Город просыпался. Поливальные машины умывали его утренние улицы-площади-деревья-клумбы. Звенели на поворотах первые трамваи. Тренькала мелочь в карманах торопливых прохожих. Трещали будильники в домах. Дворники шаркали метлами по сухому асфальту дворов. Нервничало радио последними известиями. Хлопали входные двери подъездов. Заревели мусороуборочные машины. Лаяли собаки. Гремела посуда на кухнях. Начинался новый день. День обещал быть жарким.
Женщина смотрела на чистый потолок; глубоко вздохнув, сбросила одеяло; энергично зашлепала по паркету.
— Пора! Пора! Рога трубят!.. Эй, подъем! Опоздает кто-то на вокзал! Лю-ю-ю-юди! — Прислушалась к тишине. — Ну, уж нет! Я в отпуске! — Решительно пошла по коридору. — Убирайтесь к бабушке! Бабушка ждет… — Открыла дверь детской. — Кому я говорю! Ростик, подъем! — Сын брыкнулся, головой зарываясь в подушку. — Слава, славненький мой, сладенький мой. — Присела перед сыном, хотела поцеловать в лоб.
— Ну, ма! — отбивался мальчик. — А папа уже?
— Уже-уже! — Пошла прочь. — Муж! Уж! Пора! — Открыла дверь кабинета. — Эй, соня! Пора!
Муж просыпался на диване, шуршал газетами.
— Рога трубят?… А почему?…
— Александр, издеваешься? — Жена плюхнулась в кресло. — Через полтора часа поезд. Мы уже опаздываем… Вы опаздываете…
— Куда?
— Куда? К бабушке! — громко сказала женщина. — В деревню. Забыл?
— Маша, я ничего не забываю… Кстати, где мои очки? — Беспомощно шарил рукой по дивану.
— На полу очки, — сказала Маша. — Опять с петухами?…
— Все, бегу-бегу. — Зашлепал по газетам. — А что ребенок?
— Берет пример с тебя…
— Ростик! — Муж убегал. — Я уже готов… к бабушке…
Маша поднялась из кресла, вышла на балкон. Нашла пачку сигарет, спички. Закурила. Смотрела на городской парк. Он лежал там, за рекой, внизу. В темных деревьях стояло огромное решетчатое Чертово колесо. Оно было недвижно, и недвижны были его чугунные люльки-лодки.
Тяжелый гул и горький смог плыли над Садовым кольцом. Механизированный поток разрушал город, травил выхлопными газами прохожих. Начинающийся день жарким солнцем наступал на тени домов. Среди машин суетилось такси. В нем сидела семья: муж, жена и дочь. Муж, поглядывая на часы, успокаивал себя и жену:
— Успеем, еще пятнадцать минут!.. Ааа, черт, куда ты?… На таран!.. А потом их склеивай…
— Каскадеры, — морщился таксист.
— Вот-вот, а потом вопят: ой, доктор, умираю! — Оглянулся на заднее сиденье. — Успеваем-успеваем… на море… песочек… белый пароход… Александра и Ася на белом пароходе…
— Павел, — укоризненно проговорила жена. — Ты, как всегда, последний… на отдых…
Дочь лет двенадцати смотрела на пыльные витрины магазинов, на хвосты очередей, на бесконечные киоски. Павел развел руками.
— Родные, кто-то же должен!.. Со скальпелем наперевес…
Таксист спросил:
— Куда? К дальним?
— Да-да. — Вырвал портмоне из кармана пиджака. — Отлично! Мы еще по пломбиру…
— Я не хочу вашего пломбира, — вызывающе сказала дочь.
— Ася, — вздохнула мать. — В следующий раз папа обязательно…
— Дочь, клянусь… Будут тебе ласты… будет и свисток!
Такси притормозило. Игольный шпиль вокзала вонзался в безоблачное, бесконечно синее, как море…
На шумном, грязном перроне стоял Павел, смотрел в открытое купе, улыбался.
— Вы там, девочки, осторожнее! Ася! Не заплывай, там акулы. — Щелкнул зубами. Взглянул на привокзальные часы-луковицы. — Минута! Все хорошо будет…
Дочь вызывающе читала книжку. Жена махнула рукой.
— Ладно, Паша, иди. Я позвоню… как устроимся… Ты здесь сам аккуратнее…
— Ага! Счастливого пути! Завидую вам. — Уходил, пятясь, вдоль вагона.
Громко лязгнули вагонные буфера. Вагон качнулся. Пробивая толпу пассажиров, в панике бежали Маша, ее муж Александр и их сын Слава-Ростик.
— Стойте! — кричала женщина. — Какой это вагон?… Черт! Куда он!..
— Двенадцатый, — ответил Павел.
— Сюда-сюда, — ухватилась за поручень Маша. — Стойте, я вам говорю!.. Саша, Слава! Сюда!
И, словно от ее крика, состав, дернувшись, остановился. Муж тащил два чемодана. Сын бежал рядом. Павел ухватил один из чемоданов.
— Помогаю-помогаю…
Вдвоем подбежали к открытой двери, где стояли Маша и проводница, которая ругалась:
— Что это такое, граждане? Вы задерживаете движение… мы по расписанию…
— Ростик! — Мать за руку втащила сына в тамбур. В тамбур полетели и чемоданы… Состав вновь двинулся. — Ой, я же с вами! — Маша спрыгнула на перрон. Неловко наткнулась на Павла. Кричала: — Позвоните… Целую!.. — Шла за поездом. — Ростик мой, люблю тебя. — Послала воздушный поцелуй; потом остановилась, смотрела… Пока не услышала за спиной:
— Вы так всегда отправляете в далекие края?
— Ой, вам спасибо. Я на вас упала… кажется?
— Пустое… Главное, уехали… в теплые края… Мужчина и женщина посмотрели друг на друга. Женщина и мужчина посмотрели друг на друга.
— Маша.
— Паша. Павел.
Улыбнулись друг другу. И пошли прочь по замусоренному перрону, пробиваясь сквозь вокзальный хай, сквозь плотную пассажирскую массу, сквозь потную жару… пропали в темном чреве туннеля… А мир печального и бесконечного томительного ожидания остался…
Потом снова был приглушенный шум города. Женщина и мужчина молчали, курили и смотрели в потолок. Дым рассеивался у потолка. Потом женщина повернула голову в сторону мужчины и сказала:
— Ты меня любишь.
Мужчина не ответил, курил, вглядываясь вверх (в самого себя); затем повернул голову в сторону женщины и утвердительно сказал:
— Ты меня любишь.
Женщина курила на балконе. Внизу жил вечерний город. От света витрин магазинов лоснилась река. Там, за рекой, играл невидимый духовой оркестр. Оркестр играл в городском парке. Среди темных деревьев крутилось неповоротливое колесо обозрения. Над люльками лодок висели разноцветные фонарики, и казалось, что пестрые птицы летают над рекой…
— Птицы летают над рекой, — сказала женщина.
— Да, красиво, — согласился мужчина, переступая высокий порог. — Как наши с тобой души…
— Как странно, — проговорила женщина. — У меня тоже вид на парк. И на это колесо. Во-о-он те дома, — махнула рукой на дальний многоэтажный массив с мутными сотами освещенных окон. — Как-нибудь я приглашу тебя в гости…
— Спасибо. — Он поцеловал ее в щеку. — Осторожнее кури, там у меня сосед-автолюбитель…
Женщина вытянула голову в ночь.
— Соседа нет…
— Есть бак с бензином. Держит, дурак, бомбу…
— А что ты завтра?… — Она плюнула на сигарету. — Послушная девочка, — усмехнулся он.
— У меня каникулы, — вздохнула она, — а у вас? Он обнял ее за плечи.
— Раз — операция. Два — операция… Это плановые…
— А я никогда не каталась на колесе. Всю жизнь вижу это колесо и никогда… никогда… Странно…
— Я тебя приглашаю…
— Куда?
— На это колесо. Чертово.
— Не-е-ет. Я боюсь, — улыбнулась она.
— Ты же со мной? — удивился он.
— И что?
— Ничего не бойся. Ничего и никого.
— Хорошо, я буду стараться, — серьезно ответила она.
Операционная. Павел срывает с рук липкие резиновые перчатки. Оглядывается на операционный стол — операция идет к концу.
— Если что, я у себя. — Утомленный, выходит в коридор. Идет по бесконечному больничному коридору; навстречу — молоденькая медсестра.
— Павел Валерьянович! Вам жена звонила…
— Жена? — удивился. Потом вспомнил: — Да-да-да.
— Все у них в порядке. Уже в море плавали…
— Прекрасно. Море-море, белый пароход… Вы у нас новенькая?
— Новенькая, — улыбнулась медсестра.
— И как вас?…
— Маша.
— Маша? — Задержал шаг, словно замешкавшись оттого, что узнал имя девушки. — Да-да, спасибо, Машенька… — продолжил свой путь.
Он открывает дверь кабинета. Направляется к столу, садится на стул. Смотрит на телефон. Набирает номер — длинные гудки. Опускает трубку на рычаг, и вдруг голос:
— Алло? Я вас внимательно слушаю, доктор.
— А я вас, душа моя, — не оглядываясь, говорит Павел.
А Маша, прячась за раздвижной ширмой, продолжает игру:
— Доктор, я умираю…
— Отчего же, милочка моя?
— От любви.
— Это у вас, дорогая, сердце… или аппендикс гуляет…
— Фу, доктор! Вы — эскулап.
— Что делать, душа моя. Проза жизни: сейчас три часа шил… пациентку… Ее муж приревновал — семь ножевых ран… Слава Богу, у его жены десять пудов веса… Это и спасло несчастную…
— О Господи! У меня всего три с половиной пуда…
— Маша! — укоризненно проговорил Павел, оглядываясь.
Она надвигалась на него; нависла:
— Ты меня не будешь ревновать?
— Буду… но зачем живодерню?… — Обнял ее за талию, уткнулся лицом в живот. — Такое родное пузо…
— Устал?
— У-у-умираю…
— Отчего же, милочка моя? — передразнивала она его.
— От любви.
— Это у вас, доктор, аппендикс гуляет… Не желаете ли погулять, доктор?
— Желаю. Где?
— Вы, кажется, приглашали меня в Парк культуры и отдыха?
— Да-да-да! Именно в ЦПКиО!.. — поднял строгий указательный.
И они благонравно поцеловались.
Парк отдыхал после напряженных, трудовых выходных. Аллеи его были пусты. По набережной гуляли пенсионеры и собаки. По реке плыли безлюдные прогулочные пароходы. Мужчина и женщина, задрав головы, стояли перед аттракционом «Колесо обозрения». Колесо было недвижно; табличка на заборе извещала, что аттракцион не работает по техническим причинам. Мужчина развел руками.
— Маша, наша с тобой мечта?…
— А у нас без терний нельзя…
— Это точно, — вмешался человек в промасленном комбинезоне, вероятно, слесарь-электрик. — Не колесо, а черт знает что… Ломается колечко…
— А что так? — заинтересовался Павел.
— От перегрузок, — хмыкнул слесарь. — Закурил бы я.
Маша открыла сумочку, выудила пачку сигарет. Электрик удовлетворенно затянулся.
— У нас каждый выходной столпотворение… Очереди, как за колбасой… Прут… По головам…
— А зачем? — спросила Маша.
— А спроси… — пожал плечами слесарь-электрик. — Как будто это колесо жизни… Морды друг дружке бьют, ей-Богу… В лодки залезают, а потом орут… Не туда, оказывается, залезли… Ор такой… Ан нет, не перелезешь в другую лодку судьбы, — усмехнулся образу. — Приходите после ремонта, и вам найдем… вашу лодку…
— Спасибо, — ответил Павел. — И когда ремонт?…
— А вот этого никто не знает. — Слесарь-электрик бросил под ногу сигарету, наступил на нее. — Механизм капризный… неожиданный… как вся наша жизнь… А вы сюда ходите, ходите… Я вас без очереди…
— Будем ходить, — пообещал Павел и, обнимая за плечи спутницу, повел ее прочь. — Ишь ты, философ в масле…
— Человек живет своей содержательной жизнью, — заметила Маша. — Тебе не кажется, что нам удивительно повезло?
— Как это?
— Что мы оказались в, одной лодке.
— А лодка оказалась на железнодорожном вокзале? — засмеялся Павел. — Ба! Вижу лодку, настоящую, с веслами…
Они подходили к озеру. На берегу теснилась лодочная станция.
— Берем корабль и плывем на необитаемый остров, — решительно заявил Павел.
— Капитан, все острова уже давно кишат…
— Боцман, кто верит, тот всегда найдет…
— А если судно даст течь?
— Боцман, тогда поплывем… к своей мечте… саженками…
— Капитан, а боцман не умеет плавать…
— Да? Кто же набирал команду?
— Вы, капитан, — смеялась Маша. — Вы, капитан, не капитан, а палубный, — потукала по рейкам лавочки, — матрос. Марш за веслами.
— Есть за веслами! — Павел трусцой направился к будке оформлять плавание на необитаемый остров.
Вода в озере была теплая и грязная. По ней шлепали весла, летели брызги. Маша с укоризненной усмешкой наблюдала за усердно-бестолковым Павлом.
— Капитан, так мы никуда не доплывем… Вы когда-нибудь держали весла в руках?…
— Рулите, боцман, рулите, — пыхтел Павел.
— А где руль? Кажется, мы без руля и ветрил?
— Зато с компасом.
— С чем?
— С компасом, — скосив глаза, показал ими на нос; потом потянулся к Маше, причмокивая губами.
Женщина смеялась.
— Капитан-капитан, вы нарушаете мореходную инструкцию: хочете, чтобы мы перевернулись?
— Я хочу вас поцеловать, боцман.
— В компас?
— В щечку!
— Гребите, капитан, гребите. Путь наш неблизкий…
Двое, мужчина и женщина, плавали в тяжелой, неуклюжей лодке по озеру; они шутили и смеялись, и со стороны казалось, что эти двое сбежали с уроков. Впрочем, сбежать с уроков они не могли. В школах были каникулы. И для этих двоих тоже были каникулы — к а н и к у л ы л ю б в и.
У павильона кафе дымил шашлык. Продавали пиво-воду, пирожные. За деревянным столом грудилась компания любителей пива. Мимо кафе шли Павел и Маша. Павел порылся в карманах, поспешил к буфету. Маша осталась на месте; увидела, как к Павлу подходит — грузный, веселый человек из компании любителей пива. Хлопнул Павла по плечу, зарокотал:
— Пашенька! Дружище ты мой! Какими судьбами?… А мы тут авто обмываем. БМВ! Мой племяш-торгаш… Как, пивка для рывка?
— Нет, спасибо, я…
— Паша, пей пиво — будешь жить красиво. — Сосед-автолюбитель оглянулся на Машу. — Девушка эффектная, одобряю!.. Понимаю, сам молодой был… Приглашаю…
— Нет-нет, дела у нас, — отбивался Павел.
— Понимаю-понимаю, сам такой… укомплектованный был… Не тушуйся — роток на замок…
— Да-да, я пойду…
— Ты бы, Паша, заглянул как-нибудь. — Собеседник рукой взялся за низ живота. — Что-то мое брюхо не может…
— Загляну, — пообещал Павел.
Вернулся к Маше, в руках держал две бутылки воды. Женщина усмехнулась.
— Нечаянная встреча?
— Да, сосед, черт бы его… Сосед-автолюбитель…
— Тот самый… с бомбой на балконе?
— Ага… Миллион людей, и надо же… Здрасьте…
— Капитан, кажется, ваше судно дало течь? Павел посмотрел на Машу, махнул рукой.
— Ааа, пустое… Продолжим наш путь, боцман…
— Куда?
— Как куда? На остров…
— Ваш остров, капитан, кишит соседями…
— И что?
— Приглашаю вас на свой остров… Правда, кокосов не обещаю…
— Где нет кокос, там много роз!..
У касс ЦПКиО продавали мокрые, нежнолицые розы.
Розы благоухали в вазе. Прохладный вечер гулял по сумрачной квартире. Было тихо и покойно, лишь телеистерические вопли пробивали стены, но звучали умиротворяюще.
В спальне спали мужчина и женщина. Они спали, как дети, уткнувшись лбами друг в друга. Они спали, и казалось, что нет силы, способной разрушить их стойкий, благополучный сон.
Неблагозвучная, длинная трель телефона.
Маша открывает глаза, моргает; и пока вспоминает, где она, Павел спросонья привычно хватает трубку и хрипит:
— Алло? Лагунов, слушаю…
— Паша… — укоризненно сказала она.
— Короткие гудки. — Осматривается. — Ой, прости, я думал… а мы у тебя? — Опускает трубку на рычаг. — Мы спали?
— Дрыхли, — улыбается Маша, — без задних ног.
— У тебя самые красивые задние ноги в мире, — хмыкает Павел.
— Ах ты, бессовестный мужлан! — Маша наваливается на него, душит подушкой. — Проси прощения…
— Хррр-хрхррр…
— Не поняла? — приподняла подушку.
— Самые прекрасные в мире… острые зубки… зу-бищщща!
— Ах ты!.. — Снова душила подушкой. — Два раза проси прощения, сейчас же…
— Хррр-брбррххх…
— Что-что? Что там у вас? — И снова приподняла подушку.
— Уф! — тяжело дышал. — У вас… самые… — Ну-ну?…
— …самые… прекрасные… ушки-лопушки…
— Ну все! — вскричала Маша. — Ваша смерть… от подушки…
Телефонная трель разрушила игру. Маша отшвырнула подушку, подняла трубку.
— Алло? Кто это? Да?… Да?… Этот номер телефона… Кто со мной будет говорить?…
Павел отдыхал, дышал, строил рожи, дул на лицо разгоряченной любимой; она отвечала ему, но затем… Павел понял, что-то случилось…
— Да, я слушаю… Привет… Почему не узнаю?… Как вы там? Как Ростик? Не болеет?… А бабушка?… Понятно… Нет, пока не скучаю… Отдыхаю…
Павел натягивал брюки, рубашку, словно почувствовал себя чужим и лишним. Маша смотрела перед собой, говорила в трубку:
— И вы отдыхайте. Мойте фрукты. И Ростик на земле пусть не сидит. Смотри за ним. Пока-пока…
Опустила трубку, помолчала, глядя несколько секунд в себя, потом оглянулась и захохотала. Павел был одет и стоял практически по стойке «смирно».
— Боже мой! — рыдала от смеха Маша. — Что случилось, Аника-воин? Вольно-вольно… Снимай штаны, ополченец любви…
— Маша! — Топтался на месте Павел, косился на телефон. — Кажется, это муж?
— Муж! Он объелся груш!.. А ты мной объелся?
— Маша, это уже слишком, — обиделся Павел.
— А это не слишком. — Принялась сдирать с него рубашку и брюки. — Я тебе покажу, как бояться своей любви… Иди ко мне, пригожий мой… Испугали такого большого мальчика…
— Мария! — Он пытался оказать сопротивление.
Тщетно. Он барахтался в подушках, точно тонул. И тонул в объятиях, поцелуях, глазах любимой. А розы по-прежнему благоухали, скрывая в ночи свою природно порочную прекрасную улыбку.
А потом было утро. Мужчина и женщина сидели на кухне — завтракали. Молчали, разговаривали лишь руки, глаза, губы. Улыбались, но улыбка у Маши была чуть грустной.
— Почему грустим? — спросил Павел.
— Ты уходишь резать животы, а я остаюсь, — вздохнула Маша.
— Кто-то же должен резать животы.
— Возьми отгулы…
— У нас все гуляют, — развел руками. — Вся страна.
— Полстраны гуляет, полстраны болеет, а вы между ними, как ветчина в бутерброде, — поправила она, делая бутерброд с ветчиной. — Ешь!
— Спасибо, не хочу.
— А я тебе выдам паек, — придумала она. — Чтобы ты у меня был упитанный и цельный.
— Как сосед-автолюбитель? — пошутил он.
— Да, — вспомнила Маша. — Он мне приснился. Представляешь?
— Боже, какой кошмарный сон, — шутливо ужаснулся Павел.
Мария готовила бутерброды и рассказывала сон:
— Будто мы — я, ты и наш сосед — катаемся на этом Чертовом колесе. И все мы в разных люльках-лодках… А ты ноль внимания, фунт презрения… Без меня в лодке…
— Не туда сел… Небось нас толпа разметала?
— Вот-вот… А колесо скрипит, ржавое, вот-вот сломается… А я кричу-кричу тебе… И вдруг вижу: сосед, этот боров, пытается перелезть в мою лодку… Уж-ж-жас!.. А колесо все быстрее-быстрее…
— И что?
— И тут я проснулась. И оказалось, что мы с тобой в одной лодке…
— …в койке, — подмигнул Павел.
— Фу, доктор; вы — не хирург, а циник, — чуточку обиделась Маша.
— Прости, родная. — Поцеловал ее. — У меня обход в девять. Больные суднами будут стучать…
— Пусть только попробуют тебя обижать, я им на голову… эти…
— Все-все, Машенька…
— Ты мне позвонишь?…
Они топтались в прихожей. Павел искал зонтик на верхней полке. Сверху упала новогодняя безделушка — картонные круглые очки с большой бульбой-носом. Павел поднял эти очки.
— Позвоню, конечно, после обхода, — принялся надевать очки-нос на лицо Маши.
— Ой, — сказала Мария, — ушки не там, а повыше…
— Ты прекрасна, я тебя обожаю, — чмокнул в искусственный нос. — Ты лучше всех. — Открывал замок. — Мы с тобой будем жить сто лет и умрем в один день… на одной больничной койке…
— Я согласна, — серьезно ответила Маша; смотрела, как он исчезает в лестничном проеме. — Эй, а паек! — махнула рукой.
Потом закрыла дверь. Взглянула на себя в большое зеркало, поправила очки-нос; затем быстро прошла на балкон.
Нашла пачку сигарет, спички. Закурила. Смотрела вниз — Павел вышел из подъезда, взглянул на часы, потом по сторонам, словно не зная, куда идти, поднял голову вверх…
Мария рукой указала в сторону, затем послала воздушный поцелуй. Павел погрозил ей пальцем — будь осторожна; направился в указанную сторону, пропал за углом. Маша вздохнула — маска сорвалась и, кружа, полетела вниз, в кусты. Маша проследила за ее полетом и перевела взгляд на городской парк. Он лежал там, за рекой. В темных деревьях стояло огромное Чертово колесо. Оно было недвижно, и недвижны были его чугунные лодки.
По больничному коридору стремительно шел врач в белом халате и шапочке. Это был Павел. За ним семенил тучный человек, говорил с характерным акцентом:
— Дарагой, спасай! Я от чистого сердца… Брат для меня… Сам панимаешь… У нас земля щедрая, багатая… Ничего не жалко…
— Я же вам сказал, не нужны мне ваши рубли, — огрызался Павел.
— Дарагой, доллары, пожалуйста… Вах! Праблема нет!..
— Все, до свидания! — Открыл дверь своего кабинета; закрыл с обратной стороны на ключ.
Прошел к столу, сел, посмотрел на телефон, потом резко оглянулся — за ширмой никого не было. Хмыкнул. Зазвонил телефон, поднял трубку.
— Ты? Привет… Я думал, ты за ширмой… Честное слово… Где?… — Потянулся к окну. — Мария, я тебя высеку, как… Да, выйду… Выйду за пайком…
Телефонная будка-автомат притулилась к соседнему корпусу; в ней и находилась Маша. Потом она вышла из будки, оставив на пыльном стекле надпись: Паша + Маша = любовь до гроба.
По небольшому парку гуляли двое, Павел и Маша. За забором прибойно шумел город. На лавочках, греясь на солнце, отдыхали больные. Деревья покрывались ржавчиной осени.
— Мария, ты меня пугаешь, — качал головой Павел.
— Ты мне не позвонил… Я ждала-ждала… Я испугалась…
— Чего? Маша! Что со мной может?… Смотри, какой я упитанный и цельный…
— Ты меня простил?
— Простил-простил, — наигранно вздохнул Павел. — Но в последний раз… И больше никаких пайков! Умоляю!.. Я сыт!..
— Ты не хочешь, чтобы я тебя любила? — вполне серьезно спросила Маша.
— Хочу, но…
— Я хочу целоваться…
— Маша… в рабочее время?
Она тащила его за руку через кусты. Он беспомощно страдал.
— Мария, куда ты меня?… По-моему, мы сошли с ума… Нам же скоро по сорок лет… Я в школе так не…
— Мы, дурачки, с тобой двадцать лет потеряли. — Нашла укромную лавочку под стеной какого-то строения. — Как жаль, что мы не встретились за одной партой… Ты понимаешь?… Я хочу плакать. Мы бы жили-поживали, и была бы у нас куча мала…
— Маша, ты что? — Он смотрел в ее глаза. — Суши весла, боцман!
— Прости, нам так мало… — Уткнулась в его плечо.
Он растерянно гладил ее голову.
— Ну, привет, смеялись-смеялись… Мария, в чем дело?
— Ты ушел, а мне плохо-плохо… Будто душу какая-то сила выворачивает… Потрошит… И так страшно-страшно-страшно…
— Маша, медицина по этому поводу…
— Я тебя люблю, — сказала она и посмотрела в глаза. Он выдержал взгляд.
— Я тебя люблю.
— И ты меня никогда не бросишь?
— Маша, ты забыла, у нас… Скоро детям в школу…
— Молчи-молчи-молчи, — горячечно проговорила женщина. — У нас ничего и никого нет. Есть только мы! Ты понял: ты и я… На всем белом свете… Ты же со мной счастлив?
— Очень, — вздохнул утомленно Павел. — Мария, чего ты хочешь?
— Я хочу быть с тобой. Всегда-всегда. Если тебя вдруг не будет, я умру… И все!
— Я буду, обещаю… Кстати, родная, знаешь, где мы сидим?
— Здесь…
— Вот это стена патолого-анатомического Отделения.
— Что? — не поняла Маша.
— Морг здесь.
— Ха! — спокойно проговорила женщина. — И ходить далеко не надо…
— Ну, хватит! — ударил он себя по колену.
— Значит, здесь ты меня раскромсаешь, как банку с ветчиной? — Не шутила.
Павел зло вскочил на ноги, всплеснул руками, заорал:
— Маша, родная! Скажи мне сразу: ты сумасшедшая? Если ты такая, то я тоже буду таким. — В истерическом запале изобразил эпилептика. — Мы прекрасная пара, да? Нам завидуют, да?
— Да, — ответила она, тоже поднимаясь с лавочки. Смотрела перед собой. — Нам завидуют потому, что мы живем с тобой на необитаемом острове…
— Машенька, извини, тебе не пора?
— Пора. — Отбросила подушку. (Ту самую, которой «душила» Павла.)
Муж исчез. Маша закурила, смотрела, как дым уплывает к потолку. Потом поднялась, натянула байковый халат, подошла к мокрому окну: город жалко мок под ранне осенним дождем. Маша тронула холодное стекло, потом стремительно — в кухню.
В кухне завтракали муж и сын. Она не взглянула на них.
— Кофе твой готов, — заискивающе проговорил муж.
— Спасибо. — Глоток из чашки; поворот головы к сыну. — Слава?
Сын сидел в маске; на его лице была игрушечная безделушка: картонные круглые очки с бульбой-носом.
— Откуда это у тебя? — спросила спокойно.
— Вчера нашел… под балконами… У нас такая же была, — ответил сын. — Я красивый?
— Сними, пожалуйста, — сказала щурясь.
— Ну, ма!
— Сними!
— Ну, пожалуйста! — Сорвал с лица, бросил на пол.
— Подними! — с угрозой в голосе проговорила.
— Маша, — вступился за сына отец.
— Я кому сказала: подними! Что, уже плохо понимаешь русский язык? — закричала Маша. — Разболтался, да?
У сына на глазах от обиды навернулись слезы. Поднял маску с пола, положил ее на стол, потом стремглав выбежал прочь.
— Маша, ты не совсем пра… — И поперхнулся куском пищи. — Ыыыыы! — Наклонился в судорожных попытках освободить горло.
Мария поначалу не поняла, что произошло. Она стояла над корчащимся мужем и смотрела на его жалкие конвульсии. Потом резко ударила кулаком по спине… Муж охнул и благополучно задышал, багровый и перепуганный.
— Господи! Так можно и… и умереть… дуба дать…
— Кому суждено утонуть…
— Маша. — Муж пил воду. — В конце концов, я не понимаю, что случилось? Ты сильно изменилась.
— Я устаю. У меня каждый день по четыре пары. Это не школа, а стационар дурдома…
— Я помогаю тебе, как могу… — Жалко улыбался.
— Прости, я и вправду очень устаю. — Взяла со стола маску. Уходила. — Устаю… смертельно…
Муж смотрел ей в спину, нерешительно спросил:
— Я тебе говорил… у нас сегодня вечер… Танцы… Шампанское рекой… Может быть, ты?…
— Нет, ликуйте без меня, господа. — Задержалась в дверях. — А если я пойду во-о-от так… на уроки… — Оглянулась. На ее лице была маска. Подмигнула мужу. — Здравствуйте, дети! Это я — Маша ваша! Меня еще узнаете?…
Город-дома-улицы-деревья ежились от мелкого, сетчатого дождя. В лужах отражалось свинцовое низкое небо. Прохожие прятались под зонтики.
Из подъезда вышел Павел. Взглянул мельком на облачное небо. Хотел открыть зонт. У авто суетился сосед-автолюбитель.
— Павлуша! Дружище! Давай в хатку… давай-давай; беречь себя надо…
Павел помедлил, но принял приглашение — втиснулся на переднее сиденье. Мотор уютно рокотал. Сосед, усаживаясь за руль, пыхтел:
— Ремешок накинь-ка… Уфф! Вот и осень, браток, смазливая. Лето красное прокатилось…
— Да, — неопределенно отвечал Павел.
— Ну, поехали, с Богом! — Заскрипели «дворники», сдвинулся в сторону мир двора. — Тебе куда, Паша? На работу или по милым дамочкам? — жизнерадостно осклабился сосед.
— На работу, — буркнул Павел.
— И то правда, какая нынче любовь. Один убыток. И жизнь сама — один убыток. Спрашивается, за что боролись?… На то и напоролись! Всем нам демократический кол в зад!.. Вам-то как платят?
— Долларами, — пошутил Павел.
— Ну да? — искренне удивился сосед. — Так вы живете, хлеб жуете?
— Живем, — пожал плечами. — Из дому носим лекарство… Раньше выносили…
— Ааа, — понял сосед. — Костлявая рука капитализма…
— Она самая…
— Вот-вот, наконец-то все стали прислушиваться к советам докторов: лечиться методом голодания, — хохотнул водитель.
— Кое-кому это бы не помешало, — выразительно покосился Павел на соседа.
Тот заерзал, обиженно проговорил:
— А у меня такая конституция. Ешь не ешь… И болит брюхо-то. Я ж тебе говорил, когда ты с дамочкой… в парке… Она очень даже… гармоничная…
— Я рад, что она вам понравилась, — сдержанно проговорил Павел.
— Не суровься, браток, не суровься. Все мы молодые были… А теперь старые, больные…
— Сейчас можно заехать, я вас посмотрю… — предложил. — Может, аппендикс на прогулке… или грыжа?
— Да? — засомневался сосед. — Не-е, как-нибудь в следующий раз… Боюсь…
— Чего бояться? — удивился Павел.
Сосед-автолюбитель дурашливо хмыкнул:
— Тебя боюсь, Павлуша!
— Меня?
— Ага. Еще зарежешь меня… как овцу… как барана…
Павел не понял шутки, оскорбился:
— Что вы такое говорите?
— Зарежешь, как свидетеля, — и подмигнул лихоимским глазом.
Сумерки наступали на город. Зажигались фонари. Шумела дождем, людьми, транспортом улица. К зеву метро торопились прохожие. У закрытого киоска пряталась женщина. Это была Маша. Была как бы отстранена от роящейся, беспокойной толпы мелкой сеткой дождя. Стояла, смотрела перед собой.
— Мария? — набежал Павел. — Прости, меня задержали…
— Ты что, заключенный? — спросила серьезно.
— Все мы заключенные жизни, — попытался отшутиться. — Ну, прости, родненькая. — Чмокнул в мокрую щеку. — Замерзла? Сейчас я тебя погрею. — Обнял за плечо. — Пошли-пошли…
— Куда? Опять в парк?
— Мы идем к нам, — уверенно сказал Павел.
— К нам?
— Именно к нам. — Поднес к ее глазам ключи. Потряс ими — ключи, как бубенчики, зазвенели.
Маша ничего не сказала, лишь посмотрела больными глазами и беспомощно шмыгнула простуженным носом.
Двое растворились в сумерках, в шуме улиц, в городе.
Мелкая сетка дождя покрывала по-прежнему и сумерки, и улицы, и город, и судьбы…
В теплой, уютной комнате был запах пыли, кожи и призрачной надежды. Двое лежали в рыхлой постели, как в кипучей волне (остановись, мгновение, ты прекрасно!), и курили — два вспыхивающих огонька в мглистом, бесконечном пространстве.
— Включи свет, — попросила она.
— Зачем? — спросил он.
— Хочу тебя видеть. Соскучилась. Я тебя сто-оо лет не видела — три дня и три ночи.
— Как это вы интересно считаете. — Неверный свет ночника осветил комнату. — Что-то у вас с арифметикой?…
— Между прочим, я учительница математики…
— Да? А сколько будет: двести пятьдесят семь умножить на триста двадцать четыре, разделить на двести пятьдесят семь и отнять триста двадцать три… Сколько получится?
— Один эскулап, которого обожает училка. — Чмокнула его в щеку. — Ты пахнешь хлоркой.
— А ты? — Понюхал-пошмыгал носом. — А ты мелом.
Засмеялись, теснее прижимаясь друг к другу.
— Я, наверное, сумасшедшая?…
— Не смею спорить…
— Но мне кажется, что мы здесь жили-жили, потом уехали и вот снова вернулись…
— Да, — неопределенно проговорил Павел. — Это хорошо, что еще сохранились островки…
— И на сколько этот остров нам? — Маша приподняла напряженное лицо.
— На время отпуска… папуаса… здесь прописанного…
— Понятно. А что потом? — устало спросила Маша.
— Будут другие острова, — сказал Павел. — Мы же в кругосветном плавании…
Маша села, потянула на себя одеяло, саркастически усмехнулась.
— Значит, будем переплывать с острова на остров?… На этих лодках? шлюпках? яхтах? — Выразительно ударила рукой по спинке кровати.
Павел страдательно сморщил лицо, тоже сел. Две тени, искаженные, отпечатывались на стене.
— Мария, нам же хорошо? Тепло, сухо, пахнет хлоркой и мелом. — Он пытался отшутиться.
— Мы будем как все, — тихо сказала она. — Мы будем жить, как живут эти тени…
— Маша, я тебя не понимаю! — В голосе раздражение.
— Они есть, эти тени, и их нет. — Приподняла руку. — Эй, подружка, привет? Маешься, мой свет?
— Маша моя, я сейчас сбегу, — пригрозил Павел.
— От нее? От себя? От меня? — грустно спросила.
— Мария, чего ты хочешь?
— Я хочу быть с тобой…
— Но у нас работа… у нас…
— Наша лодка дала течь, капитан, — задумчиво проговорила. — Нам мешают рифы, капитан…
Павел схватился за голову, замычал.
— Ооо! Ууааа! Я уже ничего не понимаю. Где я? Что со мной? Я сейчас повешусь на рее! Что ты предлагаешь?… Боцман, ты меня довел до белого каления!.. — Штормило в кровати.
Маша внимательно смотрела на взбудораженного любимого, потом опустила руку на его голову.
— Ну, все-все. Прости. Я сама не знаю, что делать. — Целовала в лоб, глаза, губы. — Ты у меня самый-самый терпеливый, самый добрый, самый надежный, самый нежный, самый красивый… Прости, просто я не хочу идти под дождь…
— У меня сегодня зарплата, — мычал Павел. — На карете с тобой… как принцессу… как…
— Прости меня, я просто не хочу под дождь… Не хочу под дождь… под дождь…
У подъезда притормозило такси. Из него выбрался Павел, глянул на тускло-дождливые окна родного дома. Поскакал через лужи… Вбежал в загаженный, исписанный углем подъезд. У лифта стояла хлипкая девушка лет двенадцати-тринадцати, жевала жевательную резинку. Открылись двери лифта. Девушка посторонилась.
— Поезжайте, — сказала.
— Спасибо, — недоуменно сказал Павел, потом понял: — О время! О нравы! — Двери закрылись; лифт поплыл вверх; человек стоял с закрытыми глазами, отдыхал, потом глубоко вздохнул, открыл глаза… Искал ключи… ключи звенели, как бубенчики… Ключ в скважину… Хруст ключа… В квартире было стерильно чисто. Работал телевизор — очередную «мыльную оперу» смотрела дочь Ася. Павел положил на журнальный столик шоколадную плитку.
— А мама где?
— Купается, — буркнула дочь.
— Ага. Уроки сделала? Мне никто не звонил? Я тебя спрашиваю!
— Нет, — поморщилась Ася.
— Что? Нет? — Начинал сердиться, но требовательно затилимбонил звонок в прихожей.
Открыл дверь — на пороге стояла девушка, старательно жевала жевательную резинку. Невыразительно взглянула на Павла.
— Мне Асю.
— Здравствуйте, — со значением проговорил Павел.
Шла дочь.
— Ой, ты уже пришла? Я сейчас-сейчас… Вика-Таша-Носок там?
Павел посчитал себя в праве вмешаться:
— Куда это на ночь глядя?… И… и дождь…
Его игнорировали; ничего не оставалось, как ретироваться. Остановился у двери ванной, постучал.
— Это я.
— Что? — Невнятный голос жены.
Приоткрыл дверь — жена лежала в ванне; клубилась пахучая пена.
— Ася куда-то уходит. Куда на ночь?…
— Я знаю. А ты почему так поздно?
— Разве? — Посмотрел на часы. — Шили суицид… Тебе помочь?
— Нет, спасибо, — глубоко вздохнула жена и хлебнула воды. — Тьфу ты, Господи!.. Павел, иди!..
Закрыл дверь в ванную комнату. В прихожей хлопнула дверь. Павел помял лицо. Плюхнулся на диван. Минуту смотрел на экран телевизора. Потом взял пульт — переключил все каналы. Экран жил лживой, бездарной, пустой жизнью.
Увидел на журнальном столике плитку шоколада. Цапнул ее, разодрал меловую, праздничную бумагу и принялся механически жевать приторную дрянь.
В гостиной громко работал телевизор. Сын, утонув в кресле, увлеченно следил за перипетиями «мыльной оперы». Маша остановилась в дверях.
— Ростик!
Сын не слышал, грыз ногти. — Слава! Эй, человек!
— А? — Обратил внимание. — Чего?
— Сделай тише, пожалуйста. Как уроки? Ты ел?
— Да, — ответил сын, выполняя просьбу матери. — Папа звонил, поздно будет, сказал…
— Я знаю. — Устало побрела на кухню. Села на табурет, посидела так минуту-другую, потом подняла голову — на столе и в мойке грязная посуда. Вздохнула, поднялась, надела фартук и с обреченным видом протянула руки к крану… Вода с силой ударила по рукам… Маша взяла большой фужер, подставила его под струю… смотрела, как кипит вода в этом фужере…
Шампанское текло рекой. Умеренно нетрезвые, незнакомые люди окружали Машу; кричали здравицы, спорили, танцевали. Муж представлял своего руководителя:
— Машенька, это Петр Петрович, необыкновенной души человек. Если бы не он, моя кандидатская… Петр Петрович, я вас уважаю, как… как отца…
Маша вымученно улыбалась. Петр Петрович бубнил:
— Полноте, батенька. У вас ума палата! Вы, Машенька, цените мужа. Он надежда нашего института. Такие, как он… Вы танцуете, Машенька?
— Она танцует, танцует, — горячо вскричал пьяненький муж. — Попрыгунья-стрекоза…
— Разрешите, — поклонился руководитель.
— А я за вас выпью, друзья, — радовался муж. — Петр Петрович, Машенька необыкновенная женщина… она учит детей добру, правде, лучу света…
— Ты пьян, как сапожник, — сказала Маша, уходя танцевать.
— Будьте снисходительны, — сладко улыбался руководитель. — Сегодня волшебный вечер… Исполняются любые желания…
— Да? — Не поверила.
— Любое ваше желание исполнится, Машенька, — обнимал ее в танце; был ниже на голову и выразительно прижимался своим тучным животом к бедрам партнерши.
— У вас супруга есть? — защищалась Маша, пытаясь отстраниться от назойливого партнера.
— Я — вдовец, — радостно. сообщил Петр Петрович. — Свободен как ветер… Я для вас, Машенька…
Загадайте любое желание…
Машу толкали, она находилась в эпицентре танцевального варева. Делала попытки вырваться из него, но безуспешно. Искала глазами мужа, нашла… Тот неверным движением руки высоко поднял бокал-фужер с шампанским:
— За вас, коллеги! Ни дна вам, ни покрышки!.. — И залпом хлебнул шампанского.
Потом неожиданно широко открыл рот, пуча глаза… будто какая-то сила душила его… Смертельная судорога пробила тело несчастного, и он рухнул на ажурный столик… Вскричали гости…
Сбился фальшивый оркестр, танцы прекратились. Петр Петрович, выворачивая голову, недовольно поинтересовался:
— Что такое? Где культура отдыха?… Машенька, на вас лица нет! Что случилось?
— Боюсь, что я вдова, — ответила, пригоже улыбаясь, Маша.
…Маша, улыбаясь своим призрачным видениям, заканчивала мытье посуды. Закрыла кран. Сняла мокрый фартук. Села на табурет у окна. Закурила; смотрела в дождливую ночь. Из гостиной шумела подержанными страстями бесконечная «мыльная опера». Сын вновь включил звук на полную громкость.
Бурлила подержанными страстями бессмысленная «мыльная опера». Павел сидел на диване, дожевывал шоколадную плитку и усталыми, пустыми глазами смотрел в цветовое экранное пятно. Потом взял со столика пульт и усилил громкость…
…из ванной комнаты невнятно крикнула жена. Павел взял со столика пульт и усилил громкость. Потом переключил все каналы — мозаичный калейдоскоп из лиц, событий и прогноза погоды. Затем уменьшил звук, прислушался. В квартире была тишина. Устало поднялся с дивана, побрел к ванной комнате. Постучал в дверь.
— Это я. Ты меня звала?
Слабый шум воды.
— Помочь? — Приоткрыл дверь. Кран над умывальником работал, парила горячая вода. — Тебе же нельзя париться. — Сделал шаг, закрыл воду. Медленно повернул голову. Клубилась пахучая пена, под ней угадывалось утонувшее тело. Павел в страхе отступил к двери. Посмотрел на себя в запотевшее зеркало, растерянно хмыкнул. Увидел на стиральной машине деревянные щипцы для белья. Взял их, пощелкал, потом осторожно опустил в пенистую воду… потыкал ими, словно удостоверяясь в происшедшем.
Вернулся в комнату. Опустился на диван — пустыми глазами смотрел на экран телевизора. Потом вслепую набрал номер «02».
— Алло? Милиция? Добрый вечер, хотя… — Извинительно хмыкнул. — Понимаете, у меня жена утонула… Нет, не шучу… В ванне… Не знаю, наверное, захлебнулась… и сердце у нее… Спасибо, буду ждать. — Опустил трубку.
И снова сидел и смотрел в цветовое экранное пятно.
Бурлила подержанными страстями бессмысленная «мыльная опера».
Павел сидел на диване, дожевывал шоколад и пустыми глазами смотрел телевизор. Потом взял пульт — усилил громкость…
— У тебя что?… Уши заложило? — входила распаренная жена. На голове чалма-полотенце.
— С легким паром, — проговорил Павел, покосившись на нее; помял лицо в секундном замешательстве.
— Иду спать, завтра конференция, — равнодушно сказала жена. — Подожди Асю…
— А когда она будет? Когда соизволит?
— В час обещала.
— В час? А не рано ли начинает шпингалетить? Подружки у нее…
— Переходный возраст, — пожала плечами жена, уходя. — Трудный возраст… Я с ней обо всем договорилась…
— М-да, веселые делишки твои, Господи, — проворчал Павел, бредя на кухню.
Открыл форточку. Закурил. Присел на край стола. Курил и смотрел в дождливую ночь…
Город страдал от холодной мороси (то ли дождь, то ли снег). Прохожие месили снежную кашу; некоторые из них несли елки. Наступал очередной Новый год.
Маша стояла на балконе, на плечах дубленка, курила. Смотрела на черную реку, по которой плавали ломаные острова льдин. За рекой лежал мертвый парк, покрытый снежными плешинами. Чертово колесо, недвижное и стройное, ржавело под ветром. Темнели скорлупы лодок.
— Машенька, простудишься! — Волновался муж; был занят сборами в гости. — Ростик! Сколько там до Нового?…
— Восемь часов двадцать минут… А что я надену?
— Спроси у мамы.
— А где она? — поинтересовался сын.
— Она уже встречает Новый год, — пошутил муж. — Поскольку Новый год уже шагает по стране…
Маша затушила сигарету о снежную слизь, лежащую на перилах балкона, переступила через высокий порог.
— Так шагает, что портки потеряет.
— А? — не понял муж. — Ты как себя чувствуешь? Отпросилась бы…
— Нет, — твердо ответила Маша. — Родная школа прежде всего!
— А родной муж?
— А родной муж объелся сушеных груш, — развела руками Маша. — Быть ответственным за школьный Новый год — это честь! И мы ее оправдаем. — Рылась в бельевом шкафу. — Слава, костюмчик матроса? — Встряхнула костюм, проговорила как бы про себя: — Палубного…
— Ну, хорошо, — равнодушно отвечал сын из детской. — Па? А когда мы на лыжах?…
— На водных, что ли?
Маша пришла на кухню, вытащила гладильную доску, включила утюг, разложила на доске детский костюмчик, усмехнулась своим мыслям…
Телефонный звонок. Маша напряженно прислушалась к голосу мужа.
— Да, Петр Петрович! Да-да, будем, только, так сказать, у нас потери… У жены Новый год в школе… Да-да, наши жены… Да? Куплю, конечно… До встречи… Передам… Спасибо…
Маша гладила матросский костюмчик. Появился муж, по-доброму улыбался.
— Глубочайшие тебе поздравления…
— От кого?
— От Петра Петровича… Необыкновенной души человек…
— Да? — Покосилась на мужа. — Он у нас — вдовец?
— Почему это? — удивился. — У него прекрасная половина… Что это у тебя, Машенька, за фантазии? — Взял ее за плечи. — Ты у меня фантазерка.
— У тебя? — пожала плечами, сбросив его руки. — Надеюсь, вы с Петровичем не надеретесь, как сапожники? — Понесла в детскую костюмчик.
— А зачем? — глупо ухмыльнулся муж.
Маша ушла. Муж, взяв со стола грубо-хрустальную пепельницу, наполненную окурками, открыл дверцу посудомойки, привычно сбросил содержимое пепельницы в помойное ведро.
В своем домашнем кабинете, полулежа в кресле, курил Павел; листал медицинский журнал. В гостиной бормотал телевизор. Передвигались стулья, Павел вдавил окурок в пепельницу — входила жена.
— Сколько можно чадить?… Ты когда на дежурство?
— К восьми, — спокойно ответил. — А что?
— Тогда я наш девичник тоже к восьми…
— Помочь?
— Ведро вынеси.
— Есть ведро, — поднялся, пошел за располневшей женой.
В гостиной Ася наряжала приземистую елочку. Павел миролюбиво пошутил:
— Как дела, заяц? Волк не пробегал?
Дочь стойко не отвечала. Впрочем, Павел и не ждал ответа. Вытащил помойное ведро, переполненное мусором и отходами пищи. Чертыхнулся — на пол упали скользкие картофельные очистки. Поднял их руками, вдавил в ведро.
Вышел из квартиры, спустился по лестнице к мусоропроводу. Принялся вываливать туда мусор. Скользкие картофельные очистки снова выпали. Руками собрал их, бросил в забрало мусоропровода и, лягнув его ногой, захлопнул. В ответ аккордный гул трубы. Брезгливо морщась, поднимался по ступенькам. Открылись двери лифта, оттуда шагнула малорослая знакомая дочери. По-прежнему жевала жвачку.
После секундного замешательства Павел, быть может, неожиданно и для себя самого аккуратно перехватил девичье запястье… грязной рукой… Небольшим усилием вернул девушку в кабину лифта, проговорил мстительно:
— Поезжайте!
Девушка презрительно-пустыми глазами смотрела на него, жевала жевательную резинку. Павел утопил кнопку первого этажа, дверь лифта закрылась, и кабина поплыла вниз.
Павел послушал трудолюбивый шум лифта, потом вернулся в квартиру. В ванной комнате тщательно мыл руки, глядя на себя в зеркало.
В прихожей забомбонил звонок.
Зло прикусив губу, устремился к двери. Замок плохо слушался мокрых, мыльных рук. Наконец открыл дверь. На пороге стояла девушка, жевала жевательную резинку; была невозмутима эта девушка.
— Мне Асю.
Появилась Ася.
Павел отступил к стене и вдруг засмеялся. Смеясь, вернулся в ванную комнату. Мыл руки и смеялся. Смотрел на себя в зеркало и смеялся.
— Что такое, Павел? — заглядывала жена в ванную комнату.
— Нет, ничего, ничего, — продолжал смеяться. — Смешно жить на свете…
— Я тебя не понимаю.
— От судьбы не уйдешь, и это очень смешно, господа, — смеялся, качая головой.
— Ты ведро вынес?
— Как? — Новый приступ смеха. — Вынес-вынес и даже внес!
— Ааа, — сердито отмахнулась жена; ушла.
Павел же продолжал смеяться, глядя на себя в зеркало.
— С Новым годом, товарищи! С новым счастьем!.. Новое поколение выбирает… Да, что оно выбирает?… А?… Никто не знает… А что выбирает старое поколение?… А старое поколение выбирает помойное ведро! О! О! Оооо! — Смеялся, хохотал, умирал от смеха. И от смеха у него были на глазах слезы.
Новый год шагал к городу. Город готовился к долгожданной встрече. Под ногами торопливых прохожих хрустели вечерние лужи и снег. Пылали витрины магазинов. Гирлянды елочного базара прыгали на ветру. Кружили быстрые редкие снежинки. У базарчика ежился и нервничал мужчина. Это был Павел. Уличные луковицы часов доказывали, что до Нового года осталось меньше четырех часов.
— Здравствуй, милый.
— Маша? Ой! — Обнял женщину. — Новый год на носу. — Поцеловал ее в нос. — А тебя нет и нет…
— Я есть, я всегда есть. Пошли?
— Куда? Надеюсь, не в лес, под елочку?
— Мы идем к нам, — уверенно сказала Маша.
— К нам?
— Именно к нам, — поднесла к глазам Павла ключи. Потрясла ими — ключи, как новогодние бубенчики, зазвенели.
— А елочка там есть? Может?… — кивнул на базарчик.
— У нас все, родной, есть. — Ласково взяла его под руку, и они пошли в новогоднюю ночь.
А снег усиливался, покрывая светлой надеждой и ночь, и улицы, и город, и судьбы…
Квартира была стандартно однокомнатная, теплая и уютная — торшеры, коврики, на стенах фотографии классов-выпускников, цветы. Цветы жили в горшках-горшочках. В большом ведре росло странное вечнозеленое деревце. Павел ходил с чайником и поливал растения. Крикнул весело:
— Подводная лодка с дендрарием.
— Что? — Маша хозяйничала на кухне.
— А это перископ, — хмыкнул Павел и включил телевизор. На экране замелькали кадры современной войны, потом знакомые лики политических деятелей. — Б-р-р-р, какая гадость! — Выключил телевизор.
— С кем ты там?… — улыбалась Маша. — Полил сад?
Павел появился на кухне. Маша готовила салат, резала овощи. На столе — праздничная снедь. Павел восхитился:
— Ух ты, Снегурочка! Откуда все это?
— Все оттуда, Дед-Мороз. Из холодильника.
— А елочки у нас нет, Снегурочка?
— Как это нет? — устремилась в комнату. Ткнула ножом в деревце. — А это что, Дед-Мороз?
— Не знаю.
— Это наша елочка, дедушка. Ты понял, старый черт! — щедро заулыбалась.
— Да? — не поверил. — Где-то я их видел… такие елочки…
— Они растут на необитаемых островах и называются туей, — чмокнула в щеку. — Вынеси ее из угла… будут танцы…
— Танцы?
— Хоровод: «В лесу родилась елочка». Ой, у меня там… — Но Павел обнял ее, приподнял, закружил по комнате. — Осторожнее, у меня нож! — завизжала Маша. — Зарэ-э-эжу!
— Ой-ой, умираю от любви. — Дурачился.
— Паша, у меня там все синим пламенем… — вырвалась, погрозила ножом, исчезла.
Павел, пыхтя, вытащил ведро с туей на середину комнаты, походил вокруг «елочки», как бы ею любуясь, потом азартно хлопнул себя по груди, по коленям, заголосил:
— Ах, черемуха белая, сколько бед ты наделала? Как любовь твоя спелая! Сумасшедшей была!
Они садились за праздничный стол. Они были одни в этом огромном полночном мире и были этим счастливы. Они смотрели друг на друга, мужчина и женщина, и им никто не мог помешать. Они сели друг напротив друга — чинно и благопристойно. Смотрели.
— Ну? — спросила Маша.
— Ну? — спросил Павел.
— А кто будет провожать старый год? — и показала глазами на бутылку шампанского.
— Верно. Попрошу ваш бокал, — энергично открывал бутылку. — Огонь из всех орудий! — Хлопнула пробка. Шампанское хлынуло из горлышка. Маша смеялась. — Ну-с, дамы и господа? Какой желаете тост: оптимистический или пессимистический?
— Жизнеутверждающий!
— Хорошо. — Павел поднялся из-за стола. — Соотечественники! Перед вами две невинные души… Паши и Маши… Судьбе было угодно столкнуть эти две души в огромном океане мироздания… Они встретились, эти два утлых суденышка… эти две частички…
— Две пылинки, — шумно вздохнула Маша, дурашливо закатывая глаза.
— …в мировом космическом пространстве… И… О чем это я? — рассмеялся Павел.
— Паша любит Машу, Маша любит Пашу, за их любовь и за уходящий год! — Тянула бокал с шампанским.
— Да, дорогие соотечественники! Поймите их, берегите их… В их лице вы будете беречь себя!..
— О Боже! Маша лишает слова Пашу! За любовь!
Ударились бокалы, зазвенели. Новый год был где-то рядом, тихо сыпал из мешка снегом.
— Уф! — выпила Мария. — Есть предложение!
— Какое?
— Надраться как сапожникам.
— Предложение принимается с глубоким удовлетворением. — Разливал шампанское по бокалам.
— Процесс пошел, — мило икнула Маша.
Они галопом прыгали вокруг туи. Они были шальные и счастливые, горлопанили:
— В лесу родилась елочка! В лесу она росла!
А зачем она росла? А зачем была?
Потом они, мужчина и женщина, обнялись, слились в поцелуе: минута-час-вечность. Они стояли в полутемной комнате, как в лесу.
— Здравствуй, милый.
— Здравствуй, милая.
Светлело окно — падал тихий снег. Далекий перезвон курантов разбудил двоих. Они проснулись одновременно.
— Боже мой, — ахнула Маша. — Новый год! «Бом!» — ударили куранты.
— Где мои трусы? — вскричал в панике Павел.
— Ааа! — Маша стремглав бросилась в ванную. «Бом!»
Павел натягивал брюки, прыгал по комнате, ударился коленом о стол.
— Ууу! Где тут свет?
«Бом!»
Вбежала Маша, включила свет.
— А где шампанское?
«Бом!»
— А я знаю? — потирал ушибленную ногу. — Где-то там…
«Бом!»
Маша исчезла — появилась с бутылкой в руках.
«Бом!»
«Бом!»
— Ааа, черт! — Павел открывал шампанское. — Бокалы-бокалы…
«Бом!»
— Пли! — держала бокалы в боевой готовности.
— Осечка, — мучился Павел. — Ну же… чтоб эта пробка!..
«Бом! Бух!» — выстрелила пробка в потолок.
— Уррра! — Шампанское пенилось.
«Бом!»
— С Новым годом! «Бом!»
— С новым счастьем!
«Бом!»
Выпили, Увидели друг друга, рассмеялись своему всклокоченному виду. Поцеловались. Маша вспомнила:
— Ой, а подарок!
— И у меня подарок, — вспомнил Павел.
Разбежались в поисках сумок. Потом шли друг к другу, пряча подарки за спинами. Остановились друг против друга.
— Закрой глаза, большой и страшный волк-волчище, — потребовала Маша.
— Ан нет, хитренькая сестра-лиса…
— Я кому говорю, — грозно наступала. Павел, пугаясь понарошку, прикрыл глаза. Попытался подсматривать. — Ах, какой волк-волчище, сейчас мы его сделаем добрым-добрым… — Надела на лицо Павла маску — картонные круглые очки с бульбой-носом. — Замечательно! Я тащусь!
— Спасибо! — потрогал себя за нос, хмыкнул. — А теперь вас, милая, попрошу… Глазки закрывайте… ротик тоже закрывайте! Ап! — Надел на лицо Маши маску — картонные круглые очки с бульбой-носом. — Ой, какая красивая… Неотразимая! Я тоже тащусь!
Они взглянули друг на друга. Рассмеялись. Чмокнулись, развели руками.
— Судьба!
— От нее никуда!
Потом сидели на кухне. Маски не снимали. Пили кофе. Продолжали разговор:
— Я вообще-то везунчик… Попрыгунчик… Веришь, не веришь? На троллейбус запоздал… Так он метров через сто… запылал, как ты говоришь, синим пламенем… Давка… Не дай Бог!
— Несчастный случай, — задумчиво сказала Маша. — Не жизнь — лотерея.
— Все мы под… кирпичом ходим, — вздохнул Павел. — Где-то мой меня ждет…
— Не ходи под домами.
— А на мостовой — машины.
— Купим машину.
— Эти малолитражные гробы на колесах?
— Тогда я подарю тебе каску. Зимой и летом одним цветом. Это каска. Будешь ее носить…
— Она же тяжелая, — покачал головой Павел, потрогал макушку.
— Зато на душе у меня будет легко, — заметила Маша. Плеснула кофейную жижу на блюдце. — Погадаем-ка на кофейной гуще?… Так, что нам Фортуна-голубушка?…
Наклонились над блюдцем, уткнувшись лбами.
— Зришь? — спросила Маша.
— Зрю, — ответил Павел.
— И что?
— Что?… А черррт его знает что…
— Вот-вот… точно, Чертово колесо… Молодец… А вон… мы с тобой… ручка под ручку… Река… пароходики на ней… Это, значит, весна…
— Да, деревья цветут, буйство красок, — саркастически хмыкнул Павел. — Оркестр там не играет?…
— Играет… что-то знакомое…
— Родная, а не шампанское ли это?…
— А вот наша лодочка.
— Где судно?
— У тебя на бороде. — Слизнула с его подбородка кофейную крапинку. — Не веришь ты, атеист, в магию…
— В магию чувств-с верю, — поднял указательный палец. — А все остальное — шарлатанство…
— Значит, я, по-твоему?…
— По-моему, надо встретить Новый год! — открыл холодильник, вытащил бутылку шампанского. — Не впопыхах! Шур-бур-дыр-пыр-тыр! Что это такое? Мы Европа или… — Цапнул с подоконника телефон, поднял трубку. — Алло? Девушка? Вы говорите? И по-английски? И по-французски? И по-немецки? С ума сойти…
Маша еще не понимала игры, смотрела во все глаза. А глаза ее были спрятаны в очки маски.
— А ну-ка, родненькая, — сколько там у вас в Лондоне?… А в Париже?… А в Бонне?… Спасибо! С Новым годом!.. Марии Мартемьяновне лично передам ваши теплые поздравления! Бай-бай! — бросил трубку. — Дорогая, тебе поздравления от английской королевы и прочих особ! У них там сейчас… через… цать секунд… двенадцать! Уррра! — Снова ударила пробка в потолок.
— Спасибо королеве! — смеялась Маша, поднимая бокал.
— И вам спасибо!
— За что?
— За честь, оказанную вашему покорному слуге!
Виват всем королевам мира! Без них мир бы рухнул в тартарары! Да здравствует госпожа случай!
— Слуге больше не наливать, — смеялась Маша.
— Как это? А залить пожар души?
Звенели бокалы. Пенилось шампанское. Двое на кухоньке баловались, смеялись, обнимались, целовались; они были счастливы и чувствовали себя, наверное, на необитаемом острове.
А потом был несмелый рассвет — где-то там, в снегу, брели будни. Праздник же для двоих продолжался. Они сидели в полутемной комнате под туей и пели. Они были хмельны и поэтому пели громко. Они были хмельны и обречены и поэтому горлопанили песню. Они пели эту песню так, что казалось, они плачут, горланя эту песню. Они пели, сидя в полутемной комнате под странным деревом в ожидании нового, беспощадного дня, и казалось, что плачут их израненные души. Они пели, эти двое в нелепых масках:
Город страдал от холодной мороси (то ли дождь, то ли снег). Прохожие месили снежную кашу; на помойках умирали новогодние елки.
Павел стоял у окна ординаторской и смотрел, как мальчишки жгут костер из елок. Сухие елки хорошо и выразительно полыхали. Над баками с мусором порхали голуби, копались в них… Хамовито и радостно работало радио на волне «Европа плюс».
Открылась дверь — входили медсестра Маша и молодой врач. Увидели Павла у окна; врач жестами попросил медсестру уйти на время; потом, выключив радио, подошел к Павлу.
— Ты как?
— Как все, — пожал плечами. — Бессмыслица какая-то, — кивнул на пылающий костер. — Сначала елку рубят, потом галопом прыгают вокруг нее, а потом жгут на помойке…
— Риторика, брат Паша, риторика, — вздохнул врач. — Вся наша жизнь… — махнул рукой.
— Но он мог жить, Федя, вот в чем дело. Мог…
— Мы сделали все, что могли…
— Все?
— Паша, только не надо себя казнить, — сказал врач Федя. — Если бы мы даже его и вытащили… Калека с пятнадцати лет?… Да еще в этой инфицированной жизни?
— Но и на помойке есть жизнь. — Мальчишки прыгали вокруг костра, кричали пронзительными голосами.
— Паша, ты устал. Иди, я подежурю, — сказал Федя.
— У меня голова, как орех, колется, — поморщился Павел. — Где Маша?
— А не гриппуешь ли ты, брат? — Открыл дверь ординаторской. — Машенька, ау?…
Павел оглянулся. Федя пожал плечами, жестом показал, что сейчас найдет медсестру, ушел. Павел продолжал смотреть, как горит костер. Валил удушливый, синий дым. Мальчишки весело и беззаботно бегали в нем. Дым уплывал в низкое мглистое небо; и казалось, что вместе с дымом исчезают и частицы юных, беспечных душ.
— Павел Валерьянович? — входила медсестра Маша.
— Да, Маша, что-нибудь… Голова… как колено… Грипп?
— Ага, минуточку. — Ключиком открыла стеклянный шкафчик. — Вот, новое получили… очень эффективное… — Нашла разноцветную упаковку. — Вы осторожнее… там инструкция…
— Буду осторожен, как минер, — усмехнулся Павел, взяв упаковку. — А если я унесу ее домой?… Жена гриппует…
Внимательно посмотрел на молодое, симпатичное, немаркое лицо девушки. Медсестра же села за стол, включила радио — хамовито и радостно работала станция «Европа плюс»; сказала:
— Пожалуйста-пожалуйста… на здоровье…
— Благодарю. — Направился к двери. Потом оглянулся. — Маша, у меня глупый вопрос.
— Что?
— У меня к тебе детский вопрос. Наверное, от переутомления.
— Да, Павел Валерьянович.
— А зачем ты живешь, Маша?
— Как это зачем? — удивилась.
— Зачем? — Был настойчив и странен.
Медсестра Маша на секунду задумалась (клокотало песенным штормом радио), потом усмехнулась, беспечно передернула плечами, ответила:
— Ааа, хочется!
По черной реке плавали ломаные острова льдин. За рекой лежал мертвый парк, покрытый подтаявшим снежным массивом. По влажному снегу трудно ходили лыжники. Чертово колесо, недвижное и стойкое, по-прежнему ржавело. Темнели скорлупы лодок.
Маша стояла на балконе; на плечах дубленка; курила.
Услышала громкий шум в прихожей — это после лыжной прогулки вернулись муж и сын. Громыхали лыжами, возбужденно переговаривались.
— Кто победил? — пришла Маша.
— Я! Я! Я! — закричал Ростик.
— И ничего подобного! Победила дружба, — говорил муж, расшнуровывая лыжные ботинки.
— Нет, я! Я! — Сын упал на спину отца, забарахтался на ней.
Маша, с мукой на лице, пошла в кухню. Тихо работало радио на волне «Европа плюс». Женщина вытащила на стол пакет с картофелем, взяла острый нож и принялась чистить грязные бульбы. Делала это механически, смотрела перед собой остановившимся взглядом… смотрела в себя и видела…
…нож остр в ее руках, легко режет картофель. Бурлит вода в кастрюле. Вкусно парит борщ. Появляется муж в спортивном костюме, в носках.
— Ой, как жратеньки хочется!
— Опять без тапок? — сердится Маша, — Сколько можно?…
— Машенька, я умираю от голода и от любви к тебе, — кокетничает муж.
— Ну, что от голода, верю, — соглашается жена. — А вот от любви?
— Я тебя обожаю, радость моя. — Подходит, опускает руки ей на плечи.
— Что это с тобой, радость моя? — усмехается Мария и делает резкий разворот, чтобы увидеть лицо мужа.
На лице мужа стынет улыбка, а в глазах — непонимание, удивление, а потом ужас.
— Ыыыы, — говорит муж и опускает глаза вниз.
Маша, с недоумением проследив за его взглядом, видит: нож по рукоятку пропал в беззащитном боку мужа.
Муж, обмякнув, валится на нее. Испуганно и тяжело дышит. Глаза уже закрыты.
— Тихо-тихо, — говорит Маша. — Несчастный случай. Ты же сам? Сам. Сейчас тебе будет хорошо. — Резким движением вырывает нож.
Теплая, гемоглобинная кровь хлынула из раны. Маша опустила мужа в лужу крови. Тот был уже бездыханен. Маша развязала свой кухонный фартук, бросила в лужу, ногой подбила тряпку к телу, точно желая остановить лужу… Обратила внимание на окровавленный нож в руке… Открыла кран, подставила под воду стальное лезвие… смотрела перед собой… смотрела в себя?
Бурлила вода в кастрюле. Вкусно парил борщ. Маша отмывала нож под струей воды. Вошел муж в кухню; был в спортивном костюме, на ногах домашние тапочки. Нюхнул воздух.
— Ууу! Умираю от голода. У меня в животе оркестр!
— Да? — спросила Маша со странной усмешкой. — Не трогайте дирижера, он играет, как умеет…
— Понял; меня нет. — Муж исчез.
Мария, продолжая улыбаться, взмахнула ножом, будто дирижерской палочкой, и вонзила его в полупустой пакет из-под картофеля.
В квартире было тихо, чисто и сумрачно. Покашливала гриппующая жена. Павел сидел перед елочкой и разбирал ее. Елочка осыпалась.
— Павлуша, — звала жена слабым голосом.
Быстро поднялся, прошел к ее комнате, открыл дверь. Жена лежала в тусклом свете ночника. На столике — лекарства, чашки, горчичники.
— Воды, будь добр.
— Конечно-конечно. — Взял чашку, заметил упаковку лекарства из больницы.
Поспешил на кухню; из чайника налил в чашку воды; вернулся в комнату. Жена распечатала упаковку, держала лекарственный шарик на ладони. Взяла из его рук чашку, бросила шарик в рот, запила водой.
— Спасибо.
— Больше ничего?…
— Нет-нет, я полежу-полежу…
— Если что… — Вышел из комнаты; снова присел перед елочкой.
Осторожно снимал елочные украшения и складывал в посылочный ящик. Потом в его руках оказался зеркальный шар, на его выпуклом боку увидел себя, искаженного… Приблизил к своим глазам этот шар, словно желая рассмотреть… и увидел…
…жена бросает лекарственный шарик в рот… один… еще один… запивает водой… Через минуту начинает тяжело дышать, метаться в постели…
— Павлуша! — придушенный ее крик.
Он вбегает в комнату — жена рвет пальцами горло. Сочится кровь. Жена хрипит от удушья.
— Что с тобой? Что? — пытается удержать ее руки.
— Ыыыыы, — хрипит и бьется в мучительных конвульсиях женское тело.
— Что ты пила? — кричит Павел. Цапает со столика лекарственную упаковку, которую сам принес из больницы. — Это? Ты меня слышишь?
— Ыыыыы, — затихает несчастная.
— Тихо-тихо, — говорит Павел. — Несчастный случай. Аллергический шок. Ты сама. Сама. Понимаешь? Сейчас тебе будет лучше…
Судорога пробила женское тело, и оно безжизненно обмякло.
Павел держал руки жены, слушал пульс; потом аккуратно сложил их на груди. Пересилив себя, взглянул на мучительный оскал когда-то родного человека. В остекленевших зрачках застыли удивление и ужас. Он наклонился, чтобы закрыть глаза, и увидел на выпуклом зеркальце зрачка себя, искаженного…
Громко хлопнула дверь в прихожей. Павел опусти: зеркальный новогодний шар в посылочный ящик Поднялся на ноги, потирая поясницу. Шумно вошла Ася, пылая от мороза и бега по сугробам.
— Тише, пожалуйста, — попросил Павел. — Мама болеет.
— А кто тебя просил елку? — вспыхнула дочь. — Я бы сама…
— Вторую неделю все сама. Можешь замести? Иголки…
— Нет уж! — вредничала дочь.
— Ася! — Утомленный голос жены из комнаты.
— Что, мама? — с послушным видом отправилась к двери, приоткрыла ее, что-то защебетала.
Павел взял за макушку елку, пронес ее к балкону… Выбрался на холодный, мокрый балкон. Был вечер; город, улицы, дома мутнели больным, нездоровым светом. Павел посмотрел на дальние, призрачные огни. Потом, чертыхаясь на елочные иголки, перебросил через перила огнеопасное, мертвое дерево.
На всю планету затрезвонил звонок. Галдящая школьная масса высыпала на улицу. Под мартовским солнцем таял снег, журчали ручьи, прыгали, крича, дети и воробьи. Обнаженная, грязная земля исходила паром. Воздух был свеж, чист и лучист.
Щурясь от яркого солнца, Павел стоял у низенького забора. По ступенькам подъезда школы сбегала Маша, была похожа на беспечную школьницу. Быстро шла по лужам. Увидев, щедро улыбнулась.
— Пашенька, ты что? С ума сошел? Ты меня компрометируешь.
— Весна, — развел руками. — А потом, я соскучился…
— Ах ты мой мартовский кот, — потрепала его по волосам. — Седой, потертый кот Котофей! Каждый день у нас встречи на крыше…
— Этого мало, Мурка. — Поцеловал ее в холодную щеку. — Пошли, а то твои общественные котята…
— Мои котята — головорезы, — смеялась Маша. — Учти наперед.
— Я от них убегу.
— От судьбы не убежишь. — Держала его под руку; радостно и молодо заглядывала в его лицо. — Куда мы теперь дерзим?
— Навстречу весне, — взмахнул свободной рукой в пронзительную синеву неба.
— От зимы прочь, — пнула снежный валун ногой. — Неужели ее, злыдню, пережили?
— Все переживем, родная! И войны, и революции, и моры, жизнь!
— И реформы…
— А их тем более… вяло текущие…
Они шли, смеялись и были счастливы, как могут быть счастливы двое. Они шли, улыбаясь друг другу. Они лучились от солнца и счастья. На них оглядывались беспризорные прохожие.
Сквозь деревья дробилось солнце. По бульвару гуляли мамы с колясками, там пока безыскусно жили новые, ранние люди. На лавочках, греясь на солнышке, безучастно жили старые, ненужные люди. Ходили утомленные хозяйки, спешили свежие десятиклассницы, полноправно сплетничали женщины без возраста.
Неторопливо шли по дорожке бульвара Павел и Маша.
На них обращали внимание.
— А на тебя глазеют, — заметила Мария. — Кавалер!..
— Кто? — удивился. Посмотрел по сторонам. — Если кто и… то только на тебя, дорогая…
— На нас, — серьезно поправила Маша.
— А почему?
— Потому, что мы такие… одни… — выдохнула.
— Одни на всем белом свете. — Обнял ее за плечи. -
— Только не грустить!
— Я не грущу, — грустно проговорила Маша. — Я устала.
— Тогда садимся и отдыхаем… друг от друга… — пошутил Павел.
Они сели на свободную лавочку. Солнце, воздух, небо пьянили. Она прильнула к нему, тихо сказала:
— Я устала от себя.
Он внимательно покосился на ее природно чистое лицо, выудил из кармана плаща пачку сигарет…
— Не кури, пожалуйста, — попросила она.
Он выполнил ее просьбу; она, думая о своем, проговорила:
— А если бы я была одна… Одна на белом свете… Что бы изменилось?… И если бы ты был один?…
— Если бы да бы… — попытался отшутиться Павел. — К сожалению…
— Ошибки надо исправлять, — сказала Маша. — Уметь исправлять.
Павел хмыкнул, покачал головой.
— В классе третьем мне единицу в дневник!.. Кстати, по арифметике… Мать проверять дневник, а там четверка… по арифметике. Это я, значит, балбес, переправил… А как в школу идти?… Короче, дыра на пол листа дневника… Выволочка была такая… Бр-р-р!
Маша улыбнулась.
— Какая страшная месть в моем лице всему учительскому составу.
— А в твоем лице страшная тайна, — скроил рожу Павел.
— Какая же?
— Я ее еще до конца не раскрыл.
Они вглядывались друг в друга, и было не совсем ясно, то ли они серьезны, то ли шутят.
— А если это будет ужасная тайна? — спросила Маша. — Ты испугаешься?
— У меня самого душа — потемки, — хмыкнул. — Каждый почти день выхожу я на разбой… Правда, со скальпелем в руках…
— Ты самый добрый разбойник, — сказала Мария. — Я хочу быть всегда с тобой… Не каждый день, а всегда…
— Я делаю всегда больно, милая…
— Ты же разбойник Божьей милостью. А таких разбойников надо уметь прощать.
— Как уметь исправлять ошибки? — щурился от солнца, смотрел перед собой… в себя.
— Да, — ответила, тоже смотрела перед собой… в себя. — Во всяком случае, я никогда тебе не поставлю единицы…
И они посмотрели друг в друга напряженно-потаенными, максималистскими глазами. Был первый день весны. В воздухе лучилась тревожная, призрачная надежда.
В городе начинала буянить весна. Изумрудная дымка обволакивала деревья. На домах веяли майские стяги. Темнела в бетонных берегах наполненная река. В парке популярными песнями гремел репродуктор.
Маша курила на балконе. Смотрела в парк. Парк наполнялся отдыхающей публикой. Пестрели обновленные краской аттракционы. Лодки Чертова колеса тоже были выкрашены в вульгарно яркие цвета.
На балкон выбрался муж; был в старом, обвислом трико.
— Ты много куришь, Машенька!
— Я знаю, — ответила.
Муж взялся за старенький, попорченный дождем и снегом столик, потащил его к стене.
— Ты последнее время чем-то озабочена. Что-то случилось?
— А что такое? — спокойно спросила.
— У тебя так часто меняется настроение. — Установил столик между перилами и стеной.
— Странно-странно, — курила. — Что же ты раньше этого не замечал?
— Что? — спросил муж. — Наверное, ты устала?
— Устала-устала, — усмехнулась Маша. — Что ты делаешь?
Муж переступал через высокий порог; уходил в комнату.
— Да лыжи… надо повесить… мешают… под ногами…
Маша смотрела на парк. Вдруг заметила: дрогнуло Чертово колесо, качнулись его лодки; затем снова замерло. Маша со странной страстью следила за изменениями, которые происходили там, за рекой.
Неприятный деревянный стук заставил ее оглянуться. Муж втаскивал громоздкие, нелепые лыжи, свои и сына.
— Помоги, — попросил. — Будь добра… — Прислонил лыжи к перилам, начал взбираться на столик. — Как бы не улететь…
— Такие, как Ты, не летают, — усмехнулась Мария, но смотрела в спину мужа жестким взглядом. Тот крепил лыжу на высокой ржавой скобе, тянулся; из трико свешивалась жирноватая складка живота.
Маша перевела взгляд на парк. Чертово колесо крутилось. Медленно, тяжело, неповоротливо, но плыли по майскому воздуху его лодки. Маша оскалилась в победной улыбке.
— Ты чего? — Вопрос мужа — как удар. — Давай лыжу-то.
— Смотри, — сказала резким, пугающим голосом, ткнула лыжей в сторону парка.
Муж непроизвольно оглянулся, качнулся на столике. Быстрый и решительный толчок лыжей в обрюзгший бок — и он, давно обреченный, тряпично взмахнув руками, пропал. И туда, куда он пропал, Мария швырнула и лыжу. И смотрела-смотрела-смотрела странным, маниакальным взглядом на Чертово колесо. Оно было в безостановочном, победном движении.
Изумрудная дымка обволакивала деревья. Темнела река. В парке гремел репродуктор популярными песнями. Гуляли отдыхающие. Работали аттракционы. Женщина на балконе развешивала мокрое, липкое белье. Потом, взглянув на парк, вернулась в комнату.
— Чтобы у них уши повяли…
— Что такое? — спросил Павел, листая новый журнал по своей специальности.
— Сезон открыли в парке… Закаруселили…
— Да? — заинтересовался Павел, поднялся с кресла, пошел на балкон.
Закурил. Смотрел сквозь прорези мокрого белья на парк. Неотвратимо и победно крутилось Чертово колесо. Лодки летали в светло-синем, свободном небесном пространстве.
— Павлуша! Я стираю-стираю, а ты коптишь. — Голос жены — как удар.
— Да-да, — поспешно загасил слюной сигарету.
— К тебе там пришли…
— Кто? — удивился.
— Да что-то с соседом, — показала глазами себе под ноги. — Допился… любитель…
Павел направился в коридор, жена остановила его.
— Я подремлю… устала… Ключи возьми…
— Да-да. — Вышел в прихожую. В дверях стоял, маясь, моложавый человек в кожаной куртке. — Минутку-минутку. — Искал ключи, нашел их, зазвенел, как бубенчиками. — Ну, что случилось?
— Не знаю, — пожал плечами моложавый человек. — Чего-то у дядьки живот…
— Племянник? — закрывал дверь. Хруст ключа в скважине.
— Да, приехал вот я…
— Пошли-поехали…
Быстро спустились по лестнице. Дверь в квартиру была открыта. Сосед-автолюбитель грузно лежал на диване, стонал. Павел задрал ему майку, принялся мять живот, прислушиваясь к больному организму. Сосед ойкал.
— Павлушенька, ты? Вот… доносился… как дурак с торбой!
— Спокойно-спокойно, ничего… — Оглянулся на племянника: — Ноль три!
— Боже мой! — испугался сосед. — Что же это у меня, Паша?!
— Пока ничего. Грыжа. Всем грыжам грыжа…
— Я вызвал, — появился из коридора племянник.
— Прекрасно! — улыбнулся Павел. — Все будет тип-топ… Еще в гонках… Я покурю… на балконе?…
— Э… э… там бензин, — простонал сосед.
— Да-да, — вспомнил Павел. — Тогда на кухне…
Стоял у кухонного окна, смотрел сквозь пыльное стекло на парк. Крутилось-крутилось-крутилось Чертово колесо как знак необратимых изменений.
Появился племянник, тоже закурил, пошутил неловко:
— Будет жить?
— Все будем жить, — усмехнулся. — Но с ним надо…
— Конечно-конечно… Только он ждет звонка… там тачку…
— Я подежурю… в смысле…
Бесцеремонно затрещал звонок в коридоре. Забухали ботинки, ударились о шкаф носилки, кто-то ругнулся.
— Узнаю родную медицину, — и вместе с племянником отправился встречать гвардии рядовых службы «03».
Потом смотрел с балкона, как выносят тяжелые носилки из подъезда, как торопливо отъезжает карета «скорой помощи»… Перевел взгляд на парк; там по-прежнему гремел радиорепродуктор популярными песнями и по-прежнему крутилось Чертово колесо.
Павел странным, маниакальным взглядом всматривался в манящую даль, где безостановочно и победно работали необратимые механизмы жизни-смерти.
Машинально вытащил пачку сигарет, спички… Хотел закурить, но, меняясь в лице, оглянулся… Огромная, двухсотлитровая бензиновая бомба стояла в углу, накрытая старым байковым одеялом. Рядом — канистра.
Павел медленно приподнял голову на свой балкон, пожевал губами в задумчивости. Потом, словно решившись, резким движением сорвал байковое одеяло с бочки. Отвернул крышку. Присел перед канистрой, взболтнул ее, распечатал… Пятясь задом, проложил бензиновую дорожку от бочки в коридор. Вернул канистру на место. Мельком взглянул в сторону парка. Потом потоптался в сумрачном коридоре. Курил, пряча лицо в тени. Наконец сигарета вспыхнула сигнальным огоньком у его лица… И он ее бросил на дорожку смерти… Она вспыхнула веселым, синим пламенем, целенаправленно набегая стремительным огнем к балкону…
Павел сбегал по лестнице… 9-й этаж… 8-й этаж… 7-й этаж… 6-й этаж… 5-й этаж… когда мирный дом содрогнулся от чудовищного, неистового взрыва.
Лопнул разноцветный детский шарик; ребенок обиделся, захныкал. Бабушка утешала. Маша улыбнулась, вытащила из сумочки маску — очки с бульбой-носом, протянула… Мальчик замолчал, смотрел.
— Спасибо-спасибо, — застеснялась бабушка. — Он еще мал… Сейчас будет тебе шарик…
Мария стояла у касс ЦПКиО. Многочисленная, праздничная, шумная (много детей) толпа текла с моста, образовывая у касс бестолковые заводи очередей.
У входа в парк митинговала агрессивная группа людей с рдеющими стягами. Хрипел мегафон:
— Долой!.. На рельсы!.. Хватит пить нашу кровушку!.. Предатели!.. Родина в опасности!.. Обнищание масс!.. Позор временщикам!..
Маша засмотрелась на митинг, потом услышала за спиной:
— Девушка, разрешите познакомиться… Кажется, где-то мы уже виделись?…
Благоухал букет роз в руках Павла.
— Я на улице не знакомлюсь, — улыбнулась. — С женатыми мужчинами.
— А вы разве не замужем?
— Нет, я одна, — ответила серьезно. — Теперь я одна…
— И я теперь один… Смею вас уверить… — Да?
— Да! — твердо ответил.
Они посмотрели друг на друга. Она взяла букет роз из его рук, понюхала; взглянула поверх пурпурных, как кровь, цветов, сказала:
— Спасибо.
Они шли по шумному, ранне цветущему, праздничному парку; были радостны и беспечны. Бушевала водная стихия фонтанов, визжали, смеялись, кричали дети и взрослые на аттракционах, по реке плыли первые прогулочные пароходы, гремел репродуктор популярными песнями.
— А я знаю-знаю-знаю, куда мы идем, — шалила Маша, отбегая от спутника.
— Куда? Куда мы идем… большой секрет… — улыбался тот.
— А вот и нет! И нет!
— Да!
Чертово колесо натружено работало среди деревьев; уходили в небо и возвращались На землю его летучие лодки. Маша, подпрыгивая, как девчонка, запела дурашливо:
— А ты помнишь, как по весне! Мы на Чертовом крутились колесе! Колесе-колесе! А теперь оно во сне!..
— Ты же боишься, — заметил Павел.
— С тобой?! В одной лодке?… Хоть на край света…
— Знать бы, где этот край, — хмыкнул.
— А ты не знаешь, капитан? — удивилась.
— И где же, боцман?
— Вот здесь. — Костяшкой пальца постучала по его лбу. — И у меня там же… Наш край земли!.. Наш необитаемый-необитаемый остров!.. — Теребила его за рукав, торопила к аттракциону; вновь запела, фальшивя: — А ты помнишь, как по весне! Мы на Чертовом крутились колесе! Колесе-колесе! А теперь оно во сне! А теперь оно во мне!
Они садились в тяжелую, неуклюжую, свежепокрашенную люльку-лодку. Павел говорил равнодушному контролеру, шелестя билетными лентами:
— Батя, мы на три раза… Чтоб от души…
— Хоть сто три, — пожал плечами тот.
Они сели друг против друга, мужчина и женщина, смотрели улыбаясь. Лодка качнулась и медленно поплыла вверх, остановилась в трех метрах над землей — загружалась следующая.
— Мама! — вскричал детский голос.
Мария заметно вздрогнула, взглянула вниз: беспокойно мельтешили дети, их мамы, папы. Павел проследил за ее взглядом.
— Ты что, Маша?
— Нет-нет… показалось, — ознобно улыбнулась. — Не обращай внимания… девичьи причуды…
Лодка вздрогнула и поплыла вверх… Вверх… Все выше и выше…
— Поехали! — закричал Павел. — Ууу, красота небесная… Все выше и выше стремим мы полет… Нравится?
— Да! — Волнуясь, смотрела на панораму парка, реки, домов, сгрудившихся на том берегу.
— А во-о-он там ты, родная, живешь! — беспечно махнул рукой Павел.
— Боже мой! — сказала Мария; лодка заскользила вниз… вниз… вниз…
На балконе многоэтажного дома работал человек в тряпичном обвислом трико. Это был муж Маши-Марии. В ржавых скобах на стене покоились лыжи, его и сына. Муж выбирал из столика в большую хозяйственную сумку бутылки-банки-склянки. В приоткрытую дверь заглянул сын.
— А мама где?
— Чего?
— Я есть хочу… А ты чего делаешь?
— Хочешь на мороженое заработать?
— Ну? — повел плечом сын.
— Сдай эти банки, бутылки…
— Да ну-у! — разочарованно протянул. Ростик.
— Мороженое… на карусели… качели…
— Я что, маленький?
— Ну, не знаю… Я за труды еще…
— А сколько? — живо поинтересовался Слава.
— Ох, пороть тебя некому, — вздохнул отец. — Тысяча рублей. Нормально?
— Ну, ладно, давай…
— Да, хорошая у тебя коммерция получается. — Встряхнул сумку со стеклотарой. — Дотаришь?
— А тыщщща?
— Ох, пошли, спекулянт!
Он направился в коридор, тащил пока сам хозяйственную сумку; сын — впереди. Из кармана плаща выудил мятые ассигнации.
— Надеюсь, сын, на добрые дела?
— Ага, — глупо ухмыльнулся Ростик.
— Слава, смотри у меня, — открыл дверь. Вспомнил. — А мама-то где?
— А я знаю? — и потащился, стеклянно гремя, к лифту.
— Не болтайся, — сказал отец. — И не поздно…
— Ла-а-адно. — Дверь лифта открылась.
— Маму, нашу знаешь, — предупреждал.
Сын исчез в кабине лифта; и через секунду она с трудолюбивым гулом… вниз… вниз… вниз…
Они сидели друг против друга, мужчина и женщина. Они сидели в лодке аттракциона «Колесо обозрения», и казалось, что они беспечны и веселы. Лодка покачивалась в трех метрах над землей — загружалась следующая.
— Я тебя люблю, — сказал Павел, держа руки на ее коленях. — Ты самая… самая…
— Папа! — вскричал детский голос.
Павел заметно вздрогнул, глянул вниз: беспокойно мельтешили дети, их папы, мамы. Маша проследила за его взглядом.
— Ты что, Паша?
— Нет-нет… показалось, — храбро улыбнулся. — Опять на край неба…
— Все выше и выше?…
Лодка поплыла вверх. Двое в ней держались за руки, смотрели на панораму парка, реки, домов, грудившихся на том берегу. Павел выворачивал голову в сторону своего дома, потом, когда лодка заскользила вниз, сказал:
— Черррт!
В квартиру ворвалась сумасбродная, смеющаяся девичья ватага — Ася и ее подружки. Все жевали жевательные резинки и галдели.
— Папа? Мама? — крикнуладочь. — Урррра! Никого нет!
— Урррра! — закричали подружки.
Громко и дурно завизжал магнитофон. Ася и ее подружки начали кривляться, дурачиться, скакать по гостиной.
Это был шабаш молодости, щенячьей радости, вселенской беззаботности. И вдруг — одна девочка словно споткнулась… Вторая остановилась… Третья…
— Вы что, девочки-красавицы? — не поняла Ася. — У нас праздник или… — И осеклась оглянувшись.
В дверях спальни стояла мать. Была сонна, спокойна. — Ася, проводи девочек…
— Мама!..
— Я кому сказала… И выключи… эту дрянь!
В гнетущей тишине уходили подруги. Хлопнула входная дверь. Мать позвала дочь:
— Иди сюда, пожалуйста.
Та пришла с несчастным видом, уставившись себе под ноги.
— Ася, сколько тебе лет?
Дочь вздохнула.
— Как ты себя ведешь?… Отвратительно!.. Что за подружки?
— Мы не знали, что ты…
— Мы же с тобой обо всем договорились… Ты взрослый человек и сама отвечаешь…
— Ну, ма…
— Что?… Откуда такая безответственность?… — спрашивала мать, качала головой. — Ну, вся в отца! Вся в него…
Дочь, насупившись, слушала мать, но на самом деле она прислушивалась к притягательному шуму улицы — там гомонил праздник, а с порывами ветра из городского парка налетала невнятная оптимистическая песня.
Они сидели друг против друга, мужчина и женщина. Они сидели в лодке их аттракциона, которая качалась в трех метрах над землей — загружалась следующая.
— Не устала, милая?
— Не устала, милый.
Он целовал ей руки. Внизу прибойно шумел парк. Гремела очередная популярная песня. Потом сквозь праздничный гам они услышали детские крики:
— Мама! Папа!
Оба вздрогнули; она отняла от его губ руки. Он с осторожной подозрительностью взглянул на нее.
— Что, родная?
— Нет, ничего. — Пыталась скрыть свои чувства. Открыла сумочку. Вымученно заулыбалась. — А у меня наши маски есть… Давай в масках?… Долго будем помнить…
— Ух ты! — восхитился он. — Спрячемся от этого… безумного-безумного-безумного мира…
Суматошно надели друг другу эти маски: картонные круглые очки с бульбой-носом. Взглянули на себя, на мир, их окружающий, облегченно засмеялись.
Лодка снова поплыла вверх… вверх… Все выше-выше-выше… Где только солнце, небо и свободный воздух…
— А я тебя такую, — смеялся он, — тоже люблю!
— А я тебя тем более, — смеялась она, — такого люблю!
Они были счастливы, эти двое, в слепящем солнечно-небесном зените. Они были счастливы, эти двое, в бесконечном, свободном пространстве. Они, трагически блуждающие в поисках праведного пути друг к другу, были счастливы, как вдруг… застонал металл… заскрежетали механизмы Чертова колеса…
— Ну, вот! Приехали, — усмехнулась она.
— Зато мы выше всех! — успокоил.
— Падать будем долго-долго, — пошутила, осторожно выглядывая из-за кормы.
— Быстро-быстро, — отшутился, тоже глядя вниз. — Ооо! Наш старый знакомый, специалист по колесу… Помнишь?
— Это было сто лет назад, — вспомнила.
— Ты хорошо сохранилась, любимая…
— Ты тоже, любимый…
Смотрели друг на друга. Смотрели друг на друга. Смотрели.
— Маска-маска… — проговорил он и протянул к ее лицу руку.
— …я тебя знаю, — договорила она и тоже протянула руку к его лицу.
Они сняли со своих лиц эти дурацкие, нелепые, маловразумительные маски… и…
Он увидел перед собой нелюбимое, недружественное лицо жены.
Она увидела перед собой нелюбимое, бесцветное лицо мужа.
Как наваждение! Как проклятие! Как месть за их грешные мысли и желания.
Он и она страшно закричали и, вцепившись друг в друга мертвой хваткой, выпали из летучей…
Когда-то был вечер. Там, за рекой, играл невидимый духовой оркестр. Среди темных деревьев крутилось неповоротливое колесо обозрения. Над люльками лодок висели разноцветные фонарики, и казалось, что птицы летают над светлой от огней рекой.
— Птицы летают над рекой, — сказала женщина.
— Да, красиво, — согласился мужчина. — Как наши с тобой души…