Его императорское высочество генерал-адмирал[2] благоволил напомнить России о предстоявшей полувековой годовщине Наваринского сражения. Эта славная для русского флота годовщина совпадает с новыми бессмертными подвигами русских против турок. Взрывы турецких броненосцев служат ей как бы приветственными салютами потомков наваринских героев…

Русская литература до сих пор не имеет полного исторического исследования о великом побоище, обессмертившем наше оружие. Нет такого исследования и в заграничной литературе. Едва ли могло оно и явиться в ней. Относительно Наварина у заграничной литературы недостает именно основного достоинства историка: ясного сознания и беспристрастной оценки фактов. Ее ослепляют зависть к России, ненависть к православию. Но не помрачить ей своими клеветами славных страниц нашего прошлого! Голос событий заглушает ложь. Рано или поздно истина всплывет наружу, как бы ни забрасывали ее грязью своекорыстные, узкорасчетливые недоброжелатели России.

По мере сил своих содействовать восстановлению исторической правды, сбросить с нее хотя бы часть искажающих ее напраслин – такова задача настоящего труда.

Приступая к работе, я не имел в виду писать «истории» наваринской эпохи. Хотя полстолетия протекло уже со дня разгрома, – едва ли и теперь наступила пора составлять подробное, всестороннее историческое исследование того времени. До сих пор много драгоценного материала, характеризующего сражение 8 октября 1827 года, лежит под спудом в архивах казенных и семейных; до сих еще пор живы многие современники разгрома; еще не вполне улеглись возбужденные страсти, и наваринская правда до сих пор еще многим колет глаза… Тем желательнее скорейшее обнародование документов, относящихся к названной эпохе и дающих почву для научных исследований будущего историка.

Именно этими соображениями и руководился я, решаясь представить публике настоящую книгу. Сын и сподвижник покойного героя Наварина, бывший лейтенант на фрегате «Константин» граф Л.Л. Гейден[3] доверил мне драгоценные исторические документы, оставшиеся по смерти главного начальника русской эскадры под Наварином и до сих пор нигде не появлявшиеся в печати: управляющий Морским министерством, С.С. Лесовский, разрешил мне пользоваться архивом министерства для собирания фактов, относящихся к ныне чествуемому юбилею; в то же время мне доставили недавно вышедшую в Англии и напечатанную лишь для интимных кружков подробную биографию покойного адмирала Кодрингтона, бывшего начальника английской эскадры, и его переписку. Было бы излишне распространяться об исторической важности всех этих материалов; что же касается книги о Кодрингтоне и его переписки, то в них заключается много любопытного не только по Наваринскому делу, но и относительно дальнейших политических и военных событий. Адмирал был в дружеских сношениях со многими знаменитыми в то время историческими личностями, был осчастливлен письмами покойного императора Николая Павловича и представлением ныне благополучно царствующему государю. Оставшаяся после Кодрингтона переписка может быть названа живою, беспристрастною картиною многих совершившихся на глазах его знаменательных исторических событий, и любитель старины, вероятно, найдет в «Приложениях» к этой книге материал, далеко не безынтересный.

В заключение позволю себе сказать два слова о том, чему я обязан счастливым случаем располагать столь ценными историческими материалами, как переписка покойного начальника русской эскадры. Нашим адмиральским кораблем во время битвы был, как известно, «Азов». Вследствие вынесенных им жестоких повреждений, вскоре было приказано списать его со списков флота, но, чтобы увековечить воспоминание о нем – на поучение потомству, был сооружен корабль «Память Азова», под Георгиевским флагом знаменитого адмиральского корабля. Службу мою я имел честь начать мичманом на корабле «Память Азова»; тогда же, находясь в составе Ревельской эскадры, я постоянно пользовался благосклонным вниманием графа Логина Петровича Гейдена, занимавшого пост главного командира Ревельского порта. В беседах с друзьями и сослуживцами высокочтимый адмирал с оживлением рассказывал не раз потрясающие подробности Наваинской битвы…

Е. Богданович

Весною 1826 года в Петербурге произошло событие, вскоре обратившее на себя внимание всей Европы: герцог Веллингтон, официально присланный английским правительством для поздравления императора Николая Павловича с восшествием его на престол, удостоился наконец давно ожидаемого разговора с его величеством о греческом вопросе.

«Вы знаете, милорд, – сказал государь герцогу, которому английское правительство поручило склонить петербургский кабинет к предоставлению Англии прекращения распри между Портою и греками, – что я решился идти по стопам моего вечнославной памяти любезного брата. А император Александр перед смертью принял твердое решение: с оружием в руках заставить Порту уважать права России, признанные трактатами. Пока – Россия еще не ведет войны с Портою, но дружественные отношения между ними прекратились. Однако я скажу вам: если дело дойдет до чести моей короны, то не я сделаю первый шаг к отступлению».

Вообще говоря, предложение Веллингтона о предоставлении Англии участия в разрешении «греческого вопроса» встретило довольно холодный прием со стороны государя. Николай Павлович объявил и ему, и эрцгерцогу Фердинанду Эсте, присланному в Петербург австрийским правительством, что теперь он намерен заботиться устранением своих собственных несогласий с Портою и что греческое восстание играет при этом второстепенную роль. Герцогу было, однако же, выражено расположение императора решить дело греков по соглашению с его союзниками.

Дипломатическое поручение, возложенное английским правительством на Веллингтона, было важности чрезвычайной. Кончина императора Александра Благословенного прервала переговоры между великими европейскими державами по делу греческого восстания, и дипломатия, до сих пор бессильная развязать крепко затянувшийся узел, на время притихла в ожидании разъяснений. Дальнейший ход вопроса очевидно зависел от личного характера нового государя, от его политических взглядов и от совокупности других условий, казавшихся темными, загадочными. Одни, считая несомненным воинственность юного монарха, признавали войну России с Турциею неизбежною; к числу таких лиц принадлежал и турецкий министр Саид-эффенди, категорически заявлявший, что от императора он ничего не ожидает, кроме войны. Другая партия, с князем Меттернихом во главе, полагала, напротив, что войны быть не может. Некоторою поддержкою мнения о невозможности русско-турецкого похода были наши тогдашние дела с Персией; с другой же стороны, обнаруженная царем непреклонность воли и твердость характера давали повод думать, что, в случае сознанной им необходимости, он не посмотрит на это и объявит войну Порте. При таких обстоятельствах, от исхода возложенного на Веллингтона поручения зависело по меньшей мере разъяснение всех интересовавшей загадки: как смотрит новый император на греческий вопрос, и насколько опасение вооруженного столкновения России с Турциею может угрожать политическому спокойствию великих европейских держав?

Веллингтон как нельзя лучше понял и сущность своей задачи при тогдашней обстановке, и твердость решительного характера русского царя, а потому 4 апреля 1826 года подписал, вместе с канцлером Нессельроде и князем Нивеном, «протокол» о греческих делах, позволивший России и Англии вмешаться в борьбу Греции и послуживший впоследствии основанием знаменитому лондонскому «договору» 6 июля 1827 года. На основании протокола Англия и Россия соглашались сообща заявить Турции, что долг человечества повелевает им принять немедленно меры к прекращению истребительной, страшной и бесполезной войны, приглашая Францию и другие державы присоединиться к этой декларации. Заметим при том, что по смыслу протокола Россия выразила готовность действовать в полном союзе с Англиею только по греческому вопросу; в разрешении же всех других несогласий своих с Портою она предоставила себе право поступать совершенно независимо.

В своем разговоре с Веллингтоном о греческих делах император сравнил между прочим Турцию с неизлечимым больным и спросил мнение герцога: что последует по смерти этого больного человека и как поступить с наследством, которое после него останется.

– Ваше величество, – ответил Веллингтон, выслушав знаменитое сравнение, – вопрос о наследстве было бы легко решить, если бы в Турции было два Константинополя… Что же касается болезни Турции, то нельзя забывать, что она уже четвертый век умирает…

Воцарение императора Николая Павловича составляет эпоху в истории Востока. Еще до создания им этой эпохи юный монарх сумел приобрести славу человека энергического, горячего патриота, верующего в великое призвание России на Востоке, а по всему этому далеко не столь податливого влиянию князя Меттерниха, как в Бозе почивший брат его. На основании этих данных вся европейская дипломатия выражала уверенность, что унаследованный императором Николаем зачаток восточного вопроса неотвратимо выйдет из того периода колебаний, уступок и полумер, которыми ознаменовали его последние годы царствования императора Александра I. Уверенность эта вполне оправдалась. Присутствуя близким зрителем при происходивших событиях, великий князь Николай Павлович успел прийти к вынесенному и ныне Россиею горькому убеждению, что чрезмерная уступчивость лишь ободряет врагов, дает им и время приготовиться к бою, и смелость отважиться на него, а вместе с тем побуждает их и к требованиям беспрестанно возрастающим и, наконец, несовместным с достоинством и интересами уступающего. Вследствие этого убеждения, едва приняв бразды правления, император Николай поспешил дать канувшему в воду восточному вопросу живительный толчок. Ничто лучше не характеризует энергии и деятельности, внушенных лично государем нашей дипломатии при начале этого нового фазиса дела, как следующие строки знаменитого адмирала Эдварда Кодрингтона, главнокомандующего союзными флотами в Наварине[9]: «Русский император долго настаивал на необходимости вмешательства для замирения Греции и Лепанта[10], – писал наваринский победитель, – и когда наконец Каннинг убедился, что Россия скорее одна предпримет что-либо, чем откажется от всякого действия, то он послал герцога Веллингтона в Петербург и подписал апрельский протокол 1826 года, послуживший основанием действительного вмешательства Англии и России и последующего договора 6 июля, обеспечившего содействие Франции».

Действительно, герцог Веллингтон, герой Ватерлоо, был, что называется, persona grata при русском дворе. Самое назначение его служило недвусмысленным намеком на готовность Англии ко всяким уступкам решительному характеру молодого императора, – готовность, которая в самом деле вдруг стала выказываться тогда в политике Англии относительно России. Каннинг, как человек, знавший, чего он хочет и чего он решился избегать, вполне сознавая, что император Всероссийский твердо решился настоять на действительном и прочном обеспечении эллинов против повторения их страшных бедствий, к тому же не считая полезным для Англии противиться русским видам силою оружия, решился на героическое средство, чтобы не дать России взять в свои руки управление судьбами Востока и своим влиянием вытеснить из области восточного вопроса влияние Англии. «Когда Каннинг усвоил себе наконец ту смелую политику, – продолжает адмирал Кодрингтон, – по которой Россия была взята за руку другими державами, решившимися лучше сопровождать ее, чем допустить ее идти особняком, оставалось лишь быстротою действий сокрушить отпор. Один из блистательнейших дипломатов того времени отзывался, что лучшее средство не пускать Россию за пределы договора – держать ее в согласии с Англией»[11].

Нельзя сказать, однако, предвидел ли Каннинг – как далеко пойдет дело, на котором он остановился. Последующие события дают повод сомневаться в том. Во всяком случае, герцог Веллингтон не помышлял, что случится боевое столкновение между Англией и Турцией. Действительно, договор, заключенный в Петербурге 4 апреля (23 марта) 1826 года между Россией и Англией, хотя и выговаривал отправление обоих союзных флотов в Архипелаг, но отнюдь не предвидел для обеих держав возможности какого бы то ни было столкновения с турками: в нем имелось в виду оказание грекам одной лишь дипломатической поддержки с единственною целью прекратить кровопролитие. Этим путем надеялись доставить Греции, под верховенством султана и с утверждения его, избирательное правительство, и освободить греков от совместного жительства с турками.

Чтобы уяснить себе, насколько было сильно впечатление, произведенное на Европу известием о «протоколе», необходимо припомнить тогдашнее общественное настроение.

Восстание Греции за независимость, начатое еще в 1821 году Ипсиланти и продолжавшееся с возраставшим ожесточением с обеих сторон, было тогда в полном разгаре. Шестилетняя кровопролитная резня горсти греков с турецкою ордою, сопровождаемая разбоями, зверствами и насилиями, давно уже обращала на себя сострадательные взоры филантропов. Временами сочувствие это как бы несколько стушевывалось; временами же, под влиянием новых кровавых эпизодов, сострадание к угнетенным проявлялось взрывом негодования против турецкого насилия и требовало отмщения… Именно таким было общественное настроение в 1826 году, когда пронеслась весть о геройстве греков, обессмертивших себя в Миссолунге[12]. На расстоянии, отделяющем нас от описываемых событий, трудно дать понятие о впечатлении, которое было произведено во всей Европе известием о падении этой крепости, – справедливо замечает г. Феоктистов в своей книге о борьбе Греции за независимость. Рассказы о страданиях, перенесенных защитниками, о страшной ночи, в которую они с женами и детьми пробивали себе путь через многолюдный неприятельский лагерь, о множестве несчастных, купивших себе неслыханным геройством только позорную неволю, переходили из уст в уста и возбуждали восторг во всех, чье сердце не охладело к проявлению высокой доблести… При известии о страшном несчастии в Греции впервые замолкли все распри и все несогласия. Когда президент законодательного собрания сообщил ему об участи крепости, в зале водворилась мертвая тишина и в течение целого получаса никто не мог произнести ни одного слова: каждый вдумывался в глубине души в бедствия, может быть, в гибель отечества. Положение страны казалось почти безвыходным: доходы упали чрезвычайно; два английские займа истощились совершенно; народные вожди, прибыв в Навплию[13], нашли в государственном казначействе всего 60 пиастров!

Новый взрыв общественного сочувствия наиболее образованных стран Европы был ответом на известия о новых несчастиях греческих борцов за свободу. Парижский комитет принял деятельные меры к повсеместному во Франции усилению денежных сборов в пользу Греции; Париж был разделен на участки, и дамы высшего общества стали ходить по домам за сбором для несчастных. В палате депутатов Бенжамен Констан в весьма резкой речи к министерству потребовал примерного наказания французов, служивших в лагере Ибрагима; в ответе же своем министр финансов упомянул, что «мудрый образ действий европейских кабинетов дает право рассчитывать на скорое прекращение страданий Греции и что французское правительство вовсе не так равнодушно к этим страданиям, как уверяют его противники». Гром рукоплесканий покрыл это заявление, обнаружившее намерение Франции примкнуть к союзу между Англиею и Россиею… Во многих местностях Германии деятельность филэллинов отличалась не меньшею искренностью и энергиею. Особенно успешно шло дело в Баварии, где только что вступивший на престол король Людвиг тотчас пожертвовал 100 000 гульденов для выкупа несчастных, попавшихся в плен при падении Миссолунги; мало того: во время своего путешествия по государству король отказывался от всех увеселений и от всех празднеств с тем, чтобы ассигнованные суммы были употреблены для Греции. В Берлине пропагандировал то же дело Неандер.

Историки борьбы греков за освобождение справедливо замечают, что восстания в Италии и Испании возбуждали в Европе симпатии лишь либеральной партии, между тем как восстание греков привлекло к себе людей всех классов общества и всех образов мыслей. Журналистика и литература разнообразнейших оттенков и направлений единодушно способствовали проявлению и поддержанию общественного сочувствия к делу греческих патриотов. «Journal des Débats», «Gazette de France» и «Allgemeine Zeitung» (европейские газеты. – Примеч. ред.), Байрон в своих поэтических произведениях, Шатобриан в своей знаменитой брошюре о Греции, десятки других менее известных писателей при каждом удобном случае энергично отстаивали интересы угнетенных, и каждое слово людей пера и мысли находило себе сочувственный отзыв в массах читающей публики. Горячие симпатии к эллинизму всех классов общества и даже таких лиц, которых уж никак нельзя было заподозрить в революционном направлении, постепенно рассеяли в правительствах тревожную мысль о солидарности принципов греческого восстания с началами революционных тайных обществ, и одна лишь Австрия, вопреки здравому смыслу и истине, продолжала уверять, будто существует тесная связь между карбонариями и греками…

Обращаясь к тогдашнему русскому обществу, мы должны заметить, что господствовавшее в нем настроение в пользу греков проявлялось еще рельефнее, чем в других государствах Европы. Собственно для России война христианина с турком всегда казалась прежде всего «войною за веру»; в борьбе греческих патриотов наше общество видело «войну за отечество»: представление же о том, что султан может быть по праву «царем христианского населения», никогда не усвоит себе человек истинно русский. Во времена Александра Павловича уже вся Россия скорбела об участи греков; весть о падении Миссолунги и о дальнейших несчастиях греческих патриотов еще более укрепила русское общественное сочувствие к тяжкому положению наших единоверцев.

Веллингтон еще не успел уехать из России, как русский посол в Константинополе Минчиаки предъявил турецкому правительству ноту, которою, категорически и в угрожающих выражениях, настаивал: 1) чтобы в княжествах был восстановлен status quo 1821 года; 2) чтобы немедленно были освобождены депутаты Сербии, удерживаемые в Константинополе заложниками за спокойствие своей страны; 3) чтобы турецкие уполномоченные прибыли к русской границе для переговоров о всех вопросах, поставленных в Бухарестском трактате. Ультиматум этот был помечен пятым апреля, а так как Порта вначале отделывалась молчанием, то Минчиаки снова заявил от имени государя, что если в течение шести недель не последует ответа, русское посольство оставит Константинополь, и в заключение прибавил: «Министрам его величества султана легко предвидеть непосредственные следствия такого события»… Боязнь перехода русских через Прут подействовала – и несколько дней спустя состоялся приказ очистить Молдавию и Валахию от турецких войск.

Распоряжением этим удовлетворялось главнейшее из требований русского правительства; для устранения же других причин неудовольствий между петербургским кабинетом и Портою положено было созвать особых уполномоченных в Аккерман, на обязанность которых и возлагалось ведение переговоров. О разрешении «греческого вопроса» в ноте Минчиаки не говорилось ни слова, а потому он и не мог быть предметом аккерманских соглашений.

Выше упомянуто, что по отношению к греческим делам русское правительство решилось действовать сообща с Англиею. Петербургский «протокол» был составлен в тайне, опубликовали его лишь через месяц после его подписания: легко себе представить, какую бурю негодования этот государственный акт произвел в среде австрийских дипломатов. Соединенные государства обязывались предложить Турции посредничество для замирения Греции на условиях, предварительно обсужденных Каннингом в его совещании с главнейшими предводителями восстания. Порте предлагалось: сохранить свое верховное владычество в Греции, получать от нее ежегодную дань, с тем вместе ей предстояло: обеспечить грекам свободу вероисповедания, торговли и управления и признать за ними право выбирать своих сановников; при этом турки были обязаны выселиться из греческих областей, получив денежное вознаграждение за свои поместья. На случай непринятия этих условий Портою, Россия и Англия объявляли заранее, что они не отступятся от них ни под каким видом; Россия же (как упомянуто выше) оставляла за собою полнейшую независимость и свободу действий в разрешении всех других своих несогласий с Портою, не имеющих отношения к греческому вопросу. Все эти обстоятельства, в связи с первоначальными предположениями, что Россия (как можно было бы заключить из ноты Минчиаки) не вступится за греков и не помешает Порте раздавить восстание, особенно поразили князя Меттерниха.

Между тем наступил июнь 1826 года, и в Аккерман прибыли уполномоченные России и Турции. Представителями с нашей стороны были назначены генерал-губернатор Новороссийского края граф Воронцов и тайный советник Рибопьер; в то же время на берегах Прута стало сосредоточиваться до 80 000 наших войск. Вначале переговоры были безуспешны, так как Россия предъявляла требования, которые не заключались в ее ультиматуме, а турецкие уполномоченные просили срока для получения новых инструкций. Вскоре султан оказался уступчивым: князь Меттерних считал уже протокол 4 апреля «мертворожденным младенцем» и «ударом меча по воде»; в свою очередь, русские уполномоченные, предъявлявшие новые требования, не говорили, однако, ни слова о Греции; европейская дипломатия энергично побуждала Порту сделать уступки, а самому султану хотелось только устранить все препятствия, мешавшия ему управиться с инсургентами. Под влиянием таких фактов и соображений султан решился удовлетворить требования России, и 6 октября нового стиля был подписан Аккерманский договор, одно из искуснейших дел нашей дипломатии: он не только восстановил влияние России на Балканском полуострове, но сверх того расширил льготы Молдавии, Валахии и Сербии[14].

Введение Аккерманских соглашений, к прямой досаде австрийских дипломатов, не задерживало разрешения дела греческих борцов за освобождение. В сентябре 1826 года Каннинг прибыл в Париж, чтобы привлечь правительство Карла X к англо-русскому союзу, и поездка его привела к довольно удовлетворительной развязке: парижский кабинет выразил согласие действовать заодно с Каннингом на пользу Греции, лишь бы при этом были удовлетворены самолюбие и тщеславие французов; между прочим требовалось, чтобы протокол был обращен в формальный трактат между тремя державами. Ряд новых интриг австрийских дипломатов не помешал Франции открыто присоединиться к Англии и России и, по настойчивому предложению русского кабинета, тройственный договор между названными державами окончательно состоялся в Лондоне 24 июня (6 июля) 1827 года. Этот знаменитый международный акт был подписан русским послом князем Ливеном, французским послом принцем Полиньяком и виконтом Дудлей, британским министром иностранных дел и уполномоченным его британского величества.

«Лондонский договор», как известно, был составлен на основании «петербургского протокола» о предоставлении грекам автономии под верховным покровительством султана; при этом в «добавочной», на первое время секретной, статье трактата было категорически выражено – какие именно меры примут союзники в том случае, «если в течение одного месяца Порта не согласится на предложение посредничества высоких договаривающихся сторон». «Добавочная» статья состояла из четырех параграфов. Первым из них определялось: объявить Порте, что затруднения и бедствия, указанные в трактате, приводят договаривающиеся державы к необходимости принят немедленные меры для сближения с греками и что такое сближение будет произведено установлением торговых сношений, отправлением консульских агентов и принятием таких же агентов со стороны греков, пока у них будут власти, способные поддержать эти сношения. Во втором параграфе указывалось, что если бы в течение одного месяца Порта не приняла предложенного ей перемирия с греками, ей будет объявлено от имени трех держав, что они соберут свои эскадры для воспрепятствования прибытию в Грецию или в Архипелаг турецких и египетских подкреплений и военных снарядов; в таком случае соединение эскадр должно было последовать немедленно, причем договаривающияся державы обещали обращаться с греками как с друзьями, не принимая, однако, участия во враждебных действиях воюющих сторон. Если бы Порта приняла предложение перемирия, а греки отвергли его или, приняв, стали действовать несогласно со своими обязательствами – соединенные эскадры, согласно 3-му параграфу «добавочной» статьи, должны были ограничиться наблюдением за соблюдением перемирия, не принимая, однако, участия в самой войне. Наконец, заключительный параграф определял, что если бы, «вопреки всякому ожиданию», осуществление вышеизложенных мер не заставило Порту принять предложение, или с другой стороны, если бы греки отказались от протокола, – договаривающиеся державы тем не менее будут продолжать преследование своей цели; с тем вместе державы дали своим представителям в Лондоне право: «обсуждать и условиться о последующих мерах, употребление которых могло бы сделаться необходимым».

– Не хочу слушать вашей бумаги, отказываюсь даже принять ее, – резко объявил Рейс-эффенди, когда должно было состояться официальное вручение ноты от имени трех держав.

Делать было нечего: не принятую Диваном ноту оставили на софе… На первый раз в этом и выразилось «вручение» официального документа.

Прошел месяц со времени этого своеобразного «вручения»; посланники, на основании инструкций, снова обратились к турецкому правительству за ответом.

– Определенный, безусловный, окончательный, неизменный, вечный ответ султана состоит в том, что никогда и ни от кого он не примет какого бы то ни было предложения о греках, – раздражительно отозвался Рейс-эффенди.

Предвидеть подобный ответ можно было заранее. Порта уже не раз прислушивалась к такого рода предложениям, и до сих пор она отвечала на них либо презрительным молчанием, либо выражением крайней надменности. Турецкие сановники умели вовремя напоминать дипломатам заявление британского посла на веронском конгрессе, и любили высказывать при удобном случае, что всякое независимое государство имеет, кроме обязательств, налагаемых на него международными трактатами, также и свои собственные, частные, только до него относящиеся дела. Особенно раздражались турецкие сановники против России, утверждая, что после Аккерманского договора мы будто бы не имеем никаких прав на новые притязания, хотя Рибопьер и доказывал, что соглашения в Аккермане не имели и не могли иметь решительно никакого отношения к греческим делам.

При такой обстановке оставалось одно: прибегнуть к угрозе, опираясь на материальную силу, достаточную для ее осуществления. Союз трех великих европейских держав представлял именно такую силу. Турецкие сановники сами начинали, наконец, понимать опасность, а потому – по крайней мере по внешности – они казались иногда готовыми подчиниться суровым требованиям холодного размышления. Миновала уже необходимость «вручать» Дивану дипломатические документы посредством оставления их на софе, и французскому драгоману удалось прочесть турецкому министерству содержание второй ноты, заявляющей решение союза – «принудить» враждующия стороны к перемирию.

– Что это значит? Державы объявляют войну Турции? – спросил министр.

Ему объяснили, что в силу прочитанной ноты война еще не объявляется и союз великих держав не думает прекращать дружеских сношений с Портою, но, в видах крайней необходимости, решается препятствовать турецким войскам высаживаться на греческий берег. Объяснение не было понято, поэтому его пришлось повторить. Министерство снова отозвалось непониманием – как может быть совмещено понятие о дружбе с понятием о принудительных, насильственных действиях. «Не могут хворост и огонь безопасно лежать друг подле друга, не могут…» – повторял Рейс-эффенди.

Вообще говоря, вторая нота союзных держав вызвала крайнее неудовольствие и раздражение в турецком кабинете. Спустя некоторое время всем стало очевидно, что Порта решительно отказывается принять посредничество и что наступила минута, бросив дипломатические переговоры, обратиться к оружию…

Союзники так и поступили…[15]

Падение Миссолунги было далеко не последнею каплею горькой чаши, которую досталось испить греческому восстанию. Вновь пробудившееся в Европе сочувствие к Греции и ее патриотам, высылка денежных пожертвований и новые попытки дипломатии уладить дело были только паллиативными средствами к искоренению зла: средства эти дали грекам временно возможность продолжать начатое, но конечно, не могли остановить упадка материальных сил страны, а рядом с этим – что еще плачевнее – все резче и резче стали являться признаки нравственного разложения в среде представителей восстания. Сухопутная армия продолжала борьбу, но сражалась с врагом очертя голову, подвергаясь всем ужасам недостатка в продовольствии и боевых запасах; о единстве в действиях разрозненных войск не могло быть и речи; военный флот существовал почти лишь номинально. Между тем походы турецких полководцев Ибрагим-паши и Решид-паши по Греции были, по-прежнему, рядом побед над несчастными инсургентами, с каждым днем все более и более терявшими почву для борьбы с неприятелем. Египтяне Ибрагима ворвались снова в Морею[16] и прошли лучшие ее провинции, обращая жителей в рабство, насилуя жен, убивая детей, угоняя скот, разрушая города, села и деревни; с другой стороны, в половине 1826 года Решид-паша окончательно покорил западную Грецию, ворвался в ее восточные области и, подойдя к Афинам, приступил к осаде города. Небольшой греческий гарнизон заперся в Акрополе, между тем как другие отряды инсургентов в окрестностях Афин предпринимали отчаянные и иногда довольно удачные попытки спасти сограждан, засевших в крепости.

К довершению бедствий Греции, центральное управление страною шло из рук вон плохо. Всем было очевидно, что существующее правительство роняет власть и оказывается бессильным направить дело к желаемому исходу; нужны были представители более энергичные, более способные и популярные, но общественное мнение долго не могло остановиться на избраннике. К тому же явились неизбежные в таких случаях борьба партий и интриги, иногда не имевшие ничего общого с народными интересами… Наконец, Колокотронис стал настаивать на выборе достойного правителя. Выбор его остановился на графе Каподистрии; английская партия долго противилась этому назначению, опасаясь, что оно послужит расширению русского влияния на греческия дела. Партия Колокотрониса, однако, восторжествовала: 11 апреля 1827 года конгресс в городе Трезене единодушно избрал графа Ивана Антоновича Каподистрию, в то время находившегося в Петербурге на русской службе, президентом, или регентом Греции на семь лет, с назначением временного правительства из трех граждан до прибытия нового президента.

Приезд графа Каподистрии для управления расстроенными делами Греции не мог, к сожалению, состояться так скоро, как ожидалось, а между тем временное правительство вскоре обнаружило свое полнейшее ничтожество. Законодательное собрание потеряло значение, генералы по-прежнему враждовали между собою и английская партия, в лице Чорча и Кокрейна, делала, что ей хотелось. Решено было вступить в генеральный бой с противником, но прежде чем это состоялось, греки овладели укреплением близ монастыря Св. Спиридона и ознаменовали свою победу бесчеловечною резнею почти беззащитных неприятелей (албанцев), сдавшихся на выгодную капитуляцию… Справедливость требует сказать, что это проявление дикого изуверства со стороны греков совершилось против желания английских полководцев: напротив, это гнусное дело и убедило Кокрейна в необходимости смыть скорее позор с армии инсургентов геройским подвигом в открытом генеральном бою с Решид-пашой. Бой этот, как нельзя более рискованный, «безумный и по мысли, и по исполнению» (как выразился о нем даже сторонник Кокрейна, англичанин Гордон), произошел 5 мая 1827 года и кончился совершенным поражением греков; вслед за тем состоялось и падение Акрополя…

С этой минуты положение восстания сделалось окончательно безвыходным: многие эпархии стали добровольно подчиняться туркам, отказываясь от повиновения своим вождям. Порте оставалось лишь покорить остров Гидру, чтобы в конец подорвать восстание, поэтому султан вручил Ибрагим-паше главное начальство над соединенным турецким и египетским флотом, с целью окончательно покорить непокорных…

Вот, в общих чертах, безотрадное положение дела греческих борцов за независимость в то время, когда союзный флот уже приближался к месту действия.

Русская эскадра под начальством адмирала Сенявина, согласно сделанному распоряжению, вытянулась на Кронштадтский рейд к 21 мая 1827 года. Адмирал поднял свой флаг на корабле «Азов»; флагманами были: вице-адмирал Лутохин на корабле «Князь Владимир» и контр-адмирал граф Гейден на корабле «Св. Андрей». Вся эскадра состояла из 9 кораблей, 7 фрегатов и 1 корвета.

Несколько дней спустя, именно 30 мая, удостоилось высочайшего утверждения «наставление адмиралу Сенявину». В наставлении указывалось, что по прибытии эскадры из Кронштадта в Портсмут, по предварительном сношении с нашим послом в Лондоне, адмирал Сенявин должен отделить от эскадры, по собственному выбору, 4 линейных корабля, 4 фрегата и 2 брига для составления особой эскадры под командою контр-адмирала графа Логина Петровича Гейдена. Будущей эскадре графа Гейдена предписывалось: получив от князя Ливена предписание о времени выхода из Портсмута, отправиться в Средиземное море для оказания защиты и покровительства русской торговле в Архипелаге, наблюдая строгий нейтралитет в войне между турками и греками. К счастью, эта первоначальная весьма ограниченная цель назначения эскадры была вскоре значительно расширена вследствие изменившихся политических обстоятельств: ввиду лондонского договора 6 июня, русской флотилии пришлось войти в состав соединенного флота для защиты греков от нападений египетско-турецких морских и сухопутных сил.

Эскадра адмирала Сенявина еще стояла на Кронштадтском рейде, как вдруг, в полночь на 10 июня, император Николай Павлович приехал на корабль «Азов». Ночным сигналом было приказано сняться, начиная с передовых подветренных судов, и вскоре весь флот был уже под парусами. С восходом солнца, на «Азове» подняли штандарт, означавший, что государь лично предводительствует флотом… Гром пушек с судов и крепостных верков радостно приветствовал это известие, и эскадра, пользуясь легким попутным ветром, двинулась вперед…

«Куда идем: на маневры или в далекое море, – думалось морякам. – А если в далекое море, то по какому направлению? Посылают ли нас в Америку помогать испанцам, как толкуют в Кронштадте, или же нас посылают сразиться за нашу веру вместе с греками?»

После маневров под Красною Горкою на корабле «Азов» подняли сигнал общего богослужения. Государь присутствовал при совершении напутственного молебствия и затем, прощаясь с эскадрою, произнес заветные для нее слова: «Надеюсь, что в случае каких-либо военных действий, поступлено будет с неприятелем по-русски».

Это и было началом знаменитого похода русского флота за неувядаемыми наваринскими лаврами…

Не дожидаясь заключения Лондонского протокола, петербургский кабинет отправил 1 июля графу Гейдену новые инструкции, значительно отступавшие от первоначально вмененного ему в обязанность безусловного нейтралитета. Как уже известно, единодушным избранием своих соотечественников граф Каподистрия был назначен в президенты временного греческого правительства. Избрание это, по примеру России, было одобрено и прочими державами. По примеру же России державы решили вступить с президентом в прямые сношения. Графу Каподистрии, как сказано в высочайшем рескрипте Гейдену, были даны «особые повеления, касательно пособий», которые должно «немедленно доставить грекам». Сверх того, в распоряжение президента Греции отправлялся русский военный бриг «Ахиллес».

Но эта знаменательная перемена в характере инструкций Гейдену не ограничивалась политическими мерами и денежными пособиями. Еще рельефнее выражалось ее значение в предписанных ею мероприятиях чисто военного свойства. Лондонскою конференцией, как известно, было постановлено предложить «воюющим сторонам» посредничество трех держав, для замирения на основаниях принятых еще петербургскою конференцией. Мирным переговорам должно было предшествовать немедленное заключение перемирия. Чтобы убедить греков в необходимости принять посредничество, из Петербурга были посланы особые указания президенту Греции, а к эскадре Гейдена был прикомандирован из Министерства иностранных дел статский советник Катакази, владеющий греческим языком и, как природный грек, близко знакомый с делами своих соотечественников. В случае отказа последних принять предложение держав союзным эскадрам предписывалось просто наблюдать за соблюдением перемирия, не принимая, однако, участия во враждебных действиях воюющих. Что же касается Порты, то на случай, если бы она отвергла предлагаемое посредничество, или не приняла его в месячный срок (измененный в последствии в двухнедельный), – договаривавшиеся державы должны были «обращаться с греками как с друзьями, не принимая, однако, участия в военных действиях», хотя при этом эскадрам вменялось в обязанность противиться прибытию в Грецию или в Архипелаг «всякого подкрепления, состоящего из турецких и египетских воинов и военных снарядов». Но каким образом «противиться» без принятия «участия в военных действиях»? Не говоря уж о турецких судах, что делать с нейтральными, подвозящими туркам, как делали то австрийцы, «воинов и военные снаряды»? Весьма справедливо говорил впоследствии командир французской эскадры контр-адмирал де Риньи, что ни протокол, ни основанные на нем инструкции не давали ему права «делать распоряжения о задержании нейтральных судов. Останавливать их словами – сколько угодно; но если военное судно, австрийское или иное, спросило бы: по какому праву? – я не нашелся бы что отвечать», – писал он…[17] Вопреки настояниям русского правительства, велемудрая дипломатия, избегая ясного, определительного указания, предпочла оставить открытым этот источник недоразумений, сомнений и колебаний в деле, в котором всякое недоразумение могло либо разразиться громовым ударом, либо привести к тому, что все торжественно предписываемые меры останутся мертвою буквой. События доказали, что именно на этот последний результат и рассчитывала западная дипломатия, предоставляя командирам эскадр произвольное толкование данных инструкций, а себе – возможность, если понадобится, сложить ответственность «с больной головы на здоровую». Предписание же решительных, но легко обходимых мер со стороны западной дипломатии очевидно не имело иного основания, как удовлетворить настояниям России в надежде заслужить ее доверие, чтобы тем вернее «взять ее за руку» и повести согласно своим собственным видам.

А русское правительство смотрело на все совсем иначе: именно с точки зрения вполне честной. Это видно уж из того, что на случай отказа Порты, соединенным эскадрам (гласило уже приведенное высочайшее повеление) «предназначено наблюдать строгое крейсирование таким образом, чтобы силою воспрепятствовать всякому покушению выслать в море, как из турецких владений, так и из Египта, какое-либо вспомоществование, войсками, или судами, или припасами против греческих сил на море или мест ими занимаемых»… В отношении действительности предписываемых относительно Порты понудительных мер западные дипломаты выражали полное доверие. Даже предположение о недостаточности этих мер допускали они лишь с оговоркой, что осуществление его может случиться только «вопреки всякому ожиданию». Но император Николай, предусматривая уже тогда, что одному крейсерству не сломить упорство Порты, присовокуплял: «Я предложил даже державам (Франции и Англии) превратить предполагаемое крейсерство, буде оно окажется недостаточным для желаемой цели, в действительную блокаду Дарданелльского пролива, между тем как таковая же блокада может быть учреждена и со стороны Черного моря»…

И точно, командир нашего Черноморского флота, адмирал Грейг, с постоянно отличавшими его глубоким знанием дела, энергией и усердием, уже приготовлял вверенные ему морские силы к немедленному отплытию из Севастополя, по первому приказанию из Петербурга…

Между тем энергия русского правительства не остывала. Вопреки двусмысленным условиям Лондонского протокола, она успела вызвать, особенно со стороны Англии, заявление весьма категорического свойства, которым устранялась двуличность указаний договора. Правда, это заявление шло уже не из Лондона, а из Стамбула. Сэр Стрэтфорд Каннинг был переведен из Петербурга в Константинополь именно в доказательство неизменных сочувствий лондонского кабинета к Порте. Однако на постановленные Кодрингтоном вопросы даже этот ревностный приверженец Порты отвечал 1 сентября 1827 года: «Хотя не следует принимать враждебных мер и хотя союзные правительства желают избежать всего, что могло бы повести к войне, тем не менее в случае надобности прибытие турецких подкреплений должно быть в конце концов предупреждено силою, и если бы все другие средства были истощены, то пушечными выстрелами»… Таким образом, вполне оправдывается решимость командира английской эскадры, сэра Э. Кодрингтона, стать всего с 3 линейными кораблями пред островом Гидрою и, в случае надобности, противодействовать силою всему соединенному турецкому и египетскому флоту. Французская эскадра находилась в это время у Милоса; русская – еще не приходила…[18]

Быстро шли события под обаятельным влиянием императора Николая. Нет сомнения, что именно этим влиянием увлекались по следам русского царя и оба его союзника. Для установления единства действий между тремя флотилиями главнокомандующим над ними был назначен, как старший в чине, командир английской эскадры вице-адмирал Эдвард Кодрингтон, личность вполне замечательная и выходившая из ряду обыкновенных хороших служак не только своими обширными познаниями и опытностью, но также и благородством своих чувств, скромностью, кротостью, прямодушной энергией своего нрава и возвышенностью своих воззрений[19]. Совершенно на одном уровне с ним оказывался во всех отношениях командир русской эскадры, контр-адмирал граф Логин Петрович Гейден[20]. Бессмертная деятельность его на Архипелаге обеспечила ему непререкаемое право на признательность России. Помещаемые в Приложениях выдержки из книги, изданной по смерти Кодрингтона его дочерьми, а также печатаемые нами неизданные доселе и неизвестные до сих пор публике письма трех союзных адмиралов свидетельствуют о тесной дружбе, установившейся между этими защитниками возрождавшейся эллинской национальности[21]. Другие помещенные в Приложениях письма (Каподистрии, Дандоло, Метаксы, Поццо ди Борго и прочие) доказывают то глубокое почтение, а иногда даже ту восторженную преданность, которые командир русской эскадры успел вселить всем разноплеменным и разнохарактерным личностям, с какими ему случалось иметь дело, хотя во многих случаях, как, например, в эпизоде с командиром австрийской эскадры, графом Дандоло, на отношениях его к этим личностям должны были отзываться значительным охлаждением возникавшие с ними весьма серьезные столкновения. Впрочем, с начальником французской эскадры, вице-адмиралом де Риньи, отношения графа Гейдена не всегда могли быть приятными, вследствие высказывающейся в прилагаемых письмах французского адмирала причудливости его нрава, а иногда и завзятой враждебности к грекам. Нет сомнения, что де Риньи, как и большая часть офицеров его эскадры, должен был соображаться с известною ему политической программой французского правительства… Так, в лад воззрению своего кабинета, адмирал де Риньи, под предлогом увеличения «независимости» возрождающейся Греции, не раз настаивал в своих письмах на уменьшении испрашиваемой греками территории, так как с ее увеличением умножатся-де вассальные отношения Греции к Порте. В другом письме де Риньи просто отрицал самое существование Греции, восклицая: «Боюсь, что нам самим придется создавать эту Грецию, ибо где она – не вижу…»[22]

Понятно, что при первой встрече Гейдена и де Риньи и тон и образ мыслей последнего должны были удалить от него командира русской эскадры. Как видно из Приложений к настоящей книге, взаимное нерасположение этих двух начальников доходило до того, что Кодрингтон серьезно задавал себе вопрос: до какой степени, в случае битвы, он может полагаться на совокупное действие обоих своих союзников, и не воспользуются ли они огнем, чтобы сцепиться друг с другом…

С первым пушечным выстрелом исчезли все сомнения Кодрингтона. От адмиралов до последнего матроса, оба союзники его соперничали между собой только своим самоотвержением, своей неустрашимостью. Суда русской и французской эскадры не раз выручали друг друга как самые лучшие друзья. После Наваринского сражения между начальниками русской и французской эскадры, вопреки противоположности политических взглядов, состоялось без всяких формальных примирений совершенно естественное, чистосердечное сближение, принявшее со временем характер искренней дружбы. При всем том, причудливые выходки словоохотливого француза, вопреки господствующему в его письмах к Гейдену тону шутливой фамильярности и вопреки всей кротости характера графа, вызывали со стороны последнего, даже и долго после Наварина, некоторое неудовольствие, – что видно из писем к нему Кодрингтона, уговаривавшего его не принимать к сердцу «странностей» французского адмирала[23]. Между тем сам Кодрингтон, очевидно, не питал сначала большого доверия к французскому адмиралу, так как в ответе генерал-адмирала английского флота, герцога Кларенского, от 3 октября 1827 года, на выраженное ему мнение сэра Эдварда сказано: «Адмирал де Риньи действительно таков, каким вы его описываете, поэтому будьте осторожны, тверды и мягки»… О русском командире, как видно, Кодрингтон еще не сообщал тогда своего мнения. При всем том, из того же письма герцога Кларенского видно, что Гейден прекрасными качествами своего ума и сердца уже тогда успел расположить в свою пользу даже такого завзятого туркофила, каков будущий лорд Стрэтфорд Рэдклиф: «Мистер Стрэтфорд, – сказано в цитуемом письме, – всегда отзывался о нем хорошо: не сомневаюсь, что как по служебному долгу, так и по личной склонности, вы можете отнестись к нему приязненно».

Греки с самого начала заметили недоброжелательство к ним французов. С эллинскими населениями ладили отлично русские, затем англичане, в качестве друзей русских, ибо экипажи обеих эскадр жили в лучших отношениях. Иное дело экипажи французской эскадры: даже русские матросы отворачивались от них, а греки видимо не доверяли им. Что же касается французского правительства, то недоверие к нему греческих временных правителей было так сильно, что главнокомандующий эскадрами Кодрингтон, очевидно, в опровержение заявленных ему сомнений, счел нужным, в письме от 30 августа к членам греческого временного правительства, оправдывать пред ними парижский кабинет, доказывая, «что искренность французского правительства видна уж из того, что оно-то главным образом и настояло на уменьшении данного оттоманскому правительству срока для ответа до двух недель вместо месяца»[24].

Конечно, никто не мог сказать того же о четвертой великой державе, которой флотилия также находилась в то время на Архипелаге. Эта держава – Австрия. Ее эскадра, под начальством графа Дандоло, очевидно, руководствовалась инструкциями диаметрально противоположными тем, которых держались командиры трех союзных эскадр, то есть явно держала сторону турок против греков, несмотря на то, что в Вене и двор, и все правительство высказывали относительно русского царя и петербургского кабинета самые приязненные чувства, самую преданную дружбу. Между тем в уже цитованном высочайшем рескрипте на имя Гейдена было сказано: «Кроме вышереченных двух эскадр… находятся в Архипелаге морские отряды некоторых других держав, в том числе и австрийская эскадра. Поведение ваше против них должно вообще быть основано на добром согласии, в особенности же против эскадры австрийской. Хотя Австрия и не приступила к трактату, ныне заключаемому по делам Греции, не менее того вы не оставите оказать морским силам сей державы приязненное приветствие и расположение, сообразные с дружественными связями, между обоими императорскими дворами существующими»…

До какой степени Гейдену было трудно согласовать с этой задачей другие данные ему в том же Высочайшем повелении инструкции, об этом конечно, могли судить только люди, близко стоявшие и почти ежедневно присутствовавшие при проделках пресловутой «общей политики» князя Меттерниха на практике. Так, уже 4 октября 1827 года, сэр Э. Кодрингтон доносил из Занте своему Адмиралтейству: «Я желал бы, чтобы было доведено до сведения его высочества, лорда генерал-адмирала, что в числе египетского флота находится здесь семь австрийских коммерческих судов, нагруженных военными припасами, и что австрийский корвет «Каролина» и одна если не две австрийские военные шхуны часто бывали в Наварине и, согласно частному дознанию адмирала де Риньи, служили постоянными развощиками турецких депеш. Два из этих транспортов заблагорассудили не поднимать своих флагов в то время, когда турецкие суда их поднимали, пока с корабля «Азия» не было дано по ним выстрела; я успел отобрать их бумаги, которые могут служить доказательством австрийских интриг»[25].

Прямодушный и энергический адмирал не имел и не хотел иметь понятия о дипломатическом двуличии и даже двуязычии. Что говорил он за глаза, то повторял и в глаза. Из письма его, от 19 сентября 1827 г., к командиру австрийских военных судов Наваринского залива видно, что, в виду враждебного расположения австрийцев к Греции, вице-адмиралу пришлось предупреждать их о необходимости, в которую он может быть поставлен, – «не делать никакого различия между австрийскими судами и турецкими». Вскоре за тем таким же образом принужден был поступить относительно командира австрийской эскадры, графа Дандоло, и русский герой Наварина, Гейден. И Кодрингтон и Гейден одинаково понимали, что где идет речь о чести знамени и о крови соотечественников, там у честного человека нет и не должно быть места для малодушных дипломатических кривляний…

Между тем господствовавшие в последнее время предыдущего царствования дипломатические влияния иностранных государственных людей уже приносили свои естественные плоды. Ободренная, подзадоренная бесконечным долготерпением русского правительства до Николая Павловича, и принимая его терпеливость за признак слабости и военной неспособности России, за сознание самого правительства, что Россия не полагается ни на свою армию, ни даже на свой народ, Порта серьезно отдалась упованию в возможность разом отплатить России за понесенные от нее бесчисленные поражения. Она стала готовиться к войне. Мало того, она безусловно отвергала все предложения посредничества европейских держав для прекращения ее борьбы с греками, хоть и понимала очень хорошо, что рано или поздно эта борьба неминуемо навлечет на нее войну с Россией. Угрозам же держав, даже весьма серьезным военным демонстрациям их, она не придавала ни значения, ни даже веры. По слухам того времени, в таком пренебрежении к угрозам Франции и Англии поддерживала Турцию австрийская дипломатия, которую впоследствии и русская дипломатия не раз укоряла в подстрекании Порты. Во всяком случае верно то, что, не обращая никакого внимания на присутствие английского и французского флотов в Архипелаге, Порта как будто с нетерпением ожидала известия именно о начале военных действий.

Ознакомившись с главными актерами и компарсами (исполнитель немой роли. – Примеч. ред.) предстоящей потрясающей кровавой драмы, небезынтересно взглянуть на состояние того из трех грозных факторов Наваринского побоища, который один близок нашему сердцу: на вверенную контр-адмиралу графу Гейдену русскую эскадру. Знаток дела Кодрингтон писал о ней следующее: «13 (1) октября утром сошлись мы с русскою эскадрой, а затем с французскою. Вечером французская эскадра пошла к Занте, а мы, вместе с русскими, продолжали свой путь к Наварину… Русские суда все такие чистенькие и, думаю, в весьма хорошем порядке. Многие из русских офицеров хорошо говорят по-английски, некоторые из них служили волонтерами в английском флоте во время войны… Все русские суда кажется совершенно новы, и так как медная обшивка их с иголочки, то и имеет прелестный темно-розовый цвет, что много содействует красивой внешности судов». Жене своей Кодрингтон, в письме от 15 (3) октября, передавал в следующих выражениях заключения, выводимые им из более обстоятельного осмотра эскадры Гейдена: «Русский флот, по-видимому, находится в хорошем боевом состоянии, хорошо управляем и расположен охотно идти с нами рука в руку повсюду. Граф Гейден точно из наших: скромен, искренен и рад действовать под моим начальством»[26]. Не менее лестно отзывается о русской эскадре, даже по прибытии ее в Неаполь после многолетняго плавания, жестокой битвы и опасных крейсерств, – другой известный знаток дела, адмирал Коллингвуд, который считал просто невозможностью блестящим образом исполненную контр-адмиралом Ракордом зимнюю блокаду Дарданелльского пролива. С своей стороны русский посол граф Рибопьер, в письме Гейдену от 6 апреля 1829 года, отзывался: «Ваши все офицеры, и даже их экипажи держали себя здесь превосходно: считаю долгом засвидетельствовать это вашему превосходительству». «Я забыл сообщить вам, – приписывал г. де Рибопьер в письме Гейдену из Неаполя, от 7/19 января, – что, отплыв из Пароса двумя сутками позднее Гильемино[27] и одними сутками позднее Стрэтфорда Каннинга, я опередил их обоих. Да здравствует эскадра вашего сиятельства!»[28]

Всего замечательнее впечатление, которое, по словам Гарри Кодрингтона, сына знаменитого адмирала, производила русская эскадра на турок за три дня до Наваринской битвы. «Любопытно было наблюдать, – писал 15 (3) октября своей матери Гарри, – как турки удалялись от русских судов и держались нашей подветренной стороны. Когда русские суда приближались к ним, они тотчас же сторонились и бежали на нашу сторону: что-то зловещее виделось им в русских судах».

Зловещее предчувствие не обмануло турок. Пять дней спустя наваринская победа оправдала и бессознательный страх, внушаемый им русскою эскадрой, и лестное как для всего русского флота, так и для тогдашнего русского морского министра адмирала Моллера, мнение о ней имевших с нею дело, и даже такого знатока, как Кодрингтон…

Такова, в общих чертах, политическая и военная обстановка нашей эскадры по соединении ее с союзниками 13 (1) октября 1827 года. Взаимные отношения трех союзных эскадр, с одной стороны, турецко-египетской – с другой, австрийской между этими двумя главными факторами с третьей – были самые напряженные, даже самые ненормальные. Державы, которым принадлежали все пять эскадр, состояли между собою в мире; в Англии, во Франции и в Австрии правительства были уверены, что дело и так обойдется без кровопролития; весьма вероятно, что в Петербурге на этот вопрос смотрели более серьезно, хотя все еще не теряли надежды на мирный исход: в одном Константинополе, как уже сказано, твердо и решительно рассчитывали на неминуемое, близкое и счастливое для Турции кровавое разрешение целых шесть лет тяготеющей над ней ожесточенной борьбы не только с греками, но и с большею частью пограничных христианских населений империи. Итак – первая аномалия: из пяти великих держав, которых флаги развевались в Эгейском и Ионическом морях, именно та одна рассчитывала на войну как на счастливое событие, которая более всех должна была ее опасаться. Но еще рельефнее выступает другая аномалия: пока все эти державы состояли между собою, по-видимому, в наилучших отношениях, пока послы их преспокойно, дружественно сходились в Константинополе, английская, русская и французская эскадры заявляли турецкой настоящие ультиматумы, австрийская эскадра дерзко-вызывательным образом действий назойливо перечила всем инструкциям союзников, ежедневно на их глазах нарушая законы нейтралитета оказываемыми ею туркам услугами: а главнокомандующий союзною эскадрой отвечал на все это австрийцам таким же ультиматумом, с каким обращался и к туркам…

Как и следовало ожидать, черезчур натянутые дипломатией струны рано или поздно должны были лопнуть, и лопнуть со взрывом. И вот, ровно через неделю по соединении союзных флотов, 8 (20) октября 1827 года, словно тысячами громовых ударов на целые четыре часа Наваринская бухта превратилась в ад…

Начальник русской эскадры, граф Л.П. Гейден, в донесении своем о Наваринском бое описывает знаменитое сражение 8/20 октября 1827 года следующим образом:

«При первом свидании с вице-адмиралом Кодрингтоном, я с удивлением узнал, каким вероломным образом Ибрагим-паша, за несколько дней пред тем, нарушил данное им обязательство[29] наблюдать перемирие до получения от своего правительства предписаний, – обязательство, в уважение коего союзные адмиралы не только сняли блокаду Наварина, но и обещали препятствовать покушению греческого флота сделать замышляемую высадку на берегах Албании.

Таковый поступок египетского генерала и меры, кои с самого обнародования Лондонского договора принимал он для обращения Мореи в настоящую пустыню, принудили нас соединить пред Наварином наши силы и послать к Ибрагиму новое и сильное отношение[30].

Чиновники паши объявили нашему парламентеру, что Ибрагим в отсутствии, что им неизвестно, где он находится и когда возвратится, и что они не могут принять на себя доставления к нему письма союзных адмиралов.

Такой странный и дерзкий ответ доказал еще более, что средства убеждения и даже угрозы будут отныне бесполезны, и что без сильной и скорой меры Лондонский договор не только не исполнит желаний человечества и благих намерений держав, оный заключивших, но сделает еще лютее и губительнее борьбу, которую хотели остановить.

По здравом рассуждении и вследствие протокола, состоявшегося 7 октября, мы решились войти со всеми нашими кораблями в самую гавань Наваринскую, стать на якорь подле турецкого флота и, присутствием и положением наших эскадр, принудить Ибрагима сосредоточить свои силы на сем пункте и отказаться от всякого нового предприятия против берегов Мореи и островов Греции.

Военные распоряжения, план вступления и главное начальство в случае действия предоставлены были г. вице-адмиралу Кодрингтону, как старшему в чине. Дарования, поступки, отличное служение сего адмирала внушили общую к нему доверенность, которую происшествие 8 октября столь разительно оправдало пред его сподвижниками и пред всею Европою.

Соединенный флот явился у входа в гавань Наваринскую в час пополудни, в двух колоннах; одна состояла из кораблей английских и французских, а другая из российской эскадры. Адмиралы Кондрингтон и Риньи, которые, по предварительным распоряжениям, находились на ветре, миновали уже крепостные батареи и только что легли на якорь, как российская колонна, имея впереди адмиральский корабль «Азов», приблизилась ко входу в гавань; в сие самое время с одного из турецких брандеров произошла весьма сильная ружейная пальба, от которой убит был английский лейтенант Фицрой, посланный, в качестве парламентера, для склонения командира сего брандера к удалению от близости с союзными кораблями; вскоре с египетского корвета последовал первый пушечный выстрел против французского фрегата.

«Азов» находился в сие время между батареями Наваринской крепости и батареями острова Сфактерии, с которых тотчас направлен был перекрестный огонь против адмиральского корабля и, мало-помалу, против прочих кораблей, по мере приближения их ко входу. Невзирая на сей сильный огонь и на огонь с тройной линии судов, составлявших правый фланг турецкого флота, «Азов» продолжал свой путь, не сделав ни одного пушечного выстрела, и стал на якорь на месте, для него назначенном; «Гангут», «Иезекиил», «Александр Невский» и четыре шедшие за ними фрегата совершили таковое же движение и, осыпаемые ядрами, стали в предписанную им нозицию.

Мы еще надеялись, и вместе с нами английский и французский адмиралы, что турецкие начальники пресекут огонь, как скоро усмотрят спокойное положение союзников, и что они не желают дать сигнала к сражению; но, ободряемые сим самым спокойствием, турки усугубили свою дерзость, и второй парламентер, посланный сэром Кодрингтоном к египетскому адмиралу Мухарем-бею, имел ту же участь, как и лейтенант Фицрой.

Тогда не оставалось нам иного средства, как отражать силу силою; эскадры открыли огонь, и действие оного, направленное с удивительною неустрашимостью против флота числом впятеро сильнее союзных эскадр, в четыре часа истребило до шестидесяти разной величины судов; в том числе и корабли турецких предводителей, Тагир-паши, Капитана-бея и Мухарем-бея, были потоплены, сожжены или сбиты к берегу на мель; двадцать же других сожжены турками после сражения.

В продолжение сей достопамятной битвы, три союзные флота соревновали один другому в храбрости. Никогда не видно было столь искреннего единодушия между различными нациями. Взаимные пособия доставались с неописанною деятельностью; при Наварине слава английского флота явилась в новом блеске, а на французской эскадре, начиная от адмирала Риньи, все офицеры и служители явили редкие примеры мужества и неустрашимости.

Капитаны и прочие офицеры российской эскадры исполняли долг свой с примерным рвением, мужеством и презрением всех опасностей; нижние чины отличались храбростью и повиновением, которые достойны подражания.

Неустрашимый капитан I ранга Лазарев 2-й управлял движениями «Азова» с хладнокровием, искусством и мужеством примерным; капитаны Авинов, Хрущев, Богданович и Свинкин равно отличились. Сей последний, хотя при начале дела был тяжело ранен картечью, но продолжал командовать во все сражение, держась около четырех часов за канат и на коленях на палубе своего корабля. Капитан «Гангута» Авинов явил также пример редкого присутствия духа; турецкий фрегат, обращенный в брандер, пробрался ночью между сим кораблем и адмиральским бугспритом, уже сцепился с «Гангутом», капитан Авинов велел брать сей фрегат на абордаж, и человек, готовившийся оный зажечь, убит с фитилем в руках.

Один из турецких фрегатов, сражавшихся против корабля «Александра Невского», сдался и спустил флаг, который взят; турки на другой день отправлены на берег, а фрегат потонул.

Корабля «Азова» лейтенанту Буреневу раздробило ядром руку; несмотря на чрезмерную боль, он оставался при своем месте, у батареи, бывшей в его распоряжении, и надлежало ему приказать отойти от его пушек. У него отняли руку по плечо, но в ту ж самую минуту услыша, что турецкий адмиральский корабль, сражавшийся с «Азовом», истреблен, наш раненый, желая участвовать в общей радости, почти вырвался из рук у бывших при нем.

На другой день после сражения послано было к египетским и турецким начальникам, от союзных адмиралов объявление, чтобы предупредить их о последствиях, какия навлечет всякое новое с их стороны неприятельское действие. Вслед за сим объявлением Тагир-паша, который уже по утру приезжал для переговоров на корабль адмирала Кондрингтона, поспешил опять явиться к нему с формальным объяснением, что ни он, ни товарищи его не будут более предпринимать никаких неприязненных покушений.

Соединенные эскадры оставались в Наваринской гавани до 14/26 октября, не были нимало тревожимы и занимались исправлением повреждений. На другой день сражения все пленные, взятые во время дела, отпущены.

«Азов», «Гангут» и «Иезекиил» много потерпели, и российская эскадра, вместе с английскою, отправилась и прибыла в Мальту для починок. Наша эскадра в скором времени вступит опять в море, для совокупного действования с морскими силами союзных держав».

Во втором своем донесении о бое контр-адмирал граф Гейден писал: «Единодушие, с которым действовали корабли соединенных эскадр, превосходит вероятие: казалось, что мысли всех обращены были к одной и той же цели, и что эскадры сии принадлежали к одной и той же нации; например, капитан ла Бретоньер, командир французского корабля «Бреславля», приняв выгодную при начале сражения позицию и усмотрев, что корабль «Азов» весьма много терпит от неприятеля, сражаясь в одно время против пяти военных судов, и почти не наносит им никакого вреда, немедленно отрубил свой канат и занял место между «Азовом» и английским кораблем «Альбионом», через что некоторым образом облегчил наше положение. Корабль «Азов», с своей стороны, тогда как сам окружен был турками, много помог английскому адмиралу, который сражался с 80-пушечным кораблем, под флагом Мухарем-бея, и когда сей последний, по причине перебитого у него шпринга, повернулся к «Азову» кормою, то 14 орудий на левой стороне немедленно отделены для действия противу сего корабля, и действовали с таким успехом, что через полчаса разбили ему всю корму, и когда в констапельской каюте сделался пожар, и употребляли все усилия, чтоб погасить возгорание, сильный картечный огонь с «Азова» сему воспрепятствовал, турецкий корабль вскоре обнялся пламенем и наконец взорван на воздух. Между тем один из английских бригов, который много в сражении потерпел и потерял все якори, взят на бакштов капитаном Хрущевым, командиром фрегата «Константин», и чрез то в продолжение целой ночи сохранен ото всякого вреда.

В сем сражении, три адмиральские корабля более всех потерпели, как в убитых и раненых, так в повреждении корпуса, рангоута и такелажа. Английский и французский адмиралы, кроме других многих повреждений, потеряли бизань-мачты; у «Азова» все мачты столько пробиты, что при фальшивом вооружении с трудом можно нести на оных паруса; кроме сего, в одном корпусе корабля насчитано 153 пробоины, в том числе 7 подводных.

При сем случае не могу я не вспомнить тех достопамятных слов, которые его императорскому величеству угодно было сказать при последнем оставлении корабля «Азова»: «Надеюсь, что в случае каких-либо военных действий, поступлено будет с неприятелем по-русски». Слова сии исполнены совершенно. Чистосердечное признание англичан, чрезвычайно ласковый и отличный прием, сделанный эскадре нашей в Мальте, служит тому приятным подтверждением.

К чести капитана Лазарева должно присовокупить, что строгая дисциплина, ежедневное учение по пушкам и порядок, в коем служители всегда содержались, были причиной, что корабль «Азов» действовал с толиким успехом в поражении и истреблении неприятеля. Он сильным своим огнем потопил два огромные фрегата и корвет, сбил 80-пушечный корабль, который брошен на мель и напоследок был взорван, истребил двухдечный фрегат, на коем главнокомандующий турецкого флота Тагир-паша имел свой флаг; фрегат сгорел по признанию самого паши; в сражении из 600 человек было до 500 убитых и раненых. – По достовернейшим сведениям, оказалось, что из 60 военных судов, турецко-египетский флот составлявших, остался только один фрегат и до 15 мелких судов, но и те в таком положении, что едва ли могут быть в море. Сии оставшиеся суда легко бы также истребить не более как в два часа времени, но оставлены неприятелю в доказательство, что действие с нашей стороны было не наступательное, а оборонительное. В продолжение кровопролитного сего сражения взорвало между судами соединенных эскадр 13 турецких больших судов и на другой день еще 18 разной величины; вообще, потеря на турецко-египетском флоте должна быть чрезвычайная, и можно полагать, что погибло от 6 до 7 тысяч человек. Корвет «Гремящий» в самом сражении не участвовал, он был отряжен для крейсирования при входе Наварина и наблюдения со стороны моря».

Придавая особенное значение такому неоспоримо важному историческому материалу, как подлинные донесения главного героя битвы, начальника русской эскадры, мы сочли нужным напечатать дословно текст донесений графа Л.П. Гейдена. С тем вместе мы помещаем точный снимок плана сражения с оригинала, подписанного графом. Эти драгоценные материалы, а также помещенные в Приложениях к нашей книге приказ Кодрингтона, поздравляющего эскадры с победой, его многочисленные письма и отрывки из изданной посмертной книги о нем, представляют в совокупности, со слов самих действующих лиц кровавой драмы, такую полную картину как самой битвы, так и предшествовавших ей и немедленно последовавших за нею военных событий, что по истечении полвека едва ли возможно прибавить к ней что-либо иное, кроме пустозвонных и ничего не выясняющих фраз… Подвиги Гейдена, подвиги командира флагманского корабля «Азов», незабвенного для всякого русского, но особенно для Черноморского флота Лазарева, подвиги всей нашей эскадры, от ее командира до последнего матроса, слишком громко говорят за себя, и слишком рельефно выступают сами собою из собранных нами и напечатанных в Приложениях большею частью неизданных документов, чтобы нуждаться в комментариях… Боролась русская эскадра не против одного огромного численного превосходства неприятельской артиллерии, но также против брандеров, грозивших ей совершенным истреблением. Командиром «Гангута», Авиновым, пущен ко дну один из них, но едва погрузился он в воду, как на поверхности ее, словно знамение победы Креста над нечестивыми, всплыл образ Богородицы Одигитрии, за которым в самом разгаре боя пустился вплавь один из матросов «Гангута»: относительно Наварина, как, впрочем, и всякого сражения, истинное красноречие выражается не фразами, а фактами…

Не говоря уж о примерном бесстрашии и отваге, о распорядительности и знании дела всех чинов союзных эскадр, самые выдающиеся в Наваринском сражении факты: с одной стороны – это беспримерное единство и взаимное, дружное, самоотверженное содействие трех разноплеменных эскадр, едва только познакомившихся одна с другою; с другой стороны – это гнусное, изменническое вероломство Ибрагим-паши и бессмысленная дерзость, обуявшая турок при величавом молчании, которым вступавшие в Наваринскую гавань русские суда, с бесстрашным Лазаревым во главе, на корабле «Азов», под флагом Гейдена, отвечали на убийственный огонь, без всякого повода, даже без объявления войны открытый неприятелем с самого появления их в гавани по ним, и даже по отправленным ими парламентерам…

Остается вопрос: в какой мере справедливы упреки, будто турки были вовлечены в Наваринскую битву совершенно для них неожиданно? Некоторые турколюбцы позволяли себе даже утверждать, будто сражение 8 (20) октября 1827 года было изменническим нападением на турок со стороны союзников…

Собранные нами материалы дают превосходный ключ к разрешению этих мнимых недоумений. Материалы эти несомненно доказывают, что, не обращая никакого внимания на присутствие английского и французского флотов на Архипелаге, Порта как будто с нетерпением ожидала известия о начале военных действий, даже и не думая отвратить или отсрочить столкновение, для чего ей стоило лишь предписать главнокомандующему турецко-египетскими военными силами в Морее, сыну знаменитого Мехмеда-Али Египетского, Ибрагим-паше, избегать встречи с союзниками. Порта, видимо, ожидала и даже желала противного. Ибрагим искал встречи с союзными эскадрами. Из записки сэра Э. Кондрингтона, представленной им совету министров, видно что Ибрагим-паша заранее изготовился к сопротивлению союзным эскадрам силою, и потому с искусною помощью французского морского офицера г. Летеллье сделал все приготовления к враждебной встрече союзных флотов, полагая, что он в силах будет совершенно уничтожить их в течение трех дней 8—10 октября нового стиля, египетско-турецкий флот был расставляем в заливе в боевой порядок в виде подковы. Окончательно боевая линия его была устроена 14 и 15 октября. Это обстоятельство подтверждает журнал Бонпара, отставного лейтенанта французской службы, командовавшего египетским фрегатом «L’Egyptienne»[31].

Вот что писал еще об этом предмете герцогу Кларенскому сэр Э. Кондрингтон из Мальты 6 марта 1828 года[32]: «В моих руках имеются документы, доказывающие что Порта давно ожидала боя и была вполне к нему приготовлена. Эти-то приготовления, отчасти и надежда застать нас врасплох, внушали ей уверенность в успехе. Вот как выразился об этом Киайя-бей, один из старейших и наиболее уважаемых членов Дивана, в разговоре с одним своим приятелем: «Nous aurons la guerre, vous le croyez et je le crois de même, à l’heure qu’il est elle est peut être déjà commencée»[33]. Этот разговор происходил 20 (8) октября, в самый день Наваринского боя. Конец его особенно интересен, как доказательство заранее принятого турками решения».

Очевидно, Порта полагалась на значительное – даже в случае боя со всеми тремя союзными эскадрами – численное превосходство своих морских сил…[34]

В предостережениях, в виде ультиматумов, посланных Ибрагиму пред самой битвой, как мы видели, тоже не было недостатка. И вдруг, после всего этого, не только сами турки, но и туркофилы англичане имели дерзость утверждать, и в печати, и в английском парламенте, будто союзные эскадры «изменнически напали на турок врасплох», и только этому обязаны наваринской победой!..

Нет!.. Наваринская битва действительно началась «изменническим нападением» – со стороны самих турок, их и постигло за то жестокое наказание. И вопреки всем клеветам многосложной турецкой интриги в большей части Европы, беспристрастное судилище истории без сомнения подтвердит произнесенный и приведенный в тот день союзными адмиралами в исполнение смертный приговор над турецко-египетским флотом…

«Г. вице-адмирал Кодрингтон, – писал из С.-Петербурга 8 ноября 1827 года император Николай Павлович, – вы одержали победу, за которую цивилизованная Европа должна быть вам вдвойне признательна. Достопамятная Наваринская битва и предшествовавшие ей смелые маневры являют вселенной не одну лишь меру ревности трех великих держав о деле, коего благородство еще увеличивается его бескорыстием: она доказывает также, что в состоянии совершить твердость – противу числа, искусно руководимое мужество – против слепой отваги, на какие бы силы последняя ни опиралась. Отныне имя ваше принадлежит потомству. Похвалы лишь ослабили бы окружающую его славу, но Я испытываю потребность предложить вам блистательный знак внушаемых вами России признательности и уважения. В этих видах, посылаю вам прилагаемый военный орден Св. Георгия. Русский флот почтен полученным от вас под Наварином одобрением, Мне же особенно приятно заверить вас в чувствах питаемого Мною к вам уважения»[36].

Эти знаменательные строки незабвенного монарха служили верным выражением восторга, единодушно овладевшего всем русским народом при получении известия о наваринской победе. Россия предчувствовала, что после вековой борьбы со свирепым угнетателем ее единоверных братьев наконец открывается эра их действительного освобождения, и в упоении восторга она переносила свои братские чувства и на Англию, не пощадившую своей крови для оказания России содействия в геройском совершении святого дела. Те же чувства воодушевляли и все восточное христианство. Увлеченное признательностью, от берегов Савы до мыса Матапана все христианство Балканского полуострова отозвалось восторженными благодарственными приветами, безразлично обращавшимися к трем нациям-освободительницам; и впечатление это было так сильно, так глубоко, что вопреки прискорбной перемене воззрений, принципов и образа действий, по несчастию совершившейся с тех пор в политике западных кабинетов и затормозившей начатое ими вместе с Россией великое дело, – несколько лет спустя, 17 июня 1831 года, по получении известия о кончине адмирала Кодрингтона, палата представителей освобожденной Греции единодушным возгласом постановила следующую резолюцию: «Выразив глубочайшую скорбь о кончине знаменитого филэллина Эдварда Кодрингтона, в знак вечной признательности греческой нации к нему, де Риньи и Гейдену, имена их, с лавровым над ними венком, вырезать на особых скрижалях, имеющих быть поставленными в палате…»[37]

К чему стремится с тех пор завистливая относительно России политика Западной Европы, как не к тому, чтобы оспорить у России ее естественное влияние на христианский Восток! С этой целью и Англия, и Франция жертвовали не раз с тех пор неповинною кровью тысячей своих бесстрашных сынов и миллиардами их трудовых сбережений; с этой же целью позорят они цивилизованную Европу, упрямо обрекая на вечное рабство неисправимо-дикой магометанской орде или на вечную отчаянную борьбу с ее громадными силами, сбегающимися из недр Азии и Африки, – на нескончаемые ее зверства и повальные избиения – кого?.. одноплеменных и единоверных братьев европейцев и христиан, наравне с ними наделенных и потребностью и способностью к духовному, умственному и материальному развитию! Не проще ли, не легче ли, не благороднейшими ли путями была бы достигнута та же самая цель, если бы Англия и Франция продолжали следовать той гениальной политике, на стезю которой поставил их Каннинг, под влиянием обаятельной энергии русского царя?.. И как сильно должно быть в современной Англии непостижимое ослепление туркофильства, если при существующем в ней образе правления, где влиянию общественного мнения на правительство предоставляется такой широкий простор, – вопреки настойчивым требованиям партии оставшейся верной политике Каннинга, вопреки добросовестному покаянию некоторых политических деятелей, подобно лорду Стрэтфорду Рэдклифу на закате жизни убедившихся в ошибочности рутинных воззрений, побуждавших их поддерживать Турцию, наконец, вопреки уже два года превосходящим всякую меру возмутительным турецким зверствам и попранию Турцией всех прав человечества и торжественно принятых ею международных обязательств, – если до сих пор Дарби и Биконсфильды, Эллиоты и Леярды управляют судьбами великой нации в вопросе, которым заинтересованы ее честь, ее обаяние, и в истории коей Наваринская битва, пред судом благодарного потомства, займет, конечно, более славное место, чем даже Ватерлоо!

Восторженный прием, встретивший в Мальте возвращавшиеся туда для исправления вынесенных из Наварпнской битвы повреждений английскую и русскую эскадру[38], свидетельствует о чувствах братской солидарности и чистосердечной дружбы, установившихся между военными и морскими ратниками обеих держав под наитием взаимного уважения и взаимных наваринских услуг. Иное дело в самой Англии. Уже при Каннинге известие о бессмертной наваринской победе вызвало в ней отзывы самого противоречивого свойства. Правительство было ими озадачено. Лорд Инджестр, от 20 ноября 1827 года, писал Кодрингтону: «Известие это вызвало, по-видимому, величайшее удивление, и ни в ком не возбудило оно его в такой степени, как в министрах ее величества. Мне говорили, что все это им не нравится, что вы поторопились»…[39]

Нет сомнения, что сам Каннинг был почти уверен в мирном исходе дела. Он не предполагал, чтобы Порта своим неисправимым упорством решилась принудить союзников к необходимости употребить силу. Действительно, к предупреждению столкновения были приняты все меры. Но Порта, очевидно, домогалась противного. Она оказалась единственною виновницей наваринского погрома. По мнению знатока турок, Кодрингтона, в письме Гейдену от 16 ноября 1828 года, «раз уже состоялся Лондонский трактат, цель союзников должна была состоять в том, чтобы немедленно же вынудить его исполнение, нравится ли то султану или нет. Имея под рукою, для вручения ему управления Грецией, такого способного человека как графа Каподистрию, надобно было определить, какая именно часть Греции должна подчиниться его правлению, и снабдить его широкими средствами для утверждения своей власти на основаниях, принятых союзными державами, как всего более соответствующими их видам». Эти слова заключали в себе целую политическую программу. Так как Лондонский трактат решительно не понравился султану, то первый шаг этой программы должен был сказаться битвой. Недаром писал Кодрингтон, что он считает Наварин «первым шагом к освобождению Греции». Наварин не только мог, но и должен бы был явиться и первым шагом к освобождению всех христиан Балканского полуострова. В этом смысле поняли его и вся Россия, и все злополучные населения, себялюбивою завистью Европы обрекаемые на роковое, подавляющее их умственное и материальное развитие рабство. С этой же точки зрения взирали на него и в Англии люди, стоящие на высоте гениальной политики Каннинга. «Я решительно того мнения, – торжественно заявил несколько времени спустя лорд Джон Россель, – что эта блистательная победа была необходимым результатом Лондонского договора; кроме того, я полагаю, что это была одна из самых честных побед, одержанных оружием какой-либо державы от начала мира».

Того же мнения, по-видимому, держался и Каннинг, хоть он, конечно, и надеялся, и предпочел бы обойтись без этой «честной» победы. При известном ему своекорыстно-миролюбивом настроении английского общества, он предвидел, что за эту «честную» победу поплатится своим портфелем, которым дорожил как средством проводить свою политическую систему, которая, по его убеждению, была единою вполне согласною и с честью, и с интересами Англии. Влиянием его не только доблестный проводник его политики, Кодрингтон, но и граф Гейден и де Риньи были почтены орденом Бани. Что это свидетельство признательности Великобритании к трем героям Наварина стоило Каннингу немало труда, можно судить уже по первому возгласу короля при получении известия о «честной» победе: «Какое неожиданное событие!» Если в английском обществе преобладала и тогда узкосердая корысть и близорукая зависть к России, то в высших правительственных сферах ее господствовали рутинные убеждения в весьма нелестной для Англии «тождественности» интересов Великобритании с ее «исконным союзником», Турцией. «Из мер, принятых для осуществления договора, – писали Кодрингтону в официальном предостережении, – совершенною неожиданностью для его величества было столкновение в Наваринском порте между флотами договорившихся держав и Оттоманской Порты. Невзирая на доблесть, обнаруженную соединенным флотом, его величеству прискорбно, что суждено было случиться такому столкновению с морскою силою исконного союзника Англии; но его величество все же доверчиво уповает, что это нежелательное событие не будет сопровождено дальнейшими враждебными действиями и не помешает несогласиям между Портою и Грециею уладиться миролюбиво»…

В этих строках, очевидно, уже выказывалась политическая программа, диаметрально противоположная той, какую проводил Каннинг. Так думал и Кодрингтон. «Когда Англия, Франция и Россия, – писал он в своей книге[40], – несмотря на различие своих интересов, соединились в июльском договоре, тогда охранять их взаимные выгоды могло – согласие, вредить им – разобщение. Первою сошла с общого пути Англия, когда король ее в своей речи назвал Наваринскую битву «неожиданностью» (unotward event). В этих словах звучало уже уклонение. Они породили недоверие к России, подозрения ко Франции и подстрекнули Турцию к сопротивлению». Справедливость этих воззрений доказывается дальнейшими событиями, подтвердившими предчувствия Каннинга. «Честная» победа вызвала министерский кризис. По понятиям того времени, политика Каннинга, как противоречащая традициям Англии в ее исконных отношениях к Порте, считалась просто революционною. С падением министерства вигов явилось у кормила правления министерство тори, с герцогом Веллингтоном во главе. Вскоре за тем, 29 января 1828 года, эпитет «неожиданность» поднял целую бурю в обеих палатах английского парламента. В верхней палате лорд Морпет, энергически восставая против него, сказал: «Министры могли бы выбрать какое-нибудь другое выражение относительно победы, исполнившей радостью сердце каждого приверженца свободы. Слово неожиданность неверно и несправедливо, это один из самых оскорбительных эпитетов, каким только могли снабдить министров их поиски в словаре английского языка». «Могу лишь скорбеть, – присовокупил другой защитник Каннинга и Кодрингтона, лорд Голланд, – об употреблении слова неожиданность по поводу Наваринской битвы. Если этим выражением хотели сказать, что Наваринский бой послужит помехой независимости греков, то не могу сказать, чтобы оно было употреблено кстати и справедливо; я думаю, напротив, что эта битва содействует освобождению Греции и ускорит его, что она также шаг – и великий шаг – к умиротворению Европы».

Лорд Голланд говорил правду. Если бы Англия и Франция продолжали идти об руку с Россией так же чистосердно, как шли с нею эскадры их в Наваринской бухте в незабвенный день 8 октября 1827 года, то нет сомнения, что проученная в этот день по заслугам, испуганная и упавшая духом Порта и не думала бы более ни о каком сопротивлении. В этом был убежден и Кодрингтон, как видно из его письма к генерал-адмиралу, герцогу Кларенскому, от 28 февраля 1828 года, в котором сказано, что если он и «ошибся в своем ожидании, будто Порта покорится после Наваринской битвы», то единственно потому, что он «рассчитывал, что будут приняты и меры побуждения ее к тому. Г. Стрэтфорд Каннинг говорил капитану Гамильтону, что битва эта не имела никакого влияния: напротив, никогда к замечаниям послов не были так внимательны в Константинополе, как именно по получении известий о ней».

Убеждение Кодрингтона вполне разделял и петербургский кабинет: единственное средство сломить исконную строптивость Порты находил он в том, чтобы немедленно воспользоваться подавляющим впечатлением наваринского погрома и продолжать относительно Порты тот энергический образ действия, которого первый почин увенчался вовеки неувядаемыми лаврами Наварина. Но замечательны при этом иллюзии и нашей дипломатии. «Вы можете быть уверены (!!), – писал граф Нессельроде 7 (19) января 1828 года Гейдену, – что ни один из трех дворов не уступит пред последствиями разрыва с Портой, что ни один из них не поколеблется придать своим действиям энергический характер». На основании этого курьезного убеждения, свидетельствующего о том, до какой степени наша дипломатия и тогда все видела в розовом свете, тем же документом предписывалось Гейдену «считать отношения России с Портой окончательно прерванными без объявления, однако, открытой, войны между обоими государствами», идти в Архипелаг со всеми судами, которыми он мог располагать, и принять в руководство, что «эскадра по-прежнему назначена на основании добавочных протоколов к Лондонскому договору, для воспрепятствования всякому прибытию войск, кораблей, военных снарядов и съестных припасов на острова и берега Архипелага… Турецкие и нейтральные суда, не обращающие внимания на представленный им ультиматум, должны быть отражаемы силой… Нам кажется полезным предложить Ибрагим-паше средства к возвращению в Египет под конвоем соединенных флотов… Вы должны увещаниями склонять греков к единодушию и внушать им сознание в необходимость центральной власти… Если в сообщаемых вам князем Ливеном инструкциях, условленных между этим послом и уполномоченными Англии и Франции, будет немедленная блокада Дарданелл… то вы должны исполнять все желания сэра Кодрингтона»… В заключение этих наставлений граф Нессельроде конфиденциально сообщал Гейдену: «Все получаемые из Лондона и Парижа сведения, а также отправленные сэру Кодрингтону подкрепления заставляют нас полагать, что Англия будет действовать настойчиво и что, может быть, сэр Кодрингтон подучил приказание силою пробиться чрез Дарданеллы и подойти к стенам Сераля, дабы принудить султана подписать мир»… Само собою разумеется, что Гейдену, в таком случае, предписывалось «следовать за Кодрингтоном в этой опасной экспедиции», с тем чтобы «несколько судов императорской эскадры проникли с английским флотом, во что бы то ни стало (подчеркнуто в подлиннике), до самой столицы Оттоманской империи»…

Но как в 1876 году, в Кремле, по возвращении государя императора из Ливадии, так и в цитованной депеше 1828 года, единым царственным словом исправились все нескончаемые ошибки, все наивные предположения и несбыточные надежды дипломатии. «Каков бы ни был в Лондоне и Париже прием нашим «предложениям», – присовокуплял в конце депеши граф Нессельроде, – государь решился принять меры, требуемые для исполнения трактата от 6 июня, и прибегнуть для этого к силе оружия». Вопреки фальшивым сведениям и убеждениям дипломатии, государь обладал полным сознанием истины, и если Англия и Франция могли находить согласным со своими интересами предаваться относительно Наварина настоящей пенелопиной работе и напрягать все силы, дабы уничтожить плоды геройства своих сынов, то русский царь не находил согласным ни с честью, ни с интересами России, чтобы пролитая в Наварине русская кровь осталась бесплодной. Действительно, если на Англию нечего было рассчитывать после Наваринской битвы, то и на Францию Россия также не могла с тех пор возлагать никаких надежд. Правда, общественное мнение Франции отозвалось с неудержимым восторгом на победу; с другой стороны, само правительство поспешило прислать и Кодрингтону, и Гейдену, и де Риньи орден Св. Людовика Большого креста. Но хоть и нельзя отрицать некоторой искренности восторженных заявлений французской публики, при всем том нет сомнения, что в основании той торжественности, какою были обстановлены все эти заявления, значительную роль играло свойственное французам оппозиционное фрондерство, так как публике чуялось, что эти манифестации приходятся далеко не по вкусу правительству. Под влиянием такого предчувствия оппозиция поспешила сделать из «греческого вопроса» орудие парламентской агитации. Она потребовала особого кредита для вспоможения грекам: после некоторых колебаний министерство уступило ей 500 000 франков, «pour faire la part du feu»[41], как выражался де Риньи, подтрунивая над этой уступкой.

Действительно, судя по всем действиям де Риньи со времени наваринской победы, надо полагать, что он получил тогда инструкции, давшие ему полное право считать эту уступку парижского кабинета в пользу греков безусловно противоречащей действительным стремлениям французского правительства. По несчастию, сами греки подали адмиралу повод к заявлению его туркофильства. После шестилетней отчаянной борьбы восстание их впало в совершенное безначалие. Выбранное ими центральное правительство было слишком слабо, чтобы внушить к себе уважение. Каждый отдельный партизан считал себя независимым и присваивал себе права верховной власти. Особенно пагубно высказалось это безначалие в морской войне. Не имея возможности вести ее правильным образом против грозного турецко-египетского флота, греки перенесли и на море партизанскую войну, и она вскоре подала тут повод просто к морским разбоям. Но и в этом отношении начальникам союзных эскадр, при исполнении возложенного на них второстепенного поручения, состоявшего в преследовании пиратства, необходимо было поступать с большою осмотрительностью. Были случаи, что греческие корсары, нападая на турецкие или египетские суда, захватывали товар, принадлежавший французским или английским подданным; жители Ионических островов, хоть и греки, но помогали Ибрагим-паше в продовольствии его армии и беспрестанно нарушали блокаду, установленную со времени Наваринского сражения по ионическому побережью Мореи. Греческие корсары не щадили этих контрабандистов, между тем Ионические острова принадлежали Великобритании; английский губернатор их был явный враг восстания. Но греческие пираты нападали и на суда союзных держав и награбленный товар сбывали в греческих гаванях. Эти преступные действия частных лиц чрезвычайно усложняли положение начальников союзных эскадр, которым Лондонский протокол предписывал обращаться с греками как с друзьями. Вопреки безусловной невозможности временного греческого правительства, за совершенным отсутствием средств водворить порядок, де Риньи и действовавшие отдельно командиры судов его эскадры, за все эти действия необузданного произвола частных лиц немедленно после наваринской победы стали возлагать ответственность на греческое правительство, а между тем своим грубым, насильственным обращением с ним французские офицеры, конечно, лишь еще более роняли значение и обаяние его в глазах населения, и без того уже не оказывавшего ему никакого почтения. Как граф Гейден, так и сэр Кодрингтон действовали в противном смысле, стараясь всячески внушить восставшим грекам уважение к центральной власти; приезд 15 января 1828 года избранного представителем этой власти графа Каподистрии, человека во всех отношениях высокодаровитого и благонамеренного, оказал их усилиям значительную помощь. В самый день своего прибытия на почву Эллады Каподистрия имел счастье помирить двух греческих вождей, Колокотрониса и Гриваса, готовившихся взяться за оружие друг против друга. Но предстоявшие Каподистрии неимоверные внутренние затруднения еще усложнялись, вместо того чтобы облегчаться, его дипломатическим положением. Как трудно было это положение ввиду тяжелого покровительства, оказываемого Греции Англией и Францией, об этом можно судить уже из того, что хотя более всего вверенное Каподистрии правительство нуждалось в деньгах, тем не менее, чтобы не возбудить неудовольствия назначенных к нему агентов этих двух держав, особенно английского, мистера Доукинса, Каподистрия счел своим долгом не принимать присланных ему русским правительством 1 500 000 франков, и согласился на принятие их лишь по настояниям Нессельроде и Гейдена.

Между тем борьба с турками шла по-прежнему. На уцелевших от наваринского погрома трех египетских судах Ибрагим-паша отправил в Александрию всех состоящих при его армии лишних людей, гаремы и лишние тягости. Сам же остался он в Морее с 12 000 низама, 4000 иррегулярной пехоты и 2000 всадниками, держась строго оборонительного положения, что не мешало ему, однако, свирепствовать со свойственным ему зверством над населением, подвергавшимся опустошительным набегам его войска. Греки поспешили воспользоваться отсутствием турецко-египетского флота, чтобы сделать сильную высадку в Кандии; восстание быстро расширялось за границы Пелопоннеса, на Аттику. Ввиду истинного, вполне самоотверженного геройства оказываемого всею массой эллинского населения как по всему побережью Эгейского моря, так и на островах Архипелага, отдельные случаи морских разбоев, производимых некоторыми частными лицами, конечно, не должны были бы производить никакого влияния на официально заявленные великими державами сочувствия к делу эллинов. По несчастию, этого взгляда держались одно русское правительство и начальник английской эскадры, сэр Э. Кодрингтон. Что касается английского и французского правительств и огромного большинства офицеров их эскадр на Архипелаге, особенно же де Риньи, то вскоре после Наваринской битвы их систематическое обобщение дела эллинского восстания с преступными действиями некоторых, не имеющих с ним ничего общего, греческих морских разбойников дошло до того, что Порте невозможно было не угадать в этом факте влияния правительств, вопреки всем официальным их заверениям, в сущности, благоприятствовавшим не грекам, а Турции. «Действия де Риньи, – писал Гейден от 28 февраля (ст. ст.) 1828 года графу Нессельроде, – ограничиваются преследованием пиратов». Между тем чтобы иметь предлог не исполнять своего настоящего назначения, французский адмирал, как видно из донесения русского агента в Смирне, Фродинга, от 8 (15) марта того же года, сам внушал проживавшим в Смирне французам подавать ему адресы, умолявшие его не препятствовать ни в чем турецким водолазам, дабы не подвергать-де опасности его соотечественников. По всему видно было, что пресловутые морские разбои служили тут только предлогом. Влияние этих фактов, при помощи дипломатических нашептываний и намеков, несомненно происходивших тогда в Константинополе со стороны представителей Англии и Франции, сэра Стрэтфорда Каннинга и генерала Гильемино, не замедлило отозваться на отношения Порты к России. Немедленно после Наварина сэр Стрэтфорд поспешил сообщить своему правительству, будто наваринская победа не произвела никакого влияния на Порту. Сообщение это, очевидно, было просто намеком на то, что и дальнейшие принудительные меры не произведут никакого влияния на турецкое правительство. Между тем Кондрингтон имел положительные сведения, что со времени получения известия о наваринском погроме, в положении Порты относительно великих держав вдруг оказалась весьма заметная перемена. Из вызывательно-надменного это положение вдруг превратилось в самое обходительное и сговорчивое. В этом же смысле отзывалась о влиянии Наварина не только русская, но и австрийская дипломатия. Но этот благоприятный поворот продолжался недолго. С одной стороны, Порта, по-видимому, без всякого повода, вдруг возвратилась к своему первоначальному, бесцеремонному обращению с державами, особенно с Россией, с другой стороны – она с усугубленною деятельностью возобновила свои, мгновенно прерванные наваринским погромом, вооружения, как на сухом пути, так и на море.

Между тем, уже в конце октября 1827 года, князь Ливен, в исполнение предписаний министерства, заявил Лондонской конференции об очевидной недостаточности предписанных июльским договором понудительных мер: единственным результатом этого заявления было отозвание послов, в случае непринятия Портой еще раз предъявляемого ей ультиматума. Само собою разумеется, этот ультиматум был отвергнут. Послы трех соединенных держав заявили Порте, что если она и после Наварина не примет предложений, формулированных на Лондонской конференции, то они оставят Константинополь. Декларация эта произвела в 1827 году совершенно то же действие, какое произвело заявление этого рода и в 1877 году, по закрытии пресловутой Константинопольской конференции. Господам послам Порта преспокойно пожелала доброго пути. Из перехваченных греками писем из Константинополя в Египет оказалось, что к официальному заявлению своему представители Англии и Франции присовокупили, что, оставляя Константинополь, они действуют под влиянием «происков России», но что аккредитующие их державы «ни в каком случае не объявят Порте войны». Ничего более, впрочем, и ожидать нельзя было после всего происходившего в высших лондонских правительственных сферах по получении известия о «неожиданном событии», так прискорбно поразившем «исконного союзника» Англии. Само собою разумеется, что об обстоятельном выяснении значения всех этих фактов в Константинополе, конечно, озаботились вовремя пребывающие там представители новых союзников России. До какой степени был силен поворот, совершившийся в то время в английской дипломатии, на это указывает факт, сообщенный 28 февраля 1828 года Гейденом графу Нессельроде, что на приглашение Кодрингтона заехать для совещания с ним на Мальту, обыкновенную стоянку всех английских судов на пути между их отечеством и Лепантом, возвращавшийся на родину Стрэтфорд Каннинг не ответил даже письменно и, минуя Мальту, прямо отправился в Лондон, где прибытие его не замедлило отозваться заметным усугублением туркофильства тамошних официальных сфер.

Между тем в Константинополе оказались и иные дипломатические влияния, которые с назойливым усердием продолжали действовать в направлении, данном при отъезде представителями Англии и Франции. Известие о наваринском погроме произвело на венский кабинет впечатление досады и раздражение едва ли не более еще сильное, чем то, какое вызвало оно в Лондоне. Лондонский трактат был истолкован князем Меттернихом как признак освобождения Европы из-под его влияния. Известие о Наваринской битве рассеяло все успокоительные заверения, которыми, с разных точек зрения, представители трех союзных держав старались умерить раздражение сердитого руководителя политики Габсбургской монархии. Он счел себя обойденным, обманутым. Если и в этом случае аккредитованные в Вене представители Англии и Франции, со свойственным их кабинетам двуличием, легко успели успокоить гнев австрийского канцлера против их правительств, то понятно, что эта задача была далеко не так легка для представителя России, Татищева, так как правительство его не считало согласным со своим достоинством отрицать свои сочувствия к грекам. Одного этого, – как признака, что Россия не подчиняется более пресловутым соображениям «общей политики», то есть в сущности тех принципов, которые Меттерних считал неотъемлемым условием существования австрийской монархии, – одного этого было достаточно, чтобы побудить его к подпольной игре, стремившейся отплатить России на Востоке за ее попытку освободиться от гнета венской политики. «Как видно, – писал 24 января (5 февраля) 1828 года Гейден Кодрингтону, – венский кабинет всеми силами старается убедить турок быть настойчивее, заверяя их, что Англия и Франция ни в каком случае не объявят им войны. С другой стороны кабинет этот стремится внушить державам, подписавшим Лондонский договор, недоверие к России, которой он приписывает завоевательные стремления». Вполне согласно с этой враждебностью венской политики относительно России и греков действовала и австрийская эскадра на Архипелаге, доставляя Ибрагиму всякую военную контрабанду. Более всего нуждался он в деньгах. Между тем де Риньи уведомлял Кодрингтона, от 19 мая 1828 года, что два раза задержанный французским кораблем «Тридент» и английским «Уерспайт» турецкий военный корвет, пробравшись в Суду[42], передал там 40 000 таларисов австрийской военной гоэлете, доставившей их Ибрагиму. «Вы видите, – писал в заключение французский адмирал, – господа австрийцы продолжают свое. Напишу Дандоло. Гейден сказал мне, что он силою воспротивится входу австрийских военных судов в Модон[43]». Многочисленные факты этого рода были изобличены не только русскою, но и французскою и английскою эскадрами, о чем свидетельствуют и помещенные в Приложениях письма Гейдена, де Риньи, Кодрингтона и Каподистрии. Особенно возмутителен факт, приведенный последним в письме Гейдену от 12 (24) декабря 1828 года[44]. Австрийские военные суда тут уже не только нарушают блокаду, установленную греко-русскими эскадрами, но сами исполняют в пользу турок, над греческими судами, обязанности блокирующих: арестуют мешающий им греческий военный бриг и мелкие суда, нагруженные провиантом для греков.

Понятно, что все эти поблажки и возбуждения не могли остаться без действия на Оттоманскую Порту. Разочаровавшись при Наварине в своей надежде справиться с тремя державами, и не только успокоившись насчет двух из них, но и получив уверенность в доброжелательности к ней как Англии и Франции, так и Австрии, Порта увлеклась надеждой выместить хоть на одной России свои потери при Наварине. «Мне кажется, султан Могамед непременно хочет испробовать войска свои против России», – писал де Риньи Кодрингтону 16 февраля 1828 года…

«Султан только и думает о военных приготовлениях», – доносил официально де Риньи своему правительству 6 (18) января. Впрочем, о внезапных и усиленных приготовлениях Порты к войне вслед за полнейшим унынием, причиненным ей наваринским погромом, упоминают многие из помещенных в Приложениях писем к Гейдену. Первой заботой Порты оказалось сложить на Россию ответственность за предстоящую войну, и вместе с тем сделать попытку отделаться от греческого восстания. С этими целями Порта заявила, что она готова даровать грекам мир на основании полной амнистии, но также и безусловного возвращения греков под власть Порты; для обсуждения же этой милости Порта даровала-де грекам перемирие и, принимая посредничество Англии и Франции, отвергла безусловно посредничество России. Ревностным проводником этой политики Турции явился де Риньи, всеми силами уговаривавший Каподистрию сдаться на «примирительные стремления» Турции. Достойным сотрудником ему в усердии к этому делу оказался и мистер Доукинс. Русская дипломатия, так же как и Гейден, по справедливости не сочла совместным с достоинством и интересами России поддерживать эти явно против нее направленные настояния. Каподистрия и весь греческий народ с негодованием отвергли предложения Порты. Нет сомнения, однако, что успеху их много содействовало благоразумное отношение к этому делу России. Содействием же Греции, увлекшим за собою и большую часть Албании, России была оказана немалая услуга в продолжении ее войны с Турцией в 1828–1829 годах.

Полвека спустя Порта, решившись на войну с Россией, действовала по той же программе относительно будущих естественных и самых полезных союзников последней, – тех самых союзников, из-за которых Россия готовилась объявить Турции войну. Но в этот раз сама русская дипломатия соперничала с английскою и австрийскою, чтобы побудить именно самого полезного своего естественного союзника, Сербию, заключить с Турцией отдельный мир почти накануне объявления ей войны…

В 1828 году Россия не находила нужным отвергать услуги восставших против Турции христиан. Война была объявлена 14 апреля. Но уже 21 марта, считая ее неизбежною, граф Нессельроде писал Гейдену: «Что касается греков, то с объявлением войны Турции, Россия может считать их своими естественными союзниками. Поэтому вы доставите им всякое пособие, снабжая припасами их крепости и доставляя им оружие и снаряды… Наше положение воюющей державы дает нам право считать греков нашими союзниками и помогать им всеми силами, тем более что государь считает необходимым, чтобы в день заключения мира с Турцией Греция находилась в положении, которое дало бы нам право и возможность, вопреки видам Англии, Франции и Австрии, постановить для нее основания ее возрождения и границы ее владений…» В другой депеше, от 14 августа того же года, граф Нессельроде указывает на необходимость образовать из Греции государство, «могущее держаться собственными силами, разве только захотят сделать из этой страны вечный предлог раздоров и войн с Турцией», неотъемлемым же условием такого греческого государства граф Нессельроде считал присоединение к нему Кандии и Эвбеи (Негропонта) с большею частью островов Архипелага. Но уже 24 февраля того же года, в депеше князю Ливену, русскому послу в Лондоне, граф Нессельроде доказывал, что так как Лондонским договором было постановлено, что территориальные границы будущей Греции должны: быть определены соглашением между великими державами и воюющими сторонами, то хотя Англия, с согласия Франции, и предлагает ограничить территорию Греции одной Мореей, петербургский кабинет напоминает им, что «Лондонский трактат налагает на три державы» обязанность условиться по этому предмету с греками, как принявшими условия этого трактата, а потому, на основании его же, «пользующимися всеми правами от него проистекающими. От одних великих держав, – присовокупляла в заключение цитуемая депеша, – уже не зависит объявить, что этими правами будет пользоваться одна Морея»!!

Итак, еще за два месяца до объявления войны Россия решительно сливала свое дело с делом Греции. Конечно, это приводило в негодование князя Меттерниха, во имя пресловутых принципов «общей политики» пославшего было, на Веронском конгрессе, Россию воевать с итальянскими карбонариями[45] чтобы обеспечить в Италии австрийское иго, но не допускавшего, чтобы по делу, неразлучно связанному с самыми существенными условиями политического значения России, последняя имела право обнажать свой меч против Турции…

Решительный тон, принятый русским правительством относительно Греции с половины января 1828 года, очевидно указывал на близость почти неминуемого столкновения. Действительно со дня на день становилось яснее, с одной стороны, что Англия и Франция, испуганные собственным геройством при Наварине, всеми силами уклоняются от исполнения принятых ими по Лондонскому трактату обязательств относительно понуждения Порты к принятию условий его, а с другой стороны, что сама Порта, ободренная уверенностью, что от двух западных держав ей наверное опасаться нечего, решилась сделать все возможное, чтобы вызвать войну с Россией. С этой целью запретила она русским купеческим судам вход в Босфор, изгнала русских подданных, объявила, что не считает себя связанною Аккерманским трактатом и проч. К тому же, уже 25 декабря 1827 года, граф Паскевич извещал, что ванский паша провозглашал открытие «священной» войны против России и призвал всех «правоверных под знамя пророка…»

И вот разразилась грозой давно надвигавшаяся туча. Как уже сказано, 14 апреля состоялся манифест об объявлении войны Турции. Манифест торжественно заявил, что Россия не ищет завоеваний и не домогается низвержения Оттоманской империи. По первоначальному плану, сообщенному Гейдену еще депешей графа Нессельроде от 21 марта, имелось в виду вести войну «с значительными силами, с большою быстротою движений и с твердым намерением нанести решительный удар до образования серьезного сопротивления в других странах Европы»; депеша не скрывала, «что Россия, вероятно, не будет оставлена одна в своей войне с Турцией, и что, быть может, ей придется иметь дело с коалицией».

Так выражался граф Нессельроде 21 марта. Если припомнить, с какою уверенностью он отзывался о союзниках России 7 января, то понятно, что между этими эпохами совершилась в воззрениях русского канцлера огромная перемена. В январе он выражал уверенность, что английская эскадра будет форсировать Дарданеллы и бомбардировать Константинополь; о русской эскадре только и была тогда одна забота: не отстала бы она от английской. В марте уже нет речи о совокупном действии. Исчезли всякие опасные иллюзии. На состояние дела смотрят здраво, трезво – но решительно. Россия останется-де одна. Эскадре ее в Архипелаге, на всякий случай, не мешает-де терять из виду и возможности иметь дело с коалицией. Новое сходство тогдашнего похода с настоящим: при начале обеих войн Россию стращают коалицией. Но в 1828 году в Европе не было той могучей уравновешивающей силы, какую представляет в 1877 году объединенная Германия, заинтересованная в сохранении мира. Напротив, Германией управлял тогда князь Меттерних, некогда взиравший на Россию как на послушное орудие своей политики и не прощавший ей притязания действовать самостоятельно на Востоке. Меттерних, конечно, провозглашал петербургский кабинет пособником революции, отпавшим от Священного союза. В этом же смысле отзываются и ныне наши враги о самостоятельном действии России на Востоке. Они и ныне провозглашают Россию отпавшею от Тройственного союза пособницей революции. Но теперь эти упреки идут лишь от туркофильской печати, тогда же они шли от правительства, благодаря нашим же ошибкам имевшего в Европе решающее значение. Мало того, чтобы придать этим упрекам более силы, на Архипелаге австрийцы приняли, относительно России, положение явно вызывательное, враждебное. Даже на своей русской границе Австрия, в продолжение войны, выставила армию…

А коалиции все-таки не было. Австрия – несмотря на свое тогдашнее великое значение – посердилась, да и перестала. Между тем она была не одна. За нею стояла Германия; к тому же, не много менее ее, грозно относилась к России и Англия. С образованием министерства тори, с герцогом Веллингтоном во главе, Англию и Австрию сблизила тождественность политических воззрений. Действительно все действия Англии стали принимать с тех пор, относительно России и Греции, характер явного недоброжелательства. А роль Англии в то время, с ее громадным флотом и с Гибралтаром и Мальтой в ее власти, ввиду присутствия нашей эскадры в Архипелаге, должна была иметь для России совсем иное значение, как ныне. Конечно, присутствие Кодрингтона во главе английской эскадры, – при всех известных сочувствиях его не только к Греции, но и к России, должно было, до некоторой степени, служить Гейдену ручательством за неизменность если не союзных, то хоть только миролюбивых отношений лондонского кабинета к петербургскому. Но именно в этом отношении обстоятельства с каждым днем наводили на Гейдена сомнение в долговечности этих отношений. К Кодрингтону, вместо ожидаемых им дополнительных инструкций, по его собственному свидетельству, то и дело сыпались от министерства по поводу Наваринской битвы настоящие «вопросные пункты», словно к подсудимому. Министерство не скрывало неудовольствия внушаемого ему «самой честной победой в мире». Герой Ватерлоо обвинял героя Наварина в неисполнении данных ему инструкций. Кодрингтон, напротив, был убежден, что министерство недовольно именно тем, что он «слишком хорошо исполнил эти инструкции», и что «Веллингтону нужен лишь предлог», чтобы освободиться от обязательств, возложенных на Англию Лондонским договором. «По моим парижским известиям, – писал Кодрингтону де Риньи от 5 мая 1828 года, – Меттерних обрабатывает в Англии ваших министров, клоня к уничтожению договора. Лондонский и парижский кабинеты, по-видимому, не одних мыслей в этом отношении. Вопрос, нарушила ли его Россия, предъявив частные претензии к Турции, – у вас склонны решать утвердительно; у нас же говорят, что пока Россия не оставила какого-либо из условий договора без исполнения, – заранее обвинять ее нельзя. Лично я полагаю, что лорду Веллингтону нужен предлог, чтобы избавиться от наследства Каннинга. Инструкции же мои отсылают меня к прежним инструкциям, то есть я должен, не вступая в военные действия, препятствовать доставлению турецких подкреплений в Морею. В Париже все-таки убеждены, что министры решат держаться договора».

На деле договор существовал тогда лишь по имени. Уже в депеше князю Ливену от 25 декабря 1827 года граф Нессельроде настаивал на необходимости принять относительно Порты более решительные, чем постановленные июльским договором, понудительные меры[46]. Полученный в ответ на эту депешу английский меморандум не оставлял никакого сомнения насчет расположения торийского кабинета к освобождению себя от всяких обязательств, торжественно принятых Англией по апрельскому и июльскому трактатам. Мало того, по своему тону и по придирчивости своей полемики, возлагавшей на одну Россию всю ответственность за Наварин и за все принятые Англией относительно Турции якобы несправедливые, побудительные меры, английский меморандум оказался в 1828 году не менее проникнутым самым завзятым туркофильством, чем меморандум, которым лондонский кабинет и в 1877 году отозвался на сообщение ему объявления Россией войны Турции. Депешей от 14 февраля 1828 года граф Нессельроде сообщил князю Ливену, что ввиду явной враждебности Порты и принятых ею мер, наносящих значительный вред русской торговле и явно грозивших России военными действиями, императорское правительство принуждено будет отвечать на войну – войной. «Россия будет добиваться лишь средств к обеспечению нужд христианских населений, – сказано было в этом знаменательном документе, прозванном в Европе русским манифестом, – населений, отданных трактатами под покровительство его императорского величества, спокойствия и свободы своей торговли, возобновления силы нарушенных трактатов и вознаграждения убытков своих подданных и расходов на войну, которой она избегала всеми силами». Союзникам же депеша предлагает исполнить те меры, какие они сами подтвердили договорами от 4 апреля и от 6 июля, так как Россия считает-де своим долгом ускорить исполнение Лондонского договора. Если союзники примут предложение России, то этим-де ускорят они исполнение ее задачи, быть может, даже побудят они Турцию смириться. «Прекращая борьбу – облегчит Порта себе ее последствия, – присовокупляла депеша, – продолжая ее – она отяготит их». Если союзники отвергнут все предложения России, то она силою приведет и одна в исполнение Лондонский трактат. «Но предоставленная самой себе и не получая никакой поддержки, – гласил в заключение русский манифест, – Россия, при выборе способов к исполнению этого трактата, должна будет соображаться единственно со своими интересами и достоинством»…

Таким образом, объясняется тот поворот, который высказался в воззрениях и инструкциях графа Нессельроде в промежуток между началом января и концом марта. Нет сомнения, что граф Гейден немедленно сообразил на основании этой депеши, до какой степени могли оказаться опасными для его эскадры последствия разрыва между Россией и Англией. Между тем Россия так и осталась «предоставленная самой себе», без всякой иностранной поддержки. Само провидение вело ее на путь не паллиативных мер, а решительного освобождения Греции. Если бы Англия и Франция исполнили добросовестно все принятые ими, в надежде «вести за руку» Россию, обязательства, то после наваринского погрома Порта, конечно, просто приняла бы коллективный ультиматум трех держав. Войны бы не было, но не было бы и действительного освобождения Греции и значительных льгот, «дарованных» Турцией Сербии, по требованию России, при заключении Адрианопольского мира. Все дело кончилось бы просто установлением в одной Морее вместо полного подданства – вассальных отношений, по образцу Дунайских княжеств. Чем дороже достается победа, тем дороже должен поплатиться за нее побежденный, – таков великий принцип, которым, в сущности, резюмировалось все заключение знаменательной депеши от 14 февраля 1828 года. Провидение, видимо, руководило Россией, против воли направляя ее на кровавый, но славный путь ее исторического призвания. И орудием Божественному Промыслу служили именно самые заклятые противники этого призвания…

«Предстоящая война будет ведена значительными силами с большой быстротой движений и с твердым намерением нанести решительные удары», – предсказывал граф Нессельроде Гейдену в марте 1828 года. Увы! Этому блестящему предвещанию не суждено было осуществиться. Необыкновенный в том году разлив Дуная допустил переправу только в июне. В некоторых крепостях турки оказали неожиданную стойкость. Вопреки всем упованиям и рассчетам, в первый год кампании русские даже не дошли до Балкан. Пришлось зимовать. Война затянулась. Заликовали не столько турки, с первых ударов вынесшие убеждение в неизбежности своего поражения, как западные друзья их. В Вене и в Лондоне посыпались на Россию зловещие предсказания. По мнению одних, войне предстояло затянуться на тридцать лет (sic). По мнению других, не миновать было русским решительного погрома и во втором походе… Посыпались и злорадственные насмешки над позорным унынием, будто бы овладевшим, кем?.. родиной Минина, Петра Великого и Кутузова…

Всему виною была в действительности роковая малочисленность русской армии. «С рыцарской отвагой, – объясняет знаменитый историк этой войны, граф Мольтке[47], – поднял император Николай дерзко брошенную султаном перчатку. Но великая умеренность, не менее самой решительной твердости отличавшая всякий шаг юного монарха, побудила его ограничить самыми тесными размерами бедствия войны. Чем могущественнее были бы средства нападения, тем сильнее было бы и сопротивление Порты, тем сильнее оказались бы и тревоги соседних держав»… «Спокойствие Европы, – возражал на русский манифест английский меморандум пред началом войны, – может быть нарушено движением значительного числа войск; вследствие этого, война может вызвать сильные потрясения и оказаться началом длинного ряда столкновений!..»

Такова в общих чертах характеристика нашего похода 1828 года. Читая эти строки, можно, однако, подумать, что в них речь не о 1828-м, а о 1877 годе. Те же причины породили те же последствия.

С Божьей помощью одинаковый почин приведет и к одинаковому победоносному исходу!..

Открытие военных действий конечно, отозвалось и на русской эскадре в Архипелаге значительным усложнением ее и без того трудного положения. Единственным надежным союзником ее вопреки английскому правительству оказывался сэр Эдвард Кодрингтон. На беду, 21 июня этот единственный и искренний друг русских и греков получил извещение о своем отозвании. Вскоре затем он сдал команду сэру Малькольму, известному приверженцу исконной туркофильской политики торийских кабинетов. Помещенные в Приложениях письма Гейдена выражают ту глубокую скорбь, какую нанесло ему удаление его друга. Для всех русских, так же как и для греков, удаление Кодрингтона было чрезвычайно чувствительным, почти невыносимым ударом: на начальника русской эскадры оно естественно должно было произвести не одно лишь впечатление скорби о разлуке с высокочтимым другом. С редкою проницательностью Гейден предвидел уже давно не только что отозвание Кодрингтона неизбежно, но что оно послужит и признаком совершающегося в Лондоне поворота, которого последствия могут тяжко отозваться на нашей эскадре на Архипелаге. Ввиду этого поворота политики лондонского кабинета относительно России положение Гейдена оказывалось тем более трудным, что все склады и запасы его эскадры находились на Мальте в руках англичан. Поэтому уже вскоре по получении депеши от 21 марта Гейден признал необходимым заблаговременно озаботиться отысканием другого складочного места и даже укреплением входа в некоторые гавани Архипелага. Для складочного места выбор его пал на остров Парос, для устройства укрепленных убежищ – на Кандию и Родос. Эти предосторожности были одобрены правительством. Но чтобы отнять у этих мер всякий характер недоверия к Англии, граф Рибопьер вошел в сношение с Поццо ди Борго, русским послом в Париже, дабы побудить французское правительство также устроить в Паросе складочное место для его эскадры.

Как видно из помещенного в Приложениях письма Поццо ди Борго, французское правительство уклонилось от русского предложения под административными предлогами, но изъявило полную готовность поддержать справедливость меры, задуманной Гейденом. Вообще, французское правительство держало себя в то время, как и ныне, крайне осторожно, хотя, по-видимому, и весьма приязненно относительно России. Чтобы дать России новое доказательство своей готовности не щадить никаких мер для выполнения Лондонского трактата, оно решило высадить в Морее довольно значительный отряд генерала Мэзона, с целью принудить Ибрагим-пашу оставить наконец эту совершенно разоренную им страну. Вот что писал, однако, по этому поводу Кодрингтон Гейдену: «Вы не должны забывать, что Россия большое пугало, которое так тревожит значительную часть французов и англичан, что они боятся, как бы ваш добрый император не поглотил всю Турцию живьем, с костями и мясом. И я подозреваю, что здесь именно ключ загадки – почему наше правительства согласилось на занятие Мореи такою значительною французскою армиею. Рибопьеру сдана таким образом трудная игра!..»

Действительно, в Англии смотрели на эту столь решительную меру французского правительства как на меру предосторожности на случай вмешательства западных держав в войну, с целью положить предел «завоеваниям» России. Из упомянутого уже письма Поццо ди Борго видно, однако, что инициатива этой меры принадлежала самой России.

И в самом деле, русское правительство приняло ее с благодарностью. Не имея никаких «завоевательных» замыслов и торжественно отказавшись от них уже в депеше князю Нивену от 14 февраля, русское правительство не имело и повода заподозривать в этой мере какой-нибудь недоброжелательный умысел, и приветствовало ее с радостью, как верное ручательство за скорое избавление несчастной Мореи. События оправдали благородную доверчивость русского правительства. Уже 28 августа Ибрагим оставил Морею, а экспедиция генерала Мэзона послужила лишь к упрочению развивавшихся тогда дружественных отношений между Россией и Францией.

Совсем иного свойства оказывались в то время отношения между Россией и Англией. Объявление войны вызвало в последней настоящий взрыв против России. Тяжело отзывалось это настроение Англии Гейдену, особенно при завзятом туркофильстве нового начальника английской эскадры. Не менее натянутыми оказались и отношения его к командиру австрийской эскадры, графу Дандоло. В Лондоне и в Вене громко провозглашали, что предписанием Гейдену пользоваться правами «воюющего» Россия не только нарушила Лондонский протокол, но даже насильственно расторгла все установленные им узы между тремя договаривавшимися державами. Как видно из цитованного выше письма де Риньи, Франция и в этом отношении держала сторону России. Но, сдаваясь назойливой придирчивости нескончаемой дипломатической переписки, петербургский кабинет отменил первоначальное решение и известил Гейдена, что Россия в Архипелаге отказывается от прав «воюющей державы».

Обстоятельство это значительно усложнило положение начальника русской эскадры. С тех пор собственно военная деятельность Гейдена уступила место усиленной, всесторонней и чрезвычайно сложной дипломатической борьбе, без краткой характеристики которой невозможно получить полное понятие о всех неоценимых заслугах самого доблестного из наших многочисленных наваринских героев.

Пока граф Гейден втайне принимал меры предосторожности на случай разрыва между Россией и Англией, силою обстоятельств возникли два новые факта, которых влиянием вдруг было доведено до крайности раздражение лондонского и венского кабинетов, а положение начальника русской эскадры донельзя затруднено… Первым из этих фактов оказалась предписанная Гейдену блокада Дарданелл, одновременно с блокадой Босфора Черноморскою эскадрой под начальством адмирала Грейга. Сдавленная между этими двумя достославными эскадрами, – Грейг успел не только увенчать себя бессмертными лаврами блистательной морской атаки Варны, но доставить русской армии в Болгарии прочный базис на Черном море, – столица султана в скором времени голодом была бы принуждена к капитуляции, что, конечно, ускорило бы развязку кровавой драмы и сберегло бы немало русской крови.

Но против этой меры гневно восстали оба недоброжелательные России кабинета. Австрийское правительство настойчиво потребовало, чтобы к действительной блокаде было приступлено не ранее как по истечении шести месяцев со дня ее провозглашения. Разумеется, исполнение этого требования самую меру, столь мудро задуманную русским правительством, делало бы бесполезною. В продолжение этих льготных шести месяцев Константинополь, при помощи английских, австрийских и турецко-египетских судов, был бы с избытком снабжен продовольствием на целый год, и даже более. Это соображение с замечательною ясностью и твердостью, но вместе и самым доброжелательным тоном было развито Гейденом в его отказе требованиям начальников английской и австрийской эскадры. Вопреки грозному тону депеш обоих кабинетов, русское правительство решительно не уступило ни единой пяди в этом вопросе, как в деле, не допускающем никакой сговорчивости: целью было сбережение священной для русского правительства русской крови. Желая, однако, дать нейтральным державам, особенно Австрии, знак своего доброжелательства, петербургский кабинет предписал Гейдену пропускать в Дарданеллы суда, нагруженные не военною контрабандой, включая в эту категорию грузов и все предметы продовольствия; что же касается австрийских судов, то для пропуска их, без всякого осмотра, предписано было довольствоваться честным словом графа Дандоло.

Наш Гейден буквально руководствовался этой инструкцией, как вдруг с самого начала блокады оказалось, что, вопреки честному слову командира австрийской эскадры, купеческие суда этой нации провозят в Константинополь из Египта именно предметы продовольствия! Легко представить себе, как напряженны стали с того времени отношения Гейдена к Дандоло, и нельзя не подивиться замечательному такту и дипломатическому таланту, с каким Гейден нашел возможность настоять на исполнении блокады, не вызывая тем явного разрыва с Австрией. Между тем из помещенного в Приложениях письма австрийского посла в Константинополе, барона Прокеш-Остена, видно, что австрийцам действительно не удавалось более провозить провиант в Константинополь, так как посол именно просил о пропуске «зернового хлеба», довольно запутанно намекая на возможность войны между Россией и Австрией: предмет этой просьбы принадлежит-де «к числу таких… которые возбуждают неудовольствие, если в них откажут»… Приписанный на этом письме рукою Гейдена черновой ответ доказывает, как здравый и проницательный ум его умел оценить подобные угрозы и находить средство отказывать просьбе посла самым категорическим, но вместе с тем и самым любезным образом, как будто не замечая угроз.

Но австрийские суда нашли иное средство доставлять в Константинополь провиант. Расставшись с надеждой на провоз этой главной контрабанды чрез Дарданеллы, они ухитрились выгружать ее на румелийском берегу Эгейского моря, с тем, чтобы оттуда сами турки доставляли ее по назначению. И этот изворот не ускользнул от бдительности блокировавшего Дарданеллы контр-адмирала Ракорда. По получении от него донесения о новой проделке Гейден поспешил предупредить ее. Блокада была несколько растянута к западу, по берегу Македонии; в переписке, возникшей по этому поводу между Гейденом и графом Дандоло, русский адмирал, со свойственными ему твердостью воли и сдержанностью форм, сумел настоять на неприкосновенности блокады. А в Петербурге вдруг было решено ограничить блокаду одними Дарданеллами…

Англия, по-видимому, поручила это дело Австрии. Лондонский кабинет, очевидно, полагался на формальное заверение знатока Средиземного моря, адмирала Коллингвуда, что в зимнее время блокада Дарданелл, при постоянно дующих там в это время года порывистых северных ветрах и даже весьма частых бурях, дело безусловно невозможное ни для каких судов в мире. Но лондонский кабинет сосредоточил все свои усилия, чтобы воспрепятствовать исполнению другой меры, на принятие которой вызвали Гейдена настояния графа Каподистрии и собственное возмущенное чувство человеколюбия. Эта мера была – блокада Кандии. Первоначально она была предпринята тремя союзными эскадрами в исполнение Лондонского договора, постановившего, что главная задача эскадр – противиться доставлению Ибрагим-паше, в Морею, всяких продовольственных и боевых припасов и войск. Между тем именно Кандия, по своему решающему стратегическому положению, была избрана Ибрагимом для склада в ней всевозможных запасов. К несчастию, именно Кандия же, вопреки настойчивым протестам не только греков, но особенно России, не была включена Лондонскою конференцией в состав владений будущего греческого государства. В вызванной этим обстоятельством дипломатической борьбе на стороне греков оказалась одна Россия, имея против себя не только Англию и Францию, но и Австрию, – как видно из упреков последней графа Нессельроде в его депеше к Татищеву от 24 февраля 1829 года[48]. Между тем немедленно по принятии конференцией окончательной резолюции об отторжении от Греции самого геройского, самого настойчивого защитника прав эллинской национальности, было постановлено и снятие блокады Кандии, как владения турецкого, которым Порта имела-де полное право распоряжаться по своему усмотрению. Геройская первоначальница всех взрывов эллинского национального сознания, обагренная кровью Кандия оказалась брошенною на мстительный произвол алчущего крови ее дикого зверя!

Эту страшную будущность предсказал граф Каподистрия, и едва было вымолвлено прорицание, как оно уже подтвердилось. Де Риньи сообщил Гейдену, с какою поспешностью египтяне поспешили воспользоваться отменой блокады Кандии. Прибывший в Суду Сулейман-паша немедленно стал расправляться по-турецки с злополучною Кандией, злобно подтрунивая при этом над верой всех турецких христиан в спасительную помощь единоверной с ними Европы. Произошли страшные избиения. Сдаваясь отвергнутым и Малькольмом, и де Риньи просьбам Каподистрии, Гейден взял на себя отправить два судна для крейсерства между Кандией и Бурдрумом[49]. Вскоре русскими крейсерами были захвачены двое египетских судов. Блокада стала действительною. Эта мера спасла Кандию, но она вызвала в Англии настоящую бурю. Граф Гейден был обвинен в превышении власти, в нарушении подписанного и его правительством приговора держав, русское же правительство – в вероломных секретных инструкциях, противоречащих его официальным заявлениям. Гейдена предупредили, что лондонский кабинет предложил своим купеческим судам в Египте не обращать внимания на блокаду Кандии, ручаясь им в получении за все претерпенные ими за нарушение блокады убытки полного вознаграждения от России. Несмотря на все угрозы Англии, на требования ее, чтобы немедленно была снята блокада, граф Нессельроде, в заключение депеши к князю Ливену, от 3 апреля 1829 года, привел следующее благородное, хоть и простое соображение: «Государь предписывает вам обратить внимание английского правительства на следующий факт. В трактате не сказано, что остров Кандия составляет часть Греции. Но следует ли из этого, что на глазах соединенных сил трех первых держав в мире жители этою острова должны быт преданы мести и зверству турок?»…

Этим решающим доводом была прекращена переписка о блокаде Кандии. Благодаря решительности Гейдена злополучный остров избавился на время войны от грозившей ему страшной участи. Но по окончании войны, вопреки торжественным протестам России, Кандия снова была предана Европой в когти неисправимого дикого зверя…

И вот – свершились определения неисповедимых судеб. Вопреки всем препятствиям и угрозам, вопреки всем зловещим предсказаниям, громовой удар Наварина оказался первым шагом России на многотрудном, но славном поприще, три года спустя завершенном в Адрианополе.

Придет время, когда и в Западной Европе потомство с гордостью будет вспоминать бессмертные имена Гейдена, Лазарева, Грейга и стольких других русских моряков, своей неустрашимостью, своим сознательным и просвещенным самоотвержением содействовавших торжеству великого дела. В настоящее время вся Россия с признательностью поминает полувековую годовщину их бессмертных подвигов, не разлучая в этой благодарственной тризне русских героев с их доблестными товарищами английской и французской эскадр. С особенной признательностью будет Россия поминать с именами Гейденов и Лазаревых благородную историческую личность Эдварда Кодрингтона. На этот путь уже направил нас незабвенный в Бозе почивший государь. По возвращении с достославного похода Эдвард Кодрингтон нашел в правительстве своего отечества одну неблагодарность. Но стоит сличить оскорбительный прием, встреченный им от герцога Веллингтона, с радушным приемом, всемилостивейше оказанным ему русским царем, чтобы понять те чувства восторга, с какими Эдвард Кодрингтон до самой кончины отзывался об императоре Николае Павловиче и об «одном из самых хорошеньких двенадцатилетних юношей, каких только я когда-либо видел», говоря его собственными словами[50]. И вот – благословением Господним этот миловидный юноша возмужал, пошел по следам Петра Великого в деле преобразования Богом вверенной Ему страны, и великодушно выступает ныне на путь, открытый Ему бессмертным отцом, взяв в свою мощную десницу святое дело, начатое незабвенным родителем… Воодушевленные его примером современные моряки наши, Дубасовы и Шестаковы, так же геройски идут по следам своих бессмертных предков русской морской семьи, оказываясь вполне достойными преемниками наваринских героев.

В настоящей брошюре не раз указывалось на факты, устанавливающие между войной 1827–1829 годов и теперешнею разительное сходство. Но в общей характеристике великих событий, ознаменовавших обе эти кровавые годины, громовому удару Наварина особенно соответствуют во многих отношениях столь блистательно открывшие настоящий поход громовые удары наших переправ через Дунай в виду ожидавшого их неприятеля, разрыв центра неприятельского операционного фронта, столь же отважный, как и искусный захват перевалов чрез Балканы, и движение в забалканскую Болгарию. Не менее разительно сходство между событиями, последовавшими за этими громовыми ударами. В обоих случаях выступает неизбежное, но всегда прискорбное влияние дипломатических соображений на военные действия. И в 1828 году, и ныне, не говоря о других проявлениях этих влияний, на первом плане оказывается роковая малочисленность наших армий, затянувшая военные действия на срок гораздо более отдаленный, чем первоначально ожидалось. Благодарение Богу, – в настоящее время дипломатическая обстановка несравненно благоприятнее для нас, чем была она в продолжение кровавого периода 1827–1829 годов… Если уже минувшие факты указывают на сходство настоящего похода с великими событиями первой турецкой войны предыдущего царствования, то никто в Европе, не исключая и самой Турции, не сомневается в тождественности грядущего исхода настоящей войны, с победоносным исходом войны 1829 года… Все дело в терпении, в выносливости. И в этом отношении современная Россия не уступает не только России 1828-го, но и России 1812 года. Великое дело не обходится без великих жертв. Чем больше эти жертвы, тем обширнее и результаты.

Не волею слепого рока, а устроением Божественного Промысла льется ныне русская кровь по долинам Дуная и Аракса. Как и в 1828 году, само Провидение ведет ныне Россию не к полумерам, а к совершению решительного поворота в судьбах Востока. В Наварине, в самом разгаре огненного урагана, за погрузившимся в волны магометанским судном, всплыл образ Богородицы Многомилостивой. То было знамение грядущего торжества честного Креста над агарянским полумесяцем! Да будет же и ныне таким же знамением совпадение полувековой годовщины этого чудесного явления с тяжкою годиной настоящего похода! Да сплотятся теснее этой достославной тризной узы родства между Россией и ею одною освобожденною Грецией, и ею одною же освобождаемыми ныне прочими страждущими под агарянским игом братьями по честному Кресту! Милосердием Господним и для этих несчастных близок ныне час освобождения. Временными неудачами нашими, дорого купленною нами победой лишь упрочится и расширится это святое дело на прославление бессмертного имени Царя-Освободителя, на вразумление нечестивых в суетности их противодействия… Ведь наша сила – честный Крест, яко с нами Бог!..

Начальник русской эскадры под Наварином граф Логин Петрович Гейден был родом голландец. Он родился в Гааге 25 августа 1772 года и уже на одиннадцатом году от роду бороздил океан под руководством известного адмирала Кинсбергена. Бурно протекла молодость будущего героя, и политические треволнения не раз заставляли задумываться молодого человека, при имени которого впоследствии задумывался супостат на волнах стихии, не менее прихотливой, чем и политика… По возвращении из продолжительного плавания в Ост-Индии лейтенант граф Гейден нашел важные перемены в отечестве вследствие известных смут и политических раздоров. Ввиду неудержимого вторжения французов наследный штатгальтер, вместе с принцами и своим семейством, был вынужден искать приюта на чужбине. Потомки знаменитого Вильгельма, принца Оранского, были спасены графом Гейденом. Как всегда пренебрегая опасностью, этот верный служитель монархического начала и приверженец дома Оранского, вместе с адмиралом Вайландом, перевез в Англию именитых странников на 19 рыбачьих лодках…

Продолжать ли рассказывать до сих пор еще свежие в памяти события 1795 года? – Вернувшись из Англии в Голландию, граф Гейден был вскоре арестован партиею мнимых патриотов и посажен в тюрьму, где пробыл в течение трех месяцев. Трудно сказать, что ожидало бы его, если бы граф не решился оставить свое отечество, уже не представлявшее ему ничего отрадного. Переодетый в крестьянское платье, чтобы избежать преследований «патриотов», граф перешел границу Голландии, прибыл в Петербург и поступил на службу Великой Екатерины капитан-лейтенантом Черноморского гребного флота.

В предыдущих главах, а также в Приложениях, помещены подробные отзывы о графе со стороны многих лиц, с которыми ему приходилось быть в сношениях. Прибавлять к этим отзывам нечего: они ясно характеризуют светлую личность покойного героя, его глубокий, многосторонне образованный ум и прекрасные качества его сердца; услуги же, им оказанные России, до сих пор еще у всех на виду и не нуждаются в напоминаниях.

Русское подданство граф принял в 1810 году, по получении известия, что Голландия вошла в состав французской империи; переходя в новое подданство, покойный с высочайшего соизволения сохранил графское достоинство Римской империи, издавно принадлежавшее знаменитой фамилии Гейденов. В новом отечестве своем граф Гейден подружился с товарищем по флоту, будущим морским министром А.В. Моллером, только что возвратившимся из похода против французов в Голландию, в продолжении коего им был взят на абордаж состоявший во французском флоте голландский линейный корабль «Бешкельред». Последние шестнадцать лет жизни граф провел в Ревеле[51], в должности военного губернатора и главного командира Ревельского порта. 5 октября 1850 года весь Ревель, от мала до велика, оплакивал кончину графа Логина Петровича, а 8 октября, в годовщину знаменитого разгрома, прах усопшего героя Наварина был внесен в Вышгородскую лютеранскую церковь…

Ближайшим сподвижником графа Л.П. Гейдена в Наваринском сражении, как известно из предшествовавших глав, был начальник штаба русской эскадры и командир адмиральского корабля «Азов», Михаил Петрович Лазарев. Россия и Черноморский флот не забудут этого имени, и память о нем сохранится на веки вечные на страницах нашей истории от наваринского разгрома до знаменитой Севастопольской обороны… Лазарев воспитывался в Англии и, по возвращении в Россию, вскоре обратил на себя общее внимание двукратным плаванием вокруг света; в первый раз – на корабле «Суворов» от Российско-Американской компании, а затем на шлюпе «Мирный» в экспедиции к Южному полюсу. Еще более знаменитым считается его кругосветное плавание на фрегате «Крейсер» в 1822–1825 годах в звании начальника экспедиции. Плавание «Крейсера» признается первым дальним походом специально устроенного военного судна; но отзывам же моряков, сооружение этого фрегата и порядки, на нем введенные, послужили впоследствии образцами для всего вообще Черноморского флота. Под командою Лазарева на фрегате «Крейсер» в то время проходили практическую школу морского дела: будущий герой Синопа и Севастополя Нахимов, будущий адмирал, посланник и министр Путятин, известные впоследствии Бутенев (один из героев Наварина), Куприянов и некоторые другие лица.

Два года спустя Лазарев записывает свое имя в историю как командир корабля «Азов» под флагом начальника русской эскадры в Наваринском сражении. Донесение графа Л.П. Гейдена о командире «Азова» уже известно; остается прибавить, что отзыв начальника эскадры о командире адмиральского корабля был выражением мнений всех очевидцев великого события, как русских, так и чужеземных…

Мы долго не кончили бы, если бы занялись перечислением дальнейших подвигов бесстрашного героя Наварина, впоследствии главного командира Черноморского флота. В эту важную должность Лазарев вступил в 1838 году после адмирала Грейга. Трудно высказать немногими словами – чем был Лазарев для Черноморского флота. Он был всем: энергическим преобразователем флота на лучших современных основаниях, мудрым его руководителем, горячим защитником его интересов, его душою в высшем значении слова… Лазарев трудился не только для флота, находившегося под его начальством, но и для флота будущего: он создал блестящую плеяду знаменитых моряков и, сходя под мирную сень тихой могилы, мог бы сказать, что для черноморцев он не умирает. И это была бы правда. Покидая нас, Лазарев завещал нам Корнилова, Нахимова, Новосильского, Истоминых, Метлина, Лесовского, Посьета, Бутаковых, Унковского, Попова, Аркаса, Перелешиных, Керна и других; как предсмертное завещание он оставил нам традицию, и пока память о Лазареве будет дорога русскому моряку, – у нас всегда найдутся Дубасовы, Шестаковы, Барановы, Скрыдловы, Новиковы…

Отличное рвение ваше к пользам Империи и неусыпные труды по устройству Черноморского флота ныне ознаменованы блистательным успехом. Сей флот, вами сооруженный и управляемый, покорил Анапу: он же особенно содействовал, под личным предводительством вашим, и к завоеванию Варны, доселе еще не знавшей силы российского оружия.

18 ноября 1853 года

Год назад, по случаю празднования полувековой годовщины Наваринского сражения, я издал исторический очерк этого великого военного подвига, покрывшего бессмертною славою наш Балтийский флот. Лестное внимание, оказанное публикою моей книге: «Наварин, 1827–1877», – внимание, вызванное, конечно, не внутренними достоинствами моего труда, а живым интересом этого знаменательного для русской доблести события – внушает мне смелую мысль, к предстоящему чествованию 25-летней годовщины Синопского боя, напомнить русскому обществу, в беглом очерке, геройские подвиги и дорогие нам имена приснопамятного дела, совершенного под Синопом богатырями-черноморцами.

Приступив к осуществлению этой мысли, я не сомневался, что животрепещущий, глубокий интерес самого события, памятного еще для многих из нас, поможет и теперь моему слабому труду. Тем не менее, выпуская в свет этот новый очерк и являясь перед русскою публикою как бы толкователем двух самых блестящих страниц из летописи нашего флота, я нахожусь вынужденным, в предупреждение возможного о том вопроса, объяснить: что именно побуждает меня и, пожалуй, дает некоторое право мне в настоящее время, даже не моряку, – говорить о морских делах.

Да извинит мне читатель, по этому случаю, несколько личных воспоминаний.

Я начал свою службу во флоте, и с ним неразрывно связаны мои самые светлые воспоминания юности. При бессмертном воспитателе целого поколения образцовых моряков – Михаиле Петровиче Лазареве – на шкуне «Ласточка», на фрегате «Мессемврия», на корабле «Три Святителя» я имел счастие служить под начальством и в среде героев Наварина и будущих сподвижников Синопа. На «Трех Святителях» моим капитаном был, ныне генерал-адъютант, адмирал Федор Михайлович Новосильский. Еще раньше, на корабле «Память Азова», сооруженном в увековечение имени русского флагманского корабля в Наваринском сражении, удостоился я чести служить под начальством Главного командира Ревельского порта графа Логина Петровича Гейдена – этого доблестного вождя русской эскадры в Наваринском бое.

Плеяда славных черноморских имен действовала чрезвычайно обаятельно на тогдашнюю флотскую молодежь. Со свойственною одним юношам впечатлительностью, мы проникались каким-то святым трепетом при рассказах о подвигах наших любимцев, воодушевлялись славою Грейгов, Гейденов, Лазаревых, Казарских… Нахимов и Корнилов были живыми идолами молодежи! А как любили мы ходить с ними в крейсерские плавания по Черному морю. Здесь я испытал разрушительное неистовство зимней черноморской «боры», упоминаемой в моей книге. В одно из таких плаваний мне пришлось быть свидетелем рассказанного в этой же книге столкновения между нашими кораблями «Адрианополь» и «Силистрия», при котором Нахимов обнаружил столь поразительное бесстрашие.

Все эти впечатления юности сроднили меня с семьею наших моряков. К несчастию моему, я скоро был оторван от этой родной мне семьи: на то была причина непреоборимая… Но судьбе угодно было, чтобы и после этого я оставался в близком соприкосновении к событиям, бывшим в неразрывной исторической связи с громовою лебединою песнею нашего Черноморского флота, с вечно-славным Синопом.

Расставшись с флотом, я продолжал службу на Черноморском побережье в должности адъютанта при новороссийском генерал-губернаторе.

Взрывом восторга приветствовала 22 ноября 1853 года вся Одесса известие о синопской победе.

Тогда же начальник мой потребовал меня к себе и сказал: «Поезжайте сейчас в Хотин, в распоряжение генерал-адъютанта Сакена. Он просит моего содействия к неотлагательной переправе его корпуса чрез Днестр. Переправа эта теперь опасна. Не теряйте ни минуты, тем более, что вам нужно скорее порадовать Дмитрия Ерофеевича с Синопскою победою. Расскажите ему – какой праздник в Одессе!!»

К государю императору помчался с реляциею о синопской победе адъютант князя Меншикова, полковник Сколков.

В то самое время, когда Сколков имел счастие в Зимнем дворце порадовать царя победною вестью и был носим на руках в чертогах Северной Пальмиры, – на берегу Днестра, в затерянной в невылазной грязи, дымной и темной избушке, я представился сидевшему на лавке, под образами, знаменитому командиру 3-го корпуса, Дмитрию Ерофеевичу Сакену.

Помню хорошо, как заслуженного старца удивила техническая точность передаваемых мною подробностей синопской победы. Узнав, что я бывший моряк, он с интересом расспрашивал меня о подробностях славного дела.

На Днестре я был задержан двумя поручениями. Препятствием к переправе войск чрез Днестр оказывался сильный ледоход, не допускавший переправы ни по льду, ни на лодках. При помощи собранных мною в одни сутки тысячи рабочих мне удалось преодолеть это препятствие, а в течение пяти дней весь корпус был переправлен. Довольный этим успехом, ввиду затруднений, предстоявших третьему корпусу в Бессарабии, генерал-адъютант Сакен оставил меня при себе.

Между тем враждебное положение, неожиданно принятое относительно России венским кабинетом, побудило фельдмаршала князя Паскевича обеспечить сообщения на случай внезапного вторжения австрийских войск[68]. В этих видах мне была поручена постройка моста чрез Днестр. Донести генерал-адъютанту Стену об исполненном мною сооружении моста мне пришлось уже в Одессе, где в то время находился Дмитрий Ерофеевич.

Я приехал в Одессу 10 апреля, в 4 часа утра, в первый день Пасхи; Дмитрий Ерофеевич, как и весь город, был в Соборе, где преосвященный Инокентий только что произнес свою знаменитую проповедь. Пред входом на рейд, сквозь тучу белого дыма, беспрестанно разрываемую сверкавшими молниями пушечных выстрелов, виднелась эскадра Дундаса. Весь город, сама земля, дрожали от перекатов грома орудий. На конце Одесского мола, с четырьмя орудиями, Щеголев геройски огрызался против 3000 огненных жерл неприятельского флота.

Вскоре Д.Е. Сакена заменил в Одессе генерал-адъютант Николай Николаевич Анненков. Двадцать дней после вопиющего бомбардирования, жители Одессы снова были встревожены пушечными выстрелами. Николай Николаевич послал меня разведать – в чем дело. Не вытерпев, однако, он сам поспешил за мною. Оказалось, что это была катастрофа, постигшая английский военный пароход «Тигр». Я присутствовал при канонаде и имел поистине патриотическое наслаждение видеть, как – в противоположность бесстрашию, с каким поступила наша «Колхида», перед укрепившимися на посту Св. Николая турками – английский «Тигр» спустил флаг[69]. Мне же довелось сопровождать в Одесский карантин раненного ядром в ногу командира «Тигра».

Я наметил здесь главнейшие из тех великих событий, которых был очевидцем, более или менее близко прикосновенным к делу.

Четвертьвековая годовщина Синопа естественно оживила во мне все эти святые воспоминания, все эти неизгладимые впечатления молодости. Тени Лазарева, Нахимова, Корнилова, тени моих двух родных братьев и товарищей, сложивших голову на Севастопольских бастионах, стоят предо мною во всей их обаятельной величавости…

В этом – мое скромное право напомнить русской публике бессмертные подвиги Синопа.

Наварин и Синоп! Какие славные воспоминания приходится праздновать России два года сряду! Но, слава Богу! – какая огромная разница между положениями, в каких застают нас эти две великие годовщины! В прошлом году, 8 октября, полувековое чествование Наварина совпало с самою подавляющею, самою томительною эпохой кровавого плевненского терпения; в настоящем году, 18 ноября, четвертьвековая годовщина Синопа застает Россию радостно приветствующею возвращение своих победоносных сынов из освобожденной ими Болгарии. И тогда, как и ныне, помин русских побед был для народа духовным ободрением в настойчивом следовании по пути, открытом державным хозяином русской земли. В прошлом году этот победный помин был предвестием небывалых в истории подвигов, быстро водрузивших наши знамена под стенами самого Царьграда. Не посулит ли Провидение и синопской годовщине послужить таким же благодатным предвестием нового для России успеха, нового счастия?..

В летописях нашего флота Наварин и Синоп – отец и сын по наследству великих преданий. История устанавливает между ними неразрывную связь. «Плодами Наваринского боя, – высказал в прошлом году, при праздновании наваринского юбилея, генерал-адмирал русского флота, – были: Синопское сражение и Севастополь. Ныне, когда наши молодые моряки отправлялись на Дунай, мы выражали надежду, что они будут достойны своих предшественников: севастопольцев и синопцев. В свою очередь, когда синопцы выходили в море, их провожали желанием сделаться достойными предшественников наваринцев. Вероятно и вам, господа наваринцы, желали быть достойными сенявинцев, – а им – екатерининских моряков. Таким образом можно дойти и до начала нашего флота, т. е. до Петра Великого. Это доказывает присутствие в нашем флоте преданий, которыми созидаются дух и нравственная сила. Настоящее поколение доказало своими подвигами на Дунае и в Черном море, что этот дух славных преданий жив до сих пор в семье наших моряков и свято сохраняется ими…»

Русские предания 1853 года славны не одним Синопом. Их обессмертили также блестящие бои фрегата «Флоры» (к. л. Скоробогатов) и пароходов «Колхида» (к. л. Кузьмицкий) и «Владимир» (к. л. Г.И. Бутаков), битва нашей речной флотилии с крепостью Исакчи (к. л. Варпаховский); на сухом пути они внесли в скрижали истории имена Ахалцыха, Баш-Кадыклара, Четати и др. Из всех этих имен особенно выдаются Синоп и Баш-Кадыклар. 18 ноября истреблен турецкий флот, 19 ноября разгромлена анатолийская армия. Но на сухом пути, в Малой Азии, мы не располагали в то время достаточными силами, чтобы завершить победу завладением Карса. Между тем синопским пожаром не только наше Черноморское Кавказское побережье освободилось от всякой опасности, но и все Черное море было очищено от неприятельского занятия и нашему флоту, казалось, открывался доступ в самый Босфор, под самые стены Царьграда…

Таково значение синопской победы. Но кому неизвестно, что именно это великое значение ее и было причиной последовавших за нею годин бедствия. Баш-Кадыкларский бой прошел для Европы бесследно, – синопский погром возбудил ее зависть и своекорыстные опасения. Послужив поводом к распространению на значительную часть Европы начатого между Россией и Турцией поединка, Синоп оказался великим историческим событием. И в основании этого факта лежала не одна турецкая ложь, извращавшая пред Европою значение всех прочих наших побед, исказившая значение Баш-Кадыклара, закидавшая грязью бессмертный подвиг Тобольского пехотного полка с его доблестным командиром, полковником А.К. Баумгартеном, при Четати, – но не имевшая ни возможности, ни интереса скрывать от Европы значение Синопа.

Чтобы выяснить себе то громадное значение, какое получил синопский погром в летописях всемирной истории, необходимо проследить в общих чертах события, ему предшествовавшие. Этим же наглядным обозрением выяснится: не только кто именно, – император Николай Павлович или его западные враги, – вызвал войну с 1853 по 1856 год, но и какая именно из великих держав – Франция или Англия – имеет на Востоке интересы, существенно противоположные интересам России, и должна считаться настоящим врагом ее – врагом, с которым немыслимо никакое соглашение иначе, как силою оружия.

Разъяснение этих трех задач требует обзора дипломатических переговоров, предшествовавших войне…

И тут опять, даже в области политики, сказывается неразрывная связь двух блестящих страниц в летописи нашего флота – Наварина и Синопа. В общественном мнении Англии Наварин явился первым по времени толчком, который, под влиянием двадцатишестилетних возбуждений, разразился неудержимым взрывом по поводу Синопа. С другой стороны, как Наварином, так и Синопом была сорвана с целой Европы личина притворной дружбы к России, и оба эти подвига нашего флота послужили сигналом внезапного поворота в отношениях западных держав к нам. Хотя ослепленные тщеславием англичане и французы и приписывали себе главную роль в наваринской победе, тем не менее, вскоре после Наварина, в Англии стали обнаруживаться первые признаки опасений на счет боевой силы русского флота, как будущего соперника англичан на восточной окраине бассейна Средиземного моря, то есть именно на той окраине его, которая омывает египетское побережье, столь драгоценное для торговых интересов современных карфагенян. Если сам по себе русский флот и не мог казаться прямою угрозою для громадных морских сил Великобритании, то у англичан были еще свежи в памяти воспоминания Трафальгара, когда для Франции достаточно было союза даже с Испанией, чтобы заставить Англию сосредоточить все громадные силы ее под начальством величайшего из ее морских гениев, Нельсона, для предотвращения опасности, грозившей ее преобладанию в Средиземном море.

Тревожные на этот счет опасения были вызваны в Англии шесть лет спустя после Наварина, когда наш грозный флот, вдруг высадивший на берегах Босфора целую пехотную дивизию с ее артиллериею, доказал, что мощною рукой Грейга и Лазарева в Севастополе уже была создана поистине грозная боевая морская сила. Англия состояла в то время в самых лучших к нам отношениях; Россия была тогда даже союзницей Англии и вместе с нею подвизалась на защиту Оттоманской Порты против завоеваний креатуры Франции, египетского паши, Мехмеда-Али; нашим заступничеством Порта была спасена от гибели, казавшейся неизбежною; при всем том, чуткий британец не мог не задать себе вопроса: что было бы с преобладанием Англии в Средиземном море, если б в этом случае были извращены политические роли и Россия оказалась бы союзницей Франции? С другой стороны, при этом невольно возникала мысль о возможности союза России против Англии не только с Францией, но с самой Турцией, и открытия последнею доступа нашему флоту в Эгейское море.

Таким образом, для завистливых англичан появление русского флота на Босфоре послужило указанием на необходимость новых политических задач в Константинополе. Задачи эти требовали, чтобы Англия в одинаковой мере заботилась о предотвращении опасностей, грозящих ее интересам, и в случае установления дружественного союза между Россиею и Турциею, и в случае войны между ними. Для первой из этих альтернатив Англии не оставалось ничего другого, как при помощи зоркой и предвзято враждебной нам дипломатии оспаривать в Константинополе политическое влияние России и постоянно возбуждать против нее недоверие и опасение Порты, в случае надобности даже побуждать последнюю к явному разрыву с Россиею; что же касается последней альтернативы, то для избежания непосредственного столкновения своего с нами Англия увидела необходимость, хотя бы ценою значительных затрат, создать для Турции самостоятельную морскую боевую силу, как надежный оплот против всяких завоевательных попыток с нашей стороны. Этими двумя задачами руководилась вся английская политика в Константинополе, начиная с 1840 года до настоящего времени.

Простое географическое соседство с Турциею, но без малейшего на нее влияния, ни дружбою, ни силою – вот все, что надменный Альбион, выдавая себя за исключительного представителя интересов Европы, разрешает России с ее восьмидесятимиллионным населением…

Появление нашего флота на Босфоре в 1883 году было решено по соглашению с Англиею, опасавшеюся преобладания французской политики при дворе подстрекнутого ею к восстанию египетского паши Мехмеда-Али. Хотя Египет не имел тогда для Великобритании того громадного значения, какое он получил по прорытии Суэцкого канала, тем не менее лондонский кабинет вступился за это дело, как за вопрос, пряно касающийся его интересов. Со времени подавления восстания Мехмеда-Али Великобритания, под страхом утверждения в Египте влияния Франции и под кошмаром появления русского флота, в союзе с французским, в египетских водах, зорко следила за Страною фараонов, поставив себе целью вытеснить оттуда обаяние Франции.

Этим постоянным соперничеством в Египте между влияниями Англии и Франции ясно указывалось противоречие интересов обеих великих морских держав на восточном побережье бассейна Средиземного моря. Истинно грозным врагом своим в этих водах Англия считала не столько Россию, как Францию; русский же флот казался ей опасным прежде всего по той поддержке, какую могла найти в нем Франция, которой морские силы, разделенные между собою всею окружностью Пиренейского полуострова, имели возможность соединиться единственно путем Гибралтарского пролива, под огнем несокрушимой английской твердыни. Благодаря такому невыгодному географическому положению, Франция всегда должна была оказаться слабее своей западной соперницы на каждом из омывающих ее морских бассейнов, пока ей не представлялась возможность вступить в союз с другою морскою державою. Такою соперницею в Средиземном море, в то время, могла оказаться одна Россия.

Итак, постоянные усилия Англии создать на Босфоре как дипломатические, так и военные преграды появлению русского флота в Эгейском море, в сущности, были направляемы не менее против России, как и против Франции. Каким же образом, спрашивается, в столь явно направленном против существеннейших интересов Франции истреблении нашего Черноморского флота, последняя вдруг оказалась об руку с Англиею?

Ответом на этот вопрос изобличается самая мрачная сторона только что созданной тогда императорской Франции – та сторона, которая, восемнадцать лет спустя, привела-таки к падению Наполеона III, неудержимо увлеченного исключительно своими династическими интересами…

Едва Наполеон III достиг первой ступени власти, как разные внешние политические затеи послужили ему одним из главных орудий подготовления успеха на пути к императорскому престолу. Таково было истинное значение начатых в 1850 году первых домогательств по вопросу о Святых Местах. Для обеспечения себе популярности, Наполеон рассчитывал – не говоря уже об армии, увлеченной казавшеюся неразлучною с его именем славною военною традициею его великого дяди – на сословие мануфактурных рабочих и на клерикальную партию, поддержка которой обеспечивала ему выбор сельского населения. Деятельное участие, принятое им во многих революционных вспышках в Италии и даже во Франции, бесчисленные оппозиционные статьи в газетах, торжественное провозглашение, что в основании создаваемого им государственного строя будут лежать народное избрание и всеобщая подача голосов, наконец, провозглашение себя мстителем за все обиды и разочарования, нанесенные Франции Европой при низвержении его дяди, – всего этого оказалось достаточно, чтобы обеспечить принцу-президенту сочувствие и голоса огромного большинства городского населения и армии. С тем вместе, чтобы задобрить клерикальную партию, Наполеону предстояло: выставить себя во всем и везде защитником светской власти папы и интересов папизма. Таким образом объясняется, как недавний карбонарий, Бонапарт, вдруг объявил войну римской республике и бомбардировал Рим, дабы принудить его жителей к изъявлению покорности светской власти папы, бежавшего в Гаэту…

Громадный успех этого первого предприятия, льстившего видам французского клира в области внешней политики, не позволил Наполеону остановиться на этом пути до окончательного своего избрания на престол. В 1850 году появилась в Париже брошюра патера Боре, в запальчивых выражениях восстававшая против притеснений, будто бы оказываемых в Иерусалиме, благодаря влиянию России на Порту, православным духовенством латинскому. По слухам, эта брошюра была просто заказана правительством президента даровитому патеру, обращавшемуся с истиной бесцеремонно-иезуитски. Брошюра эта не произвела однако во Франции ни малейшего впечатления. И причиною такого отношения в ней было «общее равнодушие Франции к религиозным делам», как полагает наш известный военный историк[70], а господствовавшее тогда во францусском народе весьма верное сознание, что во всем этом деле Франция не имеет никакого интереса. Действительно, Турция имеет лишь самое незначительное число подданных, исповедующих латинскую веру, тогда как огромное большинство ее европейского населения и самого Константинополя исповедует православие; в самой Палестине находится сплошное население православных аравитян; латины же оказываются там лишь пришлецами, силою оружия пытавшимися утвердиться в Иерусалиме и не успевшими в своем намерении. Единственным следом этих попыток оказывается совращение нескольких тысяч маронитов из православия в латинскую схизму. Весьма естественно поэтому, что даже со времени султана Саладдина все калифы считали долгом отстаивать права своих православных подданных против притязаний горсти пришлецов; единственным исключением из этого правила оказывалась исторгнутая Франциею «капитуляция 1740 года», даровавшая латинам некоторые исключительные привилегии, в ущерб православной церкви. К тому же из ежегодно посещающих Святые Места 12 000 христианских паломников, на долю римско-католической Европы приходится всего от 80 до 100 человек. Лишь этою, совершенно ничтожною цифрою выражается интерес всей католической Европы в вопросах о Святых Местах; интерес же собственно одной Франции выражается в этих вопросах едва половиною этой незначительной цифры!..

Несмотря однако на неудачу своей пропаганды, Наполеон обратился к Порте с требованием, будто бы на основании давно забытого договора 1740 года: безусловно признать не только определения этого договора, но и все происшедшие с тех пор захваты латинского духовенства. Порта повиновалась требованию, предъявленному ей французским уполномоченным. И немудрено – на случай отказа ей пригрозили французским десантом в Сирию… Само собою разумеется, русское правительство предписало своей дипломатии отстаивать права православной церкви, и вот искра, три года спустя разгоревшаяся в пожар, была закинута…

При всем том, ныне почти достоверно можно сказать, что в то время Наполеон вовсе не считал такою искрою возбужденное им, по поводу так называемого «question de sacristie»[71], дипломатическое препирательство. Не случись впоследствии некоторых других, более важных обстоятельств, затронувших личное самолюбие и династические виды Наполеона, – можно сказать наверное, что в этом случае он так же бесцеремонно обманул бы расчеты клерикалов, как обманул в других случаях расчеты чернорабочих. Как бы то ни было, спор о Святых Местах стал принимать более острый характер по мере приближения эпохи провозглашения Наполеона императором. Дело в том, что русская дипломатия была встревожена прокламациями президента республики, ясно указывавшими на стремление восстановить внешнее величие Франции времен империи. Особенно же неприятно действовало известие о решимости будущего императора придать себе наименование Третьего, как признак того, что им вычеркиваются из общественного права Европы все состоявшиеся со времени падения Первой империи события и трактаты. Конечно, эти трактаты были направлены исключительно к ограждению интересов двух ближайших соседов Франции: Австрии, как главы Германского союза, и Пруссии, а отнюдь не интересов России, отделенной ими от Франции. Но для императора Николая Павловича это обстоятельство нисколько не умаляло святости международных обязательств, принятых его державным братом. Под влиянием опасения, что новая французская империя посягает на эти обязательства, русское правительство сделало все возможное, чтобы возобновить и укрепить давно ослабевшие узы Священного союза, направленного против наполеоновской Франции. Пока петербургский кабинет распинался за своих мнимых союзников, эти самые союзники увивались совсем противоположного рода заботами. Они старались единственно о том, чтобы вступить с новою империей в возможно лучшие отношения и отвести от себя грозовые тучи со стороны Франции. Особенно рельефно выступило это противоречие между стремлениями петербургского кабинета и его мнимых союзников по поводу вопроса о признании Второй империи. Решено было, что империя будет признана только в лице нового императора, не распространяя этого признания на его наследников.

Но тут возникло новое затруднение. В собственноручных письмах, коими извещались европейские государи о восшествии Наполеона III на престол, была применена обычная формула переписки между государями, называющими друг друга «добрым братом (le bon frère)». Вопреки настояниям России, Австрия и Пруссия решили, что в ответных письмах будет сказано «добрый брат», но что инициативу ответного письма возьмет на себя Россия, оставшаяся одна при первоначально предложенной ею формуле: «любезный друг (cher ami)».

Известно, что по прочтении письма императора Николая Павловича Наполеон III заметил иронически:

– Лучше быть добрым другом, чем плохим братом великого человека.

В тот же вечер, на бале в Тюльерийском дворце, говоря об этом письме, Наполеон III присовокупил:

– Вопреки Ватерлоо я протяну руку Англии (je saute pardessus Waterloo et je tends la main а l’Angleterre).

И действительно: с тех пор, под шумок продолжавшихся дружественных заверений Наполеона III, его дипломатия неустанно стала раздувать искру, совсем для иной цели заброшенную ею в 1860 году…

К сожалению, русское правительство продолжало верить европейской дипломатии. Оно особенно уповало на союз с консервативною Англиею, где министерство тори заступило место постоянно враждебного России кабинета Пальмерстона. Но министерство тори было недолговечно. На место его выступило смешанное министерство лорда Абердина, однако с преобладающим сочувствовавшим России элементом тори.

Таким образом, объясняется то безграничное доверие, какое стал оказывать тогда император Николай Павлович представителю Англии в Петербурге, в сущности заклятому врагу России, сэру Гамильтону Сеймуру, хотя в это самое время в общественном мнении Англии, с равных сторон, стали отражаться влияния, стремившиеся к возбуждению недоверия относительно России. Эти влияния частию шли из Франции, частию от английских консулов, то и дело доносивших о каких-то небывалых тогда вооружениях, о каких-то поспешных, огромных фортификационных работах в Севастополе.

Между тем, как доказал нам впоследствии тяжкий опыт, в то время никто и не думал о приведении Севастополя, с сухого пути, в оборонительное положение. Объяснение этого странного упущения тем более трудно, что уже устроителем нашего Черноморского флота, адмиралом Грейгом, был представлен хранящийся до сих пор в публичной библиотеке в Николаеве чертеж предложенных им укреплений Севастополя с сухого пути, и – что делает величайшую честь предусмотрительности и военным дарованиям адмирала Грейга – чертеж этот оказывается ныне, в главных чертах, совершенно сходным с очертанием тех укреплений, которые, по указаниям новейшей науки и тяжелого опыта, были возведены на сухопутной стороне Севастополя в продолжение выдержанной им осады! Что сталось бы с этою осадою, если бы заблаговременно были исполнены кругом Севастополя все мудрые предначертания адмирала Грейга, и были исполнены на досуге, по правилам долговременной фортификации, а не под неприятельским огнем и в виде лишь наскоро наброшенных земляных валов, с едва заметными рвами, не представлявшими никакой серьезной задержки штурмующему неприятелю? Что сталось бы тогда со всею высадкою в Крыму, даже со всею войною…

В настоящее время выяснилось многое, казавшееся темным в быстро совершившемся тогда повороте настроения общественного мнения Англии в отношении к России. Этою услугою история обязана издаваемой в Лондоне г. Мартином, на основании документов, под личным руководством и даже редакцией самой королевы Виктории, биографии ее покойного супруга, принца Альберта. Хотя вся эта книга наполнена заверениями о миролюбии покойного принца, и хотя, по положению своему, он не должен бы был занимать никакой официальной роли в управлении своего приемного отечества, тем не менее, самою рельефною чертою его политического характера оказывается глубокая вражда к России. Известно, что чрез свою августейшую супругу он пользовался огромным влиянием на все как внешние, так и внутренние дела Великобритании.

Несмотря на все усилия русского правительства, с самого 1840 года, установить между Россиею и Англиею тесное сближение, особенно по делам Востока, принц Альберт никогда не терял из виду своей предвзятой мысли: что Севастополь и созданный в нем флот составляют постоянную угрозу для интересов Англии на Востоке, что этот флот создан с целью нападения, а не обороны, так как за отсутствием у России торгового флота, ему нечего было оборонять, что русские стремятся превратить Черное море в свое озеро, держать в своей власти устья Дуная и овладеть проливами в Средиземное море. 19 ноября 1854 года эти убеждения принца Альберта послужили основанием сообщенной им министерству обширной записки (mémoire), доказывавшей не только неизбежность, но и необходимость для Англии войны с Россией, и в том же году ему принадлежала инициатива мысли о высадке союзников в Крым, для истребления Севастополя и Черноморского флота. Впрочем, Наполеон III всегда имел в Англии партию горячих приверженцев в лице тех капиталистов, которые, по-видимому не без благоприятного ему влияния его друга, лорда Пальмерстона, давали ему в займы те суммы, без коих он никогда не успел бы исполнить своих честолюбивых планов. Но в начале 1858 года во главе английского министерства стоял тори, лорд Абердин, исполненный самого почтительного доверия к императору Николаю Павловичу; иностранными делами управлял считавшийся безвредным для России лорд Джон Россель. Однако и принц Альберт, со своею ненавистью к России, также имел в кабинете значительное влияние чрез статс-секретаря департамента внутренних дел, лорда Пальмерстона; королева же, во всех отношениях, подчинялась безусловно образу мыслей своего супруга. Таким образом объясняются загадочные колебания, происходившие в то время в отношениях Англии в России: в то самое время, когда лорд Абердин заверял русское правительство в своем безграничном доверии к нему, – в общественном мнении Англии совершался поворот в смысле противоположном, а в самом кабинете голос лорда Пальмерстона, служа органом взглядов принца Альберта и императора Наполеона, вносил начала раздора, парализовавшие честные намерения главы кабинета. Весь вопрос о сохранении мира зависел, следовательно, от Лондона, в котором уже ясно обрисовывались две борющиеся партии – приверженцы и враги России.

После дерзкого появления Лавалета, на корабле «Шарлемань», под самые стены Константинополя, для России стало очевидно, что ее обаянию в Турции нанесен жестокий удар, и что существующих трактатов уже недостаточно, чтобы оградить в Турции права православной церкви против насильственных захватов Франции. Между тем, в начале января 1853 года случилось другое событие, которое должно было убедить императора Николая Павловича, что на турок нет возможности действовать иначе, как страхом. Вследствие отправления турецкой 50-тысячной армии против Черногории, необходимо было принять меры для ограждения этой исконной верной союзницы России от грозившего ей опустошения. Узнав, что император всероссийский готовился послать для личных переговоров с султаном об этом предмете особенного уполномоченного, князя Меншикова, Австрия, желая доказать экономически порабощенным ею черногорцам, что ее дружба может быть им полезнее, чем дружба России, – решилась предупредить последнюю и внезапно отправила в Константинополь графа Лейнингена с краткосрочным ультиматумом, грозившим присоединить австрийские войска к черногорским, если отправленная против Черногории армия не будет немедленно остановлена. Порта, предоставленная самой себе, поспешила удовлетворить всем требованиям графа Лейнингена. Благодаря своей энергии, Австрия одержала над Турцией полную дипломатическую победу, которою она до сих пор кичится пред Черногорией, выставляя себя ее спасительницей. В сущности, однако, этою услугою Австрии Черногория была обязана собственно влиянию России. Действительно, Австрия в этом случае руководилась отнюдь не интересами Черногории, а единственно своею завистью к нам и желанием лишить нас сильного геройским духом союзника…

Этою же целью руководилась Австро-Венгрия в своих отношениях в Черногории и в последнюю, только что закрытую ныне борьбу нашу с Турцией. Только этим объясняются и все услуги, коими, с 1876 по 1877 год, Австрия старалась задобрить в свою пользу Черногорию, и все напряженные усилия ее побудить Черногорию и Турцию ко взаимным уступкам, дабы добиться заключения между ними мира до объявления Россиею войны Турции…

Но тогда, как и ныне, Россия даже изъявляла венскому кабинету свою благодарность за всякую услугу, оказанную им Черногории. Представитель России в Константинополе поддерживал требование Лейнингена. Мало того, в начале 1853 года, именно лишь с целью поддержать военною демонстрациею настояния Лейнингена, были приняты на нашей южной окраине первые незначительные меры к мобилизации…

Таково значение наших первых вооружений в 1853 году, согласно весьма верному объяснению, данному на счет их в Константинополе князем Меншиковым. Их единственною целью была демонстрация, направленная в поддержанию требований не русской, а австрийской дипломатии.

В начале 1853 года пред русским правительством общее положение в Константинополе представлялось в следующем виде: православная церковь искони пользовалась в Турции равными льготами и преимуществами, дарованными ей многочисленными султанскими фирманами, но для Оттоманской Порты издаваемые ею фирманы не имели никакого обязательного характера. В то же время права латинской церкви имели в основании своем только один документ: давно забытую капитуляцию 1740 года. Но этот документ имел характер законного международного обязательства, принятого Оттоманскою Портою относительно другой державы – Франции. Таким образом, за Франциею обеспечилось никем неоспоримое право вступаться за латинскую церковь в Турции, принимать под свое непосредственное покровительство латинских подданных султана, и не только обеспечивать им пользование всеми льготами и преимуществами, выговоренными в этом документе, но и требовать расширения их в ущерб исконным льготам и преимуществам православной церкви, основанным на одних фирманах.

Правда, в руках России тоже были документы, кои должны были бы иметь для Порты связывающий характер торжественного международного обязательства.

Главные из этих документов были мирные трактаты, заключенные в Кючук-Кайнарджи и Адрианополе.

Но злостным толкованием турецких и западных беззастенчивых софистов дипломатов этим трактатам было придано такое значение, что ими будто бы лишь подтверждаются права султана над его подданными православной веры, а за Россиею признается лишь право защиты русских подданных, проживающих в Турции.

Во всяком случае, обоих трактатов оказалось недостаточно, чтобы обеспечить в Турции православным христианам безмятежное пользование дарованными им льготами против захватов латинского духовенства, как только эти захваты вздумала поддерживать Франция, вооруженная своею капитуляциею и пушками линейного корабля «Шарлемань».

Между тем у России отрицалось самое право вступаться, наравне с Францией, за своих восточных единоверцев…

Что оставалось делать петербургскому кабинету, ввиду такого положения, столь несогласного с достоинством и правами представителя великого народа?

Об уступке, конечно, не могло быть и речи.

Оставалось поэтому настоять у Порты на скреплении ею – таким же торжественным и вполне обязательным для нее международным договором, как тот, коим владела Франция – всех льгот и преимуществ, дарованных православным христианам в Турции.

И в самом деле, этою задачею определяется главная цель отправления, в феврале 1853 года, генерал-адъютанта князя Меншикова в Константинополь с поручением к султану.

Прибытие князя Меншикова в Константинополь иностранная интрига встретила враждебно и успела настроить в этом смысле и министров Порты. Князь Меншиков, между тем, посетил великого визиря, имел аудиенцию у султана, оказавшего ему самый милостивый прием, но князь не почтил своим визитом министра иностранных дел, Фуад-эфенди, а ограничился присылкою ему своих верительных грамот. Вследствие этого последний немедленно подал в отставку. Это изъятие из законов обыкновенного дипломатического церемониала вызвало крик негодования на Западе, особенно во Франции. А между тем, князю Меншикову были известны возмутительно дерзкие речи и даже оскорбительные для России отзывы Фуад-эфенди в полном совете министров Порты. Сверх того, петербургский кабинет возлагал на одного Фуад-эфенди ответственность за неисполнение всех торжественных обещаний, данных султаном в письме императору всероссийскому. Прилично ли было, ввиду всего этого, уполномоченному представителю русского царя оказывать недостойному министру султана совершенно незаслуженный им почет?

На место Фуада был назначен Рифаат-паша; русский посол немедленно объявил, что он считает эту перемену достаточным удовлетворением за оскорбительное для России неисполнение обещаний, письменно данных султаном ее государю. Между тем Рифаат, как и надо было ожидать, оказался совершенно такою же слепою креатурой западных дипломатов, какою был для них Фуад.

И вот с этими креатурами Англии и Франции русский посол вступил в переговоры, сущность которых наше правительство считало нужным скрывать не только от Франции, но даже и от Англии. Понятно, в какую страшную ловушку попала тогда вся наша дипломатия и с каким злорадством следили, в продолжение трех месяцев, за нашими «тайными» совещаниями глубоко враждебные нам поверенные в делах Франции и Англии! Но на них князь Меншиков, по-видимому, обращал мало внимания, полагая, что, в отсутствии настоящих посланников Франции и Англии, легче исполнится порученная ему задача. Оказалось, однако, что ни г. Бенедетти, ни полковник Розе ничем не были для нас лучше г. де Лакура и лорда Стрэтфорда Рэдклифа. Турецкие министры одинаково подобострастно относились к поверенным и посланникам западных держав. Относительно предлагаемого трактата великий визирь уверял их, что «пока он останется во главе министерства, он ручается, что не будет заключено никакого трактата»… Угодить именно Англии, слепо повиноваться ее повелениям – таковы были единственные причины, побудившие турецких министров отвергнуть требования князя Меншикова. Но каким образом отвечали они на эти требования князю Меншикову и какими уловками удалось им побудить его вести переговоры целые три месяца?

По словам М.И. Богдановича, они отвечали ему, что по вопросу о Святых Местах они надеются исходатайствовать согласие Дивана, но что они опасаются больших затруднений по делу о заключении конвенции; себя же они выставляли пред русским послом совершенно преданными ему: оба то и дело заверяли его, что «он прав», что они вполне одобряют его требования. В сущности же они только и заботились о своих портфелях. Впоследствии, однако, между аргументами турецких министров вдруг оказались соображения, сначала никому из них не приходившие в голову, именно, что этот трактат «несогласен с достоинством и независимостью Порты». Замечательно, что об этих соображениях турецкие «патриоты», предоставленные самим себе, по-видимому, совершенно забыли, когда шла речь о повелительных требованиях гг. де Лавалета и Лейнингвна! С неменьшим подобострастием повиновались они и «совету» Розе – затягивать переговоры с князем Меншиковым до возвращения посланников, особенно великобританского.

Таким образом, объясняются то внезапное затишье, те примирительные наклонности, кои наступили в Константинополе после первого переполоха, вызванного прибытием русской миссии. Полковник Розе, в первую минуту потребовавший в Константинополь из Мальты английский флот, под начальством адмирала Дундаса, несколько дней спустя донес своему правительству, что эта мера была бесполезна, ввиду миролюбивых наклонностей, обнаруживаемых князем Меншиковым. С другой стороны, турецкие министры, по-видимому, настолько успели внушить русскому послу уверенность в успехе его миссии, что, на основании его депеш, государь император только и ждал получения из Константинополя известий о благополучном окончании поручения князя, чтобы немедленно отменить все начатые вооружения. При всем том Наполеон III, при первом известии о вызове английского флота в Дарданеллы, немедленно отправил из Тулона в греческие воды значительную эскадру, и более не отменял этого приказания. Дело дошло до того, что, когда лорд Стрэтфорд Рэдклиф вдруг отправился из Лондона в Константинополь, все были уверены, что его поездка окажется бесполезною – что, однако, нисколько не препятствовало лондонскому кабинету дать ему право требовать, по его усмотрению, передвижения эскадры Дундаса из Мальты к Дарданеллам. Но этого мало. Как передал впоследствии нашему посланнику, г. Озерову, австрийский поверенный в делах со слов самого Рэдклифа, английское правительство решилось уже тогда, вместе с французским, поддерживать Турцию.

Гроза приближалась. Завеса, скрывавшая до сих пор в отношениях между Россией и Англией какую-то необъяснимую загадку, готова была подняться. В английском министерстве, на место благодушного лорда Росселя, во главе управления иностранными делами вдруг оказался лорд Кларендон, старый знакомый Наполеона III, более склонявшийся на сторону Пальмерстона, чем на сторону Абердина. При всем том, новый министр иностранных дел объявил, что он доволен объяснениями русского посла насчет миссии князя Меншикова. Получая донесения Розе, Кларендон знал уже в то время, что главный предмет посольства князя состоял в заключении между Россиею и Турциею договора, придающего обязательный характер всем льготам и преимуществам, дарованным православной церкви в Турции. На запросы лондонского кабинета граф Нессельроде отвечал: что князь Меншиков не требовал ни низложения Фуад-эфенди, ни территориальной уступки, ни права вмешательства России в избрание патриарха, ни лишения Франции каких бы то ни было прав, приобретенных ею для латинов; что все толки о грозном, воинственном языке князя в Константинополе – сущая выдумка; что твердая воля государя – ничего не предпринимать против целости и независимости Турции; что вся цель посольства состоит в подтверждении существующих прав православной церкви и в постановлении их на одну ногу с французскими капитуляциями; что никакого оборонительного и наступательного союза с Турциею не имелось в виду и что только в случае нападений на нее, со стороны Франции, за уступки требованиям России по вопросу о Святых Местах, Порте дано право рассчитывать на вооруженную поддержку России. И все это была сущая истина. Несмотря на то, Кларендон продолжал показывать, будто об этом предмете он не имеет иных сведений, кроме доставляемых ему официально русскими дипломатами. Под личиною дружественных отношений Кларендон продолжал заманивать Россию в ловушку: «Мирного исхода ожидать трудно, русский император сам отрезал для себя отступление: он не может не воевать», – вот как выразился впоследствии принц Альберт, говоря о положении дела в те минуты. Это было справедливо. Но кого же должна была благодарить за это Россия? – Этому прискорбному результату, конечно, способствовала гораздо более притворная дружба к нам Англии, чем открытая враждебность Франции.

Полная истина на этот счет раскрылась только недавно, благодаря появлению книги Мартина. «Вся Европа, со включением и Бельгии, и Германии, в высшей степени заинтересована тем, чтобы в будущем были бы обеспечены целость и независимость Порты и еще более заинтересована тем, чтобы Россия была побита и наказана», – писал год спустя принц Альберт королю Леопольду. Но искусственно создавая необходимость войны, надо было вместе с тем доказать одураченной Европе, что «война вызвана единственно самолюбием, честолюбием одною человека», – как писала сама королева Виктория.

Представитель России в Лондоне, барон Брунов, конечно, до некоторой степени сознавал угрожавшую нам опасность и даже указывал на нее, но у Брунова были однако побуждения ослаблять бдительность своего надзора и силу своих разоблачений. Как представитель и самое деятельное орудие политики, с 1840 года направлявшей нас к союзу с Англиею, барон стоял за свое творение… и пользовался благоприятными случаями, могущими продлить его существование.

Для осуществления программы проволочек, начертанной гг. Розе и Бенедотти, первую словесную ноту князя Меншикова, от 17 марта, Порта оставила без всякого письменного ответа, предпочитая вести словесные переговоры, а между тем 5 апреля прибыл в Константинополь Рэдклиф, а 7-го – французский посланник де Лакур.

Только 14 апреля, вследствие получения депеш из Петербурга, князь Меншиков вдруг потребовал от Порты немедленного исполнения его требований, но на вопрос его – готова ли Порта подписать договор, Рифаат-паша в первый раз ответил наотрез – хотя все еще неофициальным образом – что министерство отвергает требование заключить трактат, так как «определения его посягают на права султана»! Наконец, 19 апреля, князь Меншиков, все еще не получая никакого официального ответа на свою ноту от 17 марта, обратился к Рифаату с другою нотою, в весьма естественно раздраженном тоне требуя утверждения трех проектов: двух фирманов касательно Святых Мест и одного сенеда (указа), подтверждающего все исконно существующие права православной церкви в Турции. При виде пробудившейся, наконец, энергии русского посла лорд Рэдклиф поспешил высказать своему правительству – какое огромное значение имеет, по его мнению, все это дело. В депеше от 20 апреля он объяснил: что если сделка насчет Святых Мест получит силу международного акта, то за Россиею будет признан протекторат над православною церковью в Турции; что требования русского посла насчет Святых Мест могут быть исполнены, но не иначе как по свободной инициативе самого султана, что надо настоять на установлении самим султаном полной равноправности, не только религиозной, но, насколько возможно, даже и гражданской для всех его подданных; что же касается требуемых от Порты формальных международных обязательств, то она ни в каком случае не должна связывать себя ими, и в этом отношении Англия обязана оказать ей всякую поддержку. Такова сущность этого документа, которым впервые поставлен столь дорого стоивший впоследствии восточным православным христианам принцип улучшения их участи единственно по инициативе магометанского правительства – принцип, в силу которого эти парии великой христианской семьи Европы преданы на произвол дикого зверя. События доказали, что этот принцип относился до одних православных турецких христиан, так как за латинов по-прежнему, на основании капитуляции 1740 года, продолжала вступаться Франция; что же касается протестантской церкви, то, под сенью покровительства Англии, она стала соперничать с католическою своим усердием совращать православных турецких подданных[72]. Религиозный протекторат Англии и Франции установился на незыблемых основах; одна православная церковь была оставлена без защиты…

Последовавший за тем ход переговоров, по однообразности своей, едва ли заслуживает подробного изложения. Самою рельефною чертою их оказывается всемогущество английского посланника в Константинополе. Французского посла как будто и нет там. И вложенная в депеше от 20 апреля политическая программа Рэдклифа исполняется буквально. Султан, «по собственной инициативе», издает два фирмана, коими удовлетворяются требования князя Меншикова о Святых Местах, но не говорится ни слова о равноправности православных с латинами и об исконных правах православного духовенства в Турции. В ноте же Рифаата-паши, от 5 мая, опять-таки не дается никакого ответа на требование русского посла касательно заключения сенеда! Князь Меншиков отвечает в тот же день, указывая на эти пропуски и упоминая о «прискорбных обязанностях», кои возложило бы на него неполучение им ответа к 10 мая, так как такую новую проволочку он, по необходимости, «сочтет доказательством неуважения к его правительству». То, что английский посланник признал возможным уступить – то и было уступлено. В назначенный князем Меншиковым срок (10 мая) Рифаат ответил, что султан готов исполнить все требования России, кроме касающегося заключения сенеда. Такое решение было испрошено Рэдклифом лично от султана ценою обещания, что, при первой грозящей ему опасности, Рэдклиф вытребует эскадру Дундаса. Князь Меншиков тоже обратился прямо к султану, который, в торжественной аудиенции, заверял его в своем искреннем желании вступить в соглашение с ним и обещал ему безотлагательный ответ на все его требования. Мало того, султан обещал ему, что на место Рифаата назначен будет министром иностранных дел Решид-паша, слывший сторонником России. Для Рэдклифа это было все равно. Он знал, что настоящим хозяином все таки останется он. Так и вышло.

18 мая Решид предложил Меншикову проект ноты, которую он был намерен представить на обсуждение Дивана. Князь ответил, что в этом предложении он видит лишь попытку новой проволочки и потому считает свою миссию оконченною. Но на другой день, вследствие ходатайства представителя Австрии, князь Меншиков отправил Порте новый проект, в котором Порта, хотя и принимала формальные обязательства, но в смягченной форме. Решид был склонен принять этот миролюбивый исход; он унизился пред английским послом, умоляя его согласиться на эту сделку, которая одна могла извлечь Турцию из пропасти, Рэдклиф остался однако непоколебим.

В ночь с 21 на 22 мая князь Меншиков оставил Константинополь, заявляя, что Россия сочтет за неприязненное действие всякое посягательство на права православной веры и православного духовенства…

В ожидании, что Порта образумится, князь остался в Одессе. В самый день получения известия о его выезде обе западные морские державы предписали своим флотам отплыть уже не в греческие, а в турецкие воды, к самому входу в Дарданеллы, в Безикскую бухту.

В тот же день Рэдклиф обратился к своему правительству с депешею, подвергавшею все переговоры князя Меншикова самому желчному критическому анализу. В ней развивалась впервые теория, которая, при всей бессмысленности своей, была принята обоими западными кабинетами за непререкаемую политическую аксиому. Рэдклиф доказывал, между прочим, что Франция и Англия могли требовать в свою пользу право защищать своих единоверцев в Турции, потому что число их незначительно, но что Россия не могла требовать для себя такого же права, потому что в числе подданных султана считалось с лишком десять миллионов ее единоверцев!

Наконец, в Петербурге начинали сознавать, что с Портой бесплодны всякие иные меры, кроме принудительных. Из близких к государю людей, одни предлагали ограничиться прекращением дипломатических сношений с Портою и выжиданием более благоприятной для нас политической обстановки, другие находили необходимым немедленное отправление в Турцию 200 000 армии и десанта в Босфор со всеми силами, какие наш флот мог бы поднять на суда. Первое предложение было отвергнуто, как несоответствующее жестокому оскорблению, нанесенному Портою достоинству России; против второго же восстал Меншиков, находя несбыточною всякую мысль о десанте. Вопреки мнению князя Паскевича, последнее предложение также было отвергнуто[73]. 31 мая петербургский кабинет отправил Порте ноту, требовавшую немедленного подписания последних проектов князя Меншикова и назначавшую для этого восьмидневный срок. В случае неисполнения Портою этого требования, нота грозила занятием Дунайских княжеств, не для открытия военных действий, а единственно с целью заручиться исполнением Турциею требований России. Всего было мобилизовано у нас для этой цели до 80 000 человек при 190 орудиях. Одно ничтожество этих цифр должно было бы служить Европе ручательством отсутствия у русского правительства всяких завоевательных видов на Турцию, уже сосредоточивавшую в то время на берегах Дуная около 160 000 армии с многочисленными французскими офицерами, мадьярскими и другими выходцами! Но как объяснить себе эту ничтожную цифру мобилизованных войск ввиду грозных туч, надвигавшихся тогда на нас с Запада? – Уже 31 мая лондонский кабинет заявил депешею нашему правительству, что он будет стоять за неприкосновенность принципов, лежащих в духе трактата 1841 года, т. е. за целость оттоманской территории и за совокупность решения великими державами всех дел, касающихся восточного вопроса; в тот же день парижский кабинет обратился в нашему также с депешей, даже не упоминавшей о пресловутом вопросе Святых Мест и переносившей его на почву трактата 1841 года, якобы нарушенного нашею попыткою заключить отдельную конвенцию с Турцией. Одновременное отплытие обоих флотов в турецкие воды служило подтверждением этого первого заявления о состоявшемся уже против нас союзе. Неужели всего этого не было довольно, чтобы убедить нас в неминуемости приближения грозы?..

Увы! Ключ всех этих загадок находился в тумане тогдашней дипломатической деятельности петербургского кабинета. Насчет одного Парижа имел он некоторые верные сведения, но мы считали его изолированным и пренебрегали его злобою. Какой-то злой дух обошел нас во всех столицах остальных великих держав Европы. Несмотря на то, что в Константинополе в глаза бросались несомненные признаки враждебности к нам Англии, несмотря на видимо устанавливавшееся там сближение между Франциею и Англиею, – донесения нашего посла в Лондоне все еще поддерживали в нас убеждение, будто Англия не желает с нами разрыва. Не менее прискорбно, хотя, по-видимому, и более естественно было доверие, оказываемое нами в то время Австрии, во имя недавнего спасения ее нами от гибели и во имя «интересов общественного порядка в Европе», игравших такую значительную и столь дорого стоившую нам роль в политических соображениях прошлого царствования. Увлекаясь этими двумя соображениями, мы теряли из вида, что в области восточного вопроса между Россиею и Австриею лежат ничем не согласные естественные противоречия самых существенных их интересов – противоречия, так рельефно высказавшиеся уже в коварной политике Меттерниха относительно России, с 1827 по 1829 год[74], противоречия, наконец, которые тогдашний австрийский министр иностранных дел, граф Буоль, так метко характеризовал ответом: «Вся моя политика определяется географическою картою». История последнего столетия доказывает, что – между тем как мы то и дело давали отвлекать себя от этой истины разными побочными соображениями, – Австрия, со времен самой Екатерины, никогда не теряла их из виду в своих отношениях к России по восточному вопросу. Несмотря на это, в начале 1858 года петербургский кабинет обратился в венскому с предложением действовать солидарно…

Последнее примирительное предложение России – ультиматум графа Нессельроде от 31 мая – прибыло в Константинополь в то самое время, когда англо-французские эскадры бросали якорь в Безикской бухте[75]. Этим совпадением, очевидно, определяется и характер последовавшего ответа Порты. Она ответила отказом, но при этом сообщила нашему кабинету новый фирман султана на имя греческого патриарха и предложила отправить в Петербург посла для непосредственного возобновления переговоров. Принятие этого предложения сделалось тогда уже невозможным для нас ввиду появления англо-французской эскадры у входа в Дарданеллы…

4 июня русские войска переступили границу Молдавии. Порта протестовала против этой меры, но объявила, что на первое время она не сочтет ее за casus belli. Ни одна из великих держав не заявила нам формального протеста против этой меры…

Между тем попытка наша вызвать совокупное с нами действие Австрии побудила ее впервые поставить, как принцип: все дела, касающиеся восточного вопроса, решать конференциею или конгрессом между великими державами. Эта мысль была внушена Австрии французским послом, г. де Буркене, исполнявшим в то время относительно нас в Вене почти туже роль, какую исполнял в Константинополе Рэдклиф, и в ней ясно проглядывала самая сподручная уловка обратить Австрию, под личиною миролюбия, в пособника враждебной нам интриги. Как видно, ныне граф Андраши воспользовался поучениями, унаследованными им от прошлаго… Из Вены состоялось предложение конференции. За проектами примирения не стало дело: их появилось много. Из всего сумбура этих более или менее враждебных нам предложений вышел проект составленный парижским кабинетом пресловутой Венской ноты, возбудившей столько надежд на окончательное примирение, – ноты, которая, к общей радости всех друзей мира, была принята Россией.

Тянувшееся с 1850 года и начавшееся по вопросу, о котором уже никто более и не думал, грозное международное препирательство – казалось улаженным. В Константинополе сам неугомонный Рэдклиф, повинуясь кабинету, официально настаивал на принятии Венской ноты Портою…

Но – ко всеобщему удивлению европейской публики, не посвященной в закулисные тайны этой комедии – Порта оказалась непоколебимою и отвергла проект ноты, предложенный Францией.

В депеше от 20 августа Рэдклиф объявил, что если, как посол, он настаивал на принятии Портою ноты, то, как частный человек, он считал гибельным для нее принятие этой самой ноты.

На этот раз Венский кабинет, которому принадлежала инициатива всего этого дела, по-видимому, оказался глубоко оскорбленным бесцеремонностью обращения Порты с его предложением. Граф Буоль настоятельно стал требовать совокупного действия великих держав с целью принудить Порту принять Венскую ноту. Еще раз, казалось, неизбежно и близко торжество дела мира. Но тут-то и подвернулась знаменитая «канцелярская оплошность» (inadvertance de chancellerie), разрушившая надежды на мир!

Дело в том, что когда Порта представила измененный ею проект Венской ноты, Россия обявила, что она не примет другого текста, кроме того, который, хотя и без ее участия, был условлен державами, но на который она все-таки уже изъявила свое согласие. Император Николай Павлович приказал своему канцлеру составить собственно для себя одного «тайный» доклад, в котором были выставлены сущность и значение требуемых Турцией перемен в первоначальном тексте ноты. Понятно, что доклад этот должен был быть переписан набело лишь в одном экземпляре. На деле вышло иное: во-первых, доклад был переписан в двух экземплярах; во-вторых, один экземпляр проекта кто-то отправил в Вену в руки австрийского министра, затем документ попал в парижский и лондонский кабинеты…

И этою позорною для нас изменою еще раз вдруг были разрушены все надежды на мир! На требование графа Буоля касательно совокупного понуждения Порты к безусловному принятию Венской ноты сам лорд Абердин обявил, что «так как наши объяснения дали ноте значение совершенно противное тому, какое придавала ему венская конференция, то лондонский кабинет не может более настаивать у Порты на принятии его». В этом же смысле объяснился затем в Вене и парижский кабинет.

Благодаря нашей «канцелярской оплошности», лондонскому кабинету удалось найти хоть сколько-нибудь благовидный предлог выручить Порту из неблагоприятного положения, в какое поставил ее пред Европой воинственный задор лорда Рэдклифа. 10 сентября в Константинополе была устроена… маленькая революционная комедия софтов[76]. Этого оказалось достаточно, чтобы побудить Рэдклифа, якобы уступившего им же самим, конечно, продиктованной просьбе турецких министров, – вытребовать из Безика в Босфор английскую эскадру. 22 сентября она снялась с якоря, но только 29-го ей удалось пройти Дарданеллы и бросить якорь в Мраморном море. Наше правительство немедленно протестовало против этого вопиющего нарушения трактата 1841 года.

Но тут, как будто по заказу, подоспело объявление войны Турцией России, состоявшееся 4 октября. Вместе с тем был отменен запрет доступа в Дарданеллы…

Занятие русскими войсками пограничной турецкой территории продолжалось уже три месяца, когда Порта, словно опомнившись, вдруг объявила войну России. Между тем, в наших отношениях в Порте, также как и в занятой русскими войсками части турецкой территории, не произошло ничего такого, что могло бы вызвать в Константинополе столь внезапный поворот в сдержанной политике, первоначально принятой Диваном. Разгадку тайных побуждений, вызвавших эту перемену, надо искать только в самом Константинополе, а именно во влиянии, производимом на Порту западными державами, особенно Англиею. Только их интересам соответствовала решительная мера, внезапно принятая Диваном. Западным соседям не оставалось другого средства, как побудить Турцию в объявлению нам войны, чтобы оправдать явное нарушение их флотами трактата 1841 года, только в случае войны разрешавшего европейским эскадрам проход чрез Дарданеллы. С другой стороны, для Порты исчезало тогда всякое опасение внезапного появления Черноморского флота пред Константинополем или внезапной высадки сильного отряда русской армии, у входа в Босфор, на незначительном расстоянии от столицы. Между тем, 18 сентября 1858 года получено было в Одессе приказание перевезти на кавказский берег 13-ю дивизию с ее артиллериею, полным обозом и 800 лошадьми, а 24 сентября вся эта сила уже была высажена за 400 миль, на суровый берег Анакрии, средствами одного парусного флота, при помощи лишь семи пароходов, из коих один только был в 400 сил![77] Понятно, до какой степени подобное доказательство силы, деятельности и звания своего дела со стороны нашего флота и подвижности нашей армии должно было содействовать развитию у турок и англичан опасения насчет неожиданного десанта русских войск в Босфоре…

В настоящее время нет никакого сомнения, что именно эти опасения турецких и английских политиков и были единственною причиною той сдержанной умеренности, которую Порта, сдаваясь настояниям, преимущественно, английской дипломатии выказала по вопросу о занятии Дунайских княжеств русскими войсками. Не только в Петербурге, но и в Берлине эти настояния лондонского кабинета на необъявлении Портою войны России за занятие княжеств были прославлены как доказательство «умеренности и миролюбия» Англии, что и способствовало поддержанию у нас доверия к ней! Между тем из сличения чисел оказывается, что именно то же опасение (а никак не небывалые в то время угрозы России) было истинною причиной внезапного отправления опять-таки по инициативе лондонского кабинета – английского и французского флотов в Безикскую бухту. Что эта решимость лондонского кабинета не могла быть вызвана единственною угрозою, выраженною в то время Россией Порте и заключавшеюся в ноте графа Нессельроде от 31 июня, – доказывается уже тем, что нота была получена в Константинополе в тот день, когда союзные эскадры, после трудного плавания, бросили якорь в Безикской бухте; самое же приказание Дундасу отправиться в Безику было отдано 2 июня, когда об этой ноте никто еще не имел никакого сведения. Но пока Россия целый месяц колебалась исполнить свою угрозу, союзники, отправлением флота в Бевику, даже не предупредив о том Россию, уже не грозили, а прямо приняли относительно нас явно враждебную меру, влияние которой, конечно, не могло не положить предела колебаниям петербургского кабинета.

Таковы истинные побуждения, вызвавшие со стороны Порты объявление войны. Оно состоялось лишь тогда, когда союзные флоты, наскоро выступившие в дальний поход, успели в Безикской бухте вполне снарядиться на войну, и затем прошли через Дарданеллы. Нельзя не обратить внимания на тот знаменательный факт, что проход их чрез Дарданеллы, вопреки трактату 1841 года, не последовал за объявлением Турциею войны, а предшествовал ему. Союзники знали, что, при господствовавших в то время северных ветрах в Черном море, в Константинополь можно было гораздо скорее поспеть русскому флоту из Севастополя, чем союзному из Безики. Но русским главнокомандующим в Дунайских княжествах и за Кавказом Порта не сделала официального заявления об объявленной войне. Вот почему, в Азии, турки везде могли захватить русских врасплох, пока турецкий манифест, кружным путем чрез Вену, следовал в Петербург. Только на Дунае, два дня спустя после объявления войны, 27 сентября (6 октября), турецкий главнокомандующий Омер-паша предупредил русского главнокомандующего, князя Горчакова, письмом, что в случае неочищения Дунайских княжеств в двухнедельный срок турецкая армия откроет военные действия. Князь ответил, что он не имеет приказаний вступать в переговоры ни о мире, ни об открытии военных действий, ни об оставлении княжеств; между тем 29 сентября (8 октября) лондонский кабинет приказал адмиралу Дундасу предупредить русского адмирала в Севастополе, что английский флот будет защищать территорию Турции против всякого покушения русских высадить на нее свои войска или всякого другого враждебного против нее действия нашего флота. Приказание это было исполнено гораздо позже, только после Синопского сражения. Однако в конце сентября барону Брунову было заявлено лордом Абердином, что хотя он и успел не допустить немедленного вступления английского флота в Черное море, но всякая попытка русских против какого бы то ни было турецкого порта немедленно будет иметь последствием принятие этой меры. 15 (27) октября Кларендон сообщил депешей Сеймуру, что английской эскадре поручено защищать турецкую территорию и не допускать нападения на нее со стороны наших морских сил. Само собою разумеется, императорский кабинет не признал прав Англии на такую вопиющую защиту нашего неприятеля без объявления войны.

Несмотря на протесты русской дипломатии, лорд Абердин остался непоколебим в установленном им принципе, что Англия, без объявления войны России, принимает на себя защиту турецкой территории против всякого нападения на нее русской эскадры.

Итак, немедленно по объявлении Турцией войны России, Англия, а за нею и Франция наложили на Черноморский флот ограничение ее прав воюющей державы, предоставляя ей пользование этим правом только на сухом пути…

Но Россия в то время не имела в виду воспользоваться немедленно этим милостивым разрешением лондонских торгашей. Петербургский кабинет объявил, что, насколько возможно, он ограничится одною обороною. По мнению тогдашнего наместника царства Польского, оборонительное положение представляло нам следующие выгоды: «Мы не поссоримся с Европою, не остановим торговли, не помешаем дипломатическим сношениям, коих результаты могут быть для нас выгодны… никто ныне в Европе не хочет войны, а наше положение, между прочим, день ото дня делается лучше».

Несмотря на появление союзных флотов в Босфоре, несмотря на известные нам посылки, в громадных размерах, всякого рода оружия из Англии и из Франции в Турцию[78], несмотря на присутствие бесчисленных французских офицеров не только в армии Омер-паши, но и во всех турецких крепостях по Дунаю, – у нас еще не принимались никакие серьезные меры к отпору столь явно грозившей нам опасности со стороны западных держав. Выставленных нами сил далеко не было достаточно даже против одной Турции, а мы все еще увлекались немыслимою надеждою на миролюбие Европы и, вместо того, чтобы вооружаться, продолжали переговариваться! Западные державы охотно поддавались этой благодушной наклонности нашей в полной уверенности, что, рано или поздно, турки принудят нас выйти из нашего предвзятого долготерпения, вызвав с нашей стороны необходимость какого-нибудь энергического действия, и таким образом осуществят программу, преподанную парижским кабинетом своему представителю в Константинополе. «Мне не нужно повторять вам, м. г., – писалось из Парижа, – что в высшей степени необходимо оставить Петербургскому кабинету всю ответственность за почин нападения. Только в этом случае покажется вполне законною и действительною поддержка, которую мы намерены оказать Порте. Только в этом случае, мы покажемся защитниками в духе своем нарушенного трактата 1841 года и оплотами европейского равновесия… Дело, за которое мы вооружились, окажется делом всего мира и общественное мнение, как и кабинеты, станут на нашу сторону!..» Возможно ли более наглым образом высказать, что все эти пресловутые «великие идеи», коими действительно мотивировалось впоследствии объявление войны Францией России, были не что иное, как предлоги и ловушки, имевшие целью дурачить общественное мнение и кабинеты Европы призрачною личиною «законности»…

Такова была со стороны Франции цель продолжения переговоров о мире, а петербургский кабинет все еще льстил себя надеждой, что его «положение, день ото дня, оказывается лучше». Эти надежды внутри России сказывались самою немыслимою беспечностью: мы довольствовались мобилизацией двух корпусов; не имея никакой правильной системы резервов, мы не думали усилить наличного состава армии новым набором, мы не думали даже запасаться порохом и другими боевыми потребностями, в коих у нас уже тогда предвиделся недостаток! В самой Турции, после трехмесячного пребывания в Румынии, у нас оказалось в строю не более 55 000 человек, растянутых на огромном протяжении от устьев Дуная до Малой Валахии, а у Омер-паши было в Придунайской Болгарии уже до 130 000 человек, и с трех частей света беспрестанно прибывали к нему подкрепления, вооружаемые Англией и Францией. Еще отчаяннее было наше положение на азиатской границе: наместник кавказский, князь Воронцов, доносил, что он может выставить против Турции не более четырех батальонов, и, хотя с тех пор подоспела к нему на подкрепление 13-я дивизия, – часть ее немедленно была распределена не по границе, а по нашим оборонительным линиям с горцами, от которых, под влиянием деятельной пропаганды турецких эмиссаров, особенно в доступных им с моря горах Западного Кавказа, можно было ожидать скорого усиления набегов на наши владения.

Ввиду угрозы в письме Омер-паши русскому главнокомандующему пришлось озаботиться охранением всего течения Нижнего Дуная и придвинуть в предстоявшему театру войны часть расположенной у Измаила речной флотилии, под командою контр-адмирала Мессера. На пути от Измаила к Галацу флотилии предстояло пройти под огнем правого берега Дуная, вооруженного сильною артиллериею, на расстоянии от Тульчи до Исавчи. Турецкими работами руководил в этом месте французского Генерального штаба полковник Маньян, который, в упоении от призрачного успеха своих трудов, донес, что «мимо Исакчи не пролетит и птица без его позволения». Слухи о силе береговых укреплений Исакчи побудили русского главнокомандующего, князя Горчакова, приказать, чтобы движение нашей флотилии производилось не иначе, как ночью. Но, по убеждению всех опытных моряков, приказание это не соответствовало техническим условиям дела. Сам начальник готовившейся экспедиции, капитан-лейтенант А.Ф. Варпаховский, просил о разрешении ему пройти не ночью, а днем. Как весьма справедливо замечает г. Шестаков, внезапности в этом случае быть не могло. Шум колес и искры пароходов открыли бы их вовремя; следовательно, темнота увеличила бы только невыгоды с нашей стороны, подвергая флотилию опасности плавания по узкой, извилистой реке. Это соображение было тем более основательно, что, как следовало ожидать, у турок были наведены заблаговременно все орудия на известный им узкий фарватер Дуная. Командовавший в Измаиле генерал Лидерс разрешил испрашиваемое моряками отступление от буквы приказания главнокомандующего.

В состав этой опасной экспедиции входили: два парохода – «Прут», вооруженный четырьмя 36-фунтовыми коронадами, «Ординарец» – четырьмя, и 8 канонирских лодок с двадцатью четырьмя 24-фунтовыми пушками и четырьмя фальконетами. Для прикрытия машин от выстрелов, у самых бортов пароходов было на буксире шесть лодок. В виде диверсии, были выставлены у Сатунова четыре батарейных орудия. Опасность движения еще увеличивалась: медленностью хода – в 21/2 узла – пароходов, буксировавших непосильное им число лодок, и ветром, закрывавшим дымом все неприятельские батареи, тогда как мачты пароходов, даже и без заблаговременной наводки неприятельских орудий, всегда представляли им верную цель.

В 8 часов утра, 11 (23) октября, голова нашей колоны показалась в виду турецких батарей. В самом начале боя, храбрый Варпаховский был убит ядром на кожухе парохода. Несмотря на потерю главного начальника, несмотря на учащенный, адский огонь стоявших за укреплениями 27 орудий огромного калибра, – в 10 часов утра наша флотилия вышла из-под неприятельских выстрелов. Мы потеряли всего: убитыми – одного офицера и 14 нижних чинов, ранеными – 5 офицеров и 55 нижних чинов. Вследствие нашего огня, город Исакча загорелся, укрепленный лагерь, под крепостью, почти совершенно разрушен и занимавшие его войска разбежались…

Черноморским морякам осталось утешение, что первая кровь, пролитая в войне 1853 года, текла в жилах собрата по оружию.

Удивительно, что о придвижении нашей флотилии к Галацу никто не подумал, в продолжение нашего 7-месячного пребывания в Румынии, до получения письма Омер-паши, извещавшего о неминуемом открытии военных действий!

Девять дней спустя, 20 октября, турки имели случай оценить по достоинству, как велик был подвиг флотилии Варпаховского. Пользуясь густым туманом, несколько турецких судов с пароходом пытались спуститься от Рущука вниз по Дунаю. Но всего четыре русских полевых орудия, не прикрытые никакими укреплениями, принудили их отказаться от этой попытки.

Наконец, 23 октября (4 ноября), состоялось славное для наших войск, но почти непостижимое по оплошности общих распоряжений, Ольтеницкое сражение. Наши охотники уже были во рву укреплений; турки уже свозили с ретраншементов орудия до такой степени поспешно, что не могли преследовать своим огнем наше отступление; турецкая пехота и кавалерия уже бросились к Дунаю – как вдруг начальник отряда, генерал Даненберг, сообразил, что, даже и по занятии укреплений, нам нельзя будет оставаться в них, так как их обстреливали с правого берега крепость Туртукай и батареи!

Между тем, накануне была сделана рекогносцировка всей этой местности!

Характеристично для тогдашней эпохи было и то, что вся неудача Ольтеницкого дела вызвала замечания только насчет пагубности отступлений от Воинского устава, особенно насчет несоблюдения установленных дистанций между линиями, что и было «поставлено на вид» Даненбергу с подтверждением всем начальникам частей: «впредь держаться в точности тактических правил, утвержденных Уставом…»

Ольтеницкая неудача была для нас фактом тем более прискорбным, что мы имели дело и с турецкою ложью, и с предвзятою ненавистью Западной Европы, всегда готовою эксплуатировать эту ложь в смысле унижения всего русского, злорадствовать нашей неудаче и пользоваться ею, чтобы забрасывать грязью русское знамя и русского солдата! Ольтеницкое сражение было ославлено в целой Европе поражением наголову русской армии, будто бы постыдно бежавшей от турок; еще недавно турки гордились им как доказательством их якобы несомненного боевого превосходства над русскими – что, как известно, сильно способствовало в 1876–1877 годах развитию в турках военного задора, оказавшегося гибельным для них же…

К счастью, на противоположной оконечности театра войны, в Азии, наши кавказские богатыри, руководствуясь единственно своею боевою опытностью и вовсе не думая о соблюдении высоко ценимых тогда на Дунае «правил Воинского устава», то и дело поражали турок. Правда, пока на границе нашей, за неполучением сведений об объявлении войны, еще не были приняты необходимые предосторожности, огромные полчища турок, в ночь на 16 октября, напали врасплох на стоявший в мирном положении пограничный пост Св. Николая, занятый всего 225 человеками линейного батальона, при двух орудиях. Овладев этим постом, несмотря на геройскую защиту ничтожного числом гарнизона, турки замучили иеромонаха Серафима, служившего молебен во время битвы, и предались над остальными пленными всем ужасам, присущим их зверским инстинктам, в которых о пресловутом «магометанском фанатизме», конечно, сколько же может быть речи, как если бы говорилось о «фанатизме» сорвавшагося с цепи тигра или барса…

Как в Азии, так и на Дунае турки начали военные действия до срока, назначенного Омер-пашой в его письме князю Горчакову.

Но ни вероломство, ни зверские неистовства турок на посту Св. Николая не вызвали ни малейшего негодования в просвещенной и христианской Европе.

Напротив: лицемерная Англия – миссионеры и нравоучительные книги которой проповедуют, будто православие лишено «основной мысли христианства», поэтому «необходимо сперва охристианить самих христиан сирийских, а потом уже язычников»[79] – с восторгом приветствовала известие о неистовствах на посту Св. Николая как доказательство «геройства» турок и «малодушия» русских, «не отразивших штурма на защищаемую ими крепость».

Попытки турок совершить подобные же подвиги по долине Арпачая побудили князя Бебутова, только что заместившего князя А.И. Барятинского в командовании собранными у Александрополя войсками, выслать вверх по Арпачаю всего шеститысячный отряд с 28 орудиями, под начальством князя Орбелиани. Отряд шел против всех правил Воинского устава, даже без авангарда, с пехотою и батарейными батареями впереди, а кавалериею с конною артиллерией сзади, в прикрытии обоза, по волнистой местности, пересеченной болотистыми канавами, – как вдруг, верстах в десяти от Александрополя, у селения Баяндур, на холмах, господствовавших над всею окружающею местностью, открылась пред ним в полном боевом порядке 30-тысячная неприятельская армия с 48 орудиями[80]. В продолжение пяти часов, горсть шести тысяч кавказских богатырей, на самой невыгодной для артиллерийского боя позиции, не только выдержала убийственный огонь почти вдвое более сильной неприятельской артиллерии, но и отбила все попытки врага перейти в наступление, не уступив ни единой пяди огромному превосходству неприятельских сил! Впечатление, произведенное на турок этою беспримерною стойкостью, было так сильно, что поздно вечером достаточно было появления на их фланге всего трех батальонов, при шести эскадронах и нескольких сотнях казаков, под личным начальством князя Бебутова, чтобы побудить всю турецкую армию к отступлению за только что перейденную ею границу!..

Четыре дня спустя, 6 (18) ноября, сделались известны и на Кавказе не только объявление войны Турциею России, но и Высочайший манифест о войне. Почти безнаказанно до сих пор брошенная султаном перчатка наконец была поднята. Все вздохнули свободнее…

В тот же день, у Ацхура, после геройской защиты ущелия майором Толубеевым, генерал Бруннер, с восемью неполными ротами, нанес поражение значительному турецкому отряду; 14 же ноября генерал князь Андронников, с отрядом всего в 7000 человек с 10 орудиями, из коих большая часть двигалась на почтовых лошадях, – ограничил все распоряжения свои следующим оригинальным заявлением военному совету: «Я не ученый, знаю только, что мы должны идти на турок и разбить их, а подробности распоряжений предоставляю вам, господа!» Затем князь так буквально исполнил эту немудреную «диспозицию», что 18-тысячный турецкий отряд, при 13 орудиях, был рассеян и, говоря словами донесения победителя, «бой превратился по неимению противников», оставивших ему и всю свою артиллерию.

Между тем в Черноморском флоте, по-видимому, имели гораздо более ясное понятие о замыслах Турции, чем в Петербурге. Крейсеры, коими, по плану начальника штаба Черноморского флота, генерал-адъютанта В.А. Корнилова, было оцеплено все Черное море, доставили от разных встретившихся им судов сведения, что предметом первых действий турок будет кавказский берег, с его неукротимо враждебными нам горскими племенами. Сведения эти подтверждались известиями с самого Кавказа. Действительно, уже с февраля 1853 года там началось искусственное возбуждение турецкими эмиссарами кавказских горских племен и распространение между ними толков о предстоявшей войне между Россиею и Турцией. 20 мая была выслана к Босфору легкая наблюдательная эскадра, под начальством капитан-лейтенанта С.С. Лесовского[81], успевшего уже тогда обратить на себя особенно лестное внимание представителей Черноморского флота; другая эскадра, контр-адмирала Ф.М. Новосильского, была отправлена в крейсерство по восточному берегу Кавказа. В конце июня эскадры вернулись в Севастополь. В сентябре, вследствие постоянно усиливавшихся толков о брожении умов в среде кавказских горцев, а также по заявлению князя Воронцова о недостаточности вверенной ему армии в случае войны с Турцией, состоялась перевозка 13-й пехотной дивизии на Кавказ. В то время в Севастополе уже было известно, что турецким судам, в случае встречи с русскими, было приказано атаковать их. 11 (23) октября вновь была отправлена в крейсерство к анатолийскому берегу эскадра, под начальством вице-адмирала П.С. Нахимова, но с приказанием: «без особенного повеления не начинать боя, разве турки сами начнут его». Долгое, трудное крейсерство это, в осенние бури, вызвало приятные для черноморцев отзывы даже завистников наших. Английские газеты уже не скрывали, что часть стоящего в Босфоре флота была назначена к перевозке не только оружия и боевых припасов, но и десанта на кавказский берег. В это же время была отправлена к Сулину, Бургасу, Варне, до самого Босфора и другая крейсерская эскадра из трех пароходов, под начальством Корнилова. «Государь с нетерпением ждать будет известия о последствиях вашей рекогносцировки. Если вы узнаете о выходе турецкой эскадры из Босфора, – писал 20 октября князь Меншиков Корнилову, – то неотлагательно дайте мне знать, с назначением пункта соединения с вами»[82]. 26 октября Корнилов, почти у входа в Босфор, подошел только на одном пароходе «Владимир» (командир Г.И. Бутаков), едва не на пушечный выстрел, к открытой им турецкой эскадре и немедленно дал знать о том князю Меншикову, в Одессу, с пароходом «Громоносец». 28 октября Корнилов вернулся в Севастополь, где все были убеждены, что цель турецкой эскадры – атаковать Сухум-Кале. Немедленно по прибытии, Корнилов отдал приказ, извещавший, что он принимает командование эскадрою, бывшею под флагом Новосильского, и оканчивавшийся следующими знаменательными словами: «…я намерен сняться, надеясь, что если бы счастье нам благоприятствовало и мы встретили бы неприятеля, то, с помощью Божьей, офицеры и команды судов вполне воспользуются случаем увеличить наш флот новыми судами… При могущем встретиться бое, я не считаю нужным излагать какие-либо наставления: действовать соединенно, помогая друг другу и на самое близкое расстояние – по-моему, лучшая тактика». На другой же день Корнилов обратно отплыл в море с пятью кораблями, в надежде застигнуть виденные прежде суда. В полдень 29 октября адмирал сделал телеграф: «объявить командам, что государь ожидает усердной службы, а Россия всегдашней славы своего оружия. С нами Бог!» Но турки уже исчезли. Между тем, от встречных купцов получено известие, что незадолго перед тем вышли из Босфора в Трапезунд три турецкие парохода. Приказав эскадре, под начальством Новосильского, идти на соединение с Нахимовым, Корнилов, на пароходе «Владимир», поспешил вперед…

Между тем, немедленно по получении известия о взятии поста Св. Николая, начальник 3-го отделения черноморской береговой линии, генерал-майор Миронов, посадив роту пехоты на военный пароход «Колхида», отправился для осмотра этого места. 20 октября, при сильном тумане, «Колхида» имела несчастие стать на мель на расстоянии ружейного выстрела от турок, сильно укрепившихся у поста Св. Николая. «Колхида», стоя носовою пастью к неприятелю, не могла отвечать на его учащенный пушечный огонь. Надо было перетащить к носовой части тяжелые орудия парохода, а вместе с тем напрягать все усилия, чтобы сняться с мели, и все это – под адским пушечным и ружейным огнем, на который отзывались одни наши штуцерные. На беду, с самого начала боя, командир парохода Кузмицкий был убит ядром; на пароходе два раза начинался пожар; турки, на кочермах, массами шли на абордаж. Но, благодаря храбрости и хладнокровию команды, меткости штуцерных, а особенно мужественной распорядительности двух молодых офицеров, лейтенанта Степанова и мичмана Дистерлоо, конечно, ценою потери многих храбрых, пароход был спасен и успел сняться с мели. Несмотря на ошибку, поставившую его в это отчаянное положение, нельзя не удивляться непоколебимой решимости спасти пароход. Несколько месяцев спустя в подобном же положении попался на одесский берег английский пароход «Тигр» – и был принужден спустить флаг…

Блестящее для наших моряков дело «Колхиды» было представлено западною печатью в совершенно бесславном для нас виде. По отзыву ее, русский пароход – не «Колхида», а «Громоносец», став на мель, был разбит турецкой артиллерией, снесен на камни у Батума, где им будто бы завладели турки и пустили его ко дну. Не довольствуясь простым вымыслом, они сочинили целую басню о том, как командир старался нарядить людей своих в турецкие костюмы, как турецкий офицер узнал в пароходе тот самый, который привозил в Стамбул князя Меншикова, как искусно он потопил пароход выстрелом и, наконец, как пленный экипаж подтвердил в Константинополе все эти показания…

30 октября (11 ноября) прибыло в Севастополь радостное известие: Высочайший манифест о разрыве с Турцией! Наконец, с Черноморского флота был отменен тяжелый приказ: «отражать, но не нападать!» Счастливое известие немедленно отправлено к Нахимову с пароходом «Бессарабия». Достигло оно своего назначения 1 ноября. На радости, после столь томительного ожидания, Нахимов дал своей эскадре знаменательную телеграмму: «Война объявлена! Отслужить молебствие и поздравить команду». На всех судах эскадры громовое «ура!» приветствовало полученное известие; по свидетельству очевидцев, офицеры и матросы, с одинаковым воодушевлением, даже со слезами радости, поздравляли друг друга с давно желанным, счастливым событием. Но, за бурею, Нахимов только 8 ноября сообщил эскадре свою решимость: «Неприятель иначе не может исполнить свое намерение атаковать Сухум, – гласил его приказ, – как пройдя мимо нас, или дав нам сражение. В первом случае, я полагаюсь на бдительный надзор командиров и офицеров; во втором, с Божьею помощью и уверенный в своих офицерах и команде, надеюсь с честью принять сражение. Не распространяясь в наставлениях, я выскажу свою мысль, что в морском деле близкое расстояние от неприятеля и взаимная помощь друг другу есть лучшая тактика. Уведомляю гг. командиров, что, в случае встречи с неприятелем, превосходящим нас в силах, я атакую его, будучи совершенно уверен, что каждый из нас исполнит свой долг».

«Последние слова приказов обоих адмиралов, – замечает по этому поводу г. Жандр, – доказывают, что они одинаково понимали условия морского боя… Нахимов благородно соперничал с Корниловым в морском искусстве; оба они с неусыпным вниманием и постоянною заботливостью следили за своими судами в умении предугадать и отвратить опасность; оба зрело обдумывали всякое предприятие, но, решившись – не колебались более и с быстротою пользовались обстоятельствами».

4 ноября пароход «Бессарабия» взял без выстрела турецкий транспортный пароход «Медари-Тиджиарет», коего команда показала, что в Синопе стоят 2 фрегата и 2 корвета.

Между тем 5 ноября Корнилов, следуя на пароходе «Владимир» на соединение с Нахимовым, увидел вдали шесть больших судов и принял их за эскадру Нахимова; но тут же, на более близком расстоянии, показался большой неприятельский пароход. Корнилов немедленно пустился за ним в погоню. После четырехчасового преследования «Владимир» нагнал неприятельский пароход, оказавшийся турецко-египетским и называвшийся «Перваз-Бахри» (Морской Вьюн). Он был в 220 сил и вооружен 10 орудиями большого калибра. С начала боя, метким взглядом хладнокровного и опытного моряка, командир Бутаков заметил у «Вьюна» отсутствие кормовой обороны. Быстрым маневром воспользовался он немедленно этим недостатком и – после двухчасового боя, в котором египетский экипаж оказал большую храбрость и нанес русскому пароходу некоторую потерю в людях, причем был убит возле самого Корнилова адъютант его, лейтенант Железнов, – «Владимир» не только перебил у неприятеля половину команды, но привел его в беззащитное состояние, убил капитана и принудил спустить флаг.

Это была первая наша победа на море – победа блистательная, доставшаяся более хладнокровному, более искусному из обоих соперников. «Встреча «Владимира» с «Перваз-Бахри», – замечает г. Шестаков, – была первым, может быть, единственным сражением между двумя колесными пароходами: ухватившись за дивную силу пара, не замедлили обеспечить ее по возможности от случайностей боя… Итак, честь первого, повторяю, может быть, единственного опыта борьбы колесных пароходов выпала на долю русских моряков». Между тем, виденные вдали шесть судов исчезли. Они оказались не эскадрою Нахимова, а турецкою эскадрой, и направились в Синоп. У Корнилова же недоставало угля; ему надо было сдать и взятый им сильно поврежденный приз. По необходимости ему пришлось вернуться в Севастополь. «Опасения мои насчет приза были справедливы, – доносил Корнилов князю Меншикову, – нам пришлось возиться с ним всю ночь и другой день».

Что же касается турецкой эскадры, то она разошлась в море и с эскадрою Новосильского, и с эскадрою Нахимова. С нею встретился пароход «Одесса» (командир Ф.С. Керн). Постоянные бури, мрачная погода с частым дождем и туманом скрывали турок от крейсировавших русских эскадр. Но 8 ноября, среди разразившейся бури, когда Нахимов был перед Синопом, а Новосильский – у Севастополя, фрегат «Кагул» встретил, против мыса Керемпе, 4 турецкие фрегата, которые гнались за ним два дня сряду…

За границею не верили победе «Владимира»; напротив, журналисты привели его в Константинополь и указывали на русскую реляцию об этом деле, как на образец официальной лжи. Что касается стоявшей в Босфоре англо-французской эскадры, то вот в каком виде дошло до нее известие об этой первой русской морской победе: «Крейсирующего по анатолийскому берегу русскою морскою дивизиею даже взято уже одно турецкое купеческое судно», – писал по поводу этого дела находившийся на французском адмиральском корабле официальный французский историограф предстоявшей войны, г. Базанкур…

Между тем, три турецкие парохода, о коих Корнилов получил сведение от купцов, благодаря силе пара, успели пройти мимо Нахимова, не имевшего пароходов, добраться до кавказского берега и выгрузить там боевые припасы. В 12 милях от берега встретили они, 9 ноября, почти при штиле, на высоте укрепления Пицунда, 44-пушечный фрегат «Флора» под командою Скоробогатова, плывший из Севастополя в Сухум. На сделанный с фрегата опознавательный сигнал неприятель не дал ответа, но, выстроясь в линию и скрыв огни, взял курс к фрегату, немедленно приготовившемуся в бою. Пароходы направились к носовой частя фрегата и открыли пальбу, но он успел уклониться под ветер и не допустить неприятеля поражать его продольным огнем. Вместе с тем, с левого борта, повороченного этим маневром к неприятелю, фрегат открыл батальный огонь, продолжавшийся 20 минут. Огонь был так меток, что неприятель прекратил пальбу и отступил из-под выстрелов. Пароходы съехались для совещания, продолжавшегося 10 минут, коими Скоробогатов воспользовался, чтобы заделать пробоину и стать в свое первоначальное положение. Пароходы возобновили атаку по тому же направлению, как в первый раз, и вновь открыли огонь. Фрегат ответил на вторую атаку повторением первого маневра и батального огня с того же левого борта. Огонь продолжался 30 минут. По прошествии их, пароходы опять отступили. Таким образом повторяли они свои нападения от 2 до 6 часов пополудни, после чего остались вне выстрелов до рассвета. Фрегат поворотил к берегу.

С рассветом, 10 ноября, пароходы подняли турецкие флаги. На фор-брам-стеньге одного из них показался вице-адмиральский флаг. Все пароходы были трехмачтовые, у двух замечено на борте по 16-пушечных портов. В это время, в 4 милях от берега, показалась русская шкуна «Дротик», с выкинутыми веслами. Два вражьих парохода понеслись к ней на всех парах; один адмиральский продолжал следовать за «Флорою». Увидя угрожавшую шкуне опасность, Скоробогатов немедленно сообразил, что у него только одно средство спасти товарища: поворотиться бортом к адмиральскому пароходу и открыть по нем усиленный огонь, в надежде принудить остальные два парохода поспешить в нему на помощь. Маневр этот увенчался полным успехом. Погнавшиеся за «Дротиком» пароходы поспешно вернулись к адмиральскому и, стараясь отстоять его, все время держались вместе, что представило Скоробогатову возможность нанести им значительный вред. К 9 часам утра все три парохода отступили, и, когда они находились уже вне выстрелов, адмиральский пароход, конечно, не иначе, как вследствие значительных повреждений, был взят на буксир. У «Флоры» оказалось всего две пробоины. Раненых и убитых не было. Турки, вообще, стреляли плохо, слишком торопливо, да и метили большею частью в такелаж, имея в виду не только помешать маневрам фрегата, но и вовсе лишить его движения, чтобы легче овладеть им…

Три турецкие парохода постыдно бежали от одного русского парусного фрегата, который за безветрием (у него всего было два узла ходу!) был лишен возможности двигаться с быстротою, необходимою для боя…

Конечно, этим неимоверным успехом «Флора» была обязана хладнокровной распорядительности и мужеству Скоробогатова, храбрости и знанию дела его команды, а также робости и невежеству неприятеля, не умевшего воспользоваться: ни преимуществом пара для одновременной атаки фрегата с разных сторон – чтобы не дать ему одним маневром отделаться от продольных выстрелов всех трех пароходов – ни огромными бомбическими пушками, коими он мог поражать «Флору», не имевшую орудий более 24-фунтового калибра, оставаясь сам вне ее выстрелов. Понятно, что победа «Флоры» была чрезвычайно приятна самолюбию Черноморского флота, состоявшего из одних парусных судов, при самом незначительном числе пароходов, и то все колесных!..[83]

Но пред Европою, благодаря турецкой лжи, это блистательное для русского флота дело было выставлено в таком виде, что турецкие пароходы, победоносно выгрузив на кавказском берегу оружие и боевые припасы для горцев, встретили всю эскадру Нахимова и со славою отбились от нее!

Между тем Нахимовская эскадра, получив известие о появлении неприятельских судов по направлению к Синопу, сама последовала туда же. Погода стояла бурная с последних чисел октября. 8 ноября буря превратилась в шторм. Однако эскадра не потеряла своего курса, благодаря, преимущественно, техническим познаниям заслужившего доверие Нахимова флагманского штурмана, И.М. Некрасова. Адмирал нашелся вынужденным отправить в Севастополь, для исправлений, два корабля, «Храбрый» и «Святослав». 11 ноября Нахимов, всего с тремя 84-пушечными кораблями: «Императрица Мария», «Чесма» и «Ростислав», подошел на две мили к Синопской бухте.

В ней стояла на якоре турецкая эскадра в составе семи фрегатов, трех корветов и двух пароходов, под прикрытием береговых батарей. Это была именно та эскадра, которой удалось ускользнуть в море от Корнилова, от Новосильского, и от самого Нахимова, но из коей 4 фрегата два дня сряду гнались за русским фрегатом «Кагул»… «Так вот же она наконец», – по свидетельству очевидцев, с восторгом воскликнули в один голос все команды при виде турецкой эскадры. «А уж насчет Капказа, – смеясь приговаривали матросы, – так отложи попечение: не видать тебе его, как своих ушей»…

Для атаки этой эскадры, стоявшей под защитою береговых батарей, Нахимов решился дождаться возвращения двух кораблей, отправленных им в Севастополь. Броситься на неприятельскую эскадру с тремя кораблями было бы, конечно, безрассудством. В ожидании возвращения своих судов Нахимов вознамерился блокировать турецкую эскадру. Для ускорения же их возвращения был отправлен в Севастополь бриг «Эней». На случай выхода турецкой эскадры из бухты, адмирал, невзирая на огромное материальное превосходство неприятеля, твердо решился – силою преградить ему дорогу.

Турки не двигались. По свидетельству г. Базанкура, уже 15 (27) ноября, они ясно разглядели эскадру Нахимова. «Несмотря на то, – пишет французский историограф, – турецкая эскадра и не подумала воспользоваться темными и длинными ноябрьскими ночами, чтобы выйти и оставить эту опасную гавань». Неужели, в самом деле, она об этом и не подумала? И какая ей надобность была украдкой уходить из Синопа, когда, при несомненном превосходстве материальных сил, ей открывалась возможность не только пробить себе путь, но и нанести русским значительный удар, если не совершенное поражение?..

Отвечать на эти вопросы трудно. Погода стояла постоянно бурная, дождливая; турки известны своим отвращением пускаться в море по такой погоде. Между тем до самого Батума, к востоку, и до Босфора, на запад, турецкой эскадре не представлялось лучшого убежища, как Синопская бухта. Ее образует дугою загнутый прямо к югу и простирающийся от юго-запада в северо-востоку полуостров Бос-тепе-Бурун. Благодаря такому положению мыса Синопская бухта прямо обращена к югу и совершенно защищена от порывистых северных ветров в Черном море. Город Синоп – древняя греческая колония, ставшая затем столицею Понтийского царства и имевшая до 60 000 жителей, пока не была завоевана турками, при которых цифра эта скоро понизилась до 10 000 душ – выстроен в самом узком перешейке полуострова и гавань его вся обращена совершенно к югу, что, как по мягкости климата, так и по безопасности гавани, еще в самой глубокой древности обратило на это местоположение внимание греческих выходцев. Но и не будь у турецкой эскадры указанного выше отвращения, – перспектива встречи в открытом море с русскими, даже и при том превосходстве сил, коим пользовалась тогда турецкая эскадра, должна была показаться ей далеко не блестящею ввиду того инстинктивного страха, который, по свидетельству сына знаменитого адмирала Кодрингтона[84], был обнаруживаем турками относительно русских судов еще за месяц до наваринского погрома. К тому же турецкий адмирал имел полное основание полагаться на свою позицию, на защиту шести береговых батарей; под прикрытием их, открытый бой с наступающими русскими парусными судами не без основания мог казаться ему самою выгодною для него альтернативою. В самом деле: в морском бою – в то время, когда еще не было броненосцев и когда корабли были все деревянные – береговые батареи, в руках искусного адмирала, могли иметь на бой решающее влияние, даже при сравнительно незначительном числе орудий: действуя за земляными защитами калеными ядрами, они могли заменять брандеры, не подвергаясь большой опасности. В 1848 году шлезвиг-голштинская береговая батарея, всего из 4 орудий, взорвала датский линейный корабль и принудила датский фрегат спустить флаг. Сам бессмертный Нельсон, в конце прошлого столетия, бесплодно целый день на линейном корабле обменивавшийся выстрелами с двумя орудиями, оборонявшими на берегу Корсики полуразрушенную средневековую башню, принужден был отступить с значительными потерями.

Итак, положение турецкого адмирала было бы далеко не отчаянно, если бы он сумел извлечь из своего месторасположения и из прикрывавших его батарей ту выгоду, какую они могли и должны были бы доставить в бою с наступающим флотом, особенно с парусным. Карта показывает, что турецкая эскадра могла бы оказать наибольшее сопротивление, если бы ее расположили не вдоль города, а южнее, по мелководью. Были и другие средства, которыми турецкий адмирал мог бы обеспечить себе успех. «При средствах арсенала и обыкновенной деятельности, – говорит г. Шестаков, – турецкий адмирал мог свезти с недействующих своих бортов орудия и уставить ими городской берег. Тогда корабли наши, откуда бы ни подошли, подверглись бы страшным продольным выстрелам и сила турецкого огня удвоилась бы. От востока их встретил бы в нос огонь целой эскадры, от юга – залп береговых батарей; а по занятии мест для действия против турецких судов, наши суда, во все время боя, находились бы между двух огней. Не дозволяя себе презирать противника, Нахимов, без сомнения, полагал, что турецкий адмирал поступит так, как он поступил бы на его месте»…

Ничего особенно «опасного», следовательно, не было бы для турок в Синопской гавани, если бы они, решившись остаться в ней, своевременно приняли меры, предписываемые и здравым смыслом, и военною наукою. Опасно было одно их невежество, их незнание дела. А при этих условиях море «опасно» всегда, даже и без неприятеля. Турецкий адмирал, как кажется, совершенно потерял присутствие духа при виде блокировавшей его эскадры, хотя у нее было всего 262 орудия, а у него, на одних судах, было их 460…

Выдерживая постоянные бури с дождем и снегом, Нахимов продолжал блокаду, с нетерпением ожидая возвращения своих двух кораблей. Наконец, 16 ноября на горизонте показались суда, – но, вместо ожидаемых двух кораблей, на помощь поспевала целая эскадра Новосильского, в составе трех 120-пушечных кораблей: «Париж», «Великий Князь Константин» и «Три Святителя», и двух фрегатов: «Кагул» и «Кулевчи».

С прибытием Новосильскаго, изменилась столь благоприятная туркам пропорция между силами обеих эскадр. В ужасе, Осман-паша телеграфировал в Константинополь, что перед Синопом беспрестанно крейсируют «6 линейных кораблей, один бриг и два парохода (?)»; сверх того, между Синопом и Босфором, по его словам, тоже крейсировали от шести до восьми русских фрегатов и два парохода – что было положительно ложно. Пропустив время, удобное для выхода в море, Осман-паша только и думал о вытребовании помощи и не заметил, что сам располагал еще огромными средствами для успешного отражения неприятеля…

Известие о давно ожидаемом открытии турецкой эскадры, назначенной для действий по кавказскому берегу, было привезено в Севастополь, 12 ноября, двумя кораблями Нахимова, отправленными для исправления. В тот же день эскадра Новосильского снялась с якоря и отправилась в Синоп. Словно иронией рока, Корнилов – так неустанно гонявшийся среди бушующих штормов за турецкими судами по всему Черному морю и первый открывший их появление – именно в то время был в Николаеве. Он вернулся только 17 ноября и в тот же день, на пароходе «Одесса», в сопровождении пароходов «Крым» и «Херсонес», полетел на всех парах к Синопу…

Озираясь на сделанное нами наглядное обозрение дипломатических и военных событий, предшествовавших синопскому столкновению, мы постараемся извлечь из этого обозрения несколько общих выводов для объяснения общего политического значения всего этого цикла событий, особенно всемирно-исторического значения синопского разгрома. Возбужденное международное препирательство ограничивалось вопросом, которым также мало интересовалась Франция, как и Англия. Все дело оказывалось орудием личных затей только одного человека, президента Французской республики, Людовика – Наполеона. С восшествия его на императорский престол, относительно воинственных его замыслов едва ли могло оставаться какое-либо сомнение. Но император Николай Павлович твердо полагался на своих союзников, прежде всего на Австрию, стоявшую во главе Германского союза…

С другой стороны, покойный государь был уверен, что изолированная Франция не в состоянии была предпринять против России ничего серьезного. Без союза с Англией вся злоба Наполеона была бессильна. Мог ли в то время император Николай Павлович рассчитывать на возможность установления такого союза?

Сущность отношений Англии к России и к принцу Наполеону, как оказывается ныне, заключалась в следующем: Англия нисколько не интересовалась вопросом о Святых Местах. Из этого не следовало, однако, чтобы она не радовалась благовидно обставленному случаю выступить во всеоружии в подмогу всякому серьезному противнику России в области Восточного вопроса. Но для этого ей нужен был повод ко вмешательству, более соответствующий ее общей политической программе. С другой стороны, и Англия тоже, сначала, не имела основания питать в Наполеону настолько доверия, чтобы наобум вступить с ним в союз против России. Предположенная им внутренняя задача еще не была исполнена. Ему предстояло еще обеспечить не только провозглашение, но и упрочение империи. В половине 1852 года успех этой затеи казался еще загадочным. В области Восточного вопроса Наполеоном еще не были обнаружены ни твердая воля, ни даже сколько-нибудь понятная, определенная цель. Таким образом, объясняется господствовавшее сначала в британской политике желание – преждевременно не компрометировать, из-за возбужденного вопроса о Святых Местах, притворно дружественных отношений к России…

Едва увенчалось блистательным успехом провозглашение второй империи, – едва оказалось, что в общественном мнении Франции новая империя успела упрочить свое существование и безусловное подчинение страны затеям своего избранника, – едва стало очевидно, что в оскорбленном самолюбии нового императора Англия имеет надежный залог его враждебного отношения в России, – как лондонский кабинет, продолжая сохранять относительно нас личину дружбы, вдруг оказался во главе начинавшегося против нас подпольного заговора, и тут же искусный Рэдклиф ловко перенес возбужденный Францией спор на почву вопроса о нарушенном будто бы Россией духе трактата 1841 года. И вот, пока мы придавали полную веру официальным заявлениям, что Пальмерстон, не будучи более министром иностранных дел, посвящает свою деятельность исключительно департаменту внутренних дел, а Каннинг, вследствие враждебности к России, не считается более благонадежным на пост в Константинополе, – Пальмерстон, личный друг Наполеона, как член кабинета, посвящался во все тайныс сношения Англии с Россиею и подавал голос по всем важным вопросам внешней политики, а Каннинг, в 1852 году, был возведен в пэрское достоинство, под именем лорда Стрэтфорда Рэдклифа, и занял место в палате лордов. От Константинополя, правда, его все еще держали далеко; его будто бы считали даже «опасным на этом месте». Между тем на посту нового посла в Константинополе появился полковник Розе, не менее Рэдклифа глубоко враждебный России, не менее Рэдклифа пронырливый и чуткий. Пока наша дипломатия с самодовольствием взирала на пребывание Рэдклифа в Лондоне, как на залог дружественного расположения к нам британского правительства, – Розе, в Константинополе действовал совершенно в духе своего лондонского патрона, а пока английский премьер продолжал возбуждать нас против Франции, – Розе в Константинополе уже давно сошелся с своим французским товарищем; вместе с ним, побуждал Порту откладывать со дня на день аудиенцию у султана, требуемую Меншиковым, а когда эта аудиенция состоялась, Розе первый потребовал отправления в Константинополь английской эскадры. Что побудило его к такой решительной мере? – Он опасался, чтобы князь Меншиков не вошел лично в соглашение с султаном насчет своих требований, либо, в случае отказа султана, не пригрозил ему появлением Черноморского флота в Босфоре и русским десантом. Но опасения Розе не оправдались. Меншиков не заключил столь страшного для Англии союза России с Портою; о страшном же русском десанте в Босфоре – он и не думал. Гроза миновала. Турецкие министры обещали протянуть все дело до возвращения Рэдклифа. Розе поспешил успокоить свое правительство. В угоду России, оно даже объявило ему неодобрение, но от этого ничего не изменилось. Розе остался и продолжал вести все дело не хуже самого Рэдклифа, рука об руку с поверенным Франции, Бенедетти. Вот и Рэдклиф отправился в Константинополь, будто бы с вполне «миролюбивыми инструкциями». На всякий случай, однако, его снабдили тайным полномочием требовать к себе флот, когда ему вздумается…

Розе не один. На всем Юге России, так же как и в Варшаве, английские консулы вели свое дело не хуже Розе и в одном с ним направлении. Они неустанно стращали правительство и публику Англии ужасами в Севастополе, грозным состоянием Черноморского флота и небывалыми страшными вооружениями России. Из Варшавы консул телеграфировал британской миссии в Берлин, будто носятся слухи о предстоящем выступлении 4-го армейского корпуса на молдавскую границу; из Берлина уже не консул, а посланник передает это известие в Лондон, но уже не в виде слуха, а в виде вполне достоверного факта. По получении известия, в Лондоне переполох: эскадра Ламаншского канала немедленно отправлена в Средиземное море, в виде резерва Дундасу, стоявшему в Безике. Между тем Абердин все как будто соперничает с Сеймуром своими миролюбивыми заверениями.

В настоящее время можно сказать наверное: с ясно определенною и давно подготовленною целью предпринимала войну 1853–1856 годов только одна из трех враждебных нам великих держав. Эта держава – Англия, ее задача была уничтожить нашу морскую силу на Черном море. Ей, конечно, долго не верилось, чтобы, в своих усилиях к достижению этой цели, столько же направленной против Франции, как и против России, лондонский кабинет мог найти деятельного сотрудника в самой Франции. Как только Англия убедилась, что влияние Наполеона III на страну упрочилось, – лондонский кабинет решительно стал во главе дела и немедленно дал ему в Константинополе тот роковой толчек, который неминуемо должен был вызвать столкновение России не только с Турцией, но и с самою Англией, в союзе с Францией…

Под давлением Англии Черноморский флот немедленно очутился главным предметом всей войны. Союзники были убеждены, что на сухом пути русские лишены возможности предпринять против Турции что-либо серьезное. В основании этого убеждения была не одна численная ничтожность нашей армии на Дунае. «Со стороны сухого пути, – писал Базанкур, – балканские снега и грязи представляли непреодолимые преграды, и никакая армия не осмелилась бы пытаться преодолеть их».

Эту «попытку» осмелилась, однако, сделать в 1878 году именно русская армия. Такая же попытка могла быть сделана и в 1853 году, и могла бы увенчаться таким же успехом до прибытия западных флотов, состоявших преимущественно из парусных судов.

«Вся опасность была со стороны Черного моря, – продолжает Базанкур, – в два дня северный ветер мог перенесть русский флот из Севастополя в Босфор. Не обращая внимания на турецкие батареи, под огнем которых ему предстояло быть лишь в продолжении нескольких минут быстрого проплытия пред ними, не мог ли этот флот высадить 30 или 40 000 человек на европейский берег? Опираясь на свои корабли, эта армия могла бы занять незащищенные высоты, господствующие над Константинополем, пока русский флот, обстреливая Босфор, прорывался бы к Золотому Рогу и обсыпал бы своими гранатами старый Стамбул»…

Таково было суждение стоявших на якоре в самом Босфоре союзных офицеров о том предположении, которое князь Меншиков объявил «невозможным», хотя князь Паскевич отзывался о нем, как о «великой мысли»…

Но почему же, спрашивается, имея в виду истребление Черноморского флота, Англия и Франция оставались в Босфоре в выжидательном положении?

Ответ на этот вопрос очень прост. Всем враждебным нам делом уже руководила тогда одна Англия. Многолетними затратами и трудами ей удалось наделить Турцию самостоятельным флотом. Этому флоту только оставалось выдержать боевое испытание. Со свойственной британскому правительству благоразумною расчетливостью, оно, очевидно, не имело в виду, без крайней необходимости, подвергать свой собственный флот кровавому столкновению с русским. Если бы турецкий флот победоносно выдержал предстоявшую ему битву, то – очень может быть – Англия, до поры до времени, не признала бы нужным подставлять себя под русские пушки. Запрет, наложенный на всякое вмешательство Черноморского флота в борьбу, был дан в полной уверенности, что на него русские не обратят и не могут обратить внимания. А между тем всяким нарушением этого запрета английскому флоту подавался благовидный повод, в случае надобности, немедленно вступиться силою за турецкий флот. Эта надобность, понятно, могла наступить только в том случае, если бы турецкий флот, при первом столкновении его с русским, доказал свою безусловную слабость. Пожалуй, для того, чтобы дать повод к подобному испытанию, и был выдвинут вперед, в Черное море, турецкий флот, приютившийся от бури в Синопскую бухту…

Правда, и до Синопского боя на Черном море между русскими и турецкими кораблями и пароходами произошел ряд битв, блистательно доказавший неоспоримое боевое превосходство русского флота над турецким. На Дунае – тяжелая, малоподвижная русская флотилия победоносно прорвалась под огнем солидных батарей, с орудиями огромного калибра; на Дунае же – турецкая флотилия постыдно отказалась от такого же намерения под огнем четырех русских полевых орудий; на море – при столкновении между двумя пароходами турецкий был принужден спустить флаг; при встрече русского парусного фрегата с тремя сильнее его вооруженными неприятельскими пароходами – постыдно бежали они от русского фрегата; наконец, подвиг нашей Колхиды также фактически доказал несокрушимое геройство русских моряков…

Казалось бы, после всех этих фактов испытание было кончено и вопрос о боевой несостоятельности турецкого флота, в сравнении с русским, был исчерпан.

На деле вышло иначе. В то время, когда политические ораторы и газеты доказывали, в преувеличенных размерах, грозное не только для Турции, но и для Англии значение нашего флота; в то время, как английские моряки и вообще люди беспристрастные не могли не оказывать русскому флоту подобающего уважения, – в общественном мнении Англии насмешки и пасквили шовинистских газет, поддержанные клеветою разных выходцев, распускали на счет нашего флота самые нелепые клеветы. Таким образом, в английских газетах не раз печатались анекдоты, доказывавшие, будто бы офицеры Черноморского флота небрежно относятся к службе и не имеют понятия о морском деле, а ненавидящие их экипажи состоят из «трусливых жидов», да из «насильно навербованных» поляков и «жителей русских балтийских провинций – будто бы – всегда готовых на открытый бунт, лишь бы нашелся для них отважный предводитель». В 1830 году явился в Лондоне какой-то поляк, будто бы служивший матросом в Черноморском флоте и написавший обширную записку о необходимости дать Жонду народовому (Национальное правительство – центральный коллегиальный орган повстанческой власти во время польского восстания 1830–1831 гг. – Примеч. ред.) средства снарядить два капера, с которыми он брался, вступив в сношения с «черкесским народом», завладеть Черноморским флотом, – и многие английские газеты серьезно обсуждали всю эту ахинею!

В 1836 году русским военным бригом «Аякс» была поймана английская купеческая шкуна «Виксен» (капитан Белл), производившая военную контрабанду на кавказском берегу. Британская печать не замедлила воспользоваться и этим фактом, чтобы передать его в искаженном виде. «На пути из Сухум-Кале в Севастополь, – сообщали тогда английские газеты, – экипаж «Аякса» вошел в сношение с восемью пленными английскими матросами и просил их помочь ему связать офицеров с целью завладеть «Аяксом» и освободить «Винсен»; на возражение же англичан, что на пути в Константинополь их непременно опять заберут в плен другие русские крейсеры, наши матросы отвечали, будто, овладев «Аяксом» и «Винсеном», они прямо пойдут в Севастополь и наверно заберут там весь Черноморский флот (!!!)». Газеты уверяли, что все это было подтверждено возвратившимися из плена английскими матросами, а также и перепискою Белла с владельцем «Винсена», Чайльдсом, но что это обстоятельство было пропущено при обнародовании корреспонденции по настояниям кабинета!!!

Этого нелепого образчика достаточно, чтобы показать, до каких чудовищных размеров доходила в Англии газетная ложь насчет нашего флота. Мнение о превосходстве турецкого флота над русским поддерживали не одни газетные «утки» и эмигранты. В этом превосходстве заверяли свои правительства и многие дипломаты, как, например, слывший знатоком Турции австрийский интернунций в Константинополе барон Прокеш Остен. Как известно, Рэдклиф также утверждал, что и без помощи союзников турецкий флот выдержит со славою столкновение с русским; несмотря, однако, на это, Рэдклиф доказывал необходимость присутствия британского флота в Босфоре во время этого столкновения. Надо же быть готовым на случай непредвиденного разочарования! Предместник Рэдклифа, лорд Понсонбай, был возмущен этою предосторожностью, якобы оскорбительною для турецкого флота. Он выразил свое негодование в обнародованной им записке, заключавшейся громовым восклицанием по адресу министерства: «Вы пришли в Черное море, чтобы защищать не турок, а русских!..»

Невзирая на предосторожность – держать свою эскадру недалеко от места первого столкновения турецкого флота с русским – общественное мнение Англии до половины ноября 1863 года все еще убаюкивалось надеждою, что все попечения и затраты в пользу турецкого флота не были бесплодны и Англия спокойно может взирать на него, как на надежный оплот против русского десанта в Босфоре и против появления нашего флота в Средиземном море…

Такова в главных чертах картина как политического, так и военного положения Европы накануне Синопа.

Но грянул гром в Синопе – и ударом его разом рассеяны в прах все бессмысленные надежды своекорыстного Альбиона…

От командиров до последнего матроса, эскадра Нахимова с восторгом приветствовала прибытие товарищей под флагом Новосильского, как верное знамение давно ожидаемого боя. И она не ошиблась. Адмирал едва сдерживал желание атаковать скорее врага, очевидно, доверявшего более силе своей позиции, чем своему численному превосходству. Эскадре Нахимова предстояло, наконец, посчитаться с боевым испытанием, которое так блистательно выдержали уже Бутаков и Скоробогатов!..

Русский адмирал не сомневался в блистательном успехе. Он полагался на Бога, на святость русского дела. К тому же он судил о своем флоте по себе: он знал, как безгранично предана ему вся эскадра; он имел твердую уверенность, что она разделяет его геройскую отвагу, его преданность отечеству и долгу; что же касается ее технического знания своего дела, то в завершавшемся тогда опасном крейсерстве эскадры, при неистовых осенних бурях вдоль сурового кавказского берега, адмирал находил в этом отношении достаточно несомненных залогов. По справедливому замечанию контр-адмирала Асланбегова, высказанному в составленной им биографии Нахимова, «он вполне сознавал свое сильное влияние и слепую преданность к нему его сослуживцев, от адмирала до матроса, и особенно искусно и прозорливо пользуясь ими, вел их к благотворной цели». Он называл матросов своими «детками». Он не только любил их как отец, но и уважал их как человек, вполне оценяющий их достоинства. «С юных лет был я постоянно свидетелем ваших трудов и готовности умереть по первому приказанию: мы сдружились давно; я горжусь вами с детства», – говорил он им в приказе по случаю производства его в адмиралы. Никто лучше Нахимова не умел говорить с матросами: его простая, но обдуманная и исходившая от сердца речь не только всегда была им нонятна, но и неизменно производила подобающее действие. Никто лучше Нахимова не изучил трудной науки обращения с подчиненными, умения согласовать справедливую строгость с заботливостью и кротостью. «Нельзя принять поголовно, – говорил он, – одинаковую манеру со всеми. Подобное однообразие в действиях начальника показывает, что у него нет ничего общего с подчиненными и что он совершенно не понимает своих соотечественников. А это очень важно… Вся беда наша в том, что многие молодые люди получают вредное направление от образования, понимаемого в ложном смысле. Это для нашей службы чистая гибель! Конечно, прекрасно говорить на иностранных языках; я против этого нисколько не возражаю и сам охотно занимался ими в свое время, да зачем же прельщаться до такой степени всем чужим, чтобы своим пренебрегать,? Некоторые так увлекаются ложным образованием, что никогда не читают русских журналов, и хвастают этим, я это наверное знаю-с. Понятно, что господа эти до такой степени отвыкают от всего русского, что глубоко презирают сближение со своими соотечественниками-простолюдинами. А вы думаете, что матрос не замечает этого? Замечает лучше, чем наш брат. Мы говорить умеем лучше, чем замечать, а последнее уже их дело; а каково пойдет служба, когда все подчиненные будут наверное знать, что начальники их не любят? Вот настоящая причина, что на многих судах ничего не выходит и что некоторые молодые начальники одним только страхом хотят действовать. Страх, подчас, хорошее дело; да согласитесь, что не натуральная вещь несколько лет работать напропалую, ради одного страха. Необходимо поощрение сочувствием: нужна любовь к своему делу-с, тогда с нашим лихим народом можно такие дела делать, что просто чудо. Удивляют меня многие молодые офицеры: от русских отстали, к французам не пристали, на англичан также не похожи»…

После 34-х шестимесячных кампаний бывший вахтенный лейтенант на «Азове», наваринский георгиевский кавалер, Павел Степанович знал, что как прочность здания зависит от фундамента, так и сила флота зиждется на матросе: всякая духовная рознь между матросом и офицером тяжело отзывается на стройном, многосложном целом. «Пора нам перестать считать себя помещиками, – замечал он по этому поводу, – а матросов крепостными людьми. Матрос есть главный двигатель на военном корабле, а мы только пружины, которые на него действуют. Матрос управляет парусами, он же наводит орудия на неприятеля; матрос бросится на абордаж, если понадобится; все сделает матрос, ежели мы, начальники, не будем эгоистами, ежели мы не будем смотреть на службу, как на средство удовлетворения своего честолюбия, а на подчиненных, как на ступени для собственного возвышения. Вот кого нам нужно возвышать, учить, возбуждать в них смелость, геройство, ежели мы не себялюбцы, а действительные слуги отечества. Вы помните Трафальгарское сражение? Какой там был маневр? Вздор-с! Весь маневр Нельсона состоял в том, что он знал слабость неприятеля и свою собственную силу, и не терял времени, вступая в бой. Слава Нельсона заключается в том, что он портит дух народной гордости своих подчиненных и одним простым сигналом возбудил запальчивый энтузиазм в простолюдинах, которые были воспитаны им и ею предшественниками».

И действительно, многолетняя служебная деятельность Нахимова и его славных предшественников была направлена к тому, чтобы воспитать к той же цели, – но конечно, согласна не с английским, а русским народным духом, – вверенных ему «простолюдинов». У Нахимова все это мудрое воззрение на службу было унаследовано от его предшественников, бессмертного героя Наварина, Лазарева и незабвенного устроителя Черноморского флота, Грейга. Понятно, что под непрерывным влиянием такого воспитания заранее обеспечивалось осуществление высокой цели. Нахимов был в этом уверен. И события блестящим образом оправдали уверенность адмирала-философа.

До какой степени, даже в мирное время, Павел Степанович не терял из вида, хотя бы с опасностью жизни, необходимость подготовлять моряков к боям – это доказывается приведенным ниже, в биографии Нахимова, доселе неизвестным обществу характерным фактом.

«Чтобы оценить должным образом заслуги наших моряков и судить безошибочно о их действиях, – говорит г. Шестаков, – нужно вспомнить, что в первый период войны все делалось, так сказать, под дудами союзников Порты… и что сама Порта действовала с целью разжалобить всю Европу ролью угнетенной слабости. Человек военный, в особенности моряк, придаст этим исключительным обстоятельствам должную важность. Все, делающееся на море, требует быстроты и решительности. Составив заблаговременно план, не должно колебаться в исполнении его. Одна только неодолимая сила природы может изменить начертанное. Причина этой силы, то враждебной, то союзной, уже побуждает моряка ко всегдашней умственной деятельности. Дивное целое, составленное из мелочей – корабль грозен только тогда, когда все мелочи эти в совершенстве. Исправность каждой из них ведет к более решительному и быстрому успеху; напротив, неисправное их состояние приводит к позору и гибели[85]. Значит, в немногие свободные минуты, когда план действия уже решен, нужно не только обдумать меры на случай прихотей атмосферы, но и обеспечить успех совершенством средств разнообразных, бесчисленных; должно принять все в расчет, взять во внимание самые мелкие подробности, пройти корабль в уме от киля до клотика. Спокойствие нравственное, даже при совершенном знании дела, здесь необходимо».

До какой степени Нахимов проникся необходимостью соблюдения этих аксиом боевого морского дела, до какой степени он руководился ими – об этом можно иметь ясное понятие из сделанных им, на другой же день по прибытии эскадры Новосильского, приготовительных в бою распоряжений. Для словесного объяснения предначертаний адмирала 17 ноября были приглашены на флагманский корабль Новосильский и все командиры судов. Вскоре за тем появился знаменитый нахимовский приказ[86]:

«Располагая при первом удобном случае атаковать неприятеля, стоящего в Синопе в числе 7 фрегатов, 2 корветов, одного шлюпа, двух пароходов и двух транспортов, я составил диспозицию для атаки их и прошу командиров стать по оной на якорь и иметь в виду следующее:

1. При входе на рейд бросать лоты, ибо может случиться, что неприятель перейдет на мелководие, и тогда стать на возможно близком от него расстоянии, но на глубине не менее 10 сажень.

2. Иметь шпринг на оба якоря; если при нападении на неприятеля будет ветер N самый благоприятный, тогда вытравить цепи 60 сажень, иметь столько же к шпрингу, предварительно заложенного на битенге; идя на фордевинд при ветре О или ONO, во избежание бросания якоря с кормы, становиться также на шпринг, имея его до 80 сажень, и когда цепь, вытравленная до 60 сажень, дернет, то вытравить еще 10 сажень; в этом случае цепь ослабнет, а корабли будут стоять кормою на ветер, на кабельтове; вообще со шпрингами быть крайне осмотрительными, ибо они часто остаются недействительными от малейшего невнимания и промедления времени[87].

3. Пред входом в Синопский залив, если позволит погода, для сбережения гребных судов на рострах, я сделаю сигнал спустить их у борта на противолежащей стороне неприятеля, имея на одном из них, на всякий случай, кабельтов и верп[88].

4. При атаке иметь осторожность, не палить даром по тем из судов, кои спустят флаги; посылать же для овладения ими не иначе, как по сигналу адмирала, стараясь лучше употребить время для поражения противящихся судов или батарей, которые, без сомнения, не перестанут палить, если бы с неприятельскими судами дело и было кончено.

5. Ныне же осмотреть заклепки у цепей; на случай надобности расклепать их[89].

6. Открыть огонь по неприятелю по второму адмиральскому выстрелу, если пред тем со стороны неприятеля не будет никакого сопротивления нашему на него наступлению; в противном случае, палить как кому возможно, соображаясь с расстоянием до неприятельских судов.

7. Став на якорь и уладив шпринг (т. е. повернув им корабль бортом к неприятелю), первые выстрелы должны быть прицельные; при этом хорошо заметить положение пушечного клина на подушке мелом, для того, что после, в дыму, не будет видно неприятеля, а нужно поддерживать быстрый батальный огонь. Само собою разумеется, что он должен быть направлен по тому же положению орудия, как и при первых выстрелах.

8. Атакуя неприятеля на якоре, хорошо иметь, как и под парусами, одного офицера на грот-марсе или салинге, для наблюдения, при батальном огне, за направлением своих выстрелов, а буде они не достигают своей цели, офицер сообщает о том на шканцы, для направления шпринга[90].

9. Фрегатам «Кагул» и «Кулевчи» во время действия оставаться под парусами, для наблюдения за неприятельскими пароходами, которые, без сомнения, вступят под пары и будут вредить нашим судам по выбору своему.

10. Завязав дело с неприятельскими судами, стараться, по возможности, не вредить консульским домам, на которых будут подняты национальные их флаги.

В заключение выскажу свою мысль, что все предварительные наставления, при переменившихся обстоятельствах, могут затруднить командира, знающего свое дело, и потому я предоставляю каждому совершенно независимо действовать по усмотрению своему, но непременно исполнить свой долг. Государь император и Россия ожидают славных подвигов от Черноморского флота. От нас зависит оправдать ожидания».

Итак, в этом приказе действительно все было предвидено и были взяты во внимание самые мелкие подробности с тем глубоким знанием боевого морского дела, в котором сказывалась многолетняя опытность Павла Степановича. Но едва ли не всего характернее опытность эта выражается в мудром заключении образцового приказа. Многочисленность предварительных наставлений может лишь затруднить в бою командира, знающего свое дело, – гласит это распоряжение. Успех морских битв приготовляется заблаговременно и зависит от начальника только до первого выстрела; с открытием же боя обстановка меняется. Не только дым иногда не допускает возможности видеть сигналы, но действием неприятельского огня, как было при Синопе, адмиральский корабль бывает лишен и возможности делать сигналы; с другой стороны, перемена ветра, внезапные шторм или штиль могут вдруг изменить все первоначальные соображения. Понятно, с какою признательностью, с каким глубоким почтением к мудрости своего адмирала эскадра встретила распоряжение, предоставлявшее каждому командиру – «действовать совершенно независимо по своему усмотрению», полагаясь единственно на его преданность долгу и на знание дела.

Все эти общие распоряжения были сделаны 17 (29) ноября. Не только час, но и самый день атаки не были назначены приказом. Но если Нахимов судил по себе о своей эскадре, то и эскадра судила о своем адмирале по-своему: она веровала, что только шторм может побудить Нахимова отложить давно желанную битву. Немедленно по получении приказа каждый радостно и с молитвой стал готовиться к морскому празднику.

Что же происходило в это время в турецкой эскадре и в бывшей столице понтийских царей, в злополучном Синопе? – 17 (29) ноября была получена в Константинополе телеграмма Османа-паши. Он с ужасом извещал о замеченном им соединении в виду Синопа двух русских эскадр, молил о помощи и, в то же время, со свойственною его единоверцам беспечностью, ожидал, сложа руки, совершения кисмета (предопределения). Удивительно, что находившийся при нем англичанин След[91] (Муштавер-паша, командир 22-пушечного в 450 сил парохода «Таиф») не открыл Осману вовремя глаза насчет принятия мер для отпора неминуемой атаки…

Ночь была мрачная, бурная, дождливая. Уныло и медленно пробивалась 18 ноября бледная, утренняя заря сквозь сплошные свинцовые тучи, покрывавшие все небо. Над эскадрою ревел порывистый ветер с частым, холодным дождем… Для атаки русским судам надлежало направиться прямо к северо-западу; ветер был почти попутный, но для прилажения шпринга он представлял неудобства, предвиденные Нахимовым; наконец, в случае победы, он оказывался, для завладения неприятельскими судами, самым неблагоприятным ветром, ибо разбитые суда могли быть им выброшены на берег, где командам представилась бы возможность бежать от плена, предав огню покинутые суда…

В 9 часов утра стало, наконец, совсем светло и немедленно, согласно приказу адмирала, эскадра спустила гребные суда. В половине десятого на флагманском корабле (адмирала) был поднят сигнал: «приготовиться к бою и идти на Синопский рейд». Отслужив молебен, эскадра, с развевающимися на брам-стеньгах национальными флагами, на всех парусах быстро понеслась прямо на неприятеля… На ходу, по сигналу, эскадра построилась в две колоны. Оба флагманские (адмиральские) корабля – вице-адмирала Нахимова 84-пушечный «Императрица Мария» (командир Барановский) и контр-адмирала Новосильского 120-пушечный корабль «Париж» (командир Истомин) – шли рядом, каждый во главе своей колонны. Позади флагманского корабля, в правой колонне, шел 120-пушечный корабль «Великий Князь Константин» (командир Ергомышев), а за ним 80-пушечный корабль «Чесма» (командир Микрюков); в левой колонне – 120-пушечный корабль «Три Святителя» (командир Кутров), а за ним – 80-пушечный корабль «Ростислав» (командир Кузнецов). Большая часть этих знаменитых синопцев, особенно Новосильский, Истомин, Ергомышев и Микрюков, прославили свои имена и в геройской защите Севастополя…

Зная, что неприятельская эскадра стоит глубоко вогнутою дугою пред городом Синопом, адмирал предписал построение в две колонны с тем, чтобы правая, дойдя до неприятеля, стреляла правым бортом, а левая – левым. Но мудрое распоряжение главного начальника только указало на общие меры, предоставив вместе с тем каждому командиру действовать по своему усмотрению. Это распоряжение вполне оправдалось в течение боя…

Был двенадцатый час. Обе колонны, при порывистом попутном ветре, на всех парусах неслись ко входу в Синопскую бухту. Вот поравнялись оне с крайнею турецкою батареею № 1; на салингах стояли офицеры для наблюдения за действием артиллерийского огня; впереди ясно обозначалась расположенная полумесяцем боевая линия турецкого флота; даже простым глазом насчитывалось в нем семь фрегатов и три корвета; левый фланг этой боевой линии опирался на батарею № 4, а правый – на батарею № 6; в центре боевой линии было оставлено значительное пустое пространство между стоящими с левого фланга ее шестым судном – 22-пушечным корветом «Гюли-Сефид», и седьмым – 56-пушечным фрегатом «Дамиад»; этим интервалом открывалась линия огня восьмиорудийной (большого калибра) батареи № 5, расположенной пред городом, на берегу, позади боевой линии эскадры. На стоявшем у самого центра, пятом с левого фланга, 44-пушечном фрегате «Ауни-Аллах» развевался вице-адмиральский флаг начальника эскадры Осман-паши; на девятом судне с левого фланга (втором с правого фланга), 64-пушечном фрегате «Низамиэ» поднят был контр-адмиральский флаг Гуссейн-паши; во второй линии, правее батареи № 5, стояли два военных парохода, а левее этой батареи – два транспорта; в глубине залива виднелись два купеческих брига.

Благодаря этой непостижимо-нелепой диспозиции турецкого флота, из шести батарей, прикрывавших Синопскую бухту, только четыре, всего с 82 орудиями, могли оказать эскадре действительную поддержку; батареи № 1 и 2 должны были бездействовать.

Невзирая на пасмурную погоду и частый дождь, неприятель с самого начала заметил наступление русской эскадры. Он, видимо, готовился к бою; суда его устанавливали шпринги, а пароходы разводили пары…

На русских судах прислуга стояла у орудий; все взоры были устремлены на флагманский корабль, в ожидания сигнала начать бой. И вот поднят сигнал: верный морскому обычаю в мирное время, адмирал преспокойно показывал… полдень!..

Еще полчаса грозного молчания, еще полчаса стремительного наступления русской эскадры! Пробила половина первого…

На турецком адмиральском корабле сверкнула молния пушечного выстрела, Синопская бухта задрожала, застонала под неумолкающим перекатом грома орудий турецкой эскадры и батарей… Смело направляясь, сначала без выстрела, на центр турецкой боевой линии, русские суда не могли миновать убийственного перекрестного неприятельского огня: особенно опустошительны были продольные выстрелы батареи № 6 и турецких судов, расположенных в самом центре. Русские флагманские корабли, особенно же «Императрица Мария» под флагом Нахимова, были буквально осыпаны градом ядер, книпелей и картечи. По счастию нашему, вместо того, чтобы сосредоточивать продольный огонь на палубы, а боковой – на подводную часть русских судов, турецкая артиллерия – в надежде замедлить наступательное движение русских и в ожидании, что наши команды пойдут по мачтам убирать или закреплять паруса – била преимущественно вверх, по мачтам и по всему такелажу. Но у наваринского героя, П.С. Нахимова, были свежи в памяти поучения прошедшего: ему был известен свойственный турецким морякам расчет, и потому судам был дан приказ взять на гитовы, то есть уменьшить давление ветра на паруса.

Русская эскадра бойко неслась вперед, на ходу осыпая своими огромными сплошными и разрывными снарядами мелькавшие мимо ее бортов неприятельские суда, пока «Императрица Мария» не бросила якоря против неприятельского флагманского фрегата, и, поворотившись на шпринге, не стала громить своего противника батальным огнем 42 орудий своего правого борта, коего нижняя батарея была вооружена 68-фунтовыми бомбическими пушками. Как отчетливо исполняли свое дело наши моряки-артиллеристы – доказывается тем, что турецкий флагман, «Ауни-Аллах», несмотря на поддержку батареи № 5 и стоявшего возле него, доставшегося в 1829 году от нас туркам 44-пушечного фрегата «Рафаил»[92], названного турками «Фазли-Аллах» (Богом данный), не выдержав и получасового огня своего врага, отклепал якорную цепь, дабы бегством укрыться от выстрелов. Течением и ветром понесло его между боевыми линиями; проходя мимо второго русского флагмана, «Париж», бежавший фрегат должен был выдержать его разрушительные продольные залпы, после чего, исстрелянный и усеянный трупами, он был выброшен к берегу, на мель, под самой батареей № 6…

Разбив и прогнав одного врага, «Императрица Мария» все еще оставалась под перекрестным огнем батареи 5 и фрегата «Фазли-Аллах». Между тем против фрегата «Дамиада» и корвета «Гюли-Сефид» боролся наш «Париж». Едва успел он проводить продольным залпом бежавший от «Императрицы Марии» турецкий адмиральский фрегат, как метким выстрелом, в час пять минут пополудни, он взорвал на воздух корвет «Гюли-Сефид». Пока между «Парижем» и «Дамиадом», поддержанным втором турецким флагманским фрегатом, 64-пушечным «Низамиэ», кипел отчаянный бой, «Императрица Мария» сосредоточила весь свой огонь на фрегат «Фазли-Аллах»; вскоре на последнем вспыхнул пожар, и, следуя примеру своего флагмана, он также отклепал якорную цепь и бросился к берегу у самого города…

В разгаре боя Павел Степанович, с неразлучною с ним подзорною трубою в руке, следил за действиями эскадры тем же знатоком, с тем же хладнокровием опытного наставника, как на простом учении. Восхищенный быстротою соображений, отчетливостью и правильностью маневров корабля «Париж»[93], успевшего в то время огнем своим бросить к берегу фрегат «Дамиад» и стать бортом к «Низамиэ», – адмирал, словно на практическом плавании, зная, как высоко ценится его одобрение, приказал благодарить «Париж» сигналом. Сделать сигнал оказалось однако невозможным: неприятельские снаряды уже перервали сигнальные веревки…

Выброшенный к берегу, фрегат «Фазли-Аллах» вскоре был объят пламенем. Таким образом, исполнился приговор русского царя, произнесенный над этим фрегатом двадцать пять лет назад, – «предать фрегат «Рафаил» огню, как недостойный носить русский флаг, когда возвращен будет в наши руки…»[94].

Покончив с «Фазли-Аллахом», адмирал хотел спешить на помощь «Парижу», но тот и один успел управиться с третьим врагом: с перебитыми мачтами, турецкий фрегат «Низамиэ» тоже отклепал свою якорную цепь и выбросился к городу, где скоро и загорелся, по всей вероятности подожженный остатками команды, спасшейся на берег.

Уничтожив все стоявшие против них суда, то есть четыре фрегата и один корвет, с 230 орудиями, русские флагманские корабли, поворотившись параллельно батарее № 5, сосредоточили против нее все свои силы.

Вслед за головными судами обоих флагманов все корабли становились на якорь, продолжая пальбу и удерживаясь на шпринге. В правой колоне, против корабля «Великий Князь Константин», стояли два 60-пушечные турецкие фрегата, «Навек-Бахри» и «Насим-Зефер», и 24-пушечный корвет «Неджми-Фешан», а также батарея № 4. На корабле «Великий Князь Константин», так же как и на флагмане «Императрица Мария», нижняя батарея была вооружена 68-фунтовыми бомбическими пушками. Видя «Константина» окруженным врагами, следовавший за ним корабль «Чесма», пренебрегая направленных против него учащенным огнем батареи № 8, также сосредоточил огонь свой против фрегата «Навек-Бахри». Спустя 20 минут по открытии огня метким выстрелом бомбической батареи корабля «Великий Князь Константин» фрегат «Навек-Бахри» был взорван на воздух; грудами обломков и тел, выкинутыми этим взрывом на берег, была до такой степени завалена батарея № 4, что она временно была вынуждена прекратить свой огонь и даже впоследствии не была в состоянии возобновить его с прежнею силою.

Рассчитывая на высказывавшееся тогда во Франции и особенно в Англии завзятое туркофильство, турки, в надежде возбудить восторг к своему геройству и патриотизму, рассказали по поводу взрыва «Навек-Бахри» нелепую басню, которая многими была принята за истину. По словам г. Базанкура, «Навек-Бахри» был взорван не русскою бомбою, а самим командиром его Ади-беем и командою… Чем взрываться на воздух в начале боя и без всякого вреда неприятелю, не лучше ли было бы Али-бею доказать свое геройство, продолжая борьбу?

Между тем, покончив с одним врагом, «Великий Князь Константин», поворотившись на ширинге, начал расстреливать оставшиеся пред ним фрегат и корвет. В час пополудни перебили ядром якорную цепь вражьего фрегата, и ветром его понесло на остатки мола, против греческого предместья Синопа; вскоре затем и корвет выброшен был на берег, к батарее № 5.

В то же время «Чесма», после взорвания «Навек-Бахри», заворотилась на шпринге к батареям № 4 и 3 и учащенным, метким огнем срыла их до основания.

С начала сражения, когда «Париж» разом завязал дело с корветом «Гюли-Сефид» и фрегатами «Дамиад» и «Низамиэ», против последнего из этих судов направили было свои выстрелы и следовавшие за «Парижем» корабли: «Три Святителя», – отстреливавшийся в то же время и от 54-пушечного фрегата «Каиди-Зефер», – «Ростислав», выдерживавший весь огонь 24-пушечного корвета «Фейзи-Меабуд» и батареи № 6. Одним из первых неприятельских выстрелов был перебит у корабля «Три Святителя» шпринг; оставшись на одном якоре, без шпринга, корабль, вращаясь кругом своего якоря, был отнесен ветром к северо-западу, кормою прямо к батарее № 6, поспешившей воспользоваться нашим положением, чтобы поражать корабль продольными выстрелами, сильно повредившими его такелажу и мачтам… Положение корабля «Три Святителя» становилось чрезвычайно трудно; заметив это, «Ростислав», не обращая внимания на огонь турецких судов, сосредоточил действие всей своей артиллерии против батареи № 6, между тем как мичман Варницкий с баркасом и полубаркасом был отправлен с корабля «Три Святителя», чтобы завезти якорь (верп). Но едва Варницкий стал отваливать на полубаркасе, как это судно было пробито ядром; отлетевшею при этом щепою мичман был ранен в руку; полубаркас же пошел ко дну. Варницкий, несмотря на рану, вместе со всею командою, успел перескочить в баркас, на котором он благополучно исполнил поручение, несмотря на сильнейший огонь неприятеля. Повернув снова кормой, корабль «Три Святителя» скоро принудил фрегат «Каиди-Зефер» выброситься на берег; той же участи подвергся и корвет «Фейзи-Меабуд», под действием огня неустрашимого «Ростислава», к четвертому часу дня также срывшего до основания и батарею № 6.

В продолжение боя с корветом и батареей на «Ростиславе» случилось несчастье, стоившее этому кораблю немало людей, но подавшее случай одному из его офицеров и части его команды отличиться замечательным хладнокровием. Неприятельская граната, ударив в одно из средних орудий «Ростислава», разорвала его, разбила палубу и зажгла кокор (пороховой ящик), причем было ранено и обожжено до 40 человек. Несмотря на это, пожар был немедленно потушен, но горящие части упали у входа в крюйт-камеру (пороховой погреб). «Ростиславу» грозила страшная опасность. От попавшей в крюйт-камеру одной искры мог взлететь на воздух наш корабль. Мичман Колокольцов[95], закрыв двери и все отверстия, с таким хладнокровием принялся тушить огонь, что скоро устранилась всякая опасность.

Во время боя оба турецкие парохода, «Таиф» при 20 орудиях и 450 силах, и «Эрекли» при 4 орудиях и 140 силах, не оказывали атакованной эскадре никакой помощи, тогда как, владея могучею силою пара, они легко могли быстрым маневром стать за кормою или перед носом атакующих кораблей и поражать их продольными выстрелами; становясь между нашими кораблями и действуя одновременно обоими бортами, они могли разом поражать продольным огнем два наши корабля. Особенными преимуществами пользовался «Таиф», вооруженный, между прочим, десятидюймовыми бомбическими орудиями. В самый критический момент, когда оба флагманские корабля русской эскадры боролись с несравненно сильнейшею неприятельскою артиллериею, пароход «Таиф» мог бы принести огромную польэу турецкой эскадре. Но об этом не подумали ни командир «Таифа», англичанин След, ни командир «Эрекли». Вместо того, чтобы руководиться аксиомою, что взаимная помощь друг другу есть лучшая тактика в морском бою, оба парохода остались все время в бездействии за боевою линиею. В исходе первого часа, когда уже взлетел на воздух «Навек-Бахри», когда адмиральский фрегат «Ауни-Аллах» едва держался против бомбических пушек «Императрицы Марии», и по всей боевой линии обнаруживалось несомненное материальное и техническое превосходство русского флота над турецким, – командир «Таифа» След – тогдашний Гобарт-паша – ценя по достоинству пресловутое «геройство» турок, убедился, что для их эскадры пропала всякая надежда на спасение, и, не теряя времени, решился спастись из этого ада, пользуясь отличным ходом и образцовым вооружением парохода… За ним погнались было наши парусные фрегаты «Кагул» и «Кулевчи». Пароход беспрестанно менял свое направление, – ему достаточно было поворота рулем, для парусных же фрегатов всякий поворот требовал значительной работы парусами. «Таиф» то останавливал машину, то шел задним ходом, то опять передним и затем, вдруг, обменявшись с фрегатами несколькими залпами, пустился полным ходом вперед и быстро исчез из-под выстрелов. В половине второго часа из-зa мыса показался пароход-фрегат «Одесса», под флагом вице-адмирала Корнилова, за которым следовали пароходы «Крым» и «Херсонес». В полдень, находясь против Синопского рейда, по северную сторону города, Корнилов, стоя на площадке парохода «Одесса», увидел через Синопский перешеек русский флаг на мачте «Императрицы Марии». Адмирал перекрестился и, промолвив: «Помоги Господи Павлу Степановичу!» – приказал дать сигнал: «держаться соединенно». Вскоре услышали пальбу и увидели, как русские ядра, перелетавшие чрез перешеек, севернее его, вспенивали море. Пароходы понеслись полным ходом, а тут показался и бежавший «Таиф». На «Одессе» немедленно был поднят сигнал следовавшим за ним пароходам «атаковать неприятеля, поставив его в два огня». «Таиф», ввиду грозившей опасности, снова переменил направление; «Одесса» поспешила пересечь ему путь и сблизилась с ним. К сожалению, наши пароходы были уже давно построены, и не для военной службы, а для почтового сообщения между «Одессою» и «Константинополем». Ввиду наступления войны их наскоро приспособили к бою и вооружили тяжелыми орудиями – что, конечно, изменило их качества, в особенности же повредило их ходкости. Само собою разумеется, что им нельзя было в этом виде соперничать быстротою с противником, построенным специально для боевой службы. Только пароход «Одесса», вооруженный двумя бомбическими и четырьмя 24-фунтовыми пушками, далеко оставив за собою своих спутников, под полными парами и парусами успел подойти на пушечный выстрел к «Таифу». На турецком пароходе были 2 бомбические 10-дюймовые пушки, четыре 86-фунтовых и шестнадцать 24-фунтовых пушек. Такое неравенство в силе и преимущество хода «Таифа» могли бы дорого стоить нашему пароходу: была даже минута, когда, вследствие повреждения, «Одесса» могла действовать только одним бомбическим орудием и почти не отвечала на огонь неприятеля. Единственное стрелявшее на «Одессе» орудие молодецки наводил храбрый лейтенант князь В.И. Барятинский. Ядро «Таифа» разбило на «Одессе» штурвал и убило рулевого… Все отскочили, но капитан-лейтенант Г.И. Бутаков, с обычным спокойствием, поставил штурманского кондуктора к рулю со словами: «Ваше место здесь; исправлять – наше дело». Несмотря на превосходство неприятельского огня, бесстрашный Корнилов старался подойти к неприятелю с целью взять его на абордаж, но «Таиф» стал удаляться и, при всех своих огромных преимуществах, не нанес пароходу «Одесса» другой потери, кроме одного убитого и одного раненого.

После безуспешной погони за пароходом «Таиф» фрегаты «Кулевчи» и «Кагул» возвратились к эскадре и действовали везде, где еще было оказываемо сопротивление. До четвертого часа вечера батареи № 5 и 6 продолжали беспокоить нашу эскадру калеными ядрами, не наносившими нам, впрочем, особенного вреда. «Париж» и «Ростислав» разрушили эти батареи. В это же время, убедившись в бесполезности преследования «Таифа», пароходы отряда Корнилова также присоединились к эскадре и приветствовали ее восторженными ура. «Одесса» остановилась против флагманского корабля. Корнилов беспокойно спрашивал у всех: «Здоров ли адмирал?» Выехавший на катере навстречу Корнилову командир «Константина» Я.А. Ергомышев первый порадовал ответом: «Слава Богу, Павел Степанович жив!» Корнилов, увидев наконец Нахимова, бросился обнимать его со словами: «Поздравляю вас, Павел Степанович, с победою, которою вы оказали большую услугу России и прославили свое имя в Европе!».

Всю ночь пароходы были заняты отводом на буксире пылавших турецких судов, из опасения, чтобы, с переменою ветра, их не нанесло на нашу эскадру[96]. Брошенные на берег неприятельские суда были в самом бедственном состоянии, и потому было приказано прекратить огонь. Из показаний пленных выеснилось, что только панический страх воздержал их спустить флаги, т. е. сдаться. На фрегате «Незими-Зефер» флаг был немедленно спущен, без сопротивления, по требованию проезжавшего мимо парламентера, посланного для объявления городскому начальству, что эскадра пришла для истребления военных судов, но не желает вредить городу. Транспорты и купеческие суда затонули от лопавших в них снарядов; фрегаты «Фазли-Аллах», «Низамиэ» и «Канди-Зефер», корвет «Неджи-Фешан» и пароход «Эрекли» все были обяты пламенем; по-видимому, большая часть их была зажжена оставлявшими их командами. По мере того, как огонь доходил до крют-камеры, суда взлетали на воздух. Взрыв фрегата «Фазли-Аллах» покрыл горящими обломками турецкую часть города. Это произвело сильный пожар, значительно увеличившийся от взрыва корвета «Неджи-Фешан». Пожар продолжался во все время пребывания нашей эскадры в Синопе. В городе некому было тушить его: все жители разбежались. По словам г. Базанкура, парламентер наш, не найдя никого, вручил встретившемуся ему австрийскому консулу прокламацию командира русской эскадры.

Насколько прав г. Базанкур в передаче этого факта – нам неизвестно: многие из участников боя ничего не знают о существовании прокламации. По словам очевидцев, достоверно лишь известно о посылке на берег мичмана Манто, умевшего объясняться по-гречески. По окончании сражения Манто послали парламентером, с приказанием передать властям, что если из города будет пущено хотя бы одно ядро – Синоп будет уничтожен бомбардированием. Навстречу парламентеру попалось только несколько греков. Участники в бое нам передавали также, что приезжала греческая депутация просить адмирала – взять греков в Россию. Просьба мотивировалась тем соображением, что турки, по уходе русской эскадры, возвратятся из гор и перережут их, так как турецкий квартал сгорел, а греческий – уцелел от пожара. Адмирал счел себя вынужденным отклонить это ходатайство.

По свозе раненых и пленных фрегаты «Ауни-Аллах» и «Незими-Зефер», а также корвет «Фейзи-Меабуд», как оказавшиеся совершенно избитыми и негодными, были отбуксированы к берегу и сожжены.

Спасшиеся от нашего артиллерийского огня турецкие матросы бежали на берег, предоставив гибели своих офицеров и раненых товарищей. На утопавшем фрегате «Ауни-Аллах» найден командир турецкой эскадры, вице-адмирал Осман-паша… Когда фрегат, на котором он сражался, стал тонуть, команда (как паша сам признавался) вышла из повиновения, самовольно бежала на берег, а несчастного Османа ограбила, отняв у нею деньги, часы и платье. С перебитою ногою, по пояс в воде и держась руками за пушечный брюк (канат, прикрепляющий орудие к борту), паша погиб бы, если не был бы снят с погрузившегося фрегата нашею шлюпкою… Несчастному было 60 лет, из них 42 провел он на море и уже более 10 лет в адмиральском чине. В числе других пленных находились еще два офицера, также оставленные своими командами: тяжело раненный командир фрегата «Фазли-Аллах» и капитан одного из затонувших корветов.

По сведениям неприятеля, турок погибло в этот день до 4000 человек. Прибывшие несколько дней спустя в Синоп англо-французские пароходы нашли в городе и его окрестностях 200 тяжело раненных турок.

С нашей стороны убиты: корпуса штурманов прапорщик Высота, нижних чинов 37, ранены: командир корабля «Императрица Мария» капитан II ранга Барановский, мичманы Зубов, Костырев и Варницкий; корпуса штурманов штабс-капитан Родионов, прапорщик Илонский, морской артиллерии поручик Антипенко и 233 нижних чина.

Эта сравнительно незначительная потеря победителя есть характеристичная черта всех решительных морских побед.

В сражении при Синопе турецкие начальники вполне выказали свою непредусмотрительность. Они заняли самую невыгодную для себя позицию и чрез это лишились поддержки двух из шести батарей, оборонявших Синопскую бухту; они обрекли бездействию и половину своих орудий; береговые батареи только под конец боя стали стрелять столь грозными для деревянных судов калеными ядрами; пароходы оставались в бездействии, когда и они могли оказать флоту значительные услуги; наконец, в продолжение всего боя ни одним из судов их не было выказано не только геройской решимости, но даже и той отчаянной стойкости, которая побуждает человека, в виду безвыходной опасности, предпочесть постыдному бегству славную и дорого стоящую неприятелю смерть! Таким образом объясняется беспримерное истребление турецкой эскадры. Положение Осман-паши, не говоря уже о представлявшейся ему возможности либо пробиться, либо тайно прокрасться из Синопа, было далеко не отчаянное. Для того, чтобы воспользоваться выгодами своего положения и приготовиться в славному отпору, ему необходимо было положиться на духовные и нравственные силы своих команд, – а насколько он был вправе оказать им такое доверие – это лучше всего доказывается позорным обращением с ним его подчиненных. Заслуженный, тяжело раненный престарелый начальник был ограблен и покинут на утопавшем судне своими матросами!..

Разбирая критически действия русской эскадры, даже и самый строгий судья должен будет отозваться о них с безусловным одобрением. В самом деле: в них выказываются на каждом шагу, во всех чинах эскадры – от героев-адмиралов до последнего матроса – неизменное хладнокровие, неторопливое, вместе с тем быстрое, отчетливое исполнение своих обязанностей и совершенство малейших подробностей самых многосложных маневров, которыми характеризуется идеальный тип моряка. Вице-адмирал Нахимов положился на второго флагмана, своего достойного товарища, контр-адмирала Новосильского, на командиров судов и предоставил им в бою полную свободу действия – мера, оказавшаяся тем более полезною, что во время боя сам адмирал, как это часто бывает, вдруг оказался лишенным возможности подавать сигналы. И все подчиненные вполне оправдали его доверие: не стесняясь никакими предварительными инструкциями, каждый из них избирал тот образ действия, который, по обстоятельствам, казался более полезным, и никто из них ни разу не ошибся в этом выборе, потому что все очевидно руководились аксиомою, что неотемлемым условием успеха всякого морского боя служат: взаимная помощь и постоянное, внимательное наблюдение за действиями сражающихся товарищей. Соображение всех действий с этою аксиомою и составляет самую характерную черту русской эскадры во время Синопского боя…

Здесь будет уместно привести, со слов очевидца, рассказ о покойном Родионове (старший штурманский офицер на «Париже»), как один из многочисленных эпизодов, характеризующих поведение наших офицеров во время сражения. Мичман (ныне флигель-адъютант, капитан I ранга) Н.Г. Ребиндер, командуя верхнею батареею на «Париже», получил с юта приказание адмирала – сосредоточить орудия на бывшую под мечетью береговую неприятельскую батарею, сильно бившую корабль в корму. В это время трапы на ют были свиты. Не имея возможности видеть со шканец направления батареи, за дымом от орудий нижних деков, Ребиндер просил Родионова, стоявшего на левой стороне юта, указать направление. В эту минуту неприятельское ядро попало в катер, висевший на боканцах, и осыпало щепками Родионова. Обтирая одною рукою лицо от крови и щепок, Родионов протянул другую руку по линии к батарее, чтобы означить направление, – но в тот же момент ядро оторвало руку и бросило ее на шканцы… Родионов зашатался и упал. После сражения Ребиндер, считая себя невольным виновником несчастия с героем-товарищем, поспешил навестить раненого и нашел его по обыкновению веселым и любезным, невзирая на только что перенесенные две мучительные операции. Родионов все еще чувствовал оторванную руку: ему казалось, что он шевелит пальцами…

В числе несчастных жертв разрыва орудия на «Ростиславе» находился матрос Антон Майстренко, коему при разрыве были выжжены оба глаза. Во время продолжительного пребывания его в севастопольском госпитале единственным его утешением были воспоминания подробностей той блестящей победы, за которую он поплатился своим зрением. Воодушевленный рассказ его живописно рисует картины синопского пожара. «А Нахимов! Вот смелый, – с восторгом восклицал Майстренко, – ходит себе по юту, да как свистнет ядро, только рукой, значит, поворотит: туда тебе и дорога… И ходит он по верху и приказание такое дал: покуда не будет повеления, чтобы паруса не убирали, а на гитовы, значит, подняли. Такая у него думка была, как пошлет на марс – там человек восемьдесят на одну мачту идет, от того три реи и букшварок, на которых паруса убирать нужно, – да по вантам, так тут-то только и бить народ. Того, видно, и турок смотрел, оттого все картечью паруса дырявил; однако плохо. Мы как пшрюйты (шпринги) завезли с кормы, а там кабельтов с носу и ошвартовались так, чтобы корабль никакого движения не имел, а стоял как бы батарея, а тут еще Бог дал как баркасы, то шпрюйты завозили, так ни одного не положили бы наших. А он сыплет – Боже мой! – сыплет, да и шабаш. Ну, одначе, смотрим – и у нас красный флаг на бом-брам-стеньге, значит, открыть огонь Черноморскому флоту. Тут уж как зачали жарить наши, такой калечи понаделали, что и не дай Господи! Два фрегата наши, «Кагул» и «Кулевчи», все на часах ходили от косы до косы; а мы действовали: какому кораблю ихнему мачты посбивали, какой на бок положили, а другой и совсем взорвали – и шабаш. Выходит так, что один на одно спотыкается; часом запалили фрегат или бриг, а тут еще ядрами начнем насаживать: смотрим – упадет на другой и тот запалит. Такой пожар сделался: беда! Огонь, дым, – чисто всю бухту как жаром хватало, а ветер все в город подносит, все в город подносит, и звук такой пошел, что некоторых матросов и пушки позаглушил…»

С истреблением неприятеля еще не была кончена задача русской эскадры. Нахимов совершенно основательно предвидел, что известие о синопском погроме вызовет со стороны союзников Порты какое-нибудь решительное действие: вступление их флотов в Черное море, а может быть, и объявление войны. На этот случай необходимо было озаботиться немедленным возвращением эскадры в Севастополь, чтобы сосредоточить все средства для ведения оборонительной войны против двух могущественных морских держав. В Черном море в то время продолжал неистово свирепствовать порывистый восточный ветер; под могучим дуновением его ходил огромный, разрушительный вал, а состояние эскадры было такое, что, без значительных исправлений, многие суда не могли выдерживать волнения, а другие были лишены такелажа. На корабле «Императрица Мария», например, было 60 пробоин, из коих многие в подводной части; на корабле «Три Святителя» было 48 пробоин и повреждены все мачты, на корабле «Ростислав» было убито и ранено 104 человека…

Исполнить вовремя последнюю задачу – привесть победоносную русскую эскадру в Севастополь до прибытия в Синоп союзного флота – едва ли было не труднее, чем истребить турецкую эскадру; возможно же было это исполнение только при самой напряженной деятельности всех чинов. Еще не умолкли последние выстрелы страшной кровавой драмы, как – при необъятном зареве пожара в городе и на затопающих неприятельских судах, при потрясающих, оглушительных взрывах – все без исключения чины русской эскадры принялись за исправление повреждений. Несмотря на физическую и духовную усталость, работы неустанно продолжались всю ночь. Утром 19 ноября, на короткое время, приостановлена эта лихорадочная деятельность: отслужили благодарственный молебен, заупокойную обедню, похоронили убитых – и немедленно затем снова принялись за работу.

Ровно 36 часов по окончании боя, утром 20 ноября, эскадра, с Божиею помощью, уже была готова опять пуститься в бурное море. Корабли начали сниматься с якоря: более всех пострадавший корабль «Императрица Мария» предоставлено было буксировать пароходу «Крым», под флагом контр-адмирала Панфилова, при конвое фрегатов «Кулевчи» и «Кагул», прямо в Севастополь. «Великий Князь Константин», на который Нахимов перенес свой флаг после сражения, вышел на буксире парохода «Одесса». Корабль «Три Святителя», в не менее бедственном виде, шел на буксире парохода «Херсонес», а «Ростислав» – парохода «Громоносец», только 19 ноября прибывшего из Севастополя. Корабли «Париж» и «Чесма», менее поврежденные, следовали без помощи пароходов. За Синопским мысом эскадра встретила сильную зыбь, так что пароходы принуждены были отказаться от буксира. Ночью ветер усилился, и суда отправились под парусами к Севастополю.

22 утром ветер стих: пароходам велено было опять взять корабли на буксир. После полудня три корабля благополучно вошли в Севастополь, а к ночи прибыли и остальные.

Известие о победе уже было получено в Севастополе. Восторженный прием встретил возвращавшихся победителей. По свидетельству очевидцев, на поздравления князя Меншикова вице-адмирал Нахимов ответил, что он гораздо более удивляется изготовлению эскадры, в 36 часов после жестокого боя, к выходу из Синопской бухты, чем самой синопской победе.

В тот же день князь Меншиков донес государю императору:

«Повеление вашего императорского величества исполнено Черноморским флотом самым блистательным образом. Первая турецкая эскадра, которая решилась выйти на бой, 18-го числа ноября истреблена вице-адмиралом Нахимовым. Командовавший оною турецкий адмирал Осман-паша, раненый, взят в плен и привезен в Севастополь.

Неприятель был на Синопском рейде, где, укрепленный береговыми батареями, принял сражение. При этом у него истреблено: семь фрегатов, шлюп, два корвета, один пароход и несколько транспортов. За сим, оставался еще один пароход, который спасся по превосходной быстроте своей.

Эта эскадра, по-видимому, есть та самая, которая снаряжалась для овладения Сухумом и содействия горцам».

Электрической искрой разнеслась из Севастополя по всей России радостная победная весть! На другой день после Синопа полетело и известие о баш-кадыкларском погроме: 7000 кавказских богатырей в прах разбили 30-тысячную турецкую армию и взяли 24 орудия! Русь заликовала; православные храмы огласились благодарственными молебствия; от Черного моря до Белого не было ни одной деревни, где не праздновалась бы двойная победа братьев-богатырей, и отголосок этого торжества отозвался радостным ликованием во всем славянском мире Европы, между угнетенными братьями России по вере и по племени.

По получении донесения о синопской победе государь император осчастливил князя Меншикова следующим рескриптом: «Победа при Синопе являет вновь, что Черноморский флот Наш достойно выполняет свое назначение. С искреннею, сердечною радостию поручаю вам сказать храбрым морякам Нашим, что Я благодарю их за подвиги, совершенные для славы и для чести русского флота. Я с удовольствием вижу, что Чесма не забывается в нашем флоте и что правнуки достойны своих прадедов». К Нахимову же государь император обратился со следующею лестною грамотою:

«Истреблением турецкой эскадры при Синопе вы украсили летопись русского флота новою победою, которая навсегда останется памятною в морской истории. Статут военного ордена Св. великомученика и победоносца Георгия указывает награду за ваш подвиг. Исполняя с истинною радостию постановление статута, жалуем вас кавалером Св. Георгия второй степени большого креста, пребывая к вам императорскою милостию нашею благосклонны».

Почти в то же время князь Бебутов был награжден орденом Св. Андрея Первозванного. Имена Нахимова и Бебутова сделались в России народными, наравне с именами Суворовых, Кутузовых, Багратионов, Ермоловых. Особенно глубокое впечатление произвело на Россию Синопское сражение, словно в народе уже имелось предчувствие грозной участи, ожидавшей наш геройский Черноморский флот. Доблестный адмирал со всех концов родины получал от неизвестных ему лиц поздравительные письма, не только в прозе, но и в стихах, исполненные самого искреннего чувства. Сам же Павел Степанович не разделял общего восторга. Глубоко благочестивый и скромный, он видел в одержанной им победе орудие Провидения и благодарил Бога за дарование ему и его сподвижникам счастливого случая исполнить святость присяги; о возбужденном им восторге он говорил неохотно и даже сердился, когда при нем заговаривали об этом предмете; получаемые же письма от соотечественников он уклонялся показывать. Доказанное Синопом блестящее состояние Черноморского флота Нахимов не приписывал себе: «Михаил Петрович Лазарев – вот кто сделал все», – отвечал он неизменно на все поздравления. Получив от какого-то неизвестного богомольца образ Николая Чудотворца, с советом снять с него две копии, одну для своей каюты, а другую для ношения на груди, он был очень обрадован подарком и немедленно исполнил просьбу неизвестного почитателя.

По мнению наших специалистов, синопская победа была событием более доблестным, чем даже наваринская. «Битва славная, – писал 22 ноября 1853 года к своей жене Владимир Алексеевич Корнилов о Синопе, – выше Чесмы и Наварина! Ура, Нахимов! Михаил Петрович Лазарев радуется своему ученику»…

Пока вся Русь, от мала до велика, а во главе ее русское царское семейство, душа в душу с 80-миллионным народом, праздновала одержанные два дня сряду бессмертные победы русского оружия, – в Петербурге наша дипломатия, хотя и допускала возможность радоваться по поводу Баш-Кадыклара, но на синопский пожар смотрела с унынием… Ее пугали вероятные последствия торжественного попрания того позорного запрета, который наложен был на наш флот западными державами; она предвидела, что неотвратимым последствием этого попрания будет объявление Англией и Францией войны России…

Она не ошиблась. По мнению наших врагов, синопская победа имела, относительно их, характер вызова, так как они предупредили нас, что всякое нападение наше на турецкое побережье будет отражено их флотами; другими словами, они признали, что синопским погромом был нарушен наложенный ими на наш флот запрет, ограничивавший его права воюющего (belligérent). Но разве русское правительство узаконило своим признанием английское заявление, налагавшее запрет на наш Черноморский флот? Нет. Оно отвергло его. А разве Европа и сама Россия признали притязание Англии, проповедующей «свободу морей», взирать на все моря, не исключая и Черного, как на «свою собственность»? Запрет Англии не мог и не должен был предотвратить Синопского сражения. Напротив, как выразился император Николай Павлович в своем ответе на письмо Наполеона III, «синопское дело было неминуемым последствием положения, принятого обеими державами», то есть именно наложенного ими запрета, «и это событие, – присовокуплял государь, – конечно, не могло им показаться непредвиденным». Действительно, западные державы не только предвидели неминуемость синопского события, но, до некоторой степени, даже рассчитывали на него для исполнения своих предначертаний. В этом отношении взгляды покойного государя расходились со взглядами его дипломатии. Чтобы убедиться в этом, достаточно привесть в параллель тон и доводы цитированного царственного письма по поводу Синопа – с тоном и доводами словесного ответа, данного насчет Синопа государственным канцлером, графом Нессельроде, представителю Англии, Сеймуру[97].

Не надо терять из вида, что в то время уже давно разгорелась война. И она тоже, как и дипломатия, имеет свои законы, свои условия. Возможно ли было согласовать с ее потребностями повиновение Черноморского флота позорному запрету? Возможно ли было требовать от этого флота, чтобы, несмотря на нравственное и техническое превосходство над турецким, он, сложа руки, давал бы туркам хозяйничать безнаказанно по Черному морю, снабжать оружием и порохом наших врагов, черкесов, продовольствовать турецкую армию в Малой Азии и подвозить ей подкрепления, высаживать десанты в тылу нашей пограничной армии, на нашем закавказском берегу, подвергая действительной опасности нашу армию, и, наконец, даже нападать на наши суда? – На все эти вопросы наша дипломатия, по-видимому, отвечала – да! По ее мнению, синопская победа была не иное что, как грубая ошибка!

Западные державы, очевидно, судили об этом иначе. Нет сомнения, что они только потому и наложили на Черноморский флот запрет, что, по их убеждению, исполнение такого запрета было невозможно. И это суждение было верно, ибо о военном деле они, как и следует, судили только с военной точки зрения. Им и в голову не приходило, чтобы, по объявлении войны, можно было подчинять соображения военные, интересы военные – соображениям чисто дипломатического свойства, почти всегда стоящим в противоречии с ними.

Если нельзя сказать, что, с военной точки зрения, синопский погром спас геройскую Закавказскую армию и наш Закавказский край, – то нет сомнения, что победа оказала им огромную услугу. Турки не решились сделать новой попытки десанта на кавказский берег или снабжения черкесов оружием и боевыми припасами. На всю зиму горсть наших храбрецов на отдаленной малоазиатской границе была обозначена против появления новых неприятелей. Ничего более им не требовалось, так как весною должны были подоспеть подкрепления.

Действительно ли Синоп был истинною причиною объявления нам войны обеими западными державами? Неужели эта война не была бы объявлена, если, преклоняясь пред повелением Англии, Черноморский флот, на вечный позор, на вечное посмеяние целой Европы, дал бы приютившемуся от бурь в Синопской бухте турецкому флоту преспокойно выждать улучшения погоды и потом исполнить свое поручение на кавказском берегу?

Ответ на этот вопрос требует предварительной оценки впечатления, сделанного синопской развязкой как на Турцию, так и на Европу.

Насколько велик был восторг, вызванный известием о Синопском пожаре в России, настолько было велико и уныние, наведенное им на Турцию. Грозную весть привез в Константинополь пароход «Таиф» 22 ноября (8 декабря). В это время Порта уже наслаждалась плодами своей систематической лжи, усердно эксплуатируемой в Европе и особенно в Англии. О победах наших в Азии и на море, как уже сказано, Европа имела самое смутное, самое извращенное понятие; геройское же сражение при Четати, хищническое нападение турок на пост Св. Николая и славное дело «Колхиды» превозносились до небес и в Лондоне, и в Париже, как доказательства «дивного национального духа турок и их всемогущества относительно зачинщика», – как выражался лорд Кларендон в своей депеше к лорду Коулей. В английских газетах восхищались верности предсказания венгерского генерала Бема, доложившего султану: «Войска вашего величества всегда окажутся вдвое лучше русских и ваше величество может выставить в поле вдвое более войска, чем то, коим может располагать Россия»… Англия считала себя вправе требовать, чтобы в основание переговоров был положен принцип пересмотра трактатов между Россией и Турцией. В состоявшемся 25 ноября (5 декабря) в Вене протоколе державы постановили обратиться к Турции с запросом: на каких условиях она согласилась бы на заключение мира, – чем, очевидно, ей предоставлялось предрешение вопроса об этих условиях, как будто от нее именно и зависело даровать мир! Речь шла уже о том, чтобы вместо требуемого русским правительством отправления турецкого посла в Петербург сама Россия отправила посла, с поручением, под надзором держав войти в соглашение с уполномоченными Порты!

И вот, среди этого упоения незаслуженною славою, застало Порту громовое известие, привезенное «Таифом». Конечно, если бы Порта была в это время предоставлена самой себе, известия о синопской победе было бы достаточно, чтобы разом отрезвить турецкое правительство и побудить его ко всевозможным уступкам. Но в Константинополе в то время, вместе с обоими флотами, находились представители Англии и Франции; особенно первый из них производил на Порту влияние, коим быстро должно было изгладиться подавляющее впечатление Синопа. И действительно, впечатление было непродолжительно. На другой же день прибытия «Таифа» Решид-паша обратился к представителям западных держав с нотою, ставившей им на вид, что хотя Порта предупреждала вовремя о появлении русских крейсеров пред Синопом, но «друзья» не отстранили постигшего турецкий флот «несчастия». Нота заключалась требованием немедленного отправления флотов в Черное море.

В ноте Решида, очевидно, слышался упрек обоим флотам. Между тем, если верить г. Безанкуру, западные адмиралы предупреждали Порту об «опасности», которой подвергался Осман-паша в Синопе; каким же образом, после этого, мог Решид косвенно обвинять в синопском «несчастии» союзные флоты? В самом деле, тут оказывается загадка: почему турецкий флот был предоставлен бедственной участи, когда, по-видимому, в Константинополе, как турки, так и англичане, и французы, считали его положение «опасным»? Уж не потому ли, чтобы служить приманкою русскому флоту и подать повод к решительно неприязненным относительно нас действиям со стороны обеих западных держав, озабоченных сложением на Россию всего почина военных действий?.. Выше уже была приведена депеша тюльерийского кабинета, с циническою наглостью излагавшая целую политическую программу, направленную единственно к тому, чтобы ввести в заблуждение «как кабинеты, так и общественное мнение Европы. По-видимому, в этом же была главная забота и самых влиятельных деятелей лондонского кабинета. Ввиду спекуляции из-за портфеля виги побуждали правительство к мерам, хотя еще и не военным, но кои неизбежно должны были привести к войне. Принудить Россию объявить войну – вот в чем состояла их единственная цель. Понятно, что в этом отношении синопская ловушка могла показаться самым сподручным способом вооружить против России общественное мнение Европы, разжалобить его к Турции, якобы беззащитной жертве свирепости «Северного Исполина». Дело было в том, чтобы не утерять этого случая и, ловким извращением истины, извлечь всевозможную пользу для предназначенной цели…

В этом ли, или в чем другом заключается ключ загадки непостижимого предоставления Осман-паши постигшей его страшной участи, но несомненно, что из синопской катастрофы было в этом смысле извлечено все, что только можно было извлечь… Честь почина злокозненной затеи принадлежала всецело английской дипломатии. В Париже известие о синопском погроме вызвало сначала чувства, далеко не неблагоприятные для России. Вопреки всем усилиям правительства, отвращение к войне было там так сильно, что это известие было приветствовано общею радостью, в надежде, что славным подвигом русского оружия удовлетворится самолюбие России и укротится турецкий фанатизм. Сам французский министр иностранных дел, Друэн-де-Льюи, под влиянием первого побуждения, по-видимому, озаботился единственно устранением от Франции нравственной ответственности за синопскую историю, находя, что ею заинтересована одна Англия со своим притязанием, чтобы в целом мире «на море не было сделано ни одного выстрела без ее разрешения». Дело в том, что Франция вообще неохотно следовала за Англией на пути ею задуманной почти исключительно морской войны против России. При значительном превосходстве морских сил Англии, французское правительство, очевидно, понимало, что на этой почве ему всегда придется идти на буксире своего исконного соперника. Надо отдать справедливость нашему тогдашнему представителю в Париже, графу Киселеву: он неустанно и с большим искусством старался эксплуатировать, в смысле отделения Франции от Англии, эти благоприятные для России признаки первого впечатления, произведенного синопским событием не только на общественное мнение, но и на высшие правительственные сферы Франции. Он выставлял на вид наши победы в Азии и ничтожество наших сил на Дунае и доказывал, что для нас весь интерес войны сосредоточивается в Азии и на море – две почвы, коими затрагиваются одни английские, а никак не французские интересы, чуждые Азии и тождественные с русскими на море.

Нет сомнения, что столь основательные доводы не остались бы без благоприятного для России влияния на всякое правительство, которому были бы близки к сердцу интересы Франции. К несчастью, Киселев имел дело с правительством, которое, во всех своих действиях, руководилось не интересами страны, а единственно своими личными и династическими соображениями. Все колебания Наполеона III немедленно прекратились, когда он увидел тот взрыв негодования, коим отозвалось в Лондоне известие о Синопском сражении, благодаря ловкому искажению этого дела партией войны, уже окончательно преобладавшею в кабинете. Где тут было задумываться Наполеону III перед интересами Франции, когда в этом взрыве негодования ему неожиданно представлялся самый верный случай окончательно упрочить союз с Англией, задуманный его династической политикой?

Картина, которую представляло собою в это время общественное мнение Англия, должна была польстить тайным затеям, внушенным Наполеону желанием отплатить России за выражаемое ему недоверие и пренебрежение. Синопский бой разом сорвал с глаз английского народа непроницаемую завесу лжи, так тщательно скрывавшую от него истину на счет русского и турецкого флотов. «Где же эти трепещущие жиды, эти пародии на матросов, из коих, как уверяли нас, состоят экипажи русских кораблей?» – восклицали некоторые газеты; «как бы ни смотрели на обстоятельства публицисты, – присовокупляли более честные специальные органы английского флота, – мы, моряки, не можем не относиться без уважения о неведомом для нас флоте, который смело борется с бурями в течение месяца, дает сражение тотчас после жестокого ветра, уничтожает противника и с торжеством благополучно возвращается в порт, несмотря на повреждения»… Злоба и зависть скоро заглушили это удивление подвигам русских моряков со стороны их английских собратов по оружию. Все надежды Англии на стоивший ей столько денежных затрат турецкий флот – были разрушены. Все затраты – оказались бесплодными. Вскоре самая гнусная клевета получила место в английских газетах. Они не посовестились распространить басню, будто, для обеспечения успеха нападения «врасплох» на турецкий флот, Нахимов поднял на всех кораблях своей эскадры английские флаги (!) и только этому был обязан успехом своего «вероломного» предприятия; число судов и орудий русского флота было более чем удвоено в реляциях английских газет о Синопе, дабы доказать читателям, что победа была бесславна для самого победителя; мало того: англичанам удалось положительно заверить публику, будто Осман-паша не счел нужным даже изготовиться к бою при виде русского флота и встретил его с полным доверием, так как он полагался на обязательство не производить никакого нападения на оттоманское побережье и оттоманский флот, принятые под покровительство Великобритании! Вообще, о Синопском сражении почти вся английская печать отозвалась, как о разбойничьем набеге Нахимова… Именно характер такого набега, как известно, имело ночное нападение турок на пост Св. Николая, без сообщения русским пограничным властям, что Турция объявила войну России. Но это нападение прославлялось в Англии – бессмертною для турок победою, а Синопское сражение – позорным для России разбоем. Чтобы окончательно извратить исторические роли, в Англии проходили молчанием страшные зверства турок в посте Св. Николая и выдумали всевозможные басни о беспримерной жестокости, будто бы оказанной русскими моряками в Синопе над турецким флотом и над беззащитным городом, разрушенным и сожженным, как известно, не Нахимовым, а вследствие взрывов турецких судов и ошибки Осман-паши, расположившего свою эскадру пред самым городом. Позорная оргия лжи дошла даже до того, что многие английские и францусские газеты серьезно уверяли, будто русский морской офицер, овладев турецким фрегатом, дорубил оставшегося последнего турка, отрезал и съел кусок его мяса, за что и получил в награду от императора орден Св. Георгия! Систематическое распространение всевозможной клеветы против России и ее геройского флота не ограничилось одною печатью. Ей послужила запальчивым и беззастенчивым органом и британская парламентская трибуна.

Со всех сторон обойденное, ослепленное и увлеченное этим неудержимым вихрем клеветы и лжи, общественное мнение Англии стало взирать на всякого, как на изменника, кто осмеивался выказывать хотя бы только требуемую приличием сдержанность и умеренность относительно России. На лондонских улицах разыгралось несколько неистовых манифестаций, доказавших совершенную разнузданность народных страстей. Даже принц Альберт, никогда не провинившийся пристрастием к России, подвергся оскорблениям уличной толпы за его небывалую приязнь к нам! Предчувствуя грозу, Пальмерстон поспешил выйти из кабинета, наследство коего он вскоре за тем принял всецело, в награду за свои предшествовавшие деяния, а несчастный добряк лорд Абердин, в отчаянии, обратился к нашему послу с восклицаниями: «Меня обвиняют в малодушии, в измене отечеству. Не смею более показываться на улице…»

Вскоре за тем состоялся давно подготовляемый министерский кризис, для устранения коего мы делали столько уступок настояниям нашего единственного приверженца во всем кабинете, лорда Абердина. В нем более не нуждалась партия войны, уже давно преобладавшая под сенью его миролюбия. Комедия официальной дружбы к России была сыграна. Чтобы кончить ее, оставалось только спустить занавес. И этим занавесом вдруг оказалась – кровавая картина Синопа!.. И вот, словно по свистку невидимого машиниста, как в 1878 году лорд Дерби, так и в 1858 году лорд Абердин – были брошены за кулисы, как изношенные и уже бесполезные личины маскарада миролюбия, а на место их выступила во всеоружии военная партия – в 1878 году в лице лорда Биконсфильда, а в 1853-м в лице лорда Пальмерстона. Несмотря на призрачную власть обоих миролюбивых министров, оказалось, что именно у их противников находились в распоряжении такие искусные и коварные деятели, как Рэдклиф, полковник Розе и Сеймур, в сопровождения целой ватаги отлично вышколенных заграничных агентов.

Когда рассеялся туман миролюбивой мистификации и пробил час кровавой расправы, когда речь была уже не за пером, а за пушкою, – Россия стояла почти безоружная пред выступившими во всеоружии врагами, по-видимому, вынужденная принять на себя перед общественным мнением Европы весь odium[98] почина войны!..

Бурею, поднятою в Англии синопским исходом, ясно обозначились истинные побуждения ее враждебности, истинные цели борьбы с Россией – борьбы, давно подготовляемой лондонским кабинетом. Эти побуждения, эти цели имели в своем основании притязание на всемирное господство над морями, особенно над Средиземным; Черноморский же флот был приговорен к смерти единственно потому, что Великобритания увидела в нем зачаток грозного препятствия своему притязанию. Наполеон схватился ва этот случай, чтобы сплотить судьбы Франции с Англией. В этом смысле приказано было высказаться не только дипломатии, но и печати. Английские клеветы на Россию, на ее флот были воспроизведены во Франции со свойственными французам преувеличениями; на столбцах парижских газет русские оказались свирепыми дикарями, а турки – носителями европейской культуры, представителями интересов Европы, безвинно страждущими героями-мучениками… «Пред Синопом, – говорит заказной певец Наполеона III, г. Базанкур, – турки сражались не для одержания победы, – подобная надежда ни на минуту не входила в их расчет, – они сражались лишь, чтобы пасть со славою и дать Европе новый залог своего патриотизма!» И сам Наполеон III не отставал в этом отношении от своих агентов. «Быть в Константинополе, – провозгласил он в тронной речи в 1864 году, – это значит господствовать над Средиземным морем – как будто это господство было опаснее для Франции в руках России, чем в руках уже завладевшей в Англии, – мы идем в Константинополь, чтобы защищать права христиан (!!), свободу морей (!!) и наше справедливое влияние на Средиземном море», – как будто этому влиянию Англия, с ее Мальтою и Гибралтаром, с ее громадным флотом, не грозила гораздо большими опасностями, чем отдаленная Россия, по незначительности морского побережья и морской торговли лишенная самых существенных основ преобладающего господства над морями! Характеристичным образчиком наглого извращения фактов и беззастенчивости софизмов, приправленных французским патриотическим пафосом, служит собственноручное письмо Наполеона III к императору Николаю Павловичу, которое, вопреки всем правилам международного приличия, было обнародовано немедленно по отправлении. Резким контрастом с этим, назначенным для французской публики, памятником недобросовестности Наполеона III является не обнародованное в то время во Франции ответное письмо Николая Павловича. Со свойственным Державному Автору этого письма патриотическим достоинством и душевною прямотою, благородством и силою выражений, оно разоблачает всю лживость доводов Наполеона[99]. Но поводу притязания Франции, при своем нейтралитете быть «вооруженным пособником» врагов России, – император Николай Павлович пишет: «Тогда было бы гораздо прямее и достойнее Вас предварить Меня о том откровенно, объявив Мне войну. Тогда каждый знал бы – что ему делать». В самом деле, своевременное разоблачение истинных видов западных держав было лучше для России, чем его отсрочение до кануна объявления войны и начала военных действий, то есть до весны. И кому же, как не Синопу, обязана этим Россия?..

Немедленным признаком решимости Наполеона III на войну была мобилизация 90-тысячной армии и вооружение флота. Решено немедленное вступление союзных флотов в Черное море. 24 ноября (4 декабря) отправлены в Синоп два парохода. 13 (25) декабря флоты получили приказание выступить в Черное море, но приказание исполнено только 22 декабря (3 января). В тот же день английский военный пароход «Retribution» отправился в Севастополь с письмом от адмиралов, предупреждавшим «губернатора и адмирала», что движение эскадры предпринято с целью «защитить против всякого враждебного действия оттоманские территорию и флаг» и выражавшим уверенность, что и со стороны русских тоже будут «приняты меры к предупреждению всякого события, могущего подвергнуть опасности существующий мир (!!)». Одновременно с этим выступавшим эскадрам послана телеграмма: «Всякое турецкое судно должно быть защищено нами в Черном море во всяком случае и против всякого враждебного действия».

И это называлось – «существующим миром»!

Да! Этим вопиющим фактом не только не был немедленно нарушен «существующий мир», но и не был закрыт доступ к дипломатическим переговорам. На сей раз оскорбленное русское правительство уступило единственно настояниям Австрии. Личные заверения императора Франца-Иосифа, по-видимому, давали нашему правительству полное основание отнестись к ним с доверием. Немедленно после выезда князя Меншикова из Константинополя венский кабинет, ввиду готовившейся грозы, поручил своему представителю в Петербурге: дать нашему кабинету «формальное заверение», что, в случае войны и падения Оттоманской империи, «Австрия не отделится от России и примет все последствия этой солидарности с нею». По словам нашего представителя в Вене, «австрийские генералы не понимали возможности изолированного действия России против турок без славного братства Австрии». Однако термометр чувств «славного братства» Австрии в России оставался на этой высоте недолго. Вскоре канул в воду вопрос о совокупном действии. Но дружба продолжалась. Нашему поверенному в делах было формально заявлено графом Буолем, что если между Россией и Турцией вспыхнет война, то Австрия, хотя и лишенная возможности оказать нам материальную помощь, будет держаться нейтралитета и выжидательного положения – «нейтралитета вполне благосклонного России». Даже по прибытии барона Мейндорфа император Франц-Иосиф дал ему торжественное заверение: «Ничто не заставит его выйти из благосклонного России нейтралитета».

Наконец, по поводу венской ноты, наш посол, барон Мейндорф, заявил императору Францу-Иосифу, что если Россия согласилась передать свое дело на обсуждение конференции, то единственно вследствие твердого убеждения, что «никогда Австрия не вступит против нас в союз с западными державами».

– Конечно, никогда! – ответил ему император.

Сколько разносторонних торжественных заверений дружбы и преданности! И к чему они повели?..

Из Вены в Петербург понеслись горячие поздравления с синопскою победою и предложения нового протокола, опять-таки во имя великого принципа «консервативных интересов»: своим нейтралитетом Австрия оказывала-де нам большую услугу, обещая сосредоточить все силы, чтобы оградить нас от революции… Вскоре, однако, до нашего кабинета дошли верные сведения о том, что в Вене уже принимались «чрезвычайно тайные меры», чтобы выставить к весне на восточную границу Австрии обсервационный корпус и, вообще, чтобы держаться уже не «благосклонного России», а напротив «вооруженного», против нас, нейтралитета!

«Благосклонный» нейтралитет вскоре был сведен на то, что, занимая в тылу нашей армии Дунайские княжества, Австрия принудила нас поспешно оставить их и отказаться даже от взятия Силистрии.

Таковы были тогда для России результаты ее «славного военного братства» с Австрией. Что же касается торжественного «конечно, – никогда» самого императора Франца-Иосифа, то в 1856 году оно отозвалось России грозным ультиматумом Австрии, окончательно принудившим нас сдаться требованиям западных врагов…

Для рыцарского характера Николая Павловича царское слово, взаимное личное доверие государей были самыми прочными залогами приязненных отношений между их государствами. Этот благородный взгляд был полною буквою выеснен покойным государем, в конце 1858 года, в собственноручном письме к королеве Виктории, выразившей в своем ответе, что, какое бы ни было доверие к личному характеру государя, но этого доверия недостаточно, когда имеется в виду связать будущность страны трактатом.

Действуя в конце 1858 года, конечно, более в интересах западных держав, чем в интересах России, Австрия продолжала предлагать всевозможные конференции, то вчетвером, т. е. без участия воюющих, то вшестером, т. е. с их участием.

Со времени предъявления в Севастополе пароходом «Retribution» известного ультиматума адмиралов Дундаса и Гамелена оставалось мало надежды на примирительный исход. На этом пароходе находились и французские офицеры с поручением высмотреть и изучить средства обороны Севастополя. При непроницаемом тумане «Retribution» прошел, не замеченный нами, до входа в гавань… Французы и англичане чрезвычайно гордились успехом этого предприятия, так как, пользуясь несколькими часами ожидания расписки в получении депеш, французский офицер успел сделать довольно подробное описание севастопольских укреплений, высчитать число оборонявших их орудий и пришел в заключению, что со стороны моря Севастополем овладеть невозможно, что корабль, которому удалось бы прорваться в корабельную бухту, был бы немедленно истреблен, но что овладеть Севастополем «не трудно», если действие союзных флотов будет поддерживать сильный десантный корпус.

Как известно, сведения эти послужили впоследствии основанием плана атаки Севастополя. Атака эта продолжалась с лишком 11 месяцев. Между тем, по свидетельству многих наших моряков, если бы «Retribution» не сделал рекогносцировки, дело могло бы принять для нас несравненно худший оборот. Показавшиеся французскому офицеру столь грозными верки Северного укрепления, в сущности, были самою слабою частью нашей позиции. Они были вместе с тем и ключом позиции, так как, овладев ими, неприятель отрезал бы отступление русским войскам, занимавшим южную сторону города. Союзники упустили случай взять Севастополь, пишет в своей истории М.И. Богданович, «после сражения при Альме, когда они должны были штурмовать слабое Северное укрепление». Но атака южной половины, вместо северной, была решена, именно вследствие донесения высмотревшего, но недосмотревшего русскую позицию французского офицера. Итак, союзники напрасно кичатся успехом предприятия «Retribution»: доставленные сведения только сбили их с толку, ввели в обман, а русским оказали услугу.

Заявление, переданное в Севастополь фрегатом «Retribution», было последствием протеста английского кабинета против синопского события. Союзной эскадре приказано вступить в Черное море; судам нашего флота вовсе воспрещалось плавание по Черному морю: в случае встречи с ними англо-французские суда должны были потребовать немедленного возвращения в ближайшую нашу гавань; в случае же сопротивления – принудить силою…

Несмотря на возмутительный характер притязаний западных держав, императорское правительство изъявило готовность согласиться с ними, но с условием, чтобы те же ограничения прав воюющого были наложены и на турецкий флот. Дипломатические препирательства по этому вопросу были завершены тождественною нотою, в виде ультиматума, которою представители России, Киселев, в Париже, и Брунов, в Лондоне, формально заявили, что если наложенный на русский флот запрет не будет распространен также и на турецкий, то они прервут дипломатические сношения и оставят дворы, при коих они акредитованы. Обе ноты были представлены 23 января (4 февраля) 1854 года. Но события уже созрели. Случай был слишком хорош, чтобы давно домогавшиеся благовидного предлога для разрыва западные кабинеты не поспешили воспользоваться им для прекращения дипломатического пустословия, со времени синопского дела ставшего для них бесполезным. Вследствие предъявления ультиматума представителей России парижский кабинет нотою от 25 января (6 февраля), а лондонский – нотою от 26 января (7 февраля) ограничились, в коротких словах, отозванием своих послов из Петербурга.

Разрыв совершился. Русские послы оставили Париж и Лондон…

Таковы факты. Для политики Альбиона казалось необходимым: либо фактическое доказательство, что созданный в Севастополе русский флот туда не годен, в сравнении с турецким, либо истребление Севастополя с дорогим ему флотом. Синопский исход разрушил все надежды на негодность Черноморского флота. С тех пор отношения Англии к России резюмировались между прочим следующими словами брата севастопольского героя, В.И. Истомина: «Англичане неутешны существованием образцового Севастополя; от злости они стали до того откровенны, что и в парламенте говорят, и во всех газетах пишут, что если бы не Севастополь и его флот, то этой войны никогда бы не было…»

Вот ряд дипломатических и военных деяний, предшествовавших объявлению войны с западными державами.

Сравнивая события 1858 года с явлениями 1877 года, мы обращаем внимание на знаменательное различие между ними. В 1858 году Великобритания действительно готовилась к давно задуманной ею войне, но подготовления производились в глубокой тайне. На запросы о них лондонский кабинет упорно отвечал отрицаниями. Тон его речи был примирительный, миролюбивый. В 1877 и 1878 годах, напротив, о малейших вооружениях своих лондонский кабинет неустанно трубил на весь мир, сообщал во все газеты; о привозе из Индии ничтожной и числом, и техническими, и нравственными силами горсти, всего 7000 человек, туземных войск – лондонский кабинет прогремел как о событии, якобы грозном для всего мира. Тон его речи относительно России был надменный, вызывающий. Во всем сказывалась одна цель – напугать Россию.

Повторяем, в 1858 году Великобритания избегала всего, что могло бы преждевременно испугать Россию, так как она действительно добивалась войны и готовилась к ней. Что же можно заключить о ее намерениях в 1878 году?..

На рассвете 22 декабря (3 января) 1854 года англо-французский флот, в числе 15 линейных кораблей парусных, 3 линейных кораблей, 19 фрегатов и корветов и многих авизо паровых, в полном боевом порядке, в двух линиях, вступил в Босфор, направляясь сперва к Синопу! Несмотря на значительное превосходство неприятельских сил, наши герои-моряки рвались в открытый бой с врагом. Но война не была еще объявлена: надо было держать весь флот в сборе. Как только представился случай с действительною пользою подвергнуть наш Черноморский флот опасности столкновения с неизмеримо сильным неприятелем (огромное число паровых линейных кораблей и фрегатов обеспечивало союзному флоту над нашим, почти исключительно парусным, перевес материальных сил). – Высочайшее повеление принесло нашим черноморцам радостное разрешение выйти в море.

Вот какой набежал случай. Положение незначительных гарнизонов в мелких укреплениях нашей черноморской береговой линии становилось со дня на день более отчаянным. Лишенные сухопутных сообщений и путей отступления, владея вокруг себя пространством только на пушечный выстрел, снабженные самым ограниченным количеством боевых припасов и провианта, – эти команды, в случае прекращения крейсерства наших военных судов по кавказскому прибрежью, могли сделаться жертвою не только англо-французской эскадры, но даже и одного турецкого флота. В январе 1854 года прибыл в Севастополь начальник береговой линии вице-адмирал Серебряков, с докладом князю Меншикову о необходимости снять эти гарнизоны. Князь почти согласился с этим предположением, но, опасаясь, что ожидаемое объявление войны застанет наш флот разбросанным по Черному морю, он сказал, что не назначит для этого дела ни одного судна, кроме состоявших под командою Серебрякова; с своей стороны, наместник кавказский, князь Воронцов, разделяя мнение о необходимости предлагаемой меры, находил, что все распоряжения по исполнению ее должны быть «чужды управлению кавказского края». А дорогое время уходило… Собственноручное письмо государя императора положило конец бесплодным колебаниям. Три парохода, под флагом контр-адмирала Панфилова, соединившись в Новороссийске с эскадрою контр-адмирала Вукотича, немедленно занялись снятием гарнизонов. Несмотря на неумолкавшие бури, эскадра, в составе семи пароходов, буксировавших пять транспортов, приступила к исполнению опасной задачи, оставляя суда у каждого укрепления для приема команд. Подходя к Навагинскому укреплению, эскадра заметила два парохода, один французский, другой английский, и, прекратив погрузку, немедленно изготовилась к бою. Осторожный неприятель быстро прошел мимо… На высоте Вельяминовского укрепления эти пароходы остановили транспорт «Бзыбь» и, узнав о причине замеченных ими взрывов укреплений, удалились, из опасения привлечь на себя все силы русского флота, о котором им было сказано, что он «в море и близко». К 5 марта были высажены в Новороссийске все гарнизоны, кроме команды укрепления Гагры. Свирепствовавшие бури, при чрезвычайно опасном расположении берега, затруднили освобождение солдат… Между тем была уже объявлена война и разрознивать флот наш, ввиду громадных неприятельских сил в Черном море, было безусловно невозможно. Гарнизон Гагры казался обреченным на гибель… Его спас 14 апреля неустрашимый керченский грек Фотья, с тремястами своих соотечественников. Вот истинные первоначальники русского добровольного флота на Черном море!..

Таким образом, наш Черноморский флот, вместе с импровизованными керченскими добровольцами, успел оказать России огромную услугу, исхитив почти из рук неприятелей около 5000 наших солдат и значительный артиллерийский материал, – оставив только груды развалин наших укреплений по черноморской береговой линии.

Весною война была объявлена. К западной армаде, вступившей в Черное море в декабре 1853 года, присоединились океанская эскадра Франции и многочисленные паровые военные суда Англии с десантом. Их операционными базами были Варна и Босфор. Черноморский флот не бездействовал. Г.И. Бутаков, на «Владимире», не раз, – но особенно 18 апреля, – в виду грозных неприятельских сил блистательно совершал отважные рекогносцировки; капитан-лейтенант А.А. Попов (ныне генерал-адъютант и вице-адмирал), на пароходах «Эльборус» и «Тамань», не раз крейсировал у самого Босфора и у берегов Малой Азии. Черноморские моряки с нетерпением ждали боя в открытом море. Но увы! Отсутствие достаточного числа паровых военных судов, при чрезвычайной осторожности неприятеля, препятствовали исполнению пламенных надежд наших черноморцев!..

Главные заслуги героев-черноморцев были, однако, впереди. Высаженные на берег, они представили собою массу воинов, проникнутых святостью долга и великою любовью к своему делу. Постоянные крейсерства по суровому Черному морю, неустанная борьба с бурными стихиями, по бесприютному кавказскому побережью, образовали из черноморцев-моряков героев, бесстрашно встречающих смерть, с твердостью вверяющих Провидению все заботы о жизни… 8 (20) февраля 1854 года французскому пароходу-фрегату «Вобан» пришлось выдержать один из черноморских зимних штормов. Выросший в океанских плаваниях, опытный командир «Вобана» сравнивал метель с африканским «самумом, с тою разницею, что снег замещал песок пустыни»; «невозможно, – доносил он, – вообразить себе более бешеную и непреодолимую атаку стихий… всякая волна громила фрегат с никогда не виденными мною стремительностью и силою», и несмотря на то, что он располагал одною из самых лучших паровых машин всего флота, – он должен был сознаться, что после 34 часов разнузданности стихий «дальнейшая борьба грозила стать невозможною». А наш Черноморский флот каждую зиму боролся с этими бурями, не владея для этой борьбы иными средствами, как парусами – часто даже оледенелыми, как и все снасти!.. Эти моряки, превратившиеся в сухопутных солдат для защиты родного гнезда, имели и другие драгоценные технические достоинства. Все они были отличные артиллеристы, все они сроднились с пушкою, и орудия, коими они управляли, были и давно знакомы, были их постоянные спутники и сослуживцы, вместе с ними высаженные с кораблей. Понятно, что, при этих условиях, моряки сделались душою бессмертной обороны Севастополя: если он дал миру пример несокрушимой стойкости русского войска, то этою заслугою Россия более всего обязана Черноморскому флоту, – герою-мученику своего долга, с неувядаемою славою павшему вместе с защищаемою им твердынею! И все его учителя и начальники, бессмертные Нахимовы, Корниловы, Новосильские, Истомины, Панфиловы, – эти истинные сыны христианского смирения, простоты и обаятельной скромности – несмотря на бессонные ночи и материальные лишения, несмотря на постоянное сверхчеловечное напряжение духовных и материальных сил в продолжение одиннадцати месяцев, – укрепились тем геройским духом, коему Россия обязана одною из самых блестящих страниц военной истории!

Тяжело было героям Синопа и Наварина расстаться с морскою деятельностью для исполнения сухопутной службы; еще мучительнее было им пускать ко дну эти грозные громады, заменявшие для них родной очаг, эти достославные корабли, для чести и славы коих каждый из них всегда был готов жертвовать собою… Суда Черноморского флота осуждены были на потопление у входа на рейд, чтобы служить преградою врывающемуся неприятельскому флоту, – последняя услуга, которую требовала от них Россия. Весь флот взирал на эту меру, как на «самоубийство». И всего больнее была для наших моряков необходимость этого «самоубийства» не померившись с новыми врагами, не доказав им, что герои Синопа сумеют заслужить вечную славу в борьбе не с одними турками, но и с первыми моряками мира, с пресловутыми «властелинами морей»! Начальник штаба Черноморского флота В.А. Корнилов доказывал князю Меншикову выгоды принятия боя почти под самым огнем наших укреплений; он представлял ему, что, благодаря этому огню, даже в случае поражения, русскому флоту всегда можно будет вовремя укрыться от неприятеля в Севастополь; что служить подводною преградою расстрелянные суда так же годны, как и целые. На эти доводы князь Меншиков возражал, что, за недостатком пароходов, в случае внезапного штиля, наш флот, даже и под огнем крепостных верков, мог подвергнуться совершенному истреблению; что защита Севастополя не может обойтись без образцового войска, находящегося на судах, и что для этого необходимо беречь жизнь каждого матроса; что, в случае одновременного нападения на Севастополь с моря и с сухого пути, оборона не может обойтись и без судовой артиллерии, для выгрузки которой необходимо много времени и трудов. Исторический спор кончился тем, что князь Меншиков предложил Корнилову: если он не хочет исполнить требование начальника, – сдать команду другому.

«Это самоубийство, – отвечал Корнилов, – но в такую минуту я не оставлю Севастополя. Я повинуюсь…»

И славные корабли, коих один вид наводил угас на турок, – были потоплены. Многие из кораблей долго не покорялись ужасному приговору. Особенно упорно держался на воде усердный деятель Синопа, 120-пушечный корабль «Три Святителя». Несколько пушечных выстрелов в подводную часть великана положили конец этой борьбе, на которую наши закаленные в боях моряки взирали со слезами на глазах, – почти с ужасом!.. Не святые ли угодники осеняли его своим покровительством – мыслили, крестясь, многие матросы. Свершилась искупительная жертва!

Назначенный начальником обороны Южной части Севастополя, герой Синопа Нахимов объявил Меншикову, что, не признавая себя хорошим сухопутным генералом, он с радостью подчинится и младшему в чине, лишь бы командование находилось в более достойных руках. По счастью, эта просьба не была уважена… Началась величавая эпопея обороны Севастополя. 4 октября войскам прочитан Высочайший рескрипт на имя князя Меншикова:

«Благодарю всех за усердие; скажи Нашим молодцам морякам, что Я на них надеюсь на суше, как на море. Никому не унывать, надеяться на милосердие Божие; помнить, что мы, русские, защищаем родимый край и Веру нашу, и предаться с покорностью воле Божией! Да хранит тебя и вас всех Господь; молитвы Мои за вас и Наше правое дело; душа Моя и все мысли с вами».

На другой день началось первое бомбардирование. В продолжение шести часов один союзный флот делал с лишком четыреста выстрелов в минуту и отступил со значительными повреждениями. В этот день пал геройскою смертию незабвенный Корнилов. За Корниловым – и славный командир «Парижа», наваринский гардемарин Истомин сложил свою голову за отчизну…

С оберегателями морского гнезда еще долго оставался невредимым благодушный, непоколебимый, всеми обожаемый, звезда-хранительница Севастополя, синопец и наваринец – бесстрашный Нахимов. Тихий и радушный, всегда внимательный ко всем нуждам своих подчиненных, без хвастовства и чванства всегда служивший примером неустрашимости, постоянно в сюртуке и в эполетах, когда все офицеры, кроме Истомина, носили солдатские шинели[100]; зорко следя за неприятелем, стоя совершенно открыто над бруствером, – Нахимов был отцом матросов, душою обороны Севастополя. Не менее матросов сроднились с ним и сухопутные солдаты[101]. «Павел Степанович, – писал очевидец, – так часто и явно был храним Промыслом, что все невольно привыкли считать жизнь его заветною, по крайней мере до тех пор, пока сам Севастополь не погребет его в своих развалинах».

– Как едешь на бастион, так веселее дышишь, – смеясь, поговаривал адмирал в этой атмосфере огня, крови и смерти.

И действительно – только на бастионе и был он спокоен и доволен…

28 июня 1855 года, вопреки мольбам стоявших близ него подчиненных, Нахимов был на Корниловом бастионе, под метким огнем штуцеров. На попавшую возле него в земляной мешок штуцерную пулю Павел Степанович заметил: «Как ловко они стреляют!» И вот – оправдалось роковое замечание: другая пуля сразила его в висок… Еще 36 часов боролась со смертью железная натура моряка. Но час его пробил. 30 июня, в 11 часов утра, отлетел в горнии селения могучий дух, так долго витавший над окровавленными бастионами Севастополя!.. Не было матроса, не было солдата, который не оплакивал бы героя, как своего родного отца! Какой блестящий для русских матросов контраст между их трогательными прощаниями с Павлом Степановичем и прощаниями турецких матросов с ограбленным ими синопским противником Нахимова – Осман-пашой!

И таких-то русских людей завистливая Европа обвиняла в зверстве и в неверности долгу, превознося до небес их противников!

Но время взяло свое.

Теперь уже не одна Россия преклоняется пред памятью наших черноморцев. Сами англичане и французы отдают ныне дань уважения и славы оклеветанным ими бессмертным героям Синопа!..

Война 1877–1878 годов дала грозное напоминание недругам, что предания Синопа и Севастополя не иссякли в сознании народа, великого и сильного своею непоколебимою преданностью вере, престолу и родине.

Синопом и Севастополем заключились кровавые уроки, которые давала своим врагам прежняя, дореформенная Россия. Синоп – лебединая песня парусного флота; Севастополь – последнее, могучее слово армии из крепостных рекрутов.

Протекли после этой памятной эпохи два мирные десятилетия. И что же? По царскому почину дарованная свобода миллионам новых граждан, – всесословная воинская повинность, заменившая прежнюю рекрутскую, – обширные военные преобразования, – громадная железнодорожная сеть, на 20 000 верст, раскинувшаяся по России, – и, наконец, двадцатилетнее мирное преуспеяние страны под покровом великих реформ – при первом же случае показали Европе воочию, что обновленная Россия не отвыкла бить врага и расправляться с ним, как прежде, молодецки. Переменились люди, условия, обстановка, но присущая русскому человеку беззаветная преданность присяге и знамени осталась прежняя, и, как всегда, русский солдат радует сердце царево.

В Крымскую войну мы, лишенные нарезного оружия, не боялись вражьих винтовок, – в войну 1877–1878 годов, мы, без военного флота, рвали на воздух неприятельские броненосцы. А пока Дубасовы и Шестаковы управлялись, по-синопски, на Дунае, пока Макаровы, Барановы, Зацаренные, Пущины, на ореховых скорлупах, вселяли трепет вражьему флоту на море, – Радецкие, Гурки и Скобелевы несли Знамя России под самые стены Царьграда, соревнуя кавказским героям, стяжавшим себе доблестную славу под Ардаганом, Карсом, Баязетом и на Саганлуге.

Не забудут последнюю войну наши недруги, как не забыли они Синопа и Севастополя. Останется она навеки в сердце и в сознании русского человека. Это было – боевое крещение для новой России. Радостно, с верою в правое дело, шел наш солдат в бой мимо полевого шатра державного хозяина земли русской; честно трудился рядовой, забывая суровую невзгоду, – он видел и знал, что тот же труд и ту же невзгоду делит с ними Царь-Освободитель; безропотно переносил воин раны и болезни, окруженный высокохристианским попечением сердобольной Матери русского народа и неусыпною заботливостью госпитальных тружеников – врача и сестры милосердия…

Много нравственной мощи, много жизненных сил и много веры в свое высокое призвание показала воочию в эту последнюю годину наша обновленная, но все же, по-прежнему, Святая Русь. Доблесть русская обновилась, облеклась новыми нравственными силами, – и наши молодые солдаты в последнюю войну, вызвавшую испытание этих новых сил, показали себя достойными правнуками героев Чесмы и родными внуками знаменитых наваринцев, синопцев и севастопольцев.

В Вяземском уезде, Смоленской губернии, в затерянном в лесах сельце Городке родился в 1802 году от небогатого помещика, отставного секунд-майора времен Екатерины Великой, будущий герой Наварина, Синопа и Севастополя. На пятнадцатом году был он сдан в Морской кадетский корпус. Еще в чине гардемарина, на бриге «Феникс», под командою одного из лучших офицеров, лейтенанта Дохтурова, юноша Нахимов сделал практическое плавание к берегам Швеции и Дании и, до производства в мичманы, в 1818 году, успел приобресть немалую опытность[102]. Несколько лет спустя счастье привело его под команду человека, коего имя обессмертилось в истории нашего флота: в 1824 году Павел Степанович был назначен на фрегат «Крейсер», под команду капитана II ранга, Михаила Петровича Лазарева, и отправился с ним в кругосветное плавание для охранения бывших российско-американских колоний. По общему сознанию всех сослуживцев Нахимова, никто более его из многочисленных воспитанников Лазарева не усвоил себе всецело его взглядов и убеждений, никто более его не приблизился к идеальному типу учителя. «Эти два представителя нашего сословия, – писал о них бывший их подчиненный, г. Шестаков, – были моряки-поэты. Энергическая природа сделала из них энтузиастов, презиравших собственные выгоды, считавших преступлением заботиться о своих житейских нуждах, порицавших незнание своего дела наравне с нравственными пороками, смотревших на небрежение к своему делу как на нарушение присяги, – данной клятвы, – следовательно, как на слабость, в высшей степени бесчестную». Павел Степанович, как и Лазарев, любил дельных молодых офицеров, старался ободрять их и помогать им советами; он часто рассказывал – как Михаил Петрович, уже в чине адмирала, заметив однажды, что на вооруженном фрегате команда неправильно перевязывала ванты, снял с себя вицмундир, засучил рукава рубашки и перевязал ванту как следует.

В числе дельных молодых офицеров случайность бросила ныне управляющего морским министерством, С.С. Лесовского, под команду Нахимова. Видя в молодом, образованном, усердном к службе лейтенанте отличного морского офицера, Павел Степанович всегда указывал на С.С. Лесовского, как на способного унаследовать его обширную опытность и морские познания.

Возвратясь из кругосветного плавания, Павел Степанович отправился в 1826 году в Архангельск и вернулся оттуда, опять под командою Лазарева, на вновь построенном корабле «Азов», с которым он отправился в мае 1827 года в Средиземное море, участвовал 8 октября того же года в Наваринском сражении и заслужил Св. Георгия 4-й степени и капитан-лейтенанта. В 1828 году был он назначен командиром отбитого у египтян корвета, названного «Наварин», на котором и вернулся в 1830 году в Кронштадт. В 1833 году, под надзором Нахимова, построен на Охте образцовый фрегат «Паллада». К этому периоду деятельности Нахимова относится знаменитое происшествие 16 августа 1853 года. До сих пор подробности этого поучительного дела оставались неизвестными для публики, а потому передаем правдивый рассказ, сообщенный нам участниками.

Командуя названным фрегатом, Павел Степанович находился в 1833 году в крейсерстве в Балтийском море, в эскадре вице-адмирала Ф.Ф. Беллингсгаузена, состоявшей из 7 кораблей, 7 фрегатов, брига и шкуны. Несколько дней погода стояла бурная, мрачная; эскадра была недалеко от Дагерорда. 16 августа, на самое короткое время, открылся маяк, и затем снова занесло его тучами, но на фрегате зорко следили за всем, успели заметить маяк, запеленговать его, и определили место по крюс-пеленгу. Дело шло к ночи; ветер крепчал; эскадра не изменяла курса, а по расчету Нахимова она шла на каменья…

В полночь он позвал к себе в каюту только что сменившегося с вахты лейтенанта (ныне действ. ст. советника) Алферьева, определил с ним еще раз место на карте и приказал сделать сигнал: «флот идет к опасности».

Нелегко было на это решиться: эскадрою командовал поседевший на море, прославившийся плаванием к Южному полюсу, один из достойнейших адмиралов – человек характера серьезного, строгий к самому себе и строго требовавший, чтобы его приказания исполнялись неуклонно.

А ведь ошибка в счислении могла быть и на фрегате… Делать при таких условиях сигнал, который, в сущности, указывает адмиралу, что он не туда ведет эскадру, – на это надо было много отваги!

Но сигнал был сделан; фрегат поворотил, и последствия доказали, что Павел Степанович был прав: не заметивший, или не разобравший сигнала, корабль «Арсис» выскочил на каменья и пушечными выстрелами заявлял о своем бедствии. В корабле открылась сильная течь; для облегчения ударов вынуждены были срубить все мачты и сбросить в воду орудия верхней палубы. Через два дня, при переменившемся и стихнувшем ветре, облегченный корабль сошел на свободную воду и был отбуксирован в Або.

По приходе в Ревель оказалось, что корабль «Императрица Мария» и шкуна «Град» перескочили через каменья уже после того, как поворотили: еще несколько минут прежнего пути, и они неминуемо потерпели бы крушение. Когда покойный император впервые после этого случая увидал Нахимова, он удостоил его следующими милостивыми словами: «Я тебе обязан сохранением эскадры, благодарю тебя, я никогда этого не забуду».

Сын заслуженного моряка, Владимир Алексеевич Корнилов родился в 1806 году в родовом имении Тверской губернии, был определен в Морской кадетский корпус в 1821 году, и чрез два года, после двух кампаний на фрегате «Малом», произведен в офицеры. По выпуске из корпуса Владимир Алексеевич предался удовольствиям столичной жизни. Первая попытка дальнего плавания на шлюпе «Смирный» не увенчалась успехом. В Немецком море[111] «Смирному» пришлось бороться с продолжительными бурями, до той степени его разломавшими, что пришлось приютиться в норвежском порте Арендаль. Прозимовав там, «Смирный» вернулся в Кронштадт, а Корнилова прикомандировали к Гвардейскому экипажу.

Начало службы молодого Корнилова представляет собою много поучительного. В Гвардейском экипаже ему не посчастливилось: командир не нашел в нем необходимых, по его мнению, качеств фронтового офицера и удалил его. Благодаря ходатайствам отца, Корнилову удалось попасть в эскадру, назначенную к отплытию в Англию, под флагом адмирала Сенявина. К величайшему счастью молодого офицера, он поступил на корабль «Азов», под команду М.П. Лазарева. Не будь этого, Корнилов не только не попал бы в поход в Средиземное море, под флагом графа Гейдена ознаменовавшийся наваринской победой, но и не был бы выведен из омута праздности и легкомыслия столичной жизни. Михаилу Петровичу, конечно, не нравились светские привычки, беспрестанное чтение французских романов, отсутствие серьезной цели жизни и небрежность к служебному долгу. Но вместе с тем Михаил Петрович, со свойственною ему меткостью в оценке людей, сразу заметил в мичмане большие способности и даровитость, и принялся за его воспитание, подвергая нового подчиненного строгим взысканиям за малейшие упущения по службе.

Под впечатлением неудачи в Гвардейском экипаже смущенный мичман, упадая духом, сбирался просить о переводе на другой корабль, как вдруг Михаил Петрович потребовал его к себе для объяснения. Первый результат этого откровенного разговора сказался тем, что французские романы Владимира Алексеевича полетели за борт, а место их заняли технические, морские и другие серьезные книги из капитанской библиотеки. Во всех привычках, во всем быту молодого офицера сразу совершился переворот, и вскоре зажил он новою, неизвестною ему доселе жизнью.

Таково влияние, которое может иметь на жизнь молодого человека руководитель-начальник, умеющий ценить и направлять своих подчиненных. Что сталось бы с Корниловым, если бы и командир «Азова» оказался таким же недальновидным, как командир Гвардейского экипажа, удаливший от себя даровитого мичмана!

Благодаря Лазареву, Корнилов, в чине лейтенанта, в 1831 году был уже назначен командиром тендера «Лебедь».

В 1832 году Михаила Петровича назначили начальником Штаба Черноморского флота, куда понемногу он стал переводить своих прежних любимых офицеров. В числе их вскоре перевели и Корнилова. По прибытии в Севастополь ему пришлось нагонять флот, стоявший в Босфоре. Корнилов слыл уже одним из трудолюбивых и ученых молодых офицеров, а потому ему, вместе с лейтенантом Путятиным, поручено было составить описание Босфора и всех его укреплений. Получив за отличное исполнение этого важного поручения орден Св. Владимира 4-й степени, Корнилов был назначен командиром брига «Фемистокл». В это время Порта, недавно спасенная Россиею от гибели, постоянно открывала нашим военным судам беспрепятственный проход чрез проливы; пользуясь этим разрешением, Черноморский флот посылал каждый год по нескольку судов в Средиземное море. Одним из первых воспользовался этим разрешением Корнилов, на своем бриге, что доставило ему возможность не только проверить свои наблюдения над Босфором, но и распространить их на Мраморное море, на Дарданеллы и на Эгейское море.

В 1840 году заложили в Николаеве, под надзором капитана I ранга Корнилова, корабль «Двенадцать Апостолов». Всякий раз, как главный командир Черноморского флота поднимал свой флаг, Корнилов назначался к нему начальником штаба.

В Черноморском флоте «Двенадцать Апостолов», во всех отношениях, имел только одного соперника, – «Силистрию», под командою Нахимова. Оба корабля были доведены их командирами до безусловного совершенства, хотя и различными системами управления.

Еще рельефнее высказалось это различие в системах, когда этим образцовым начальникам пришлось командовать эскадрами. На корабле, на котором поднимал свой флаг Павел Степанович – истинный поэт своего дела – он влюблялся тотчас в этот корабль, сроднялся с ним, посвящал ему всецело своя силы, и входил во все подробности его управления, что вытесняло прямого командира корабля из сферы его деятельности. Более холодный и положительный, Владимир Алексеевич действовал совершенно иначе. Строго наблюдая, чтобы корабль, на котором он находился, с достоинством носил его флаг, – Корнилов привязывался не исключительно к этому кораблю, но и ко всей подчиненной ему эскадре. Отдав приказ, распределяющий время и род служебных занятий, и зорко следя за правильностью эволюций флота, адмирал не вмешивался во внутреннее управление судов; только при явных ошибках командиров он останавливал или изменял их распоряжения. Флаг-офицеры Корнилова, в случаях важных и не терпящих замедления, иногда брали на себя изменять сигналы его по эскадре, и такие изменения иногда вызывали благодарность адмирала.

Только в одном сходились взгляды наших образцовых адмиралов. Оба держались убеждения, что внушения одного страха недостаточны для влияния на подчиненных, а необходимо, прежде всею, направлять их, в смысле воспитательном. В этом отношении Владимир Алексеевич сделал много хорошего для черноморских матросов: в то время, когда господствовала суровость, даже жестокость обращения с нижними чинами, Корнилов стремился заменять телесные наказания другими, действующими на нравственную сторону человека. С этою целью он перевел на русский язык, в числе многих других книг, и трактат о вреде телесных наказаний как орудия карательной системы, предоставленного слепому произволу…

Одна из заслуг Корнилова – улучшение и преобразование Севастопольской морской библиотеки. Первое основание этому учреждению, как и всему полезному в Севастополе, было положено устроителем Черноморского флота, адмиралом Грейгом. Впоследствии турецкая война, огромные постройки, поход в Босфор, беспрестанные экспедиции и крейсерства по кавказскому берегу отвлекали внимание главного начальника от этого полезного учреждения. В начале сороковых годов оно пришло совершенно в упадок: большая часть книг была «зачитана», газеты и журналы брались на дом, и их читали все, кроме тех, на чьи деньги они выписывались. Лазарев возложил переустройство библиотеки на Корнилова. Несмотря на сопротивления многих, находивших неприличным «толкаться с мичманами в журнальной комнате», – благодаря энергии и деятельности Корнилова, севастопольская библиотека вскоре обновилась и приведена в такое блестящее состояние, которое отозвалось благодетельно на умственном развитии и на нравственности молодых офицеров.

В 1845 году Корнилов был командирован в Англию для надзора за постройкою нескольких пароходов (в числе их и обессмертившегося в 1853 и 1854 годах, под командою Г.И. Бутакова, парохода «Владимир»), а в особенности для изучения образцовой системы управления морскими силами. «При таинственности английского правительства и даже частных лиц во всем, относящемся до флота, – писал об этом г. Шестаков, лично испытавший все эти затруднения, – при неблагоприятном взгляде на подобные поручения лиц, которые наиболее должны были бы споспешествовать успеху их для пользы нашего отечества, собрание сведений, относящихся до всего морского, в Англии чрезвычайно затруднительно». Действительно: как видно из писем Корнилова, наше посольство в Лондоне, при бароне Брунове, неблагосклонно относилось к русским офицерам, командированным для разведок, не оказывая им содействия и даже препятствуя исполнению возложенных на них поручений.

В том же году Корнилов был назначен начальником штаба Черноморского флота; находясь на этом посту, он оказал громадную пользу в воспитательном отношении для морской молодежи.

В 1850 году Корнилов имел счастье представиться государю императору Николаю Павловичу, удостоившему его продолжительною беседою. Корнилов доложил государю, что «адмирал опечален отказом сумм на постройку адмиралтейства»; царь возразил, что для этой постройки нет денег. На вопрос его величества, что сталось с холмом посреди Севастополя, предположенным к срытию: «Прекрасная площадь, – ответил Корнилов, – ждет только адмиралтейства».

– Ты меня соблазняешь, – возразил государь, – хотел бы, да не из чего. За что ни возьмемся – везде требуется монета… А механическое заведение? Не лучше ли его сделать в Севастополе. Я не в состоянии устроить два, а как часто бывает, что в Николаеве запирает навигацию льдом.

– Адмирал Михаил Петрович, вероятно, имел в виду отдаление такого заведения от неприятеля.

– Насчет этого не опасайтесь, – заметил государь.

В 1852 году Владимир Алексеевич был произведен в вице-адмиралы с назначением генерал-адъютантом к его величеству.

Главною заботою Корнилова было усиление наших «скудных пароходных средств», особенно винтовых, которых у нас, на Черном море, вовсе не оказывалось. Корнилов предвидел, что в случае войны этот недостаток обречет нашу морскую силу безусловному бездействию. Ввиду этого он представил записку о числе винтовых судов в других государствах: в Англии уже имелось 11 кораблей, 10 фрегатов и 22 шлюпа, во Франции – 4 корабля и заложено 8, даже в Турции был заложен один корабль и приспособлялся другой, 120-пушечный. В заключение записки было сказано: «При таком стремлении морских держав к введению винта, невозможно Черноморскому флоту, составляющему передовой строй империи на Востоке, избегать этого расходного нововведения».

Записка не прошла бесследно. Для Черного моря немедленно была предписана закладка многих винтовых кораблей.

Но – было поздно! Наступил 1853 год, и гроза, ввиду которой предпринимались эти мудрые меры, – разразилась ранее всякого ожидания…

В том же году, находясь при чрезвычайном посольстве князя Меншикова в Константинополе, Корнилов был отправлен на пароходе «Бессарабия» в Афины. На пути от Черного моря в Эгейское он проверил свои описания, сделанные двадцать лет назад. Именно с целью проверки и был он прикомандирован к посольству князя Меншикова. Как объяснить затем ту непостижимую настойчивость, с какою князь Меншиков тогда объявил, что он считает безусловно невозможным для нашего флота: «Высадив десант у входа в Босфор, прорваться сквозь пролив до самого Золотого Рога» – когда эта возможность единогласно была засвидетельствована союзниками Порты и служила для Англии основанием политической системы!..[112]

Читателю уже известна лихорадочная деятельность Корнилова во второй половине 1853 года для отыскания турецкого флота и блестящая победа парохода «Владимир». Среди постоянно бурной погоды адмирал бросался по всем направлениям Черного моря; ему даже удалось открыть неприятеля, но к Синопу он опоздал! Выступив 17 ноября из Севастополя, он наверно поспел бы к разгару боя и не дал бы спастись «Таифу». Всю ночь Корнилов мучился опасениями, что Новосильский не успел соединиться с Нахимовым и что турецкая эскадра ушла из Синопа. На рассвете 18-го числа пароход «Одесса» находился в таком расстоянии от Синопа, что берег мог бы быть виден, но непроницаемый туман покрывал горизонт. Эскадра должна была лечь в дрейф и ожидать. Корнилов полагал, что в это время его пароходы снесены течением к Западу. Командир парохода, капитан-лейтенант Ф.С. Керн, не разделял этого мнения. Наконец, туман рассеялся – и открылся берег окрестностей Синопа. Вот показался и самый город; за ним, чрез перешеек, увидали флаг эскадры Нахимова… Вскоре загремела канонада. Корнилов приказал объявить команде, что флаг не будет спущен. Но это уже было объявлено матросам храбрым командиром Одессы… Вот показался бежавший «Таиф». Завязалась перестрелка, вражьи выстрелы направились на кожух и на палубу «Одессы». Корнилов не оставлял палубу ни на минуту. Керн просил адмирала уйти с этого опасного места. «Нахимова могут убить – говорил Керн – и в таком случае на вас лежала бы обязанность принять начальство над флотом». Владимир Алексеевич ограничился ответом: «Я знаю свое место», – и остался на палубе…

В 1854 году Корнилов веровал в неминуемость морского сражения с союзною эскадрою. Корнилов упорно отстаивал эту мысль против требования князя Меншикова, чтобы у входа в гавань была потоплена часть наших судов. Но красноречие его оказалось бесполезно, и он покорился… В приказе по флоту 10 сентября 1854 года Корнилов сказал следующие знаменательные слова: «Товарищи!.. Вы пробовали неприятельские пароходы и видели корабли его, не нуждающиеся в парусах? Он привел двойное число таких, чтобы наступить на нас с моря. Нам надо отказаться от любимой мысли – разразить врага на воде! К тому же мы нужны для защиты города… Грустно уничтожить свой труд, но надо покориться необходимости! Москва горела, а Русь от этого не погибла! напротив – стала сильнее. Бог милостив. Конечно Он и теперь готовит верному Ему народу русскому такую же участь».

Со времени потопления судов вся деятельность Владимира Алексеевича сосредоточилась на укреплении Севастополя сначала с Северной стороны, на которую ожидался немедленный штурм неприятеля, затем и с Южной, когда неприятель начал сосредоточивать против нее свои силы. Благодаря Корнилову и Нахимову, при содействии знаменитого Тотлебена, к 5 октября Севастополь, с сухопутной стороны, был уже приведен в такое положение, что первое бомбардирование могло быть выдержано с успехом. Все удивлялись, как Корнилов, при слабом телосложении, выносил эти напряженные труды и бессонные ночи. Не было ни людей, ни инструментов. Все надо было достать, найти во что бы то ни стало. «Я открыл для инженерных работ около 5000 рабочих и инструментов, – писал Корнилов уже 7 сентября в своем журнале, – и мы в неделю сделали больше, чем прежде делали в год». «Итого у нас наберется 5000 резервов и 10 000 морских разного оружия, даже с пиками, – записывал он 14 сентября, – хорош гарнизон для защиты лагеря, разбросанного на протяжении многих верст и перерезанного балками так, что сообщения прямого нет! Но что будет, то будет!..» Все жило в постоянном ожидании штурма. Каждый день делались всевозможные приготовления к нему. В одном из приказов Корнилов напоминал «товарищам», что «отступления не будет; сигналов ретирады не слушать, и если я сам велю отступать – то коли меня!..»

«Завтра будет жаркий день… многие из нас лягут», – сказал Корнилов вечером 4 октября. «Не время теперь думать о безопасности; если завтра меня где-нибудь не увидят, то что обо мне подумают?» – присовокупил он, когда ему напомнили приказание государя – беречь себя.

И это роковое завтра было последним днем героя!..

5 октября в 6 часов утра открылся огонь из неприятельских траншей. На 4-м бастионе град французских снарядов перекрещивался и встречался с английскими: Корнилов, с невозмутимою улыбкою, переходил от орудия к орудию, подавая советы для их наводки. Переговорив с Новосильским, адмирал сел на лошадь, направляясь в 5-му бастиону по открытому месту. Сквозь тучу дыма беспрерывно блистали молнии неприятельских выстрелов. Проезжая мимо батальона Тарутинского полка, Корнилов услышал, как смотревшие на него солдаты с восторгом приговаривали: «Вот этот – так молодец!» На 5-м бастионе застал он Нахимова. В обществе моряков и орудий и в оживленном разговоре их с неприятельскою артиллерией Павел Степанович как будто забывал мучившую его тоску разлуки с родными кораблями. По меткому замечанию г. Жандра, на бастионе Нахимов распоряжался, как на корабле. Кругом обоих адмиралов ядра бороздили землю, били в лафеты, в орудия, в людей; бомбы разрывались то на земле, то на воздухе; не только земля, камни и осколки, но даже кровь пораженных солдат и матросов попадала иногда в адмиралов. Их пытались отвести от опасности. «Зачем мешаете мне исполнить свой долг? – отвечал Корнилов. – Мой долг – видеть всех». Между 3-м бастионом и Малаховым курганом адмирал опять ехал за верками, не закрывавшими даже и лошадей. «Живо помню, – писал его флаг-офицер Жандр, – мне было весело ехать с ним… и видеть, как ядра роют вокруг нас землю… Мне казалось невозможным, чтобы Ангел Смерти коснулся его так скоро». Простояв довольно долго на кургане, Владимир Алексеевич сказал: «Ну, теперь поедем домой!..»

Было половина двенадцатого. Адмирал спустился, отошел несколько шагов. Но вдруг – свист и раздался удар! Герой упал, облитый кровью. Ядро раздробило ему левую ногу у самого живота!..

Умирающего положили под бруствером, между орудиями. «Отстаивайте же Севастополь», – сказал он окружающим. На перевязочном пункте причастился он Св. Тайн. Его понесли в госпиталь. «Скажите всем, как приятно умирать, когда совесть спокойна… Благослови Господи Россию и государя, и спаси Севастополь и флот!» – произнес он едва внятным голосом. Его старались успокоить, что рана его не смертельна. «Нет, туда, туда – к Михаилу Петровичу!» – отвечал умирающий. Ему дали успокоительное лекарство. Он задремал. Но, услышав шум, страдалец спросил: «Что там такое?» Ему ответили, что лейтенант Львов привез известие о сбитии английских батарей, на которых осталось всего два орудия. «Ура! ура!» – угасающим голосом вымолвил адмирал…

Это были последние его слова. В половине четвертого его не стало…

И вот каких людей удаляли тогда из Гвардейского экипажа «за недостаточную бодрость к фронтовой службе»!..

Младший из трех героев-мучеников Севастополя принадлежал к семейству, состоявшему из пяти братьев-моряков. Двое из них – Андрей и Александр – погибли в море. Третий, Владимир, пал смертью храбрых в Севастополе. Владимир Иванович родился в 1811 году. Ему было 11 лет, когда его сдали в Морской кадетский корпус. Воспитание кончил он в 1827 году, но не был произведен в офицеры за недостижением установленного возраста. В это время снаряжалась в Кронштадте эскадра графа Гейдена, для отправления в Средиземное море. Благодаря отличным отзывам начальства, молодому Истомину посчастливилось поступить в ее состав на корабль «Азов», под команду Михаила Петровича Лазарева. 8 октября 1827 года состоялось Наваринское сражение. Юноша Истомин принял в нем деятельное участие в звании гардемарина и обратил на себя особенное внимание своего знаменитого начальника: граф Гейден лично украсил гардемарина знаком отличия Военного ордена; сверх того за Наварин 16-летний Истомин был произведен в давно заслуженный им по экзамену первый офицерский чин. Возвратясь в Кронштадт, Истомин до 1834 года оставался на службе в Балтийском флоте. В продолжение трехлетней службы Истомина на «Азове» под непосредственным начальством Лазарева достоинства молодого моряка не ускользнули от зоркого взгляда его начальника: в 1834 году Истомин был назначен состоять при Лазареве – главном командире Черноморского флота. Здесь, с 1845 года, Истомин вошел в дружеские сношения с Нахимовым и Корниловым. В 1845 году наместник кавказский, князь Воронцов, обратился к адмиралу с просьбою командировать одного из лучших офицеров для разработки местных морских вопросов: был избран Истомин, который и на этом поприще умел заслужить доверие, уважение и даже приязнь своего нового начальства. Первое судно, которым командовал Истомин, была шкуна «Ласточка»; затем – корвет «Андромаха», фрегат «Кагул», а в 1850 году он получил командование 120-пушечным кораблем «Париж». Старшим лейтенантом на корвете «Андромаха» был назначен вышедший «из офицерских классов» С.С. Лесовский, и с этих пор он был постоянно назначаем старшим офицером на суда, которыми командовал Истомин, вполне оценивший морские познания и опытность своего молодого помощника. «В Черноморском флоте, – гласит биография Истомина, – на который с тайным недоброжелательством посматривала Англия, корабль «Париж» был образцовым судном».

При всей страсти к своему делу, Истомин не мог отказать своему умиравшему начальнику в последней услуге: в 1851 году проводил он Михаила Петровича, уже изнемогавшего под страшным недугом, в Вену, где и остался при нем до отправления его бренных останков в Севастополь.

Наступил 1853 год. «Париж», в составе эскадры Новосильского, принимал деятельное участие во всех крейсерствах по Черному морю в погоне за турецким флотом. 16 ноября эскадра под флагом Ф.М. Новосильского соединилась с блокировавшею Синоп эскадрою Нахимова. Читателю известна блестящая роль, исполненная Истоминым, с его кораблем «Париж», во время знаменитого сражения.

Произведенный за Синоп в контр-адмиралы, Истомин получил на память от своих офицеров первые адмиральские эполеты. Тронутый выражением привязанности подчиненных, он обещал «никогда» не расставаться с этими эполетами и сдержал слово. Вместе с Нахимовым, один Истомин не снимал эполет в продолжение всей осады Севастополя; с ними же его убили, с ними опустили в могилу…

17 апреля 1854 года появилась союзная эскадра в десяти милях пред Севастополем. Один только 2-дечный английский винтовой фрегат, под контр-адмиральским флагом, подошел довольно близко и остался там до захождения солнца, делая различные эволюции. Полученное Истоминым письмо от командира эскадры, его старого знакомого адмирала Лайонса, известило, что, любуясь превосходным военным видом русских кораблей, англичанин старался заслужить его одобрение маневрами своего корабля «Агамемнон». Но старания его оказались напрасными. Моряки наши не одобрили маневров: по мнению наших, дурно выправленный рангоут колол морской глаз, а вялость переноса парусов при поворотах доказывала неопытность команды.

После Альминского сражения Истомин был назначен в Севастополе командиром Северного укрепления, на которое, как на ключ позиции, ожидалось нападение врага. Впоследствии, по назначении на это место Корнилова, Истомин поступил к нему начальником штаба. Когда союзники сосредоточили все усилия против Южной стороны – Истомин получил командование 4-м отделением оборонительной линии (Малахова кургана). Курган был самою важною частью всей Южной стороны. Под руководством гениального инженера, подполковника Тотлебена, Малахов курган, уже при беспрестанных перестрелках, был приведен в состояние выдерживать значительный артиллерийский огонь. 5 октября 1854 года открылась первая бомбардировка Севастополя с моря и с сухого пути. Против кургана действовали три большие английские батареи. Несмотря на огромное превосходство не только числа, но и калибра неприятельских орудий, Истомин отстреливался с успехом. Узнав, что Корнилов объезжает линию, он послал просить его не приезжать на курган, в надежде предохранить друга от адского огня. Корнилов не послушался, и несколько минут спустя неприятельское ядро оправдало зловещие предчувствия Истомина…

За эту бомбардировку Истомин был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени и лестным рескриптом генерал-адмирала. «С этого дня до самой кончины, – говорит биограф, – несмотря на рану руки и контузию головы, Истомин буквально ни на один день не покинул бастиона, служа образцом беззаветной храбрости – в которой его даже упрекали, – распорядительности и исполнения своего долга. Выписав себя в расход, по его собственному выражению, и живя за счет англичан и французов, Истомин, человек верующий, сделался совершенным фаталистом. Он не допускал возможности покинуть живым Малахов курган и с какою-то суровою страстностью исполнял свою обязанность. И велика была его сила на кургане! Истомин и Курган срослись в одно нераздельное понятие для Севастополя!»

В изданных, вместе с его биографиею, письмах Владимира Ивановича Истомина к его брату, Константину, геройский защитник Севастополя мало говорил о себе, но не находил выражений довольно сильных, чтобы передать восторг, вызываемый в нем геройством наших войск… «Скажу тебе только, – писал, например, адмирал, – просто не могу надивиться на наших матросов, солдат и офицеров. Такого самоотвержения, такой геройской стойкости пусть ищут в других нациях со свечой! То, что сыпалось на наших матросов, составляющих прислугу на батареях, этого не видели люди от века. Бывали несчастные для нас выстрелы, которые разом снимали полприслуги, и, до приказания, уже стояли на их местах охотники… В продолжение пушечной работы, из 18 орудий, действовавших против английских батарей, у меня разбито 36 станков и расколочено 54. За то одну 5-пушечную батарею я уничтожал сряду три дня, пока враги ее совсем не бросили… Что также за молодцы наши солдаты! У меня под командою Бутырский полк, к сожалению, в настоящее время довольно реденький. Его штуцерные занимают обыкновенно дневную цепь против английских штуцерных, которые, с первого дня их прихода, уже не приблизились к моей дистанции ни на шаг. И замечательно, что где ни придется солдату нашему сойтиться с англичанином лицом к лицу, он его тащит за шиворот в плен, чем видимо обличается превосходство нашей славянской расы пред этими краснокафтанниками…»

Этих выдержек из писем героя достаточно, чтобы указать не только на его скромность, но и на восторженное чувство уважения к своим подчиненным, которые отвечали чудесами самоотвержения, обессмертившими защиту Малахова кургана. «Все считали Малахов курган неприступным, – сказано в донесении о кончине Истомина, – потому что с Истоминым шаг назад был невозможен».

7 марта 1855 года, на вновь воздвигнутом Камчатском люнете, французское ядро поразило героя в лицо, оторвало ему голову и разбило его Георгиевский крест…

Обезглавленное тело, покрытое флагом корабля «Париж», отнесено было в склеп, где уже покоились Лазарев и Корнилов, и в котором Нахимов уступил Истомину приготовленное себе место…

Ф.М. Новосильский – рыцарь без страха и упрека.

Юбилейный обед в честь адмирала, генерал-адъютанта, члена Государственного совета Ф.М. Новосильского отпразднован в Петербурге 25 февраля 1873 года. Торжество имело особое свойство задушевности и товарищества. Более 100 человек сидели за столом в роскошно убранной зале. В средине помещался портрет юбиляра, окруженный медальонами с надписями: «Меркурий», «Три Святителя», Синоп и Севастополь. После царственных тостов, всегда и повсюду принимаемых с восторгом, капитан I ранга Асланбегов описал, пред тостом в честь юбиляра, главные моменты его многолетней и боевой деятельности. Перечень стольких заслуг и отличий был покрыт громом рукоплесканий, сопровождавших и самый тост. Одушевленные воспоминаниями, сподвижники и подчиненные адмирала обращались к присутствовавшим с теплыми словами и рассказами о подвигах юбиляра, коих они были очевидцами. Адмиралы Воеводский и Шкот, генерал-адъютанты Тотлебен, Попов, товарищ морского министра Лесовский и многие другие передавали таким образом застольную биографию моряка-ветерана, которого, в нескольких словах, генерал-адъютант Грейг провозгласил рыцарем без страха и упрека. После тостов в честь генерал-адъютантов Тотлебена и Хрущова, в конце обеда, полковник Е.В. Богданович, служивший мичманом на корабле «Три Святителя», сказал следующее приветствие виновнику торжества:

«Мм. Гг. – Сегодня почтенному юбиляру оказались царская милость, горячее сочувствие сослуживцев, единодушные поздравления друзей, знакомых и подчиненных. В Петербурге, Кронштадте и Севастополе сегодня ведется речь о полувековых заслугах адмирала Новосильского.

Что же я, давным-давно выбывший из семьи мореходцев, скажу на заздравной тризне, над которой носятся бессмертные тени Грейга, Лазарева, Казарского[114] и Нахимова? Они здесь теперь, они всегда будут присутствовать там, где речь о доблестях их учеников и товарищей, о воспоминаниях и надеждах флота, ими прославленного.

Славные остались воспоминания, светлые рождаются надежды… Живо помню я – каким духом, каким товариществом, какою отвагой отличались в Севастополе молодые моряки, с которыми я имел честь служить. Живо помню я – как передавался тогда рассказ о бриге «Меркурий» и о том молодом офицере, который вынес на палубу пистолет, чтобы взорваться, буде оборона против двух кораблей окажется невозможною.

Этот рассказ так одушевлял нашу молодежь, что каждый гардемарин, каждый мичман уже не допускал мысли, чтобы можно было поступить иначе. Каждый чувствовал в себе довольно духа, чтобы зарядить пистолет и стать у крют-камеры[115], и никому не верилось, чтобы существовал где-нибудь неприятель, пред которым русский флаг мог бы преклониться… И это самое убеждение было не в одних словах, оно доказалось на деле. В годину Севастопольской славы весь флот порешил на самоубийство! Но, пред кончиной, он дал знать себя в Синопе, записав в историю имена Нахимова и Новосильского, а потом он вошел, гремящий, в известную вам бухту, чтоб отслужить свою последнюю службу и увековечить свой последний день…

Когда наступила минута великой жертвы, припомнился пистолет брига Меркурия, но на этот раз спасения уже быть не могло, и русские пушки начали пробивать русские корабли. Спустились суда во влажную могилу, один «Трех Святителей» долго не хотел идти ко дну. Грозный, величавый, и как бы задумчивый, как бы несогласный с настоящим и помышляющий о будущем, весь пробуравленный выстрелами «Громоносца»[116], он долго глядел на Севастополь и, наконец, пошатнулся…

Намедни я сравнивал Севастополь с Москвою. Москва воскресла краше прежнего! Как же не воскреснуть Севастопольскому флоту?

Мм. гг. Годами я приближаюсь к старости, но, по морской службе, я остался мичманом сороковых годов. Меня сбила с пути неумолимая морская болезнь, которой я однако обязан, что сегодня здесь – я единственный молодой мичман старых времен… Я служу на корабле «Трех Святителей». Вахтенный лейтенант Андрей Александрович Попов[117] строго меня муштрует. Капитан корабля Федор Михайлович Новосильский ко мне милостив, а товарищи – веселые, беззаботные на берегу, точные и усердные на службе, образовали такой кружок, от которого бы век не отстал. На берегу – жизнь нараспашку; на корабле – суровый долг… Можно сказать, что Черноморский флот был особого рода ковчегом русской военной дисциплины…

Да послужит же он образцом для настоящего молодого поколения!..

Позвольте мне провозгласить тост за юношей, начинающих подвизаться на службе во флоте. Позвольте мне пожелать им, чтобы они последовали примеру, который у них пред глазами, и на деле доказали бы современникам, что они достойные потомки Корнилова, Нахимова, Истомина и Новосильского. Ура!..»