XIX век стремительно менял жизнь людей во всем мире. Путешествия, успех которых ранее зависел от направления ветров и течений или силы вьючных животных, стали совершаться с помощью паровых двигателей. И в Персии овеянные древностью традиции сталкивались с натиском эпохи, опиравшейся на достижения технического прогресса.

В начале XX века Персию ждали перемены, революционные события и продолжение противоборства на ее территории Британской и Российской империй. Насколько важное стратегическое положение занимала персидская держава? Об этом можно узнать из записок русского генерала Куропаткина и английского государственного деятеля лорда Керзона.

Развитие совместных коммерческих проектов представителей России на персидской территории выражало интересы Российской империи. Ослабление шахской власти и персидской экономики неизбежно привело к увеличению в Персии роли иностранного капитала, увеличению числа иностранных специалистов и управляющих кадров, а также развитию и некоторых европейских культурных традиций.

Повлияли и русские традиции, и даже предметы, оказавшиеся востребованными и на персидской земле. Русские мастера и умельцы, оказавшиеся в Персии, пришлись ко двору не только самому шаху и местной элите. Достаточно вспомнить фотографов и военных, врачей и инженеров, предпринимателей, архитекторов, строителей.

Свою роль в Персии сыграли и революционеры из Российской империи, среди которых были выходцы с Кавказа.

Главой государства в Персии был шах – абсолютный монарх. От его имени действовал премьер-министр (садразам, атабек), который подчинялся шаху. Среди министров были каджарские принцы, родственники шаха, люди, близкие к шахскому двору, получившие должности благодаря своему привилегированному положению, связам или крупным взяткам.

Губернаторы провинций получали взятки и занимались поборами с населения, не обращая внимания на его жалобы (в том числе – в Тегеран). Тем более что некоторые из губернаторов (Исфахана и Фарса, вожди кашкайских, бахтиарских и курдских племен) располагали союзниками и даже вооруженными формированиями, и поэтому с ними тегеранское правительство старалось без особой надобности не вступать в конфликты, опасаясь мятежей.

В 1904 году в Персии был голод, от него в столице и провинциях умирали люди. А шах, не обращая на это внимания, снова собирался в поездку по Европе и заявил, что те, кто смеет укорять его, – это его враги, которые будут опозорены. Шах сказал: «Я одолжу у русских и поеду за границу!»

У многих персов вызывали негодование постоянные займы (и большие получившиеся долги) шаха у иностранных держав, продажа концессий иностранцам, низкая эффективность государственного аппарата, его казнокрадство и взяточничество, судебный и полицейский произвол, отсутствие надежд на светлое будущее.

Мозафереддин-шах в 1902 году был удостоен ряда наград Российской империи и стал кавалером ордена Святого апостола Андрея Первозванного, кавалером ордена Святого Александра Невского, кавалером ордена Белого орла, кавалером ордена Святого Станислава I степени, кавалером ордена Святой Анны I степени с бриллиантами.

В этом же году персидский шах стал кавалером прусского ордена Черного орла, кавалером испанского ордена Золотого руна.

И следующий год для Мозафереддин-шаха был урожайным на иностранные ордена – он стал кавалером британского ордена Подвязки, кавалером итальянского ордена Святого Благовещения, владыка Персии был удостоен итальянского Большого креста ордена Святых Маврикия и Лазаря, французского Большого креста ордена Почетного легиона, бельгийского Большого креста ордена Леопольда I, а Австро-Венгерская империя наградила его Большим крестом ордена Святого Стефана.

Во времена правления Каджаров Тегеран стал образцом нового иранского города, начали формироваться новые городские понятия – улица, площадь, городская среда, парк и официальные городские учреждения. Увеличилось количество иностранцев, которые стали возводить на территориях своих дипломатических миссий высокие здания и разбивать большие сады.

Начиная с 1899 года, когда был принят указ о создании мэрии (баладие), государство начало создавать организационные единицы городского управления. Изнанкой быстрого развития крупных иранских городов (в первую очередь столицы) стал кризис коллективной памяти, поскольку в результате внутренней эмиграции в эти города переехали группы людей из разных иранских провинций. Как подчеркивает Ниматулла Фазели в книге «Современная иранская культура», «неоднородность этих групп и отсутствие конкретных культурных программ не позволили появиться городскому коллективному чувству или коллективной памяти. Коллективная память и конкретная городская идентичность жителей разных регионов, которые в период Насер ад-Шаха и даже до него в пределах конкретных районов знали друг друга, были стерты». При этом шахское правительство не смогло предложить новую культурную политику вместо утраченной местной идентичности, и поэтому в столице не была полностью сформирована местная городская культура.

В конце XIX века, как отмечает иранский историк Ярванд Абрахамиан, в городах жило менее одной пятой части всего населения страны. Городское население Персии обитало в 36 городах, причем большинство жили в Тегеране (200 тысяч человек) и Тебризе (110 тысяч человек). В других крупных городах – Исфахане, Йезде, Казвине, Куме и Ширазе – численность жителей насчитывала от 20 до 80 тысяч человек. В городах Ардебиль, Кашан и Амоль проживали примерно по двадцать тысяч человек.

При этом система городского управления долгое время сохраняла традиционные черты – вали и хакимы управляли провинциями, а персидские города подразделялись на махалля (районы), каждая из которых имела своего кадхода. «Кадхода был посредником между жителями махалля и городским судьей… Он также заведовал кофейнями, зурханами (залами для занятий традиционным спортом) и общественными банями».

Один из самых первых преобразователей облика персидских городов в XIX веке был визирь Амир Кабир (посещавший Санкт-Петербург), начавший реконструкцию шахских дворцов, затем – дорог и задумавший организовать и большую артиллерийскую площадку. По приказу владыки-реформатора Насреддин-шаха (неоднократно путешествовавшего по Европе и восхищавшегося Парижем, его бульварами и площадями) с 1877 по 1891 год прошла модернизация столицы, поэтому, по мнению многих иранских историков, именно Париж и стал образцом для преобразований персидской столицы.

По мере увеличения числа жителей Тегерана они перестали вмещаться на территории, огражденной городской стеной, построенной еще во времена шаха Тахмаспа (1514–1576), и почти одновременно с проведением первой переписи населения страны 1867 года началось разрушение старой стены, опоясывавшей Тегеран, и строительство новой. Но к этим традиционным постройкам добавились и приметы новизны – здесь появилось здания телеграфа, мэрии, новая больница и другие постройки, обусловленные нуждами большого города и столицы государства.

Разумеется, процесс перемен не был гладким, он порождал и драмы, и комические ситуации. Так, иранский писатель Мохаммад-Казем Мазинани в романе «Последний из Саларов» с юмором описывает начало модернизации городской жизни и его неизбежные издержки: «Ровно на десять утра был назначен пуск водопровода: было объявлено, что вода пойдет из гидранта на главной площади города. Народу собралось – не протолкнуться, и все городские власти присутствовали…

Древний провинциальный городок, подобно старому змеиному королю после последней случки, находился в процессе сбрасывания кожи. Голову он положил возле недавно разбитых бульваров, а хвостом обвился вокруг минарета исторической мечети и непрерывно извивался, чтобы старая кожа слезла с него, как футляр. Куски этой прежней шкуры еще видны были в нижней части города.

Бульдозеры вскрывали старую городскую ткань, чтобы заложить основания нового: парков и школ, контор и домов геометрических форм – квадратных и прямоугольных. А каких только тайн не выходило на поверхность при сносе старого… В полночь люди слышали стоны и хныканье нечистой силы из разрушенных старых бань и крытых водохранилищ. Древние крепостные стены тряслись от безжалостного натиска бульдозерных ножей и с трудом удерживали сами себя от обвала. На месте улиц неожиданно появлялись сады. Переулки и улицы, как поднявшееся тесто, раскатывались под колесами автомобилей и делались все длиннее и длиннее. С каждым днем росло количество автомастерских и автослесарей; свои промасленные руки они вытирали о рваные женские платки и мужские шаровары, о сюртуки из цветной бязи и об армяки старого покроя…

Губернатор провинции закончил речь под аплодисменты публики. Мэр города с его круглым животиком, на котором галстук лежал, словно змея, греющаяся на солнышке, шагнул вперед. Девушки в традиционных нарядах возле крана гидранта держали поднос с большими ножницами. Мэр взял ножницы и шагнул к гидранту. Площадь ждала в пыльном молчании. Мэр перерезал ленточку, и стальной кран открыли, и со свистом и бульканьем под напором пошла вода. Эта вода шла из глубокого колодца и, в отличие от воды в старых городских арыках, была заключена в темницу чугунных труб, из которых теперь вырывалась и с ворчанием падала в бетонное русло, и текла уже по нему дальше…»

Появление нового вида искусства – кинематографа – тоже не обошло стороной Персию. А первыми иранскими кинофильмами были несколько документальных короткометражных лент, которые снял придворный фотограф. Летом 1900 года шах Мозафереддин, путешествуя по Европе, лично ознакомился с новым видом искусства – кинематографом. И тут же приказал своему лейб-фотографу Мирзе Ибрахиму Аккас-баши приобрести кинокамеру. Что тот немедленно и исполнил. Надо отметить, что кинокамеры в то время были в новинку даже в Европе – это устройство лишь пять лет как изобрели. Фотограф шаха запечатлел тогда на кинопленку цветочный праздник в бельгийском городе Остенде. Принято считать, что и был самый первый случай, когда иранец снял кинофильм. После возвращения он снял фильм, посвященный церемониям дня скорби Ашура.

В числе первых иранских документальных лент была и та, где засняты львы в шахском зверинце. Десять лет спустя в Тегеране уже начали появляться кинотеатры. В них демонстрировались картины, многие из которых были сняты в России. Как и во всем мире, сеансы немого кино сопровождались живой музыкой – игрой на фортепиано или скрипке. Титров на фарси пока еще не было, речи киногероев озвучивали переводчики. Поначалу в «кинематографы» допускали только мужчин, но потом стали проводить отдельные сеансы для женщин, а то и открывать специальные женские кинотеатры. Однако все эти варианты оказались не слишком выгодными, поэтому все пришло к тому, что зал делили на женскую и мужскую половины, а билетеры следили за соблюдением приличий.

Постепенно начало развиваться и собственное производство художественных фильмов. В 1933 году на экраны вышел фильм «Лурская девушка» (Dokhtar-e Lor), то есть героиня была из народности луры. Но главное – это был первый иранский звуковой фильм. «Лурская девушка» произвела фурор, ее успех долго не удавалось повторить ни одному иранскому фильму. Автором сценария был Абдальхоссейн Сепанта, который смог заинтересовать своей идеей продюсера и режиссера иранского происхождения, уроженца Пуны – Ардешира Ирани. Сам Сепанта сыграл главную мужскую роль. В остальных ролях тоже снялись иранские актеры.

Успех «Лурской девушки» был так велик, что Сепанта впоследствии немало натерпелся от козней завистников и соперников, поставлявших в Персию копии иностранных фильмов. Но ему удалось снять биографический художественный фильм о великом поэте Фирдоуси. Правда, эпизод с противостоянием поэта и султана Махмуда очень не понравился Реза-шаху. Картина была запрещена цензурой. Также среди фильмов, которые снял Сепанта, – экранизации классических поэм о великой любви «Фархад и Ширин» и «Лейли и Меджнун».

Насколько Персия была в начале XX века terra incognita для обычного европейца? На слуху была больше древняя история, чем та современность. Уже начались переводы и издания эпоса «Шахнаме», истории и легенды, порой – фантазии на тему древности. В 1910 году на парижской сцене, готовя вторые Русские сезоны, Сергей Дягилев поставил балет «Шехеразада» (музыка Н. Римского-Корсакова, сценарист А. Бенуа, балетмейстер М. Фокин, художник Л. Бакст).

Премьера состоялась 4 июня 1910 года. Среди действующих (на Востоке в сказочные времена) лиц – шах Шахрияр; 3еман, его брат, правитель Персии; 3обеида, его жена; Золотой раб; жены Шахриара, альмеи, евнухи, черные рабы. Основанная на одном из сюжетов «Тысячи и одной ночи», история страсти начинается с того, что приехавший к шаху брат Земан, владыка Персии, обвиняет жен шаха в неверности. Шах отправляется на охоту, но внезапно возвращается обратно, застав жен с любовниками.

Премьера балета прошла с огромным успехом. Роль Зобеиды исполнила Ида Рубинштейн, чья внешность тогда напоминала тех самых роковых восточных красавиц; роль Золотого раба исполнял Нижинский, который, по словам Фокина, «напоминал первобытного дикаря… всеми своими движениями». Эта постановка многих восхищала, а других шокировала, именно сладострастными танцами женщин.

Но сугубо экономическое развитие имело пока что намного большее значение. Интенсивная урбанизация страны, появление новых предприятий и вызванная этим необходимость быстрой перевозки больших партий грузов способствовали развитию транспортной системы Персии. Традиционные купеческие караваны вьючных животных уже не могли обеспечить потребности экономики. Немалую роль играло и взаимодействие с Российской империей, которая, как пишет Святослав Рыбас в книге «Заговор верхов, или Тотальный переворот», после поражения в Крымской войне «и утраты из-за сопротивления Англии всех преимуществ, полученных после войны с Турцией… повернулась в противоположную сторону от Европы».

Не только на персидской земле появление железных дорог и ходивших по ним первых паровозов порой пугало людей, относившихся к новому способу передвижения с опаской. Когда в августе 1851 года российский император Николай I отправился в Москву, на празднование 25-летия своего коронования, в сопровождении свиты и нескольких немецких принцев, то большие мосты из боязни переходил вслед за поездом пешком.

Тем не менее в 1864 году в Тегеране появился человек, представлявшийся как «господин Савалан», и предложил правительству Персии проект строительства железной дороги. Получить концессию он тогда не сумел, однако добился обещания уведомлять его в течение следующих 10 лет о всякой вновь открывшейся перспективе железнодорожной концессии.

В 1866 году Мошен-хан Мойн ол-Молк, персидский посланник в Лондоне, вел переговоры о постройке железной дороги от Тегерана до города Рей с прусским предпринимателем Строусбергом, который в то время занимался строительством и эксплуатацией железных дорог в Румынии.

Проявляли интерес к возможности строить железные дороги в Персии и англичане, которые опасались, что если их опередят русские, то влияние Российской империи в Центральной Азии еще более возрастет. Соответственно и в России этот вопрос воспринимался как весьма важный. Обсуждение возможного получения британской стороной железнодорожной концессии происходило в том числе и во время визита Насреддин-шаха в столицу империи. «За кулисами были проведены серьезные переговоры между шахом, мирзой Хосейн-ханом и князем А.М. Горчаковым, канцлером России, – пишет А.Б. Широкорад в книге «Россия – Англия: неизвестная война, 1857–1907». – Горчаков выразил недовольство концессией, заявив, что она нарушит персидскую независимость. Шах ответил Горчакову, что его страна не может остаться без железных дорог, строительство которых требует привлечения иностранных компаний. Он предложил русскому канцлеру помочь в этом деле. Горчаков заверил шаха, что он попробует найти компанию, подходящую для этой цели. Возможность, которая внезапно открылась перед Россией, не была упущена опытным дипломатом. Министерство иностранных дел немедленно представило предпринимателя, желающего вложить капитал в Иран, – отставного русского генерала барона фон Фалькенгагена, который прибыл, снабженный наилучшими рекомендациями. Он был приглашен в Тегеран обсудить условия контракта».

Какое-то время продолжались борьба интересов разных держав, поиск финансовых средств и добросовестных исполнителей. Российские предприниматели и правительство по-прежнему интересовались сотрудничеством с Персией в области развития железных дорог. В марте 1889 года правительству Российской империи было предоставлено на 5 лет исключительное право на разработку проектов железных дорог в Персии. Промышленники Хомяков, Третьяков и Корф вели переговоры о предоставлении концессии на сооружение Трансперсидской железной дороги от Решта до южного побережья Персии. Проект не был тогда осуществлен не в последнюю очередь из-за противодействия Англии. В России тоже возникла обеспокоенность, что постройка Трансперсидской дороги послужит не расширению российской торговли на юге Персии, а, наоборот, будет способствовать проникновению английских товаров с побережья Аравийского моря в Северную Персию. Да и оценка необходимых расходов вызвала сомнения в том, что проект возможно быстро осуществить, ведь в самой России в то самое время строилась грандиозная и остро необходимая Транссибирская магистраль.

Тем не менее в 1890 году между Российской империей и Персией было заключено соглашение, что в течение 10 лет никакие железнодорожные концессии в Персии никому без согласия России предоставляться не будут. «В 1893 году Персидское страховое и транспортное общество Лазаря Полякова приобрело концессию на строительство дороги Энзели – Казвин, – отмечает Рыбас, – было образовано Общество Энзели – Казвин, получившее право проложить дорогу до Тегерана и Хамадана. 77 процентов выпущенных Обществом акций, по указанию С.Ю. Витте, были выкуплены государственным казначейством. Весь контроль над деятельностью Общества Энзели-Тегеранской дороги оказался сосредоточенным в руках правительства… Особая роль принадлежит Учетно-ссудному банку Персии, созданному Я.С. Поляковым и переданному им в управление Государственному банку. В 1894 году частный банк фактически стал структурой русского Государственного банка, являясь главным инструментом для закрепления России в Персии, провозглашенного в конце 1890-х годов Министерством финансов. По предложению С.Ю. Витте были определены основные задачи банка: содействовать “развитию активной торговли русских в Персии, сбыту туда русских фабрикатов, распространению среди персидского населения российских кредитных билетов, а равно вытеснению из Персии английских произведений”».

Лазарь Поляков, известный финансист и промышленник, одним из первых в России обратил внимание на перспективность рынка Центральной Азии. Им были основаны Персидское и Центрально-Азиатское промышленное и коммерческое общества. С 1890 года Лазарь Поляков являлся генеральным консулом Персии в Москве. Был награжден персидскими орденами – орденом Льва и Солнца и орденом Меджидие I степени. В 1897 году в России он был возведен в потомственное дворянство и получил герб, одним из элементов которого было «червленое крылатое колесо» как символ строительства им железных дорог.

Однако экономический кризис 1908 года помешал Полякову провести задуманную им железнодорожную линию в Персии. Первая железная дорога появилась там только в 1914 году, соединив Тебриз и Джульфу на границе Российской империи.

Среди достопримечательностей столицы Российской империи был расположенный доме № 9 по Английской набережной особняк Лазаря Полякова, самого богатого из трех братьев. Лазарь Поляков был в период расцвета своей финансово-торговой империи одним из самых богатых людей России, создателем банков и промышленных обществ и товариществ, владел заводами и строительными компаниями, страховыми обществами и сибирскими золотыми приисками. При этом был авантюристом, выпускавшим акции несуществующих предприятий, под которые брались кредиты, сразу же пускаемые в оборот.

Лазарь Поляков был возведен в потомственное дворянство и получил чин тайного советника, через год разорился, скончался в январе 1914 года в Париже.

Несколько десятилетий деятельность Полякова и его торговой империи была связана с Персией. С Персией торговал его брат Яков, который в 1870 году создал и возглавил Таганрогский торговый дом, а через год – Азовско-Донецкий Коммерческий банк. Затем Яков Поляков стал председателем правления Ссудного банка Персии и персидским генеральным консулом в Таганроге. Яков за свои заслуги в развитии торговли, особенно с Персией, в развитии промышленности Юга России был награжден званиями коммерции советника и потомственного почетного гражданина, чином действительного статского советника.

В 1890 году Яков Поляков приобрел концессию сроком на 75 лет на устройство в Персии банка (с капиталом 5 млн франков) с правами заниматься ссудными операциями под залог ценных бумаг, векселей и товаров и организовывать аукционы. В мае 1891 года банк под названием «Ссудное общество Персии» был утвержден правительством в Тегеране. Но после трех лет не очень удачной финансовой деятельности банк в апреле 1894 года был куплен Министерством финансов Российской империи. Сергей Юльевич Витте, занимавший в то время пост министра финансов (с 30 августа 1892 до 29 августа 1903 года) и являвшийся инициатором этого приобретения, считал, что банк должен содействовать «развитию активной торговли русских в Персии, сбыту туда русских фабрикатов, распространению среди персидского населения российских кредитных билетов, а равно вытеснению из Персии английских произведений». В 1902 году Ссудный банк Персии был переименован в Учетно-ссудный банк Персии.

Благодаря связям брата, Якова Полякова, Лазарь наладил тесные связи с персидской элитой. С 1890 года он стал генеральным консулом Персии в Москве, а через четыре года шах Персии Наср-эд-дин своим фирманом пожаловал Лазарю Полякову (хотя его называли «московским Ротшильдом», он давно завидовал титулованным Ротшильдам) титул барона. Лазарь Поляков был награжден персидскими орденом Льва и Солнца, орденом Меджидие I степени.

В Персии Лазарь Поляков не только открыл филиалы своих банков, но и получил концессию на строительство дороги Энзели – Казвин, которую потом продолжил до Тегерана и Хамадана.

Лазарем Поляковым в 1890 году было создано Персидское страховое и транспортное общество с акционерным капиталом в 2 миллиона франков (175 000 рублей). За несколько месяцев до этого Поляков купил у бельгийца Денни концессию на монопольное производство спичек в Персии. Так началась ставшая одной из «визитных карточек» Лазаря Полякова спичечная афера.

Учрежденное Поляковым «Товарищество промышленности и торговли в Персии и Средней Азии» (с капиталом 400 000 рублей, имевшее филиалы в Тегеране, Реште, Мешхеде и других городах) было создано на средства поляковского Московского международного банка (точнее, его акционеров). Строительство в персидской столице спичечной фабрики обошлось Лазарю Полякову в 200 000 рублей. Оставалось дело за материалами для производства тех самых уже разрекламированных Поляковым спичек. Но лесов для этих целей поблизости не было, а постоянно перевозить для этого древесину было экономически не выгодно. Назревал скандал – почуявшие предстоящий крах акционеры потребовали от Полякова свернуть производство и вернуть им вложенные деньги. Вместо этого тот переоформил свои акции на подставных лиц и перепрофилировал спичечное производство в торговый дом, занимавшийся обменом русских и персидских товаров, реализацией, а затем занялся торговлей хлопком. Но убытки продолжали расти, и персидские неудачи стоили Лазарю Полякову более полумиллиона рублей долга, для списания которых он создал (уже не в Персии) очередное фальшивое предприятие…

В 1899 году правление Русского банка для внешней торговли получило разрешение на открытие в Астрахани своего отделения, которому поручалось производства торговых операций с Персией, Средней Азией и другими восточными государствами.

С Персией связана и судьба последнего министра финансов Российской империи (с 30 января 1914 года по 28 февраля 1917 года) – Петра Львовича Барка. В 1897 г. Барк назначен директором Отделения заграничных операций Петербургской конторы Государственного банка. Этот пост он занимал в течение восьми лет. Почти одновременно с этим, в 1898 году, он стал председателем правления Учетно-ссудного банка Персии (этот пост Петра Львович занимал тринадцать лет, до сентября 1911 года), фактически являвшегося филиалом Государственного банка Российской империи (по числу акций русского правительства) и проводившего в Персии активную экономическую политику.

Именно через Учетно-ссудный банк российские государственные средства переводились на персидскую территорию, где вкладывались в займы, концессии на постройку дорог и даже чеканку местной монеты. Используя этот банк, российская власть сумела добиться исключительного права финансировать правительство Персии и установить контроль над его финансовой деятельностью.

По делам службы Барк дважды ездил в командировки в Персию – в марте 1900 и январе 1903 годов. А в июле 1900 года Барк отправился в командировку в Париж для переговоров с Мирзой Али Асгар-ханом, первым министром персидского шаха Мозафереддина. Именно тогда российский финансист приобрел опыт ведения ответственных международных переговоров, который спустя несколько лет пригодился ему, когда он занял пост министра финансов Российской империи.

Алексей Николаевич Куропаткин, начальник Закаспийской области, генерал-лейтенант Генерального штаба, был отправлен в Персию Николаем ІІ с официальным визитом, чтобы сообщить Насреддин-шаху о вступлении на престол нового российского императора и помимо этого обсудить пограничные вопросы двух держав.

Куропаткин находился в персидской столице с 12 января по 23 февраля 1895 года, встречался с шахом, его первым министром и другими влиятельными персидскими сановниками, с российскими дипломатами и командиром Персидской казачьей бригады.

После возвращения в Россию, 25 марта 1895 года, Куропаткин был принят Николаем II, которому представил свой отчет. В своем документе («Всеподданнейший отчет генерал-лейтенанта Куропаткина о поездке в Тегеран в 1895 году для выполнения высочайше возложенного на него чрезвычайного поручения» // Добавление к Сборнику географических, топографических и статистических материалов по Азии. 1902. № 6) генерал-лейтенант и будущий военный министр империи писал, что «поддержание преобладающего влияния нашего в Персии и на будущее время является настоятельно необходимым… заботливо охранять целость Персидского государства. Если не для нас, то для детей и внуков наших вся Персия должна войти в сферу русских политических и экономических… интересов, вооруженные силы в Персии в настоящее время незначительны, не устроены и не обучены должным образом. Но материал имеется хороший и если явятся опытные инструкторы и прекратится воровство сумм, ассигнуемых шахом на армию, то в Персии может быть создана значительная военная сила… Принимая на себя миссию по охране целости этой страны, мы, по-видимому, должны влиять на персидское правительство… дабы в Персии не развивались и не совершенствовались вооруженные силы».

Документ произвел впечатление на российского императора, который в своем дневнике 30 мая 1895 года написал, что «читал с интересом отчет Куропаткина о его поездке зимою в Персию». В середине 1890-х годов продолжилось вытеснение Британской империи из Персии Российской империей, используя в том числе и экономические методы.

Прошло пять лет, и А.Н. Куропаткин, произведенный в декабре 1900 года в генералы от инфантерии и военный министр Российской империи (в 1898–1904 годах), отмечал в своих записках (Куропаткин А.Н. Русско-японская война, 1904–1905: Итоги войны. СПб.: Полигон, 2002.), что «в главе 2-й всеподданнейшего доклада военного министра в 1900 г. изложен военно-стратегический обзор границ России. Общие мои выводы относительно различных участков нашей границы были сделаны в этом труде следующие.

6) К востоку от Турции на Кавказе мы граничим на 698 верст с Персией, с Персией же наша граница идет по Каспийскому морю 412 верст и к востоку от него на протяжении 890 верст до Зюльфагарского прохода на р. Герируд. Общая длина нашей границы с Персией, считая с берегом Каспийского моря – 2000 верст.

Торговые наши обороты с Персией, постепенно возрастая в последние 10 лет, с 20 млн руб. в 1888 г. достигли в 1897 г. 35 млн руб. в год. Из торговых оборотов по сухопутной границе только торговые обороты с Германией, Австрией и Китаем превышают нашу торговлю с Персией. Наш отпуск за последние 10 лет с 9 млн достиг 16 млн руб., привоз – с 11 млн до 19 млн руб.

Необходимо, однако, добавить, что отпуск наших товаров искусственно увеличивается весьма серьезными льготами по вывозу сахара и хлопчатобумажных изделий, а ввоз уменьшается высоким обложением чая (привозимого через Персию из Индии и Китая) и почти запретительным обложением иностранной мануфактуры».

Куропаткин указывал, что Персия чрезвычайно выгодно расположена – на берегу Индийского океана и на самом коротком пути из Европы в Индию. При этом Персия в военном отношении достаточно слаба, поэтому она оказывается ареной борьбы между несколькими державами. Основными действующими лицами этой борьбы генерал называл Российскую и Британскую империи. Но отмечал, что в их противоборство явно готова в скором времени вмешаться Германия, которая уже пытается всерьез утвердиться по соседству с Персией в Малой Азии.

Говоря о самой российско-персидской границе, Куропаткин отмечал: «Непосредственное соприкосновение наше на протяжении почти 2000 верст, продолжительность мирных сношений (граница в Закавказье остается без перемены в течение 70 лет), выгоды, даваемые нам Гюлистанским договором (статья 4), которым мы приобрели право вмешиваться во внутренние дела Персии, приобретенное тем же трактатом право исключительного господства на Каспийском море, омывающем беззащитные северные персидские берега, наконец, совершенное наше превосходство в военном отношении дают в настоящее время России политическое преобладание в Персии. Что же касается экономического преобладания, то мы господствуем только в трех северных провинциях Персии, на всей же остальной ее площади экономическое господство принадлежит не нам, и, собственно, в южных провинциях оно принадлежит Англии. Идя по пути постепенного расширения сношений с Персией, Англия, по-видимому, стремится захватом побережья Индийского океана, проложением железнодорожной сети и развитием торговых сношений не только вполне обеспечить свое господство на юге Персидского государства, но постепенно занять экономически средние провинции и даже бороться с нами в северных. Серьезным противником нашим в будущем должна вскоре явиться Германия, имеющая уже ныне в своих руках важный караванный путь Трапезон – Тавриз».

Писал Куропаткин и о том, что нет никакого смысла в приобретении новых территорий за счет Персии.

Столь деликатное отношение к пограничным вопросам между Россией и Персией было обычным делом на протяжении уже некоторого времени. Россия в конце XIX века продолжала расширение своих границ в Туркменистане, но при этом всегда учитывалось возможное беспокойство Персии, для которого не следовало давать повода. В 1873 году войска под командованием генерала Н.Н. Головачева заняли селения Хорезмского оазиса. В 1877 году был занят Кызыл-Арват. В 1879 году войска генерала Лазарева штурмовали Геок-Тепе, но неудачно. После этого туда направлен генерал Скобелев во главе 11 тысяч солдат и с сотней пушек. Он получил строжайшее указание не перемещать войска на восток за пределы оазиса Ахал-Теке и не совершать маневров на персидской границе.

Скобелев осадил крепость Геок-Тепе и 12 января 1881 года взял ее штурмом, несмотря на численное превосходство обороняющихся – в крепости было по разным оценкам 20 или даже 25 тысяч воинов. Брат известного художника-баталиста Верещагина – Александр – участвовал в том походе и писал о защитниках крепости: «Стреляли они хладнокровно, редко и необыкновенно метко».

Известный русский этнограф Евгений Марков запечатлел рассказ одного из участников обороны крепости: «…Скобелев уж очень хитер был. Мы ждали, что русские на стены полезут, как в первый раз; а Скобелев какой хитрый! Все из пушек нас бил, а на стены не шел. Вот мы слышим ночью, что русские под стеной ход копают, лопатами стучат. Ну, думаем, вот это хорошо! Мы всю ночь шашки точили, думаем, станут они из-под земли вылезать, а мы им головы будем рубить. Нам только этого и нужно было. Вдруг, как задрожит земля, как взлетит вверх стена наша, мы думали, что весь свет сквозь землю провалился! Все голову потеряли! А тут русские ура закричали… В крепость ворвались…»

Тремя днями позже взятия Геок-Тепе отряд полковника А.Н. Куропаткина занял Ашхабад.

Перед тем как выступить на Геок-Тепе, Скобелев тщательно проанализировал предыдущий неудачный поход и пришел к выводу, что основной причиной поражения стало недостаточное снабжение как боеприпасами, так и продовольствием. Поэтому он позаботился о подвозе всего необходимого по Каспийскому морю и далее по новой, стремительно построенной железной дороге. Также он отправил в Персию Николая Гродекова, будущего туркестанского генерал-губернатора и командующего Туркестанским округом, чтобы тот организовал на персидской территории базу, расположенную всего в одном дневном переходе от Геок-Тепе, и заготовил там требуемые припасы.

В книге А.В. Щербака «Ахал-тэкинская экспедиция генерала Скобелева в 1880–1881 гг.», изданной в Санкт-Петербурге в 1900 году, подробно описана эта вдумчивая подготовка: «Отъезд свой генерал назначил на 31 августа. Накануне этого дня Скобелев командировал в Персию начальника штаба отряда, полковника Гродекова (теперь генерал-лейтенант), с тремя офицерами. Цель командировки заключалась в устройстве вспомогательной довольственной базы в Буджнуре, лежащем недалеко от Геок-Тэпе. Предполагалось образовать там 4-месячный запас довольства на 5000 человек, с тем, чтобы при движении нашего отряда к Геок-Тэпе, также и во время осады этой крепости и дальнейших действий, можно было бы подвозить запасы из ближайшего пункта. Операция эта, благодаря энергическому содействию нашего посланника в Персии, представляла все данные к успешному выполнению».

В популярном историческом романе Валентина Пикуля «Генерал на белом коне», рассказывающем о деятельности генерала М.Д. Скобелева, есть следующие строки: «Афганистан и Персия приветствовали экспедицию Скобелева, ибо сами не могли справиться с ахалтекинцами, живущими одним разбоем. Только воинственные курды жестоко отмщали текинцам за их набеги. А в Персии и Афганистане целые области, когда-то богатые и густо населенные, теперь оставались безлюдны и одичалы… Потому-то навстречу отрядам Скобелева неустанно шли караваны верблюдов: персы и афганцы добровольно помогали русским, присылая им в подарок ячмень, рис, горох и коровье мясо…»

Заботу Скобелева о поставках провианта из Персии описывает и Валентин Рунов в книге «Гений войны Скобелев. “Белый генерал”»: «Для улучшения продовольственных поставок М.Д. Скобелев решил воспользоваться улучшением российско-иранских отношений. На территории Ирана в городе Гермамбе был создан специальный магазин (склад), где оптом закупались продукты в Иране, и уже оттуда они поставлялись в Туркмению. При этом была исключена целая цепь перекупщиков и цены, естественно, упали».

Взятие крепости Геок-Тепе еще не завершило противостояние в этих землях. Эдвард Аллворт в книге «Россия: прорыв на Восток» пишет: «До 1884 года обстановка постоянно осложнялась из-за набегов на русскую зону туркменов Мары. В 1883 году в Мары был послан полковник Алиханов. Он убеждал племенных предводителей и известных граждан в необходимости подчинения российским властям ради собственных интересов. Такие усилия принесли плоды, ибо 1 января 1884 года была созвана ассамблея ведущих туркменских деятелей в Мары по вопросу присоединения к России. Оазис преобразовали в округ Мары». Это встревожило англичан. Однако русское правительство предложило Британии совместно определить границу с Афганистаном. Тем самым острого конфликта удалось избежать. Граница от реки Амударьи до персидского Хорасана была установлена в 1887 году.

Такое весьма примечательное подразделение персидской армии сыграло важную роль в событиях первой четверти ХХ века в этой стране. Оно было создано после второй заграничной поездки Насреддин-шаха, во время которой он путешествовал в том числе и по Закавказью, подвластному Российской империи. Сопровождали царственного гостя во время этого визита кубанские и терские казаки. Они так впечатлили шаха своей великолепной джигитовкой и красочной форменной одеждой, что персидский владыка пожелал непременно создать и у себя на родине подобные войска. Советский историк Н.Р. Рихсиева в своем исследовании, опубликованном в 1978 году, утверждала, что «определенную роль в выборе играло личное желание Насреддин-шаха, которого в неоднократных поездках по России сопровождали русские казачьи части и покорили его выправкой и дисциплиной» (Рихсиева Н.Р. «К истории иранских казачьих частей»).

Также очевидцы свидетельствовали, что шах был искренне восхищен Собственным Его Императорского Величества Конвоем, состоявшим из кубанских казаков. «Персидская казачья бригада сформирована в 1879 году русскими инструкторами, – писал военный инструктор Меняев, опубликовавший под псевдонимом Мисль-Рустем книгу «Персия при Наср-Эдин-шахе с 1882 по 1888 г.», – откомандированными из России персидскому шаху, по его желанию. Во время пребывания шаха в Петербурге ему очень понравился Конвой Его Величества, и с того времени он решил сформировать у себя подобный же конвой. Это единственная часть персидской кавалерии, которая обучается строю по русскому сокращенному уставу и походит на регулярную кавалерию».

В ходе поездки шах попросил кавказского наместника – великого князя Михаила Николаевича – направить в Персию русских офицеров, которые могли бы сформировать и обучить казачьи кавалерийские подразделения. Правительство Российской империи ответило согласием, и в ноябре 1878 года в Персию был командирован участник только что закончившейся Русско-турецкой войны, штаб-офицер для особых поручений при штабе Кавказского военного округа подполковник Алексей Домонтович, потомственный кубанский казак. «К середине XIX в. русско-персидские отношения заметно улучшились. Россия была важным торговым партнером Персии, а главное, стратегическим союзником против ее извечного врага – Турции, – пишет Александр Широкорад в книге «Россия – Англия: неизвестная война, 1857–1907». – В ходе войны 1877–1878 гг. Персия оказала определенную помощь русской Кавказской армии. В 1879 г. русское влияние в Тегеране значительно возросло в результате создания персидской казачьей бригады под командованием русских офицеров. В ее состав вошли четыре конных полка двухбатальонного состава, пехотный батальон и две четырехорудийные батареи. Штатная численность бригады составила 1750 человек. Бригада подчинялась лично шаху и быстро стала важной опорой его власти». Действительно, командир бригады подчинялся только самому шаху и садразаму, то есть первому министру, минуя персидского военного министра.

Впрочем, О.А. Гоков в исследовании «Создание и начальный этап существования Персидской казачьей бригады» указывал, что формирование этого подразделения стало реализацией давних задумок, связанных и с необходимостью сдерживать английскую экспансию. По его словам, в 1894 году товарищ министра иностранных дел в своем письме начальнику Главного штаба Н.Н. Обручеву вспоминал: «Пятнадцать лет назад бывший посланник наш в Тегеране тайный советник Зиновьев побудил шаха обратиться к нашему содействию для образования персидской кавалерии по образцу нашего казачьего войска… имея в виду главным образом приобретение влияния на персидское правительство и помешать другим, враждебным нам правительствам, взяться за это дело».

Важность крепкого сотрудничества с Персией в самых разных областях, в том числе и военной, была отмечена и генерал-майором Генерального штаба И. Блаламбергом в «Записке о значении для России Каспийского моря как торгового пути в Центральную Азию». Блаламберг многократно руководил экспедициями, изучавшими побережье Каспийского моря. «Россия должна обратить свой взор на Азию как рынок важный и обширный», – писал он.

Русский посланник в Тегеране Лаговский еще в 1857 году докладывал директору Азиатского департамента Ковалевскому: «Присылка сюда офицеров может быть чрезвычайно полезною, внушая персиянам к нам доверие, ибо видя наше желание усилить их страну… они перестанут мечтать и верить наущениям наших противников о наших намерениях подчинить себе эту страну».

Как бы то ни было, Домонтович провел смотр персидской кавалерии и составил план действий по созданию Персидской казачьей бригады. 7 февраля 1879 года Домонтович подписал контракт с персидским правительством об организации постоянной русской военной миссии. Сам он стал начальником этой миссии и первым командиром Персидской казачьей бригады, находясь в этом качестве в Персии по 1882 год. О.А. Гоков в своем исследовании указывает, что официально новая воинская часть именовалась «Его Величества шаха бригада», а ее командир – «Заведующий обучением персидской кавалерии». В качестве дара от правительства Российском империи бригаде была придана батарея конной артиллерии.

Оружие персидских казаков подробно описано в книге Мисль-Рустема, достаточно долго наблюдавшего жизнь и службу в бригаде изнутри: «Вооружение всех полков состояло из кинжала и шашки кавказского образца, часто под серебром, и из винтовки системы Бердана, которые выдаются на руки только на время учения, а в остальное время хранятся в цейхгаузе. Берданки – несколько сот штук – с комплектом патронов, были подарены шаху Государем Императором Александром II. Патронташи одеваются через плечо. Батарея, входящая в состав этой бригады, состоит из 4 легких стальных орудий, подаренных шаху Государем Императором Александром III в 1883 году, и имеет лошадей по мастям. Одно орудие даже на серых лошадях. К этим орудиям был прислан в подарок и комплект снарядов».

Поступающий на службу должен был прибыть со своей лошадью, а также представить поручительство от уже зарекомендовавшего себя достойным доверия лица. «Бригада эта была первый раз сформирована русским полковником Домонтовичем, приехавшим в Персию по назначению русского правительства, с тремя обер-офицерами и 5 урядниками – от Терского и Кубанского войска, – писал Мисль-Рустем. – Это была, так сказать, русская военная миссия. Лицам, вошедшим в ее состав, сохранялась служба в России и платилось содержание как от русского, так и, отдельно, от персидского правительств, и, надо отдать справедливость, содержание очень хорошее: полковник получает до 10 000 руб. в год, обер-офицеры около 5000, а урядники около 1200 руб. (смотря по курсу). Выдача производилась частью персидской серебряной монетой, частью русскими кредитками. Желающие поступить в бригаду приводили с собой лошадь с седловкой, а остальное выдавалось им за деньги, вычитаемые потом из жалованья. При определении на службу требовалось только, чтобы кто-нибудь поручился за поступающего, что он не сбежит и не унесет выданную ему в кредит обмундировку. В 1883 году бригада пополнилась, по желанию шаха, еще полком мухаджир и легкой батареей из четырех орудий».

Командир бригады официально подчинялся шаху, однако он был подотчетен также российскому Генеральному штабу, кавказскому наместнику и Министерству иностранных дел, то есть русскому посланнику в Тегеране. Основным местом дислокации казачьей бригады был Тегеран, но также были отделения в Тебризе и других городах Северной Персии. Общая численность личного состава доходила до 900 человек.

Посетивший Персию в конце XIX века лорд Керзон зафиксировал в своих записках, что численность казачьей бригады составляла порядка 2 тысяч человек. Но многие историки отмечают, что, говоря о Персидской казачьей бригаде, Керзон руководствовался официальными положениями и указывал максимальный заявленный состав. Например, по его сведениям, «полный комплект русских инструкторов обыкновенно составляли: один полковник, три капитана, один поручик и десять унтер-офицеров; но в настоящее время число их уменьшено до следующих размеров: один полковник, один капитан, один поручик и шесть унтер-офицеров». Хотя фактически состав русской военной миссии на всем протяжении ее существования не менялся, и в нее входили полковник Генштаба, три обер-офицера и пять унтер-офицеров. Об условиях службы в бригаде Керзон писал: «Субалтерн– и унтер-офицеры ежегодно получают от казны по одному мундиру персидской шерстяной материи, по два мундира из тонкой хлопчатобумажной материи и по паре сапог, на сумму в 100 кранов».

В казачьей бригаде были как кавалерийские, так и пехотные подразделения. Пехотинцы-казаки именовались на русский манер пластунами и носили пластунскую форму, кавалеристы – форму Кубанского казачьего войска. Русские инструкторы были одеты в форму Терского казачьего войска. А парадная форма шахского конвоя соответствовала форме Конвоя Его Величества.

Упомянутый выше Мисль-Рустем описывает облик и амуницию персидских казаков, а также коней и сбрую весьма подробно: «Обмундировку и вооружение этим полкам дали по образцу кавказских казаков. Первый полк получил обмундировку кубанских казаков, т. е. бешметы и верх папахи красные; второй – казаков Терского войска, т. е. бешметы и верх папахи голубые, а третий – зеленые бешметы и белый верх; погоны с инициалами полка. Обмундирование батареи было схоже с формой кубанских русских батарей. При бригаде, с самого ее основания, был учрежден также особый взвод «garde» (т. е. гвардейский), как называли его персы, который был одет как наш конвой Его Величества, в красные, а по будням синие, обшитые галуном черкески и посажен не на гнедых, как у нас в конвое, а на серых жеребцах. В полках допускались лошади всех мастей, но они ранжировались мастями по эскадронам и взводам. Так, я заметил, что первые эскадроны имели больше вороных, вторые – гнедых и рыжих, третьи – разношерстных, и четвертые – серых и белых мастей. Седла и уздечки – кавказского образца, но большею частию с азиатскими мундштуками; хотя русские инструктора и добивались, чтобы все ездили на удилах, а не на мундштуках, но это оказалось невозможным, так как тамошние жеребцы привыкли к строгим мундштукам и на удилах заносили».

В бригаде существовали такие звания, по соответствию русских и персидских чинов: казак, серджюге (приказный), векиль-чап (младший урядник), векиль-раст (старший урядник), векиль-баши (вахмистр), муин-наиб (подхорунжий), наиб-сейюм (прапорщик), наиб-дейюм (хорунжий), наиб-аваль (сотник), султан-капитан (подъесаул), явер (есаул), наиб-сергенг (войсковой старшина), сергенг (полковник), сартип 1-го ранга (бригадный генерал), сартип 2-го ранга (генерал-майор), мир-пендж (генерал-лейтенант), амир-туман (полный генерал), сардар-маршал (маршал), амир-найон (главнокомандующий). На погонах, которые тоже были русского образца, помещались персидские накладки из бронзы: у казаков – лев с короной, у обер-офицеров – лев с короной в лавровом полувенке, у штаб-офицеров – лев с короной и венок в три четверти, у генералов – лев с короной и полный венок, у сардара – большой лев с короной без венка.

В 1883 году бригаду возглавил новый командир полковник Чарковский, который сформировал третий казачий полк, а также эскадрон ветеранов. Был в составе бригады даже свой оркестр.

Это о Чарковском, среди прочего, Мисль-Рустем писал: «Я должен добавить, что русский полковник Ч. в 1883 году устроил одну дежурную комнату по европейскому образцу; там был даже деревянный пол, что большая редкость в Персии, устроенный им из досок ящиков, в которых привезли орудия из России. На стенах были портреты шаха, разных персидских знаменитостей и картины; в подставках стояли знамена; было даже кресло с серебряной дощечкой, имевшей надпись, что шах в 1883 году удостоил, при посещении казарм, сесть на него…»

Посетивший Персию британский врач Уильс писал в книге, которая была издана на русском языке в 1887 году: «Три года тому назад шах имел три казачьих полка, получавших правильное жалование, при которых состояли инструкторами европейцы. Мне не приходилось видеть более красивого состава солдат и лошадей».

Впоследствии на рубеже 1890-х годов бригада пришла не в лучшее состояние, однако ситуация была исправлена не в последнюю очередь усилиями нового командира – полковника Косоговского, назначенного в 1894 году. Он хорошо говорил по-персидски и еще до своего назначения много ездил по стране. Ему принадлежали идеи реформирования всей персидской армии, которые были впоследствии реализованы на практике. В сентябре 1894 года в бригаде было 500 обученных и экипированных казаков. 1 марта 1899 года шах повелел увеличить численность бригады на тысячу человек, что и было исполнено уже к 31 августа 1899 года.

По наблюдениям Мисль-Рустема, в жизни Персидской казачьей бригады периодически происходили курьезы, связанные с особенностями местного менталитета: «Через казармы вы проникаете в две кухни, чистенькие, с котлами, с двумя пузатыми самоварами, которые для виду возились всюду за бригадой. В этих кухнях никогда ничего не варится. Полковник Ч. вздумал было не давать порционные деньги на руки, но это удалось ему ненадолго: появился ропот, и пищу перестали варить. Дело в том, что на полученные порционы персидский казак умудряется кормить всю свою семью, а из котла это сделать немыслимо».

Бывали и откровенно забавные случаи, которые также запечатлел в своей книге Мисль-Рустем. Однажды, по его словам, в бригаду явились два более чем почтенных и откровенно не подходящих для строевой службы старика, которые, тем не менее, каким-то образом умудрились раздобыть фирман о зачислении их в ряды шахских казаков. Озадаченный инструктор был вынужден согласиться и поставил их в последнюю шеренгу, поскольку было очевидно: строевые упражнения и освоение воинских приемов старцам не под силу. Вскоре на смотр в бригаду пожаловал сам Насреддин-шах. Дряхлых новоиспеченных «казаков» опять поставили подальше, но у них, оказывается, существовал собственный план действий. «Каково же было удивление инструктора, когда он, проходя по фронту с шахом, еще издали увидал опять в первой шеренге, безобразно державших шашки и сгорбленно стоявших, бородатых стариков. Шах, подойдя к ним, остановился, усмехнулся и сказал: “Вижу, вы старые служаки, – молодцы”. Они же ему, без церемонии, стали из фронта кланяться и приблизительно держали такую речь: “Мы-то молодцы, носили тебя еще на руках во время твоего похода с отцом твоим Мамед-шахом на Герат (поход этот был лет 50 тому назад), а ты вот, неблагодарный, все нас держишь нижними чинами”. Шаху очень понравилась эта речь, и он со смехом спросил, чего же они желают. Они отвечали: “Чина”, чтобы иметь до смерти пенсию, – и шах им сказал: “Мобарек явер”, что значит: “Поздравляю майорами”. И вот два старика-нахала, никуда не годные, сделались майорами и по проходе шаха были выгнаны из строя русским инструктором и никогда больше не показывались в бригаде. Не правда ли, оригинальное производство?»

При этом Мисль-Рустем отмечал, что хотя современные ему жители Персии в большинстве своем выражали склонность больше к торговым делам, нежели к проявлению воинственного духа прославленных героев прошлого, но изучение военного дела и в особенности верховой езды и джигитовки удавалось казакам из Персидской бригады очень хорошо.

В течение многих веков различные персидские предметы оказывались на русских землях. Некоторые из них затем были найдены при раскопках и оказались в местных и государственных музеях.

Так в книге Нины Бедняковой «Музей Саратовской губернской ученой архивной комиссии. Страницы истории. 1886–1919» в описании нумизматического отделения приводится и персидская монета:

«Монета, сдъланная въ подражание монетам самонидских эмиров Измаила-бенъ Ахмеда 892–907 гг. и Насръ-бенъ Ахмеда 914–943 по Р.Х. Монета эта пожертвована В.Д. Чесноковымъ въ Казанской губернiи, Спасскомъ уъездъ, близъ села Кокрядъ, среди серебряныхъ монетъ Самониды Измаила-бенъ Ахмеда-Шашъ 899–901 г. по Р.Х.»

В книге Сергея Васильевича Дмитриева «Фонд Этнографического отдела Русского музея по культуре народов зарубежного Востока: история формирования и судьба (1901—1930-е гг.)», выпущенной Российским этнографическим музеем, несколько глав посвящены экспонатам персидского происхождения. Это коллекция А.Н. Петрова, а также собранная князем Н.И. Аматуни во время его секретной экспедиции в район Персидского залива (1905–1907 гг.) этнографическая коллекция.

Петровым была собрана коллекция украшений и предметов домашнего обихода, а также предметы упряжи коня и «Дастархан» – коллекция персидских лакомств из города Урмии. Помимо этого Петров собрал коллекцию персидского оружия, а также персидские латы, приобретенные, по его словам, в Гуль-Тепе на раскопках.

Князь Н.И. Аматуни, действительный статский советник, друживший с А.Ф. Кони и В.С. Соловьевым, в августе 1903 года был переведен на службу Торгового мореплавания и портов (ТМП) Российской империи и спустя несколько месяцев назначен заведующим экспедицией, которая была снаряжена Главный управлением ТМП для отправки в персидские порты. Экспедиция продлилась с февраля по октябрь 1904 года.

После ее окончания князь был направлен в командировки в Москву, Варшаву, Лодзь, Киев, Одессу, Батум, Тифлис, Нижний Новгород и Харьков, где проводил совещания и давал рекомендации для компаний, ведущих или желающих вести торговлю с Южной Персией. Были устроены выставки и совещания.

«По результатам работы этой выставки образцов южноперсидского ввоза и вывоза, устроенной в помещении С.-Петербургской биржи, купцы и другие лица, интересующиеся развитием торговых отношений России с Персией, выразили желание, чтобы из этих образцов по закрытии выставки был устроен общедоступный музей, который ежегодно бы пополнялся новыми образцами. По мнению Н.И.Аматуни, такой музей целесообразнее было бы устроить в Москве или Одессе по учреждении там агентства Главного управления Торгового мореплавания и портов, в крайнем случае – в Петербурге в помещении Главного управления».

В своем секретном докладе руководству, датированном 3 ноября 1904 года, Аматуни подчеркивает, что «исходил из основного положения, что Россия имеет большие политические интересы в Персии, Месопотамии и Арабском Ираке, которые она поддерживает и развивает мирными средствами, самыми главными важными из которых является установление правильного торгового обмена с Персией, Месопотамией, Арабским Ираком и занятие господствующего положения для нашей торговли на рынках этих стран. Насколько можно было в моих силах, я старался, чтобы представители нашего купечества прониклись этою идеею и в отношениях с иностранными купцами сперва подумали о наших общих государственных интересах во всей Персии…»

В апреле 1905 года князь, исполнявший обязанности чиновника особых поручений при российском министре торговли, отправился уже во главе второй экспедиции в порты Персидского залива и прилегающих к нему провинций. В состав экспедиции входил в качестве секретаря Павел Федосеевич Михайлов, казак первого Лабинского полка Кубанского казачьего войска Моисей Здвишков (занимавшийся разведкой местностей, управлением караваном), а также представители крупных отечественных фабрикантов – Морозова, Кузнецова, Прохорова.

После возращения из экспедиции в апреле 1906 года Аматуни был направлен руководством министерства в командировки в промышленные центры Российской империи для ознакомления местных купцов и предпринимателей с результатами своих поездок в Персию и возможностью развития торговых отношений россиян с рынками Южной Персии.

25 апреля 1905 года Аматуни подал руководству «Записку», в которой рассматривалось, как реализовывался вопрос об установлении сообщений с Персией морским путем, и проведено исследование Персидского залива.

В феврале 1901 года был совершен успешный пробный рейс Русского общества пароходства и торговли из Одессы в порты Персидского залива. Затем вопрос об установлении срочных сообщений с Персией был обсужден в Особом совещании под председательством статс-секретаря Витте и после этого оказался внесенным на утверждении Государственного совета Российской империи.

В марте 1903 года Государственным советом были признаны важными мероприятия, способствующие укреплению российского влияния на персидской земле, причем отмечено, что это было важным и при всех предшествующих правителях, начиная с создателя империи – Петра I.

Но при этом Соединенными департаментами Государственного совета было отмечено, что прежде планами российского правительства было обеспечение преобладания империи на севере Персии, для чего и были сооружены железные дороги до Карса, а впоследствии – до Эривани. Но это не обеспечивало должного влияния России и ее бизнеса в других провинциях, в том числе – на юге Персии. Поэтому Государственным советом было высказало мнение о необходимости срочного пароходного сообщения с Персией.

2 апреля император Николай II утвердил мнение Государственного совета и Главное управление торгового мореплавания и портов подписало договор с Русским обществом пароходства и торговли. Согласно ему в течение двенадцати лет, начиная с 1903 года Русское общество пароходства и торговли обязалось совершать по четыре рейса в год в порты Персидского залива.

Помимо этого российское правительство стало обращать внимание на помощь отечественным промышленникам в борьбе с иностранной конкуренцией.

«В результате этой деятельности как в портах Персидского залива, так и в тяготеющих к ним торговых центрах Ширазе, Исфагане, Иезде, Кермане уже утвердились представители фирм Прохорова, Саввы Морозова, Асафа Баранова, Шейблера, Азуманова, братьев Алиев и других. С конца 1904 г. «Братья Зензиновы» раскинули сеть своих агентур по крупным торговым центрам южных провинций Персии и открыли конторы в Басре и Бушире», – говорится в книге Сергея Дмитриева «Фонд Этнографического отдела Русского музея по культуре народов зарубежного Востока: история формирования и судьба (1901—1930-е гг.)».

Многие из российских купцов в этот период ежегодно отправляли в Персию для расширения дела своих приказчиков. Да и количества самих купцов, приезжающих в Персию, увеличивалось. Так постепенно стала развиваться русская торговля с югом Персии, несмотря на непростые условия работы – в том числе без содействия русского банка, функционировавшего в основном на североперсидских землях.

Среди прочего Аматуни в своих записках отмечал, что «хотя сами персы в Исфагане и Гамадане делают ручным способом довольно сносные самовары, но самовары эти уступают нашим как по качеству, так и по цене: наши самовары скорее закипают и дешевле стоят».

Русская великая княгиня Ольга Александровна в воспоминаниях, опубликованных под названием «25 глав моей жизни», рассказывала и о том, как принимали при российском дворе иностранных владык и порой случавшихся курьезах – из-за различий в традициях и церемониалах. Такой случай произошел во время визита персидского шаха. «Было действительно забавно слушать истории о старом шахе и его поведении в обществе, которые рассказывала нам Мама. Конечно, он получил хорошее восточное воспитание, но некоторые из его привычек не соответствовали этикету императорского двора. Такой неловкий момент наступил тогда, когда Мама представила ему молодых и пожилых придворных дам. Он поприветствовал улыбкой молодых и симпатичных, а в сторону пожилых… ткнул пальцем и спросил по-французски: “Почему?” Он не мог понять, почему такие старые и непривлекательные представлены при дворе, несомненно предпочтительней было бы их куда-то спрятать. Первый раз, когда его пригласили на придворный ужин, Мама села рядом с ним, и, в соответствии с принятыми на Востоке манерами, он выбирал самые вкусные кусочки со своей тарелки и отправлял их в рот Мама».

А вот бухарский эмир, вассал России, немного знал русский язык, но поскольку чувство собственного достоинства не позволяло ему какой-либо «чужестранный» язык, то его (со свитой в роскошных халатах) всегда сопровождал переводчик.

В начале XX века правительство империи считало Закавказье второстепенным участком границы, и поэтому на границе с Персией, несмотря на значительная протяженность участков границы, пограничные части были малочисленны и им часто не хватало боеприпасов и продовольствия. При этом неоднократно происходили случаи нарушения российской границы кочевыми племенами, турецкими и персидскими бандформированиями и нападения на пограничные посты, кордоны и населенные пункты. Через российско-персидскую границу шла контрабанда оружием и боеприпасами, а также переходили отечественные революционеры и их грузы.

Российская пограничная стража имела хорошие отношения не только с местными жителями, но и со многими вождями племен на персидской территории, имелась агентурная сеть. Помимо этого, согласно соглашениям 1893–1897 годов, заключенным Персией, российские пограничники имели право пересекать персидскую границу при погоне за «уходившими от них контрабандистами или вооруженными разбойниками».

Многие события на русско-персидской границе отражены не только в донесениях и рапортах пограничников, но и в записях отечественных ученых и путешественников. Среди них был Дмитрий Николаевич Логофет, русский генерал, военный публицист и писатель, востоковед, окончивший курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД и Санкт-Петербургский археологический институт. Нес службу в Отдельном корпусе пограничной стражи в Средней Азии, проявив не только организаторский талант (командовал пограничной линией), но и снискав славу выдающегося ученого-востоковеда, принимал участие в работе Туркестанского отдела Русского географического общества.

После Октябрьской революции служил старшим инспектором, помощником начальника Главного управления пограничной охраны РСФСР. Многие труды Логофета (написанные на основе путевых дневников) до сих пор являются одним из главных источников по истории Средней Азии конца XIX – начала XX веков.

В своей фундаментальной работе (Д.Н. Логофет. На границах Средней Азии: Путевые очерки (в трех томах). СПб., 1909) в первом томе («Персидская граница») описывает туркменские племена, которые кочуют по территории как Российской империи, так и Персии, и какие при этом возникают проблемы со сбором налогов. «Зимою на Гюргене, в Персии и даже переходят дальше в пустыню Кевир, а летом, когда там все выжигается солнцем, перекочевывают к нам на Атрек. Подати они платят, как уже я раньше вам говорил, и персидским, и нашим властям, почему их и называют двуданниками. Перейдет какой-нибудь род из России в персидские пределы, наткнется на персидскую власть, и если та с конвоем и поэтому может считаться сильнее, то платит дань беспрекословно; если же нет, то кто кого осилит. У нас же проще всего: наши пристава ведут им списки по родам, и как только они к нам перекочевывают, так сейчас же собирают с них подать. Но самое курьезное это то, что бывают случаи недоимок… Из перекочевавшего целого рода останутся в Персии по каким-нибудь причинам один-два человека. По списку и оказывается, что на столько-то рублей получено меньше, чем следовало, – значит, кого-нибудь нет. Узнают, кто отсутствует, и посылают взыскивать недоимку в Персию. Помощник чикышлярского пристава, подпоручик милиции Кара-Хан так тот неоднократно отправлялся внутрь Персии и собирал там на месте дань с недоимщиков…

В этом отношении престиж русского имени стоит высоко; помощника пристава никто не осмелится пальцем тронуть… Да и по существу туркмены шахскому правительству в действительности податей не платят, и пространство от реки Атрека до склонов Иранского плоскогорья принадлежит Персии лишь номинально… В прошлом году бельгийцы, организовавшие таможенное дело в Персии, обложили пошлиною торговые сношения туркмен с персидским населением. Это вызвало огромное волнение и повело к полному разрыву между ними и персидскими властями… Астрабадский губернатор собрал шесть тысяч войска, а иомуды все вооружились, и чуть не произошло столкновения…»

В издании описан и пограничный пост Российской империи на границе с Персией, который производил впечатление легкой летней постройки. «При ближайшем осмотре мы с изумлением увидели, что пост весь картонный. Небольшие окна освещали внутренность этого здания, представлявшего собою не что иное, как один из переносных бараков датской системы, которые были в свое время на Нижегородской выставке, а затем, при устройстве пограничной линии в Средней Азии, явились временными помещениями для нижних чинов пограничной стражи впредь до постройки постоянных постовых зданий. Сделанный из деревянных рам, обитых толстым, пропитанным особым составом и покрашенным картоном, домик по всем соединениям имел порядочные щели. Маленькая комнатка начальника поста с двумя чуланчиками, приспособленными для цейхгауза и кладовой, и большая комната, в которой стояло около двадцати кроватей, составляла все помещение. Около барака виднелись стены начатой постройки… Тут же невдалеке, на коновязи, под небольшим навесом из тростника, стояли казенные лошади, а около глубокого колодца вырыта была в земле небольшая яма, наполненная водою».

Далее Д.Н. Логофет уделяет внимание укреплению Чаатлы, построенному в период присоединения этого края к Российской империи: «Десяток домов как-то особенно сиротливо вырисовывались среди необъятной пустынной равнины… Деревянный высокий мост через Атрек, построенный недавно, вел в укрепление, обнесенное невысоким валом. Необходимость постоянного наблюдения за действиями приграничных наших и персидских туркмен вынудила установить особую должность пограничного с Персией комиссара, для поддержания престижа которого среди туркмен, признающих и уважающих лишь силу, был образован особый отряд, который в настоящее время состоит из роты пехоты, сотни туркменского конно-иррегулярного дивизиона и двух артиллерийских орудий. Пограничный наш комиссар, живший в укреплении Чаатлы, скоро принужден был переменить место своего пребывания, причем оно было им избрано уже на персидской территории, в центре иомудских кочевок, в местности, называемой Кумбет-Гауз, лежащий в ста с лишком верстах от русской границы. Для охранения его от возможных случайностей был назначен особый конвой, который в настоящее время состоит из целой сотни туркменского дивизиона и двух орудий. Таким образом в сущности вся территория до реки Гюргена фактически принадлежит России. Несмотря на возмущение туркменских племен против персидских властей русский отряд не испытывает от такого положения вещей никаких затруднений. Перед русским престижем одинаково склоняются и персидские власти и старшины туркменских племен. Туркмены часто говорят, что для них не составляло бы никакого затруднения истребить русский отряд, но что они сами сознают бесполезность такого предприятия, так как силы Ак-падишаха несчетны и воинов у него столько, сколько песчинок в пустыне. Если потребуется, то вместо маленького отряда появится огромный, в сотни тысяч человек. Значение русского имени так велико, что по Гюргену русский может проехать один без всякого конвоя и оружия…»

Одна из важных тем, на которые обращает внимание в своей книге Д.Н. Логофет, – это положительная роль появления России на границе, в том числе – русских войск в наведения порядка и защите персидского населения от набегов кочевников. «На персидской стороне, примыкая к Закаспийской области, расположены Астрабадская и Хоросанская провинции с городами Астрабадом и Мешедом, причем первый является только административным центром, тогда как второй имеет огромное значение как религиозный и торговый пункт. До присоединения Закаспийской области к русским владениям, как уже раньше сказано, кочевые и крайне воинственные туркменские племена гоклан, иомудов и текинцев жили почти исключительно на счет персидского населения Астрабадской и Хоросанской провинций, совершая периодически на них набеги. Вследствие такого положения приграничная сторона Персии по ту сторону гор Копет-Дага постепенно все пустела и огромные плодородные площади земель по Атреку, Гюргену и в Мешедской долине превращались в пустыни. Торговля же между Персией и Хивою была развита крайне слабо. С завоеванием же русскими войсками текинского оазиса положение всего персидского населения разом изменилось и Хоросан ожил. В самое короткое время на всех удобных для земледелия местах появились люди и началась какая-то лихорадочная деятельность, а в горах Копет-Дага начали пастись огромные стада баранов и рогатого скота, пригнанного на пастбища с юга. И край, в котором культурная жизнь отсутствовала в течение почти нескольких сот лет, ожил…

В особенности быстро заселились плодородные долины Мешедская, Ширванская и Кучанская. В более худших условиях очутилась местность приграничная Астрабадской провинции, но и то благодаря постановке отрядов русских войск в Чаатлах и Кумбет Гаузе постепенно водворяется порядок среди иомудов и гоклан, кочующих между Атреком и Гюргеном, в силу чего можно думать, что в недалеком будущем этот когда-то культурный край, сплошь почти покрытый развалинами городов, встречающихся на каждом шагу среди дремучих девственных лесов, снова заживет прежнею жизнью…

Со времени постройки Закаспийской железной дороги постепенно стала развиваться персидско-русская торговля, и древние торговые пути между Хивою и Персией снова были протоптаны огромными караванами верблюдов…»

Подробно состояние русско-персидской границы до Первой мировой войны описал генерал Евгений Васильевич Масловский, окончивший в 1906 году Николаевскую академию Генерального штаба и служившего по Генеральному штабу в Кавказском военном округе.

В 1912 году Масловский исполнял должность начальника штаба отряда, направленного в город Ардебиль в Северной Персии для «умиротворения курдских племен», занимал в Первую мировую войну ответственные посты в штабе Кавказской армии. Автор книги «Великая война на Кавказском фронте. 1914–1917 гг.» (М.: Вече, 2015).

В парижском журнале «Военная быль» были опубликованы мемуары «Вдоль персидской границы. Генерал Масловский. Из воспоминаний Ген. штаба генерал-лейтенанта Масловского». В них рассказывалось, как, для того чтобы «освежить» производством тактических занятий знания офицеров Пограничной стражи, расположенной вдоль всей турецкой и персидской границы, весной 1909 года по просьбе командира 6-го округа Пограничной стражи, штаб Кавказского военного округа командировал двух офицеров Генерального штаба – подполковника Андреевского и автора мемуаров. Ему и поручили выполнить эту задачу на русско-персидской границе, причем участок Масловского начинался от горы Арарат, где сходились границы сразу трех держав: России, Турции и Персии.

«Сразу же после Пасхи я и выехал в эту командировку, доехав сначала до местечка Игдырь. Там я явился в штаб отдела Пограничной стражи, где уже были предупреждены о моем приезде, и отсюда начал свою поездку по всей персидской границе, посещая каждый пост. Как правило, на каждом посту мне давалась верховая лошадь и конвой в шесть человек…

Наши посты Пограничной стражи вдоль персидской границы располагались почти на всем протяжении в дикой, зачастую ненаселенной местности. Первоначально, от Арарата, – по высшим точкам его восточного отрога до реки Аракса, далее, на протяжении многих сотен километров вдоль левого берега реки Аракс, – до мест. Джульфы, в южном направлении, а от последнего пункта – в общем направлении на восток, до поста Карадулинского, все – вдоль левого берега Аракса. От последнего пункта посты располагались вдоль искусственной, совершенно прямой пограничной линии, проходящей поперек Муганской безводной степи, от реки Аракс на юг, к местечку и посту Белясувар. От Белясувара посты опять построены на высших точках водораздельного хребта Талышинских гор до мест. Астары, на Каспийском море, и наконец оттуда, вдоль низменного берега последнего, до гор. Ленкорань, на север.

Посты были связаны между собой, как уже говорилось, не колесной дорогой, а тропой, местами очень трудной. Все посты были расположены вдоль самой государственной границы, вне населенных пунктов, а от Джульфы – в совсем дикой местности. Вся персидская граница была разделена на четыре отдела; каждый отдел включал в себя 3–4 отряда, а отряд состоял из 3–5 постов. Штаб отдела располагался приблизительно за серединой фронта, занимаемого его отрядами. Отряд представлял собою как бы роту, и во главе его находился командир отряда, ротмистр или штабс-ротмистр, имея чаще всего одного младшего офицера, поручика или корнета. Посты соответствовали взводам, и во главе их находились: на наиболее ответственном – сам командир отряда, а на остальных – младший офицер, вахмистр или унтер-офицер. Пост состоял обычно из взвода в 40–50 человек, из которых 12–15 было конных. Командир отдела был подполковник, соответственно должности командира батальона. Несколько отделов составляли бригаду…

Так как наша граница с Персией прилегала к стране малокультурной и со слабой центральной властью, не пользовавшейся большим авторитетом, особенно – на периферии государства, и так как вдоль значительной части этой нашей границы были земли воинственных кочевников – шахсевен, не признававших над собой никакой вообще власти, то спокойствие на границе постоянно нарушалось: партии, иногда очень сильные, с персидской стороны стремились пройти через границу для провоза контрабанды или же для грабежа приграничного населения. Это вызывало постоянные столкновения с нашей Пограничной стражей, охранявшей границу. Большие партии шахсевен производили нападения и на самые посты, поэтому все посты были построены в виде небольшого укрепления, обычно – в форме квадрата, с одними воротами, над которыми возвышалась сторожевая вышка поста. Казармы и вообще все постройки поста были возведены внутри этого квадрата, вдоль внешней стены, с узкими бойницами в поле и с окнами, обращенными во внутренний двор. Дежурная часть почти всегда находилась в полной боевой готовности на случай тревоги, и каждую ночь в обе стороны поста выставлялись секреты в шесть человек. Каждую ночь место выставляемых секретов менялось, и эти места назначал сам начальник поста. Секреты занимались пешими людьми; в случае нападения или при попытке провоза контрабанды секрет открывал огонь, и по этой тревоге, переданной часовым на вышке, через несколько минут из отворенных ворот поста вылетала конная часть поста с его начальником, спеша на помощь секрету. Ни буря, ни дождь, ни полнейшая темнота грозовой ночи, ни существование лишь одной узкой и опасной горной тропы не уменьшали хода скачущих полным карьером на помощь пограничников. Они по опыту знали, как важна была их скорейшая помощь как для захвата или непропуска контрабанды, так и для спасения от возможной гибели своих товарищей в немногочисленном секрете».

Масловский уделяет описанию персидской контрабанды несколько абзацев, в деталях излагая как ее опасности для Российской империи, так и ее тогдашнюю специфику (ассортимент) и сезонность, а также применяемые при переходе границы хитрости, отвлекающие маневры и прочие разнообразные уловки.

«Контрабанда шла из Персии круглый год, особенно усиливаясь с весны до глубокой осени. Предметами контрабанды были ковры, шелка, шерсть, сабза (изюм без косточек), скот и другое. Провоз производили в глухую, темную ночь, часто в бурную, большими вооруженными партиями, в случае надобности пробиваясь через границу силой и стараясь уничтожить встретившийся на пути секрет. На Муганской степи, кроме провоза контрабанды, с наступлением зимнего периода, когда на персидскую Мугань возвращались с их летних кочевок племена шахсевен с их громадными стадами, производились частые нападения шахсевен для прогона скота на зимние пастбища русской половины Мугани, за недостатком пастбищ у себя, в персидских пределах. В этих случаях происходили форменные бои с пограничными частями и с высылаемыми им на усиление на этот период частями Кавказской армии. Нападающие старались вызвать тревогу в одном месте, чтобы в это время скрытно прогнать скот в другом… Крупные партии контрабандистов при провозе контрабанды применяли такую же тактику, поэтому было необходимо проявлять на постах много бдительности, опыта, быстроты действий и отваги, чтобы успешно выполнять трудную задачу охраны границы чрезвычайно малыми силами. Эта служба в постоянной тревоге, сопровождавшаяся почти ежедневной опасностью, вырабатывала в личном составе Пограничной стражи отличных одиночных бойцов, полных смелости, быстроты соображения, умеющих хорошо разбираться на местности, опытных и вместе с тем, когда было нужно, осторожных разведчиков, хорошо знавших местность и противника. Среди офицеров, сверх того, вырабатывались смелые, сообразительные и привыкшие к самостоятельным действиям и решениям начальники… У Худоферинского поста, перед входом в Мигринское ущелье, имелся прочный каменный мост, на обоих концах которого были поставлены деревянные ворота, всегда закрытые, у которых всегда стояли часовые: на левом берегу – русский, на правом – персидский. Пост был каменной кладки, в виде квадратного укрепления, с бойницами, того общего типа, который был мною описан ранее. На противоположной стороне, персидской, по крутым склонам высоких гор персидского Карадага, также вплотную подходящих к реке, вилась такая же тропа, как и на нашей стороне. Эта тропа была лучшей связью Карадага с Тавризом, столицей всего Азербейджана, и по ней постоянно шли караваны с товарами, направлявшиеся в Тавриз».

В тексте Масловского дается описание жизни пограничников и установление офицерами неформальных дружеских связей с вождями соседних (живших на персидской территории) племен. Так, прибыв на пост Бартазский, Масловский узнал от командира отряда ротмистра Германа, что «один крупный персидский хан Карадага, богатый владетель двадцати восьми деревень, живущий в своем поместье, и с которым установились добрососедские отношения, узнав о моем приезде, просил передать мне его убедительную просьбу посетить его, приняв приглашение на обед. Сначала я отказывался, ссылаясь на необходимость на следующий день, после утренних занятий с офицерами, продолжать свой путь по намеченному маршруту, не обременяя излишне хозяина поста своим длительным пребыванием. Но командир отряда, поддержанный командиром отдела, убедительно просил меня остаться у них и на следующий день, приняв приглашение хана. Они говорили, что мое пребывание их нисколько не стеснит и эта поездка на персидскую сторону может представить для меня интерес, а для них тоже может быть полезна. Они рассказывали, что этот хан, крупный карадагский владетель, влиятельный у себя, живет, как феодал, имея свой собственный значительный конный отряд нукеров (всадников), хорошо вооруженный. Ранее, в своей молодости, хан был отчаянным разбойником (конечно, по нашим понятиям), производил постоянные налеты на нашу приграничную полосу, грабя население находящихся там сел, или же занимался провозом контрабанды на нашу сторону, почему был в то время беспокойным и опасным нашим соседом. Состарившись, он отказался от этой своей деятельности, приносившей нам большой вред, перешел к спокойной, мирной жизни и установил дружеские отношения с находящимися против его владений нашими пограничными частями, стараясь быть им полезным. Он не только не допускал во всем ближайшем районе никаких набегов персов на нашу сторону, но часто, в трудные минуты, когда в зимнюю пору снега, а весною – сильные разливы горных речек, прекращали на некоторое время всякое сообщение постов Пограничной стражи с населенными районами, помогал отрядам приобретать продовольствие на персидской стороне. Имея у себя хорошо вооруженный отряд в 200 всадников, он действительно мог поддерживать спокойствие в значительном районе прилегающей к нашей границе персидской полосы. Поэтому-то командирам отдела и отряда было бы неприятно, если бы я своим отказом обидел самолюбивого старика. Эти объяснения и доводы были достаточно убедительными, чтобы я согласился остаться и принять приглашение хана. На берегу нас встретил с группой персов хан – высокий, сухощавый, бодрый старик».

В записках Масловского присутствует и тема «прохождения» самой российско-персидской границы, точнее недостатки, поскольку, как отмечает Масловский, «граница наша, совершенно искусственная, не соображенная ни с местными условиями, ни с государственными интересами, служила постоянной причиной набегов шахсевен на наши приграничные села и деревни и прорывов их на нашу Мугань, о чем я скажу подробно далее, когда буду описывать нашу борьбу с шахсевенами, начатую в 1909 году и закончившуюся в 1912 году…

В 1912 году, после шахсевенской экспедиции, я подал начальнику штаба Кавказского военного округа генералу Юденичу докладную записку с изложением мысли о необходимости изменения нашей границы с Персией, от Асландузского брода до Белясувара. В этой записке я подробно мотивировал необходимость такого исправления и указывал, что особых препятствий к этому не встретится. Как было встречено мое предложение, я не знаю. Возможно, что начавшаяся вскоре война, а потом революция были причиной того, что изложенная в записке мысль канула в вечность…

Иной раз, весной и летом, когда семьи и стада шахсевен находятся на летних кочевьях, в безопасности, далеко от нашей границы, крупные партии шахсевен производят нападения на наши приграничные села с целью грабежа, и тогда на границе происходят настоящие бои. Вот почему кавказским командованием было принято за правило ежегодно с началом весны посылать на все участки персидской границы, в помощь малочисленной Пограничной страже, от пехотных и казачьих полков роты, сотни казаков и команды разведчиков, а в некоторых случаях и целые конные и пешие части.

Масловский подробно описывает действия племен, которые регулярно совершали набеги на приграничные территории Российской империи, и часто вступали в схватки с пограничниками, и в случае успеха уходили с добычей на персидскую землю. «…45 племен, скорее крупных родов, воинственных кочевников, родственных между собой, но независимых друг от друга, и от степени воинственности племени и от характера его главы зависела большая или меньшая безопасность участка границы. Так, два наиболее сильных и воинственных племени, Ходжа-Беклу и Ходжа-Ходжалу, обитали вдоль Аракса, ближе к персидскому Карадагу; в юго-восточной Мугани, в районе Белясувара проживало большое племя Талыш-Микейлю, которое является потомками некогда переселенных сюда грузин; оно одно из самых робких и мирных среди шахсевен. Южнее них, в магале (уезде) Уджаруд, живет племя Аларлу; оно несколько меньше численностью, но чрезвычайно воинственное. Как раз в описываемый мною период во главе этого племени стоял старик Мамед-кули-хан. Он был настолько смел и решителен, настолько не боялся центрального персидского правительства и считал себя независимым, что величал себя “Мамед-кули-ШАХ”. Он доставлял много беспокойства персидским властям, не признавая их и производя постоянные набеги на персидские села под самым Ардебилем, резиденцией персидского генерал-губернатора».

Но сколь бы ни было воинственным кочевое племя, предводительствуемое этим вождем, центральная власть перехитрила его. Как описывает Масловский, в конце 1910 года, между его собственным первым и вторым пребыванием в Персии, губернатор сумел под каким-то предлогом заманить Мамед-кули-шаха в Ардебиль. А там он был немедленно схвачен и казнен.

Известный русский советский писатель, автор исторических романов, Василий Григорьевич Ян (настоящая фамилия – Янчевецкий), окончив историко-филологический факультет Петербургского университета, в 1901 году прибыл в Ашхабад, на службу в канцелярию начальника Закаспийской области, изучал восточные языки, принимал участие в исследовательской экспедиции вдоль персидско-афганской границы.

В «Тач-Гюль (В горах Персии)» (1910) Василий Ян изложил свои наблюдения и беседы с жителями тех мест: «В Северной Персии, вдоль нашей закаспийской границы, расположены курдские селения. Курды переселены сюда несколько столетий назад с турецкой границы – для защиты женственных персов от набегов отважных туркмен. Курды и одеваются иначе, чем персы, и говорят на особом языке…

Они ведут полукочевой образ жизни и любят на некоторое время уходить в горы из своих деревень со стадами баранов и тогда живут в темных шатрах, напоминающих арабские палатки.

Со своими стадами они часто переходят нашу границу. Бараны пасутся на вершинах хребта Копетдага, где летом остается свежая трава. Приходят они в наши равнины и зимою, когда в персидских горах начинают свирепствовать бураны и выпадает обильный снег.

У меня был знакомый молодой текинец по имени Хива-Клыч. Во время похода Скобелева на Геок-Тепе родители Хива-Клыча, опасаясь за свою участь, отвезли его в курдскую деревню и оставили там на “сохранение”.

После битвы в стенах Геок-Тепе они не приехали за сыном, и маленький Хива-Клыч был воспитан курдами, научился говорить по-курдски. Когда он подрос, его родственники, довольно богатые, привезли его обратно в родной аул, и там он вырос уже туркменом.

Среди курдов, в Персии, у него осталась та семья, которую он считал родной, где жили его сверстники, кого он называл своими братьями и сестрами.

Однажды, когда мы с ним вдвоем были на охоте и в холодную ночь грелись у костра, он рассказал мне о себе.

– В той семье, где я рос мальчиком, – говорил Хива-Клыч, – была девочка, Тач-Гюль, немного помоложе меня. Мы росли как брат и сестра. Она была очень красивая. Ее мать была персиянка, красавица, которую во время аламана (набега) увезли из Персии…»

Василий Ян жил и не раз бывал в Средней Азии, и персидская тема нашла отражение в его путевых заметках «Голубые дали Азии» (М., 1914). В одной из ее глав – «Вдоль персидской границы» – он описывает поездку-проверку, которую проводил генерал-лейтенант Русской императорской армии, начальник Закаспийской области и командир Второго туркестанского корпуса Деан Иванович Субботич. «С острова Огурчинского генерал Суботич на “Спинозе” проехал к персидской границе, в пограничный городок Чикишляр, маленький, более похожий на военное поселение. Возле него находились крупные рыбные промыслы миллионера Лианозова…

В одном месте, на самой границе с Персией, Суботича встретила небольшая группа туркменских всадников. Они сошли с коней и выразили восточный “салям” русскому “ярым-падишаху” (полуцарь).

Это был, со своими телохранителями, знаменитый глава пограничного туркменского племени Сатлык-хан, постоянно живший в Персии, известный своими набегами на туркмен, живших в русском Закаспии, и похищением пленных, которых он держал в цепях, заставлял копать арыки для орошения полей туркмен его племени, живших в Персии, занимаясь земледелием.

В разговоре с Сатлык-ханом Суботич держался довольно приветливо, но все сопровождавшие генерала ожидали каких-то внезапных, каверзных, враждебных действий от известного своей хитростью Сатлык-хана, чьи спутники, по-видимому, скрывались невдалеке за холмами. Генерала Суботича конвоировал небольшой конный отряд – всего десять-двенадцать казаков. Сатлык-хан, высокий, худощавый туркмен с очень тонкой талией, гибкий и порывистый в движениях, просил, чтобы его не считали врагом “белого царя”, и сказал, что прибыл нарочно, дабы выразить почтение его генералу и просить защиты для персидских туркмен от притеснений персов…

Суботич обещал рассмотреть эту просьбу Сатлык-хана и позже отправил в Персию комиссию, поручив выяснить какие-то претензии персидских туркмен…

Написанные мною тогда “Путевые заметки во время поездки начальника Закаспийской области 9—19 марта 1902 года”, повествующие о маршруте поездки, многочисленных просьбах населения по пути следования и сделанных в связи с этим генералом Суботичем необходимых распоряжениях, напечатали асхабадские газеты».

Термин «Большая игра» для описания сложного противостояния Российской и Британской империй в Южной и Центральной Азии был придуман английским офицером Артуром Конноли. Персия неизменно находилась в центре этих событий и часто принимала в них активное участие.

Согласно официальной исторической версии в 1840 году Конноли записал эти слова на полях скопированного письма. Само письмо было отправлено британским представителем в Кабуле губернатору Бомбея (ныне город Мумбаи в Индии). Впоследствии популярность выражения обеспечил Киплинг, использовавший его в романе «Ким» о мальчике-ирландце, выросшем в Индии среди местных жителей, что позволяет этому «сахибу, сыну сахиба» с легкостью становиться неотличимым от них. Конечно, он оказывается для тех, кто ведет Игру, весьма ценным кандидатом, перевоплощаясь то в проводника странствующего ламы, то в мальчика на побегушках у торговца.

Свидетельством того, насколько усердно британцы вели пресловутую Большую игру, может служить путешествие венгерского востоковеда Арминия Вамбери, предпринятое им в первой половине 1860-х годов. Он, переодетый дервишем, побывал в Бухарском и Хивинском ханстве и дважды – в Персии. Казалось бы, главной его целью было именно этнографическое изучение стран, городов и образа жизни людей. Но совсем недавно, в 2005 году, Британский национальный архив рассекретил документы, из которых стало ясно, что Вамбери был агентом английских спецслужб и его странствие являлось частью плана по противодействию намерениям России расширить сферу влияния в Центральной Азии, хотя достоверность части его заметок оспаривалась другими авторами. Так, генерал-лейтенант русской армии, историк и лингвист Михаил Терентьев сомневался, что Вамбери совершил весь тот путь, который описал. «Мне лично удалось проверить в Самарканде две вещи, – указывал Терентьев в книге «Россия и Англия в Средней Азии», – уличающие Вамбери в том, что он их не видел и, следовательно, в Самарканде не был».

В мемуарах Вамбери можно заметить его регулярный интерес к русской теме в разных ее аспектах, причем именно в контексте Большой игры. «Шахруд – значительный торговый центр между провинциями Мазендеран и Ирак… Караван-сараев несколько, и в одном из них расположена фактория большой русской торговой компании «Кавказ», которая в последнее время почти вытеснила английскую торговлю в Хорасане благодаря импортной торговле Астрахани и Баку через Астрабад. Да, русские обладают огромным влиянием во всей Азии, от Камчатского залива до Константинополя, и ни для кого это влияние не является таким опасным, как для британского льва, которому русский медведь теперь крепко наступает на пятки, и наступит время, когда он вцепится ему в шкуру своими острыми когтями».

Впоследствии уже в ХХ веке 76-летний Арминий Вамбери будет негодовать по поводу соглашения о разделе Персии на сферы влияния между Россией и Англией в 1907 году. «Мне все это не нравится, – писал он тогда в британское Министерство иностранных дел. – Вы заплатили слишком высокую цену за временный мир, за такой, какой есть, и унижение не увеличит британский престиж в Азии. Вы проявили излишнюю осторожность перед лицом ослабленного, больного противника, хотя Британия в этом не нуждалась».

Противостояние между Россией и Англией в Персии немного смягчилось, когда в 1907 году Россия и Британия договорились разделить зоны влияния и подписали соответствующее соглашение. Англичане выбрали расположенный в 220 км от нефтяного месторождения остров Абадан, владел которым шейх Хазал аль-Кааби, имевший под командованием вооруженные отряды и достаточно независимый от Тегерана. В июле 1909 года англичане заключили с шейхом десятилетнее соглашение об аренде острова. Через три года завод был построен и трубопроводы проложены.

Как уже упоминалось, в какой-то момент Англия и Российская империя предпочли попробовать договориться о сферах влияния в Персии. Им это даже удалось.

Историк Питер Хопкирк, исследователь Центральной Азии (Хопкирк П. Большая игра против России: Азиатский синдром), так анализирует раздел Персии на сферы влияния: «В августе 1907 года после многократных разногласий и задержек сэр Эдвард Грей и российский министр иностранных дел граф Александр Извольский пришли наконец к соглашению. Большая игра покатилась к своему концу. Соглашение было направлено не только на то, чтобы решить постоянные региональные противоречия между двумя странами, но и на то, чтобы сдерживать экспансию Германии в восточном направлении (хотя про это в нем не было ни малейшего упоминания). В то же самое время Санкт-Петербург предупреждал, чтобы в будущем Британия больше не препятствовала его желанию установить контроль над турецкими проливами. Имелось в виду опять-таки противостояние немецкому присутствию в проливах, которого Британия теперь боялась больше всего. 31 августа в Санкт-Петербурге в условиях строжайшей секретности историческое англо-российское соглашение было подписано графом Извольским и британским послом сэром Артуром Никольсоном. В отношении Тибета обе страны согласились воздерживаться от любого вмешательства в его внутренние дела, не искать никаких концессий для железных и шоссейных дорог, шахт или линий телеграфа, не посылать туда никаких представителей, а вести дела с Лхасой только через верховные власти Китая».

Представители Российской империи признали, что Афганистан находится в сфере британского влияния. То есть русские агенты туда направляться не будут, любые политические контакты с эмиром – через Лондон. А вот торговать можно. Англичане обещали, что не будут вмешиваться в туркестанские дела России. И Афганистану не позволят.

Вот по поводу Персии все было намного сложнее. «В то время, как обе стороны заверяли, что уважают ее независимость и позволят третьим странам свободно там торговать, они согласились разделить ее на две сферы влияния нейтральной зоной, – пишет Хопкирк. – России достался север и центр, включая Тегеран, Тебриз и Исфахан, Англии же оставался юг, включая жизненно важный проход в Персидский залив. Как выразился сэр Эдвард Грей: «На бумаге это была равноценная сделка. Часть Персии, прилегающая к Индии, защищена от российского проникновения. Часть Персии, доступная России, защищена от британского проникновения». Тем не менее он убеждал, что для Британии сделка выгоднее. «Практически, – писал он, – мы не уступили ничего. Мы не собирались проводить в Персии наступательную политику. Но британское продвижение в Персии так же точно угрожало России, как российское продвижение в Персии могло стать угрозой Индии». Не удивительно, добавлял он, что графу Извольскому трудно было убеждать российских генералов, “сдающих” так много…»

Конвенция между Россией и Англией

по делам Персии, Афганистана и Тибета

С.-Петербург, 18 (31) августа 1907 г

9 сентября 1906 года шах Мозафереддин издал закон о выборах в парламент (меджлис), согласно которым персидские мужчины старше 25 лет получали избирательные права. Через несколько недель, после тронной речи Мозафереддина в торжественной обстановке в Голестанском дворце 1-й меджлис (парламент) начал работу, избрав своим председателем Мортеза Кули-хан Сани ад-доуле.

Среди главных предметов экспорта Российский империи в Персию был сахар. Весна 1905 года была в Персии голодной, в стране был неурожай, продукты подорожали. Из-за Русско-японской войны и начавшейся в Российской империи революции возникли трудности в русско-персидской торговле, что привело к подорожанию привозимых в Персию товаров. Так цена на сахар за первые три месяца 1905 года выросла на треть, причем в крупных городах (Тегеране, Тебризе, Реште, Мешхеде) сахар подорожал почти вдвое. Это было связано и с тем, что началась перебои с привозом сахара из России.

Неслучайно поводом к мятежу в персидской столице стал оглашенный 12 декабря 1905 года приказ тегеранского генерал-губернатора Ала эд-Доуле бить палками по пяткам купцов, которые подняли цены на импортный сахар, тем самым посмев нарушить его предписание снизить цены. Но вместе с купцами протестовали и представители духовенства. Это вызвало волнения в столице. Губернатор Тегерана был снят шахом со своего поста…

В Российской империи негласно существовало свое сахарное лобби, которое предпринимало усилия в регулировании экспорта сахара. 7 апреля 1909 года Совет министров Российской империи принял решение об экспорте сахара в Персию, о чем была сделана соответствующая надпись № 40 в Особом журнале Совета министров (Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909–1917 гг. 1909 год).

«По совместному представлению Министров Финансов и Торговли и Промышленности от 27 Марта 1909 года за № 468 (по Глав. Упр. Неокл. Сбор. и Каз. Прод. Питей) о мерах, вызываемых присоединением России к Брюссельской сахарной конвенции, и о контингентировании экспорта сахара, вывозимого в Финляндию и Персию

(По журналу дел, разрешаемых собственною властью Совета Министров)

В видах обеспечения точного выполнения обязательства, принятого на себя ИМПЕРАТОРСКИМ Российским Правительством на основании заключенного 6/9 Декабря 1907 г. дополнительного к Брюссельской сахарной конвенции 1902 г. акта, Советом съезда сахарозаводчиков в Киеве были выработаны, по предложению Министров Финансов и Торговли и Промышленности, правила распределения в сахарные компании 1907–1909 годов назначенных Брюссельским соглашением максимальных контингентов вывоза сахара между всеми сахарными заводами, пропорционально действительному производству каждого из них.

Опыт применения означенных правил, утвержденных Советом Министров 11 Июня 1908 г., свидетельствует о том, что выполнение возложенного на ИМПЕРАТОРСКОЕ Российское Правительство обязательства по непревышению контингента конвенционного вывоза сахара достигается вполне успешно применением принятого способа разверстки этого контингента между сахарными заводами. Вследствие сего Министры Финансов и Торговли и Промышленности вошли ныне в Совет Министров с представлением об установлении на все остающееся время участия России в Брюссельской конвенции права Министра Финансов, определенные для России актом 6 Декабря 1907 г., контингенты вывоза сахара в кампании 1909–1910 гг., 1910–1911 гг., 1911–1912 гг. и 1912–1913 гг. распределять между сахарными заводами существующим порядком, пропорционально действительному производству заводов в предшествующем периоде сахароварения, сверх 80 000 пуд. по каждому заводу, с предоставлением Министру Финансов полномочия на определение как подробностей применения таких мер (размеров подлежащих разверстке контингентов, порядка распределения каждого из них в один или несколько приемов, условий выпуска сахара из заводов и т. д.), так и сроков введения их в действие. Вместе с тем подобное контингентирование экспорта сахара Министры Финансов и Торговли и Промышленности находят полезным установить не только в отношении вывоза сахара на конвенционные рынки, но также и относительно вывоза его в Финляндию и Персию ввиду чрезмерного, свыше потребности, предложения русского сахара на рынках названных стран.

Так как, однако, последнеуказанная мера не могла бы быть осуществлена без согласия владельцев всех сахарных заводов, то для обсуждения ее было признано необходимым созвать съезд представителей всех без исключения свеклосахарных и свеклосахарно-рафинадных заводов с предупреждением сахарозаводчиков, что неприбытие на съезд будет считаться за согласие отсутствующих на приведение в исполнение постановлений съезда. Такой съезд состоялся в Киеве 27 Февраля сего года, причем он единогласно высказался за распределение контингентов вывоза сахара в Финляндию и Персию, с тем, чтобы таковое распределение было сделано по отношению к каждой из этих стран в отдельности и на тех же самых основаниях, на которых распределен наш конвенционный вывоз.

Что же касается срока действия означенной меры, то предрешение его представляется неудобным, ввиду того что мера эта, вводимая по желанию сахарозаводчиков, будет подлежать отмене в любой срок в случае единогласно заявленного сахарозаводчиками ходатайства о прекращении ее действия…

Применение мер по контингентированию вывоза сахара в Финляндию и Персию, а также по применению объясненных, гарантирующих действительный ввоз в Финляндию, мер определяется Министром Финансов, которого надлежало бы уполномочить равным образом и на назначение срока введения всех проектированных мер.

Обсудив настоящее дело и разделяя предположения по оному Министров Финансов и Торговли и Промышленности, Совет Министров постановил нижеследующие по рассматриваемому предмету правила:

…Выпуск сахара с заводов в Финляндию, а также в Персию (через порты Каспийского моря и по сухопутной границе) производится в течение каждого периода сахароварения, в размере не свыше определяемых Министром Финансов соответственно действительной потребности, для каждого периода и для каждой из названных территорий в отдельности, контингентов вывоза, которые Министр Финансов распределяет между свеклосахарными и свеклосахарно-рафинадными заводами пропорционально действительному производству заводов в предшествовавшем периоде сахароварения, сверх 80 000 пуд. по каждому заводу, с правом заводчиков причитающиеся им по распределению количества сахара уступать другим заводам…

5) Выпуск складами сахара в государства, размер общего вывоза в кои русского сахара определен актом 6 Декабря 1907 г., а также в Финляндию и в Персию (через порты Каспийского моря и по сухопутной границе) производится за счет сахарных заводов, согласно условиям, указанным в пунктах 1–4.

6) Ближайший порядок применения и сроки введения в действие указанных в пунктах 1–5 мер определяются Министром Финансов.

Подписи: В.Н. Коковцов, А.В. Кривошеин, П.А. Харитонов, А.Н. Шварц, С.В. Рухлов, В.И. Тимирязев, С.М. Лукьянов, И.Г. Щегловитов, С.А. Воеводский, А.А. Поливанов, Н.В. Чарыков».

Большевистские организации Российской империи (в первую очередь – Закавказья) активно поддерживали антишахские выступления, принимали участие в революционных событиях в Персии, а на территории Российской империи собирали деньги для помощи персидским революционерам и выпускали посвященные их борьбе листовки массовыми тиражами.

23 октября 1909 года в 3 часа 55 минут утра Председатель Совета министров статс-секретарь Столыпин отправил российскому императору шифрованную телеграмму, касающуюся событий в Персии (П.А. Столыпин: Переписка. М.: РОССПЭН, 2004).

Ввиду полученных из Ардебиля тревожных известий об опасности, которой подвергается наше консульство и русские подданные от шахсевен, Совещание по персидским делам постановило, в дополнение к посланным в Ардебиль войскам, отправить туда немедленно отряд достаточной силы, для полного разгрома шахсевен и восстановления безопасности нашего консульства и русских подданных.

Один из драматических эпизодов персидской истории начала XX века связан с деятельностью Моргана Шустера (Уильяма Моргана Шустера, 1877−1960 гг.), американского адвоката и финансового эксперта.

В 1910 году тегеранское правительство отправило просьбу американскому президенту Уильяму Говарду Тафту технически помочь Персии в реорганизации ее финансовой системы. США направили в Персию группу своих экспертов во главе с Морганом Шустером. В 1911 году его назначали на должность генерального казначея в персидском правительстве. Шустер (и его помощники) проработал несколько месяцев и после многочисленных конфликтов с российскими и английскими чиновниками в начале 1912 года был вынужден вернуться домой в США, где выпустил книгу «Удушение Персии» (The Strangling of Persia, The Century Company, Нью-Йорк), в которой рассказал о своей деятельности в Персии, состоянии дел (политических и экономических) в этой стране и роли англичан и русских, разделивших персидскую территорию по договору 1907 года на зоны влияния. В тексте книги рассказывается о роспуске меджлиса (парламента) в декабре 1911 года, роли правительства и послов европейских держав. В приложения приведены копии важных документов и писем, фотографии.

В Иране до сих вспоминают историю с вынужденной отставкой Моргана Шустера как давнее вмешательство во внутренние дела страны. Иранский историк Хосров Мотазед (FARS News Agency, Иран, inosmi.ru) высказал следующее мнение: «После Конституционной революции в Иране (1905–1911) шахское правительство наняло Моргана Шустера для того, чтобы тот наладил работу в стране финансовой системы. Этот человек очень помог Ирану, давая отпор чрезмерным требованиям русских и англичан. Прежде любой иранец, не желавший платить налоги, мог объявить себя подданным Российской империи, как это сделал сын Мозафереддин-шаха принц Шах-Ас-Салтане. Однако Моргану Шустеру удалось силой принудить шахского отпрыска заплатить налоги. Американский финансист успел проработать в Иране только девять месяцев, как Россия выставила ультиматум иранскому парламенту с требованием о выдворении Шустера. Простой народ решил поддержать американца и организовали массовое шествие к зданию парламента, в котором даже приняли участие женщины в чадрах…»

28 июня 1913 года Совет министров Российской империи принял решение о беспошлинном пропуске в Персию оружия и военных припасов, о чем была сделана соответствующая надпись № 66 в Особом журнале Совета министров

(Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909–1917 гг. 1913 год).

«Персидское Правительство весною текущего года обратилось в Министерство Иностранных Дел с ходатайством о разрешении беспошлинного транзитного пропуска в Персию через Россию двадцати ящиков с 100 000 патронов. На сделанные по сему предмету сношения с заинтересованными властями Военный Министр и Наместник ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА на Кавказе уведомили Министерство Иностранных Дел, что с их стороны препятствий к осуществлению сего предположения не встречается, а Министерство Торговли и Промышленности затруднилось согласиться на беспошлинный пропуск означенного груза, так как, по смыслу статьи 138 устава таможенного (Свод зак., т. VI, изд. 1910 г.), Министру Торговли и Промышленности, по соглашению с Министром Финансов, предоставляется разрешать перевозку, без взыскания пошлин, иностранных товаров через Россию во всех направлениях, за исключением, однако, транзита через Закавказье в Персию. Ввиду сего Министр Иностранных Дел, по сношении с Министром Торговли и Промышленности, счел необходимым внести настоящее дело на уважение Совета Министров, объяснив при этом, что удовлетворение вышеуказанного ходатайства Персидского Правительства было бы не бесполезно для нас с политической точки зрения.

Сообразив изложенное, Совет Министров заметил прежде всего, что установленное статьей 138 устава таможенного воспрещение бесплатного пропуска транзитом иностранных товаров через Закавказье в Персию касается, собственно, транзитной перевозки частных грузов, а не товаров, выписываемых иностранными государствами. В соответствии с сим ИМПЕРАТОРСКОЕ Российское Правительство уже неоднократно пропускало беспошлинно через русские пределы разного рода грузы, следовавшие через Россию транзитом в Персию и предназначавшиеся для Персидского Правительства. При этом, согласно объяснению Гофмейстера Сазонова, желательно было бы установить применение этой меры как в данном случае, так и на будущее время, приурочив ее к той категории товаров, которые чаще всего выписывались Персидским Правительством, то есть к огнестрельному оружию и военным припасам. С своей стороны, Совет Министров не встретил препятствий к испрошению ВЫСОЧАЙШЕГО на сие соизволения, оговорив вместе с тем в видах предосторожности, что беспошлинный пропуск оружия и военных припасов, высылаемых в Персию, допускается лишь в том случае, если означенный груз выписывается с разрешения Русского Правительства. При вышеизъясненной общей постановке настоящей меры под действие ее подойдет, очевидно, и ныне обсуждаемое ходатайство персидских властей о беспошлинном пропуске в Персию через Россию 20 ящиков со ста тысячами патронов».

В октябре 1908 года В.И. Ленин опубликовал статью «События на Балканах и в Персии» (газета «Пролетарий» № 37, 16 (29) октября 1908 г., позже вошедшую в книгу: Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Том 17), посвященную актуальным на тот момент событиям Боснийского кризиса и Конституционной революции в Персии, используя ставшее популярным выражение (идеологическое клише) «жандарм Европы» и обращая внимание на «реакционность европейских правительств, которые <…> помогают России играть роль азиатского жандарма».

Как же будущий (менее чем через десять лет) вождь мирового пролетариата оценивал действия царского правительства и персидских революционеров? Интересно понять, как же представлял Ленин Персию того времени? «18-го (5) октября «Новое время» поместило громовую статью по поводу того, что «анархия в Тавризе достигла невероятных размеров», что город этот будто бы «наполовину разрушен и разграблен полудикими революционерами». Победа революции над шахскими войсками в Тавризе, как видите, сейчас же вызвала бешенство русского официоза. Вождь революционного персидского войска, Саттар-хан, объявлен в этой статье «адербейджанским Пугачевым» (Адербейджан или Азербейджан есть северная провинция Персии; главный город этой провинции – Тавриз, население этой провинции, по Реклю, доходит почти до 1/5 всего населения Персии). «Спрашивается, – писало «Новое время», – может ли Россия терпеть без конца все эти безобразия, которые разоряют нашу миллионную торговлю на персидской границе?.. Не следует забывать, что все восточное Закавказье и Адербейджан в этнографическом отношении представляют одно целое… Татарские полуинтеллигенты в Закавказье, забыв, что они русские подданные, отнеслись с горячим участием к тавризским смутам и посылают туда своих добровольцев… для нас гораздо важнее, чтобы смежный с нами Адербейджан был умиротворен. Как это ни прискорбно, обстоятельства могут вынудить Россию, при всем ее желании ни во что не вмешиваться, взять это дело на себя».

20-го октября в немецкую «Франкфуртскую газету» телеграфировали из Петербурга, что «компенсацией» для России предполагается оккупация Азербейджана. 24-го (11) октября та же газета поместила телеграмму из Тавриза: «Третьего дня шесть батальонов русской пехоты с соответствующим количеством кавалерии и артиллерии перешли персидскую границу и ожидаются сегодня в Тавризе».

Русские войска переходили персидскую границу в тот самый день, когда М. Шиппель, повторяя, как раб, уверения, вой либеральной и полицейской печати, говорил немецким рабочим, что значение России, как реакционной глыбы, отошло в прошлое и что видеть в России врага во что бы то ни стало – ошибочно!

Предстоит новое избиение персидских революционеров войсками Николая Кровавого. За неофициальным Ляховым следует официальная оккупация Адербейджана и повторение в Азии того, что сделала Россия в Европе в 1849 году, когда Николай I посылал войска против венгерской революции. Тогда была еще в Европе среди буржуазных партий настоящая демократия, способная бороться за свободу, а не только лицемерно болтать о ней, как делают все буржуазные демократы в наши дни. Тогда России приходилось играть роль европейского жандарма против некоторых, по крайней мере, европейских стран. Теперь все крупнейшие державы Европы, не исключая «демократической» республики «красного» Клемансо, смертельно боясь всякого расширения демократии у себя дома, как идущего на пользу пролетариату, помогают России играть роль азиатского жандарма.

Не подлежит ни малейшему сомнению, что в сентябрьский реакционный заговор России, Австрии, Германии, Италии, Франции и Англии входила «свобода действий» России против персидской революции. Совершенно не важно, было ли это написано в каком-нибудь тайном документе, который будет напечатан много лет спустя в собрании исторических материалов, или это было только сказано Извольским его любезнейшим собеседникам, или сами эти собеседники «намекнули» на то, что мы вот переходим от «оккупации» к «аннексии», а вы, может быть, от Ляхова к «оккупации», или еще как-нибудь иначе, – все это имеет ничтожное значение. Существенно то, что как бы ни был мало оформлен сентябрьский контрреволюционный заговор держав, но этот заговор есть факт и с каждым днем значение его выясняется все больше и больше. Это – заговор против пролетариата и против демократии. Это – заговор во имя прямого подавления революции в Азии или косвенных ударов этой революции. Это – заговор во имя продолжения колониального грабежа и территориальных завоеваний сегодня на Балканах, завтра в Персии….

P. S. После того, как эта статья была сдана в печать, в газетах появилась телеграмма Петербургского телеграфного агентства, опровергающая известие о переходе персидской границы русскими войсками. Телеграмма эта помещена в «Frankfurter Zeitung» 24. X., второе утреннее издание. В 3-м издании есть телеграмма из Константинополя от 24. X. 10 час. 50 мин. вечера. В этой телеграмме говорится, что вечером 24. X. в Константинополе узнали о переходе персидской границы русскими войсками. Заграничная печать, кроме социалистической, пока молчит о вторжении русских войск в Персию.

Итог: окончательно узнать всей правды мы пока не можем. Во всяком случае «опровержения», исходящие от царского правительства и из СПБ. телеграфного агентства, конечно, никакого доверия не заслуживают. Что Россия с ведома держав ведет борьбу с персидской революцией всеми средствами, от интриг до посылки войск, это факт. Что она ведет политику, направленную к оккупации Азербейджана, это тоже несомненно. Если войска не перешли еще границу, то, наверное, все меры к тому приняты: без огня дыма не бывает». Спустя двенадцать лет уже другой персидский революционер, Кучук-хан, обратится к Ленину с посланием, обращая внимание на революционные перегибы на персидской земле, но не найдет поддержки…

5—17 (18–30) января 1912 года ситуация в Персии обсуждалась на VI (Пражской) Всероссийской Конференции РСДРП, принявшей отдельную резолюцию: «О НАПАДЕНИИ РУССКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА НА ПЕРСИЮ».

«Российская социал-демократическая рабочая партия протестует против разбойничьей политики царской шайки, решившей задушить свободу персидского народа и не останавливающейся в этом перед самыми варварскими и гнусными актами.

Конференция констатирует, что всячески рекламируемый и поддерживаемый русскими либералами союз российского правительства с правительством Англии направлен прежде всего против революционного движения азиатской демократии и что этот союз делает английское либеральное правительство соучастником кровавых зверств царизма.

Конференция выражает свое полное сочувствие борьбе персидского народа и, в частности, борьбе персидской с.-д. партии, понесшей столько жертв в борьбе с царскими насильниками».

В советское время, когда уже и Каджаров на троне не было, как и Российской империи, текст этой резолюции неоднократно продолжал печататься в томах ленинских работ.

В ленинской «Тетради материалов о Персии» содержатся сведения о прочитанной Лениным книге Г. Деморньи «Персидский вопрос и война» (Париж, 1916). Будущий вождь мирового пролетариата как опытный публицист, внимательно следящий за событиями мировой истории, приводит сведения об авторе книги: «Юрисконсульт правительства в Персии и профессор школы политических наук в Тегеране. Он – автор многих работ и статей о Персии – и на персидском и на французском языках».

Далее Ленин дает оценку как состоянию Персии на тот момент, так и роли трех великих держав, ведущих мировую войну на персидской земле. В ленинском тексте (цитатах) – не только общие формулировки, но описание уже ставших почти забытыми событий в Персии, которое показывает, как европейцы оценивали экономическое положение восточной державы.

«Книга – архипоучительна, как описание поистине жалкого состояния Персии, над которой самым бесстыдным образом издеваются и грабят ее три, – в первую очередь три, – великие державы: Россия, Англия, Германия. Автор, конечно, французский “патриот” вполне. Тем интереснее, что он вынужден беспощадно вскрывать драку – самую злобную – между Россией и Англией.

Персия формально нейтральна в этой войне. На деле и русские и англичане, с одной стороны, – и турки с немцами, с другой – воюют и грабят на персидской территории…

Договор России и Англии (1907 г.) о разделе «сфер влияния» обеих держав в Персии не удовлетворил («применение (договора 1907 г.) не достигло цели») их, – драка и недоверие («англо-русское соперничество» и passim) между ними продолжались. Германия пользовалась этим, и ее договор с Россией (свидание в Потсдаме 1910 г.) был «триумфом германской дипломатии» – попыткой разделить Персию между Германией и Россией. «Разделим Персию между собой и устраним Англию» – так передает Деморньи содержание (вернее: смысл и суть) этого договора.

«Англо-индийский империализм»

Фактически и в «нейтральной» зоне (внутри Персии) Англия хозяйничает вовсю, и борьба с Россией продолжается.

«Начиная с правительства, все, что имеет значение в стране, поступает под покровительство русское, германское или английское» (78).

Часто цитирует «Удушение Персии» Моргана Шустера (Нью-Йорк, 1912). Его заставили уйти (11. I. 1912) русские за «диктаторские» замашки. Англичане защищали, но не защитили его. Автор называет его книгу «горькой» («горькая книга против Персии, России, Англии и Германии») и говорит, что он-де «не понял положения», он-де «не дипломат» («скверный дипломат»).

Иностранные державы, без согласия России или Англии, не могут получить концессий в Персии…

Консулы (всех трех великих держав) ведут бесстыдные интриги, подкупают банды, разжигают борьбу, «консульское неистовство», травят «умеренных» послов и т. д.

«Контроль над государственными финансами, которого хотят добиваться, стал новой формулой замаскированного протектората, чрезвычайно модной в настоящий момент».

«Концессия на железную дорогу Джульфа – Тебриз – Резайе – Тегеран была предоставлена 24 января – 6 февраля 1913 русскому учетному банку в Тегеране…»

«С 1912–1914 англо-русское соперничество продолжается в Персии все в тех же формах».

«Стоял также усиленно обсуждавшийся вопрос о большой трансперсидской железной дороге… На этой почве англо-русское соперничество, умело поддерживаемое персидским правительством, искусно использовалось Германией. На этой же почве интересы Франции до сих пор были подчинены тайным комбинациям некоторых финансовых групп…»

«24 декабря» (1915 или 19.74?) «бомба, которая должна была уничтожить русского, французского, бельгийского и английского посланников, взрывается в Тегеране, но покушение не удается, и бомба убивает одного из участников заговора, организованного германо-турецкой бандой. Германская дипломатическая миссия не унывает, она вербует тысячу бандитов по 90 франков в месяц каждому и раздает им оружие. Последние спешат продать ружья и патроны и удрать».

Собрание русских промышленников в Москве 23. XI. 1910 было против трансперсидской дороги, ибо она-де облегчила бы конкуренцию английскую и немецкую (266–267).

(В Персии теперь, 1915) «уже нет зон влияния, русские и англичане идут теперь друг к другу, чтобы преследовать немцев. 300 казаков покинули Мешед, преследуя 4 германских офицеров и 83 бахтиаров, недавно выехавших из этого города и направляющихся к Афганистану, где они хотят поднять восстание».

И т. д. и т. п.

Есть цифры торговли Персии: весь оборот 628 млн «кран» (= 0,45 франка)

1) Россия – 63 % всей торговли (с. 247)

2) Англия – 25 %

3) Турция – 9 %

4) Германия – (24 млн кран)…»

УСТАВ ПЕРСИДСКОЙ КОНСТИТУЦИИ

(Сборник дипломатических документов,

касающихся событий в Персии.

Как отмечал в своей книге «История Ирана и иранцев. От истоков до наших дней» французский востоковед Жан-Поль Ру, «когда началась война, ситуация все еще оставалась крайне запутанной. Немцы охаживали персов, пытаясь привлечь на свою сторону. Османский халиф из своего дворца в Константинополе провозгласил джихад. Кто к нему прислушался? Никто, тем более не Иран, который был шиитским и не забыл долгих конфликтов с западными соседями. Впрочем, что он мог сделать? Он безучастно наблюдал, как накатывались и откатывались волны иностранцев: как пришли турки, которые в апреле 1916 г. заняли Хамадан, Керманшах, Казвин, как пришли русские, которые в конце 1916 г. оккупировали Тегеран и Кум, изгнав в 1917 г. османов, как пришли англичане, которые создали национальную жандармерию под английским командованием и захватили Йезд, Шираз, Исфахан. Во время советской революции эта жандармерия вытеснила русских с севера страны и в результате к концу войны заняла всю ее территорию, от Персидского залива до Каспийского моря. 9 августа 1919 года Великобритания все-таки признала полную независимость Ирана и начала выводить войска. Она оставила его в состоянии полного распада».

Тема Персии связана со знаменитой исторической подделкой – так называемым «Завещанием» Петра I. Неизвестны имена тех, кто первым придумал эту фальшивку, рассказывающую о «любимом проекте Петра Великого», дающего советы своим потомкам по российскому завоеванию всей Европы и Азии, и неоднократно публиковавшуюся на Западе и Востоке на протяжении десятилетий.

20 сентября 1916 года в Особом журнале Совета министров Российской империи (Особые журналы Совета министров Российской империи. 1909–1917 гг. 1916 год. М.: РОССПЭН, 2008) зафиксирован следующий документ, определяющий размер и виды (военной и финансовой) помощи России (и Англии) персидскому правительству из-за действий держав – противников Антанты.

«По представлению Министерства Иностранных Дел от 16 июля 1916 г.

(по Трет[ьему] Политическому] Отделению]) о заключенном между Императорским и Персидским Правительствами соглашении (По журналу дел, разрешаемых собственной властью Совета Министров).

С возникновением военных действий между Россией и Турцией враждебные нам державы проявили в Персии усиленную деятельность, направленную к восстановлению против нас и нашей союзницы Великобритании – не только самой Персии, но и Афганистана, а затем и Индии и наших Средне-Азиатских владений. В сложившейся в то время военной обстановке Россия и Великобритания могли противопоставить этой агитации лишь дипломатическое воздействие, которое, при стоявших тогда во главе Персидского правительства деятелях, не могло производить должного впечатления. Лишь в конце минувшего 1915 г., благодаря появлению в Персии нашего отряда, положение дел приняло лучший для нас оборот, а именно: Шах изъявил готовность придерживаться впредь дружественной России и Англии политики, и прежний состав Тегеранского кабинета был уволен и заменен новым, в который вошли убежденные сторонники союзных держав. Для поддержания вновь сформированного кабинета оказалось необходимым предоставить Шахскому правительству отсрочку уплаты процентов России и Англии по прежним персидским займам. Этим путем Тегеранскому кабинету дана была возможность распоряжаться таможенными доходами, обеспечивавшими ранее исправную уплату аннуитетов по означенным займам и поступавшими почти полностью в Российский и Английский банки. Однако зачисляемые таким порядком в доход Персидской казны суммы оказываются совершенно недостаточными для покрытия крупных расходов по водворению и поддержанию порядка в стране. Поэтому Шахское правительство обратилось к нам и Великобритании с ходатайством о дальнейшем финансовой поддержке в размере 500 000 туманов ежемесячно и об оказании содействия к созданию регулярной персидской армии в 50 000 человек.

По рассмотрении сего вопроса совместно с Лондонским кабинетом и после соответствующих переговоров удалось достигнуть следующего соглашения: взамен сформирования национальной Персидской армии, на севере Персии, в сфере нашего влияния, решено увеличить до 11 000 человек состав Шахской казачьей бригады, руководимой русскими офицерами; такую же приблизительно вооруженную силу сформируют англичане на юге страны; ежемесячная субсидия Персидскому правительству, вместо 500 000 туманов, определена в 200 000 туманов, которые будут уплачиваться в равных долях, то есть по 100 000 туманов в месяц, Россией и Англией; за эту поддержку Шахское правительство обязалось учредить особую финансовую контрольную комиссию, в состав которой входят по одному представителю от России и Англии и председателем коей является финансовый советник Персидского правительства – бельгиец.

При таком положении дел мы и наши союзники-англичане приобретаем фактический контроль как над военными силами Персии, так и над ее финансами.

Военная и финансовая стороны вопроса были в свое время согласованы Министерством Иностранных Дел с военным и финансовым ведомствами, по принадлежности, и на осуществление приведенных мероприятий последовало по всеподданнейшему докладу бывшего Министра Иностранных Дел ВЫСОЧАЙШЕЕ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА соизволение».

25 января (7 февраля) 1917 года, за несколько дней до отречения Николая II от престола, в столице Российской империи состоялись русско-английские переговоры, посвященные финансовой стороне сотрудничества (которую должна оказать Англия России).

В принятом «Меморандуме» об англо-русских финансовых переговорах на Петроградской конференции» (Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Ч. 2. М.—Л.: 1957) один из разделов VI (следом за «V. Поддержание курса рубля за границей») был полностью посвящен Персии.

«Императорское русское правительство обращает внимание на потребность в серебре, необходимом для содержания военного отряда в Персии. Русские военные власти в политической комиссии конференции отметили, что эта потребность носит весьма срочный характер. Русский министр финансов пояснил, что для этой цели необходимо серебро на сумму 4 млн ф. ст. до конца текущего года.

Британские делегаты признали важность, которую русские военные власти придают этому вопросу, и они признают, что этот вопрос был и является в настоящее время предметом обсуждения между британским посольством в Петрограде и Министерством иностранных дел в Лондоне.

В этом деле вопрос о выдаче чеков Учетно-ссудным банком Персии затрагивает дипломатическую область, и поэтому они полагают, что они могут только обратить внимание на пожелание русского правительства по возвращении в Лондон…»

Документ был подписан российским министром финансов П. Барком и английскими делегатами лордом Мильнером и лордом Ревельстоком.

На единственном состоявшемся заседании сделавший доклад Барк обратился к представителям союзников с предложением оказать России финансовую поддержку, пропорционально поделив между союзниками финансовое бремя войны.

Комиссия не приняла никаких решений, а делегаты союзников обещали доложить о предложении российского министра свои правительствам.

В Персии российские войска, из-за отсутствия валюты и обесценения рубля, терпели лишения. Хотя британские представители и обещали выделить валюту для обеспечения русского экспедиционного корпуса, они этого не сделали…

О том, как пришедшее к власти Временное правительство пыталось организовать финансирование русским войскам в Персии, указывается в тексте «Отчета о деятельности Иностранного отделения Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов с 27 февраля по 25 октября 1917 г. (Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Ч. 2. М.—Л., 1957).

«…3а время от 27 февраля по 25 октября 1917 г. работа Иностранного отделения протекала под влиянием двух главнейших факторов.

Этот период времени прежде всего характеризуется значительным сокращением наших валютных ресурсов, последнее было результатом невозобновления английским правительством финансового соглашения с Россией, невозможности использовать японский денежный рынок в необходимых размерах, полного исчерпания имевшейся наличности американской валюты и, наконец, общей конъюнктуры международного денежного рынка, где стало затруднительным, а подчас и невозможным приобретение валюты некоторых нейтральных стран…

Вторым решающим моментом было начавшееся вскоре стремительное падение курса рубля на иностранных биржах, завершившее постепенное понижение расценки нашей валюты за предшествовавшее время…

В связи с недостатком валюты обострились и отмеченные выше затруднения в снабжении валютой наших войск, оперировавших в Персии, Румынии и расквартированных в Финляндии, а также затруднения по финансированию заготовительных операций продовольственного характера на Дальнем Востоке и в Персии. За отсутствием местной валюты войска расплачивались рублями, и курс последних настолько упал, что местное население совершенно отказалось от приема их в платежи…

Отмеченные явления потребовали принятия ряда мер, несколько разнообразившихся в зависимости от характера отношений к разным правительствам. Меры эти в общем сводились к обеспечению войскам иностранной валюты по возможности на сумму их потребности в фактических расходах в данной стране. В Румынии это было достигнуто путем двух финансовых соглашений, по которым мы получили 200 млн лей, в Персии – путем усиленного доставления в страну серебра, продажи за краны сахара, мануфактуры и некоторых других товаров и, наконец, соглашением с английским правительством об открытии нам единовременного кредита на покрытие главнейшей задолженности и ежемесячной финансовой поддержки в кранах на содержание войск».

Германия, как Российская и Британская империи, проявляла свой колониальный интерес не только к Африке, но и к Востоку, в том числе – к Персии, и с начала XX века германская деятельность усилилась. Согласно принятому в 1900 году германским рейхстагом закону правительство брало на себя обязательство финансировать постройку гражданских судов, пригодных для использования в качестве вспомогательных боевых кораблей. С 1906 года одна из крупнейших в то время пароходных компаний, германская «Гамбург – Америка» (Hamburg-Amerikanische Packetfahrt-Actien-Gesellschaft, сокр. HAPAG, основанная в 1847 году в Гамбурге для совершения рейсов через Атлантический океан), организовав регулярное пассажирское и грузовое сообщение между портами Персидского залива и Германии, смогла благодаря своим низким тарифам перевозить на своих кораблях даже английские товары, успешно конкурируя с британцами.

Германские промышленники и торговцы приобретали и открывали в Персии торговые фирмы, мастерские и промышленные предприятия. Так в 1912 году в Тебризе принадлежащее германским гражданам общество «Петаг» открыло самую большую (на тот момент) в Персии ковроткацкую фабрику, были германские инвестиции в другие сферы персидской экономики. Это привело к увеличению торгового оборота Германии с Ираном, который вышел на третье место, уступив только Российской и Британской империям. В денежном выражении товарооборот Германской империи и Персии с начала XX века (1901/1902 года) до Первой мировой войны (1913/1914 года) возрос более чем в десять раз, с 2,5 млн кран до 33 млн кран. Это не могло не настораживать как английское, так и российское правительство, которые в 1907 году подписали соглашение о разграничении сфер влияния в Персии и других азиатских державах, препятствуя германскому проникновению на Восток.

Питер Хопкирк, исследователь Центральной Азии, в своем фундаментальном труде (Хопкирк П. Большая игра против России: Азиатский синдром. М.: Рипол Классик, 2004) так оценивает предысторию подписания и итоги этого документа: «Старые страхи перед Россией стали угасать перед лицом нового призрака – агрессивно-экспансионистской Германии. Амбиции Германии в Азии стали принимать настолько угрожающий характер, что некоторые политики уже начали рассматривать Россию как потенциального союзника против этой новой силы. Любой ценой нужно было избегать всего, что могло подтолкнуть Санкт-Петербург в сторону Германии… Большая игра покатилась к своему концу. Соглашение было направлено не только на то, чтобы решить постоянные региональные противоречия между двумя странами, но и на то, чтобы сдерживать экспансию Германии в восточном направлении (хотя про это в нем не было ни малейшего упоминания). В то же самое время Санкт-Петербург предупреждал, чтобы в будущем Британия больше не препятствовала его желанию установить контроль над турецкими проливами. Имелось в виду опять-таки противостояние немецкому присутствию в проливах, которого Британия теперь боялась больше всего».

Но есть и другое мнение по англо-германским интересам в Персии, которое в 1903 году высказал генерал-лейтенант У. Николсон, генеральный директор военной разведки, учитывавший возможный конфликт интересов союзных империй: «Поддержание интересов Британии в Персии кажется невозможным без достижения взаимопонимания с Германией или Россией. Немецкий вариант, конечно, предпочтительней, поскольку интересы Англии и России настолько противоположны, что любое соглашение в отношении сфер влияния в Персии будет, вероятно, нарушено Россией, как только ей это понадобится». Но глобальные договоренности Берлина и Лондона так и не были достигнуты…

Немаловажное значение для Берлина имело постоянно развивающееся сотрудничество Германской и Османской империй, с помощью которого кайзер Вильгельм рассчитывал вытеснить Британию с подвластных ей территорий. По словам известного английского историка Юджина Рогана (Ю. Роган. Падение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем Востоке, 1914–1920), «Вильгельм считал, что дружба с османским султаном, который в своей роли халифа, или преемника пророка Мухаммеда, также являлся духовным лидером мировой мусульманской общины, побудит мусульман во всем мире больше симпатизировать Германии, нежели другим европейским державам. А поскольку в те времена под британским правлением в Индии, Египте и регионе Персидского залива находились более 100 млн мусульман, Германия видела в исламе мощное потенциальное оружие против англичан, которым она могла в случае необходимости воспользоваться.

Еще одним весомым мотивом для дружбы было важное стратегическое положение, которое занимала Османская империя. В период визита кайзера в Стамбул между Великобританией и Россией шло интенсивное соперничество за господство в Центральной Азии, которое получило название “Большая игра”. Османские провинции в Восточной Анатолии были одновременно воротами в Персию и Центральную Азию. Это давало Германии возможность вмешаться в “Большую игру” и оказывать давление на Великобританию и Россию через союз с османами».

Но Германия вела переговоры и с Россией о взаимных интересах в Персии. В ноябре 1910 года на встрече Николая II с Вильгельмом II в Потсдаме императоры договорились о подписании соглашения, предусматривающего соблюдение интересов держав в Персии.

Соответствующее официальное соглашение, получившее название Потсдамского (по той встрече), было подписано в столице Российской империи 6 (19) августа 1911 года товарищем министра иностранных дел России Нератовым и германским послом в России Пурталсеом.

Россия обязывалась не препятствовать строительству Германией Багдадской железной дороги, а также взяла на себя обязательство получить от Персии концессию на постройку железной дороги Тегеран – Ханекин на персидско-турецкой границе, а Германия признавала «специальные интересы России в Персии».

Лоуренс Аравийский, легендарный английский разведчик и герой Первой мировой войны (изменившей роль секретных служб на планете), не был единственным европейцем, который действовал в годы Первой мировой войны на Востоке. Были и немцы, которые сражались с англичанами на территории Афганистана и Персии, вооружая, агитируя, поднимая племена и другое местное население на мятежи.

Как указывается в «Издании IV управления штаба Раб. – Кр. Кр. Армии. Книга вторая. Германская агентурная разведка до и во время войны 1914–1918 гг.» (К.К. Звонарев. Агентурная разведка), «в Персии и Месопотамии немцы в довольно широких размерах пользовались для диверсионных (активных) действий, а также и для разведки, услугами партизанских отрядов, состоявших из разных местных племен. Для того чтобы вступить в переговоры с тем или иным племенем и не нарваться на провокацию, нужно было всегда быть в курсе настроений данного племени. И в этом отношении германская разведывательная служба держала в страхе своих противников. Так, например, в Месопотамии ночью на палатку одного из английских штабов напала какая-то банда, забравшая все, даже туалетные принадлежности со столиков спящих офицеров. Последние вначале предполагали, что это дело рук обычных воров, и только когда выяснилось, что у генерала исчезла часть секретных документов, догадались, что здесь действовала разведка противника».

Один из германских разведчиков и организаторов попыток мятежей в Персии был хорошо известен советским компетентным органам.

Генерал-майор Оскар фон Нидермайер 10 июля 1948 года решением Особого совещания при МГБ СССР был приговорен к 25 годам исправительно-трудовых лагерей. Через два с половиной месяца он умер во Владимировской тюрьме НКВД.

В 1920-х – начале 1930-х годов Нидермайер успешно занимался организацией советско-германского военного сотрудничества, в том числе – подготовкой школ по обучению германских офицеров (по условиям Версальского договора на побежденную Германию были наложены ограничения на армию). Нидермайер неоднократно в Советском Союзе общался с государственной, партийной, военной элитой страны: К. Радеком, А. Рыковым, М. Тухачевским, И. Уборевичем, В. Блюхером, И. Якиром… Во время Большого террора имя Нидермайера не раз звучало на московских процессах как имя организатора заговоров.

В ряде источников, посвященных истории разведки, именно Нидермайера называют одним из лучших специалистов по разведке первой XX века. Назначая главу военной разведки (абвера), Гитлер сделал выбор между Оскаром Нидермайером и Вильгельмом Канарисом.

На Востоке Нидермайер оказался еще до Первой мировой войны – в 1912 году двадцатисемилетний Нидермайер был командирован Мюнхенским университетом в составе научной экспедиции в Азию, Индию, Аравию, Палестину и Персию, пробыв в ней большую часть этой двухлетней командировки.

В октябре 1914 года Нидермайер был отозван с Западного фронта в Берлин, где командование поручило ему (хорошо знавшему местные традиции) организацию секретной миссии на Востоке, направленной против англичан. Число участников миссии капитана германского Генерального штаба Нидермайера в разных источниках называется от 80 до 400 человек. Причем в состав миссии были включены не только германские и австро-венгерские разведчики и агенты, но и турецкие «специалисты», а также борцы за свободу Индии от английского господства Махендра Пратап, Мухаммад Баракатулла и другие соратники. Дипломатическое руководство миссией, имевшей полномочия германского правительства и рейхстага на заключение военного и торгового соглашений с Афганистаном, было возложено на капитана О. фон Хентига. Часть миссии, в том числе сотрудники, везшие переписку (среди сопроводительных посланий были письма кайзера и турецкого султана к афганскому эмиру) и часть багажа, были схвачены при переходе афганско-персидской воинами русского казачьего отряда из Хорасана.

Но Нидермайер и большинство его подчиненных прибыли в столицу Афганистана, где им удалось заключить с афганским руководством германо-афганское соглашение, предусматривающее вступление страны в войну против России и Англии. Текст этого соглашения (в зашифрованном виде) был отправлен с капитаном В. Пашеном в Тегеран и затем – в Берлин. Но афганский владыка эмир Хабибулла хотел, чтобы ему из Германии прислали 100 тысяч винтовок и 200 орудий со всем необходимым материалом. При этом английское правительство он заверял в миролюбии, поскольку сомневался в победе германского оружия, партии которого, обещанные Нидермайером, как и крупные суммы денег, в Афганистан так и не прибыли.

После десяти месяцев, проведенных на афганской территории, Нидермайер отправился обратно в Персию, но его группа столкнулась с «восточно-персидским кордоном», состоящим из воинов англо-индийских военных подразделений и наемных ополченцев из местных племен, которые были набраны в Хорасане, Систане и Белуджистане. «Кордон» препятствовал появлению германских и турецких агентов в Афганистане и английской Индии. В Юго-Западную Персию Нидермайер со спутниками смогли попасть через территорию Туркестана.

Согласно данным ученого-востоковеда, доктора исторических наук Салеха Мамедоглы Алиева (Алиев, С.М. История Ирана. XX век. М.: Ин-т востоковедения РАН), «к этому времени здесь уже функционировало сформированное в начале 1916 г. английскими военными властями особое вооруженное подразделение иранских наемников – “Южноперсидские стрелки” (“South Persian Rifles”). Ими руководил генерал сэр Перси Сайкс. Одной из главных задач подразделения, которым командовали британские офицеры, была зачистка юго-западных и центральных провинций Ирана от действовавших там германских и турецких эмиссаров и пропагандистов (утверждавших, что «у порабощенных народов есть один друг – народ немецкий, а у ислама защитник – перед Аллахом пророк, а на грешной земле – германский император»). Одновременно «стрелки» вели военные действия против иранских полукочевых племен, совершавших вооруженные рейды против английских учреждений и предприятий в упомянутых районах и в соседних провинциях. Эта операция в основном была завершена лишь к январю 1917 г.

Нам удалось обнаружить в бывшем Военно-историческом архиве в Москве документ, отправленный из дипломатической миссии в Тегеране на имя российского посланника в Иране. В нем сообщается, что из Шираза в Исфахан была выслана «партия вражеских агитаторов, задержанных в разное время в Южной Персии… для передачи их в Исфахане русским войскам и выдворения в Россию в качестве военнопленных». Указанная «партия» пленных состояла из 66 человек, в числе которых были такие известные разведчики, как уже упомянутый Нидермайер, а также Цугмайер, Шредер, австрийцы, турки, иранцы (бывшие иранские жандармы, перешедшие в начале Первой мировой войны на сторону германо-турецкого блока). Вся группа была передана русским военным властям. Под российским конвоем пленные были отправлены в Баку, далее – в лагерь для военнопленных, расположенный на небольшом острове в Каспийском море – Наргин».

После возвращения на родину в марте 1917 года принятый императором Вильгельмом II Нидермайер был награжден орденом за операции в Афганистане и Персии.

Как зафиксировано в протоколе допроса в НКВД бывшего командующего добровольческими силами Западного фронта немцев генерал-майора фон Нидермайера, он сообщил, что «с ноября 1914 года по 1916 год руководил экспедицией в Иране и Афганистане, предпринятой по заданию германского генштаба с целью организации там повстанческого движения против англичан. С конца 1916 года […] являлся помощником начальника штаба фронта на Ближнем Востоке…»

Другим не менее колоритным претендентом на роль «германского Лоуренса» был Вильгельм Васмус, назначенный в 1909 году немецким МИДом должность вице-консула в персидский город Бушер.

В этом году на персидской земле открыли нефть, и борьба за влияние в стране между великими державами приобретала все больший накал.

Васмус через несколько месяцев после своего назначения в Персию был переведен на Мадагаскар, а в 1913 году был уже с повышением (в качестве германского консула) направлен в Бушер, а когда началась Первая мировая, Васмус предложил Берлину развернуть на территории Персии антибританские действия, подкупая и агитируя вождей племен, которые считали себя хозяевам своих территорий и неохотно (и не всегда) подчинялись указаниям Тегерана.

Про Васмуса уже после его смерти стало известно (и было придумано) множество историй, о том, какую огромную сумму за него, живого или мертвого, предлагали англичане, как этому немцу, своим видом напоминавшему не героя, а клерка, верили в племенах. Джеймс Мортон в своей книге «Шпионы Первой мировой войны» описывает успехи и ошибки Васмуса: «В начале февраля 1915 года Васмус на речном пароходе «Пайонир» спустился по реке Тигр вниз до места ниже города Кут-эль-Амара в Месопотамии. Оттуда он и его группа двинулись на восток в Иран, где он начал действовать, намереваясь покончить с англо-российским доминированием на Ближнем Востоке.

Пылкий патриот, Васмус был также мистиком, страдал манией величия и, как Лоуренс, глубоко понимал и искренне любил Аравийскую пустыню и ее народы, их обычаи и языки. Одетый в ниспадающие одежды жителя пустыни, он стал известен как Васмус Персидский и успешно организовывал выступления племен тангсиров и кашкайцев против британцев на юге страны. Это было зенитом карьеры Васмуса. Местная полиция в Шуштаре попыталась арестовать его как шпиона. Васмуса предупредили об опасности, и он сумел убежать, отправившись на юг, в город Бехбахан. Внешне дружелюбный местный вождь пригласил его на обед и быстро окружил его вооруженной охраной. План вождя состоял в том, чтобы продать Васмуса британцам, но, во время долгого торга за его голову, Васмус убежал, оставив среди брошенного им багажа и немецкую дипломатическую шифровальную книгу.

Как и Лоуренс, Васмус был неисправимым лгуном, и его версия спасения удивительно романтична. Он утверждал, будто сказал своим стражам, что его лошадь больна. В результате каждый час его под конвоем отводили в конюшню. К началу утра охранники настолько устали водить его туда-сюда, что разрешили ему пойти самому. Воспользовавшись этой возможностью, он запрыгнул на свою лошадь и одним удивительным скачком вырвался в пустыню. Его сумки были найдены британцами во внутреннем дворе вождя.

Каких бы успехов он ни достиг в организации выступлений туземцев, но Васмусу срочно требовался его потерянный багаж, и он решился даже обратиться к губернатору Шираза с формальной просьбой о его возвращении. Это оказалось невозможно, поскольку он теперь уже был в руках у министерства по делам Индии в Лондоне…»

Васмус успешно занимался и пропагандой (подкрепленной германским золотом), обвиняя английскую администрацию на Востоке в подготовке осквернения исламских святынь. Позже он уверял вождей племен, что германский кайзер Вильгельм II обратится в ислам, если народы Персии и Афганистана присягнут ему на верность.

Изобретательный Васмус, когда кончались золото на подкуп вождей племен, не только выпускал бумажные деньги, но часто демонстрировал вождям и их сподвижникам всевозможные фокусы, чтобы показать свою значимость и важность исполнения его приказов. Так Васмус, засунув в песок короткий (ни к чему не ведущий) кусок проволоки и созвав к нему племя, заявлял, что сейчас свяжется по этому телефону лично с персидским шахом (в других случаях – турецким султаном), от которых получит указания. Прямо в провод хитроумный разведчик начинал громко говорить по-персидски (или по-турецки), обычно заявляя следующее: «Алло! Здесь нижайший подданный вашего величества, немец Васмус. Он целует подошвы ваших сандалий… Он находится сейчас в … Вожди здешних племен не хотят слушаться инструкций, данных вашим величеством… Каковы будут ваши указания?..» После этого Васмус оглашал вымышленный приказ шаха (или султана), который надо было исполнить, чтобы не вызывать гнева продиктовавшего его владыки…

Борясь с английским влиянием в Персии, Васмус не брезговал придумывать и распространять по всей территории Персии фейковые новости – к примеру, в 1916 году, во время кровопролитных боев на Сомме, когда немцы пытались разгромить англо-французские войска, Васмус повесил перед своим домом в Араме листок – якобы настоящую оперативную сводку о положении на Восточном фронте. Из нее персы могли узнать, что победоносные германские войска высадились в Англии, а тамошний король Георг, враг немцев, был убит.

Созданная Васмусом секретная служба «Десять тысяч глаз» на деньги кайзера вербовала новых сторонников, причем некоторые были завербованы Васмусом во время и после своей роскошной свадебной церемонии, куда было приглашено несколько сотен человек.

Согласно данным, указанным в «Издании IV управления штаба Раб. – Кр. Кр. Армии. Книга вторая. Германская агентурная разведка до и во время войны 1914–1918 гг.» (К.К. Звонарев. Агентурная разведка), «агентурная сеть Васмуса работала настолько хорошо, что он был в курсе английских военных приготовлений в Индии и знал дислокацию англичан как в Месопотамии, так и на других азиатских фронтах. Для связи со своими агентами Васмус пользовался услугами капитанов крупных пароходов, курсировавших между Индией и Персией. В тех случаях, когда на пароходе не было “своего человека”, германские агенты, находившиеся в Индии, пользовались иногда и следующим приемом пересылки своих донесений Васмусу. Они грузили на пароходы разные товары, имевшие условное значение. Так, например, один ящик мыла обозначал, что из Индии отправлена во Францию одна бригада индийских войск (примечание А.Б. Громова. В Персии, в отличие от Европы, не действовал способ передачи агентурных данных путем публикаций казалось бы безобидных газетных объявлений, содержащих при этом засекреченную информацию).

Агенты Васмуса – туземцы, служившие в Персии в английских лагерях в офицерских казино и проч., немедленно доносили ему о каждом передвижении английских войск.

Васмус пытался также разложить английскую агентурную сеть в Персии. По данным английской контрразведки, он выделил для этой цели трех своих надежных агентов, разъезжавших по Персии и склонявших английских агентов к переходу на сторону немцев. Один из этой тройки, Бругман, был впоследствии захвачен англичанами при следующих обстоятельствах. Англичане узнали агентурным путем, что Бругман, переодетый персидским купцом, намеревается отправиться на пароходе в Афганистан для поднятия восстания против англичан на индийской границе. Экипаж парохода, на котором плыл Бругман, состоял одновременно на секретной службе и у англичан, и у немцев. На берегу, где должен был высадиться Бругман, англичане устроили засаду. Несмотря на это, Бругман, пользуясь темнотой ночи, благополучно высадился, погрузил на ишака довольно внушительный объем золота и выбрался за линию английскою оцепления. Но англичане знали, что он должен остановиться у одного своего приятеля. Там он и был арестован.

Из страха перед деятельностью Васмуса англичане держали в Персидском заливе 4 военных судна, беспрерывно патрулировавших и ловивших парусные суда, перевозившие боевые припасы для Васмуса. За его голову англичане обещали 50 000 фунтов стерлингов (около 500 000 рублей). Однако среди друзей Васмуса не нашлось человека, который бы согласился предать его».

Но в последние месяцы уже проигранной войны Германии было не до своих персидских резидентов, которым она не могла помочь ни людьми, ни оружием, ни золотом. Оставшийся без поддержки Васмус был арестован английской разведкой и освобожден только в 1920 году. Через одиннадцать лет он скончался, тщетно надеясь выплатить обещанные суммы за поддержку Германии представителям персидских племен….

Еще одним «германским Лоуренсом» можно назвать Фрица Клейна, о котором поведал 25 ноября 2014 года Кристоф Гункель в немецком «Шпигеле». В публикации рассказывается о деятельности германского офицера на Востоке, и в том числе на персидской территории, где Фриц Клейн организовал партизанскую войну против англичан, сформировав свой отряд и строя планы создания прочной немецко-персидской оси.

В публикации упоминается об исследовании историка Вейта Вельтцке «Среди сынов пустыни», источниками для которого стали архивы Фрица Клейна, переданные историку сыном Клейна, и дневники экспедиции, которые были обнаружены в архивах Министерства иностранных дел.

Сам Фриц Клейн, несмотря на все опасности и приключения, сумел вернуться на родину и спустя годы утверждал, что Персия была страной его мечты.

Среди действовавших на Востоке и в Персии в годы Первой мировой войны германских разведчиков был и Вернер Хентиг, сотрудник германского МИДа, являвшийся в 1913–1914 годах секретарем посольства Германии в Тегеране, занимавшийся вместе с Нидермайером подрывной деятельностью против англичан среди вождей племен. После разгрома Германии в войне Хентигу поручили организовать эвакуацию германских военнопленных из Сибири. Называется имя и германского дипломата, востоковеда (создателя немецкого института востоковедения), также именуемого «последним великим археологом-любителем» Макса фон Оппенгейма (барона фон Оппенгейма), который, по мнению британского исследователя Е. Кукриджа (Кукридж Е.Х. Тайны английской секретной службы. М.: Воениздат, 1959), и являлся подлинным создателем системы германского шпионажа на персидской территории.

Будучи во время Первой мировой войны сотрудником германского МИДа, Макс фон Оппенгейм создал Агентство восточных новостей (Nachrichtenstelle für den Orient) и журнал «Джихад», который распространялся в арабских странах. Целью этих действий было поднять на Востоке местное население против англичан под лозунгами джихада.

Несмотря на все очевидные таланты своих разведчиков и дипломатов, их знание местных языков и уважение к традициям, Германии в ходе Первой мировой войны так и не удалось добиться окончательного желаемого успеха на Востоке, лишив в Персии Россию и Англию лидирующих позиций. Уже во время войны на персидской территории принадлежащие германским подданным предприятия были закрыты – такая судьба волей российского командования в 1915 году была уготована уже упомянутой ковроткацкой фабрике общества «Петаг», помещение которой было переоборудовано в казарму, и других германских фирм. Прежде обширная германо-персидская торговля и сообщения почти полностью прекратились.

После русских революций и вывода российских войск из Персии и навязывания в 1919 году англичанами персидскому правительству кабального соглашения Англия предприняла ряд мер против Германии, в том числе, как отмечает ученый С.Л. Агаев, анализируя историю экспансии германского империализма в Иране в период Веймарской республики (Агаев С.Л. Германский империализм в Иране), «английские оккупационные власти подвергли репрессиям не только оставшихся в стране немецких агентов, но и многих прогермански настроенных иранцев. В ноябре 1919 г. под давлением Англии иранское правительство объявило так называемый черный список более 70 немецких агентов, которым в будущем запрещался въезд в Иран. В Тегеране за отсутствием посланника в качестве временного поверенного в делах Германии остался лишь Рудольф Зоммер, бывший атташе германской дипломатической миссии по делам информации и публикаций».

В мемуарах германских солдат и офицеров подробно описано их участие в боевых действиях на персидской земле. Среди этих текстов – мемуары генерал-лейтенанта вермахта Винценца Мюллера, который летом 1944 года командовал 4-й полевой армией и был вынужден капитулировать перед окружившими ее частями Красной Армии. В своей книге (Мюллер Винценц. Я нашел подлинную родину. Записки немецкого генерала. М.: Прогресс, 1974.) генерал описывал историю зарождения вермахта и пребывание на персидской территории.

Двадцатилетний лейтенант Мюллер сражался на Западном фронте, а затем был откомандирован в немецкий саперный отряд численностью 250 человек), который в июне 1915 года отправили из Берлина в распоряжение германской военной миссии в Турции. Из Берлина Мюллер и другие офицеры саперного отряда через Вену, Будапешт и через тогда еще нейтральные Румынию и Болгарию отправились поездом в Константинополь. У всех были гражданские документы – к примеру, в паспорте самого Мюллера указывалось, что он банковский служащий.

Мюллер описывает расхождения в планах боевых действий, которые возникли между турецким главнокомандующим Халилем-пашой и немецкими офицерами Генерального штаба: «Немецкая точка зрения сводилась к тому, чтобы всеми имеющимися силами преследовать противника по пятам и развивать наступление на юг, в сторону Персидского залива. Турецкая точка зрения, в конце концов возобладавшая, предусматривала прорыв в Персию с целью взять под свой контроль Западную Персию и одновременно отбросить русских, кавалерия которых еще раньше вышла на турецко-персидскую границу. Несмотря на расхождения по военным вопросам, Германия была заинтересована и в Персии. Как я впоследствии узнал, германские транспорты с золотом шли в Персию, персидскому маршалу Низаму-эс-Султану, который обещал сформировать для борьбы с русскими персидские войска.

Все эти интересные факты я почерпнул в Немецком (бывшем Английском!) клубе в Багдаде, куда захаживали в свободное время офицеры немецкого саперного отряда. Там бывали ведущие инженеры Багдадской железной дороги, и не только немцы и швейцарцы, а и чиновники германского консульства в Багдаде, шведские офицеры, прибывшие сюда еще до войны, чтобы реорганизовать персидскую жандармерию, но после начала военных действий отозванные в Багдад. Бывали в клубе и немецкие офицеры, находившиеся в Багдаде, как и мы, по делам службы. Иногда клуб посещали гости, например, немецкие геологи, искавшие нефть в Месопотамии. Здесь я познакомился с известным шведским исследователем Тибета Свеном Гедином».

В Багдаде командование занималось подготовкой выступления турецкого XIII армейского корпуса в Персию, причем в составе корпуса были два турецких саперных батальона под командованием германских офицеров.

Мюллера, по его просьбе, прикомандировали к 15-му турецкому саперному батальону, где он был назначен командиром роты. В середине июня его батальон выступил из Багдада через пограничное местечко Ханекин, через Касре-Ширин на Керманшах. «Мы дошли только до Синнаха, примерно в ста километрах южнее Биджара, где вступили в соприкосновение с русской кавалерией.

Во время этого необычного путешествия, на которое я сам напросился, было много интересных приключений. Сразу же в пограничном турецком местечке Ханекин мой батальон два дня занимался поисками банды разбойников, которые ограбили шедший под усиленной охраной транспорт с немецким золотом для уже упоминавшегося персидского маршала Низама-эс-Султана. Наши попытки разыскать бандитов были в этой не просматривавшейся горной местности напрасными. Многие признаки указывали на то, что турецкий комендант тылового района в Ханекине был весьма заинтересован в нападении на транспорт с золотом и косвенно участвовал в нем. Мы, саперы, конечно, не могли распутать этот клубок.

Походная колонна нашего батальона на марше очень растянулась, ибо все необходимое – свежие продукты, запас продовольствия, боеприпасы, шанцевый инструмент – приходилось везти на вьючных животных (лошадях, ослах, верблюдах), так как предстоявший наступательный марш можно было осуществить только по узким горным дорогам на высоте 1500–2000 метров. Хотя мы были регулярной войсковой частью, ночью нас часто обстреливали персы, которых мы называли бандитами».

Как германские офицеры оценивали боеспособность частей персидской армии, которые (несмотря на объявленный шахом нейтралитет Персии) должны были вместе с ними и турками сражаться против союзников? Мюллер дает этим «персидским союзникам» невысокую оценку: «В Керманшахе мне представился случай увидать часть войска, которое формировал персидский маршал Низам. Нас предупредили, что в городе размещена дивизия. В действительности же это были триста-четыреста жалких, оборванных фигур, которые расположились бивуаком и как раз варили пищу в медных котлах и кастрюлях. По-видимому, персы были не слишком воодушевлены тем, чтобы «добровольно» воевать против русских на стороне немцев и турок. Некоторые из нас считали, что персидский маршал Низам – мошенник, который охотно кладет деньги в карман, но не принимает серьезных мер для сформирования войсковых частей. Правильны были, вероятно, оба предположения: персы не желали воевать, а персидский маршал жульничал.

В декабре 1916 года в Петрограде во дворце Феликса Юсупова был убит Григорий Распутин. Среди его убийц был и великий князь Дмитрий Павлович, участник Олимпийских игр, сын великого князя Павла Александровича, внук Александра II, двоюродный брат императора Николая II. По распоряжению императора Дмитрий Павлович должен был отправиться в Персию. Члены царской фамилии 29 декабря 1916 года составили коллективное обращение к Николаю II (так называемое Письмо шестнадцати). Они просили заменить родственнику ссылку в Персию на жизнь под домашним арестом в одном из подмосковных имений ввиду его слабого здоровья. Царь отказал: «Никому не дано право заниматься убийством. Знаю, что совесть многим не дает покоя, т. к. не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь вашему обращению ко мне. Николай».

Дмитрий Павлович отправился на Персидский фронт, под командование генерала Баратова. Потом выяснилось, что именно эта ссылка спасла ему жизнь – в отличие от большинства Романовых, живших после отречения Николая II от престола в России и убитых…

Гарольд Е. Уэстон (1894–1972), американский художник и политический деятель, летом 1919 года вместе со своим другом отправился из Багдада в путешествие по Персии и в апреле 1921 года опубликовал «Персидские путевые зарисовки». Уэстон, которому во время путешествия было всего двадцать пять лет, внимательно фиксировал все увиденное – делал зарисовки, фотографии, заносил в записную книжку услышанные истории и описание уже уходящих традиций (еще до проведенной через несколько лет Резой-шахом модернизации), позже опубликованные в «National Geographic» (Открывая миры. Авт. – составитель Марк Дженкинс. М.: Paulsen, 2015).

«По прибытии в Исфаган (называемый здесь «испаган»), выйдя наутро сфотографировать бирюзовый купол мечети Шах-Аббас, мы были напуганы трубными звуками. На узкой улочке толпился народ. Вскоре показалась группа персидских полицейских – в белых папахах. Они вели окруженного ими со всех сторон высокого и тощего чернобородого мужчину со связанными за спиной руками. Это очередного пойманного разбойника вели к центральной площади на виселицу. Накануне, как нам сообщили, были повешены семеро разбойников, а еще своей очереди ожидали почти две сотни. Это были члены банды, которая в течение десяти лет бесчинствовала на дорогах и в селениях возле Исфагана. Мы проезжали деревни, где грабили эти молодчики, – разоренные, с домами без крыш. Как говорили, сотни невинных крестьян были убиты разбойниками. Бесчисленные караваны были ограблены ими и лишились всех своих богатств. Примерно 40 000 туманов (около 80 тыс. долларов) удалось конфисковать, и персидские власти с помощью пыток и всяческого рода посулов пытались выведать тайные места, где хранилась основная часть награбленного. Нагар Алиш, четырнадцатилетний сын одного из главарей банды, был в числе немногих, кому было известно местоположение тайников. О преступлениях этого мальчика на базарах судачили даже больше, чем о деяниях взрослых членов банды, народная молва приписывала ему более 200 жестоких убийств, совершенных собственноручно. Когда губернатор Исфагана пригрозил выстрелить им из пушки, если он не скажет, где спрятаны сокровища, мальчик, как передавали, гордо ответил: “Я убивал людей разными способами. Видел, как умирают, наблюдал смерть быструю и смерть медленную. Сам же до сих пор жив. Хочу, чтоб мной выстрелили из пушки, так поскорее увидишь, что там за гробом”. Другие рассказы про этого парнишку подтверждают слухи о его абсолютном бесстрашии. Когда на помощь бактрийцам (персидское племя) с юга прибыли около 1000 вышколенных британцами персидских солдат и офицеров и основная часть банды была окружена, взята в плен или уничтожена, небольшой группе главарей банды удалось подкупить стражу и бежать. Десять дней шла охота на них в горах. В результате попали в плен или были убиты все, кроме мальчика Алиша и еще двоих. Четыре дня спустя их загнали в ловушку, зажав в углу садовой ограды. Двое мужчин собрались сдаться. “Что толку сопротивляться?” – говорили они. Повернувшись к трусам и окинув их презрительным взглядом, подросток поразил их выстрелами, потом последними тремя патронами застрелил еще троих из нападавших бактрийцев и только после этого сдался сам. Когда Алиша привели к губернатору и тот спросил, сколько мужчин, женщин и детей он убил, мальчик надменно бросил ему: “Если б я знал, что мне будет задан столь глупый вопрос, я бы дал себе труд подсчитать”. При себе у нас были рекомендательные письма, адресованные начальству по всему маршруту, и нам выделяли охрану, оберегая от нападения летучих разбойничьих отрядов…»

При этом наличие выделенных телохранителей еще ничего не гарантировало. И охрана могла оказаться ненадежной, и разминуться с ней было очень легко.

Другая путевая персидская история, рассказанная Гарольдом Е. Уэстоном, описывает двоякое отношение к чужакам-иностранцам в одной из отдаленных от столицы областей:

«Мулы были нагружены поклажей и готовы с закатом двинуться в путь. Мы вышли чуть раньше, впереди каравана, велев нашей охране последовать за нами с багажом. Мы шли по унылой равнине, пересеченной двумя параллельно идущими милях в пяти от нас горными грядами по обеим сторонам дороги. Дорога была еле различима: на нее указывали лишь смутные белые полосы – следы, оставленные бесчисленными караванами, проходившими здесь год от года. Через несколько часов половинка луны ушла за горизонт. Мы остались в одиночестве – видимо, что-то задержало караван и наших охранников. Мы медленно продолжали путь, пока около 2 часов ночи, заметив, что следы караванов на дороге исчезли, не поняли, что заблудились. Мы попытались найти дорогу назад и некоторое время бесцельно и безрезультатно кружили между безмолвными холмами, пока вначале глухо, а затем все отчетливее с дальнего плато не послышался стук копыт. Мы понимали, что охрана ищет нас, и я уже хотел привлечь ее внимание выстрелом, но сообразил, что ответом тоже могут быть выстрелы. По счастью, у меня был с собой карманный фонарик. Я просигналил с его помощью. Стук копыт замер, когда мы неверными шагами брели на него по высохшему руслу ручья. Внезапно раздался окрик – нам по-персидски было приказано остановиться. Момент был жуткий. В колеблющемся свете фонарика мы увидели направленные на нас ружья предполагаемых охранников. Мы со страхом подумали, уж не разбойники-бактрийцы ли это – потому что вид у этих людей был самый устрашающий. Мы принялись объяснять, кто мы такие, к каким вождям направляемся, говорили, что заблудились, что вот-вот прибудет наша охрана, которая, несомненно, ищет нас. Некоторые члены банды явно были намерены ограбить нас и бросить на произвол судьбы. Других останавливало почтительное удивление, вызванное моим фонариком, который я то зажигал, то вновь гасил. Наверное, они опасались взрыва этого неведомого оружия, который отправил бы их в сады Эдема. К счастью, страхи этих последних оказались сильнее, и, махнув нам рукой в сторону дороги, бандиты поспешили молча скрыться под покровом ночи. К рассвету мы наткнулись на наших охранников, бешеным галопом рыскавших по долине, и нашего несчастного слугу, который, задыхаясь, поспешал за ними пешком. Было много жестикуляции и попыток объясниться на ставшей уже привычной нам смеси арабского и хинди с вкраплениями английских слов, когда не хватало персидских. Мы взяли у них лошадей и верхом отправились к нужному нам пункту Кумишаху. Выехав еще до восхода солнца на возделанные поля, мы увидели там и тут то появлявшиеся, то исчезающие облака – так попыхивает дымом в морозное утро буксирный катер где-нибудь в гавани. Это была пыль от молотьбы, развеиваемая легким ветерком. Мы подъехали ближе. Внезапно лошадь моя вздыбилась – это один из охранников, схватив ружье, сделал несколько выстрелов в сторону земледельцев.

– Что вы делаете! – в ужасе вскричал мой спутник, хватая за руку стрелявшего и не давая ему перезарядить ружье.

– Надо убить одного. Оскорбил вас, – последовал ответ по-персидски, и мужчина вновь сделал решительную попытку выстрелить.

– Почему? Что такое? – недоумевал мой друг, опять хватая его за руку.

– Вышли на них рано утром, когда вы потерялись. Спросили, где фирамжи-сахиб (иностранцы). Они сказали: «Не знаем. Мы хлеб молотим, а фирамжи-сахиб зачем сюда, к нам в Персию, пожаловали?» Это оскорбление вам. Надо убивать. Мы стреляли. Было темно. Плохо попали. Вернулись. Надо убить одного».

Уэстон вспоминал, что ему и его товарищу стоило большого труда отговорить охранника от исполнения такого намерения.

Во время пребывания на персидской земле в период Первой мировой войны английские солдаты и офицеры столкнулись с новой непривычной обстановкой и порой так и всегда отмененными войной восточными традициями, которые европейцы обычно считали условностями. Так отмечает в своей книге один из участников боев, сержант Лонг (П. Лонг «Другие чины»), рядом с лагерем для английских военнопленных в Багдаде размещался «целый батальон алжирцев», которые заявляли пленным британцам, что раньше служили во французской армии. Затем эти алжирцы были отправлены в Персию, где, как утверждается, «воевали с русскими во имя турок».

На некоторых участках фронта траншеи противников находились так близко друг к другу, что воины могли слушать разговоры врага. Беспощадные бои сменялись затишьем и порой совершались благородные поступки – в основном по праздникам, когда солдаты перебрасывали из траншей друг другу угощения. Как отмечали потом ветераны, в таких случаях не бросали испорченные угощения и редко сопровождали брошенный противнику подарок ручной гранатой.

4 марта 1916 г. было заключено англо-франко-русское соглашение о «целях войны России в Малой Азии», по которому после победы над Германией, Австро-Венгрией и Турцией Российская империя получала район Константинополя (Стамбула), Проливную зону между Черным и Средиземным морями, а также северную часть Турецкой Армении. Британская империя – при согласии Российской – могла занять своими войсками нейтральную (центральную) часть Персии, получала под свой контроль Палестину, отобранную у Османской империи.

Подписанный в Брест-Литовске мирный договор с немцами, «Декрет о мире» и демобилизация большевиками русской армии привели к выводу их с фронтов, и в том числе – из Персии (о чем вел переписку Троцкий). У Советской республики не было средств на содержание войск, а тегеранское правительство тоже не было заинтересовано в размещении революционно настроенной (нуждающейся в продовольствии и митингующей) русской армии. Это было одной из причин, по которой персидское правительство в декабре 1917 года признало советское правительство – это было необходимо для согласования между странами процедуры вывода русских войск. 15 декабря сотрудник НКИД Е.Д. Поливанов начал вести переговоры с Асад-ханом (Асадуллой-ханом Асадом Бахадуром), персидским дипломатом в России. Асад-хану предложили срочно информировать правительство Персии, что советское правительство «выражает свое согласие на немедленное открытие переговоров с Персией о выводе своих войск с персидской территории, при условии соблюдения статьи Договора с правительством Турции, и ждет от персидского правительства принятия соответствующих в этом направлении мер».

Затем Асад-хан сообщил НКИД, что тегеранское правительство уполномочило его «вступить в переговоры о выводе войск из пределов Персии с подлежащей и уполномоченной на такие переговоры Русской властью, и что… одновременно преподаны тождественные инструкции персидскому послу в Константинополе на предмет вступления в переговоры о выводе с персидской территории всех турецких войск Турецким правительством». На встрече в НКИД 5 января 1918 года Асад-хану была передана программа вывода русских войск с персидской территории.

После этого правительство Персии, выразив НКИДу и СНК РСФСР свое полное удовлетворение, поручило Асад-хану «принести правительству Российской республики от имени персидского на рода в лице его правительства признательность за акт справедливости, проявленный в Персии, так же, как за принятое Советом Народных Комиссаров решение вывести войска из пределов Персии».

23 марта 1918 года русские части покинули персидскую территорию.

На место войск Советской России пришли английские войска. Персидское правительство, которое раньше стремилось балансировать между Российской и Британской империями, не могло эффективно противостоять намерениям англичан. Так бывший вице-король Индии Керзон, ставший министром иностранных дел Британии, предлагал установить над Персией английский протекторат, поскольку в этой стране нет больше британского конкурента – Российской империи.

В составленном в 1918 году меморандуме Керзон справедливо (как этого подтвердилось в 1920–1921 годах) обращал внимание на то, что «…если Персия будет оставлена одна, имеется много причин опасаться того, что она подвергнется большевистскому влиянию с севера…».

В принятом 27 июля 1918 года правительством Персии постановлении шла речь об официальной отмене всех договоров и концессий, заключенных с Российской империей, «ввиду того, что новое Государство Российское сделало предметом своих желаний свободу и независимость всех наций и в особенности отмену привилегий и договоров, полученных от Персии, о чем и заявляло официально и неофициально». Это постановление не понравилось англичанам, не желавшим, чтобы Персия стала по-настоящему независимой.

Персидское правительство постановило информировать об этом представителей иностранных держав в Тегеране и дипломатических представителей Персии за границей и в связи с этим заявило аккредитованным в Тегеране дипломатам, что отныне Персия считает аннулированными все соглашения, посягающие на независимость и территориальную неприкосновенность. Одновременно с этим английскому представителю в Тегеране было предложено, в связи с предстоящим выводом с персидской территории русских и турецких войск начать вывод английских войск. Это не понравилось англичанам – британский посол в Персии Ч. Марлинг заявил шаху, что «проведение в жизнь постановлений Совета министров равносильно объявлению Ираном войны Англии», а Керзон, выступая в Палате лордов, в своей речи объявил, что вопрос об отмене англо-русского соглашения 1907 года (хотя Российской империи де-факто нет. – Прим. А. Громова) может быть рассмотрен только после окончания мировой войны.

В начале августа 1918 года при помощи британских интриг и угроз к власти в Персии пришло новое правительство, которое через несколько месяцев подписало соглашение с англичанами, дававшее им право реорганизовать персидскую армию, направлять своих советников в государственные учреждения Персии.

Произошли изменения и в Персидской казачьей дивизии – осенью того же года, согласно заключенному шахом с английским правительством договору, русские чины дивизии были заменены английскими инструкторами. Последним командиром был полковник Всеволод Дмитриевич Старосельский. Дивизия, в которой сделал карьеру от рядового до генерала Реза-хан, была расформирована.

По данным ряда иранских источников («Большой голод» Мохаммеда Кули Моджеда и другие), действия английских властей на персидской территории в 1917–1919 годах (особенно после ухода российской армии) привели к массовому голоду. Персия испытывала последствия засухи, а тем временем англичане вывозили из страны зерно и продовольствие, которое поэтому из-за нехватки на персидской земле дорожало и становилось недоступным для сотен тысяч человек, что привело к Большому голоду 1917–1919 годов, о котором мало сообщалось за пределами Персии, и лишь позже стали известны дипломатические документы Англии и США, в которых упоминается эта трагедия.

Англичане выступали против присутствия большевиков в Персии. При явном бездействии персидского правительства 3 ноября 1918 года толпа разгромила советскую миссию в персидской столице.

Советское правительство 26 июня 1919 года отправило правительству Персии послание, в котором содержались оценка англо-персидского соглашения и предложения наладить дружеские отношения между Россией и Персией. 30 августа 1919 года Совет Народных Комиссаров опубликовал специальное обращении «К рабочим и крестьянам Персии», заявив, «не признает англо-персидского договора, осуществляющего это порабощение».

Несмотря на противодействие англичан, тегеранское правительство 10 мая 1920 года обратилось к советскому правительству с предложением об установлении государственных отношений между Персией – с одной стороны, и РСФСР и Азербайджанской ССР – с другой. Эта нота была получена в Москве 20 мая 1920 года. Переговоры НКИДа в Москве проходили через временного поверенного Асад-хана. Для заключения договора с РСФСР персидское правительство назначило своего посла в Турции Мошавер оль-Мамалека главой чрезвычайной миссии, отправленной в советскую столицу. Прибыв в начале ноября 1920 года в Советскую Россию, он начал переговоры с Чичериным и его сотрудниками.

После заключения советско-персидского договора в ряде азиатских, европейских и американских изданий появились соответствующие публикации. Так, журнал «The Nation» в июне 1921 года заявил: «Россия пожинает теперь в Персии плоды ее политики самопожертвования, ибо она отказалась от всего – от концессий, дорог, телеграфов, банков, не прося ни пенса вознаграждения за убытки…»

Особый журнал Совета Министров. 12 Июля 1913 года. По представлению Министра Торговли и Промышленности от 29 Мая 1913 года, за № 8161 (по Отд[елу] Торг[овли]), о закрытии некоторых пограничных с Персиею пунктов для транзита в эту страну иностранных маловесных посылок (colis postaux), а равно о заключении с Персидским Правительством особого соглашения об обмене обыкновенных почтовых посылок (colis de messagerie)

№ 75. ОСОБЫЙ ЖУРНАЛ СОВЕТА МИНИСТРОВ

24 ноября 1917 года в № 17 Газеты Временного Рабочего и Крестьянского Правительства было опубликовано обращение к мусульманам Совета Народных Комиссаров, подписанное Лениным и Сталиным. В тексте упоминается Персия, с которой советские вожди планировали наладить отношения.

После Октябрьской революции приведшим к власти большевикам надо устанавливать дипломатические (и прочие) отношения с другими странами. Лев Троцкий получил в первом составе Совета Народных Комиссаров пост наркома по иностранным делам (наркоминдела). Новому вождю внешнеполитического ведомства пришлось преодолевать сопротивление бастующих сотрудников бывшего министерства иностранных дел, заниматься поиском секретных документов и их публикаций. Советскому правительству не хватало кадровых дипломатов – наркому Троцкому пришлось уволить (без пенсий) многих сотрудников бывшего министерства внутренних дел, не проявивших лояльности к новой власти и часто замеченных в распространении о ней и ее декретах и договорах клеветнических слухов. Соответствующие официальные сообщения об этом Троцкий публиковал в советской прессе.

Троцкий был народным комиссаром по иностранным делам РСФСР с 9 ноября 1917 по 13 марта 1918 года.

В течение этих четырех месяцев Троцкий несколько раз обращался к персидской теме. Так 25 (12) ноября 1917 года в газете «Правда» (№ 187) в статье «Что гласят тайные договоры?», рассказывая, что по мере разборки архивов министерства иностранных дел, где сохраняются улики против империалистской дипломатии и имеется План захватов, намеченный российской буржуазией и ее «союзниками», «кроме соглашения о разделе Турции между “Россией” и “Англией”, заключено было также соглашение о разделе Персии, окончательно лишавшее персидский народ всякой тени самостоятельного существования.

Народ России не может стремиться к грабежу и насилию над другими народами. Крестьянству, которое составляет девять десятых армии, не нужны турецкие и персидские земли. Земли, которых добивается крестьянство, – помещичьи земли, за которыми далеко не приходится ходить.

Лозунг «мир без аннексий и контрибуций» честно приемлется рабочими и крестьянами, честно приемлется рабоче-крестьянским правительством».

6 декабря 1917 года народный комиссар по иностранным делам Л. Троцкий. опубликовал в газете «Известия» (№ 244) статью-призыв «К трудящимся, угнетенным и обескровленным народам Европы». В ней он подчеркнул роль подписанного в Брест-Литовске перемирия, сообщил, что большевики продолжат публиковать тайные договоры. В переговорах о мире советское правительство хочет помочь всеми доступными нам средствами рабочему классу всех стран низвергнуть господство капитала и овладеть государственной властью в целях демократического мира и социалистического переустройства Европы и всего человечества…

Освободить Бельгию, Сербию, Румынию, Польшу, Украину, Грецию, Персию и Армению могут не победоносные империалисты одной из коалиций, а революционные рабочие всех воюющих и нейтральных стран в победоносной борьбе против всех империалистов…»

23 декабря 1917 года народный комиссар по иностранным делам Л. Троцкий опубликовал в газете «Известия» (№ 259) официальный документ, посвященный русско-персидским отношениям. Позже он был напечатан в книге: Л. Троцкий. Сочинения. Том 3, часть 2. Москва – Ленинград, 1925.

Омскому правительству Колчака, в первые месяцы своего существования уверенного в недолговечности советской власти и предстоящем входе Белой армии в Москву и Петроград, приходилось тратить огромные деньги на содержание множества своих зарубежных представительств, причем не только в странах Европы, но и Азии (Китае, Японии, Корее, Монголии и Сиаме) и Южной Америке (Мексике, Аргентине, Бразилии), а также в странах – бывших противниках Российской империи и образовавшихся после распада Австро-Венгрии.

Правительству Колчака нужны были международное признание и помощь из-за границы. Помимо этого оно рассчитывало на то, что сотни тысяч российских военнопленных, оказавшихся после окончания Первой мировой войны за границей, и часть беженцев из Советской республики вернутся в Сибирь и станут солдатами и офицерами белой армии. Но эти расчеты не оправдались.

На полгода, т. е. по 1 октября 1919 года общая сумма валютных расходов колчаковского МИДа («на содержание заграничных установлений Министерства Иностранных дел и содержание Министра») требовалось 5,5 млн золотых рублей. К первостепенным расходам относился перевод 40 тысяч долларов (1 008 800 франков) в столицу Персии на имя российского (оставшегося от Российской империи) посланника Николая Севастьяновича фон Эттера, поскольку российские (не советские) дипломатические учреждения в Персии находились под угрозой закрытия. Долг представительства составлял 997 500 золотых рублей (575 тысяч туманов).

Так в Персию, на которую у омского правительства были свои планы, было переведено всего 40 тысяч фунтов стерлингов, и колчаковское министерство финансов не изыскало необходимых средств для помощи Учетно-ссудному Банку Персии (являвшемуся в то время единственным финансовым предприятием Персии, принадлежащим русским). В сентябре 1919 года российский поверенный в Персии А.К. Беляев отправил телеграмму начальству в Омск:

«Учетно-ссудный Персии Банк, являющийся особым Отделом Государственного Банка, находится критическом положении вследствие недостатка прилива кассы. Ему предстоят срочные крупные платежи, неуплата срок грозит крахом нашего единственного финансового предприятия Персии, которое необходимо во что бы то ни стало сохранить.

Банк через меня просит Мин. Ин. Дел купить у него находящийся в Тегеране парк-атабек со всеми постройками за 250 000 туманов и тем спасти Банк. Парк этот несколько лет арендуется за бесценок Миссией, до октябрьского переворота Мин. Ин. Дел уж согласилось на его покупку за 750 000 туманов. В настоящую минуту парк, на устройство и приспособление которого Мин. Ин. Дел. уже затрачено много десятков тысяч рублей, заложен Банком и в случае его краха будет продан наравне с другим имуществом Банка и Миссия тогда будет принуждена либо платить большие деньги за аренду новым владельцам парка, либо остаться без помещения, ибо найти подходящее невозможно.

Предложенная Банком комбинация с одной стороны даст Мин. Ин. Дел приобрести за бесценок лучшую в Тегеране недвижимость, с другой стороны спасет от гибели наше Государственное предприятие Персии, для которого на днях наступает критический момент».

Как пишет историк Олег Будницкий (Будницкий О.В. Деньги русской эмиграции: колчаковское золото. 1918–1957. М.: Новое литературное обозрение, 2008), «Сукин (И.И. Сукин – управляющий Министерством иностранных дел правительства Колчака. – Прим. А. Громова) переправил телеграмму Беляева в Минфин на заключение, но получил неутешительный ответ. Разделяя соображения поверенного в делах в Тегеране, Министерство финансов тем не менее не имело возможности «предоставить необходимую для покупки его сумму в 250 тыс. туманов, так как при крайнем недостатке валюты все заграничные платежи производятся в настоящее время за счет нашего золотого запаса, который необходимо всемерно сохранять, расходуя его лишь в крайних случаях на нужды обороны Государства». На поддержание посольства Колчаку не хватило денег. Учетно-ссудный Персии Банк был передан РСФСР Персии по московскому договору в 1921 году.

Советская военная разведка в первые годы существования нуждалась в квалифицированных кадрах, в первую очередь – на Востоке и в Персии. 20 сентября 1919 года бывший начальник Азиатской части Главного штаба А.А. Давлетшин представил начальнику Всероссийского Главного штаба РККА Н.И. Раттэлю докладную записку, в которой подчеркивал необходимость создания особого Отдела восточных языков при Академии Генштаба РККА. Ознакомившись с документом, Троцкий выразил согласие и издал приказ, на основании которого в феврале 1920 года при Академии Генштаба РККА было открыто Восточное отделение:

Первым представителем Советской России в Персии (а затем – в Афганистане) стал Николай Захарьевич Бравин, окончивший факультет восточных языков Санкт-Петербургского университета по арабско-персидско-турецко-татарскому разряду и Учебное отделение восточных языков при Азиатском департаменте МИД. С 1905 года Бравин находился на дипломатической службе в Персии, в 1909–1911 – в Индии, а с 1914 года – снова в Персии, занимая должность вице-консула в Казвине, Сеистане, Хое. Был награжден персидским орденом Льва и Солнца III степени. Перейдя после Октября 1917 на службу советской власти, Бравин (из-за недостатка революционных кадров на Востоке) получает назначение дипломатического представителя России в Персии и в январе 1918 года после прибытия в столицу Персии пытается получить аккредитацию у тегеранского правительства. Когда это не удается, Бравина отзывают в Москву, в апреле 1919 года его назначают руководителем миссии в Афганистан.

В результате многочисленных конфликтов с другими членами миссии (которым он якобы говорил, что едет в Афганистан, чтобы «удрать в Персию из Советской России») от Бравина, отстраненного от должности, требуют вернуться из Афганистана, но он отказывается и становится самым первым советским дипломатом-невозвращенцем.

Самым первым дипломатическим представителем Советской России, присланным в Персию, был революционер Иван Осипович Коломийцев, ставший еще в гимназии активным участником подпольных кружков. Будучи в 1916 году призванным в российскую императорскую армию, Коломийцев служил в чине прапорщика в Отдельном кавалерийском экспедиционном корпусе генерала Н. Баратова в Персии, занимал должность начальника разведывательного отделения в городе Керманшах.

После свержения самодержавия стал делегатом II краевого съезда Кавказской армии, после прихода к власти большевиков – главным комиссаром русского экспедиционного корпуса в Персии, затем – членом и ответственным секретарем Энзелийского ревкома.

Назначенный в июле 1918 года (по рекомендации Бакинского Совнаркома, утвержденной Лениным) главой дипломатической миссии РСФСР в Персии, Коломийцев прибыл с миссией в Тегеран. Его полномочия как советского полномочного представителя не были персидским правительством признаны. Официальные власти в Тегеране (сотрудничавшие с англичанами) заявили о «частном» характере присутствия миссии Российской Федерации на персидской территории. Из-за этого миссия в персидской столице в ночь на 3 ноября 1918 года была закрыта, и многие сотрудники арестованы и высланы в Индию.

Коломийцев скрылся и добрался до Астрахани.

Прибыв в июне 1919 года в Москву и доложив о случившемся в Тегеране, 28 июня 1919 года Коломийцев был назначен главой Советской чрезвычайной дипломатической миссии в Персии, с «Обращением правительства РСФСР к правительству и народу Персии» отправился в Тегеран. Но уже на персидской территории, схваченный белогвардейцами, расстрелян ими на острове Ашур-Аде. Спустя пять лет состоялось перезахоронение останков Коломийцева на территории советского консульства в Северной Персии в Астрабаде и был поставлен памятник.

Отечественный революционер Ефим Адрианович Бабушкин (псевдонимы Цыбуля, Цыбульский, Граф), старый знакомый Ленина и участник борьбы за установление советской власти в Средней Азии, в сентябре 1918 года был назначен консулом Туркестанской АССР в Персии. Арестованный в 1919 году на персидской территории представителями британской военной миссии в Персии, Бабушкин был отправлен как заложник в Британскую Индию, а потом переправлен в лондонскую тюрьму. Затем освобожден и вернулся в Советскую Россию.

Первым полномочным представителем РСФСР в Персии стал Федор Аронович Ротштейн, революционер с многолетним стажем (переживший Ленина и Сталина), политэмигрант, деятель левого движения Великобритании, дипломат, первый посол Советской России в Персии, ученый-историк, специалист по истории рабочего движения, колониальной политики и международных отношений, академик АН СССР.

Уехав в 1890 году в Англию, Ротштейн прожил там 30 лет, встречался в Лондоне с Лениным, помогал большевикам. Во время Первой мировой войны трудился в английских министерствах – военном и иностранных дел. Приехал в РСФСР в 1920 году, Ротштейн уже не смог вернуться обратно. Осенью 1920 года показывал московские достопримечательности приехавшему Герберту Уэллсу, участвовал в той самой легендарной беседе писателя с Лениным. Работал Ротштейн в наркомате иностранных дел, занимался подготовкой советско-персидского договора 1921 года и был назначен послом в Персию.

15 ноября 1920 года Политбюро ЦК РКП(б) утвердило кандидатуру Ротштейна на должность представителя Советской России в Иране. Нарком иностранных дел Чичерин в представлении в Политбюро на Ротштейна указывал, что тот «хорошо разбирается в мировой политике Англии, особенно глубоко в англо-персидских отношениях, и хорошо знает современную историю Ирана… Среди наших товарищей ему нет равных».

После «завершения» Гилянской республики руководитель советского внешнеполитического ведомства Г.В. Чичерин 9 января 1922 года информировал Ф. Ротштейна: «Наша восточная политика остается диаметрально противоположною восточной политике империалистических стран. Наша восточная политика стремится к самостоятельному экономическому и политическому развитию восточных народов и будет их в этом всячески поддерживать. Мы усматриваем свою роль и свое призвание в том, чтобы быть естественными и бескорыстными друзьями и союзниками народов, борющихся за приобретение своего полного самостоятельного экономического и политического развития. Пусть персы не опасаются, якобы мы будем предателями.

Мы таковыми не можем быть, ибо это подсекло бы самое основание, на котором зиждется наше политическое положение. Мы должны оставаться самими собою, а это означает, что мы будем продолжать на Востоке нашу политику и что персы, как и другие восточные народы, ни в коем случае не должны ожидать от нас измены нашей уже установившейся политики».

После заключения договора РСФСР с Персией начали устанавливаться и торговые отношения – 13 июля 1921 года из советской столицы в Тегеран отправилась торговая делегация Наркомвнешторга.

Деятельность Ротштейна в Персии в советском руководстве оценивали по-разному. Как пишут историки Ярослав Леонтьев и Евгений Матонин (Я. Леонтьев, Е. Матонин. Красные), «с июня 1921 года пост полпреда РСФСР в Персии занимал Федор Ротштейн. Он был как раз одним из самых последовательных приверженцев “умеренного” курса. “Радикалы” интриговали против него за то, что полпред старался установить связи с персидской аристократией, создать благожелательное отношение к Москве у шаха и его окружения, но все это за счет игнорирования всех левых сил и коммунистов. Многим не нравились выводы в его депешах. Например, такие (сентябрь 1921 года): “Я считаю дело революции в Персии совершенно безнадежным… Персия нуждается в спокойствии и в освобождении ее из-под империалистического гнета чужестранцев. И то и другое возможно лишь при усилении центральной власти и обновлении экономической жизни…” Или еще: “Я вообще не понимаю, почему Персия нас должна интересовать больше, чем какая-нибудь, скажем, Гватемала или какой-нибудь Тимбукту?”

Среди большевиков, недовольных Ротштейном, был прославленный Камо, “чернорабочий революции”, который к октябрю 1917 года уже имел за спиной смертный приговор, побеги из тюрем, пять ранений и множество перенесенных пыток и симулирование сумасшествия. Камо в годы Гражданской войны предложил Ленину создать диверсионный отряд для действий в тылу врага. До наших дней дошли описания “экстремальных” проверок членов отряда, которых устраивал Камо. Получивший название Первого партизанского, отряд Камо свои первые операции провел в сентябре 1919 года под Орлом. Позже Камо собирался взорвать ставку Деникина.

Приехав в середине 1920 года в Москву, Камо предложил Ленину, чтобы откомандировали для революционной работы в Европу. Вождь отправил Камо учиться. Тот проучился до весны 1921 года, затем Ленин согласился отправить Камо на практическую работу. Камо стал “исполняющим особые поручения” при Совнаркоме РСФСР.

Одним из первых поручений была миссия в Персию. В официально выданном Камо мандате ему поручалось провести “обследование персидского рынка” и “проверку деятельности функционирующих (в Персии) и налаживание работы советских внешнеторговых учреждений”».

Помимо этого Камо собирал в Персии разведданные; общался с контрреволюционерами, изображая из себя эмигранта; занимался проверками злоупотреблений советских служащих.

В том, что Ротштейна в итоге отозвали из Тегерана, Камо, судя по всему, сыграл не последнюю роль. Судя по донесению, составленному Камо после приезда из Персии (8 февраля 1922 года) для Орджоникидзе, он действительно занимался там не только «обследованием персидского рынка». По своей старой привычке Камо начал выявлять в Персии «врагов и предателей»… Ротштейна Камо обвинял в том, что тот «пригрел» и старых царских служащих, и «тайных агентов Англии», которым он платит хорошие зарплаты. Например, помощник военного атташе Свечников, по данным Камо, «состоя комендантом укрепленного района г. Курск, сдал таковой Деникину и… скрылся», а в Тегеране нашел новых друзей среди англичан, с которыми «усердно распивает виски». «Кого наша власть имеет в Тегеране заместителем военного атташе? Друга Советской власти или способного продать Советскую власть за 30 сребреников? Ответ представляю Вам. Я же, как солдат революции, обязан сказать: заместитель военного атташе в Тегеране гражданин Свечников уже раз предал Советскую власть», – писал Камо.

Его возмущение вызывали и другие факты. Например, то, что Ротштейн, как писал Камо, потратил на банкет по случаю годовщины революции 15 тысяч туманов, на которые в Персии можно было бы купить 30 тысяч пудов хлеба для голодающего Поволжья».

В своих воспоминаниях Ф. Ротштейн (Воспоминания Ф.А. Ротштейна в пересказе Михаила Муллера. Журнал Вестник Online, номер 22 (281) 23 октября 2001 г.) рассказывал, как ему предложили стать послом и как его встретили в российском посольстве в Тегеране. «Неожиданно в конце марта 1921 года мне позвонили из секретариата Ленина и передали, что В.И. хочет меня повидать и просит зайти. До этого я у него дважды бывал в его кремлевской квартире. Когда я явился в приемную председателя С.Н.К., меня попросили немного обождать. Вскоре вышел из кабинета Владимир Ильич, быстрыми шагами подошел ко мне, энергично пожал руку и, грассируя, произнес: “Здравствуйте, дорогой Федор Аронович, заходите”, – и пропустил меня впереди себя. Ильич был в хорошем настроении, пригласил сесть с ним на диван и, лукаво улыбнувшись, спросил: “Ф. А., а как вы посмотрите, если мы вас назначим полномочным представителем в Персии? Имейте в виду, сейчас это архиважный пост”. Такое назначение для меня было большой неожиданностью, я растерялся и не знал, что ответить. Не дождавшись ответа, Ленин продолжал: “Мы советовались и пришли к выводу, что вы наиболее подходящая кандидатура. Уверен, вы отлично справитесь, так что соглашайтесь”. И мне ничего не оставалось, как согласиться. Приготовления к отъезду были очень хлопотливыми и заняли немало времени. Прежде всего надо было решить, каким путем добираться до Тегерана. После долгих размышлений, решили ехать через Среднюю Азию. В то время нормальное железнодорожное сообщение, после Гражданской войны, еще только налаживалось. Нам выделили салон-вагон с поваром и двумя проводниками и платформу, на которую погрузили большой легковой автомобиль из гаража Троцкого. Предполагалось, что автомобиль понадобится, когда мы пересечем персидскую границу. Вагон и платформу прицепили к поезду Москва – Ташкент, и 3 мая мы отбыли с Казанского вокзала. Со мною ехало 5 человек нового полпредства, шофер и охрана. Дорога до Ташкента заняла 10 дней, что по тем временам было достаточно быстро…

По приезде в Ташкент выяснилось, что железная дорога до Самарканда ремонтируется и поезда на этом участке не ходят. Было решено продолжить путь на автомобиле в сопровождении вооруженного отряда чекистов под командой Петерса. В Самарканде нам выделили отдельный вагон 2-го класса, снова погрузили автомобиль, и мы отбыли поездом до Ашхабада. Медленно с частыми остановками мы продвигались по бескрайней пустыне и только на 5-е сутки измученные жарой добрались до Ашхабада. Немного передохнув, назавтра на автомобиле пересекли персидскую границу. Уведомленное о нашем приезде правительство шаха выслало нам навстречу почетный конный конвой, и в его сопровождении мы благополучно въехали в город Шахруд, а оттуда поездом прибыли 24-го мая в столицу Персии – Тегеран. Нас встретили шеф протокола персидского МИДа и небольшая группа служащих бывшего царского посольства во главе с 3-м секретарем Алексеевым.

Российское посольство располагалось в огромном парке, окруженном добротным забором из железных остроконечных прутьев. Оставив позади широкие, с охраной, ворота, мы по тенистой аллее въехали на территорию посольства и остановились у подъезда главного здания с массивными колоннами. Не успел я выйти из машины, как увидел сбегавшего по широкой лестнице стройного военного с пышными усами. Приблизившись, он приложил руку к фуражке, на которой виднелись следы кокарды, и со словами: “Ваше превосходительство, господин посол” громко отрапортовал: “Вверенное мне для охраны посольство и имущество находятся в полной сохранности, комендант посольства есаул Акимов”. Не скрою, я был тронут и немного смущен. Улыбнувшись, я протянул Акимову руку, поблагодарил и осведомился, когда в последний раз он побывал в России? В смущении он ответил: “К сожалению, в 1916 году”. В его сопровождении я осмотрел обширную усадьбу посольства. Все было ухожено и в надлежащем порядке, что, безусловно, было заслугой Акимова. Он был на редкость порядочным, исполнительным и честным человеком. Я проникся к нему большим уважением. Забегая вперед, расскажу, как в дальнейшем сложилась его судьба. Как-то, по прошествии полугода, он зашел ко мне и, смущаясь, сообщил, что ему бы хотелось вернуться в Россию и поступить на службу в Красную Армию, но он не уверен, что ему это удастся. Поэтому пришел со мною посоветоваться. Подумав, я сказал, что мне бы не хотелось с ним расставаться, но если он твердо решил, то постараюсь, чем смогу, помочь. Через несколько дней Акимов уезжал, имея на руках рекомендательное письмо к моему доброму знакомому Эфраиму Склянскому, который был заместителем у Троцкого. Впоследствии я узнал, что это письмо сыграло существенную роль. Акимов окончил академию, служил на командных должностях и в Отечественную войну командовал дивизией в армии у Плиева.

По прибытии в Тегеран в первые дни я знакомился с его достопримечательностями. В то время это был сравнительно небольшой азиатский город с населением в 250 тысяч человек. Тем временем нужно было готовиться к вручению верительных грамот шаху. У меня состоялось несколько неофициальных встреч с высшими чиновниками правительства и военными, которые в то время играли большую роль.

Вручение грамот состоялось в 20-х числах июня 1921 года. Меня сопровождал только драгоман (из старых служащих посольства). Шах принимал меня в шатре – своей летней резиденции. Когда мы вошли, я увидел сидящего на позолоченном троне совсем еще молодого человека. Это был последний шах из династии Каджаров. Его красивое восточное лицо было напряжено. Казалось, что он меня, представителя великой северной державы, побаивается. Ничего удивительного, его страна граничила с этим грозным соседом на протяжении 1700 км, и англичане неустанно интриговали и настраивали его против нас. Подойдя ближе, на расстояние, положенное по этикету, я улыбнулся ему, и испуг сошел с его юного лица. В дальнейшем у меня с ним установились теплые отношения. К сожалению, его власть к тому времени значительно пошатнулась. Всеми делами заправлял военный министр Реза Хан, малообразованный, грубый и хитрый нувориш, когда-то служивший в русском казачьем полку младшим офицером. Это он в 1925 году свергнул династию Каджаров и объявил себя Реза Шахом, основав династию Пехлеви. Я покинул Тегеран в июле 1922 года…»

Многие персы, приехавшие в Российскую империю, в годы Гражданской войны стали жертвами расправ, причем как со стороны белогвардейцев, так – в большей степени – со стороны «зеленых», различных атаманов. В первую очередь это касалось Юга. Точное количество жертв (в основном мирного населения, из-за объяснимого отсутствия документов и воспоминаний свидетелей) назвать невозможно. России. Внесудебные казни совершались не только над теми, кто был заподозрен в «симпатиях» (даже не реальной помощи!) противнику, но и теми, кого просто-напросто сочли «чужими».

Как пишет историк В.П. Булдаков в своем исследовании (В.П. Булдаков. Революция, насилие и архаизация массового сознания в Гражданской войне: провинциальная специфика. Альманах «Белая гвардия», № 6. Антибольшевистское повстанческое движение. М.: Посев, 2002), «юные добровольцы, по нескольку раз в день ходившие в атаки, а в тылу чувствовавшие себя “окруженными ненавистью”, периодически впадали в состояние бравады и гордыни, делали попытки знакового самоутверждения…

Тактика “выжженной земли” была применена в ходе разгрома так называемой Кокандской автономии в конце января – начале февраля 1918 г. По свидетельству очевидцев, после недели артиллерийских обстрелов город “лежал в развалинах”, на улицах валялось “около десяти тысяч мусульманских трупов”…

В апреле 1918 г. на Северном Кавказе горцы на своем съезде отмечали особую враждебность большевиков к мусульманам…

В июле 1918 г. в Армавире во дворе персидского консульства было расстреляно 310 персидских подданных, включая христиан…

Иной раз “интернационализм” – особенно на бывших имперски зависимых территориях – впитывал в себя все худшее из репрессивного опыта Востока. Еще до официальной советизации Хивы эмиссары III Интернационала уже демонстрировали здесь невиданное самоуправство. В порядке избавления от “классово чуждых элементов” практиковалась выдача специальных поручений-записок красноармейцам на отстрел отдельных “контрреволюционеров”. Характерно, что сам хан относился к этому с одобрением – это помогало ему приструнить оппозиционную аристократию. В общем, здесь наследовались приемы былых завоевателей Средней Азии…

Есть основания считать, что “классовый” гнев в первую очередь направлялся на всех “наиболее чужих”, независимо от степени их “вины”. В Армавире вырезали более 400 армян, беженцев из Персии и Турции, поселившихся вдоль железной дороги… Подобные случаи осуждались как “неумелые действия”, “непрактичные поступки” (слова Г.К. Орджоникидзе) местных большевиков…»

С Персией сопряжена и тема отступления белых частей в финале Гражданской войны в России. Войскам Красной армии под командованием Михаила Фрунзе в Туркестане противостояли местные казаки и элита эмиратов, армии которых не имели передового вооружения и современной боевой техники. Поэтому Красная армия несла в боях небольшие потери. Но о некоторых противниках стоит сказать особо. Тем более что их боевой путь и дальнейшая судьба тесно связаны с Персией.

В январе 1918 года в Астрахани Владимир Сергеевич Толстов (1884–1956) был участником восстания казаков против большевиков. В марте 1918 года, когда он вернулся после этого в расположение Уральского казачьего войска, в Гурьеве его выбрали атаманом дружины. Так он стал командовать группой Гурьевских уральских казачьих войск.

11 марта 1919 года в Гурьеве на войсковом съезде, согласно решению уральских казачьих станиц, которые не были захвачены красными, генерал-майор Толстов принял звание войскового атамана Уральского казачьего войска.

8 апреля 1919 года стал командиром Отдельной Уральской армии.

20 декабря 1919 года он принял решение передать управление Комитету Спасения Уральского казачьего войска, оставаясь командующим Отдельной Уральской армией, но отказавшись от звания войскового атамана.

5 января 1920 года, после поражения Уральской армии в районе Гурьева, Толстов собрал уцелевших бойцов казачьей армии и гражданских беженцев, сопровождаемый своим личным конвоем вышел из Гурьева и предпринял героический поход в Александровский форт. Существует версия, что он вышел из Гурьева в числе первых и лишь в сопровождении свиты, а далее его следы теряются. Столь быстрый уход вызвал волну недовольства и критики со стороны его подчиненных, офицеров и казаков. Никто из них не был в должной мере подготовлен к условиям зимнего перехода. Некоторые исследователи предполагают, что атаман просто бросил на произвол судьбы немало людей, и им пришлось самостоятельно, с огромным риском для жизни и неимоверными трудностями, добираться до форта. В любом случае историки этот поход после прозвали «Ледяным маршем» или «Маршем Смерти» и одной из причин называют некие скрытые от казаков мотивы, заставившие атамана прийти к такому решению. В сложных условиях он прошел путь длиной 1200 километров вдоль Каспийского моря, по восточному побережью. Усталые люди шли при температуре ниже 30 градусов, по продуваемой холодными ветрами безлюдной пустыне.

Возможно, что так поступить его заставил укрываемый им золотой запас войсковой казны, который Толстов намеревался тайно доставить в форт Александровский. Особенно если поверить информации, что на последнем переходе в форт умер заведующий Яицким банком, похороненный по приказу атамана с воинскими почестями.

В феврале 1920 года из 15 000 человек, начавших этот марш, до форта дошли всего около 2000. Многие погибли от обморожения и голода, и только часть – во время боев с красными.

Возможно, Толстов опасался, что золото, которое было необходимо сопровождать в форт, утонет при переходе по тонкому льду через залив Мертвый Култук. Он мог также бояться, что оно может достаться красным. Из-за этого он желал спрятать золото казны в районе Прорвы. И там оно вполне могло бы храниться вечно. Впоследствии из этих предположений, дополненных разными народными вымыслами, родилась легенда о некоем кладе, хотя Толстов был вынужден часто опровергать подобные слухи и даже открыто заявлять, что он не прятал на Прорве золотую казну. Согласно более официальной версии, некоторую часть войсковой казны захватили красные, а остальное украли капитаны пароходов, потому что выжившие после марша казаки были вынуждены эвакуироваться на Кавказ морским путем. Такое решение эвакуации было принято в Александровском форте, когда он собрал малый круг». Срочно эвакуировать оставшуюся часть Уральской отдельной армии и задействовать для этого суда Каспийской флотилии тогда им казалось единственным вариантом спасения.

Но даже в этом случае везде упоминалось вовсе не золото, а всего лишь серебро. Не исключено, что со временем скромное серебро «превратилось» в золото только благодаря красивой легенде о бесценном кладе, казне, надежно скрытой атаманом где-то на Прорве…

Еще задолго до завершения похода Красной армии в Туркестан, а именно 21 апреля 1918 года, на торжественном собрании официально было объявлено о создании Туркестанского народного университета, ректором которого избрали Александра Васильевича Попова. Также одновременно начала выпускаться и газета «Народный университет», печатный орган нового учебного заведения.

В январе 1920 года командующий Туркестанским фронтом Михаил Фрунзе доложил в Реввоенсовет, что «предстоят большие расходы в связи с организацией революционных войск на территории Персии». Что же скрывалось за этой фразой?

Это был один из советских вариантов развертывания революции на Востоке, которую озвучивал и нарком Троцкий, – «стать лицом к Востоку». Так 2 июля 1920 года Тухачевский объявил по Красной армии приказ: «Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару. На штыках принесем счастье и мир трудящемуся человечеству». Но Красная армия была поляками разгромлена…

Поскольку надежды на мировую революцию на территории Европы к 1920-м годам не оправдались (правда, будет позже, в 1923 году, будет сделана еще одна неудачная попытка революции – германской), то, по мнению Троцкого, была другая возможность тряхнуть подкошенные мировой войной колониальные империи, ведь «путь в Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии». И потрясти Британскую империю можно было по старому рецепту еще царского правительства России – через поход (или угрозу его) на Восток, в жемчужину британской короны – Индию и прилегающие территории. Да и революционизировать Персию, получив свой оплот на Востоке и постоянную угрозу для Британской Индии, стало одним из проектов советских вождей.

Крым, Дальний Восток и часть других регионов страны находились под властью белых, не прекращалась Советско-польская война 1919–1921 годов, и поэтому выделять войска на поход (как в свое время Павел I) в Москве не решились, но от желания поднять в Персии народные массы против угнетателей и раздувания пламени мировой революции не отказались.

Второй конгресс Коммунистического Интернационала проходил в Петрограде и Москве с 19 июля по 7 августа 1920 г. На нем принят Устав Коминтерна, подтверждающий цели и задачи мирового коммунистического движения, принятые на I конгрессе: свержение капитализма, установление диктатуры пролетариата и создание всемирной Советской республики. В Уставе Коминтерна подчеркивалось, что он представляет собой единую международную партию.

На конгрессе были обсуждены и приняты в качестве резолюций «Тезисы по национальному и колониальному вопросам» (написанные Лениным) и «Дополнительные тезисы по национальному и колониальному вопросам». На основе доклада Ленина «О положении в мире и задачах Коминтерна» ближайшей задачей Коминтерна было определено создание в каждой стране единой национальной коммунистической партии, которая в зависимости от обстановки должна умело использовать и сочетать легальные и нелегальные методы борьбы.

В Исполком Коминтерна был выбран от Персии Аветис Султан-Заде.

В период между 7 августа и 1 сентября 1920 года (днем окончания работы II конгресса Коминтерна и первым днем заседания Съезда народов Востока, где прошло выступление М.П.Павловича с докладом по национальному и колониальному вопросам) Лениным был написан следующий документ (В.И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922. М.: РОССПЭН, 2017).

«ЗАПИСКА М.П.ПАВЛОВИЧУ

Поручить к[омис]сии составить подробные тезисы о политике Рос[сийской] к[оммунистической] п[артии] и Ир[анской] к[оммунистической] п[артии] в Персии [a], приняв во внимание в особ[енности] решения с[ъез]да Ир[анской] коммунистической] п[артии] [b] и рез[олюции] И с[ъез] да III И[нтернационала] [c].

В истории большинства стран мира есть свой легендарный мятежник, герой, борец с несправедливостью и угнетением. А часто и не один. Иногда реальный прототип, если таковой существовал, полностью скрывается за фольклорным образом, который создавали поколения сказителей.

Персидский борец против английского присутствия и шахского деспотизма – Мирза Кучек-хан – жил и сражался уже в сравнительно недавнее историческое время. А потому возможно проследить не только его образ в народном сознании, но и реальный жизненный путь.

Хотя и не полностью. Так, точная дата рождения Кучек-хана неизвестна. Можно лишь говорить, что появился он на свет в городе Решт в 1880 или 1881 году. Он был сыном духовного деятеля, известного как Мирза Бозорг, что означает «Старший Мирза». А сына стали именовать «Младшим» Мирзой, что звучало как Мирза Кучек. В духе семейной традиции Мирза Кучек получил прекрасное религиозное образование сначала в родном Реште, а потом для продолжения учебы отправился в Тегеран.

Это было время, когда молодые уроженцы Персии получили возможность учиться в других странах, в том числе и в Европе. Но, возвращаясь, они поневоле замечали недостатки жизни на родине, проблему отсталости, социальную несправедливость, бедность большинства населения. Отсюда и мечты о реформах, надежды на перемены и движение по пути прогресса.

Правившая тогда династия Каджаров не имела особой поддержки в широких слоях населения. Протест вызывали и чрезвычайная роскошь двора, и раздача концессий иностранным компаниям, которые не имели заинтересованности в развитии самой страны, интересуясь только ценными ресурсами и источниками прибыли.

В 1905 году началась Конституционная революция, и Мирза Кучек увлекся политической борьбой. Причем в радикальном виде – начав партизанскую войну против шаха и верных ему войск, главной ударной силой которых была Персидская казачья бригада.

В 1914 году он вернулся в родные края, на север Ирана, где он и его соратники укрывались в густых лесах, за что и были прозваны дженгелийцами (дженгель – «лес»).

По свидетельству многих современников Кучек-хан имел огромное влияние в Реште и округе, где представлял собой реальную власть, с которой считались местные жители. Власть шаха значила тут намного меньше.

Еще задолго до начала Первой мировой войны в Персии пересеклись интересы трех империй – Российской, Британской и Германской. В начавшемся дележе мира каждая из этих держав пыталась переманить Персию, официально сохранявшую нейтралитет, на свою сторону, используя взятки, посулы и угрозы, а также контакты с местными мятежниками.

Во время Первой мировой войны Персия сохраняла нейтралитет. Однако военные действия затронули и ее территорию – русские и английские войска как силы Антанты противостояли здесь турецкой армии. Британия считала Персидский фронт частью кампании в Месопотамии, в Российской империи он воспринимался как часть Кавказского фронта.

Одно из подразделений русской армии, находившихся на территории Персии, – корпус генерала Баратова, о котором рассказывалось выше, – действовало непосредственно в том районе, который был сферой влияния Кучек-хана. О некоторых событиях того времени подробно рассказывал в своих мемуарах, изданных в Германии, присяжный поверенный Алексей Григорьевич Емельянов. Он с 1915 года был уполномоченным Главного комитета Всероссийского земского союза на Кавказском фронте и вместе с частями русской армии находился в Персии. Впоследствии во время Гражданской войны в России он даже был в 1920 году у барона Врангеля начальником Управления торговли и промышленности. Эмигрировал в Германию и там напечатал книгу «Персидский фронт».

Емельянов так описывал свои гилянские впечатления: «Решт давно уже столица некоронованного властителя Гиляна – революционера и демократа бесстрашного Кучек-Хана. Здесь штаб его и его друзей. Здесь центр политической жизни огромного района, и отсюда “лесные братья” угрожают Тегерану и самому Престолу… Недовольное политикой правительства, воинственное племя “дженгели” не признает ни центральных властей, ни местных. У них вооруженная сила – свыше тысячи всадников, симпатии населения, сколько угодно продовольствия, и они хозяева положения всей области. Правительство прекратило войну с Кучек-Ханом, так как это было напрасной тратой и людей, и денег. Дженгелийцы мало беспокоили русских. Англичан ненавидели. Уже после ухода наших войск из Персии, когда пришли англичане, Кучек-Хан объявил им войну, а “лесные братья” дали обет не стричь голов и не брить бород до тех пор, пока на родной земле останется хотя бы один англичанин. Я видел “лесных братьев” в конце тысяча девятьсот восемнадцатого года. За восемь месяцев войны с англичанами у них так отросли волосы, что они имели вид диких людей».

Впрочем, без столкновений с «лесными братьями» дело не обошлось и у подчиненных генерала Баратова. Хорошо зная каждую тропу в горных ущельях и лесах Гиляна, люди Кучек-хана в какой-то момент вдруг стали беспокоить русские войска с тыла, нападая на обозы и транспорты, а также небольшие отряды и казачьи разъезды. Генерал Баратов, до того соблюдавший нейтралитет в отношении дженгелийцев, получив донесения о стычках и нападениях, приказал дать отпор и обеспечить безопасность своих тылов.

Одна казачья колонна двинулась прямо на Решт, другая с юга по направлению на северо-восток, в те самые густые темные леса, которые служили прибежищем повстанцам. «В этом походе принимало участие несколько сот казаков; на их долю выпали большие невзгоды, – писал Емельянов. – По заваленным снегом тропам, по обледенелым скалам, в непроходимых дебрях лесных гор, скудно питаясь, они в течение двух недель дрались с превосходившими во много раз их силами. Проваливались в снег лошади, падали казаки, отмораживали руки и ноги, и шли вперед, и согревались только в бою».

Обе стороны сражались отчаянно, но в конечном итоге победа досталась казакам Баратова. Отряд Кучек-хана был окружен ими и в долгом яростном сражении разбит. Казаки захватили пленных и трофеи, в том числе большой запас ручных гранат. Сам предводитель дженгелийцев едва сумел избежать плена, спасшись вместе с несколькими сподвижниками.

Но это было еще до того, как в России грянула Октябрьская революция. А вот после нее храбрый вождь «лесных братьев» сразу показался новой власти очень даже подходящим союзником.

Алексей Васенов, сооснователь крупнейшей русскоязычной книжной социальной сети «Живая Библиотека» и платформы gorblog.org, специально для этой книги так излагает концепцию тогдашних событий:

«История Гилянской советской республики была яркой, короткой и по-восточному колоритной. Как сказка “Тысячи и одной ночи”. В ней было все: пылкий романтизм, борьба за справедливость, предательство одних героев и возвышение других. Драматизм возвышенной надежды и прагматичные интересы высоких сторон. Ну и как полагается в восточных сказках, кончилось все совсем не так, как начиналось. Это была история из уходившей эпохи, и она очень-очень отличалась от событий эпохи, идущей ей на смену. Являясь во многом зеркальным отражением событий 1941–1946 годов в Иранском Азербайджане, предшествующая им Гилянская республика 1920–1921 года имела совсем другие предпосылки для своего возникновения, но очень похожие причины падения.

В 1920 году, в отличие от 1946-го, над миром витала не угроза атомной бомбардировки и ударов механизированных подразделений, а куда более увлекательная идея Мировой революции. В только что освобожденном Красной армией Баку состоялся Первый конгресс народов Востока, собранный под эгидой Коммунистического интернационала. На него съехался 1891 делегат (из них 1273 – коммунисты), представлявший территорию от Марокко до Маньчжурии, провозглашено «…великое пробуждение миллионов крестьян Востока». (LENCZOWSKI, GEORGE. Russia and the West in Iran, 1918–1948: A Study in Big-Power Rivalry. Ithaca: Cornell University Press, 1949). Трудящимся Индии, Китая, Персии, Турции и Армении было адресовано воззвание начать борьбу немедленно и вести ее по двум фронтам: во-первых, за национальное освобождение, а во-вторых – против угнетателей из класса империалистов, не важно, представленных ли русскими, евреями, французами или немцами. («Коммунистический интернационал и освобождение Востока» – Первый съезд народов Востока, 1920, Баку, 1–8 сентября. Стенографические отчеты. Издательство Коммунистического интернационала, Петроград, Смольный 63, 1920). Зиновьев, впрочем, особенно упирал на империалистов из Англии и Франции, поскольку именно они тогда доставляли немало хлопот молодому Советскому государству, правда, немного на других фронтах.

На съезде всячески подчеркивалась важная роль Ирана в деле освобождения Востока от гнета «капиталистических грабителей», и именно там он был назван «Суэцким каналом революции» (по аналогии с Суэцким каналом в Египте, через который, по мнению пламенных докладчиков конгресса, Британия осуществляла контроль и разграбление стран Востока).

Поэтому нет ничего удивительного, что начавшаяся чуть раньше операция Красной армии по возврату 23 кораблей Каспийской флотилии, на которых в персидский порт Энзели эвакуировались остатки армии Деникина, переросла в нечто большее.

Бывший по совместительству главной английской военно-морской базой на Каспии, заштатный городок Энзели давно превратился в главный центр операций Лондона по Закавказью и Средней Азии. Тем более удивительно, что он был взят практически без боя и английский гарнизон оставил своим победителям не только корабли на рейде, но и приличное вооружение, включавшее 50 орудий и 20 тыс. снарядов, а также порядка 100 пудов серебра и немалое количество золота, вывезенного белогвардейцами и присвоенного англичанами.

Получив крепкий плацдарм на побережье, командовавший успешным захватом красный командир Федор Раскольников и его куратор – глава Кавказского бюро РКП Серго Орджоникидзе 5 июня 1920 года приняли решение о создании Гилянской советской республики во главе с Кучек-ханом и столицей в г. Реште».

Выбор места – города Энзели – для советской акции был неслучаен. Еще до начала Первой мировой войны в провинции Гилян действовали отряды дженгелийцев, восставшие против правящего правительства Каджаров скрывались – в густых лесах на Севере Персии) под командованием Мирзы Кучек-хана (1880–1921 гг., персидского военного деятеля и руководителя одного из крупнейших революционных движений в стране), который в 1919 году сумел установил контакты с Москвой, предложив большевикам сотрудничество. На первых порах Кучек-хан и советское правительство договорились между собой о сотрудничестве на условиях признания независимой Гилянской Советской Социалистической республики и невмешательства со стороны Советской России в ее внутренние дела. По словам самого Кучек-хана, в апреле 1920 года получившего послание из занятого большевиками Петровска, в котором большевики «уведомляли меня о своем решении прийти в Персию и расспрашивали о положении англичан. Я еще не успел им ответить, как они уже бомбардировали Энзели».

15 мая 1920 года секретный сотрудник информотдела при штабе командующего Ленкоранским боеучастком флотилии С. Афонин, 30-летний чернорабочий из Энзели, получил приказ отправиться в Персию и передать Кучек-хану «письмо от Советской России и вознаграждение – орден Красного Знамени», заодно собрав разведданные по числу бойцов и вооружению отряда Кучек-хана, их политического настроя.

Вечером 19 мая 1920 года в Энзели был организован митинг для местного населения, и военком десантных отрядов Б.Л. Абуков произнес речь (переведенную одновременно на фарси), в которой сказал, что большевики пришли сюда за своим имуществом (пароходами и орудиями), уведенным белогвардейцами, и по приглашению персидского революционного вождя Мирзы Кучек-хана, чтобы совместными усилиями прогнать англичан. Но вряд ли тогда у прибывших большевиков была достигнута полная договоренность с «персидским революционным вождем», ибо в тот же день Абуков написал следующее послание: «Дорогой товарищ Мирза Кучек-хан! Советской России давно известно о твоих подвигах в деле освобождения некогда великого и могущественного персидского народа от английского ига и предавшего за английское золото свою родину шахского правительства… Мы считаем своим долгом поставить тебя в известность о целях нашего прихода в Энзели. Мы пришли сюда не в качестве завоевателей и не для того, чтобы вместо английского ярма наложить на исстрадавшуюся Персию новое русское ярмо… Но от многих твоих сторонников с момента нашего прибытия в Энзели нам приходилось слышать, что наше дальнейшее присутствие здесь необходимо, ибо с нашим уходом опять установится здесь ненавистная и для нас, и для вас английская власть. Это послужило поводом для того, чтобы написать тебе письмо и узнать твое мнение, ибо для Советской России только твое мнение по данному вопросу может иметь решающее значение. Мы готовы всеми силами помочь персидскому народу избавиться от английского ига. Если наша помощь нужна тебе, то ты должен со своей стороны связаться с нами. Было бы очень желательно лично повидаться с тобой, обо всем подробно переговорить и условиться о дальнейшей совместной работе. Если твой приезд в Энзели почему-либо невозможен, то назначь время и место для личных переговоров».

22 мая Раскольников отправил наркому Троцкому (копию – предсовнаркома Ленину) доклад о развернувшихся событиях, в котором информировал вождей: «Вначале мною было заявлено, что мы пришли только за своим военным имуществом и за белогвардейским флотом, но вчера я передал губернатору заявление, что ввиду восторженного приема красных моряков местным населением и раздающихся с их стороны просьб о том, чтобы мы остались с ними и не отдавали их на растерзание англичан, красный флот останется в Энзели даже после того, как все военное имущество будет вывезено. Первый, второй и третий десантные отряды военных моряков переименованы в советский экспедиционный корпус, и начальник десантных отрядов товарищ Кожанов назначен командующим экспедикора. Прошу вашей санкции на формирование корпуса и утверждение Кожанова в качестве комкора».

23 мая 1920 года возле захваченного красноармейцами Энзели на пароходе «Курск» прошли секретные переговоры Раскольникова и Орджоникидзе с Кучек-ханом, о результатах которых сообщили в Москву.

Среди деятелей Персидской Советской Республики оказался и Яков Блюмкин.

Этот весьма знаменитый деятель в 1920 году вступил в РКП(б) и был направлен на военную работу. Летом того же года он принимает участие в создании Гилянской советской республики в Северном Иране в качестве комиссара штаба Красной армии.

Он и дальше будет продолжать работать на Востоке. В 1928 году начальник ИНО ОГПУ Трилиссер поручает Блюмкину ответственное задание – организовать нелегальную резидентуру на Ближнем Востоке. Он должен был обосноваться в Стамбуле, а затем создать разведывательную сеть в Палестине и Сирии.

В сентябре 1928 года Блюмкин с паспортом на имя персидского купца Якуба Султанова выезжает из Одессы в Стамбул, где открывает магазин персидских ковров и успешно легализуется. Из Стамбула он совершает поездки в Иерусалим, Вену, Париж…

Личность руководителя знаменитого рейда на Энзели достойна более внимательного рассмотрения.

17 июля 1939 года появилось решение Верховного Суда Советского Союза об объявлении Федора Федоровича Раскольникова, бывшего советского государственного и военного деятеля, невозвращенца, вне закона. Это автоматически означало исполнение смертного приговора при попадании на советскую территорию. Еще 21 ноября 1929 года в СССР было принято постановление ЦИК «Об объявлении вне закона должностных лиц – граждан СССР за границей, перебежавших в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и отказывающихся вернуться в СССР», в котором указывалось о расстреле таких невозвращенцев в течение суток после удостоверения их личностей.

Роль Раскольникова в походе на Энзели и создании Гилянской республики описана выше. Его биография до этих событий во многом проясняет характерные черты его поведения на протяжении всей жизни.

Федор Раскольников был внебрачным сыном протодиакона Сергиевского собора Федора Петрова и дочери генерал-майора артиллерии Антонины Ильиной. В партию большевиков он вступил в декабре 1910 года. После революции осенью 1918 года стал членом Реввоенсовета Республики. 10 июня 1919 года был назначен командующим Астрахано-Каспийской военной флотилией, а 31 июля 1919 года – Волжско-Каспийской военной флотилией.

«Изначально в этом мире, с момента зачатия, он был сознательно нежеланен, – комментирует специально для этой книги психолог Карина Сарсенова. – Это – главный стрессирующий фактор, повлиявший на всю судьбу Федора Раскольникова. Внебрачный ребенок в те времена был клеймом и позором общества и семьи. Отринутый и осмеянный, он неистово стремился доказать всем свою состоятельность, обрести власть и завоевать любовь. Именно поэтому так остро отреагировал на события в конце жизни, впав в реактивный психоз. Изначально его личность обладала психопатическими характеристиками, возможно, переданными по наследству (чтобы решиться на внебрачную связь, его отцу и матери требовалась не столько большая любовь, сколько неразумность неадекватных, не владеющих своими чувствами и побуждениями людей). А может быть, людей, самих переживших нелюбовь собственных родителей и передавших чувство родового одиночества подспудно желанному сыну?

Сыну, который нашел бы в себе силу и смелость противостоять безумной жестокости нашего мира? И ведь он честно пытался реализовать подсознательно усвоенный семейный наказ! Воспитание в приюте всегда носит агрессивный характер. Постоянное насилие укрепило и развило психопатические тенденции и без того сложного мальчика. Из-за деструктивной доминанты Федор был слаб в разумном прогнозировании тех или иных последствий своих решений и предпочитал уходить в эмоциональную, а не рациональную реакцию.

Наверняка и раньше он страдал похожими приступами. Например, письмо Сталину явно напоминает не продуманный план, а истерическую вспышку раненого самолюбия. И участие в смерти Раскольникова НКВД вполне могло спровоцировать это письмо. Он страдал от отвержения со стороны отца и матери. Нехватка любви родителей заставляла искать любовь в “повзрослевшей” форме подтверждения своей значимости и нужности у власть имущих людей. Их предательство именно поэтому воспринималось столь остро – как повторное переживание отвержения матери и отца от рожденного ими ребенка. Но, конечно, Федор так и не повзрослел. Личности его склада, движимые глубоко бессознательными эмоциональными импульсами, остаются детьми навеки. При этом они могут разрабатывать блестящие стратегические планы и добиваться успехов, но неадекватность реакции на стрессы выдает истинную природу их проблем. Пленение и тюрьма катализировали развитие врожденной психопатии, расшатали основы относительной психологической устойчивости».

В 1934–1938 годах Раскольников являлся полномочным представителем Советского Союза в Болгарии, в апреле 1938 года с семьей по вызову руководства поехал поездом на Родину и в Берлине случайно узнал из купленной на вокзале газете о снятии себя с должности полпреда. После этого перебрался в Париж, пытался «договориться» со Сталиным, отправляя письма с просьбой о сохранении ему советского гражданства. После неудачи переговоров сначала опубликовал в местной эмигрантской газете письмо «Как меня сделали “врагом народа”», а через месяц после объявления его вне закона, 17 августа 1937 года, написал свое знаменитое «Открытое письмо Сталину».

24 августа 1939 года, находясь в Ницце, узнав из публикаций во французской прессе о заключении накануне в Москве советско-германского договора о ненападении («Пакт Молотова – Риббентропа»), Раскольников испытал сильнейший шок. Он впал в реактивный психоз, был госпитализирован в местную психиатрическую клинику, где 12 сентября 1939 года погиб при не до конца выясненных обстоятельствах. Согласно наиболее распространенной версии – покончил с собой, выбросившись из окна.

Психолог Карина Сарсенова отмечает: «Развитие реактивной психопатической реакции на публикацию пакта о ненападении – это выплеск накопившихся эмоций. Нужен был финальный повод для нервного срыва. Не сам повод послужил причиной тому, но предательство (так он воспринял решение Сталина) со стороны советского правительства. Вновь пережитое ощущение отвержения родной матерью. Вполне мог покончить с собой, дважды обессиленный отказом от него матери. Федор будто дважды получил запрет на собственную жизнь. Он уже перестал жить задолго до вероятного самоубийства. Суицид лишь проявил факт его психической смерти на материальном плане. Младший брат, законный сын общей матери, также повлиял на его судьбу. Он был объектом вечной зависти, недостижимым идеалом (по причине законности своего рождения). Вполне вероятно, карьера брата повлияла на выбор жизненного пути и ценностей Федора.

Старший брат следовал по стопам младшего, более успешного и уверенного в себе благодаря поддержке социума и родителей. Унизительная доля для мужского самолюбия. Почва для ненависти. Обострение поиска любви от замещающих родителей лиц. Письмо Сталину, как и активная вовлеченность в революционную деятельность, – это бунт против реальности, попытка изменить мир, доставляющий боль еще до рождения, это открытая претензия отцу, обвинение его в растлении матери, в безответственности, в предательстве рода (Сталин и государство бессознательно воспринимались фигурой, замещающей отца, а идея единения пролетариата – попытка создать семью если не на кровном, то на идейном начале). Трагичность – лейтмотив жизни Раскольникова.

Рожденный и воспитанный в эпицентре противостояния общественных стереотипов и личной свободы воли, он стал заложником успешно усвоенной боли. Война и сопротивление – вот форма его бытия. Война с внешним (общество, обозначенные в нем групповые или личностные враги, например, Сталин), но больше с внутренним (бессознательное непринятие своей жизни) противником».

Впрочем, вдова Раскольникова утверждала, что ее муж умер от воспаления легких. Существует и широко распространенная конспирологическая версия гибели Раскольникова – от рук агентов НКВД.

В Гилянской советской республике побывали многие известные российские поэты и деятели искусства, например, Велимир Хлебников. Или Сергей Городецкий, который вместе с другими сотрудниками КавРОСТА участвовал в выпуске газеты «Красный Иран». В марте 1921 года Городецкий закончил драматические сцены «Красного Ирана», в которых действовали четыре героя – «красноармеец, перс, шах, англичанин». Эту одноактную пьесу несколько раз сыграли перед воинами Персидской Красной армии.

Поэт и филолог Моисей Семенович Альтман в своей «Автобиографической прозе» описал, как он прибыл в Персию, командированный от РОСТА «в качестве редактора газеты. И я в Энзели стал издавать газеты, даже две: “Красный Иран” и (на персидском языке) с помощью переводчика – “Иран Сорх” (“Красный Иран”). Выходила “моя” газета с вещательными, мной же сочиняемыми аншлагами вроде: “Шах и мат дадим мы шаху. С каждым днем он ближе к краху”. Помещал я в газете и свои стишки…» Один из номеров «Красного Ирана» был выпущен в честь Кучек-хана и образования Гилянской советской республики.

Далее Альтман описывает, что хотя по прибытии в Энзели многие местные жители приветствовали их возгласами «Болшевик, болшевик», ударяя себя руками в грудь и вроде радуясь приходу чужеземцев, то уже спустя три месяца, когда чужаки покидали Энзели, по ним стреляли из окон…

Велимир Хлебников написал в 1921 году стихотворение «Ночь в Персии», упоминавшее в аллегорической форме те гилянские события:

Побывал в Персии и Эдуард Багрицкий, но еще раньше, как участник Персидской военной экспедиции. Поэт занимает должность делопроизводителя врачебно-питательного отряда, который оказывал помощь больным и раненым. Валентин Катаев напечатал в одесском сатирическом журнале «Бомба» шутливое пожелание «Визитная карточка»:

Велимир Хлебников (настоящие имя и фамилия – Виктор Владимирович Хлебников), один из идеологов отечественного футуризма, увидел свет 9 ноября 1885 года под Астраханью в семье орнитолога и лесовода. Получил прекрасное домашнее образование, ездил с отцом в научные экспедиции. Затем окончил гимназию и стал студентом физико-математического факультета Казанского университета. В это же время начал сочинять стихи и прозу. После окончания Русско-японской войны и Первой русской революции отправился в Санкт-Петербург и стал студентом университета, но курса не закончил, так как решил посвятить себя литературе. Хлебников посещал разнообразные литературные вечера, общался с поэтами – символистами и футуристами, в двадцать три года опубликовал свое первое стихотворение «Искушение грешника». Через год вышел первый сборник футуристов, «Садок судей», в котором были и стихи Хлебникова. За несколько месяцев до начала Первой мировой войны вышла первая книга поэта. Хлебников много ездил по России, печатался во многих изданиях, но многие его стихи в период Гражданской войны пропали. Объявил себя Председателем Земного Шара (поэтический футуристический титул).

Подробные рассказы об иранской земле Хлебников услышал еще в Баку, где, подобно многим, искал спасения от ужасов Гражданской войны. Неприкаянный литератор – недаром его называли не только одним из самых талантливых поэтов всего ХХ века, но и едва ли не самым недооцененным при жизни, – после многих скитаний нашел пристанище в семье художника Евгения Самородова. Брат Евгения – Борис – раньше был моряком на Каспии, и Хлебников часами слушал его рассказы о Персии, о прекрасном острове Ашур-Аде, расположенном в юго-восточной части Каспийского моря. На этом острове, как повествовал Борис, даже в декабре земля покрыта цветами.

Хлебников в те первые послереволюционные годы мечтал об общечеловеческом единении, которое, как ему казалось, непременно должно прийти на смену братоубийственной войне. Он даже пытался воплотить его символический прообраз в сообществе Председателей Земного Шара. И, конечно, цветущий остров показался поэту идеальным местом для их резиденции. В то время происходили события, связанные с возникновением Гилянской республики и походом красной Персармии. Хлебников сумел присоединиться к этому походу ради исполнения мечты попасть в Персию. «Видите, персы, вот я иду / По Синвату к вам. / Мост ветров подо мной…» – писал он.

Однако революционные дела волновали поэта намного меньше, нежели возможность приобщиться к местной неторопливой жизни и древней мудрости. В мае 1921 года, пытаясь соединить местные восточные традиции и новые революционные веяния, Хлебников написал «Новруз труда» («…Трубачи идут в поход»). Спустя пару месяцев поэт сочинил «Дуб Персии», в котором были следующие строки: «Под скатертью запутанных корней / Пустым кувшином / Поднимает дуб столетние цветы / С пещерой для отшельников».

Но сразу по прибытии, еще в апреле, Хлебникова поразили чистые краски пейзажа и сохранившиеся на ветвях с осени подсохшие, но яркие яблоки. «Серебряные видения гор голубым призраком стояли выше облаков, вознося свои снежные венцы, – писал Хлебников родственникам. – …Узкие улицы Энзели, бани в зеленых изразцах, мечети, круглые башни прежних столетий в зеленом мху и золотые сморщенные яблоки в голубой листве. Осень золотыми каплями выступила на коже этих золотых солнышек Персии… Это многоокое золотыми солнцами небо садов подымается над каменной стеной каждого сада, а рядом бродят чадры с черными глубокими глазами».

Хлебников начал учить персидский язык. Местные жители отнеслись к чудаковатому, бедно одетому страннику-поэту как к русскому дервишу, именовали его Гуль-мулла, звали в гости, угощали чаем и делились пищей. Однажды вечером его пригласил к себе местный дервиш, и они просидели почти всю ночь – дервиш читал вслух Коран, а Хлебников внимательно слушал. Дервиш подарил поэту традиционный посох и шапку. Хлебников в одном из персидских стихотворений впоследствии написал: «Ты пройдешь в чалме зеленой / Из засохнувшего сена – / Мой учитель опаленный, / Черный, как костра полено…»

Вокруг разворачивались военные действия, правительственные войска начали теснить гилянских повстанцев, главком революционных частей предал своих соратников и перешел на сторону шаха. Но поэта удивительным образом это почти не затронуло. «Хлебников один ушел в Решт, и никто – ни ханы, ни офицеры Реза-хана – не посмели задержать “русского дервиша”, – вспоминал участник тех событий. – Его охраняло всенародное почтение и уважение. Босой, лохматый, в рваной рубахе и штанах с оторванной штаниной до колена, он спокойно шествовал по берегу моря от деревни к деревне. И крестьяне охотно оказывали ему гостеприимство».

Хлебников говорил знакомым о своей мечте остаться в Персии навсегда, но в конце концов все же отплыл обратно в Баку вместе с остатками революционных отрядов. По его признанию, величие персидской традиции произвело на него столь сильное впечатление, что требовалось отдохнуть и осмыслить. А потом поэт надеялся вернуться в полюбившийся край.

Мечтавший побывать в Персии известный российский поэт Сергей Есенин тоже косвенно «угодил» в эту историю – он был арестован 18 октября 1920 года на квартире поэта Александра Кусикова (где якобы собирались белогвардейцы) в центре Москвы, в Большом Афанасьевском переулке, и отправлен на Лубянку. Освободили Есенина под поручительство Якова Блюмкина.

До наших дней дошел тот самый документ: «Подписка. О поручительстве за гр. Есенина Сергея Александровича, обвиняемого в контрреволюционной деятельности по делу гр. Кусиковых. 1920 года октября месяца 25го дня, я, ниже подписавшийся Блюмкин Яков Григорьевич, проживающий по гостинице «Савой» № 136, беру на поруки гр. Есенина и под личной ответственностью ручаюсь, что он от суда и следствия не скроется и явится по первому требованию следственных и судебных властей. Подпись поручителя Я. Блюмкин 25.Х.20 г. Москва. Партбилет ЦК Иранской коммунистической партии».

Кандидат филологических наук Ольга Дыдыкина отмечает, что достоверных данных о том, что Сергей Есенин побывал в Персии, до сих пор не обнаружено – общепризнано лишь его страстное стремление посетить эту страну. В апреле 1925 года он писал Г.А. Бениславской: «Я хочу проехать даже в Шираз и, думаю, проеду обязательно. Там ведь родились все лучшие персидские лирики. И недаром мусульмане говорят: если он не поет, значит, он не из Шушу, если он не пишет, значит, он не из Шираза».

Теоретически существовала возможность того, что Есенин весьма недолго – с июня по август 1920 года – был в Иране, поскольку «закрепленный» за ним чекист Я. Блюмкин не просто участвовал в Гилянской революции, а играл в ней видную роль и мог взять с собой и Есенина. Поэт, всегда интересовавшийся Персией, наверняка не отказался бы, а вернуться в Баку он вполне мог вместе с Блюмкиным, своим «куратором».

В воспоминаниях народного артиста СССР В.И. Качалова о Сергее Есенине говорится, что еще при первых его встречах с поэтом весной 1925 года в Москве Есенин «рассказывал и вспоминал о Тегеране». А в середине лета 1925 года Качалов пишет, что снова видится с Есениным в Москве и тот уже «слетал» в Тегеран и вернулся в Москву. Слово «слетал» Качалов берет в кавычки. Почему – неизвестно. Возможно, поэту запретили эту поездку либо отговорили ехать. С.М. Киров якобы сказал Есенину: «В Персии вы будете один, а это опасно», – и упомянул о трагическом конце Грибоедова.

В своих автобиографиях Есенин писал, что в 1919–1921 годах много путешествовал, и упоминал Мурманск, Соловки, Архангельск, Туркестан, киргизские степи, Кавказ, Персию, Украину и Крым. Поэт, казалось бы, не страдал топографическим непониманием и точно знал, о чем пишет. Косвенно это подтверждается статьей Льва Троцкого памяти Сергея Есенина в газете «Правда» № 15 за 1926 год: «Поездка по чужим странам, по Европе и за океан не выровняла его. Тегеран он воспринял несравненно глубже, чем Нью-Йорк. В Персии лирическая интимность на рязанских корнях нашла для себя больше сродного, чем в культурных центрах Европы и Америки». Так что Персию отнюдь не стоит считать «опиской» или поэтическим преувеличением.

Для поэта тот краткий вояж – хотелось бы верить, что реальный, а не воображаемый [ «Почему ты до сих пор не создал Есенину иллюзию Персии в Баку? – якобы упрекал С.М. Киров П.И. Чагина. – Смотри, как написал “Персидские мотивы”, как будто был в Персии! В Персию мы его не пустили<…>, боясь за его жизнь. Но ведь тебе поручили создать ему иллюзию Персии в Баку. Так создай же! Чего не хватит – он довообразит…»] – стал дверью в иной мир, удивительный, не похожий на все другие. И все это он гениально отобразил в «Персидских мотивах», созданных явно по свежим впечатлениям – либо еще в Персии, либо по дороге домой.

Вопрос возможного пребывания С. Есенина в Персии исследовал современный писатель и поэт Эльдар Ахадов. У Сергея Есенина есть такие слова:

«И укор самому себе («честь моя за песню продана») может относиться именно к тому, что он [Есенин] напросился на поездку в Персию, что-то пообещав за это власть имущим. И это его мучило», – предполагает Э.А. Ахадов.

<…>

<…>

<…>

«Поэт ведет речь о стране, где произрастают шафран, олеандр, левкой<…> То есть это страна сухих и полусухих субтропиков, с засухами и пересыхающими летом руслами рек. В то же время рядом находится морское побережье. Страна, где даже самой лютой зимой температура никогда не опустится ниже десяти градусов. Горы этой страны не превышают 1500 метров. Здесь много открытых, незалесенных солнечных песчаных мест (проницаемые почвы). В этой стране популярны шафрановые красители, а в пище – шафрановые пряности. В этой стране на кладбищах принято сажать кипарисы. Древним символом этой страны является бог солнца Хорс, а ее главной национальной валютой – персидский “туман”», – пишет Ахадов, делая вывод, что вся эта информация следует исключительно из стихов Есенина, что настоящие стихи никогда не лгут, и перед нами именно Персия, а никакой не Баку. «Женщины в этой стране ходят поголовно в чадре». «В Баку на пятом году советской власти – поголовно в чадре? Нонсенс! – рассуждает Ахадов. – И как это понимать? Понимать это можно так, что цикл стихов “Персидские мотивы” написан Есениным намного раньше, не в 1924–1925 годах, когда на самом деле он создал поэму о 26 бакинских комиссарах (там действительно реалии Баку), а… осенью 1920 года! “Листьев медь”, “вечерний шафранный край” – это осень!»

Николай Гумилев, известный поэт Серебряного века и лидер творческого движения акмеистов, обвиненный большевиками в причастности к так называемом «заговору Таганцева» и расстрелянный в августе 1921 года, мог оказаться в Персии. Еще во время Первой мировой войны. И возможно, случись так, его судьба сложилась бы иначе. Но когда речь зашла о переводе Гумилева на Персидский фронт, возникли проблемы с финансированием этой дальней поездки.

Ольга Дыдыкина отмечает: «Побывать в Персии, на земле великих поэтов и философов: Хафиза, Саади, Хайяма, Хосрова, чьим творчеством Гумилев страстно увлекался, – было не просто мечтой. Гумилев стремился сделать ее явью и при первом же удобном случае бросился воплощать с решимостью и напором военного человека. Едва генерал М.И. Занкевич узнал от Н.С. Ермолова, что генералу Л.Ф. Бичерахову на Персидском фронте требуются двадцать шесть русских офицеров: кавалеристов, артиллеристов и пехотинцев, соответствующим образом обмундированных, и сообщил о вакансиях Гумилеву, как тот незамедлительно подал сразу два рапорта. Первый, официальный – представителю Временного правительства при Французской Главной Квартире полковнику Бобрикову: “Согласно телеграмме генерала Ермолова ходатайствую о назначении меня на Персидский фронт. Прапорщик 5-го Гусарского Александрийского полка Гумилев. 8 января 1918 года”.

На рапорте рукой Занкевича наложена резолюция: “Согласен”. Второй “рапорт”, стихотворный, также был подан Бобрикову и говорит сам за себя:

Занкевич поддержал просьбу Гумилева и телеграфировал Ермолову: “Усиленно ходатайствую о зачислении на вакансию, а если таковые уже разобраны, то об исходатайствовании таковой перед Английским правительством для прапорщика Гумилева <…> для направления его в качестве кавалериста в Персию в ближайшем будущем. Прапорщик Гумилев – отличный офицер, награжден двумя Георгиевскими крестами и с начала войны служит в строю. Знает английский язык. О результатах телеграфируйте, обеспечьте ему проезд в Англию”.

Через три дня пришел ответ: “Прапорщик Гумилев может быть командирован с нашими офицерами в Месопотамию в распоряжение генерала Бичерахова. Для сего подлежит его немедленно командировать в Лондон без всякой задержки, так как 16-го или 17-го января офицеры уже должны выехать отсюда. Мы удовлетворяем здесь отправляющихся офицеров следующим <…> довольствием: двухмесячный оклад содержания <…>, подъемные деньги 150 рублей, на приобретение верховой лошади 500 рублей, на приобретение конского снаряжения 175 рублей, на приобретение теплого платья 150 рублей, путевое довольствие – стоимость билета первого класса на пароходе до Багдада <…> Если прапорщик Гумилев будет Вами командирован, то все указанное выше довольствие он должен получить от Вас, ибо я не имею возможности выдать ему эти деньги. Генерал Ермолов”.

Занкевич так и не обеспечил Гумилева деньгами, хотя несколько раз письменно обращался в разные инстанции, в том числе к начальнику Тылового управления: “Еще раз прошу выхлопотать требуемые деньги у Английского правительства”. Дело затягивалось, и Ермолов в раздражении телеграфировал Занкевичу: “Неудовлетворение Вами прапорщика Гумилева проездными и подъемными деньгами, к сожалению, признаны англичанами как отсутствие Вашей рекомендации, почему командирование Гумилева в Месопотамию они отклонили. За невозможностью откомандирования его обратно во Францию отправляю его первым пароходом в Россию”.

Еще в Париже, в предвкушении встречи с Персией, Гумилев написал три стихотворения: “Персидская миниатюра”, “Подражание персидскому” и “Пьяный дервиш”, снабдив их собственными рисунками. Увы, мечта поэта о Персии не сбылась, а в России его ждала трагическая гибель. Несостоявшийся персидский эпизод в жизни Гумилева объясняет, почему многие его персидские образы овеяны грустью, например, в стихотворении “Лес”, 1919, посвященном И. Одоевцевой:

В феврале 1920 года Николай Гумилев составил сборник стихов “Персия”, где были не только его переводы с персидского, но и такие стихотворения, как “Персидская миниатюра”, “Пьяный дервиш” и “Подражание персидскому”. Гумилев в переписке с Ларисой Рейснер писал под именем Хафиза.

22 января 1917 года Николай Степанович писал Ларисе Рейснер: “Пример Кортеса меня взволновал, и я начал сильно подумывать о Персии. Почему бы мне на самом деле не заняться усмиреньем бахтиаров? Переведусь в Кавказскую армию, закажу себе малиновую черкеску, стану резидентом при дворе какого-нибудь беспокойного хана, и к концу войны кроме славы у меня будет еще дивная коллекция персидских миниатюр. А ведь вы знаете, что моя главная слабость – экзотическая живопись”.

В рукописном сборнике “Персия”, датированном 1921 годом – годом трагической гибели поэта, Гумилев написал: “Когда я кончу наконец / Игру в cache-cache со смертью хмурой, / То сделает меня Творец / Персидскою миниатюрой…”. Она символизировала для него идеальный мир совершенного искусства и познания».

В отечественных архивах хранится один любопытный документ, из которого можно узнать о планах Ленина (В.И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922) и его ближайших соратников по поводу Персии и попытке использовать англичан, вытеснив («надув») их с Востока (и в том числе – из Персии).

Еще одна попытка революционизировать Персию была совершена в мае – июле 1920 года командующим Туркестанским фронтом Михаилом Фрунзе, попробовавшим поднять местное население восточной провинции Хорасан против правительства Каджаров и англичан. Для этого Фрунзе и его советники (получив, по видимости, согласие Москвы) пригласили на переговоры одного из мятежных вождей провинции, давнего врага шахской администрации, Ходоу-Верды хана (родившегося в 1890 г. в местечке Атта Кура и принадлежащего к курдам племени зафаранлу). Прибывший 13 мая 1920 года в город Полторацк (в 1919 году город Асхабад – современный Ашхабад – был переименован в Полторацк в честь революционного деятеля и председателя Совнархоза Туркестанской республики П.Г. Полторацкого) конспиративно, с семью спутниками Ходоу-Верды хан провел там три дня. Помимо переговоров с Реввоенсоветом 1-й армии Ходоу продемонстрировали стрельбу из пулеметов, орудий и даже полеты на аэроплане (в одном из которых он не побоялся принять личное участие).

Как пишет в своей монографии профессор, доктор исторических наук Ольга Ивановна Жигалина (О.И. Жигалина. Курдское движение в иранском Хорасане под предводительством Ходоу. Вестник Новосибирского государственного университета. 2013. Т. 12. Вып. 4), «Реввоенсовет принял решение выделить из состава красноармейских частей бойцов-персидскоподданных и передать их в распоряжение Ходоу. Кроме того, Реввоенсоветом временно было передано Ходоу три пулемета системы “Луйс” с запасными частями, 2 тыс. патронов к ним, 200 английских 11-зарядных винтовок с 30 тыс. патронов. Для отправки всего этого снаряжения были задействованы 15 верблюдов и 1 лошадь. Ходоу-хана с его людьми провожал через границу тов. Г. Калаков с 20 вооруженными всадниками. Этот отряд охранял его и на иранской стороне от нападения английских частей. Все это было сделано конспиративно, как на российской, так и на иранской стороне. Ходоу-хан был весьма доволен поддержкой, которую оказал ему Реввоенсовет Туркестана, и рассчитывал на расширение этой помощи.

По прибытии в свою вотчину Ходоу-хан обещал послать несколько своих способных людей в Туркестан для обучения военной технике. Он также обязался каждые три дня присылать курьера с донесениями. Кроме того, он обещал восстановить связь с Кучек-ханом и о его работе доносить Реввоенсовету… командующий Туркфронтом М.В. Фрунзе уведомил 6 июня главкома С.С. Каменева о том, что “в связи с готовящимся революционным выступлением в Хорасане требуется в возможно короткий срок доформировать Персидский интернациональный отряд, перебрасываемый из Ташкента в Полторацк”. Ходоу умолял большевиков не медлить, поскольку все пограничные ханы, жандармы и даже наемные войска англичан ожидали его выступления и были готовы присоединиться к нему».

Ходоу заявил, что под его командованием находятся три тысячи вооруженных и лично преданных его бойцов. Англичан и шахского правительство не устраивало сотрудничество Ходоу-хана с большевиками, опасались интервенции. Поэтому приехавший к Ходоу на переговоры британский офицер предложил ему не сотрудничать с Москвой, обещая взамен помощь и оружие. Ходоу отказался, сообщив, что не имеет с большевиками дел. Правительство шахской провинции Хорасан предложило ему должность. Но Ходоу и в этот раз отказался.

Прибыв 28 июня 1920 года в Полторацк, Ходоу стал поторопить своих новых «тайных» союзников с выступлением против шаха, но в ходе переговоров выяснилось, что обещавший помощь Реввоенсовет 1-й армии решил отложить эту операцию. Не получив обещанной помощи, Ходоу выступил сам, и к июлю 1920 года поднятое им восстание курдов достигло своего максимума. Но силы были не равны – опасаясь расширения территории восстания, командование английских войск в Персии, губернатор провинции Хорасан Кавам-эс-Салтане (ранее являвшийся личным секретарем Мозафереддин-шаха, а в последствии – премьер-министром Персии) стянули войска и боевую технику (пулеметы и горное орудие). Также использовали против восставших отряды, укомплектованные индийцами, – чтобы, как решили английские инструктора, солдаты не переходили на сторону чужака Ходоу. Под натиском превосходящих сил неприятеля Ходоу с остатками восставших двинулся к границе и 10 августа оказался в Полторацке, где была получена официальная депеша от персидского правительства, требовавшая выдачи Ходоу-хана в Тегеран «как разбойника и убийцу».

Через две недели Ходоу был отправлен в Ташкент «для личного доклада командующему Туркфронтом», и товарищ Фрунзе должен был решить, что с ним делать и какой ответ дать официальному Тегерану на депешу о его выдаче.

13 августа 1920 года Кавам эс-Салтане – будущий премьер-министр Ирана в период кризиса в Южном Азербайджане после окончания Второй мировой войны – сообщил в персидскую столицу о полном подавлении восстания, но из-за того, что в ряде округов опасались новых мятежей и возвращения Ходоу, там были усилены жандармские гарнизоны и увеличено количество караульных постов.

Прибывший в Ташкент 11 сентября Ходоу к Фрунзе уже опоздал – тот получил назначение командующим Южным фронтом и отравился бить Врангеля. Новым командующим Туркестанским фронтом (и председателем Туркестанской комиссии ВЦИК и СНК и председателем Туркбюро ЦК ВКП(б)) стал Григорий Яковлевич Сокольников, который (по постановлению Реввоенсовета) решил отправить Ходоу к самому Троцкому в Москву. Здесь Ходоу, как не проникшийся коммунистическим духом и не имевший революционной ценности, не получил никакой помощи для дальнейшей борьбы против шахского правительства и был отправлен обратно в Туркестан.

Там – ни в Ташкенте, ни в Полторацке – Ходоу тоже был никому не нужен, и он решил вернуться на родину, перейдя ночью 27 марта 1921 года туркестано-персидскую границу. Ходоу сопровождали всего три десятка человек, вооруженных (на всех!) шестью револьверами и четырьмя винтовками. Вскоре немногочисленный отряд был окружен персидскими правительственными войсками. Схваченный мятежник Ходоу был казнен. Попытка революционизировать Персию в очередной раз провалилась.

Телеграмма Л.Д. Троцкого Ф.Ф. Раскольникову

18 января 1919 года открылась Парижская мирная конференция, в ходе которой державы-победительницы подписали договора с побежденными странами. Участники Антанты называли Советскую Россию, подписавшую мирный договор с Германией, «предательницей интересов союзников».

Персия, числившаяся в списке держав, приглашаемых в состав Лиги Наций, в самом начале Первой (как спустя пару десятилетий – Второй) мировой войны о своем нейтралитете, из-за того, что на территории велись военные действия, рассчитывала не только на компенсации. Как свидетельствуют советские источники (История дипломатии. Том 3. Дипломатия в период подготовки Второй мировой войны (1919–1939 гг.). Под редакцией академика В.Я. Потемкина. М.—Л.: Государственное издательство политической литературы, 1945), «делегация Персии прибыла в Париж и представила конференции меморандум, подписанный министром иностранных дел Мошавер-эль-Мемалеком. Ссылаясь на «исторические права», восходящие якобы к XVI–XVIII столетиям, персидское правительство требовало предоставить Персии ни более ни менее как почти половину Кавказа, включая весь Азербайджан с городом Баку, Русскую Армению, Нахичевань, Нагорный Карабах и даже часть Дагестана с городом Дербентом, а также огромную территорию за Каспием, простирающуюся к северу до Аральского моря, а к востоку до Амударьи с городами Мервом, Ашхабадом, Красноводском, Хивой и др. В общей сложности все эти области составляли свыше 578 тысяч квадратных километров. Кроме того, персидское правительство претендовало еще и на значительные турецкие территории. Трудно предположить, что такие претензии являлись плодом вожделений одних лишь персидских политиков. По-видимому, за спиной Персии стояла некая крупная держава. Во всяком случае требования Персии дают представление о той атмосфере, какая создалась на Парижской конференции».

Эти персидские требования так и не были удовлетворены. Но об этих требованиях вспомнили еще через четверть с лишним века, во время визита премьер-министра Кавама эс-Салтане в СССР и его личной встречи со Сталиным, состоявшейся 21 февраля 1946 года. Иранский премьер задал вопросы о выводе советских войск с иранской территории до 2 марта и о назначении нового советского посла в Тегеран.

На аргумент Сталина, касающийся советских войск, размещенных по договору 1921 года, Кавам эс-Салтане ответил, что при подписании договора имелся другой, на что вождь народов напомнил Кавам эс-Салтане о враждебном отношении Ирана на Парижской конференции 1919 года.

В ответ иранский премьер заявил Сталину, что требования, представленные Ираном Парижской мирной конференции в марте 1919 года, помимо контрибуции, включали и обеспечение политической, экономической и правовой независимости страны, и к этому прилагались и территориальные требования, касающиеся областей бывшей Российской империи…

Последнего шаха из династии Каджаров – Ахмад-шаха – многие современники считали трусливым и бесхарактерным лицемером, любителем развлечений, а не властным и харизматичным владыкой, который был нужен Персии в те годы невзгод и испытаний.

Ахмад-шах не имел реальной власти и с удовольствием проводил время в Европе (отправившись туда после окончания Первой мировой войны на 8 месяцев, а в следующий раз – уже на 10 месяцев), тратя, как и его шах-дед, на эти путешествия крупные средства, полученные от иностранных компаний. Но это была лишь одна из причин падения правящей династии, которая не могла эффективно управлять страной, многие области которой не желали подчиняться тегеранскому правительству, поначалу опиравшемуся на российские и английские войска и администрацию, а после ухода русской армии – на англичан.

Но уже к концу 1920 года англичане приняли решение о выводе своих войск и инструкторов с территории Персии, и в итоге в стране не осталось единой реальной силы, способной контролировать столицу и провинции. Для этого нужен был тот, кто смог бы подчинить разрозненные в то время подразделения персидских вооруженных сил и взять под контроль аппарат тегеранского правительства, а затем – и губернаторов провинций, а позже – предводителей племен, не желающих считаться с центральной властью.

Таким вождем стал Реза-хан, который был 20 февраля 1921 года официально назначен командиром казачьей дивизии. Через несколько часов под его командованием дивизия двинулась на Тегеран.

На подходе к столице встретившая их делегация представителей шаха и правительства (при участии двух английских советников) в ходе переговоров пыталась отговорить Реза-хана от вступления дивизии в Тегеран. Тот, указывая на опасность большевистской угрозы в Персии, заявил: «Казаки имели опыт столкновения с большевиками и знали, что они такое, и устали видеть замену одного неэффективного правительства другим, в то время как в Тегеране никто не делал никаких приготовлений для противостояния большевистскому продвижению, которое будет следовать за выводом британских вооруженных подразделений. Поэтому они пришли в Тегеран, чтобы установить сильное правительство, которое займется этим вопросом. Они заверяют в своей верности и преданности шаху, но полны решимости избавить его от вредоносных советников, которыми он окружен».

Войдя в Тегеран, казаки взяли город полностью под свой контроль, и прибывший в столицу вместе с Реза-ханом публицист и общественный деятель Сеид Зия (Сеид Зияэддин Табатабаи), поддерживавший тесные связи с англичанами, был принят испуганным шахом и назначен премьер-министром (Реза-хан – военным губернатором). Новое правительство (получившее название «Черный кабинет») подписало договор с Советской Россией, получив тем самым большинство концессий Российском империи.

Правительство Сеида Зии, опубликовав декларацию о «борьбе против аристократов» и начав проводить в провинциях аресты тех, кто выступал против него, вызывало волну возмущения и поэтому просуществовало менее ста дней и было отправлено шахом (и де-факто – разочаровавшимся в Сеиде Зие Реза-ханом) в отставку. В апреле 1921 года Реза-хан официально стал военным министром. Успешно подавив повстанческое движение в Гиляне и восстание курдов, расправившись с недовольными низким жалованием нефтяниками, Реза-хан постепенно взял под контроль не только столицу, но большинство провинций. В Тегеране сменилось несколько правительств, пока 26 октября 1923 года шаху не пришлось, выполняя волю Резы-хана, назначить его премьер-министром.

Расправившись с оппозицией, Реза-хан решил официально получить всю власть в стране, и в конце 1925 года междлис на своем заседании 80 голосами из 85 присутствовавших проголосовал за низложение Ахмед-шаха Каджара и всей Каджарской династии. Это решение было записано и положено на серебряный поднос, который вручили Резе-хану. 15 декабря 1925 года он был провозглашен шахом Персии, 25 апреля 1926 года состоялась коронация Резы-хана под именем Резы-шаха Пехлеви.

Посол Персии в РСФСР Мошавер-эль-Мемалек 5 сентября 1921 года направил наркому иностранных дел РСФСР Г.В. Чичерину следующую ноту:

«Господин Комиссар,

В ответ на мою телеграмму в Тегеран, в которой я сообщил Персидскому Правительству о положении населения в некоторых областях России, охваченных голодом, Министерство Иностранных Дел сообщает мне, что Персидское Правительство в целях облегчения положения, в котором находится упомянутое население, считает своим долгом передать в распоряжение России 1000 харваров (20 000 пудов) риса из портов Каспийского моря и 2000 харваров (40 000 пудов) хлеба из Хоросана.

Доводя вышеупомянутое до Вашего сведения, прошу Вас, господин Комиссар, принять уверения в моем самом высоком уважении».

Среди близких к Ленину людей была Инесса Арманд, и после ее смерти Ленин и Крупская заботились о ее детях.11 июля 1921 года Ленин дал рекомендательное письмо к полпреду в Персии Ф.А. Ротштейну: «Рекомендую Вам подателя Александра Александровича Арманд и его сестру Варвару Александровну. Я этих молодых людей знаю и сугубо о них забочусь. Чрезвычайно был бы Вам обязан, если бы Вы на них обратили внимание и помогли им всячески». Александр Александрович Арманд (1894–1967), ученый и инженер, старший сын Инессы, получил место секретаря торгпредства в Тегеране. Впоследствии он возглавлял исследовательский отдел Комиссариата тяжелой промышленности, был заместителем главного редактора журнала «Известия ВТИ» (Всесоюзного теплотехнического института).

Варвара Александровна Арманд (1901–1987) – младшая дочь Инессы, стала заслуженным художником РСФСР.

Ленин упоминается (и даже является главные персонажем) в воспоминаниях персов, побывавших в Советской России и видевших и слушавших выступления вождя мирового пролетариата. Среди них – воспоминания Хамида Саяха (А. Ненашев. На перекрестке веков. М., Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1974.), Москву в составе персидской делегации для переговоров с правительством Страны Советов. «Тому, что Иран является сейчас самостоятельным, независимым государством, мы обязаны Ленину и Октябрьской революции. Не будь этой революции и ее вождя Ленина, Иран остался бы разделенным на сферы влияния между Англией и царской Россией. Каким бы ни был иранец, по если он настоящий патриот, он не может не оценить заслуг Владимира Ильича в судьбе Ирана.

Я впервые встретился с Лениным в декабре 1920 года. В то время все, что говорилось в Иране о России, было связано с именем Ленина. Он олицетворял собой те надежды, которые иранский народ возлагал на новую Россию. Поэтому мы очень хотели поговорить с ним. Ленин принял нас в своем рабочем кабинете. Когда мы входили, он встал из-за стола и пошел нам навстречу. Нам сразу бросилась в глаза простота вождя революции, скромность обстановки его кабинета. Ленин подробно интересовался жизнью иранского народа, его нуждами, горячо говорил о победе Октябрьской революции и будущем России. Он выразил надежду, что в скором времени будет подписан советско-иранский договор и в отношениях между нашими странами наступит новая эпоха. В беседе с Лениным я сразу почувствовал, что разговариваю с гениальным человеком и великим вождем революции.

Во второй раз я увидел Ленина в другой обстановке, в Большом театре, где проходил съезд Советов. Помню, что в своей знаменитой речи об электрификации России Владимир Ильич говорил просто, поражал силой логики и колоссальной идейной убежденностью. В морозные январские дни 1924 года я видел Ленина в третий, и последний, раз. Это было в Колонном зале Дома Союзов. Вместе с трудящимися Советской страны и всего мира я прощался тогда с великим пролетарским вождем и вместе со всеми переживал тяжелую утрату…»

После вывода частей Красной армии с персидской территории конфликты на персидской границе продолжались, как и обмен нотами между государствами. 29 октября 1921 года последовала нота народного комиссара иностранных дел РСФСР послу Персии в РСФСР Мошавер-эль-Мемалеку (Документы внешней политики СССР. Том 4. Москва. Госполитиздат. 1960):

«Господин Посол,

Ваша нота № 339 от 20 октября вызвала у нас некоторое удивление, так как она касается исключительно отношений между Персией и Азербайджанской Республикой и говорит о вопросах, из которых одни никогда не были предметом переговоров между нами, а другие были даже нам неизвестны. Из угрожающего тона в заключении Вашей ноты мы могли сделать вывод, что Персидское Правительство желает передать Русскому Правительству некоторые неразрешенные вопросы между Персией и Азербайджаном. Таким образом, нам важно было бы знать, имеет ли целью Ваш шаг использовать дипломатические действия Русского Правительства для того, чтобы войти в сношение с Азербайджанским Правительством в целях урегулирования разногласий, существующих между Персией и этой Республикой. Мы были бы Вам очень признательны, если бы Вы соблаговолили указать нам, в какой форме наше содействие было бы рассматриваемо как желательное для того, чтобы устранить все затруднения между Персией и Азербайджаном.

Нам, однако, не показалось уместным ждать, чтобы процессуальные вопросы были разрешены для того, чтобы рассмотреть самое существо вопросов, которые Вы подняли. Рассмотрение это доказало нам несомненным образом, что набеги и грабежи племен, населяющих области Персии, соседние с Азербайджаном, не прекратились до сих пор. Области Сальяны, Билясар, Карадонлу особенно пострадали от набегов банд из Персии. За первую половину августа, период времени относительно короткий, в одном Сальянском уезде эти разбойники захватили 818 голов крупного скота, 4000 баранов, 80 верблюдов, 70 лошадей, 48 буйволов. При защите местной дружиной и крестьянами от этих банд 85 местных дружинников и 5 крестьян были убиты. Чиновник Чрезвычайного Посольства Персии в Москве, проездом в Баку, посетил Председателя Совнаркома Азербайджанской Республики тов. Нариманова и сообщил ему, что он снесется через Астару с Персидским Правительством для урегулирования вопроса. Однако после этого посещения набеги племен севера Персии в Азербайджан еще более расширились. Персидское Правительство, к сожалению, ничего не сделало, чтобы прекратить эти набеги и эти разбои. Если азербайджанское войско оказалось вынужденным, может быть, один раз, преследуя бандитов в этой малоразвитой стране в горах, перейти на короткое время на персидскую территорию, это была временная необходимость, исходящая из случайных обстоятельств. Наилучшим способом сделать невозможным, чтобы подобный факт повторялся, было бы, если бы Вы соблаговолили, господин Посол, попросить Персидское Правительство принять такие меры, которые сделали бы невозможным в будущем грабежи персидских племен на азербайджанской территории.

Что касается тов. Нариманова, то он официально заявил на пленарном заседании 2-й сессии ЦИК Советов Азербайджана, что Азербайджанская Республика ни в чем не вмешивалась в дела Персии и не предоставляла никакой помощи персидским революционерам, с которыми она не имеет никакого соприкосновения, даже нравственного.

Так как Персидское Правительство ни в малейшей степени не удовлетворило Азербайджанское Правительство в отношении постоянных набегов, от которых Азербайджан страдает со стороны персидских кочевников, угрожающий характер Вашей ноты от 20 октября заставляет нас опасаться предвзятого решения со стороны Персидского Правительства занять враждебную позицию по отношению к Азербайджану и, следовательно, по отношению к Русскому Правительству, которое является тесным союзником этой Республики. Нам трудно понять, какая причина может толкать Персидское Правительство желать отравлять отношения, которые, как кажется, установились таким счастливым образом между Персией и Россией после заключения Московского договора.

Позволим себе по этому случаю обратить Ваше внимание на то обстоятельство, что Персидское Правительство еще ничего не сделало для выполнения предложения нашего Правительства, стремящегося начать переговоры в целях заключения торгового договора и консульских и почтово-телеграфных соглашений, хотя наш Полномочный Представитель тов. Ротштейн уже более двух месяцев тому назад поднял вопрос в Тегеране. Равным образом, переговоры о заключении соглашения об эксплуатации рыбных промыслов южных берегов Каспийского моря все еще в их первоначальной стадии, хотя наш Полномочный Представитель уже несколько раз сообщал Персидскому Правительству о нашем желании более активно продолжать эти переговоры.

8 мая 1923 года британский министр иностранных дел лорд Джордж Натаниэл Керзон составил ультиматум, который был передан советскому наркому по иностранным делам Чичерину. В тексте своей ноты Керзон обвинял правительство Советского Союза в нарушении условий англо-русского торгового договора 1921 года. В этом договоре указывалось на недопущение антибританской пропаганды на Востоке. В тексте меморандума Керзона было сказано, что российские политические агенты в Персии, Афганистане и Индии продолжают вести подстрекательскую кампанию против Британской империи.

«Среди наиболее выгодных баз для русской антибританской пропаганды всегда была территория, охватывающая Персию, Афганистан и индийскую пограничную область.

I. Персия. 4. Российский посланник в Тегеране был самым неутомимым, хотя не всегда самым преуспевающим, работником на этом поприще. Он давал приют индийским мятежникам в своем гостеприимном доме и направлял их на работу в Индию. Правительству Его Величества известны в точности суммы, которые Российское Правительство время от времени посылало ему главным образом для антибританских интриг; оно видело также инструкции, которые передавались ему от его начальства и которые он передавал своим подчиненным агентам, инструкции, имеющие целью возбуждать антибританские движения и мятежи в указанной части земного шара. Деятельность этого агента распространялась даже на соседнюю территорию Ирака, а Керманшах, где имеется советский консул, которому посылались инструкции, известные Правительству Его Величества, сделался активным центром этих благих замыслов. Что эта деятельность хорошо известна и разрешалась Советским Правительством в Москве, доказывается докладом г. Шумяцкого, Российского Представителя в Тегеране, Комиссариату Иностранных Дел в феврале 1923 г., в котором содержится следующий любопытный абзац: “Наша миссия, выполняя инструкции, дополненные вашей телеграммой, решилась действовать в соответствии с этой политической линией, особенно в Северной Персии и Тегеране; организована хорошая группа работников, которые могут действовать в антибританском направлении достаточно энергично… Если Комиссариат Иностранных Дел согласится на план миссии, то для первых расходов необходим будет кредит в 300 000 туманов, который даст нам возможность работать…” В настоящем меморандуме выставлены требования, которые Правительство Его Величества считает необходимым предъявить. Оно требует: 1. Действий и заверений Советского Правительства в отношении пропаганды и враждебных актов…» (Документы внешней политики СССР. Т. 6. М., 1962.)

В тексте ноты Керзон уведомлял советское правительство о неизбежности полного разрыва отношений в случае неудовлетворения всех требований и претензий в течение 10 дней со дня ее получения.

Спустя уже три дня после ее получения правительство СССР отвергло английский ультиматум и в Советском Союзе началась массовые демонстрации с лозунгами «Наш ответ Керзону».

12 мая в Москве прошла многотысячная демонстрация протеста против «ультиматума Керзона». 19 мая 1923 года в Берлине был опубликован М. Булгаковым «Бенефис лорда Керзона» – фельетон с подзаголовком «От нашего московского корреспондента». В нем описана состоявшаяся 12 мая в Москве демонстрация: «…Медные трубы играли марши. Здесь Керзона несли на штыках, сзади бежал рабочий и бил его лопатой по голове. Голова в скомканном цилиндре моталась беспомощно в разные стороны. За Керзоном из пролета выехал джентльмен с доской на груди: “НотаП, затем гигантский картонный кукиш с надписью: “А вот наш ответ”».

Затем во многих городах и даже селах Советского Союза, на заводах, фабриках, во множестве учреждений прошли митинги и демонстрации против империалистической угрозы. Так в Петрограде (еще осталось несколько месяцев до того, как он станет Ленинградом) прошли две огромные демонстрации, на которые пришли сотни тысяч человек, и от их имени было заявлено, что «мы хотим мира, но если нас вызовут на бой, мы будем сражаться до полной победы». Сообщения из провинции были полны воинственного энтузиазма: «Крестьяне Херсонской губернии клянутся по первому зову стать под ружье!» В Екатеринославе на митинге 4 тыс. детей «поклялись вместе с отцами защищать революцию»…

В СССР был начат сбор народных средств на постройку воздушной эскадрильи под названием «Наш ответ Керзону». А в сочиненном вскоре Авиамарше» («Все выше, и выше, и выше…») появились слова «И верьте нам: на каждый ультиматум / Воздушный флот сумеет дать ответ».

В советских газетах и журналах были опубликованы многочисленные карикатуры на Керзона. Юмористический журнал «Красный перец» (№ 6 за 1923 г.) опубликовал карикатуру «Большевики пишут ответ Керзону». На ней (за основу было взято полотно «Запорожцы пишут письмо турецкому султану») были изображены в стилизованных одеяниях советские вожди и известные деятели: полководец и герой Гражданской войны Семен Буденный, усатый военачальник Сергей Каменев, член Политбюро Николай Рыков, председатель ВЦИК Михаил Калинин, полуголый идеолог и член ЦК партии и Коминтерна Карл Радек, одетый в шляпу нарком внешней торговли Леонид Красин, член Политбюро Бухарин, указующий рукой член Политбюро Лев Каменев, записывающий послание член Политбюро Лев Чичерин, облаченный в буденовку нарком по военным и морским делам Лев Троцкий, стоящий спиной к зрителям председатель Совнаркома Украины Христиан Раковский, размахивающий шапкой поэт Демьян Бедный, сидящий в очках член Политбюро Григорий Зиновьев-Литвинов, смеющийся член Политбюро Иосиф Сталин, веселящийся член Политбюро Григорий Зиновьев.

Прошло менее десяти лет, и этих людей уже невозможно было представить вместе ни на одной фотографии, ни даже на одном рисунке…

Но одновременно с развертыванием антианглийской пропаганды в стране советское правительство искало пути разрешения конфликта. Так в Лондон для проведения с английскими промышленниками переговоров о возможном расширении деловых связей был отправлен Л. Красин.

23 мая советское правительство в своей ноте выразило готовность принять некоторые требования Керзона (продлившего срок действия своего ультиматума).

Через 6 дней Керзон заявил, что «три из четырех серьезных спорных вопросов, возникших между обоими правительствами, уже потеряли свою остроту» и поэтому «по ним можно достигнуть определенного соглашения на основе русской ноты от 23 мая». В итоге правительство Великобритании удовлетворилось советскими объяснениями и советскими уступками, касающимися рыбной ловли, и компенсацией за осуждение британских шпионов. 16 июня нарком Троцкий заявил: «Если на все наступления буржуазии мы будем отвечать постройкой аэропланов, то, может быть, мы всем этим наступлениям когда-нибудь положим конец».

Спустя несколько дней в советских газетах уже не вспоминали ни о Керзоне, ни о его ультиматуме. Но само выражение – «ультиматум Керзона» – в СССР осталось…

11 июля 1923 года в своем дневнике М. Булгаков так оценил итоги ультиматума Керзона и реакции на него советского правительства: «Нашумевший конфликт с Англией кончился тихо, мирно и позорно. Правительство пошло на самые унизительные уступки, вплоть до уплаты денежной компенсации за расстрел двух английских подданных, которых советские газеты упорно называют шпионами».

14 мая 1923 года в Лондоне был получен официальный ответ правительства РСФСР за подписью заместителя наркома иностранных дел Литвинова: нота не отрицала, что «Советское правительство <…> действительно посылало деньги своему представителю в Персии, и делало оно это вполне открыто через лондонские же банки».

У знаменитого таможенника Верещагина из советского фильма «Белое солнце пустыни», того самого, которому было «за державу обидно», существовал реальный прототип, служивший как раз на русско-, а потом и советско-персидской границе. Его появление в сюжете не удивительно, ведь авторы подошли серьезно к подготовке сценария и изучению материала, общались с еще жившими тогда участниками событий начала 1920-х годов в Средней Азии. Благодаря рассказам очевидцев появился среди прочих героев фильма и столь примечательный персонаж, как Верещагин.

Его реальным прообразом стал командир Гермабского погранотряда Михаил Дмитриевич Поспелов, начавший свою службу еще во времена Российской империи – таможенником, как и показано в фильме. Он окончил Тифлисское военное училище и был назначен на должность казначея военного гарнизона в Орле. Но он не искал спокойной жизни и добился перевода в 30-ю Закаспийскую бригаду пограничной стражи, которая охраняла границу с Персией. В 1913 году штабс-ротмистр Поспелов возглавил Гермабский пограничный отряд.

Поспелов лично тренировал бойцов, благо сам отличался огромной физической силой и был при этом превосходным наездником и стрелком. Удивительно, но и его супруга Софья Григорьевна, генеральская дочь, тоже отлично ездила верхом и стреляла из любого оружия. Поспелов организовал при пограничном отряде обширное, как сказали бы в советские времена, подсобное хозяйство – насадил великолепный сад с фруктовыми и ореховыми деревьями, обустроил скотный двор и пруды для разведения рыбы. А еще он выучил местные языки, умел налаживать контакты с мирными жителями по обе стороны русско-персидской границы, что помогало ему своевременно узнавать о вылазках разбойников и контрабандистов.

Когда после революции старая царская армия начала разваливаться, Поспелов остался почти в одиночестве, солдаты почти все разбежались. Эта тема и прозвучала в фильме. Однако реальный страж границы, в отличие от киношного Верещагина, решил исправлять ситуацию своими силами. Поначалу он благодаря поддержке жены превратил свой дом в маленькую крепость, а потом набрал добровольцев из числа местных жителей и стал на собственные средства содержать маленький пограничный отряд, чтобы не позволить басмачам бесчинствовать в округе. Чтобы прокормить своих людей, он обменял купленные им еще до всех войн персидские ковры на зерно. Когда к Гермабу подошли части Красной армии, их встретила погранзастава, находившаяся в идеальном порядке. Михаил Поспелов был назначен начальником 1-го района 35-й погранбригады ВЧК и в этом качестве руководил охраной уже советско-персидской границы. Потом он возглавлял в Ашхабаде школу пограничников, а выйдя в отставку, помогал академику Ферсману искать среди песков месторождения серы, столь необходимой для советской промышленности.

В документах 1920—1930-х годов отмечены попытки участников банд и разгромленных вооруженных восстаний против советской власти с боями прорваться в Персию. Так в тексте Оперразведсводки № 124 ОО ОГПУ И КРО ОГПУ по борьбе с бандитизмом с 6 по 15 сентября 1930 г. («Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934 г.). Т. 8. Ч. 2. 1930. М., 2008) приводится информация о положении в Азербайджане. «Ганджинский округ. Продолжает оставаться наиболее пораженным бандитизмом. Действующие банды проявляют тенденцию к объединению и уходу из Ганджинского округа (в частности в Персию).

1. Остатки Пойлинской банды в числе 4 человек перешли в Грузию и скрываются в районе с. Саханлы Сигнахского округа. Арестовано 4 укрывателя этой банды.

2. Банда Гаджи Ахунда численностью 13 человек скрывается в районе с. Дюгарлы Шамхорского района. Бандиты вооружены турецкими винтовками и револьверами. Главарь среди банды ведет усиленную агитацию за уход в Персию…

Помощник начальника ОО ОГПУ Николаев

Врид. начальника 6 отделения ОО ОГПУ

Ульмер, Секретарь КРО ОГПУ».

«В экономической области правительство Реза-шаха пытается усилить развитие производительных сил страны на базе туземной промышленности. В 1927 закончила свою работу приглашенная Реза-шахом американская финансовая комиссия, предложившая ряд финансовых реформ. Была изменена система сбора налогов: шейхи, ханы и помещики были лишены этого права, и сбор стал производиться финансовыми чиновниками. Были введены сахарная и чайная монополии, доходы от к-рых шли на строительство путей сообщения. Были разработаны проекты, предусматривающие изменение земельного обложения, дорожных сборов и т. д. Был уничтожен порядок, имевший место при Каджарах, когда государственная казна не отделялась от шахской. Был организован национальный банк «Меллио», к к-рому вскоре перешло руководство финансовым хозяйством страны, находившееся до этого в руках Шахиншахского банка, являвшегося английским предприятием. Был отменен таможенный тариф, навязанный европейским империализмом, и введен автономный таможенный тариф. Эти мероприятия привели к экономическому подъему страны. Однако разразившийся в 1929 мировой экономический кризис нанес резкий удар экономике Персии, ослабив в значительной мере результаты осуществленных реформ. В годы кризиса резко пал курс крана, обесценившийся, примерно, на 66 %, сократился товарооборот внутри страны и экспорт персидских фабрикатов, что, в свою очередь, привело к тяжелому положению ряда отраслей промышленности и сельского хозяйства, а также к дальнейшему обнищанию широчайших масс населения».

Большая советская энциклопедия. Том 45. М.: Большая советская энциклопедия, 1940

Как трансформировалась в первой трети минувшего столетия не только культура Ирана, но и повседневная жизнь общества и отдельных людей? К примеру, уже на грани XIX и XX веков – и тем более к концу первой трети минувшего века – столица страны начала обновляться, становясь вполне современным для тогдашнего мира городом. Появились широкие проспекты, многоэтажные дома, городские парки и здания официальных учреждений. Но при этом неминуемо терялась часть традиций общинной жизни, которые бытовали в средневековых городах или сельских поселениях. Ведь в большой город переезжало множество разных людей, и у них не могло быть общей коллективной памяти. Одновременно с этим формировались новые группы населения и социально-культурные формы. «С 1921 г. … Иран смог вступить в письменную культуру, – пишет Ниматулла Фазели в книге «Современная иранская культура». – В результате появились технологии, ее производившее, а именно: издательское дело, школьная система, университетская система, а также ценности и убеждения, поддерживающие письменную культуру. Появился также средний городской класс, располагающий достаточным количеством времени для чтения книг».

25 декабря 1930 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло документ, регламентирующий торговлю с Персией. В тексте было указано: «Согласиться на установление в торговом договоре с Персией из принципа конечного нетто-баланса при условии, что Персидское правительство снимает вытекающие из персидского валютного законодательства ограничения в отношении нашей торговли…

Установить такие цены на покупаемые и продаваемые в Персии товары, чтобы они были конкурентоспособными с соответствующими иностранными товарами на персидском рынке…»

10 июня 1931 года на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) было утверждено «О торговле с Персией». В нем предусматривалось начало переговоров с Тегераном о заключении торгового договора сроком на 3 года вместо предложенного Персией заключения годового временного соглашения по режиму торговли. Советское руководство соглашалось на принятие персидской денежной единицы (крана) как расчетной валюты при покупках и продажах в Персию, а также допуская расчет ею и на советской территории. Помимо других условий, в переговорах с персидским правительством планировалось добиться сохранения деятельности советских хозяйственных организаций на персидской территории и упоминался ряда товаров, в экспорте которых Советский Союз был заинтересован (спички, лес, метизы, хлопчатобумажные ткани, одежда…).

Среди событий, связанных с отношениями Персии и раннего СССР, особое место занимает история бегства за границу Бориса Бажанова. Он с 1923 года занимал должность секретаря Политбюро и помощника Сталина по делам Политбюро. Поэтому его часто называют личным секретарем советского вождя, хотя официально он так не именовался никогда. На принятие решений Бажанов, конечно же, не влиял, но был в курсе отношений между членами Политбюро, видел все закулисье тогдашней советской политики, как внутренней, так и внешней.

Решение эмигрировать он сам объяснял тем, что разочаровался в коммунистических идеях и особенно в том, к чему они приводили в реальной жизни. Каганович, когда-то рекомендовавший его Сталину, утверждал, что его прежний протеже «попал под влияние зиновьевцев» и поэтому сбежал за границу. Можно предположить, что реальные мотивы, побудившие Бажанова к бегству, лежали не столько в идеологической, сколько в практической области: наблюдая воочию безжалостную борьбу за власть среди группировок большевистского руководства, он осознал опасность своего положения. Все шло к полной и окончательной победе Сталина, но, кто бы ни победил, мог усмотреть в секретаре Политбюро слишком осведомленного свидетеля. К моменту бажановского бегства уже произошла и альтернативная демонстрация троцкистов к 10-летию Октябрьской революции, и сам Троцкий был не только снят со всех постов, но и исключен из партии. Впрочем, готовиться к эмиграции помощник Сталина начал еще раньше и весьма тщательно.

Как писал Бажанов в мемуарах, он стал искать пути к бегству и понял, что польская граница надежно охраняется, румынская прикрыта естественной преградой – рекой Днестр. Попытка не вернуться из Финляндии сорвалась по личным причинам, а потом Бажанова перестали выпускать за границу. И спасением ему показалась далекая, если смотреть из Москвы, экзотическая, но относительно открытая Персия. «…Изучая карту, я останавливаюсь на Туркмении. Ее населенная полоса тянется узкой лентой между песчаной пустыней и Персией. И столица – Ашхабад – находится всего километрах в двадцати от границы. Не может быть, чтоб там не нашлось возможности легально приблизиться к границе… Я решаю бежать в Персию из Туркмении».

И Борис Георгиевич Бажанов начал свой путь в Персию. «В Ашхабаде я явился к первому секретарю ЦК Туркмении Ибрагимову. Я его знал по ЦК. Когда я был секретарем Политбюро, он был ответственным инструктором ЦК и рассматривал меня как большое начальство. Тем более он был удивлен моему приезду. Первая идея – я приехал на его место. Я его разубедил, объяснил, что я хочу на маленькую низовую работу…» Потом Бажанов назвался страстным охотником, причем, непременно на крупную дичь. Под этим предлогом запросил у начальника 46-го пограничного отряда войск ГПУ, который нес охрану границы СССР и Персии, два карабина и два пропуска на право охоты в пограничной полосе. Почему два пропуска? По словам бывшего секретаря Сталина, он умудрился привезти с собой из Москвы знакомого, который, как Бажанову было известно, ведет за ним слежку для ГПУ. И даже устроил того «на небольшую хозяйственную работу». Зачем он так поступил, вряд ли кто-то может сейчас сказать. То ли решил изощренно пошутить, то ли предпочел использовать уже известного агента вместо необходимости соображать, кого приставят вместо него.

Обзаведясь пропуском в пограничную полосу, Бажанов стал выяснять, хорошо ли охраняется персидская граница. «Часто, разговаривая с Ибрагимовым, я расспрашивал его о Персии. Меня смущает, что железная дорога – наша главная связь со страной – проходит все время по самой персидской границе. В случае войны персам ничего не стоит перерезать нашу главную коммуникационную линию. Ибрагимов смеется: “А наш 46-й пограничный отряд на что?” Я возражаю: “Я говорю ведь об армии…” В другой раз я говорю: “Здесь у вас граница совсем рядом; наверное, часты случаи бегства через границу”. “Наоборот, – говорит Ибрагимов, – чрезвычайно редки. Конечно, граница очень велика, и линию границы охранять было бы очень трудно. Но чтобы приблизиться к границе, надо добраться до какого-то населенного места, а именно за ними сосредоточено постоянное наблюдение. Никакой новый человек не может быть незамеченным”. “Хорошо, – говорю я, – но это не относится к партийцам. Ответственный работник без труда может приблизиться к границе и перейти ее. У вас бывали такие случаи?” “Два, – говорит Ибрагимов, – они не представляют никаких затруднений. Ответственного партийца, бежавшего в Персию, мы хватаем прямо в Персии и вывозим его обратно”. “А персидские власти?” – “А персидские власти закрывают глаза, как будто ничего не произошло”. Это выглядит довольно неутешительно…»

Бажанов и его спутник Максимов перешли границу 1 января 1928 года около города Лютфабад. По утверждению Бажанова, посылать за ними вооруженный отряд в тот момент было некому и не из кого его составить – по случаю Нового года все были побеждены избыточным количеством крепких напитков. Тут-то Максимов, опять же, по словам Бажанова, и узнал впервые неприятную новость: тот, за кем он следит, намерен уйти прочь из СССР, а агент волен поступать по собственному усмотрению. «Аркадий Романович, это пограничный столб и это – Персия. Вы – как хотите, а я – в Персию…» Карабин у Максимова в этот момент имелся, но все патроны Бажанов благоразумно оставил у себя.

Ушли в итоге оба вместе. «В центре дистрикта меня ждет новый необыкновенный шанс. Это – начальник дистрикта, Пасбан… человек умный, волевой и решительный. Он должен нас отправить в столицу провинции (Хорасана) – в Мешед. Он мне объясняет, что между нами и Мешедом горы в 3000 метров высотой. Колесная дорога только одна; она идет в обход гор, приближаясь к Ашхабаду, и против Ашхабада проходит сквозь горы по глубокому ущелью и перевал через город Кучан и затем идет налево к Мешеду: “Послать вас по колесной дороге в Мешед, значит послать вас на верную смерть: с сегодняшнего дня будет дежурить отряд чекистов с автомобилем, который вас схватит и вывезет в Советскую Россию. Единственный ваш шанс – идти напрямик через горы. Здесь нигде дороги нет. Есть тропинки, по которым летом жители иногда идут через горы. Сейчас зима, все занесено глубоким снегом. Но вы должны попробовать. Большевики в горы пойти не рискнут. Я вам дам проводников и горных лошадок. Не питайте никакого доверия к проводникам; питайте полное и неограниченное доверие к горным лошадкам – они найдут дорогу”».

Четыре дня маленький караван карабкался по занесенным снегом перевалам. «Вконец измученные, мы спускаемся наконец на пятый день в долину Мешеда и уже в его предместьях выходим на автомобильную дорогу. Здесь циркулирует грузовик на правах автобуса. Мы попадаем в него вовремя, занимаем задние места, сейчас же за нами в автобус садятся два чекиста, но они вынуждены занять места перед нами. Они, вероятно, полагают, что мы вооружены, и ничего себе не позволяют».

В единственной гостинице Мешеда разворачиваются события, достойные остросюжетного фильма. Сначала Бажанов в последний момент отнимает чашку кофе у своего спутника, учуяв запах цианистого калия. Потом единственная свободная комната оказывается без замка в двери. Кое-как заклинив дверь стульями, беглецы пытаются немного поспать, но их будит местная полиция и тащит в участок. «Оказывается, с нашим приездом в Мешед началась необычайная суматоха во всех советских организациях. Информаторы полиции, следящие за советчиками, видели, как советский военный агент Пашаев, встретясь с советским агентом Колтухчевым (директором нашей гостиницы), передал ему револьвер и еще что-то (очевидно, яд). Полиция, сообразив, в чем дело, устроила засаду под нашей дверью. Ночью Колтухчев подымался с револьвером, чтобы нас ухлопать (вслед за чем его обещали сейчас же вывезти в Советскую Россию), но под нашей дверью его арестовали, а нас перевезли в полицию».

В итоге Бажанов и Максимов какое-то время обитали в кабинете начальника полиции, ради своей безопасности почти не выходя оттуда, а между Москвой и Тегераном шли переговоры о выдаче беглецов. «Все последние годы между Персией и СССР были всегда три-четыре спорных вопроса, по которым ни одна сторона не уступала, настаивая на своем праве. Это были вопросы о рыбных промыслах в пограничной зоне на Каспийском море (много икры), о нефтяных промыслах и в особенности о линии границы, которая определяла, кому принадлежит очень богатый нефтью пограничный район. За мою выдачу Сталин соглашается уступить персам по всем этим спорным вопросам, и, кажется, персидское правительство склоняется к тому, чтобы меня выдать».

Узнав, что его, скорее всего, выдадут, Бажанов выбрал момент, когда по случаю выходного дня все местное руководство разъехалось по загородным резиденциям, и потребовал встречи с командующим Хорасанским военным округом. И сообщил тому, что Абдольхусейн Теймурташ – министр двора и ближайший сподвижник шаха, сыгравший важную роль в его восхождении на престол, – на самом деле советский агент. Кстати, этот государственный деятель в 1919–1920 гг. был губернатором Гиляна, как раз когда там вовсю начинали разворачиваться драматические события неудавшейся персидской социалистической революции.

Бажанов узнал о тайной роли Теймурташа по долгу службы – как секретарь Политбюро. «До революции в Персии был Русско-Персидский банк. Как мне говорили в Ашхабаде, будущий шах служил в те времена в вооруженной охране банка. После большевистской революции банк заглох, но с НЭПом возобновилась торговля с Персией, и все торговые дела шли через банк, который практически их монополизировал. Во главе банка стоял некий Хоштария, который установил с Советами очень хорошие отношения. Он часто приезжал в Москву, и его принимал директор Государственного банка, которым в то время был Пятаков. В один из своих визитов Хоштария говорит Пятакову: “Хотело ли бы ваше правительство, чтобы вашим агентом стал – конечно, за высокую мзду – один из наиболее видных и влиятельных министров персидского правительства, к тому же личный друг шаха?” Пятаков ответил, что в принципе это очень интересно, но каковы условия? Хоштария назвал денежные условия такого сотрудничества, но, кроме того потребовал, чтобы кроме Пятакова и Политбюро (он, видимо, недурно был осведомлен о подлинном механизме советской власти) это оставалось никому не известным. “Даже ГПУ?” – спросил Пятаков. – “В особенности ГПУ. Это основное условие. Если ГПУ будет в курсе дела, рано или поздно какой-то сотрудник ГПУ бежит от вас, откроет секрет, и это будет стоить головы и министру, и мне”. Пятаков обещал войти с докладом в Политбюро. Что он и сделал. Условия были приняты…»

Вот эту историю Бажанов, как он вспоминал, и изложил командующему-эмилякшеру, который тоже был достаточно близок к шахскому двору. Взамен попросил, чтобы конвой, который повезет его в Тегеран, был поголовно неграмотным. «Эмилякшер улыбнулся: в Персии, где 80 % населения было неграмотным, это не представляет никакого труда. Это он мне обещает».

В итоге Бажанов убедил неграмотных конвоиров, что его надо везти не в Тегеран, а в Дуздаб, что на персидско-индийской границе. Мол, про Тегеран сказали вслух, чтобы сбить с толку большевиков, вот, сами прочитайте, что написано на пакете с сопроводительным письмом… Прочитать по понятным причинам не смогли, говорил Бажанов уверенно. В общем, повезли его к индийской границе, где и сдали местному губернатору. Тот поначалу ничего не понял, запросил по телеграфу инструкции., но тем временем из Дуздаба бывший секретарь Сталина сумел перебраться в Индию, а потом и во Францию, где жил сравнительно благополучно до конца дней.

Причиной падения министра Теймурташа могла быть и публикация в начале 1930-х годов книги другого беглеца из Советского Союза – Григория Агабекова, занимавшего должности резидента ИНО ОГПУ в Иране, потом начальника сектора по Среднему и Ближнему Востоку ИНО ОГПУ и наконец ставшего с октября 1929 года резидентом советской нелегальной разведки в Константинополе вместо небезызвестного Блюмкина. Из Константинополя он и сбежал во Францию. «Одновременно с провозглашением лозунга “освобождение угнетенного Востока” сталинское правительство ведет империалистическую политику в Китае, Персии, Афганистане и на всем Ближнем Востоке, что я докажу фактами в своей готовящейся к печати книге», – гласило заявление Агабекова, напечатанное в одной из эмигрантских газет Парижа.

О том, какие это вызвало последствия, прямо говорят в своей книге «Диверсанты. Легенда Лубянки – Павел Судоплатов» И. Линдер, С. Чуркин и Н. Абин: «…В числе личных врагов Сталина числились и бывшие служащие советских учреждений за границей, такие как Г.З. Беседовский, оставшийся во Франции, или нелегальный резидент Иностранного отдела ОГПУ в Турции Г.С. Агабеков, бежавший в 1930 г. из Стамбула в Марсель. Агабеков не только предал свою партию и страну, но и в 1931 г. опубликовал в Нью-Йорке книгу под названием “ОГПУ: русский секретный террор”. В ней он подробно описал известные ему еще с периода Гражданской войны сведения о деятельности советской разведки в ряде стран Ближнего и Среднего Востока. Книга Г.С. Агабекова стала смертным приговором для многих друзей Советского Союза. Только в Персии (Иране) в июле – августе 1932 г. были арестованы более четырехсот человек, а четверо из них были казнены. Власти полностью разгромили коммунистическое и национально-освободительное движения в Иране…»

Георгий (Григорий) Сергеевич Агабеков (настоящая фамилия – Арутюнов) был одним из первых высокопоставленных сотрудников советской внешней разведки, сбежавших в сталинское время на Запад.

Он сражался на фронтах Первой мировой, закончил Ташкентскую школу прапорщиков. Служил в Красной армии, в ЧК. занимал должность начальника отделения по борьбе со шпионажем и контрабандой ГПУ, в апреле 1924 года был переведен в аппарат Иностранного отдела (ИНО) ОГПУ. Работал на ГПУ в Афганистане под прикрытием должности помощника заведующего бюро печати полпредства СССР в Кабуле, а в конце 1926 года был направлен резидентом ИНО ОГПУ в Персию.

В апреле 1928 года Агабекова направили в Москву для работы в центральном аппарате ОГПУ – начальником сектора по Среднему и Ближнему Востоку ИНО. Через полтора года стал резидентом советской нелегальной разведки в Стамбуле (Константинополе), спустя несколько месяцев сбежал из Константинополя в Марсель, выпустил на Западе книгу, разоблачающую деятельность советской разведки.

Резиденты ОГПУ запрашивают от руководства бюджет, который утверждает начальство, и выделенная сумма может превышать запрошенную смету или наоборот – в зависимости от успешности работы резидента. Агабеков, будучи резидентом в Персии, в самом начале 1927 года мог рассчитывать на ежемесячную смету в две с половиной тысячи долларов, а уже через несколько месяцев эта смета была увеличена вдвое.

Резиденту ОГПУ в Персии приходилось организовывать работу по разложению армянской эмиграции, устанавливать отношения с персидскими чиновниками (и вождями племен) и добывать для Москвы секретную корреспонденцию иностранных миссий в Тегеране и наиболее важных персидских министерств (в первую очередь – министерства иностранных дел и военного министерства). Среди самых важных документов иностранных миссий значились доклады британских консулов, докладывавших раз в две недели (при необходимости – раз в неделю) своему руководству в Тегеран о настроениях, политической и экономической обстановке на своей территории. Советские разведчики и специалисты по внешней политике считали, что английские консульские работники составляют свои отчеты более объективно и тщательно, чем многие советские представители.

«Английские консулы в Исфагани, Ширазе и Кермане подробно писали о настроениях населения, возбужденного декретом о “шапках Пехлеви”. Из донесений консулов в Кермане и в Мешеде мы узнавали о подробностях борьбы между персидским правительством и вождем белуджей Дост-Магомет-ханом. Ширазский консул Чик подробно освещал экономическое положение своего района, в частности нефтяной рынок. Об английской нефти мы получали также сведения из донесений английского консула в Авхазе. О движении курдов подробно сообщали донесения английских консулов в Тавризе и Керманшахе. Таким образом, помимо донесений от собственных агентов, которых мы имели приблизительно в тех же районах, мы получали все сведения, которыми располагало английское посольство в Тегеране, и ими контролировали работу агентов ГПУ».

Стал жертвой репрессий, как известно, и прославленный ученый Николай Вавилов, как его называли, Дарвин XX века. Этот первый хранитель биоразнообразия растений в 1916 году отправился в экспедицию в Персию. Это была его первая экспедиция по сбору растений.

По состоянию здоровья Вавилов не мог быть призван в российскую императорскую армию, и министерство сельского хозяйства отправило его с миссией на персидскую территорию. Он был привлечен в качестве консультанта по вопросу массового заболевания воинов русской армии в северных районах Персии. Здесь у многих солдат и офицеров кружилась голова, начинались судороги, были массовые случаи потери сознания. Начальство считало, что причина болезни кроется в местном хлебе, но было необходимо провести исследования и точно определить причину заболевания. Вавилов выяснил: в местную муку попадают частицы семян плевела опьяняющего, и поэтому местную пшеницу не следует использовать для производства хлеба, которым кормят русскую армию. Это и был итог его официальной миссии. Дальше, с получением разрешения от командования российских войск в Персии, начиналась та самая экспедиция – в 1916 году, в самый разгар мировой войны, с мая по август, на территории официально нейтральной страны, где помимо российских войск действовали немецкие и турецкие агенты. За немецкого агента однажды приняли и самого Николая Вавилова: собирая образцы дикого льна, ученый, оказавшийся вблизи коммуникационных линий русских войск, был задержан, обыскан и допрошен. Три дня он провел в «вонючем клоповнике» – у него в багаже были обнаружены несколько учебников на немецком языке и дневник, написанный по-английски. Пока бдительным караульщикам, уже рассчитывавшим на награду за поимку шпиона, не пришло от командования подтверждение личности Вавилова, его не отпустили.

Ученый направился в глубь персидской территории, занялся исследованием и сбором местных злаков и рассчитывал найти родину персидской пшеницы. В воспоминаниях он писал: «Имея задачей найти эту своеобразную пшеницу в Иране, мы задумали сложный маршрут, который позволил бы охватить главнейшие земледельческие районы Ирана».

Во время экспедиции Вавилову пришлось пережить жару до 50 градусов, палящий зной и приключения, связанные с его переводчиком-армянином, который был пройдохой и стремился на всем, чем можно, заработать. Он втихомолку рассказывал всем окружающим, что Вавилов – не кто иной, как брат жены русского царя, и поэтому ему и его сопровождающему (тому самому переводчику) следует оказать почтение и преподнести дары…

Но, несмотря на трудности, цель экспедиции была достигнута: «Сборы образцов пшениц, ячменей росли с каждым днем. Прибавлялись замечательные находки… В первый раз для нас стала совершенно очевидной поразительная концентрация богатств разновидностей пшеницы по мере приближения к древним очагам земледельческой культуры…» Николаю Вавилову удалось собрать во время своей короткой экспедиции в Персии уникальную коллекцию, в которой было больше пятидесяти разновидностей местной пшеницы.

В европейских источниках первый футбольный матч, сыгранный в Персии, датируется 1898 годом. Футбол в первые годы XX века в основном становился популярным на территориях, где бывали иностранцы (в основном англичане): портовые города Бушир, Хорремшехр, Бендер-Аббас, где в эту игру играли сходившие на берег моряки; там, где были крупные нефтеперерабатывающие заводы (в Абадане и Месджеде-Солеймане), расположенные в провинции Хузестан, где возникла своя футбольную лига, в играх которой принимали активное участие многие молодые местные жители, которые самостоятельно, без тренеров-наставников, лишь наблюдая, как играют другие, учились играть и проявляли свои спортивные таланты.

А тем временем в персидской столице интерес к футболу проявляли англичане, и поэтому в 1907 году под руководством «типичного представителя викторианской школы дипломатов» английского посла в Персии Сесила Спринга Райса (в 1912–1918 годах являвшегося британским послом в США) был проведен первый в Персии футбольный турнир. Поскольку турнир организовывали англичане, то в нем приняли участие всего лишь три команды, в той или иной мере связанные с ними. Первой из них была сборная самого английского посольства.

Вторая команда – футболисты из Имперского банка Персии. В концессии на основание банка в Персии, полученной британским подданным Ю. Рейтером 30 января 1889 года, были следующие строки: «Правительство Его Императорского Величества шаха Персии предоставляет барону Юлиусу Рейтеру, его партнерам или представителям концессию на основание государственного банка в Персидской империи под названием Имперский Банк Персии (Imperial Bank of Persia)».

Третья футбольная команда была из Индо-европейской телеграфной компании. После окончания Крымской войны и подавления восстания сипаев в Индии англичане, нуждавшиеся в оперативной связи с Индией, начали строительство телеграфной линии Лондон – Калькутта протяженностью 11 тысяч километров. Получив права на строительство телеграфной линии через территорию Российской империи, британцы проложили линию по маршруту Лондон – Берлин – Киев – Одесса – Симферополь – Керчь – Батуми – Тифлис – Тегеран – Карачи – Калькутта. Линия, проходившая и по персидской земле, успешно проработала до начала 1930-х годов. А вот находившаяся под линией земля (по официальным документам – шириной в три метра), как и здания, где размещался телеграф, были собственностью англичан.

После проведения в 1907 году в персидской столице футбольного турнира для организации следующих соревнований в Тегеране было решено создать Тегеранскую футбольную клубную ассоциацию. В ее матчах принимали участие как англичане, жившие в Персии, так и местные жители. Среди самых первых персидских игроков в ряде зарубежных изданий называют Карима Занди, активно в игравшего в футбол с 1908 по 1916 год.

В годы Первой мировой войны интерес к футболу возник не только в столице (где матчи не проводились), но в некоторых городах Южного Ирана (Ширазе), благодаря тому что в него на досуге играли английские солдаты и офицеры Южноперсидских стрелков, и персы.

Затем снова начались футбольные матчи и в персидской столице, а спустя год после окончания Первой мировой войны была создана (при участии англичан) Иранская футбольная ассоциация, во главе которой стал директор Императорского банка Персии Джеймс Макмюррей. Тогда был сформирован и первый футбольный клуб «Иран Клуб», затем – «Тегеран Клуб». В 1926 году персидская футбольная команда играла на территории Советского Союза, в Баку.

В 1920-е годы на родную землю вернулись молодые футболисты, набиравшиеся спортивного мастерства за границей, Хоссейн Садахяни и братья Хан-Сардар. Амиир Хоссейн Садахяни, известный футболист и тренер, игравший в начале 1920-х годов в Турции и Австрии, вернувшись в 1924 году домой, создал футбольную команду «Фирдоуси» в Мешхеде и успешно провел несколько футбольных матчей.

Именно Садахяни получил предложение тренировать национальную сборную Ирана по футболу, решение о создании которой было принято летом 1941 года. Помимо этого он тренировал с 1945 года и с футбольную команду Тегеранского университета.

С иранским футболом связана и история с участием прославленных советских футболистов, которые играли на иранской земле. В ноябре 1942 года по личному приказу наркома Л. Берии в бывших казармах Московского военно-технического училища войск НКВД началось формирование 131-го отдельного мотострелкового полка НКВД. В него брали лучших из лучших, командиром полка стал Герой Советского Союза подполковник Никита Фадеевич Кайманов. Бойцы принимали участие в боевых действиях, были отмечены государственными наградами.

7 октября 1943 года от подмосковной станции Мытищи в Иран пошел специальный эшелон (численность полка составляла 1750 человек), а далее полк погрузился на автомашины и был отправлен в иранскую столицу, где по прибытии на командира полка подполковника Кайманова были возложены обязанности начальника гарнизона советских войск в Тегеране. Воины 131-го полка охраняли посольство СССР, комендатуру, дворец шаха, почту и телеграф (кстати, в воспоминаниях ряда иранцев о Тегеранской конференции, говорится, что во время Тегеранской конференции город был отрезан от воздушного и железнодорожного сообщения, телеграфа и прекращено вещание тегеранского радио), военные склады, аэродром, а также несли службу в составе почетного караула и сопровождали членов советской делегации в поездках.

Но помимо успешного выполнения боевых задач полк с честью выполнил и культурно-спортивную миссию – в его составе были взвод музыкантов и спортсмены, ставшие гордостью отечественного спорта.

Футболисты из 131-го полка во время пребывания в иранской столице (уже после окончания конференции, в 1944–1945 годах) сыграли 34 товарищеских матча с иранскими командами «Шарх», «Малли», «Инаури», «Туран», «Дарай», сборной британских войск в Иране, сборной Тегерана и другими командами, лишь две игры проиграли (причем – хозяевам, «Малли» 1: 2, «Туран» 2: 3). Два матча закончились вничью, а вот тридцать игр были выиграны! Наши воины забили спортивным противникам 151 мяч, пропустив в свои ворота всего 31.

Присутствовавший на некоторых матчах шах Мухаммад Реза, решив пропагандировать футбол в Иране и заодно сблизиться с представителями союзников, организовал футбольный турнир с участием ведущих команд Ирана, СССР и Англии. Чтобы поддержать свой имидж и выиграть турнир, британское правительство решило, что в нем примет участие прославленный лондонский «Арсенал».

И в СССР тоже решили отправить для участия в турнире советских перспективных (тогда еще вовсе не ставших звездами) игроков – так в футбольной команде 131-го голка появились откомандированные Всеволод Бобров, Сергей Соловьев, Константин Бесков, Алексей Хомич.

19 мая 1944 года в Тегеране состоялся решающий матч с «Арсеналом». Константин Бесков забил гол, англичане проиграли.

Иранский шах после матча лично поздравил каждого советского игрока и вручил капитану советской команды Алексею Хомичу кубок – специально сделанную почти трехкилограммовую серебряную вазу. На ней была надпись: «От Его Величества Шаха Ирана Мухаммада Реза Пехлеви победителю розыгрыша императорского Кубка по футболу между футбольными командами союзников – советской воинской части, английской воинской и иранскими – “Дирай” и “Туран”. Футбольной команде Красной Армии – воинской части Героя Советского Союза полковника Кайманова. Тегеран. 19.05.1944. Комитет физкультуры Ирана». Прошли годы, и кубок стал экспонатом Центрального пограничного музея ФСБ России.

Сотрудники Протокольного отдела НКИД занимались не только своими прямыми обязанностями, подготавливая и проводя протокольные мероприятия с иностранными дипломатами, но и составляли для руководства своего наркомата досье – характеристики, позволявшие начальству более успешно проводить переговоры. Такой документ готовили на высокопоставленных дипломатов, которые приглашались на прием к советскому руководству. Так, 2 декабря 1925 года на прием к К.Е. Ворошилову (не слишком тогда образованному красному командиру, занявшему с 6 ноября 1925 года, после смерти М.В. Фрунзе, пост народного комиссара по военным и морским делам СССР) был приглашен Али Голи Хан Ансори, чрезвычайный и полномочный посол Персии в СССР, о котором была составлена и подана руководству следующая справка: «Очень яркая фигура. При царском правительстве был около десятка лет секретарем-советником Персидской миссии в Петербурге <…>. В Москву Ансори прибыл в ноябре 1920 в качестве Чрезвычайного посла. Вел с тов. Караханом переговоры и в феврале 1921 года подписал договор между РСФСР и Персией <…>. Ансори определенно придерживается ориентации на СССР, а не на Англию. <…> Ансори является дуаэном Дипломатического корпуса и пользуется большим в нем уважением».

В течение 1927 года НКИД несколько раз – в марте, апреле и октябре – занимался разработкой программы встречи и пребывания в СССР персидского министра иностранных дел Али-Гули-хана Ансари.

23 марта заместитель наркома Л.М. Карахан и заведующий Протокольным отделом Д.Т. Флоринский обращаются к заместителю председателя Реввоенсовета СССР И.С. Уншлихту, чтобы тот оказал содействие в организации встречи министра на вокзале почетным караулом.

16 апреля Л.М. Карахан просит председателя Совнаркома СССР А.И. Рыкова принять министра иностранных дел Персии Ансори в один из ближайших дней.

9 сентября Протокольный отдел занимается подготовкой обеда в честь Ансори, на который министра пригласил в Зубалово А.И. Микоян.

Обед был намечен на 3 часа, затем планировалась программа и чай с закуской. Главная цель визита персидского министра – заключение торгового соглашения с СССР.

Георгий Васильевич Чичерин (с 6 июля 1923 по 21 июля 1930 года занимавший пост народного комиссара иностранных дел СССР) лично принимал участие в подготовке наиболее важных визитов. Так в июле 1929 года Чичерин обращается к наркому Ворошилову, информируя, что в Москву приезжает высокопоставленный персидский гость – Форуги, который ранее был премьер-министром, а теперь занимает пост военного министра. Форуги, ехавший в Европу в отпуск, собирался на несколько дней остановиться в советской столице. В связи с этим Чичерин сообщал, что персидского военного министра на вокзале должен встречать представитель народного комиссара по военным и морским делам СССР, и если Форуги выразит желание встретиться со своим советским коллегой, то, по мнению наркома иностранных дел СССР, не согласиться на его визит Ворошилову «не представляется возможным».

Среди многочисленных историй, рассказываемых о Ворошилове и связанных с Персией, первая относится к середине 1920-х годов.

Прочитав в газете об отравлении одного из лидеров оппозиции в Персии, Сталин заявил одному из своих ближайших сподвижников, наркому Ворошилову:

– Вот видишь, как они решают оппозиции…

Другая история, в которой упоминался Иран, произошла уже после смерти Сталина, в конце 1950-х годов. Ставший Маршалом Советского Союза Ворошилов занимал должность председателя Президиума Верховного Совета СССР и принимал верительные грамоты нового посла Ирана в СССР..

Затем в ходе дружеской беседы Ворошилов, в далеком прошлом – пастух, слесарь, революционер-подпольщик, видимо, вспомнив былое, заявил послу следующее:

– А что вы своего шаха не сбросите, как мы своего Николашку?

Посол, не вступая в дискуссию, вежливо откланялся и после возвращения в резиденцию распорядился отправить домой соответствующую шифровку о произошедшем. Ушедшая в Тегеран шифровка была перехвачена и расшифрована бдительными сотрудниками советских спецслужб.

О случившемся доложили на самый верх – руководителю страны Никите Сергеевичу Хрущеву. В ходе «беседы» Ворошилов не стал перед Хрущевым юлить, сказав в свое оправдание, что «черт попутал».

Как говорится в одном неформальном описании этой истории, пришедший в ярость темпераментный Хрущев заявил своему старому приятелю:

– Климентий, ты уже совсем… Ведь ты так можешь и войну объявить!

И за предложение сбросить в Тегеране шаха (ну, может быть, и за другое, по совокупности) Климент Ефремович Ворошилов был с должности председателя Президиума Верховного Совета СССР снят. Его преемником стал Леонид Ильич Брежнев, который позже отправился с государственным визитом в Иран. В СССР об этом визите был сделан документальный фильм, а в Иране – выпущена почтовая марка…

В 1920-х годах при встрече иностранных министров случались и казусы, особенно во время подготовки церемоний и визитов не в Москве, а в других городах и при одновременной подготовке двух визитов. Многие из них запечатлены в книге О.Ю. Захаровой «Как принимали в СССР высоких гостей». Так, в апреле 1932 года в СССР началась подготовка к планировавшемуся в конце апреля визиту премьер-министра Турции Исмет-паши. В то же самое время готовился визит в советскую столицу министра двора Персии Теймурташа. 11 февраля сотрудник (дипломатический агент) агентства НКИД в Баку И. Карташов, получивший от Протокольного отдела НКИД много зашифрованных инструкций, как готовиться к приезду персидского министра двора, ответил на них в Москву посланием, в котором были следующие проникновенные строки: «Простите великодушно <…>. Вы сделали их с большим избытком. Я здесь невероятно перегружен делом, не имею сейчас секретаря, расшифровываю сам и только по ночам, и Вы согласитесь со мной, что не спать по ночам для того, чтобы в который раз расшифровать, что надо обеспечить министра машиной, питанием, проверить вагон и сообщить в Москву о прибытии и т. д. немножко досадно!.. Пожалуйста, не обижайтесь за эти строки. Я чертовски утомлен, Вы не представляете, какая здесь куча дел. А насчет проездов знатных иностранцев не беспокойтесь, эта механика здесь уже усвоена с давних пор, предупреждайте только заблаговременно и сообщайте главное – за чей счет, а прочее уже разумеется».

Но и в самой Москве приезд персидского министра двора не прошел без казусов. 13 марта состоялся прием в персидском посольстве по случаю приезда в Москву министра двора Персии, приглашены были весь дипломатический корпус и высокопоставленные советские деятели.

Заведующий Протокольной частью НКИД (1922–1934 гг.) Дмитрий Тимофеевич Флоренский зафиксировал поведение нетрезвого представителя Реввоенсовета Иванова, который «вел себя безобразно. В частности, своими пьяными любезностями и фамильярностями он преследовал турецкого и афганского послов, которые всячески старались от него отделаться. <…> Во время разъезда гостей, когда я сидел с персидским послом, к нам подошел Иванов, еле стоявший на ногах, произнес бессвязное приветствие по адресу посла, выпил за его здоровье очередной бокал вина и ретировался <…>». По мнению Флоринского, генерал Иванов вел себя «безобразно», и он считает своим долгом довести сведения об этом случае до Отдела внешних сношений Реввоенсовета».

22 марта 1935 года Персия стала официально называться Ираном. Принявший это решение Реза-шах обратился в Лигу Наций с просьбой отныне использовать в названии своей страны не «Персию», как раньше, а «Иран». Для иностранных представителей он обосновывал это переименование тем, что «персы являются лишь одной из нескольких индоиранских этнических групп в Иране».

Реза-шах, основатель династии Пехлеви, при которой официальное название страны зазвучало как Шахиншахское Государство Иран (в названии используется древний титул персидских правителей «шахиншах» – «царь царей»), стремился проводить культурно-идеологическую политику под лозунгом «возврата к былому величию». Название «Иран» использовалось во времена Сасанидской державы – Иранской империи. Ряд источников относит название «Иран» еще намного древнее, во времена государства Ахеменидов.

Мир не сразу принял новое название вместо привычного, но постепенно и для всех Иран стал именно Ираном.

ДОГОВОР О ГАРАНТИИ И НЕЙТРАЛИТЕТЕ МЕЖДУ СОЮЗОМ СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК И ИРАНОМ (ПЕРСИЕЙ)