Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Раздается настойчивый стук в дверь.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Пауза.

Раздается звонок в дверь.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Я бегу к двери, но когда открываю ее, там никого нет. Я слышу булькающие звуки, и когда я смотрю вниз, то вижу, что Андреа лежит в луже собственной крови, захлебываясь ею. Даже лежа на боку, он тонет. Сзади на его рубашке дыра, огромная, и когда я отодвигаю ее в сторону, там зияет гребаная рана.

Дрожащими руками я достаю телефон из заднего кармана шорт и набираю 911.

— 911, что у вас случилось?

— В моего брата стреляли! — Я кричу в трубку, чувствуя агонию внутри себя. — Я, блядь, не знаю, что делать! — Отчаяние сжимает меня изнутри, и мои руки дрожат, когда я включаю телефон на громкую связь и прикасаюсь к брату дрожащими руками.

Андреа снова булькает:

— Камилла. — Он шепчет между бульканьями. — Все в порядке.

— Нет, это не нормально!

— Я… — Булькает. Снова захлебывается. — Люблю… — Снова этот звук, который всегда будет преследовать меня в кошмарах. — Тебя. — Он снова задыхается. — Помоги мне. — Последние слова вылетают со свистом, и я обнимаю его, чувствуя, как он делает вдох, глубокий и влажный. Гортанный хрип вырывается из горла моего брата, и, прежде чем он издает его, грудь перестает подниматься. Его последний вздох.

У него был последний вздох.

Он не дышит.

Мой брат не дышит, и я, черт возьми, не знаю, что делать!

— Мэм? — Женщина по телефону напоминает мне, что она там. — Он дышит?

— Нет! — Я кричу: — Дре! — Я бью его по лицу: — Андреа, очнись, мать твою! Не смей так поступать со мной. — Я рыдаю, тряся его, а из спины льется еще больше крови.

Он этого не переживет.

— Положите его плашмя на спину…

— У него дыра!

— Положите его на спину и сделайте искусственное дыхание.

— Я не знаю как! — Я снова кричу, укладывая его на спину, как она и сказала.

— Теперь переплетите пальцы и положите ладони ему на грудь между грудными мышцами. Затем надавите на грудь.

— Хорошо. — Я начинаю надавливать. — Я делаю это.

— Хорошая работа! — женщина хвалит меня, как ребенка, и от этого мне только сильнее хочется плакать. Раньше я так хвалила Андреа. Он был таким хорошим ребенком. Есть. Есть. — Скорая едет. Они почти на месте.

Как по команде, на улицу заезжает машина скорой помощи, за ней следуют полиция и пожарная машина. Звуки такие громкие, что у меня начинает стучать в висках, а от яркого света кружится голова. Но я все равно делаю, несмотря на них, сосредоточившись на сжатии грудной клетки. У меня все руки в крови, и меня подташнивает, но потом ко мне подходят парамедики, и я прихожу в себя.

— Они здесь. — Я выдыхаю и вешаю трубку, как только кто-то отталкивает меня в сторону.

После нескольких минут работы множества парамедиков, его кладут в машину скорой помощи, куда я захожу вместе с ним. Мои ноги покрыты темно-красной кровью, все еще влажной, и с меня капает. Мои руки мокрые, и я вытираю их о футболку, пытаясь убрать кровь. Я почти уверена, что мой телефон все еще лежит в луже крови на крыльце, и внезапная паника сжимает грудь, когда я думаю о потере его фотографий.

— Могу я воспользоваться вашим телефоном? — Они обе смотрят друг на друга и на кровь, покрывающую меня. — Пожалуйста, я могу не держать его в руках.

Одна из женщин кивает, ее грязно-светлые волосы собраны в высокий пучок, а голубые глаза полны жалости. Она снимает перчатку и набирает номер, пока я диктую. На линии раздаются бесконечные гудки, и как раз в тот момент, когда я думаю, что звонок перейдет на голосовую почту, он берет трубку.

— Алло?

— Лео! Андреа ранен. Ты на громкой связи. Я сейчас в машине скорой помощи.

— Какого хрена? — На заднем плане слышится шорох, как будто он встает с кровати. — Я буду там через минуту, детка.

— Ты можешь взять мой телефон с крыльца? — Спрашиваю я тихим голосом, молясь, чтобы он сжалился надо мной. Мои губы дрожат, пока я жду ответ, и перехватывает дыхание, когда парамедики пристально смотрят на меня.

— Конечно, tesoro mio, — говорит он, и у меня перехватывает дыхание. — Я сейчас буду.

— Пока. — шепчу я, наблюдая, как парамедики все еще работают с моим братом.

Его грудь вздымается, и я слышу хруст ребер под незнакомыми руками. Руки, которые никогда не должны были прикасаться к нему.

Его не должно быть здесь.

Андреа должен быть дома, как всегда, в наушниках, читать книги в постели, пока не отключится. Не застрелен на крыльце. Не мертв. Только не на гребаном крыльце.

Кто это с ним сделал? Кто в него стрелял? Кто, блядь, убил его?

Возможно, я не знаю ответов на вопрос, кто это сделал, но я выясню, и когда я это сделаю… этот человек заплатит.

Кровью.

Мой отец позаботится об этом.

Будучи подростком я знала, что любовь причинит боль. Это данность, говорила моя мать. За исключением того, что я всегда думала, что влюблюсь в своего жениха, а вместо этого влюбилась не в того человека. Враг, о котором мои родители всегда предупреждали меня. Большой злой волк. Хотя он никогда не был таким. Он был милым, даже нежным. Запретным. Но сердечная боль, которую я испытала… Не думаю, что когда-нибудь смогу снова чувствовать. Ни с кем, кроме него. И теперь я вынуждена сталкиваться с ним три раза в неделю на занятиях по бизнесу.

Атлантический университет в Сисайде, Флорида, — колледж, созданный для студентов мафии. Нас послали сюда, чтобы мы собирались вместе, формировали и укрепляли отношения. Будущее наших семей зависит от союзов и от того, что мы можем сделать для их создания. Студенты этого университета не ограничиваются Чикаго. Это дети мафиози из разных семей, разбросанных по Соединенным Штатам. Чикаго, Нью-Йорк, Лас-Вегас и Флорида — вот лишь несколько мест. Организации этой школы включают «Коза Ностру», «Братву», ирландскую мафию и польскую мафию. Есть еще кое-кто, но это единственные, кто имеет значение, потому что они составляют Элиту.

Элита — это группа людей, которые собрались вместе, чтобы управлять всем. Это боссы, у которых была возможность заявить о себе в университете, и они отвечают за то, кого принимают, а кого нет, и за все, что происходит в колледже. Всего их двенадцать, все из разных мест. Среди них три итальянца, русский, поляк и ирландец — самая влиятельная семья в каждом регионе. Основными районами являются Чикаго, Нью-Йорк и Лас-Вегас.

Они не только отвечают за то, кого принимают в университет, но и назначают наказания тем, кто выходит за рамки дозволенного. Наказания назначаются в зависимости от совершенного правонарушения. Но здесь есть лазейка. Любое убийство или нанесение увечий, происходящее на территории Атлантического университета, не карается смертной казнью, потому что это нейтральная территория. Однако это не значит, что они не будут наказаны.

Помещения университета также разделены по странам, чтобы избежать конфликтов, учитывая, что многие из наших семей являются врагами. У итальянцев и русских есть свои дома в кампусе, похожие на дома студенческих братств, и у всех нас есть свое название для наших групп, которое также является названием нашего дома. Русских зовут Дьяволо, и это также название их дома, а мы, итальянцы — Демони. Лично я не живу ни в одном из этих домов, вместо этого мой отец купил дом на окраине кампуса, который технически все еще находится на территории Атлантического университета, просто вдали от всех остальных. Мы с друзьями живем там, благодаря Маттео Де Луке и его способам контроля. Он хочет знать, что я больше не пью и не тусуюсь. Мне должно быть не все равно; на самом деле, я должна быть возмущена тем, что он пытается контролировать меня до такого уровня, но, честно говоря, я просто не хочу.

Я перестала заботиться о себе шесть месяцев назад, когда был убит мой младший брат Андреа. Сейчас я просто существую, держу опущенной голову и продолжаю жить. Я справляюсь с этим день за днем. Единственное, что спасает меня прямо сейчас, что заставляет меня чувствовать себя живой, — это танец. А иногда еще, в определенные дни, видеть Николая Павлова в толпе студентов, сидящих в моей бизнес-аудитории.

Я мечтаю однажды стать преподавателем балета, может быть, после того, как какое-то время поработаю прима-балериной. Но для меня важно сначала закончить колледж, так как никогда не знаешь, что может случиться. У балерин могут быть травмы, и мне нужно на что-то опереться в случае трагического события. И это было бы моим несчастьем, потому что трагедия преследовала меня с тех пор, как мне исполнилось семнадцать лет.

Итак, в надежде осуществить все свои мечты, я занялась бизнесом, чтобы научиться управлять своим собственным. Когда-нибудь я хочу иметь свою студию, и единственный способ добиться этого — иметь хотя бы базовые знания о том, как управлять чем-то большим, чем просто танцевальная сторона. Я не ожидаю никакой помощи от своей семьи, хотя, если я продлю свой трастовый фонд, то смогу жить за счёт его еще много десятилетий.

Но сейчас, когда я сижу здесь, в своем бизнес-классе, достаю блокнот и ручки, для того, чтобы раскрасить свои заметки, мой самый большой кошмар входит в дверь и улыбается мне. Улыбка такая яркая, что мое сердце чуть не останавливается в груди. Как будто наш последний разговор не травмировал меня. Как будто он не разбил мое сердце безвозвратно. И все же у него хватает наглости подойти прямо ко мне и плюхнуться на стул рядом со мной. Он выдвигает маленький столик, прикрепленный к стулу, и смотрит на меня. Я чувствую, как его взгляд обжигает меня, но не осмеливаюсь повернуться к нему. Вместо этого я смотрю вперед и пытаюсь игнорировать.

Однако Николая Павлова трудно игнорировать. Его присутствие наполняет комнату так, как я никогда раньше не ощущала, за исключением, может быть, всех тех подростковых лет, когда он был для меня всем. Теперь его аромат дразнит меня, сандаловое дерево и ваниль, наполняют мои ноздри, пока мне не захочется плакать от того, как сильно я по нему скучаю. Он.

Николай стучит ручкой по столу, раздражая меня, и я фыркаю. Я смотрю на него и закатываю глаза:

— Не мог бы ты, пожалуйста, прекратить это? — Спокойно спрашиваю я, и он ухмыляется. — Ты меня отвлекаешь.

— Я уверен, что это не та причина, по которой ты отвлекаешься. — Его голос глубже, чем я помню. Его тело тоже другое. Он шире, сильнее. Сложен как мужчина, а не как мальчик, которого я знала. Даже его подбородок выглядит более сильным, более точеным. Его губы полнее. Его глаза красивее. Может быть, мне просто мерещится. Его черные волосы все еще падают на лоб, когда он смотрит вниз, а возле правого глаза черная веснушка.

— Почему ты здесь, Николай? — Спрашиваю я его дрожащим голосом, пытаясь не расплакаться, пытаясь не вспоминать, когда мы разговаривали в последний раз. Обидные вещи, которые он сказал. — Мы не разговаривали три года.

— Я в курсе. — Холодно отвечает Он. — Дерьмово выглядишь, Камилла. — Мое сердце на мгновение сжимается в груди от того, как он произносит мое имя, так, как он всегда это делал. Мне это нравилось. Теперь это просто причиняет боль.

К сожалению, я знаю, что выгляжу дерьмово. В последнее время довольно сложно заботиться о своей внешности, хотя я все еще стараюсь выглядеть презентабельно. Но сегодня? В тот единственный день, когда он заметил меня? На мне просто спортивные штаны и футболка с неряшливым пучком на макушке. Он должен был привыкнуть к этому; это именно то, что я надевала после занятий в танцевальной студии, когда мы встречались, только теперь он использует это против меня, чтобы заставить меня чувствовать себя плохо.

— Спасибо. Я думаю, именно это и происходит, когда убивают твоего брата.

Я бросаю на него быстрый взгляд, достаточно быстрый, чтобы заметить, как он съежился и крепко сжал челюсти.

— Прости.

— Так и должно быть. — Я вздергиваю подбородок. — Это был полный пиздец.

— Прости, что я не…

— Послушай. — Я вздыхаю: — Мы закончили, Николай. — Он снова съеживается, когда я не называю его ласково. — Ты мне ничего не должен, так что прибереги свои объяснения. Я не ожидала, что ты позвонишь мне или придешь на службу. Не волнуйся.

— Я должен был быть там.

Тебе следовало быть рядом гораздо дольше, Никки.

Профессор входит в класс, останавливается в передней части и начинает говорить.

— Мне нужно быть внимательной.

— Позволь мне загладить свою вину, пожалуйста.

— Что? — спросила я.

— То, что не позвонил после смерти твоего брата.

Мои глаза наполняются слезами. Не то, чтобы мне было так уж больно от того, что он не позвонил сразу. Я не думала об этом, пока мне не было с кем поговорить. Пока я не захотела рассказать ему все о своих чувствах и боли.

— И как ты это сделаешь?

— Позволь мне купить тебе подарок на день рождения.

— Мне не нужны твои подарки, Николай.

— Прекрасно. — Он шепчет. — Позволь мне увидеть тебя снова. Всего один раз.

— Лео на самом деле убьет меня. — огрызаюсь я. — Буквально. И почему сейчас? Хм? — Слезы наворачиваются на мои глаза, и я отвожу взгляд. — У тебя было столько времени. Почему сейчас?

— Потому что, Милла, — отвечает он, — потому что я скучаю по тебе? Я не знаю почему. Мне просто нужно… я не знаю. Покончить с этим?

— Я не знаю. — Я смотрю на профессора, которая оглядывает класс, как будто пытается понять, кто говорит. Я изо всех сил стараюсь сохранять серьезное выражение лица и незаметно вытираю слезы, как будто царапаю лицо. С обеих сторон. Тьфу. — Однако, если тебе это действительно так нужно, тогда приходи ко мне на вечеринку через несколько дней… В субботу. Я уверена, ты знаешь этот дом, да?

Я говорю «да», как и он раньше, и он улыбается.

— Я знаю, где это.

— Хорошо. — Я киваю один раз: — Теперь позволь мне слушать профессора.

На протяжении всей лекции он не произносит больше ни слова, и я отчасти жалею, что он меня послушал. Я очень сомневаюсь, что он появится на вечеринке. Это просто он жалеет меня, говорит мне что-то, чтобы я почувствовала себя лучше. Он всегда заставлял меня чувствовать себя лучше по любому поводу.

Когда все начинают вставать, я поспешно собираю свои вещи и запихиваю их обратно в сумку, желая поскорее убраться отсюда. Но когда я встаю, чтобы идти, Николай железной хваткой хватает мое запястье.

— Суббота? — Спрашивает он хриплым голосом. — Ты поговоришь со мной?

— Конечно.

С этими словами он отпускает меня, и я почти бегу к своей машине. Оказавшись внутри, плотина прорывается, и у меня текут слезы. Я не могу поверить, что он прямо сейчас хочет ворваться в мою жизнь, как будто ничего не произошло. Как будто его не оторвали от меня, не похитили, не шантажировали. Нам не следовало даже разговаривать прямо сейчас, не говоря уже о моей вечеринке. Леонардо, мой жених с детства, взбесится к чертовой матери.

Леонардо из тех парней, которые раньше были милыми, даже обаятельными. Мы обручились в начальной школе, и он долгое время был моим другом. На самом деле, одним из моих лучших друзей. Но это было давно, а сейчас он — воплощение дьявола. Я ненавидела его четыре года и буду продолжать ненавидеть до самой смерти. За исключением того, что с тех пор, как я потеряла с ним девственность, у нас было взаимопонимание. Если у меня когда-нибудь возникнет желание заняться сексом… Я приду к нему. Главным образом потому, что в прошлый раз, когда он застукал меня с парнем, он разрушил мою жизнь, так что теперь я либо иду к нему, либо должна быть предельно осторожна. Все в университете знают, что мы помолвлены, и он прикончит меня, если когда-нибудь узнает, что я трахалась с кем-то другим. И у меня иногда бывают потребности, черт возьми.

Поэтому, несмотря на свою ненависть, я уступаю и трахаюсь с ним. По крайней мере, иногда, что только заставляет меня ненавидеть себя еще больше. Энни, моя лучшая подруга, ненавидит его больше, чем я. Если это вообще возможно. И она даже не знает, что он сделал со мной. Просто у них всегда было так, что они не могли выносить вид друг друга. С тех пор как мы были детьми, они постоянно ссорились.

Я подъезжаю к студии с опущенными окнами, позволяя ветерку овевать мое лицо, а запаху соленой воды проникать в мои чувства. Мне всегда нравилось бывать на пляже, и поскольку это мой выпускной год, у меня есть только этот и следующий, чтобы насладиться им, прежде чем я выйду замуж. Излишне говорить, что я использую это наилучшим образом.

Подъезжая к танцевальной студии, я опускаю козырек и смотрюсь в зеркало, вытирая слезы и нос. Я даже не накрасилась сегодня, не то чтобы я это делаю каждый день, но у меня мешки под глазами, и я выгляжу бледной. Неудивительно, что Николай что-то сказал. Это трудно не заметить.

Я переодеваюсь в машине, изо всех сил пытаясь надеть свои черные колготки и купальник, но мне это удается. Я не в настроении заходить в дом и рассказывать Энни о нашем дне, что мы обычно делаем перед танцевальной репетицией. Мы обе учились в Академии с тех пор, как приехали в Сисайд, и провести это время с ней было весело. Совсем как в детстве. Мы танцевали вместе с трехлетнего возраста, и наши мамы тоже были лучшими подругами. Хотя, я бы сказала, что моя мама была больше родителем для Энни, чем подругой для Изабеллы.

Изабелла — женщина, сосредоточенная на потребностях своего мужа, послушная жена из «Коза Ностры». Она не подвергает сомнению то, что он делает или говорит, и это простой способ завоевать его расположение. Мужчинам нравится это дерьмо — жена, которая не задает вопросов и делает то, что ей говорят. Будь я проклята, если стану одной из них, даже если Лео в какой-то момент станет Доном, и мне, вероятно, придётся смириться.

В «Коза Ностре» есть пять влиятельных семей — по крайней мере, те, что правят Чикаго. Семья Де Лука — это моя семья. Семья Леонардо, семья Коломбо. Семья Гамбино, которая принадлежит Энни. Семья Марино и Риччи. Семья Де Лука — самая могущественная из этих пяти чикагских семей, обладающая наибольшим влиянием и бизнесом. Вот почему мой отец занимает место в Элите, или, как они иногда называют это — За Столом. Семьи Джулии и Вивианы, моих друзей и соседок по комнате, Росси и Бьянки, занимают два других места итальянцев.

Я убеждена, что Лео помолвлен со мной только благодаря влиянию и власти моего отца, и мне еще предстоит выяснить, что Коломбо предлагают мне взамен. Но это должно быть что-то важное, потому что мой отец просто так не отдает свои активы, ничего не получая взамен. И я — актив, по крайней мере, моя киска.

Когда я прихожу в студию, Энни делает разминку на станке. Я направляюсь прямо к ней и встаю позади, занимая свою позицию. Мы обе потягиваемся несколько минут, прежде чем она поворачивается и, прищурившись, смотрит на меня.

— Почему ты плакала?

— Я… — Я подумываю солгать ей. Но на данный момент она знает меня лучше, чем кто-либо другой, так что не думаю, что у меня получится. Поэтому вместо этого я говорю правду. — Николай сидел рядом со мной в классе… Сказал, что хочет закончить.

— Что это вообще значит? — Спрашивает она, приподняв бровь.

— Я не знаю. Он сказал, что хочет поговорить. — отвечаю я. — Поэтому я пригласила его на свою вечеринку.

— Ты сделала что? — восклицает она, оглядываясь вокруг и видя, что на нас смотрит множество глаз. Она понижает голос: — Ты что, с ума сошла? Там будет Лео. Ты можешь представить что будет, если тебя поймают?

— Я бы умерла. — Я киваю. — Но мне нужно знать, чего он хочет, Энни. Мое сердце все еще болит.

— Он был подлым, Кэм. — Она вздыхает, ее карие глаза суровы. — Он был не просто немного подлым, он был мудаком. Он мне все еще нравится, но не жди ничего хорошего.

— Я знаю…

— Ты уверена, что хочешь это сделать?

— Ага.

— Я здесь ради тебя, детка. — Она сжимает мою руку и снова потягивается, повернувшись ко мне лицом. — И если тебе нужно, чтобы я убила его, я это сделаю.

Я смеюсь над этим, мои глаза снова наполняются слезами. Я ценю этот жест, но мы обе знаем, что она никогда не сможет убить Николая Павлова. Вероятно, у него уже большой опыт убийств людей, и у нее нет ни единого шанса. Нет, единственная, кому он не причинил бы вреда, это я, в этом я уверена, даже если он меня ненавидит. Интересно, со сколькими девушками он был с тех пор, как мы были вместе в последний раз. Скольким он сказал эти три коротких слова? Скольких он умолял на коленях? Но что-то подсказывает мне, что их число не выросло. Вероятно, после этого он немного гордится собой.

— Мы обе знаем, что этого никогда не случится, Энни. — Я закатываю глаза: — Но важна сама мысль…

— Верно? — Она хихикает: — Но теперь пришло время повеселиться, Кэм. Так что забудь о нем и давай станцуем фуэте.

— Хорошо, — говорю я ей со смешком.

С тех пор, как мы были маленькими девочками, мы выступали наперегонки в фуэте. Это было наше дружеское соревнование, чтобы доказать, кто лучше. Обычно у нас был равный поединок, но теперь я начинаю побеждать ее, и конкуренция стала немного более серьезной, чем раньше.

Я встаю в четвертую позицию, слегка сгибаю колени, отжимаюсь в положение ретире, а затем поворачиваюсь. И затем я делаю это снова и снова. За нас никто не считает, так что это просто для развлечения, без соревнования. Но она останавливается первой, а потом и я, смеясь. Она прищуривает глаза, затем закатывает их.

— Полагаю, за этот раз я должна тебе обед. — Это то, что мы обычно делаем друг для друга. Тот, кто проиграл, платит.

— Ладно, но выбирай сама. — Я ухмыляюсь. — Не думаю, что сегодня смогу принимать правильные решения.

— Ты не ошибаешься. — Она соглашается. — Но, может быть, не так уж и страшно дать ему шанс объясниться.

— Просто это будет очень больно.

И я не думаю, что готова к еще большей боли.

Мы с Энни выходим на сцену завершать выступление пируэтом. Я хватаю ее за руку и тащу назад, вглядываясь в толпу, пытаясь разглядеть свою семью и Лео, который, я думаю, тоже как семья. По крайней мере, мой будущий муж и лучший друг. Но трудно сказать, где кто находится, из-за яркого света, бьющего в глаза. Я все равно щурюсь и пытаюсь сделать это еще раз, но безуспешно. Что ж, похоже, мне придется подождать, пока они не придут за мной.

И действительно, как только я возвращаюсь в гримерку, Лео ждет меня с букетом красных роз. Его каштановые волосы блестят, когда на них падает свет, а его мечтательные светло-карие глаза мерцают, когда он смотрит на меня. Бабочки порхают у меня в животе, когда я подхожу к нему ближе, и единственная причина, по которой я помню, что Энни со мной, это то, что она изо всех сил вцепилась в мою руку.

Улыбка, которой я одариваю его, проникает до самых моих глаз; я чувствую это, и когда я оказываюсь достаточно близко, чтобы дотронуться до него, он вырывает меня из объятий Энни и прижимается своими мягкими подушечками губ к моим. Каждый поцелуй с ним — это опыт. Иногда нежный и сладкий, а иногда страстный и грубый, как будто он хочет съесть меня живьем. Сегодня вечером он ведет себя хорошо, и я получаю от него самый сладкий поцелуй. Это заставляет меня чувствовать себя любимой, желанной.

— Кэм, — Он улыбается мне в губы, и я слегка отстраняюсь, чтобы родители не убили нас. Они знают, что мы вместе, но от нас все равно ожидают определенного поведения на публике и перед ними. Не то чтобы Энни что-то сказала. — Ты была само совершенство.

— Спасибо, Лео. — Я улыбаюсь и отстраняюсь, когда краем глаза вижу приближающихся родителей. — Они прекрасны.

Я беру цветы, вдыхая сладкий аромат для пущей убедительности, а затем беру Энни за руку.

— Ты тоже была великолепна, Аннабелла, — говорит ей Лео, и я улыбаюсь ему за то, что он был добр к ней, хотя знаю, что он не самый большой ее поклонник. Он говорит, что она плохо влияет на меня, и иногда мне приходится соглашаться. Но по сути, она сестра, которой у меня никогда не было, так что мне все равно.

— Вот ты где! — Восклицает мама, обе ее руки заняты букетами белых пионов. Моими любимыми. — Мои девочки!

— Mamma! — Восклицаю я, когда она протягивает мне мой букет, обе мои руки теперь заняты. — Благодарю тебя.

— От тебя захватывало дух, Камилла. Ты была потрясающей. — Шепчет она, целуя меня в щеку. — Я так горжусь тобой, bambina mia.

— Спасибо тебе, mama. — Я смотрю на ее темные распущенные волосы, и ее зеленые глаза, полные слез, и внутри меня тоже что-то ломается. Мои глаза наполняются слезами, и неожиданно они начинают течь по лицу.

Я смотрю мимо мамы и вижу его, моего отца, стоящего в стороне, не отрывающего глаз от телефона. Он, должно быть, чувствует на себе мой взгляд, потому что поднимает глаза. Вместо того, чтобы признать меня, он смотрит и закатывает глаза, затем возвращается к своему телефону. Что-то внутри меня увядает и умирает — надежда, я думаю.

Мама проходит мимо меня, чтобы обнять Энни, родителей которой сегодня здесь нет, потому что они не любят балет, и я остаюсь одна. Прежде чем я успеваю подумать о возвращении к Лео, мой маленький любимый братишка подбегает ко мне и обнимает.

— Ты была так хороша, сестричка! — Андреа заключает меня в крепкие объятия.

Мое сердце разрывается, и я улыбаюсь:

— Спасибо, Дре.

— Кто хочет мороженого? — Моя мама спрашивает: — Мы можем пойти в ”Мэнди"! — Мой любимый магазин мороженого.

Я улыбаюсь:

— Я бы с удовольствием съела немного мороженого. — Шепчу я ей, поднимая руки с цветами, чтобы сказать ей, что не знаю, что с ними делать. — Поехали.

— Подожди. — отвечает моя мама с улыбкой. — Марчелло возьмет цветы и отнесет их в машину. Отсюда мы можем дойти до «Мэнди» пешком.

— Ура! — Энни слегка подпрыгивает вверх-вниз. — Что ты собираешься заказать там, Кэм? Может быть, мы можем поделиться? — Делиться было нашей привычкой всегда. Мы с Энни — и, вероятно, все остальные участники этого концерта — боимся набрать слишком большой вес и не получить роли.

— Да, — быстро киваю я, — Мы можем поделиться.

Лео подходит ко мне, когда Марчелло забирает букеты и собственнически обнимает за талию.

— Тебе нужно пойти переодеться.

— Переодеться? Почему?

— Я не хочу, чтобы кто-то еще смотрел на тебя, Камилла. — Он закатывает глаза, и я напрягаюсь: — Ты практически полуголая.

Мой отец что-то ворчит из-за спины Лео, и я напрягаюсь. Оглядывая свое тело, я внимательно изучаю его. Да, на мне трико и колготки, но пачка прикрывает почти все, что он не хочет, чтобы я показывала.

Моя мама фыркает:

— С ней все в порядке, Леонардо. Все в порядке. — Он пытается возразить, но она поднимает руку: — Мы уходим.

Переобувшись, мы с Энни беремся за руки и шагаем вслед за моей матерью, и когда она подходит к моему отцу, он качает головой, разочаровывая меня. Он никогда не проводит со мной время; я думаю, это потому, что я не один из его драгоценных сыновей. Они — все, о чем он заботится.

— Я подожду в машине, Белла.

Мама медленно кивает и похлопывает его по руке — снисходительный жест, который отец игнорирует, но я замечаю. Она делает это со мной, когда я веду себя как ребёнок или когда она явно не согласна со всем, что говорю или хочу.

— Конечно. — Это все, что она говорит, когда мы уходим от него из Центра исполнительских искусств.

Рука Энни переплетена с моей с правой стороны, а Лео держит меня за руку с левой. Это идеально, на самом деле, и это то, что делает меня счастливее всего. Проводить время со своими любимыми людьми. Что ж, все они мои любимые люди, если честно, но когда дело доходит до большинства фаворитов — номер один и два — Лео выходит на первое, а Энни на второе. Не то чтобы я когда-нибудь призналась ей, что ее место занимает мальчик.

Андреа и моя мама идут впереди нас, показывая дорогу. Они увлечены разговором, а я тихо наслаждаюсь моментом, любуясь пейзажем вокруг нас. Центр Чикаго прекрасен ночью, со всеми его огнями и высокими зданиями.

Наконец, через пять минут мы подходим к «Мэнди» и становимся в очередь за мороженым. Мы с Энни выбираем кокосовое, а Лео заказывает шоколадное. Шоколад — мое любимое блюдо, но, к сожалению, у Энни аллергия. Поэтому мы пошли на компромисс. А Лео не любит ничем делиться — даже со мной.

Как только мама расплачивается, мы выходим на улицу и находим свободный столик. Там всего четыре стула, но мы берем еще один от пустого стола. Я сажусь рядом с Энни и Лео, а Андреа и мама сидят напротив нас.

Пока мама и Андреа обсуждают последнюю видеоигру, которую он хочет получить на Рождество, я сосредотачиваюсь на поедании мороженого. В кокосовом мороженом также есть измельченные кусочки кокоса, и я закрываю глаза и смакую их. Когда я открываю глаза, Энни смотрит на меня с улыбкой на лице. Затем она наклоняет голову и кивает в сторону другого столика.

Мой взгляд прослеживает путь к нему, и там сидит парень примерно нашего возраста со своими друзьями, говорящий на другом языке. Он звучит грубо, непринужденно. Но больше всего я обращаю внимание на то, как он выглядит. Темные волосы, немного длиннее на макушке и выгоревшие по бокам. Они так мило падают ему на лоб, что мне хочется убрать их. Я смотрю на его полные губы, которые гипнотизирующе двигаются, околдовывая меня.

Энни сжимает мою руку, как мне кажется, предупреждая, но я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы захотела. В нем есть что-то такое, что притягивает меня, и когда он поднимает голову, наши взгляды встречаются. Если я думала, что от Лео у меня мурашки бегут по коже, я очень-очень ошибалась.

Глаза цвета расплавленного металла встречаются с моими, и мой желудок сжимается, как будто я катаюсь на американских горках. Его ухмылка приподнимает уголки его губ с правой стороны, и я вся краснею. Жар, который я чувствую, заставляет меня потеть, и что хуже всего? Он не отводит взгляд.

— Кэм, — предупреждающе говорит Лео мне на ухо, когда я улыбаюсь незнакомцу и отвожу от него взгляд. Неловко. — Перестань строить глазки врагу.

— Глазки?

— Я видел, как ты смотришь на него, и это отстойно, потому что я сижу рядом с тобой. — Он раздражается. — Ты не уважаешь своего будущего мужа?

— Да! — Я быстро отвечаю, не желая причинять ему боль, хотя все еще чувствую на себе взгляд незнакомца. — Прошу прощения, их язык показался мне странным.

— Это Братва.

Пот струится у меня по спине.

Братва.

Наши враги.

Внезапно жар в моем теле превращается в неприятный холод, от которого я не могу избавиться.

— Извини.

Но даже принося извинения, я оглядываюсь на него, гадая, как его зовут. К сожалению, он тоже оглядывается на меня. С такой ослепительной улыбкой, что мое сердце грозит остановиться. Его взгляд не дрогнул, и я не могу оторвать от него глаз. Он определённо завораживает.

С легкой улыбкой и мурашками по всему телу я заставляю себя отвести взгляд. И вот так я продолжаю общаться с Энни и Лео, игнорируя прекрасного мальчика, который отныне будет преследовать меня в мечтах.

Когда я был моложе и приводил в исполнение приговоры, убийство было обязательным требованием. Мой отец давал мне работу, и я был судьей и палачом — в буквальном смысле. Теперь я просто палач, в наказание за преступление, которое я не хотел совершать. Раньше убийство было работой, теперь это рутина, и с каждым днем это становится все более раздражающим. И вот я здесь, совершаю сорок восьмое убийство за последние шесть месяцев, и осталось всего два, чтобы исполнить свой долг перед Элитой. И я злюсь из-за того, что мне приходится это делать, так что, вероятно, все равно все будет быстро. Однако на этот раз у меня не будет помощи в уборке, так что вместо этого я буду нести ответственность за то, чтобы разобраться в этом.

Главная проблема в том, что мое преступление было совершено против одного из сыновей Элиты, и хотя они не могли убить меня, потому что мы находились на нейтральной территории Атлантического университета, я также не мог остаться безнаказанным. Я пытался объяснить, что произошло, но Леонардо Коломбо — гребаная змея, и он с самого начала не хотел признавать правду. Поскольку я был виноват в стрельбе, никто не задумался над тем, что я сказал. Это только усилило мою ненависть к Леонардо. В конце концов, это не единственное, что он у меня отнял. Но теперь я вынужден убить пятьдесят человек из-за него, как будто того, что он забрал любовь всей моей жизни, было недостаточно.

Элита не прощает людей, и хотя я не хотел убивать Андреа Де Луку, я могу понять, почему меня за это наказывают. Если бы мы поменялись ролями, я бы тоже этого не простил, независимо от того, насколько невиновен человек, убивший моего сына. Так что, думаю, следует считать, что мне повезло, что мое преступление было совершено на нейтральной территории, и таким образом они не смогут меня убить. Я не только застрелил его на нейтральной территории, но и он добрался до своего дома на окраине кампуса и умер на гребаном крыльце.

Я даже не хочу думать об этом прямо сейчас — или о ней.

Для этой работы я встречаюсь с человеком на складе под видом покупки оружия, но чего он не знает, так это того, что оно мне не нужно. Вместо этого мне нужен он. Кстати о дьяволе, он ждет меня в задней части здания с открытым гаражом, как хороший мальчик. Очень жаль, что для него все вот-вот закончится, он действительно выглядит так, будто мог бы стать хорошим солдатом. Это заставляет меня задуматься, что он такого сделал, чтобы заслужить это, но я не в том положении, чтобы задавать вопросы. Мне нужно закончить эту работу, чтобы покончить с Элитой. Они не из тех мужчин, перед которыми хочется быть в долгу, и я знаю, что если не выполню свою часть наказания, то умру.

— Адриан. Ты все взял? — вежливо спрашиваю я.

— Да. — Он кивает, пожимая мне руку.

— Идеально.

Я жду, пока он повернется, чтобы показать мне оружие, и трижды стреляю ему в спину. На мой взгляд, это низко, но не хочется ввязываться в перестрелку сегодня вечером. Просто нет настроения заниматься ерундой.

— Боже, меня так тошнит от этого, — бормочу я, поднимая парня с пола и таща его всю дорогу к заднему сиденью взятой напрокат машины. К счастью, мне не пришлось пользоваться своей, потому что у меня нет задних сидений, поэтому мне предоставили другую. Как щедро.

Я захлопываю дверцу машины и сажусь со стороны водителя, быстро закрываю ее и уезжаю на предельной скорости. Я не хочу привлекать к себе внимания, тем более что мне еще предстоит поездка за границу штата, чтобы похоронить его. Чем дальше он будет от Сисайда, тем лучше. Я не хочу никаких связей с ним. Не то чтобы это имело значение; бизнес Элиты неприкосновенен, а значит, и я тоже.

Час спустя я подъезжаю к пустынной грунтовой дороге посреди леса и парка недалеко от границы с лесом. Я беру лопату и иду между деревьями, нахожу идеальное место и бросаю лопату рядом с ним. Затем я возвращаюсь за Адрианом, перекидываю его через плечо и совершаю короткий поход в выбранный мной район. Это займет некоторое время.

Я начинаю разгребать землю, податливую из-за флоридской жары, и довольно скоро выкапываю половину ямы. Вытирая лоб тыльной стороной ладони, я замечаю, что здесь должно быть еще как минимум три фута глубины.

Клянусь, это надоедает, но я наконец-то вижу свет в конце туннеля. Когда я закончу с этим, то буду захватывать в Чикаго по одному бизнесу за раз. Я пока не осмеливаюсь перечить своему отцу, но я не стану его преемником. Я хочу быть самостоятельным человеком на своих условиях и начать новую семейную линию. Та, которая не касается его, не после того, что он сделал с моей матерью. Технически, я уже начал. На прошлой неделе я купил клуб «Зебра», и им занимаются солдаты, которые не верны моему отцу, но верны мне в данный момент. Я думаю, они меня тоже могут предать. Очевидно, что их лояльность легко поколебать. Однако сейчас мне все равно. Я возьму то, что смогу, и поскольку у меня есть заместитель в команде, я думаю, что все будет хорошо, по крайней мере, какое-то время.

Тем не менее, я нахожусь в поиске новых предприятий, которые мог бы купить на деньги, зарабатываемые моим клубом. Как только я добьюсь этого, мне просто нужно будет оставаться в тени, пока не буду готов объявить об этом своему отцу. Когда у меня будет достаточно денег, я выгоню его из Чикаго. У него недостаточно сил, чтобы быть могущественнее меня, что приносит мне огромную радость. Будь я проклят, если останусь под каблуком у своего отца, да и у Элиты тоже, до конца своей жизни. Нет, я хочу место за столом Элиты на своих условиях, а не только потому, что я сын Олега Павлова. И я собираюсь его получить.

Я выкапываю оставшуюся часть ямы, затем бесцеремонно закатываю в нее человека. В этот момент меня вообще ничего не волнует. Я больше ничего не чувствую после убийства. Было время, около тридцати убийств назад, когда меня тошнило от того, как много я их совершил, но теперь я рассматриваю это как неизбежное зло. Как только я отдам свой долг, возможно, я смогу вернуть единственное, что для меня важно. Камилла.

Я снимаю рубашку и бросаю ее в яму вместе с ним, не захватив с собой сумку, как придурок, которым я являюсь, затем иду за брезентом из машины. Я заворачиваю его и бросаю сверху, затем засыпаю землей, пока он не станет на одном уровне с землей, оставив только крошечный холмик сверху.

Сейчас даже не ночь. Убивая, я становлюсь смелее, совершенно не заботясь о времени суток. Обычно я работаю по ночам из-за своего расписания в университете, но сегодня взял выходной. К сожалению для меня, это означает, что я не смогу увидеть Камиллу даже издалека. Хотя мы отдалились друг от друга на протяжении последних лет, я не мог выбросить ее из головы. Представьте мое удивление, когда я наткнулся на нее в классе. Видеть ее три раза в неделю в течение нескольких месяцев подряд, не разговаривая с ней, было сущим адом.

Хотя знаю, что это был не лучший момент для меня, я имел в виду то, что сказал ей на днях. Она выглядела дерьмово. Под глазами у нее были глубокие фиолетовые мешки. И она была худее, чем я когда-либо видел ее. Я знаю, что это все моя вина, и, вероятно, поэтому это заставляет меня чувствовать себя плохо. Она не заслуживает такой боли.

Вот почему я меняю машину, переодеваюсь и еду в ресторан, который она часто посещает вместе с Энни. Я даже не стесняюсь этого, сажусь за столик прямо за ними и наблюдаю.

Официантка-брюнетка подходит к моему столику с широкой улыбкой на лице.

— Добро пожаловать в «Джованни», меня зовут Роуз. Могу я предложить вам для начала что-нибудь выпить?

— Только воду, пожалуйста. — Она кивает: — И я, вообще-то, уже готов заказать еду.

Примерно через полчаса перед Камиллой стоит салат с лососем, а перед Энни — курица, рис и спаржа. Я, с другой стороны? Сочный стейк с картофельным пюре и салат «Цезарь». По их привычкам в еде сразу видно, что они танцоры, всегда такие избирательные, чтобы оставаться в форме. За исключением того, что, на мой взгляд, иногда потакать себе — это нормально. Но она не знает, как это сделать. Она никогда не была из тех, кто потакает чему-либо, за исключением, может быть, нас.

Энни о чем-то взволнованно говорит, часто размахивая руками, а Камилла делает вид, что слушает. Я уверен в этом только потому, что знаю, как она выглядит, когда действительно слушает. Они говорят о сольном концерте — «Лебедином озере». Интересно. Я всегда думал, что балет станет проходящим этапом в жизни Камиллы, даже когда она уверяла меня, что это ее любимое хобби. В конце концов, большинство девушек перерастают его к тому времени, когда им исполняется восемнадцать.

Энни напрягается, когда видит меня, и ее руки опускаются. За эти годы у нас было несколько общих занятий, и мы действительно дружим. Но, думаю, я не прощен за то, что разбил сердце Миллы, хотя она первая разбила мое. На мой взгляд, это довольно несправедливо, и она заслужила то, что я сказал. Она тоже предала меня.

Конечно, из-за вспышки гнева Энни, Камилла оборачивается, и когда наши взгляды встречаются, ее взгляд становится жестче. Я знаю, что заслуживаю этого, но от этого боль не становится меньше. Как я все еще могу страдать из-за того, что случилось, когда мне было восемнадцать, выше моего понимания. Но вот я здесь, все еще расстроенный из-за девушки, которая не захотела сражаться за нас. За исключением того, что она больше не девушка, теперь она женщина.

Ее темно-каштановые, почти черные волосы ниспадают до поясницы. Губы Камиллы сжаты в жесткую линию, когда она смотрит на меня, но ее глаза? Они выглядят так, словно могут загореться в любой момент. Оранжевые крапинки в них светятся даже с расстояния в несколько футов, и поэтому я знаю, что она разозлилась. Единственный раз, когда это произошло, был, когда мы впервые поругались.

— Что, по-твоему, ты делаешь? — Камилла шипит, поворачиваясь своим маленьким телом на стуле.

Я указываю рукой на свою еду:

— Ем. — Я отвечаю небрежно, как будто вовсе ее не преследую.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Я знаю о тебе все, — ухмыляюсь я, и она закатывает глаза. Она пытается возразить, но я поднимаю руку. — И всегда знал.

— Конечно, ты так думаешь. — Она улыбается, и глаза Энни расширяются.

Это беспокоит меня, потому что я больше не знаю всего, а она знает, что я несу чушь. Но я знаю то, что имеет значение.

— Почему ты…

— Разозлилась на тебя? — Камилла приподнимает бровь. — Ты забыл, что сказал мне напоследок?

— Иди, сядь со мной.

— Ни в коем случае.

— Нам не обязательно ждать субботы, чтобы поговорить. — Я вздыхаю, и она раздраженно встает со стула и садится напротив меня. — Спасибо.

— Так говори.

Я смотрю на Энни, которая все еще сидит за другим столом, уставившись на свою еду, как будто они собираются поговорить, затем снова на Камиллу.

— Прости, — говорю я ей честно. — Мне было больно, когда ты трахалась с Лео. Ты сделала это.

Кажется, она на мгновение задумывается.

— А ты не думаешь, что это причинило и мне боль тоже? — Слезы наполняют ее глаза. — Ты думал, я этого хочу?

— Я не знаю, Камилла, — я произношу ее имя, как раньше, с благоговением. — Но когда я увидел, как ты вошла с ним в ту комнату, я просто понял, что выйду из дома с разбитым сердцем. И оно действительно разбилось, снова.

— Мне жаль.

— Я знаю, мы не можем начать все сначала или даже стать друзьями, но мне нужно было извиниться, — говорю я ей, и она кивает. — Мне не следовало говорить тебе этого.

Ты отвратительна.

Я больше не хочу тебя видеть.

Эти слова снова и снова прокручивались в моей голове на протяжении последних лет, в основном потому, что это единственное сожаление, которое я когда-либо испытывал — кроме того, что позволил ей уйти.

— Я принимаю твои извинения. — Она отвечает, хватая меня за руку.

Но на самом деле она меня не прощает.

От одного прикосновения моя кожа словно горит, и я замираю. Я не смею даже дышать от страха, что она уберет свою руку от моей. Но в конце концов она это делает и возвращается к своему столику с Энни.

Оставляя меня позади.

Снова.

Я медленно, тихо спускаюсь по лестнице в подвал. Я останавливаюсь на нижней ступеньке и наблюдаю, как мужчины за столом болтают между собой. Они играют в покер. Ну, это больше похоже на обучение мальчиков игре. Леонардо сидит ближе всех к своему отцу, а Алессандро и Андреа — мои братья — ближе ко мне. Они объясняют правила игры, что звучит как тарабарщина, и я сажусь на ступеньки, пытаясь уловить суть происходящего.

Никто не обращает на меня внимания, пока я нахожусь здесь и просто наблюдаю, как они рассаживаются вокруг стола и обмениваются шутками, картами и фишками. Даже мальчикам, кажется, весело, они расцветают под вниманием мужчин. Это все равно что наблюдать за тем, как медленно растет растение, ведь эти мальчики думают, что взрослые мужчины — это солнце. Но это не так — они могут вести себя с ними хорошо, но все они змеи. Я видела это собственными глазами. Это влиятельные люди, которые никогда не бывают довольны тем, что у них есть. Они всегда хотят все больше и больше.

Мой отец улыбается мальчикам, и это нервирует. Мой отец редко улыбается; когда он это делает, в этом кроится какой-то смысл, всегда. Обычно это говорит о том, что он планирует совершить что-то злое, например, разрушить чью-то жизнь. Я представляю, скольким людям он улыбнулся прямо перед тем, как сделать это, и меня бросает в дрожь. За исключением того, что эта улыбка кажется искренней, и это страшнее, чем улыбка смерти.

Мужчины в этом зале всемогущи, с их костюмами и запонками, идеально уложенными волосами и аурой грандиозности. Они ни от кого не терпят дерьма, и все их боятся. С другой стороны, они ничего не боятся, ни о чем не заботятся. Как всегда говорит мой отец, забота — это слабость, а он не слабак. Неудивительно, что он не беспокоится обо мне, но его сыновья — это его наследие, поэтому он должен учить их своему образу жизни. Может быть, если я перестану быть слабой, он увидит во мне равную Алессандро и Андреа.

Раньше я боготворила своего отца, представляя его непобедимым человеком, который всегда позаботится обо мне. Однако это было не так, теперь он главный злодей во всех моих историях — и это справедливо. Моему отцу было бы наплевать, если бы я умерла, и теперь я думаю, что начинаю чувствовать то же самое по отношению к нему.

Теперь очередь Андреа играть, и все выжидающе смотрят на него. Несмотря на то, что ему всего двенадцать, он отлично вписывается в их компанию. За исключением того, что его заставляют, и это разбивает мне сердце. Он всегда говорил мне, что не хочет быть таким, как папа или Алессандро, что он хочет жить мирной жизнью, где ему не нужно беспокоиться о Братве или других мафиозных семьях.

Я согласна.

Почему мы всегда ссоримся? Почему мы все не можем просто жить в мире? Это соперничество становится настолько невыносимым, что оно даже определяет, с кем мы дружим в школе.

У меня покалывает в носу и слезятся глаза, поэтому я нажимаю на переносицу, чтобы попытаться держать эмоции под контролем. Это одна из причин, по которой я не спускаюсь сюда, и, словно мое тело издевается надо мной, я чихаю.

Все — и я действительно имею в виду каждого человека — в подвале поворачиваются, чтобы посмотреть на меня. Лео прищуривает глаза, Алессандро сохраняет нейтралитет, а у Андреа глаза чуть не вылезают из орбит. Думаю, я сейчас тоже так выгляжу.

Я прочищаю горло и поднимаюсь, чтобы встать, но отец поднимает руку, прежде чем я успеваю развернуться и убежать. Это нехорошо, и я это знаю. Мой отец не из тех мужчин, которые так свободно уделяют мне свое внимание, бросают то, что делают, только для того, чтобы уделить мне время.

— Что ты здесь делаешь, Камилла? — Спрашивает меня отец тоном, который я могу себе представить только как снисходительный, как будто я букашка на подошве его ботинка, на которую он только что наступил и убил. Как будто я не стою его времени. Его голос звучит раздраженно.

— Я… э-э-э. — Я снова прочищаю горло. — Я бы тоже хотела научиться играть в покер.

Мой отец вздыхает и качает головой, а остальные мужчины ухмыляются и хихикают себе под нос, как бы подразумевая, что это не мое дело. У меня такое чувство, что мой отец сказал бы то же самое, но я не могу просто лгать после того, как меня поймали таким образом. Может быть, папа пожалеет меня и освободит место за столом. Хотя, навряд ли.

Маттео Де Лука не слабый человек, и он расправляет плечи и поднимает подбородок, глядя темными глазами. Я хочу замкнуться в себе, забыть о его смертельном взгляде прямо сейчас. Я представляю, как он смотрит на людей, прежде чем перерезать им горло, и мой первый инстинкт — съежиться. Вместо этого я подражаю ему, поднимая подбородок и расправляя плечи точно так же, как он. Годы занятий балетом в любом случае сделали это естественным, и едва я отдаю команду, как моя спина выпрямляется как шомпол.

Он цокает:

— Ты же знаешь, подвал — для мужчин, как и покер. — В момент слабости мои глаза умоляюще смотрят на него. — Я прав, ребята?

Все мужчины смеются, и он тоже. Дрожь пробегает по моей спине, когда он снова встречается со мной взглядом, и на этот раз я съеживаюсь. Я делаю шаг назад и возвращаюсь на лестницу.

— Папа, пожалуйста.

— Это не твое дело — быть с мужчинами. — Мой отец указывает на дальнюю часть подвала, где стоит диван с тремя женщинами на нем, чего я даже не заметила, пока он не указал на него. — С нами только шлюхи. Твое место наверху, где ты научишься быть женой Леонардо.

Мои глаза встречаются с глазами Лео, и хотя он не сделал ничего плохого, его лицо становится белым, как лист бумаги. Я смотрю на него, прищурив глаза, и он кивает.

— Я хочу провести время с Лео, — отвечаю я, как будто только что не услышала о его шлюхах. — Мне скучно.

Лео отчаянно качает головой, и я надуваю губы, принимая это как ответ на его желание провести со мной время.

— Камилла. — Мой отец вздыхает, пощипывая переносицу: — Вали на хрен наверх. Сейчас.

Я качаю головой.

— Я не хочу!

Он делает несколько шагов вперед, пока не оказывается рядом со мной, и мои глаза наполняются слезами, а рыдание застревает в горле, когда он дергает меня за руку и тащит вверх по лестнице.

— Ты ведешь себя как гребаное отродье, Камилла. Не заставляй меня наказывать тебя.

Отец оставляет меня у кухонного островка, прежде чем спуститься обратно в подвал, и все, о чем я могу думать, — это найти свою мать и утешение, которое приносят мне ее объятия. Как только он закрывает дверь в подвал, я позволяю себе сломаться и безудержно рыдаю на кухонном полу.

— Кэм? — спрашивает моя мама. — Где ты?

— Здесь. — Хриплю я. — На полу.

Моя мать обходит остров и видит, что я сижу, прислонившись к нему, и опускается на колени у моих ног.

— Что случилось? — У нее мягкий, нежный голос — все, чем мой отец никогда не смог бы стать для меня.

— Папа выгнал меня из подвала.

Понимание светится в ее глазах. Мне даже не нужно заканчивать рассказ, потому что она садится на пол рядом со мной и притягивает меня к себе на колени. Ее длинные пальцы запутались в моих волосах, и она расчесывает пряди.

— Наше место не там, внизу, с ними, Камилла. — Она говорит так тихо, что я почти не слышу ее. — Мы те, кто заботится о доме и у нас есть все, что им нужно. Мы заботимся о них, когда они поднимаются наверх. Но когда они там, внизу? Мы не следуем за ними. Если только ты не хочешь увидеть то, что сломает тебя безвозвратно.

— Что может сломать меня? Они просто играют в покер.

Мамины пальцы задерживаются в моих волосах:

— Это не все, что они делают, милая. Однажды ты поймешь, и когда этот день настанет, ты будешь знать, что больше никогда не ступишь ногой в подвал.

Я внимательно слушаю, желая узнать больше об этой жизни, которую я должна вести. Вот только ничто из этого больше не делает меня счастливой. Чем ближе моя свадьба с Лео, тем меньше я хочу это делать. И теперь это? Что, если я больше не хочу выходить за него замуж?

Что, если я разлюбила его?

До моей вечеринки осталось два дня, и моя мама организовала все приготовления. Я думала, что хотела бы больше атмосферы домашней вечеринки — сдержанной — но мне следовало знать, что они мне этого не позволят. Хотя они здесь не живут и навещают меня лишь изредка, им все равно приходится так или иначе управлять моей жизнью. Поэтому моя мать, как всегда, доводит планирование до крайности. Это нисколько не удивительно, просто немного раздражает.

Там цветы и столики для коктейлей. Запланированы закуски. И теперь она хочет попасть туда, где люди тоже должны носить полуофициальную одежду. По крайней мере, они решили не оставаться на вечеринку и позволили мне в мой двадцать первый день рождения вести себя так, как я хочу. Я чувствую, что здесь должен быть скрытый мотив, но, возможно, я просто подозрительна. Хотя не знаю, просто не похоже, что мой отец позволил бы мне это сделать.

Что еще более подозрительно, так это этот ужин прямо сейчас. Мы не ужинали вместе с тех пор, как Андреа умер шесть месяцев назад, и я не хочу быть здесь. Хотя, очевидно, это обязательно. Мой отец участвует во всем.

Даже мой брат Алессандро не хочет быть здесь прямо сейчас, о чем свидетельствует тот факт, что мы не разговаривали с тех пор, как умер Дре. Будучи на несколько лет старше меня, он всегда был отстраненным. У нас никогда не было взаимопонимания. Он всегда избегал меня, как чумы, и теперь, когда между нами нет буфера, он даже не пытается скрыть тот факт, что не хочет иметь со мной ничего общего. Он здесь только потому, что должен быть — потому что его вынудили быть.

Мои родители снова и снова предлагали ему этот дом или, по крайней мере, комнату в нем, и он всегда отказывал им. В настоящее время он живет за пределами кампуса, где-то в своей собственной квартире. Я не смогла бы выяснить, даже если бы попыталась, потому что у меня не было привилегии обладать этими знаниями. Единственное, что я знаю о нем сейчас, это то, что он аспирант, получающий степень магистра делового администрирования. И тот факт, что мое понимание его настолько ограничено, причиняет боль, но не больше, чем тот факт, что он буквально не будет взаимодействовать со мной, если его не вынудить. Неужели он каким-то образом винит меня в смерти Андреа?

Алессандро случайно задевает ложкой тарелку с супом и оглядывается на нас. Это был единственный звук с тех пор, как мы приступили к еде, и оба родителя подняли глаза.

Это неловко.

Нам не следовало этого делать.

— Андреа должен быть здесь. — У меня наконец вырвалось, потому что кто-то должен был это сказать. — Он должен быть здесь. Это так несправедливо. — Мои глаза наполняются слезами и текут по моим щекам, заставляя мою грудь сжиматься от эмоций. Мое горло сжимается, когда из него вырывается рыдание, и мой отец ударяет кулаком по столу, заставляя весь фарфор дребезжать.

— Остановись, Камилла.

— Без него это не семейный ужин! — Я бросаю быстрый взгляд на своего брата, и он опускает глаза, пока я говорю все это, не желая встречаться взглядом с нашим отцом.

— Заткнись нахуй. — Рычит Маттео Де Лука, потому что в этот момент он не мой отец. Он кто-то другой в знакомом теле. Он терпеть не может говорить об Андреа, но кто-то должен. Мама теперь тоже начинает плакать, ее тело сотрясается от рыданий. — Перестань плакать, Камилла. — Он говорит мне, когда я шмыгаю носом. — Двигайся дальше. Я могу, почему ты не можешь?

— Потому что он был моим младшим братом! — Я кричу на него.

Я отшатываюсь, когда он обходит стол и становится перед мной, заносит руку назад и дает мне пощечину. Я должна была предвидеть это, должна была знать, что он потеряет хладнокровие. Но прямо сейчас мне все равно, потому что я собираюсь сохранить память о Дре, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Моя голова поворачивается в сторону Алессандро, и он съеживается. Мою губу щиплет, и когда я прикасаюсь к ней, на руке появляется небольшое количество крови. Мама сразу перестает плакать и вместо этого, прищурившись, смотрит на моего отца. Затем она подходит и встает рядом со мной.

— Назад. Прочь. — Она вызывающе вздергивает подбородок, как я всегда это делаю. — Не смей больше бить ее за то, что она произнесла имя моего сына.

Прежде чем отец успевает ответить, я отодвигаю стул и выбегаю из столовой. Я бегу вверх по парадной лестнице, по коридору и, наконец, в свою комнату. Я запираю за собой дверь, не желая, чтобы меня беспокоили. Я жду, пока они все уйдут, чтобы я тоже могла выйти из дома, поэтому достаю телефон, чтобы написать своей лучшей подруге.

— Я сказала «нет», Алессандро! — Девушка, которая не ненамного младше меня, кричит. Ее темные волосы длиной до талии развеваются ветром в стороны, и ее короткое платье тоже. Голубая ткань выглядит забавно, а маленькие маргаритки, разбросанные по платью, очень милые.

Я улыбаюсь.

— Cazzo! — Она фыркает, и у меня по коже бегут мурашки.

Сегодня вечером я совсем один, и мысль о том, что я в одиночку столкнусь с итальянцами и облажаюсь, заставляет меня уйти как можно быстрее. Я знаю Алессандро Де Луку. Он на несколько лет старше меня и безжалостен. Как и его отец. Определенно не то, что мне нужно сегодня ночью, когда никто не будет знать, где меня найти. Они даже не будут знать, с чего начать мои поиски.

Она оборачивается и встречается со мной взглядом, и у меня сводит живот. Это та девушка, с которой я встречался несколько месяцев назад — та, что улыбалась мне за столиком в «Мэнди». Ее зеленые глаза на мгновение сужаются, когда встречаются с моими, а затем она смеется, но не надо мной, а над ее братом.

Прежде чем она успевает что-нибудь сказать или сделать какую-нибудь глупость, например, раскрыть мое прикрытие, я разворачиваюсь и ухожу, спеша к своему безопасному убежищу: игровой площадке в Гарри-Парке.

Я взбираюсь наверх, пока не оказываюсь на верхней площадке, на самой длинной горке, но вместо того, чтобы спуститься, просто упираюсь ногами в стены, чтобы не соскользнуть вниз. Особенно теперь, когда я слышу хруст материала под парой ботинок. Я задерживаю дыхание и жду. Мне всего пятнадцать, и если итальянцы придут сюда вооруженными и готовыми, я буду мертв быстрее, чем потребуется для того, чтобы сделать вдох.

— Я знаю, что ты там! — Мягкий голос зовет, дразня меня. — Выходи, выходи, где бы ты ни был!

Я никому никогда не улыбаюсь, но она меня забавляет. Я мог бы либо спуститься с этой горки и встретиться с ней лицом к лицу, либо остаться здесь и не давать о себе знать. Что, если она со своим братом?

— Не будь слабаком. — Она усмехается: — Я совсем одна. Просто маленькая девочка.

Я хихикаю и отпускаю руку, позволяя себе быстро соскользнуть вниз. Когда я оказываюсь внизу, я ударяюсь о маленькое мягкое тело.

— Stronzo! — Она кричит, падая на землю на задницу, и я смеюсь над ней еще сильнее.

Я возвышаюсь над ней, ухмыляясь, когда она смотрит на меня снизу вверх.

— Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что у тебя грязный рот? — Она бормочет что-то неразборчивое себе под нос, даже не утруждая себя ответом. Полагаю, больше похоже на ругань. — У тебя красивые глаза. Тебе кто-нибудь это говорил? — Я даже не знаю, почему я сказал это только сейчас, но не могу уже забрать свои слова обратно.

Эти большие карие глаза прищуриваются, глядя на меня.

— Ты собираешься помочь мне подняться или нет?

— Это зависит… — Я пожимаю плечами. — От того собираешься ли ты после этого уйти с моей игровой площадки?

— Твоя игровая площадка? — Она закатывает глаза: — Где на ней твое имя?

Я смеюсь. Эта девушка дерзкая и милая. Какое сочетание.

— Мое имя не обязательно должно быть там, принцесса. Я здесь каждую ночь, и никто не приходил, до тебя.

— Не называй меня принцессой.

— Так вот что ты поняла из этого? — Я спрашиваю ее с улыбкой. Кажется будто ее глаза постоянно прищурены, а маленькие ноздри раздуваются. — Тебе нужно уйти.

— Почему? Потому что я итальянка?

Я киваю:

— Именно.

— Ну, может, я и не хочу уходить! — Она кричит на меня, наконец поднимаясь с земли. Она храбрая, надо отдать ей должное. Потому что вместо того, чтобы отступить, она делает шаг вперед. Ко мне. — Меня не волнует, что ты русский.

— Какой есть.

— Почему все вечно ссорятся с тобой и твоими друзьями? Почему мы все не можем просто поладить?

Она действительно, действительно не понимает этого. Я остаюсь прикованным к месту, даже когда она подходит так близко, что ей приходится смотреть на меня снизу вверх. Я подхожу еще ближе, пока ее босоножки не касаются моих кроссовок. Ее ступни выглядят разбитыми и покрытыми синяками, часть ногтей на ногах отсутствует, на пальцах кое-где повязки. Вау.

Девушка немного съеживается, когда мой взгляд задерживается на ее ногах, и выглядит взволнованной, когда мои глаза снова встречаются с ее.

— Одно слово: Власть. — Она ничего не говорит, даже не дышит. — Мы все этого хотим.

— Почему?

— Потому что именно так это работает в мафии, принцесса. — Она закатывает глаза, услышав мое прозвище. — Но для тебя я сделаю исключение. Я Николай.

— Камилла. — Она вздыхает, отступая назад. — Но мои друзья зовут меня Кэм.

— Мне это не нравится. — Камилла морщит нос, когда я говорю это. — Милла звучит лучше.

И с этого момента я зову ее именно так: Милла. Ми-лла.

— Милла это другое имя. Но, думаю, все в порядке, — медленно произносит она.

— Ну, тебе не следует быть здесь, Камилла. — Я разворачиваюсь и иду к концу горки, затем сажусь на нее. — Возвращайся к своему брату.

— Не-а. — Она пожимает плечами, садясь обратно на покрытие, по пути демонстрируя мне свои трусики. Я отвожу взгляд, пытаясь быть вежливым. — Я хочу поболтать с тобой.

— Да? — Я спрашиваю ее: — И о чем ты хочешь поговорить?

Она усмехается.

— О власти.

А затем она задает мне двадцать один вопрос о мафии и о том, почему мы ненавидим друг друга.

Рой тел вторгается в мой дом. Потные студенты колледжа двигаются в такт музыке, большинство из которых я никогда не встречала, не говоря уже о том, чтобы видеть раньше. На первом этаже нет ни одного свободного квадратного фута. На самом деле, я даже не вижу паркетных полов с того места, где стою на парадной лестнице.

Я хватаюсь за перила, в основном потому, что не хочу споткнуться и упасть со ступенек в своих новых красных ботинках, которые у меня еще не было возможности надеть. Я спускаюсь и становлюсь единым целым с толпой.

Когда мой брат сказал мне, что папа одобрил эту вечеринку в доме, который они называют просто домом отдыха, я уже знала, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. У них есть дом в моем студенческом городке, так что они могут приезжать присмотреть за мной, когда захотят…

Я всегда была защищена и контролируема. Все это приходит с тем, когда ты принцесса мафии. Я все еще пытаюсь разгадать их скрытые мотивы. Они не позволили бы мне просто так повеселиться. Маттео Де Лука заботится только о себе.… Итак, какую пользу это приносит ему?

Наверное, это для того, чтобы он мог еще сильнее запихнуть Лео мне в глотку. Поскольку выпускной будет через год, мой отец хочет, чтобы до свадьбы мы были близки как никогда. Но этому не бывать. Несмотря на то, что мы с Лео нашли взаимопонимание, подспудная ненависть с моей стороны все еще присутствует. Он причинил мне больше боли, чем кто-либо другой. И я никогда не прощу его за это. А он, с другой стороны? Ему все равно, но он также не мил со мной. По крайней мере, не часто. В старших классах мы какое-то время были лучшими друзьями. Однако, став старше, я начала понимать, что значит для меня принудительное вступление в брак. Для него я была бы всего лишь объектом, который можно использовать, оскорблять, выбросить. Как Дон, Лео никогда не причинит вреда женщинам. На самом деле, они бы набросились на него. И это делает его человеком, на которого повлияли мужчины в наших семьях. Они научили его обращаться с женой, как все они обращались со своими собственными. Клянусь, они лучше обращаются со своими шлюхами. И вот почему я никогда не смогла бы полюбить его, и знаю, что в ответ он никогда больше не будет заботиться обо мне.

Мое маленькое белое платье задирается до бедер, и я осторожно одергиваю его, пока ищу Энни. Все остальные одеты так же, поскольку в приглашении моей матери говорилось о полуофициальном приеме. Так что, к счастью, я сливаюсь с толпой.

Я наконец замечаю Энни и направляюсь к ней, натыкаясь на нескольких друзей и знакомых, которые поздравляют меня с днем рождения, что только еще больше задерживает меня. Не то чтобы мою лучшую подругу волновало, сколько времени мне потребуется, чтобы до нее добраться. В данный момент она немного занята. Увлечена беседой с Ильей, который выглядит чертовски распутно даже в рубашке на пуговицах, который продолжает улыбаться ей так, что у меня подкашиваются колени. Боже, ей так чертовски повезло. Но когда это произошло? Всего два дня назад они едва смотрели друг на друга в том клубе. Теперь выглядят так, словно затеяли какой-то жаркий спор, судя по тому, как она начинает размахивать руками.

Энни здесь процветает, это все, что я знаю. Она любит выпивку и вечеринки, по крайней мере, с тех пор, как они с Джошем расстались. С тех пор она стала необузданной, ходит по клубам почти каждые выходные и напивается, чтобы забыть о своей боли. Хотя последний месяц был лучше. Вместо этого она больше сосредоточилась на балете со мной, желая роли Одиллии и Одетты так же сильно, как и я. Но выходные все равно сумасшедшие. Насколько я знаю, у нее ни с кем не было секса.

Она из тех девушек, которые получают много внимания, но обычно не отвечают взаимностью. Но сегодня что-то изменилось. Я вижу, как она оценивающе наблюдает за Ильей. Ее глаза блуждают от его лица до его обуви так, что даже я краснею. Что-то изменилось между ними с тех пор, как я видела его в последний раз, и хочу знать, что именно. Просто, может быть, не прямо сейчас.

К счастью для нее, мне не понадобится ее компания сегодня вечером. Так что она может строить влюбленные глазки этому парню хоть всю ночь. Пришло время мне напиться до чертиков, может быть, даже перейти черту, чтобы помочь мне забыть тот факт, что я собираюсь замуж за монстра, и этот человек собирается буквально убить меня, когда увидит, что Николай появился на моей вечеринке. Если Илья здесь, то и Ник тоже.

Никто и глазом не моргнет, если Лео появится с кем-нибудь, но меня, вероятно, убьют — или того хуже, — если я трахну кого-нибудь другого. Вот почему мне нужно покончить со всем этим, прежде чем я буду связана с ним навсегда. Я еще не сделала этого, но хочу.

Единственная причина, по которой я вообще хотела эту вечеринку, заключалась в том, чтобы использовать ее как отвлекающий маневр для достижения моей истинной цели. С таким количеством присутствующих людей, которые захватили каждый дюйм этого дома, никто и глазом не моргнет, когда не сможет меня найти. Они, вероятно, даже не заметят, что я отсутствую на собственном празднике. Правда, у меня есть ограничение по времени. Я не настолько сильно срываюсь. Если сделаю это слишком очевидным и моя семья узнает, то могу многое потерять. Например, свою свободу.

Я направляюсь к Энни, обнимаю ее за талию, притягиваю к себе и улыбаюсь Илье. Ему требуется минута, чтобы улыбнуться в ответ, за исключением того, что улыбка не достигает его глаз. Честно, мне все равно. Она щиплет меня за бок, и я напрягаюсь. Вот маленькая сучка.

— Рада снова тебя видеть, — говорю я с усмешкой, не утруждая себя тем, чтобы скрыть, как я разглядываю его. Может быть, мне удастся убедить Энни заняться сексом втроем. Скорее всего, нет. — Почему ты ведешь себя со мной как придурок? Сегодня мой день рождения.

— Ты сегодня под запретом. — Он ухмыляется. — Меня убьют, если я хотя бы улыбнусь тебе.

— И почему же это так?

Илья отводит взгляд, похоже, он закончил со мной.

— Аннабелла, — говорит Илья с русским акцентом, наклоняя голову. — Увидимся позже.

Моя подруга выглядит на грани слез, но почему?

— Подожди! — Она хватает его за руку, останавливая. — Я еще не закончила говорить. — Илья всматривается в ее лицо, сосредотачиваясь на глазах, полных слез, и его челюсти сжимаются. Она все еще не отпускает его руку, и мое замешательство растет, когда он переплетает их пальцы. Они вместе? Она моя лучшая подруга, и никогда не упоминала об этом? Когда я собираюсь спросить ее, что, черт возьми, происходит, нас прерывают. Но, конечно, не просто кто-то. Нет, моя жизнь не может быть такой легкой.

Рука скользит с моей поясницы, чтобы обхватить мою задницу, и запах Лео — корицы — проникает в мои ноздри. Я бы знала, потому что, как бы сильно его ни ненавидела, так было не всегда. Правда в том, что, как бы сильно я не хотела выходить за него замуж, он чертовски хорош в том, чтобы лизать киску. Я трахалась с ним независимо от своих чувств. Так что да, это так.

Я смотрю на него снизу вверх, но как только собираюсь ухмыльнуться и сказать что-нибудь, что разозлит его, он уже выглядит так, словно хочет оторвать кому-нибудь голову. И это выражение направлено прямо на высокого, светловолосого, мускулистого парня напротив нас. Не то чтобы Лео был менее благословлен в этом отношении.

— Какого хрена Дьяволо здесь делает? — Медово-карие глаза Лео темнеют от ярости, и он толкает меня за спину. Я знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Черт. У папы был бы отличный день, если бы он услышал об этом, несомненно, кровавый. Тем не менее, мне хочется немного разозлить его, поэтому я подхожу к нему и беру за руку.

— Лео, — тихо говорю я, и он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Честно говоря, меня пугает, как смягчаются его глаза, особенно после того, что я собираюсь сделать. Теперь я чувствую себя немного виноватой из-за того, что была стервой. Но нет, он постоянно тычет мне в лицо женщинами. Я не собираюсь быть слабой. Он тоже меня ненавидит.

Однако, как только я собираюсь заговорить, рядом с Ильей появляется такой же высокий мужчина. Только этот парень — полная противоположность. Темный, задумчивый, с серебристыми глазами, которые смотрят прямо в мои. Николай. Мне не нравится, как они прищуриваются, глядя на меня. На самом деле, я хочу, чтобы он отвернулся. Он, кажется, приготовился к драке, скрестив руки на груди и напрягшись всем телом.

— Я пригласила их.

Глаза Лео превращаются в щелочки, когда он осматривает меня с головы до ног. Он сокращает расстояние между нами быстрее, чем вспышка. Его рука ложится на мою челюсть, сжимая крепко, до боли.

— О чем ты говоришь, tesoro mio? — Я закатываю глаза и улыбаюсь сквозь боль, подзадоривая его.

Я вижу, как задумчивый темноволосый мужчина подходит ближе, и Лео улыбается. Я знаю, что эта безумная улыбка означает, что он готов причинить боль, и пытаюсь покачать головой Нику, но хватка на моей челюсти не позволяет повернуть голову.

— Отпусти ее. — Его голос глубокий, и по моему телу пробегают мурашки. — Или случится кое-что плохое.

Лео усмехается, качая головой. Рука Николая грубо сжимает руку Лео, и я понимаю, что он совершил ошибку.

— Убери от меня свою грязную руку, пока она больше не перестала быть частью твоего тела.

— Я тебя не боюсь, Демони. — Николай посмеивается. — Убери свои руки от нее.

— Она, — Лео еще раз крепко прижимает пальцы к моему лицу, на котором, я почти уверена, завтра появятся синяки, и ухмыляется, — моя. Хотя я уверен, что ты все еще помнишь это.

Челюсть Ника сжимается, но он игнорирует выпад Лео.

— И все же ты относишься к ней, как к грязи.

Почему его это вообще волнует? Я причинила ему боль.

Однако соперничество Николая и Лео выходит за рамки того, что произошло между нами троими. Это глубже — ненависть, привитая нам еще до того, как мы встретились, зная, что мы уже были врагами как мафиозные семьи. Как Коза Ностра и Братва.

Дьяволо и Демони то же самое, но в Атлантическом университете, и, конечно, мы ненавидим друг друга также по этим причинам. Только я их не ненавижу. Не совсем.

— Лео, ты делаешь мне больно. — выдыхаю я. Мои глаза щиплет от подступающих к ним слез, и я несколько раз моргаю, не желая показать ему еще большую слабость, чем эта. — Per favore, — шепчу я.

Леонардо приближает губы к моему уху, и я рефлекторно вздрагиваю.

— Я, блядь, сдеру с него кожу заживо, Камилла. — Я верю ему, что, вероятно, делает меня плохим человеком, потому что мне все равно. — Но если это то, чего ты хочешь, во что бы то ни стало, вперед.

— Не думаю, что тебя это так уж сильно волнует. — Мы встречаемся глазами, когда он отстраняется, и предательская слеза скатывается, когда Лео смахивает ее большим пальцем.

— Больше нет, я этого не делаю, — говорит он с ухмылкой. — Давай, tesoro mio. Обмани меня. Я знаю кое-что, чего не знаешь ты. — Я не отвечаю даже из-за своего любопытства, что явно злит его, но он все равно решает отпустить меня.

Я удивлена. Я думала, он взвалит меня на плечо и унесет от них, демонстрируя силу. Что за игру он затеял? Он никогда бы не допустил такого неуважения.

Однако я не жду, когда смогу уйти. Как только меня отпускают, я иду так быстро, как только могу — черт бы побрал эти высокие каблуки — чтобы выпить. В итоге выпиваю пять шотов. Я немного пьяна, когда парень предлагает мне присоединиться к нему, и я подхватываю его предложение, поднося соломинку к носу и с силой втягиваю воздух. Я пробую коктейль на вкус и морщусь, когда у меня капает из носа. Это интенсивно, но прилив компенсирует все это. Да, это именно то, что мне было нужно. Теперь я могу веселиться так, как должна была веселиться до того, как появился этот засранец.

Потные тела трутся об меня, когда я иду по дому, слегка дезориентированная, и поднимаюсь по лестнице. Мне нужно в ванную, а потом я хочу искупаться в бассейне с подогревом. Может быть, даже утону в нем, если повезет. Нет другого способа выбраться из этой дерьмовой жизни, которая была предопределена для меня еще до моего рождения. Я не хочу быть частью каких-либо планов, которые навязала мне моя семья, и все же у меня здесь нет выбора.

Я уверена, что мы могли бы по-настоящему полюбить друг друга, если бы я попыталась с Лео. По крайней мере, я могла. Я не думаю, что он способен на такие эмоции. Но это главная проблема. Я не хочу быть одержимой кем-то, кто никогда не ответит мне взаимностью, особенно если он гребаный засранец. Его ни в малейшей степени не волнуют мои чувства.

Оказавшись в ванной, я занимаюсь делами и вытираю размазанную тушь под глазами. Как я и подозревала, на моем лице все еще остались отпечатки пальцев Лео. Я вздыхаю, хватаясь за туалетный столик, и опускаю голову. Я не могу вернуться на вечеринку в таком виде; не может быть, чтобы люди не спросили, что случилось. С другой стороны, я не могу прятаться здесь до конца ночи.

Я возвращаюсь в свою комнату, ищу купальники в нижнем левом ящике комода и наклоняюсь, чтобы взять один. Как только мои руки обхватывают один из них и закрывают ящик, я слышу, как тяжелые шаги останавливаются прямо у меня за спиной. Теперь я в деле. Я просто знаю, что Лео взбешен до предела, и я вот-вот буду наказана.

Я встаю, моя спина становится прямой, как шомпол, но мне требуется слишком много времени, чтобы повернуться, прежде чем твердое мускулистое тело прижимается к моей спине. Мои глаза закрываются без моего разрешения, и я ухмыляюсь. Если он собирается наказать меня, то было бы неплохо, верно?

Чья-то рука обнимает меня за шею, слегка сжимая, когда я оборачиваюсь, отчего мои глаза выпучиваются от удивления.

— Не тот, кого ты ожидала увидеть сегодня вечером, принцесса? — Весь воздух со свистом выходит из моих легких одним сильным выдохом, и Николай ухмыляется. Я бросаю купальник на пол, и его ухмылка превращается в оскал.

Сказать особо нечего, поэтому я качаю головой.

— Ч-что ты здесь делаешь? — Что-то подсказывает мне, что я должна его бояться. И это так и есть. Дрожащими руками я обхватываю его запястье и пытаюсь убрать хватку со своей шеи, но то, как он прищуривается, заставляет меня отменить все планы.

— Я здесь ради тебя, solnyshko. Ты сказала, что мы поговорим, но я на самом деле не в настроении для этого, если честно.

Я прищуриваюсь.

— И чего же ты хочешь?

Он улыбается, игнорируя мой вопрос.

— Все же я спрошу тебя об одной вещи. Почему ты позволила ему так обращаться с собой? — Он поворачивает мое лицо из стороны в сторону, изучая отметины на моей коже. — Тебе нравится насилие? Это то, что тебя возбуждает?

— О чем ты говоришь? — спрашиваю я.

— Ему сошло с рук, что он обращался с тобой как с дерьмом, — Его рука скользит от моей шеи к моим темным кудрям, и он наматывает их на кулак, грубо дергая, пока я не вскрикиваю от боли. — Ты позволяешь это всем? Или только никчемным ублюдкам? Девушка, которую я знал, была сильнее этого. Ты порвала с ним тогда, помнишь?

У меня щиплет кожу головы, но, несмотря на боль, я пытаюсь высвободиться из его хватки. Это бесполезно.

— У меня нет выбора. Он будет моим мужем. — Его хватка на мне крепче. — Вот почему я собираюсь повеселиться сегодня вечером и больше не буду думать о последствиях.

Николай мрачно смеется:

— Да?

Еще боль, еще жжение. Мои трусики прилипают к чувствительной коже, и я пытаюсь свести бедра вместе, но у меня не получается.

— И как ты собираешься это сделать?

— Сегодня вечером я планировала трахнуться с незнакомцем.

Он подталкивает меня вперед, с силой толкая на кровать, мой живот соприкасается с краем матраса, так, что я прогибаюсь в талии. Затем он задирает мое платье, обнажая мою задницу.

— Ты изменилась. — Громкий звук пощечины предшествует резкому удару, и у меня перехватывает дыхание, когда я чувствую это. Мои трусики промокли, я уже знаю. Черт возьми, это так неловко. Но в то же время это не так. Так и должно было быть для нас. — К счастью для тебя, я теперь незнакомец и чувствую себя достаточно великодушным, чтобы поддержать тебя в этом.

Теплые руки скользят вверх по моим бедрам, и я чувствую его дыхание между ними, когда он опускается на колени позади меня.

— Я так долго хотел это сделать, но ты отняла это у меня. — Он мягко покусывает внутреннюю сторону моего бедра и нижнюю часть ягодицы, пока не раздвигает мою задницу обеими руками и не лижет мои трусики прямо над моей киской. Я стону, сжимая в кулаке простыни, и благодарна, что единственный свет в этой комнате исходит из ванной. Который, к счастью, не такой яркий с такого расстояния. Я чувствую себя такой чертовски незащищенной.

— У меня не было выбора, — стону я, сильнее сжимая руками простыни.

— Я думал, ты сказала Илье «никогда больше», хм? — Я полностью осознаю, что это плохая идея. Он пробрался в мою комнату, грубо обошелся со мной и не стал ждать моего согласия, прежде чем овладеть мной. Помимо всего, я не могу заставить себя остановить это. Я так возбуждена, что, наверное, кончу через десять секунд, если он вообще позволит мне, и хочу, чтобы он делал намного больше, чем то, что он делает прямо сейчас. — Но ты хочешь этого, не так ли? Ты так долго этого хотела, как и я.

Он грубо стягивает мои стринги вниз по ногам, кружево дразнит кожу, и зарывается лицом между моих бедер сзади. Я приподнимаю свою задницу так далеко, как только могу, раздвигаю ноги и встаю на цыпочки, чтобы расположить его в нужном месте. Он пальцами широко раздвигает меня и трахает своим языком, прежде чем нежно пососать мой клитор. Мои глаза закатываются к затылку, пальцы ног подгибаются, выводя меня из равновесия, и он хихикает напротив меня, когда я громко стону. Черт возьми.

— Если бы я знал, что ты так чертовски хороша на вкус, — Николай снова медленно лижет меня, водя языком по моему клитору, — я бы сделал это раньше. До того, как все развалилось.

Я не хочу заводить разговор, даже если от его слов становлюсь еще влажнее. Я просто хочу кончить. Хочу забыть все о своем будущем и о том, что оно сулит. Он снова начинает лизать меня.

— Не мог бы ты заткнуться, — я снова прижимаюсь задницей к его лицу, оседлав его язык, — и заставить меня кончить?

Николай хмыкает, хватая меня за бедра и поднимая выше, пока все его лицо не оказывается на мне. Я буквально парю в воздухе, мне некуда опереться, когда он буквально пожирает меня — это единственный способ описать то, как он ест мою киску прямо сейчас. Я прикусываю простыни, давясь, когда они еще глубже попадают в рот из-за того, что я бьюсь в конвульсиях на кровати.

Я катаюсь на его языке так сильно, как только могу, учитывая то, как он меня держит, и мне срочно нужно двигаться быстрее. Я хочу еще, еще, еще. Это сенсорная перегрузка, когда я, наконец, взрываюсь, яркие белые пятна вторгаются в мое зрение.

— Ты уже видишь звезды, принцесса?

— Да, — стону я, дрожа. — Черт возьми, да!

— Пересчитай их для меня. — Николай втягивает мой клитор в рот, и я выгибаю бедра, пытаясь унять дрожь от того, насколько чувствительным он кажется. — Я собираюсь заставить тебя увидеть больше.

И конечно же, я не знаю, как ему это удается, но он заставляет меня кончить снова. На этот раз я кричу, но уверена, что никто не слышал этого из-за простыней, затыкающих мне рот, и громкой музыки.

Однако он знает, и когда мягко опускает меня на землю, и мои пальцы ног касаются земли, я слышу звук ремня, вырывающегося из петель его брюк, шорох и щелчок молнии. У меня хватает времени только на то, чтобы вытащить чертову простыню изо рта, прежде чем кожа опускается на мою задницу, и я снова кричу, затем пытаюсь приподняться на кровати.

— О нет, ты этого не сделаешь. — Его голос звучит немного снисходительно, и это выводит меня из себя, когда он хватает за лодыжку и притягивает к себе. Я пинаю его другой ногой, и он хрюкает, но хватка его не ослабевает. — Эта маленькая сучка сегодня моя. — Он снова притягивает меня к себе, раздвигая мои ноги, пока его бедра не оказываются между. — Я ждал достаточно долго.

Я чувствую, как головка его члена прижимается к моему входу:

— Подожди… — Я тяжело дышу, облизывая губы. Я даже не знаю, чего хочу прямо сейчас. Остановиться. Продолжать. Чтобы он оставил меня. Чтобы трахнул. Я думаю, ему просто придется не оставить мне выбора в этом вопросе. Может быть, тогда я буду чувствовать себя менее виноватой. — Нет.

Николай стонет:

— Мне не нравится это слово, Камилла. — Он трет головкой своего члена вверх и вниз по моей щели, дразня, слегка проталкивая его между моих половых губ. Его передняя часть касается моей спины, прижимая меня к матрасу, прежде чем он грубо вонзается. От пронзительного крика у меня перехватывает дыхание, и его зубы впиваются в мочку моего уха.

— Мы не можем, Ник, — тяжело дышу я, даже если это единственное, чего хочу прямо сейчас. Кроме того, я помню ту ночь в парке. — Он убьет нас.

— Мне похуй, Камилла.

— Я не хочу тебя.

— Если ты не хочешь, чтобы я тебя трахнул, почему ты такая мокрая из-за меня?

Самая большая проблема в том, что он не ошибается; я действительно хочу, чтобы он меня трахнул. Я просто хочу, чтобы он овладел мной, принудил меня. Чтобы я не чувствовала вины за то, что я делаю с нами.

Одна рука тянется к моему глубокому вырезу, и вместо того, чтобы схватить мою грудь, как я ожидала, он рвет платье, пока они обе не вываливаются наружу. Затем он сжимает одну из них так сильно, что я снова чуть не кричу. Но мне нужна боль. Я жажду этого.

Он яростно вонзается в меня, его бедра врезаются в мою задницу с такой силой, что я задерживаю дыхание от того, как это больно, но в то же время так приятно. Я снова слышу металлический звон ремня, когда он хватает его, и, вместо того, чтобы отшлепать меня, он оборачивает его вокруг моей шеи и сильно тянет, лишая меня дыхания, хотя и не полностью.

— Тебе еще не больно?

Я ухмыляюсь, когда он проникает глубже в меня.

— Еще, — прошу я хриплым шепотом. — Сделай мне еще больнее.

Кожа ремня больно сдавливает мою шею, когда он затягивает его еще туже, и теперь мне нечем дышать. Я пытаюсь, но воздух не может попасть в мои легкие. Его рука медленно обводит мое тело, и когда его пальцы начинают настойчиво тереть клитор, мое тело требует, чтобы я дышала. Только я не могу. Вместо этого открываю рот, когда задыхаюсь, а грудь охвачена огнем, горит так болезненно, что слезы начинают наполнять мои глаза и стекать по щекам. Но, черт возьми, это того стоит, потому что я никогда не забуду, как мое тело реагирует на него. Он играет на мне, как на инструменте, его пальцы перебирают все нужные струны, заставляя меня умолять его о большем.

Я вот-вот так хорошо кончу.

Николай резко останавливается, ослабляя ремень на моей шее, и я разочарованно опускаюсь на кровать.

— Я хочу этого, — шепчет Ник, его большой палец касается моей сморщенной дырочки.

— Я… Черт… Я никогда не … трахалась там раньше.

— В том-то и дело, — ворчит он. — Сегодня я забираю то, что принадлежит мне.

Руки Ника опускаются на мои бедра, и он бесстыдно раздвигает меня. Мое лицо горит, а затем я чувствую его теплое дыхание между своими ягодицами прямо перед тем, как он плюет на меня. Из всего, на что я представляла, каково было бы трахаться с ним, я никогда не учитывала этого. Каким бы грязным он ни был — как бы мне это понравилось.

— Тебе нравится это, принцесса? — Спрашивает Николай, его язык кружит по моей заднице. Черт возьми, это невероятные ощущения, но он быстро останавливается и снова устраивается позади меня, прижимая свой член к моему входу.

— Да, — стону я. — Ты собираешься трахнуть меня… там?

— В твою задницу? — Я могу только представить ухмылку на его лице, хотя и не могу ее видеть. — Да, принцесса. Я собираюсь оттрахать твою задницу так хорошо, что ты никогда больше не вспомнишь о нем.

Николай грубо толкается в мою киску, один, два, три раза. Затем он снова прижимается к моей заднице. Его рука мягко сжимает мое бедро, и я чувствую, как он дрожит, словно пытается сдержаться. Он медленно входит в меня, и я сразу же чувствую жжение. Я ахаю от боли, и он заставляет меня замолчать.

— Все в порядке, Милла, — шепчет он, и я расслабляюсь. — Просто впусти меня.

Дюйм за дюймом он входит в меня, проходя сквозь кольцо мышц, пока я не перестаю дышать, полностью заполняя меня. Он остается неподвижным на мгновение, пока ощущение неприятной полноты проходит, и я двигаю бедрами.

— Продолжай, — выдыхаю я. — Пожалуйста.

Николай хихикает, а затем его хватка на моем бедре усиливается, пока не кажется, что оно вот-вот сломается, и свободной рукой обхватывает мои волосы. Затем он откидывает мою голову назад. Сильно.

Я смотрю в потолок, по моим щекам текут слезы, а он медленно входит и выходит из моей задницы, в томном темпе, как будто у него впереди весь гребаный день. Но я не могу отрицать, что это невероятные ощущения, и поэтому протягиваю руку между ног и медленно потираю клитор в такт темпу, в котором он трахает меня.

Мои стоны тихие, но звучат так громко в тишине. Его стоны удовольствия соперничают по громкости с моими собственными, и дрожь пробегает по моей спине. Я так долго думала об этом моменте. Я мечтала об этом. Раньше я жаждала этого. Его. Но получив это по-настоящему? Никто не сравнится с ним.

Он ускоряется, его бедра ударяются об меня теперь громче, чем мы сами кричим, и я также ускоряю движения пальцами. Мой позвоночник начинает покалывать, и тепло приливает к моему клитору. Я чертовски отчаянно хочу кончить, и поэтому отвечаю ему толчком на толчок, прижимаясь своей задницей.

Николай отпускает мои волосы, его передняя часть оказывается у меня за спиной, и он зарывается лицом в изгиб моей шеи и прикусывает как раз в тот момент, когда я начинаю дрожать. Оргазм накатывает на меня с такой силой, что я едва могу дышать. Я вскрикиваю, интенсивность удовольствия, проносящегося по моему телу, ощущается сильнее, чем когда меня трахают в киску, и я едва могу нормально видеть, когда Николай выпрямляется и начинает трахать меня на этот раз быстрее. Он грубо сжимает мои бедра, громко стонет, затем кончает в мою задницу.

Свет заливает комнату, моя дверь громко захлопывается, и я смотрю на Ника. Когда я пытаюсь вырваться, он крепче сжимает мои бедра, не давая мне сдвинуться ни на дюйм. Он оглядывается через плечо и улыбается.

Лео стоит в нескольких футах от кровати, переводя взгляд с меня на Николая, который все еще внутри меня, с яростью на лице. Он приближается к нам, но Николай останавливающим движением поднимает руку, и, к его удивлению, Лео прислушивается.

Николай толкает меня на кровать, прижимая мою щеку к матрасу, пока я не встречаюсь взглядом с дьяволом, выходящим из меня. Я напрягаюсь от пустоты, когда чувствую ее после того, как сперма начинает стекать по моей заднице.

— Так грязно, — говорит Николай, запихивая ее обратно. — Давай не будем тратить это впустую, принцесса.

Я опускаю глаза, но не раньше, чем вижу, как Лео вспыхивает от гнева. Его лицо твердое, как камень, не выражающее никаких эмоций, когда он разворачивается и идет к двери.

— Если ты собираешься вести себя как никчемная шлюха, tesoro mio, — Он смотрит на меня через плечо, и я замираю. — Я собираюсь обращаться с тобой именно так.

И с этими словами он уходит, придавливая меня тысячефунтовым грузом беспокойства, которое никакое количество оргазмов не могло бы облегчить. Это была ужасная идея, которая, я уверена, будет иметь для меня множество последствий.

Дверь в спальню захлопывается, сотрясая стены, но меня это не пугает. На самом деле, это только заставляет улыбку на моем лице стать еще шире. Ничего из этого не входило в мои намерения, когда я появился, и последнее, чего я ожидал, это трахнуть ее после всего, что произошло между нами. Однако, когда возможность падает к тебе на колени, что ж, как говорится, она упала мне в руки. И я не собирался отказываться, когда она фактически преподнесла себя на блюдечке с голубой каемочкой.

Хотя мне не нравилось то, что я чувствовал. Конечно, трахать ее было потрясающе, но каждая киска приятна по-своему. Я не должен чувствовать себя таким собственником по отношению к ней, но я чувствую. Боже, я все еще чувствую. И когда Лео вошел и увидел, как я заталкиваю свою сперму обратно в нее, я почувствовал радость, когда он разозлился. Должно быть, это из-за того простого факта, что я хочу видеть, как он страдает. Даже если она, вероятно, не так важна для него, как я думаю. Ему не все равно, поскольку его эго не позволит ему делить ее с кем-либо. В его голове Камилла принадлежит ему. Хотя в глубине души я знаю, что она всегда будет моей.

Камилла по-прежнему неподвижна, ее задница приподнята, а щека лежит на кровати. Она поворачивается лицом к матрасу, по сути зарываясь в него. Ее плечи немного дрожат, но меня больше завораживает сперма, стекающая с ее задницы. Можно подумать, я никогда раньше не видел обнаженную женщину.

Я беру свои брюки, натягиваю их, а затем делаю несколько шагов назад от кровати, чтобы посмотреть на открывшуюся передо мной сцену. Я сосредотачиваю все свое внимание на женщине передо мной. Она все еще не двигается, и я слышу, как она плачет, хотя едва слышно. Моя правая рука нависает над ее поясницей, но я убираю ее, прежде чем прикоснуться к ее коже. Черт возьми, я больше не знаю, как ее утешать. Я не знаю, хочет ли она, чтобы я этого сделал.

— Я причинил тебе боль, принцесса? — Я спрашиваю ее, слегка напуганный тем, что сделал, даже если мне должно быть наплевать. Камилла перемещает свое тело, пока не оказывается лежащей на боку, подтягивая колени в позу эмбриона и обнимая их руками.

Снова шмыганье носом.

— Нет.

Я подхожу к ней ближе и опускаюсь на колени рядом с кроватью, пока не оказываюсь на уровне ее лица, и то, как ее карие глаза снова наполняются слезами, вызывает у меня желание врезать по чему-нибудь. Если это был не я, то кто?

— Тогда что случилось?

— Ты знаешь, в чем дело.

— Подожди, — я издаю низкий смешок, — ты плачешь из-за этого придурка?

Камилла протягивает руку и хватает меня за подбородок быстрее, чем я успеваю моргнуть. Забавно, что я этого не предвидел, но мое тело не реагирует так, как она надеется. Вместо этого я возбужден, мой член сжимается в штанах. Я хочу ее жестокости. Когда ее ногти впиваются в мою кожу, я хватаю ее за запястье и толкаю пальцы глубже. Пусть она причинит мне боль, я просто найду способ отомстить снова.

— Вот засранец, — говорит она сквозь стиснутые зубы, ее грудь вздымается и привлекает мой взгляд к ее груди с пирсингом. Я перевожу взгляд обратно на нее: — Он собирается стать моим мужем, и теперь я все равно что мертва.

— Уже жалеешь, solnyshko? — Не буду врать, она вроде как ранит мне лицо, но разница в том, что я позволяю ей это делать. Это могло бы быстро прекратиться, если бы я захотел, но по какой-то причине мое любопытство берет верх надо мной. Я хотел бы посмотреть, как далеко она зайдет в этом, и сколько прольет крови в процессе. — Разве ты не любовь всей его жизни?

Ты — моя любовь.

Камилла смеется, грубо, низко и хрипловато, и мне это нравится. Хотя обстоятельства определенно не располагают к таким мыслям.

— Он назвал меня шлюхой, и ты думаешь, ему не наплевать на меня? — Он назвал ее так только потому, что был зол. Хотя, возможно, в какой-то степени он действительно так думал. В конце концов, я трахал ее в задницу, когда он вошел.

— Люди говорили своим близким и похуже. — Я. Я говорил ей и похуже.

Ее лицо меняется, словно темная туча закрыла солнце. Она опускает глаза, одна слеза скатывается и тут же пропитывает простыни.

— Убирайся.

— Нет.

Она отпускает мое лицо, наверняка с кожей под ногтями, и опускается коленями на кровать. С широко раскрытыми глазами и дорожками от слез на щеках, она выглядит великолепно и расстроенной.

— Убирайся нахуй! — Крик Камиллы эхом разносится по комнате, причиняя боль моим ушам, и я даже не думаю. Я просто реагирую.

Мои руки обвиваются вокруг ее шеи, и она падает обратно на матрас. Затем я седлаю ее бедра и переношу на нее свой вес. То, как она сопротивляется, не совсем то, что я ожидал. Нет, это намного лучше.

— Мне не нравится, когда на меня кричат, принцесса. В следующий раз я заткну тебе рот своим членом, пока ты не подавишься им. — Ее глаза закатываются, губы синеют, и я ослабляю хватку. — И если ты будешь хорошей девочкой, может, я снова позволю тебе дышать.

Я знаю, что отношусь к ней по-другому, но я больше не подросток. Я больше не влюбленный щенок. Она причинила мне боль, и хотя я извинился за то, что причинил ей боль в ответ, даже несмотря на то, что мы должны были простить друг друга, часть меня все еще хочет причинить ей боль.

Я сажусь на корточки, мои ноги все еще частично лежат на ее бедрах, и она начинает сильно кашлять. Ее руки тянутся к шее, как будто я все еще душу ее, и ее лицо приобретает глубокий красный оттенок. Это заметно даже при слабом освещении.

— Тогда убей меня. — Камилла улыбается сквозь боль. — Избавь меня от страданий.

Я говорю:

— Никто ничего не говорил о том, чтобы убить тебя, Камилла. — Я хихикаю. — Я думаю, что хотел бы видеть, как ты страдаешь, но только если я тот, кто причиняет боль.

С этими словами я слезаю с нее и встаю рядом с кроватью. Она, наверное, думает, что я сейчас уйду, но вместо этого я поднимаю ее с кровати и несу в свадебном стиле в ванную. Я наклоняюсь над гидромассажной ванной, поворачивая ручку до нужной температуры, затем сажаю ее в нее.

Она снова расслабляется в воде и смотрит в потолок, показывая, насколько расширены ее зрачки. Что, черт возьми, она принимала? И когда?

— Теперь ты можешь идти, Николай. — Мое имя на ее губах вызывает у меня мурашки, но я ни за что не оставлю ее здесь одну.

Я смеюсь:

— И позволить тебе утонуть? — Я раздеваюсь, снимая сначала брюки, а затем черную рубашку, и присоединяюсь к ней в ванне. — Что ты приняла?

— Какое тебе до этого дело? — Она улыбается. — Разве не было бы лучше, если бы я просто умерла, а Лео был бы опустошен?

— О, Милла. — Я вздыхаю, подходя к ней ближе, затем протягиваю руку и провожу большим пальцем по потекам макияжа на ее щеке. — Ты только что сказала, что ему на тебя наплевать. — Я хочу, чтобы он действительно страдал, я просто не думаю, что это будет из-за нее.

Глаза Камиллы наполняются слезами, и она поднимает руку, как будто хочет ударить меня, но опускает ее обратно в воду, ее губы дрожат.

— Я знаю. — Она шепчет: — Никто никогда не переживал за меня.

Гребаная лгунья.

— Это неправда, и ты это знаешь, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Мне всегда было не все равно.

Она не отвечает.

— Иди сюда — говорю я ей, притягивая ее к себе на колени, пока ее щека не оказывается у меня на груди, и она крепко обнимает меня. — Мне очень жаль.

— Я знаю, что я ему безразлична. — начинает она. — Ты знаешь, почему я с ним порвала. Он все еще думает, что может отомстить мне, тыча в лицо женщинами. Но я? Я беспомощна. Навеки прикована к нему.

— Ну и что? — Он все равно собирается это сделать, у нее на глазах или за ее спиной. Я не вижу, чтобы он был ей верен когда-либо. — Позволь ему.

Камилла напрягается:

— И заставить его выставить меня дурой? — Она смотрит на меня, прищурившись. — Значит, он может заниматься со мной сексом, когда захочет, тыкать мне в лицо других женщин, но я не могу делать это ни с кем другим?

Вот почему он был так взвинчен, когда застал меня с ней. Это была не просто проблема с эго; дело не в том, что он не хочет, чтобы она была с кем-то другим, потому что с ним помолвлена. Он трахал ее неоднократно. Вот почему он этого так просто не оставит.

— Последняя часть зависит от тебя.

— Это не так. — Ее голос слегка дрожит. — Он позволит им всем по очереди трахаться со мной за то, что я шлюха. Лео уже сказал, что сделает. — Судя по тому, как он с ней разговаривал, я бы в этом не сомневался, но мне, вероятно, следует сменить тему. Хотя, для нее не впервой так думать; маленькая часть меня хочет спасти ее от этой участи. Другая часть меня хочет посмотреть, будет ли Лео страдать от ее потери. Пусть даже совсем чуть-чуть.

— Я не позволю этому случиться.

Я беру мыло с полочки и намыливаю ее, задерживаясь на сиськах немного дольше, потому что они красивые. Чертовски жаль, что я не видел их раньше. И когда она успела их проколоть?

Я нежно разминаю их, и она стонет, впиваясь ногтями в мои бедра. Но я отпускаю ее, когда она это делает. Я не думаю, что могу больше контролировать себя рядом с ней, и она не готова к тому, чего я от нее хочу. Я могу сказать. Но мне все равно, я добьюсь этого так или иначе.

Намылившись, она погружается в воду по шею, пытаясь ополоснуться. Ее лицо совсем не изменилось, но тело? Ее грудь полнее, фигура «песочные часы» более подчеркнута более широкими бедрами, и, хотя она похудела, теперь выглядит как женщина. Даже ноги у нее сильнее, мышцы крупнее. Можно сказать, что за плечами у нее было еще больше танцевальных лет.

То, как она продолжает смотреть на меня своими пленительными глазами, заставляет меня хотеть остаться с ней здесь и никогда не уходить. Это не может быть хорошей идеей. Если я зайду с ней еще дальше, чем уже зашел, мой отец может выпотрошить меня еще до того, как итальянцы получат шанс. И все потому, что я влюбился не в ту девушку.

Поднявшись, она подходит ко мне вплотную, заглядывая в глаза. Ее зрачки постепенно уменьшаются, и я могу видеть больше ее глаз. Они темно-зеленого цвета с оранжевыми крапинками в центре. Что самое интригующее, так это голубое кольцо, и оно придает ее глазам мистический вид. Я запомнил каждую черточку и то, как они сочетаются с каждой эмоцией, которая появляется на ее лице.

Камилла протягивает руку и убирает темные волосы с моего лица, и мы просто смотрим друг на друга, кажется, целую вечность. Не двигаясь. Я едва дышу. Я слегка наклоняю голову, пытаясь понять, чего она хочет, когда она застает меня врасплох и прижимается своими губами к моим.

Мои глаза закрываются сами по себе, и первое, что приходит на ум, это то, что я не делал этого очень давно. Последний раз это было с ней. Это просто кажется слишком интимным. Трах может вообще ничего не значить, если ты так решил, но поцелуи? Это дерьмо — личное. Ее поцелуи были лучшими в моей жизни — и единственными. И я никогда не хотел делать это снова ни с кем, кроме нее. Это похоже на подарок.

Я не двигаюсь, когда она обхватывает рукой мой затылок, притягивая меня ближе, и стону после того, как она целует мою нижнюю губу. Когда она отвечает своим собственным стоном, я почти теряю самообладание. Я хочу трахнуть ее в этой ванне, погрузить ее лицо под воду и топить до тех пор, пока она не перестанет думать ни о ком другом.

Возьми себя в руки, черт возьми.

Но вместо того, чтобы делать все это, я засовываю свой язык ей в рот, потому что это самое большее, что я собираюсь позволить себе сделать с ней в этой ванной. Мне нужно выбраться, но она продолжает впиваться в меня ногтями и дергать за волосы. Это заставляет меня хотеть причинить ей боль еще больше. Отметить ее. Показать всем, что она принадлежит мне.

Я слышу глухой стук за дверью ванной и выхожу из нее, расплескивая воду по пути наружу. Я не утруждаю себя вытиранием и просто снова надеваю брюки и рубашку, затем достаю из кармана нож.

Дверь открывается, и входит Леонардо Коломбо.

Я держу нож поближе, не желая, чтобы он все еще его видел. Я не хочу начинать эту чертову драку, но закончу ее, если понадобится. Вода стекает по моей спине, отчего рубашка прилипает к коже, и я быстро жалею, что надел ее.

Лео разглядывает сцену, разворачивающуюся перед ним. Сначала он смотрит на Камиллу — обнаженную, лежащую в ванне, откинувшую голову на кафельную стену, с потеками макияжа по щекам. Это на секунду делает ее похожей на енота, и я пытаюсь сдержать ухмылку. Она — красивая катастрофа.

Этот сукин сын достает пистолет и направляет его прямо мне в лицо, заставляя улыбнуться. Он что, думает, я его боюсь? Я бы приветствовал смерть с улыбкой на лице прямо здесь, прямо сейчас.

— Какого хрена тебе надо? — Лео спрашивает меня, прикованный к месту. — Чтобы разозлить меня? — Может, это глупое решение. Наверное, мне следует остаться там, где я есть, вместо того, чтобы провоцировать его, но ничего не могу с собой поделать. Я ненавижу его за то, что он сделал со мной. Да, это личное, и я сделаю своей миссией разрушить его жизнь. Он забрал ее у меня не одним способом.

Я подхожу к нему, пока мой лоб не упирается в дуло его пистолета, а затем толкаюсь в него.

— Сработало? — Я ухмыляюсь, и его челюсти сжимаются. Он ведет себя так, будто ничего мне не сделал, что даже хуже, чем если бы он вел себя из-за этого как последний придурок. Леонардо даже не признает, как он разрушил мою жизнь, потому что ему наплевать на всех, только не на самого себя.

— Держись подальше от Камиллы. — Он приставляет пистолет к моему лбу, и я толкаю его в ответ, заставляя его споткнуться. — Или ты пожалеешь, что я не убил тебя прямо сейчас.

— О, я уже хочу, чтобы ты это сделал, — отвечаю я, раскрывая нож и поднося его к его подбородку, прежде чем он успевает даже моргнуть. Я прижимаю кончик к его коже, и струйка крови стекает по его шее на белую рубашку. В любом случае, ему следовало бы знать, что лучше не носить это дерьмо. — Потому что, если ты не убьешь меня прямо здесь, я буду охотиться за тобой, пока мне не надоест играть с тобой. Потом я перережу тебе горло, когда мне станет скучно.

— Я приставил пистолет к твоей гребаной голове, и это то, что ты делаешь? — Лео хихикает, что только усиливает давление на его кожу, поскольку еще больше крови стекает по его груди.

— Посмотрим, кто быстрее?

Позади нас плещется вода, и я могу сказать, что Камилла стоит, хотя я ее и не вижу.

— Вы собираетесь убрать свои члены? — вздыхает она. — Это становится скучным.

Лео опускает пистолет, а я руку. Он не пытается дотронуться до раны на шее, не проявляет слабости. Я буду помнить об этом, когда буду пытать его. Мне придется действовать более драматично, когда это произойдет. Он будет звать меня.

Однако на этот раз ухожу я. У них с Камиллой есть нерешенные проблемы, и я ничего не могу сделать, чтобы помешать ему как-то наказать ее. Я не хочу быть рядом, чтобы узнать, что это будет, или впасть в иррациональность и остановить его. Я должен помнить, что она всего лишь еще одна пешка в моей игре. Жизненно важная пешка в моем плане мести ему.

Это все, чем она когда-либо будет для меня снова: средством для достижения цели.

И вот почему я ухожу от нее, не оглядываясь, хлопая дверью и оставляя ее позади с тем, что, вероятно, станет ее личным адом сегодня вечером.

Прошло три месяца с тех пор, как я почти каждый вечер приходила в Гарри-Парк, чтобы встретиться с Ником. Три месяца бесконечного смеха и три месяца присутствия самых красивых серебристых глаз, которые я когда-либо видела. Не то чтобы я когда-либо признаю, что его улыбка зажигает меня изнутри, больше, чем у Лео. Это я унесу с собой в могилу. Ник, кажется, потакает мне, встречаясь со мной каждую ночь, потому что он уже здесь. Кроме того, он на год старше, и я сомневаюсь, что он хочет быть с такой маленькой девочкой, как я. Нет, он, должно быть, сосредоточен на том, что делают мальчики его возраста. Нравится заниматься сексом с большим количеством девушек, чтобы получить опыт. По крайней мере, это то, чем Лео занимается в последнее время. Когда он понял, что я не отдам ему свою девственность в пятнадцать лет, я думаю, это нарушило условия сделки.

Я продолжаю говорить себе, что мне не больно, но я слегка уязвлена тем, что он больше не мой парень, и мы даже не друзья. Мама сказала, что я должна простить его, учитывая, что он мой будущий муж, но я так не думаю. По крайней мере, не в ближайшее время. По крайней мере, до тех пор, пока он не возьмет себя в руки и больше не будет воспринимать меня как должное. А это значит, что он должен прекратить флиртовать и трахать все, у чего есть вагина. Вероятно, этого не произойдет еще долгое время.

Однако Ник так ко мне не относится, и, вероятно, поэтому я чувствую, что я ему не нравлюсь. Все в порядке, прямо сейчас мне нужен только друг. То, что я была девушкой Лео, было достаточной катастрофой на долгие годы вперед.

Хруст мульчи под моими кроссовками Nike — единственный звук, когда я направляюсь к горке, зная, что мой друг внутри, просто остается там, пока не убедится, что это я, а затем несется вниз. Ему нравится притворяться, что он не хотел врезаться в меня, но ему нравится раздражать меня, поэтому он каждый раз сбивает по пути вниз. Хотите секрет? Мне нравится, когда он это делает, поэтому я позволяю ему.

— Это я, Никки, — пою я, и он стонет от этого прозвища.

— Тебе всегда нужно называть меня так?

— Ты дал мне прозвище. — Я улыбаюсь, ожидая, когда он спустится с горки. — Будет только справедливо, если я подарю тебе тоже.

Через секунду Ник оказывается на мне, прижимая к земле. Его вес прижат к моему телу, и я морщу нос, когда его дыхание касается моего уха.

— Но мое прозвище для тебя на самом деле красивое, Камилла.

— Неважно, — фыркаю я, замечая бутылку водки в его руке, прямо рядом с моей головой. — Знаешь, ты мог ей ударить меня.

— Ты по-настоящему драматична, знаешь. — Он постоянно издевается над тем, как я говорю. — Я подумал, что немного повеселюсь. В конце концов, сегодня суббота.

— Ты мог бы погулять со своими друзьями, — говорю я ему, как будто пребывание здесь со мной отнимает у него время. И, возможно, так оно и есть. Я не знаю, как он к этому относится. — Устраивать вечеринки, заводить девочек или что там еще делают шестнадцатилетние парни.

— Я мог бы погулять со своими друзьями. — Он кивает, его дыхание на моем лице пахнет мятой и водкой. Значит, он уже выпил. — Я нахожусь на прогулке со своим другом.

— Это так? — спросила я.

— Ты думала, я пришел сюда, потому что чувствую себя обязанным тебе? — Он хихикает, поднимаясь с меня в шаткой попытке, и я отталкиваю его, пытаясь помочь. — Если бы ты мне не нравилась, я бы не рисковал головой ради встречи с тобой.

Я думаю, в его словах есть смысл.

— Значит, ты не хочешь быть с девушками?

Его лицо озаряется улыбкой, как будто этого должно быть достаточно.

Значит, ему нужны девушки в другое время? Но нет, я не могу этого сказать. Он подумает, что я сумасшедшая. Мы просто друзья, сумасшедшие.

— Фу, заткнись. — Я смеюсь. — Ты вообще можешь попасть на игровую площадку?

— Наверное, нет. — Он улыбается и указывает под горку. — Но мы можем сесть там.

— Там, наверное, пауки.

— Я спасу тебя от них. — Николай, спотыкаясь, идет к горке, и я следую за ним. — Я мог бы быть как Человек-паук.

— Знаешь, ты не такой уж забавный. — Иногда он такой, хотя я не хочу, чтобы его эго было больше, чем оно есть.

— Тебе страшно, маленький цыпленок?

— А если это так?

— Я сказал, что буду защищать тебя. — Его голос мрачнеет. — Я всегда буду.

Всегда? Это кажется немного чрезмерным.

— Хорошо.

Я закатываю глаза.

— Я посижу с тобой.

— Хорошо. — Он кивает один раз и плюхается на мульчу возле горки. — А теперь расскажи мне, как прошел твой день.

Мы делаем это каждый раз, когда видим друг друга. Говорим о нашем дне, но у меня такое чувство, что он всегда что-то скрывает, никогда не раскрывая всех своих секретов. Его дни в Братве довольно скучные, даже для шестнадцатилетнего парня. Я знаю, что у них, должно быть, уже есть для него работа; я не дура. Алессандро устроился на работу в девятнадцать, и у Лео тоже было несколько работ в пятнадцать. Небольших, но, тем не менее, ответственных.

— Все было прекрасно. — Я лгу.

Он смотрит на меня, приподняв бровь, зная, что я не в порядке, даже когда пьяна.

— Попробуй еще раз, принцесса.

Опять же, принцесса.

— Я не хочу говорить об этом прямо сейчас.

Он смотрит на меня нежным взглядом, как будто знает, что речь идет о Лео. Он может читать меня как открытую книгу, и это иногда заставляет меня нервничать.

— У меня впереди вся ночь. Так о чем ты хочешь поговорить?

Ник откупоривает водку и делает еще глоток, выпив половину бутылки.

— Вопрос сто двадцатый, — объявляю я. — Когда ты начал пить?

Он смеется, поперхнувшись напитком. Когда смех немного утихает, он стучит себя по груди и снова кашляет.

— Когда я был твоего возраста.

— Я никогда не пила.

— Чушь собачья.

Я съеживаюсь. Должно быть, удивительно встретить такого неопытного человека, как я, и это снова напоминает мне о Лео. Должно быть, он замечает, потому что его лицо смягчается, и он на мгновение касается моей руки, затем убирает ее, как будто это обожгло его. Я вроде как хочу, чтобы он сделал это снова, но я остаюсь очень, очень неподвижной.

— Я никогда не пила. Я женщина.

— И что? — Он усмехается, протягивая мне бутылку. — Вот, выпей немного из моей.

— Но на ней были твои губы.

— Так представь, что это поцелуй. — Он подмигивает, и у меня внутри все тает. — Просто сделай глоток, это не повредит.

— Лгун. — Я смеюсь: — Хотя я сделаю это ради поцелуя. — Я подмигиваю в ответ.

Его лицо вспыхивает, на щеках появляется румянец. Это на самом деле восхитительно. Никогда не думала, что увижу, как он краснеет.

— Если ты хочешь, чтобы это было похоже на поцелуй, я тебя подержу.

— Нет, спасибо, — лгу я, забирая бутылку у него из рук и делая глоток.

Вкус отвратительный, он обжигает язык и горло по пути в желудок. У меня внутри становится тепло, как будто я обгорела на солнце изнутри. Я никогда не хочу делать это снова. Боже, это отвратительно. Я начинаю сильно кашлять, когда последний глоток попадает мне в горло, и жидкость начинает выходить у меня из носа струйками.

Ник начинает безудержно смеяться, падает спиной на землю и хватается за живот.

— Это было мило, Камилла.

— Это было…отвратительно.

— Это потому, что тебе нужно делать небольшие глотки, глупышка, — говорит он снисходительным тоном. — Вот, я тебе покажу.

— Можешь оставить себе эту чертову бутылку, — отвечаю я с таким видом, словно водка ранила меня.

Николай садится и забирает бутылку обратно, делая маленький глоток.

— Я ничего не говорил о бутылке. Теперь иди сюда.

Я придвигаюсь ближе, пока мы не оказываемся рядом, наши ноги соприкасаются. Я игнорирую трепет в животе и смотрю на него. Серебристые глаза пристально смотрят на меня, зрачки быстро расширяются и сужаются. Под его правым глазом черная веснушка, от которой я не могу отвести взгляд, и иногда, как сейчас, его глаза становятся темнее, пока он смотрит на меня. Как в ненастный день. Темно-серые.

— Я сделаю маленький глоток и перелью тебе в рот.

— А? Как поцелуй? — Возмущенно спрашиваю я.

— Это не считается поцелуем, если я не прикасаюсь к тебе. — Он поднимает брови, и мое лицо вспыхивает. Что вообще считается поцелуем? Уж точно не засовывать спиртное в рот кому-то другому.

Поэтому я пожимаю плечами.

— Ладно.

Ник наклоняется и прижимается своими губами к моим, и я закрываю глаза. Бабочки в моем животе бушуют, когда я открываю рот, а он открывает свой. Затем, когда его язык слегка проскальзывает в мой рот, проталкивая жидкость между моими губами, я сжимаю ноги.

Он тут же отстраняется.

Водки было немного, и на самом деле она выпивается мягко. У меня немного кружится голова, и я почти хочу, чтобы он сделал это снова, но вместо этого я беру бутылку и делаю маленький глоток. И еще. И еще.

— Видишь? — Он улыбается, демонстрируя белые зубы. — Это было не так уж плохо, да?

— Я могла бы к этому привыкнуть. — Я улыбаюсь, чувствуя, что голова уже немного кружится. — Но мне кажется, я пьяна.

— Так легко, — шутит он. — Давай поиграем в нашу игру.

— Хорошо.

— Вопрос сто двадцать первый. — Я смеюсь, когда он кладет указательный палец на подбородок и постукивает по нему. — Что с тобой было не так раньше? И ничего не говори. Правила есть правила, и не я их устанавливаю.

Я нервно прочищаю горло, что, как он уже знает, является таковым, и он прищуривает глаза. Он, вероятно, знает, в каком направлении это происходит, и он уже ненавидит Лео из-за всего, что я сказала.

— Мне просто грустно. Отстойно видеть, как Лео… флиртует с другими девушками.

— Это не ново, Милла.

— Но я все равно должна увидеть его, Ник! — Я спорю. — Я порвала с ним сегодня. — Мой голос срывается, а его глаза расширяются. — Я больше не могу быть его лучшим другом.

— Можно было бы поспорить, что у тебя уже был другой лучший друг. Разве это не измена?

— Лучший друг изменяет? — Я хмурюсь.

— Да. — Он кивает.

— Я имею в виду, я думаю, ты мой лучший друг.

— Он тебе не нужен, принцесса, — начинает он.

— Не называй меня…

— У тебя есть я. — Он улыбается, и я смотрю ему в глаза. В нем так много честности, что это пугает меня. — Большего тебе никогда не понадобится.

— О? — Я смеюсь: — А что, у меня не может быть других лучших друзей?

— Больше нет. — Его улыбка освещает меня изнутри. Он просто никогда не перестает улыбаться рядом со мной, и это приносит мне столько радости, зная, что я делаю это с кем-то. — Мы — это все, так что тебе больше ничего не нужно.

Мой живот снова переворачивается.

— Энни это не понравится, — шучу я.

— То, чего она не знает, не причинит ей вреда.

Я вздыхаю:

— Становится поздно. — Я оглядываю пустой парк, внезапно испугавшись. — Мне нужно домой.

Страх Ника осязаем, когда он смотрит на меня, затем хватает мою руку и сжимает один раз. Мы коротко смотрим друг на друга, и он открывает рот и тут же закрывает его. Я склоняю голову набок, ожидая, что он заговорит, но воздух как будто загустел. Он тоже это чувствует?

— Я пойду с тобой.

— Нет, Ник, а что, если тебе будет больно?

— Я пойду с тобой, Камилла. — Его тон прерывает мой спор, и он даже не произносит моего имени в ласковой манере, как обычно. — Я не забочусь о себе. Тебе нужно вернуться домой целой и невредимой.

— Ты за меня не отвечаешь.

— Ты просто мой любимый человек.

Слезы наворачиваются на мои глаза, когда он встает с мульчи, оставляя водку и протягивая мне руку. Наши пальцы соприкасаются на мгновение, и я останавливаюсь и смотрю на него. Но его выжидающее лицо заставляет меня схватить его. Он с улыбкой поднимает меня и опускает руку, как только я поднимаюсь на ноги, заставляя меня промахнуться.

А потом он провожает меня домой.

Я стою здесь голая и гадаю, во что я ввязалась. Действие кокаина заканчивается, одной порции недостаточно для того кайфа, к которому я сейчас привыкла, и я напрягаюсь, когда Николай поворачивается спиной и выходит за дверь.

Лео холодно смеется:

— Знаешь, — начинает он, — пока ты общаешься с грязью, некоторым из нас приходилось прикрывать твою задницу, когда люди не могли найти тебя на твоей собственной вечеринке.

— Да? — Я присоединяюсь к общему смеху, вытираясь полотенцем. Лео оценивающе смотрит на меня, прежде чем на его лице появляется отвращение. — Я думала, ты был по уши в какой-то девчонке за пять минут до того, как я трахнула его? — Я поднимаю бровь, и он хмурится.

— О чем ты говоришь? — спросил он.

Мне кажется, что это неправильно. Лео может быть кем угодно, но он не лжец относительно женщин. Он будет щеголять ими и тыкать мне в лицо, пока у меня не заболит живот. Так почему же он не делает этого сейчас?

— Ты трахался с кем-то другим на моей вечеринке.

— Нет, — медленно отвечает он. — Я не собирался. — Лео подходит ко мне ближе, пока мои пальцы не соприкасаются с его дизайнерскими туфлями. — На самом деле, я хотел трахнуть тебя.

Лео дергает мое полотенце, и оно падает на пол. Затем его рука находит мое лицо, обхватывает мою щеку.

— Нет, ты этого не хотел.

— Я хотел. — На этот раз он нежен, в нем больше нет той дикости, которую он демонстрировал на вечеринке. — Хотя тебе следовало бы это знать. Даже если ты меня ненавидишь.

— Я не ненавижу тебя. — Я лгу, главным образом, чтобы не злить его еще больше.

— Мне все равно, хочешь ты или нет, красотка. — Я знаю, что ему это не нравится. Это одна из наших проблем как пары. Или, фу, не пары. — Эти красивые сиськи все еще мои, как и эта киска.

Я закатываю глаза от его вульгарности.

— Конечно, — бормочу я, не желая спорить. — Теперь я могу одеться?

— Да. — Он кивает. — А потом встретимся в комнате. Нам нужно поговорить.

Я не тороплюсь просто потому, что могу, убираю косметику с лица и занимаюсь обычным уходом за кожей. Я снимаю халат с крючка за дверью и надеваю его, размышляя о том, что скажу Энни, когда он уйдет. Мне нужен друг после этой дерьмовой ночи. К счастью для меня, ее комната находится прямо рядом с моей.

Жить с соседями по комнате в этом доме было удобно для всех участников, а университет находится на окраине кампуса. Хотя никто из нас и близко не находится там, где живут наши родители, у нас все получается, даже когда наши враги делают нашу жизнь невыносимой. Обычно мы не тусуемся вместе, нет. Сегодняшний вечер был исключением. Мы определенно не позволяем им совать в нас свои члены. Что, черт возьми, со мной не так? В двадцать один год у меня в мозгу что-то взорвалось? Почему я должна позволять Нику делать это после всех этих лет? И почему он этого хотел? Он ненавидел меня еще несколько дней назад. Верно?

Я открываю дверь ванной и вижу Лео, сидящего на моей уже заправленной кровати со свежим постельным бельем, и он выглядит гордым собой, как будто оказал мне услугу. Может быть, я хотела уснуть, уютно устроившись в запахе Ника и его сперме. Думал ли он об этом? Нет, конечно, нет.

— Кэм, — ласково говорит он — обычно он больше не называет меня так, только мои родители и друзья, — похлопывая по кровати рядом с собой. Я вздыхаю и сажусь дальше, где он хочет. — Нам нужно поговорить.

— Послушай, — вздыхаю я, поднимая руку, чтобы он не перебивал. — Если ты здесь, чтобы читать мне нотации, пожалуйста, не надо. Если ты ревнуешь, я понимаю. Прости. Я думала, ты трахаешься с кем-то другим. — Половина правды внутри лжи.

— Я здесь, чтобы поговорить о Николае.

Я выдыхаю.

— Почему?

Мы смотрим друг на друга, и он убирает волосы с моего лица, заправляя их за ухо таким интимным образом, что у меня слегка трепещет в животе.

— Тебе не понравится то, что я должен сказать. — Лео сглатывает, действительно демонстрируя эмоции.

— Что? Просто скажи мне уже.

— Это он убил Андреа. Твоего младшего брата.

Мой желудок сжимается. И даже сердце. Я только что чувствовала его член внутри себя. Член человека, который убил моего младшего брата шесть месяцев назад, когда ему было всего восемнадцать.

— Откуда ты это знаешь и почему не сказал Папà?

— О, — холодно усмехается Лео. — Он знает, и Николай уже расплачивается за свою ошибку. Элита позаботилась об этом, твой Папà позаботился об этом.

— Cazzo. — Я думаю о том, как моего брата бросили на этом самом пороге, с дырой в животе, куда в него стреляли. Под ним собралась лужа крови, когда он истекал кровью. Его последними словами, произнесенными шепотом, были «помогите мне», но было слишком поздно спасать его. Он умер, как только прибыли парамедики. Они пытались сделать искусственное дыхание, но даже это не смогло вернуть его к жизни. — Ему это с рук не сойдет. Он должен быть мертв!

— Сегодня Николаю многое сходило с рук. — Лео усмехается: — Ты намочила его член бесплатно и даже не задала никаких вопросов.

— Ты бы предпочел, чтобы он заплатил мне? — Я смеюсь: — Когда-то он был любовью всей моей жизни, ты это понимаешь? Я не знала, как сказать ему «нет». Я до сих пор не…

— Заткнись нахуй, tesoro mio. Если только ты не хочешь, чтобы тебя сегодня трахнули дважды.

— Я не могу поверить, что ты предлагаешь это, говоря о моем покойном младшем брате. Прояви хоть немного такта.

— Ты знаешь, что я такой, какой есть, и не собираюсь меняться. Так что не надейся на это.

Я пытаюсь побороть желание вцепиться ему в лицо, схватить за яйца и крутить их, пока он не закричит. Он не облегчает мне задачу.

— Как, черт возьми, мы ему отомстим?

Лео, кажется, задумывается над этим, отбрасывая шараду и на мгновение принимая это всерьез.

— Кажется, он все еще хочет тебя.

Я смеюсь над этим. Я ни за что не собираюсь преследовать человека, который убил моего брата. Неважно, были ли мы раньше всем друг для друга.

— Нет. — Я качаю головой. — Ты бы не стал мною делиться. Ты показал это много лет назад.

— Ты недооцениваешь меня, красотка. Я бы поделился тобой со своим собственным братом, если бы это дало мне то, что я хотел. Я бы поделился тобой со всем гребаным городом. — Я съеживаюсь от его слов, чувствуя правду в каждом из них. — Я хочу, чтобы мы убили его.

— Ты хочешь убить его? — Я имею в виду, я сказала, что он заслуживал смерти, но, возможно, я слишком остро отреагировала. Не я должна решать, следует ли сохранять чью-то жизнь, мы не должны быть теми, кто это делает.

— Он убил Андреа!

Лео прав. Он прав. Верно? Это оправдано — жизнь за жизнь. Я никогда не одобряла убийства, которые они совершают при таком образе жизни, но я могла бы, если бы это означало отомстить за моего младшего брата.

— Хорошо.

— Да? — Спрашивает он, но это не вопрос.

— Я сделаю это, но мне нужно время. Он не из тех парней, которые отдают свое сердце ради двух раундов хорошей киски. И я причинила ему много боли. Он все еще ненавидит меня, я это чувствую.

— Значит, ты недооцениваешь силу тугой киски.

— Мне нужно, чтобы он доверял мне. — Я найду способ заставить его выболтать кое-какие секреты, сделаю уязвимым. Должно быть что-то, что мы могли бы использовать против него, и, возможно, нам не обязательно убивать его напрямую. Вместо этого Элита может сделать это за нас. — Держу пари, какое-то время он будет держаться на расстоянии.

Лео кивает:

— Ты права. Он будет осторожен.

— Когда я это выясню, ты будешь делать с этой информацией все, что захочешь. — Я знаю, что это ужасная идея, что он убьет его, что я буду чувствовать себя виноватой из-за этого позже. Так почему я все еще отвечаю? — Я не могу вернуть Андреа, и семья Николая тоже не может вернуть его.

— Это моя девочка.

Я улыбаюсь, но холодно, отстраненно. Я делаю что-то действительно плохое, и это я. Я та, кому придется приложить усилия. Может быть, я действительно бессердечная принцесса мафии. Холодная, как сибирская метель.

— Думаю, тебе лучше уйти. — Я тихо говорю ему. — Я устала.

— Хорошо, — отвечает он, целуя меня в лоб. Я закрываю глаза, желая, чтобы он слез с меня. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Лео выходит из комнаты, и я закрываю глаза, даже не потрудившись снять халат, надеть одежду или укрыться одеялами. Я просто вымотана, и как только мои глаза закрываются, у меня нет сил делать что-либо еще, кроме как позволить сну поглотить меня.

Кровать внезапно прогибается рядом со мной, пробуждая меня от глубокого сна.

— Уходи, Лео. Я пытаюсь уснуть.

Твердое, теплое тело обнимает меня сзади, накрывает рукой и притягивает к себе.

— Не Лео, принцесса.

Я напрягаюсь, не ожидая, что мой новый враг окажется в моей постели так быстро после того, как узнает новости. Выбор его роли — это одно, я могу установить свои собственные временные рамки для этого, но его приход сюда без предупреждения? Ни в коем случае.

— Ты думал, это было больше, чем одноразовый секс? — Я хихикаю, заставляя звук вырваться из моего горла. Его пальцы сжимаются вокруг моего упругого живота. — Ты уже пришел за добавкой? Это было быстро.

— Мы оба знаем, что это неправда, — тихо говорит Николай, и я почти верю ему. — И я просто хотел убедиться, что он не убил тебя.

— Почему тебя это волнует? — Я пытаюсь оглянуться на него, но он сжимает меня еще сильнее, пока я не морщусь. Боже, как больно. — Ты из Братвы, верно? Мы люди, которых вы презираете. Зачем тебе проверять меня?

— Я и есть Братва, — я пытаюсь разжать его пальцы, — А ты не они. Мне все равно, Коза Ностра ты или нет. Я никогда этого не делал и никогда не сделаю.

— И почему же это? Я могла бы приказать моему папà убить тебя в мгновение ока.

— Но ты этого не сделаешь. — Уверенно говорит он, приближая губы к моему уху. — Тебе слишком понравился этот член, не так ли, solnyshko?

Я облизываю губы, чувствуя возбуждение между голыми бедрами. Почему он так сильно на меня действует? Почему мое тело ведет себя как предатель и реагирует на него таким образом? Я не хочу чувствовать себя так, но, черт возьми. Он не только горяч, но и точно знает, что сказать.

— Это всего лишь еще один член.

— Но другого меня не существует, Камилла. — Николай переворачивает меня лицом к себе, двигая, как чертову тряпичную куклу. — И это был не просто еще один член, когда я трахал эту тугую задницу раньше, верно? Я был первым, кто это сделал.

— Это то, чем можно гордиться? — Я поднимаю бровь, потом понимаю, что он все равно этого не видит.

— Я надену знак почета за то, что трахнул итальянскую девушку, помолвленную с Демони.

— Пошел ты. — выплевываю я. — Убирайся.

— Я задел тебя за живое, милая? — Он передразнивает прозвище Лео для меня. Меня бросает в жар от ярости, и я пытаюсь сдержать ее, но мое тело в любом случае сотрясается.

— Stronzo. — бормочу я себе под нос, — я хочу, чтобы ты ушел.

— Еще раз назовешь меня ублюдком, — Он берет мою нижнюю губу в рот, резко прикусывая ее. — Я пролью твою кровь и выпью ее, для развлечения.

Ему всегда нравилось, когда я его так называла. Я и мой болтливый рот.

— Держу пари, ты так и сделаешь, больной ублюдок.

Николай встает с кровати:

— Ты выглядишь целой и невредимой, так что мне здесь больше нечего делать.

— Во-первых, тебе здесь и нечего было делать.

Он выходит через дверь моей спальни, как будто дом принадлежит ему, и тихо закрывает ее за собой, снова оставляя меня в темноте. Вот только теперь я не могу уснуть. Я не знаю, сделаю ли это когда-нибудь снова.

У меня кровоточит губа. Я чувствую вкус крови на языке, но он не облизал ее, как обещал. По какой-то причине это меня раздражает. Я смотрю на часы, и они показывают шесть утра. Почему он здесь так поздно? Или рано? Я уже даже не знаю. Надвигающееся похмелье обещает быть сильным. Действие всех шотов, которые я выпила, и кокаина, который я нюхала, заканчивается, и мое тело начинает чувствовать себя очень вялым. И все же я знаю, что теперь не смогу уснуть.

Нет.

Я слишком зла для этого.

Я встаю с кровати в халате, без обуви, и открываю дверь. В доме тихо, наверняка из-за того, что все были под кайфом и в подпитии, и я иду к двери Энни. В доме беспорядок. На самом деле, трудно разглядеть пол. Я морщусь, чувствуя себя ужасно из-за того, что Карине приходится убирать все это одной. Мне придется позвонить в компанию для уборки позже.

Дверь не заперта. На мгновение я вспоминаю прошлую ночь. Илья и Дмитрий собираются быть здесь с маленьким предателем? Или она будет одна?

Толкая дверь, я замечаю, что здесь никого нет, кроме нее, распростертой на кровати обнаженной. Я подхожу к окну и раздвигаю занавески, впуская солнце. Энни стонет, закрывая лицо подушкой.

— Пора просыпаться. — Я выдыхаю и решаю двигаться дальше, желая, чтобы температура моего тела понизилась. — Давай, Энни. У меня нет времени на весь день.

Она стонет.

— Чего ты хочешь?

— Что случилось с Ильей? — Я ухмыляюсь, но она даже не смотрит на меня. Она все еще прячет лицо под дурацкой подушкой, и желание сорвать ее и швырнуть через всю комнату очень сильное. Что со мной не так? Ах да. Почти все.

— Кто? — Она делает вид, что не знает, слегка нахмурившись.

— Не прикидывайся дурочкой. Тебе было с ним уютно.

— Да, нам было уютно. Он был у меня между ног, и у него отличный член.

— О, я просто уверена, что так оно и было. — Я закатываю глаза: — Я думала, ты все еще страдаешь из-за своего последнего парня.

— Больше нет. — Она швыряет подушку на пол.

— Неважно. — Я фыркаю, расхаживая перед кроватью, когда она садится, ее дерзкие маленькие сиськи подпрыгивают при этом. — Тебе не кажется, что быть с Ильей — это то, о чем я должна знать?

— С ним ничего не было, Кэм. Мне показалось, что с ним просто весело трахаться, ясно? Ничего особенного в этом нет. Как ты можешь заметить, ему нравятся парни.

— Ты ему тоже нравилась.

— Конечно, нравилась. — Энни усмехается: — Я, ну, это я.

У Энни хватает порядочности встать и пойти переодеться. К тому же, черт возьми, давно пора.

— Ты такая чертовски раздражающая, ты знаешь это?

— Да. — говорит она со смехом и пожимает плечами. Я сажусь на ее кровать, проверяя, нет ли где пятен спермы. — А как насчет тебя и Ника? В конце концов, вы, кажется, помирились.

Я хмурюсь.

— Ник — мудак.

Она смеется:

— Так и есть. Что он сделал?

— Ты имеешь в виду, после того, как они с Лео устроили соревнование по измерению члена в моей ванной, пока я была голая? Да, поговорим о неловкости. — Энни фыркает, думая, что она представляет себе сценарий. Было бы забавно, если бы это не было моей жизнью. — Он оставил меня с Лео на произвол судьбы.

То, что она нахмурилась, видно по маленькой морщинке, образовавшейся между ее бровями.

— Он это сделал?

— Но позже он пришел проведать меня, так что, думаю, чувствовал себя виноватым. «Я просто хотел убедиться, что ты жива», — вот что он мне сказал.

— Ладно, он мудак.

— Именно это я и говорю! — Я вздыхаю: — Вот и все, что нужно для того, чтобы простить друг друга.

Мы с Энни одеваемся, наносим макияж и отправляемся на балет. Это время мы проводим вместе, и через несколько недель у нас должно быть прослушивание на главную роль в спектакле «Лебединое озеро», так что, я думаю, мы увидим, как долго сможет выдержать наша дружба. Давайте просто скажем, что это важно для нас обоих. Мы работали над этим долгое время, изо дня в день готовясь к этому прослушиванию, иногда даже вместе. Может быть, в этом проблема — или я не знаю, преимущество ли это — в том, что мы точно знаем, как танцует другой. Как работает другой. Я могу запомнить ее движения и знаю их наизусть.

Мы ставим наши сумки на пол и надеваем пуанты, растягиваемся и разминаемся у станка, прежде чем появится инструктор по балету. Однако я не могу сосредоточиться во время тренировки, что не помогает, так как мне нужно выучить рутину. Вместо этого все, что я вижу, — это мрачный и задумчивый мужчина с серебристыми глазами, и теперь он преследует меня как днем, так и ночью.

Как неподходяще.

У меня болит живот.

Каждый раз, когда у меня начинаются месячные, моя мать напоминает мне, что я женщина, что однажды я рожу детей Лео. Это только заставляет меня хотеть вернуться в прошлое, чтобы не нести это бремя. Потому что так оно и есть. Мысль о том, что мне придется стать машиной для размножения, когда я стану старше, вызывает тошноту. Это то, чего от меня ожидают. Иметь столько детей, сколько он захочет.

Мне всего пятнадцать; на меня еще не должно оказываться такое давление. Я даже не должна думать об этом. Но когда я становлюсь старше, эти мысли все больше преследуют меня. Сейчас я несчастна с грелкой на животе и моим сердцем, полным ненависти к Лео. По крайней мере, у меня есть шоколад.

У балконной двери раздается шум, и внезапно она со скрипом открывается. Я быстро сажусь в постели, голова кружится, живот сводит резкой судорогой, и я вскрикиваю. Николай выходит из тени, закрывая за собой дверь, когда холодный порыв ветра заставляет меня вздрогнуть. В Чикаго ноябрь, и чертовски холодно. Это одна из причин, по которой я не пошла сегодня в парк.

— Какого черта ты здесь делаешь? — Я кричу на него шепотом.

Он подходит ближе.

— Я мог бы спросить тебя о том же, знаешь. Ты должна была встретиться со мной.

— Я чувствовала, ну, я и сейчас чувствую, недомогание.

— А я волновался!

— Говори потише, Николай. — Услышав свое полное имя, он выпрямляется. — Дверь не заперта.

Ник напрягается и почти бежит к двери, запирая ее.

— Это легко исправить. — Он подходит к моей кровати и садится на край, глядя на меня в позе эмбриона. Его большой палец касается моей щеки, слегка лаская ее. Я закрываю глаза от прикосновения. — Теперь скажи мне, что не так, чтобы я мог помочь тебе всем стать лучше.

— У меня судороги. — Я краснею, мое лицо горит еще на тысячу градусов. — У меня… месячные.

— Бедняжка, — шепчет он. — Держу пари, ты чувствуешь себя ужасно.

— Да. — Моя нижняя губа дрожит. Мне следовало принять мотрин, но я упряма, когда дело касается лекарств.

Ник подползает ко мне сзади и забирается под одеяло, прижимаясь пахом к моей заднице. Я напрягаюсь. Не знаю, почему мне вдруг так страшно. Может быть, это потому, что мы никогда не занимались этим раньше. Это кажется… интимным.

— Можно? — спрашивает он меня, держа руку в воздухе.

— Да, — отвечаю я, и его рука обнимает меня за талию. Он нежно массирует мой живот, немного облегчая боль. Я стону, а он хихикает. — Это приятное ощущение.

— Я рад, принцесса.

Я закатываю глаза, услышав это прозвище, хотя в тайне мне оно нравится.

Он продолжает гладить мой живот, и я закрываю глаза. Не буду врать, это приятно. Никогда бы за миллион лет я не подумала, что буду лежать в постели с Ником, не говоря уже о месячных, когда он будет гладить мой живот, но сейчас я не жалуюсь.

Ник внезапно встает и снимает рубашку, затем возвращается и ложится позади меня. Однако он больше не обнимает, и от этого мне немного грустно. Вместо этого его губы касаются моего уха, спускаются по подбородку к щеке. Он нежно целует меня, и у меня внутри все переворачивается.

— Что еще я могу сделать, чтобы тебе стало лучше, Камилла? — Я улыбаюсь своему имени, слетающему с его губ. То, как мило он произносит его со своим русским акцентом. — Я сделаю все, что угодно.

— Ты можешь меня гладить? — Я представляю, как он хмурится у меня за спиной, и хихикаю. — Погладь меня по волосам, детка. — Это слово вырывается прежде, чем я успеваю взять себя в руки, и он слегка хрипло смеется. Я вздыхаю.

Его рука ложится на мою голову, его пальцы запутываются в мягких прядях моих волос, и он проводит по ним пальцами.

— У тебя великолепные волосы. — Его нос прижимается к моей голове, и он тихо стонет. — И ты так хорошо пахнешь.

— Например? — Я улыбаюсь.

— Как мед. — Я чувствую, как он улыбается мне в ответ. — И апельсины.

— Тебе нравится?

— Мне это нравится. — Ухмылка вот-вот расползется по моему лицу, хотя я не осмеливаюсь показать ему это. — Можно мне взять твою подушку с собой? Чтобы я потом чувствовал этот запах?

Я смеюсь над этим.

— Не будь жутким.

— Прости, принцесса.

Наступает момент тишины, когда я чувствую, как его голова касается подушки рядом с моей, и он продолжает запускать пальцы в мои волосы. Но мной как будто что-то овладевает, и я переворачиваюсь на кровати, чтобы посмотреть ему в лицо. Он улыбается мне, как только мои глаза встречаются с его. Он такой милый. И горячий. Я должна удерживать себя от того, чтобы пялиться на него. На самом деле, я должна воздерживаться от того, чтобы смотреть вниз на его тело теперь, когда он без рубашки. Я отказываюсь.

Вместо этого я протягиваю руку, чтобы убрать волосы с его лба.

— Ты симпатичный, — говорю я ему, и он смеется.

— Я знаю.

— Такой самоуверенный.

— Уверен в себе.

— Спорный вопрос.

Мои пальцы скользят по его лбу, изгибу носа, губам. Я задерживаюсь на нижней, слегка оттягивая ее вниз. Я задерживаю дыхание, когда смотрю на него, и его губы приподнимаются в ухмылке, заставляя мой большой палец соскользнуть. Я опускаю руку.

— Ты тоже. — Мое лицо снова вспыхивает. Клянусь, это все, что я делаю рядом с ним, и он улыбается мне. — Ты как маленький розовый шарик жевательной резинки.

— Почему?

— Всегда розовая. — Я задыхаюсь, когда слышу это, а он смеется. Как неловко. — Ты краснеешь, принцесса?

— Может быть.

— Симпатичная.

Я позволяю своему взгляду блуждать, но как только я начинаю восхищаться его прессом, широкими плечами и рельефной грудью для шестнадцатилетнего парня. Внезапно я замечаю синяки.

— Что случилось? — Я поднимаю на него глаза. — Кто это с тобой сделал?

— Не трать свое время, беспокоясь обо мне, Камилла. Я могу сам о себе позаботиться.

— Но я действительно волнуюсь, так что скажи мне. — Я закатываю глаза, и он закатывает свои в ответ, вздыхая.

— Я в порядке, — отвечает он сквозь стиснутые зубы.

— Вопрос номер сто шестьдесят шесть. — Я вызывающе вздергиваю подбородок. — Ты знаешь, что должен ответить. Что. Случилось.

— У меня плохие оценки в табеле успеваемости. — Он пожимает плечами. — Отец был недоволен.

— Это сделал твой отец? — Но потом я вспоминаю знакомый сценарий с Лео, его отцом, избивающим его прямо у меня на глазах. Для мафиози не должно быть чем-то необычным поступать так со своими детьми. Мой отец никогда не прикасался ко мне, хотя он ненавидит меня настолько, что мы оба это замечаем.

— Он сказал, что его наследник не может быть глупым. — Он пожимает плечами. — Что глупый человек не станет его преемником.

Я медленно, осторожно киваю, затем протягиваю руку и касаюсь его щеки.

— Ты не глупый.

Ник смотрит мне в глаза, его рука касается моего лица, когда он наклоняется. Наше дыхание смешивается, наши губы соприкасаются. Мои руки покалывает от прикосновения, и мое дыхание учащается. Это происходит, он целует меня.

Его большой палец ласкает мою щеку, и он закрывает глаза. Я наклоняюсь ближе, почти прижимаясь губами к его губам, и тогда он говорит.

— Нам нужно поспать, Милла.

— Хорошо, — говорю я, отстраняясь со слезами на глазах. — Хорошо.

Я до этого момента никогда не знал, что такое кайф. Я думал, что гонки — это кайф, но видеть Камиллу на пассажирском сиденье моего BMW во время гонки — это выше всяких похвал. Возможно, это как-то связано с тем, что это запрещено. Мы должны были убедиться, что Лео не будет на этой гонке, но поскольку я не собирался быть сегодня вечером в парке, то пригласил ее. Я не думал, что она сделает это — что пойдет на такой огромный риск только для того, чтобы провести со мной время.

— Это вроде как круто — говорит Камилла. — Я никогда здесь раньше не была.

— Я догадался. — Я хихикаю, подъезжая к трассе и готовясь сесть рядом с парнем, с которым участвую в гонках. — Я никогда не видел тебя здесь.

— Ты часто приходишь?

— Не совсем. — Я ухмыляюсь. — Вместо этого я провожу время с тобой.

И это правда. Я почти каждый день бываю в нашем парке, когда мы договариваемся о встречах. Обычно они не совпадают с тусовками с другими людьми. На самом деле, я почти уверен, что в зависимости от расписания танцев Камиллы и учебы она либо тайком встречается со мной, либо что-то придумывает. Вероятно, последнее, поскольку она хорошая девочка. По большей части. Иногда она приходит в своем танцевальном наряде, который чертовски сексуален, так что ее родители, вероятно, думают, что она репетирует в студии. Но вместо этого моя маленькая балерина приходит ко мне, и я никогда не был так счастлив, как когда она это делает. Я имел в виду то, что сказал, когда сообщил ей, что хочу быть ее единственным лучшим другом, единственным, кто ей нужен. Что у нас есть все, что нам нужно, что мы — это все. Она для меня все. Я просто пока не могу сказать эту часть. Я не дурак. Все, что у нас здесь есть, запрещено. Вот почему я не поцеловал ее несколько недель назад. Потому что нам, вероятно, не следовало этого делать. На самом деле, я знаю, что мы не должны. Будет еще больнее, когда все закончится. И я не хочу причинять ей боль.

— Тебе и не нужно, — отвечает она. — Ты можешь проводить время с другими людьми.

— Я не хочу проводить время с другими людьми.

— О. — Я смотрю на нее и нахожу ее щеки моего любимого оттенка розовой жвачки. Еще одна вещь, с которой я не могу смириться.

Я окидываю ее взглядом. За последние несколько месяцев она немного поправилась. Более полная грудь, более широкие бедра, более зрелое лицо. Хотя у нее все еще тело танцовщицы. Стройные руки и ноги, за исключением того, что вы все равно можете видеть очертания мышц. Ее тонкая талия — моя любимая, и я вижу, как проглядывает ее пресс каждый раз, когда она надевает укороченный топ. Что случается часто. Мне приходится заставлять себя не смотреть на ее тело, держать себя в узде. С каждым днем это становится все труднее.

Она нервно убирает волосы с лица, и мне нравится, что я произвожу на нее впечатление. Я точно это знаю. Я стараюсь не смотреть на нее, когда ее укороченный топ задирается, обнажая розовый лифчик. Поэтому вместо этого смотрю в окно и устраиваюсь поудобнее на своем сиденье. Боже, почему это моя жизнь? Почему мне должен нравиться кто-то, кого я не могу заполучить? Нравится — это банальное описание того, что у нас есть. Я думаю — нет, я знаю — я влюбляюсь в нее.

— С какой скоростью мы собираемся ехать? — Камилла нервно спрашивает.

— Быстро, Милла.

— Меня может стошнить, — отвечает она, и я морщусь. — Я не фанат… быстрой езды.

— Пожалуйста, не блевани на эту красоту.

Она смеется над этим, смех звучит как прекрасная мелодия.

— Ты прав, она прекрасна. Может быть, я просто закрою глаза.

— Не будь маленькой девочкой.

— Не называй меня так.

— Отлично, малышка.

Она усмехается.

— Ты на год старше меня.

Как мило! Она действительно думает, что это важно для меня. Я просто подшучиваю над ней, как всегда. Потому что мне это нравится. Потому что это приносит нам радость. Несмотря на то, что она ведет себя раздраженно, я знаю, что в тайне ей это нравится, так же как и мне.

— Что делает тебя ребенком.

Камилла закатывает глаза и туже затягивает ремень безопасности, нервно перебирая пальцами. Она выглядит по-настоящему взволнованной, и теперь я начинаю сомневаться, что привезу ее сюда еще раз. Но уже слишком поздно, когда девушка подходит и встает перед нашими машинами с флагом. Ее поза становится шире, и она машет им.

Через несколько секунд моя машина набирает скорость, и я еще сильнее нажимаю на педаль газа, чтобы ехать быстрее. Мы с другим парнем находимся плечом к плечу, и я еще сильнее жму. Я, как всегда, хочу победить, но присутствие Камиллы здесь придает мне больше стимула. Внезапно кажется важным произвести на нее впечатление.

— О Боже, Ник, — шепчет она. — Ты быстр.

— Я говорил тебе, принцесса, но ты уже не ребенок, помнишь?

— Точно. — Она взвизгивает, когда я делаю поворот невероятно резко.

— Вопрос двести, — объявляю я, хотя бы для того, чтобы отвлечь ее. Я могу говорить и вести машину, меня это устраивает. Я делал это довольно часто, и все, что я чувствую, — это непревзойденный кайф. — Какая твоя любимая книга?

— Это Сильвия…О Боже!

— Закрой глаза, Камилла.

Я не могу сказать, видела ли она, потому что, если на секунду оторву взгляд от дороги, мы можем просто умереть. Это самая быстрая гонка в моей жизни, парень, который гоняет со мной, неумолим.

— Сильвия Плат — моя любимая писательница. Она написала роман под названием «Под стеклянным колпаком» — это мой любимый.

— Я знал, что ты сможешь это сделать, — шепчу я, пересекая финишную черту на первом месте. — Теперь открой глаза.

— Ты чуть не убил нас! — Она кричит, но на ее лице появляется улыбка, когда я замедляю скорость.

— Тебе понравилось?

— Нет. — Лгунья. — Может быть.

— Я знал, что тебе понравится. — Я ухмыляюсь. — Но в следующий раз держи ухо востро. Так будет еще лучше.

— У меня от этого закружилась голова.

— Так даже лучше.

— Придурок.

— Иногда.

— Всегда.

— Только с тобой.

— Вау! — Она смеется и хлопает меня по плечу. — Я так польщена.

Она должна быть такой, но я этого не говорю. Я не общаюсь с девушками, она исключение. Я даже ни с кем не трахался с тех пор, как встретил ее, а это о чем-то говорит. Она делает меня мягче.

— Это потому, что мы лучшие друзья. С тобой я могу быть самим собой.

— Кстати, о друзьях. — Камилла выглядит немного взволнованной. — Куда мы пойдем после гонки? Я не могу выйти из машины, рискуя быть замеченной друзьями Лео. Я знаю, что здесь должен быть кто-то, кто его знает.

— Пойдем к моему другу домой, — отвечаю я. — Его зовут Илья.

Вместо того чтобы выйти из машины, я уезжаю, не претендуя на свой приз. Дом Ильи недалеко отсюда, на самом деле, мы соседи, но я не собираюсь ей этого говорить. Итак, я еду в русскую часть Чикаго. Впрочем, это не имеет значения, я могу защитить ее, и мои друзья никогда бы не предприняли ничего против нее. Возможно, она им даже понравится, и они захотят, чтобы она была рядом. Мы все так или иначе видели друг друга в школе, так что они определенно заметили ее раньше. Она слишком хорошенькая, чтобы остаться незамеченной. Особенно с этими большими карими глазами, которые всегда угрожают остановить мое сердце.

Через несколько минут мы подъезжаем к дому моего друга, и я останавливаю машину на холостом ходу. Я отправляю ему сообщение, чтобы сообщить, что мы здесь, а затем жду. Глядя на Камиллу, я вижу, как она осматривает окрестности. Она выглядит взволнованной, и я даже не могу ее винить. Если бы я был в незнакомом месте на противоположной от нее стороне города, и враг был бы так близко…Я бы тоже нервничал.

— Не нервничай, — говорю я ей, кладя руку на ее бедро. Ее кожа мягкая и теплая, и я испытываю небольшой шок. — Я держу тебя. Впрочем, ты это знаешь.

Она кивает, глядя на мою руку. Однако я не убираю ее, и когда она смотрит мне в глаза, у меня сводит желудок.

— Вопрос двести первый. Какое твое любимое занятие?

— Кроме того, что я с тобой? — Я улыбаюсь, и она улыбается в ответ. Я убираю руку и открываю бардачок, вытаскивая оттуда тонкую камеру. — Можно мне?

— Конечно.

Я включаю ее и готовлю, затем направляю на нее. Сегодня вечером она выглядит потрясающе, но я ей не сказал. Я почти никогда не говорю ей комплиментов. Это потому, что я знаю, к чему это приведет. Единственное место, куда это может привести. Никуда. Она помолвлена с кем-то другим, и каждый раз, когда я думаю об этом, мое сердце сжимается немного сильнее. Я не могу допустить, чтобы это создало мне проблемы. Это сломает меня.

Когда я нажимаю кнопку, чтобы сделать снимок, я не включаю вспышку. Сейчас ночь, и рядом с машиной горит только один наружный фонарь. Фотография зернистая, зелень ее глаз не такая яркая, как при ярком освещении. Это единственное, чего мне не хватает в моей жизни. Видеть ее карие глаза при дневном свете. Бьюсь об заклад, они будут еще более завораживающими, когда на них попадет солнце. Смешанные апельсины, зелень и блюз — зрелище, на которое стоит посмотреть.

— Прекрасно. — Я вздыхаю, хотя фотография некачественная. Но модель? Она самая красивая девушка, которую я когда-либо видел в своей жизни.

Улыбка озаряет ее лицо, и она отводит взгляд, ничего не говоря.

— А как насчет тебя? — Я спрашиваю ее. — Какое твое любимое занятие?

— Балет. — Она не колеблется. — Читать стихи.

— И проводить время со мной, верно?

При этих словах она действительно смотрит на меня, затем закатывает глаза.

— Ага.

Илья пишет мне сообщение, прерывая мои мысли, и я открываю дверцу машины. Я обхожу машину, чтобы открыть и ее, но она уже на полпути к двери.

— Ты должна позволить парням открывать тебе дверь, Милла. Есть какие-то чертовы стандарты, да?

Камилла смеется:

— Я и не подозревала, что ты такой старомодный.

— Иногда. — Я пожимаю плечами. — Это один из случаев.

Она идет рядом со мной к дому, наши тела достаточно близко, пальцы случайно соприкасаются, когда мы направляемся к входной двери. Но в этом нет ничего случайного. На самом деле, это заставляет мое сердце гулко стучать в ушах. Желание взять ее за руку сильное, и мои пальцы буквально чешутся сделать это. Но я этого не делаю. Я держусь на расстоянии, насколько мне позволяет мое тело.

Илья открывает дверь и оценивающе смотрит на Камиллу, и мне хочется ударить его по лицу. Я прочищаю горло, чтобы отвлечь от нее внимание.

— Это Камилла, — говорю я ему без обычной нежности. В основном потому, что не хочу, чтобы он догадался о моем прозвище для нее. — Ты собираешься впустить нас или как?

Он втягивает в рот кольцо в губе и кивает, отступая от двери, чтобы освободить нам место, затем закрывает ее за нами.

— Мы в бассейне.

Я веду Камиллу в заднюю часть дома, мимо раздвижной стеклянной двери, к бассейну. Он огромный, с двумя разными зонами, в которых есть пологие ступеньки, гидромассажная ванна и даже водопад. Я хочу поиграть с ней. Вероятно, это будет единственный раз, когда я смогу это сделать.

Ее глаза загораются, когда она оглядывается по сторонам, хотя я знаю, что у нее есть собственный бассейн.

— Вау! — восхищенно восклицает она. — Ты хочешь поплавать?

Илья и Дмитрий в плавках, но мы с Камиллой полностью одеты.

— Я не знаю, возможно ли это…

Дмитрий ухмыляется.

— Не будь занудой. — На этот раз заговорило его задумчивое «я». Он тихий, всегда держится поближе к Илье. Они лучшие друзья, даже ближе, чем со мной. Тем не менее, они все еще мои лучшие друзья. — Позволь девушке.

— Мы полностью одеты, — возражаю я, но когда смотрю на нее, она раздевается. Ее шорты с высокой талией падают на землю, как и укороченный топ. На ней нет ничего, кроме крошечных стрингов и кружевного бюстгальтера. Если бы я посмотрел, то, вероятно, увидел бы ее соски, хотя и не собираюсь этого делать. Одного взгляда на ее идеальную попку достаточно, чтобы прямо здесь свести меня с ума.

— Камилла, — ругаюсь я.

Но она только ухмыляется и прыгает в бассейн.

— Кто теперь цыпленок? — Кричит она через плечо, выныривая из воды.

Я снимаю джинсы и позволяю им упасть на землю, моя рубашка следует за ними по пятам. Мне нравится, как ее глаза медленно оглядывают мое тело, точно так же, как они делали это в ее постели, прежде чем она заметила мои синяки.

— Не я!

Издается сильный всплеск воды, когда я прыгаю рядом с ней, и слышится смех Ильи и Дмитрия позади нас.

— Я не могу поверить в это дерьмо, — говорит Дмитрий с очередным смешком.

Я тоже не могу в это поверить. Привести ее сюда, возможно, лучшая или худшая идея, которая у меня когда-либо была. Я еще не решил. Но я знаю, что пока не жалею об этом, не тогда, когда ее улыбка самая яркая, какую я когда-либо видел.

— Это самое нормальное, что когда-либо было в нашей дружбе. — Она говорит мне, когда я подхожу ближе к ней, вода колышется в такт моим движениям. Мы не слишком глубоко зашли, но достаточно, чтобы ей пришлось пробираться по воде вброд, так как она доходила мне до груди.

Опять это слово.

Дружба.

— Ты хочешь сказать, что тебе не нравится наше место?

На мгновение Камилла выглядит пораженной, как будто боится, что задела мои чувства.

— Нет… я, ну. Мы всегда прячемся, — медленно говорит она мне. — Приятно, что хоть раз в жизни этого не нужно делать.

Я обдумываю это и должен признать, что она права. Приятно хоть раз не прятаться в парке, заняться дружескими делами.

— Я наслаждаюсь этим, Милла.

— Я знаю. — Она обвивается ногами вокруг моей талии, и мои руки автоматически опускаются к ее заднице. Ее упругая, большая, подтянутая задница. Боже. — Я устала. Обними меня.

Я хихикаю.

— Такой крошечный человечек, как ты, не должен быть на большой глубине.

— Ты у меня есть, помнишь?

И я верю. Она всегда будет со мной.

Несмотря ни на что.

Даже если это убьет меня.

Камилла грациозно прыгает, кружится. Я ничего не смыслю в балете, но, похоже, мне стоит обратить на это внимание. Она элегантно держится, спина прямая, как шомпол, не сутулится, изящные руки вытянуты и двигаются медленно. Она как будто скользит по полу, и я просто загипнотизирован. Жаль, что я никогда не смотрел, как она танцует, когда мы были моложе.

Я даже хочу сказать, что она идеальна, но я любитель, когда дело доходит до балета. Хотя по сравнению со всеми остальными, она лучшая. Камилла также единственная, кто одет в черное. Черное трико, черные колготки и черные пуанты. Она похожа на темную тучу, которая вот-вот опустится на всех нас. Она полностью контролирует свой танец. В нем нет спешки, никаких резких движений. Никаких ошибок.

Может быть, это странно — следовать за ней всю дорогу сюда. Я продолжаю говорить себе, что это просто похищение девушки у Леонардо, чтобы отомстить ему. Что моя жажда крови не будет утолена, пока я не заберу у него все. Включая его жизнь. Я хочу разрушить все это, прежде чем убью его. Я хочу медленной смерти, прежде чем он хотя бы поймет, что его ждет.

Я пытался убедить себя, что проверял ее прошлой ночью, чтобы укрепить доверие между нами, но не уверен, что это полностью правда. Почему меня действительно так волнует, как у нее дела? И почему я наблюдаю за ней прямо сейчас с таким интересом? Дело не в балете, это точно. Мне насрать на всех остальных, даже на Энни, которая почти так же грациозно скользит перед Миллой.

Моя Милла.

Прошлой ночью я искренне переживал, когда она начала плакать после того, как Лео оставил нас в комнате, настолько сильно, что я отвел ее в ванну. Я понял, по кому она плакала, и это разозлило меня — в таком случае, с чего бы ей вообще плакать по нему? Она никогда не любила его так, как меня. Я знаю это совершенно точно.

Ее урок наконец-то закончился, кажется, прошла целая вечность, и я прислоняюсь к стене напротив двери, через которую все выходят из студии. Я замечаю Энни, ожидающую Миллу. Затем они выходят вместе, взявшись за руки, и останавливаются как вкопанные, когда она замечает меня. Энни улыбается, переводя взгляд с меня на нее, и я улыбаюсь в ответ. Она ненавидит Лео почти так же сильно, как и я. Конечно, по разным причинам, но давайте просто скажем, что мы помогаем друг другу. Энни продолжает нести чушь о Лео, пока у Камиллы не заболят уши, а я продолжаю разговаривать с Ильей, чтобы дать ей шанс, потому что, ну, я не знаю. Мне выгодно, чтобы Камилла тоже его ненавидила. Хотя я уверен, что она уже делает это по-своему.

— Ник! — кричит Энни, и я замираю на месте. Они подходят ко мне ближе, в основном потому, что она продолжает тащить Миллу за руку и останавливается прямо перед моими ботинками. Слишком близко. Я хочу оттолкнуть Энни. — Что ты здесь делаешь?

Лицо Миллы раскраснелось, пряди волос прилипли к ее лицу, и я хочу знать, имеет ли красный оттенок ее кожи какое-либо отношение к моему присутствию. Даже если это совсем чуть-чуть.

— Я здесь, — я указываю подбородком в ее сторону, — Из-за Миллы.

— Миллы? — Энни хмурится, переводя взгляд с нас на нее. — Ты имеешь в виду Кэм?

— Нет. — Я морщусь. — Я имею в виду Миллу.

Камилла приподнимает бровь идеальной формы, глядя на меня.

— О-о-о-кей. Я сама найду выход. Увидимся позже.

— Подожди, Энни. — Милла заговаривает впервые за весь этот разговор, и ее голос срывается при имени лучшей подруги. — Ты — моя попутчица.

Мы с Энни смотрим друг на друга, и я киваю.

— Я уверена, что он у тебя есть.

С этими словами она уходит, оставляя меня с Камиллой наедине.

Камилла смотрит на меня, как мне кажется, очень долго, но на самом деле всего несколько секунд, и я опускаю подбородок, чтобы придвинуться к ней поближе. Мои пальцы убирают пряди волос с ее лица, поддаваясь какому-то гребаному порыву. Она напрягается. Это неуловимо, но что есть, то есть, и я опускаю руку, как будто обжегся.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она тихим, дрожащим голосом. И теперь я пугаю ее. Идеально.

— Я хотел тебя увидеть. — Я беспечно пожимаю плечами, как будто это обычное дело — появляться в местах, где она бывает, без предварительного приглашения.

— Ты преследуешь меня? — Ее голос теперь хриплый, дрожащий еще сильнее. — О Боже, ты преследуешь меня. Ты преследуешь меня.

Камилла делает шаг назад, и я хватаю ее за руку, притягивая обратно, пока она не врезается мне в грудь. Я разворачиваю ее и прижимаю бедрами к стене, удерживая руками по обе стороны от ее головы. Она полностью в моей власти, и мне это нравится. Настолько много, что я уверен, что она уже и сама это знает.

— Я не подкрадываюсь, принцесса. — Мой голос мягок, выдавая то, что я чувствую на самом деле. Я возбужден в других местах, чего не должно происходить прямо сейчас. Все дело в положении. — Я просто последовал за тобой сюда.

— Итак… ты преследовал меня.

— Тебя было легко найти. — Я наклоняюсь ближе к ней, мои губы касаются раковины ее уха. — Может быть, в следующий раз это будет не так.

Я отстраняюсь и провожу кончиками пальцев по ее обнаженным рукам, которые уже покрылись мурашками.

— Позволь мне пригласить тебя куда-нибудь, Камилла.

— Теперь ты хочешь пригласить меня куда-нибудь? — спрашивает она. — А что случилось с разговорами?

— Я не хочу разговаривать, — говорю я ей. — Я уже знаю о тебе все, что мне нужно, помнишь?

— Я не могу рисковать, чтобы кто-нибудь увидел нас на свидании, — отвечает она, что только раздражает меня.

— Все будет в порядке, — отвечаю я. — Если только ты не хочешь поесть в моей машине?

— Я имею в виду, ты все равно должен меня подвезти, верно?

— Верно. — Я киваю один раз.

— Ладно, — вздыхает она. — Я поем в машине, но только потому, что умираю с голоду.

Мы направляемся к парковке, медленно ступая в ее пуантах, и я подумываю о том, чтобы поднести ее на спине. Похоже, так ходить неудобно. Она смотрит на свою обувь, затем на гравийную дорогу, по-видимому, рассерженная.

— Хочешь, я понесу тебя? — Я спрашиваю ее.

— Ни в коем случае. — Камилла на мгновение выглядит немного растерянной: — Черт возьми. Энни забрала мою сумку, так что я все равно не смогу переодеться из этой одежды. С таким же успехом ты мог бы отвезти меня домой.

— Никто не узнает тебя в таком наряде, Милла. Давай просто поужинаем где-нибудь в хорошем месте, и я приглашу тебя куда-нибудь в другой раз.

— Хорошее — это например?

— Чик-фил-А?

Она начинает смеяться:

— Ты ешь курицу, приготовленную Господом?

— И что теперь?

— Я так это называю, неважно, — говорит она со смешком.

Однако я хочу поделиться внутренней шуткой.

— Это потому, что это христианское учреждение?

— Да. — Она прикусывает нижнюю губу, отчего мне хочется оттянуть ее вниз. — А ты грешник.

— И ты тоже, принцесса.

Мы оба ухмыляемся.

— Ты прав…

Мы наконец добираемся до моей машины, и она останавливается как вкопанная. Она выглядит немного ошеломленной, как будто никогда в жизни не видела спортивную машину. Эта — на другом уровне, я признаю, но все же. Я уверен, что она помнит мою последнюю.

Солнце сияет на черном глянцевом кузове, мои матово-черные диски создают контраст, который я люблю. Ее рот приоткрывается в судорожном вздохе, и она проводит рукой по борту «Макларена». Мне хочется отшлепать ее, но потом я вспоминаю, с кем имею дело. Предполагается, что я должен очаровать ее, поэтому воздерживаюсь.

— Ты хочешь отвезти меня в «Чик-фил-А» на этом космическом корабле? — Спрашивает она с благоговением в голосе.

Я смеюсь над этим:

— Да, хочу.

— Хорошо, но только в этот раз.

Я открываю для нее двугранную дверцу, и она садится в салон, на черные кожаные сиденья с красной прострочкой. Я пристегиваю ее ремнем безопасности, закрываю дверцу, затем обхожу ее и тоже сажусь.

При этом педаль газа чувствительна, и нельзя сильно нажимать на нее, иначе вы внезапно разгонитесь до ста миль в час, поэтому я изо всех сил стараюсь расслабиться и ехать как можно медленнее. В конце концов, она — ценный груз.

Я еду в «Чик-фил-А», любуясь тем, как она сидит с прямой спиной, не сутулясь, подперев голову изящной рукой и глядя в окно. Смотреть все равно особо не на что, только деревья и несколько ресторанов в этой части города, но именно поэтому я и прихожу сюда. Ради тишины.

Наконец мы подъезжаем к закусочной, и я позволяю ей сделать заказ первой. Она заказывает роскошный сэндвич без маринованных огурцов, воду и салат. Я беру то же самое, но ещё и шоколадный коктейль. Она смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова, но ничего не говорит.

Первое, что я делаю, когда мне приносят еду, — опускаю соломинку в коктейль и делаю восхитительный первый глоток, затем иду искать место для парковки. Камилла лихорадочно оглядывается по сторонам, как будто кто-то шпионит за нами, как будто кто-то может увидеть нас в этой части города. Это не лучшая часть города, именно поэтому я и приехал сюда. Да, звучит глупо водить Макларен Артура в районе с высоким уровнем преступности, но здесь все меня знают и оставляют в покое.

— Хочешь? — Я предлагаю ей немного своего коктейля, пока достаю еду из пакета — немного ранчо для сэндвича и кетчуп для картошки фри. Я также передаю ей салат.

Она быстро качает головой.

— Я не могу.

Я поднимаю бровь:

— Почему нет?

— Я не могу съесть сэндвич и выпить этот коктейль, если хочу быть лидером на сцене. Я не могу позволить себе такие калории.

— Камилла, ты и так чертовски маленькая.

— Недостаточно маленькая.

— В чем дело? Иногда можно пожить полной жизнью. По крайней мере, сделай один глоток.

Глаза Камиллы наполняются слезами, и она отводит взгляд.

— Тебе не понять. Ты когда-нибудь хотел чего-то так сильно, что готов был отказаться от всего ради этого?

Вообще-то, да.

Ради нее.

— Это не одно и то же, принцесса. Это всего лишь танец.

— Этот танец значит для меня все. Я хочу быть счастлива прежде, чем все это у меня отнимут. Прежде чем мне придется выйти замуж за Лео.

Я напрягаюсь при упоминании его имени, гнев струится по моим венам, когда я вспоминаю все, что произошло между нами.

— Это действительно так важно для тебя?

— Да! Я только что это сказала! — Она вздыхает: — Как только я выйду за него замуж, я буду связана во всех отношениях. У меня никогда больше не будет собственной жизни и я не смогу добиваться того, чего хочу. А это то, чего я хочу.

Я наклоняюсь над средней консолью и еще раз убираю волосы с ее лица.

— Это единственное, чего ты хочешь?

Я наблюдаю, как ее красивые разноцветные глаза расширяются, когда она смотрит на меня, затем так же быстро отводит взгляд. Я всегда питал слабость к красивым глазам, а у нее самые великолепные из всех, что я когда-либо видел. Я смотрю на ее губы, затем в глаза, и вижу, что она знает, что я хочу ее поцеловать. Однако вместо того, чтобы поддаться своим порывам, я беру картофель фри, макаю его в шейк и предлагаю ей. С широко раскрытыми глазами она качает головой, и я поднимаю указательный палец свободной руки, прося ее съесть всего один кусочек.

Камилла выглядит измученной из-за картошки фри, и меня тошнит от того, что она чувствует необходимость сделать это. Она практически безупречна с подтянутым прессом, ногами и задницей. Соблазнительные сиськи с пирсингом — идеальная пара. Я хочу напугать ее, представляя все, что она должна делать, чтобы поддерживать форму и сбросить еще больше веса.

— Да, — выдыхает она. — Это единственное, чего я хочу. — Она закрывает глаза и слегка приоткрывает рот для меня. Я кладу ей в рот картошку в шоколадном коктейле, и она осторожно откусывает кусочек, постанывая, когда пережевывает. С закрытыми глазами из обоих глаз текут слезы, и я сжимаю кулаки. Для нее это ужасно. Зачем ей так поступать с собой? — Шоколад — мое любимое блюдо, — бормочет она.

— Я знаю. — я улыбаюсь. — Так откуси еще кусочек.

Милла, наконец, открывает свои глаза, и при этом из них льются новые слезы, но она откусывает еще кусочек. Я вижу, как она ерзает. Они короткие, потому что их грызли. Она о чем-то беспокоится, или это просто связано с едой?

— Посмотри на меня, Камилла. — Ее глаза встречаются с моими, услышав командный тон. — Ты прекрасна, — говорю я ей, не прикасаясь к ней и не глядя никуда, кроме как в ее глаза. — Такая чертовски красивая. Одна картошка фри ничего не изменит, я обещаю.

— Можно мне один глоток? — Она застенчиво улыбается, снова глядя на свои руки.

Я протягиваю ей коктейль:

— До дна.

Камилла ухмыляется и делает самый долгий глоток, который я когда-либо видел, затем возвращает стакан обратно. Это эквивалентно по меньшей мере пяти глоткам, но я не собираюсь быть тем, кто говорит гадости. Я улыбаюсь, когда она возвращает стакан и ставит его обратно в подстаканник.

— Тогда куда?

— Мне показалось, ты сказала, что хочешь домой. — Я поддразниваю: — Если только ты не передумала?

Она пожимает плечами.

— Может, я лучше посмотрю, куда ты ходишь, когда прячешься.

— Прячусь? — Я хмурю брови.

— Новое секретное место? — спрашивает она. — Я покажу тебе мое, если ты покажешь мне свое.

— Такое ощущение, что мы говорим не просто о тайнике.

— Вряд ли. — Она усмехается.

— Лгунья.

— Иногда.

— Всегда, — заканчиваю я.

Впрочем, я тоже лгун, причем худшего сорта. Эта бедная девушка, вероятно, не заслуживает того, что я делаю, заставляя ее снова влюбиться в меня из-за войны между ее женихом и мной. Интересно, остались ли у нее ко мне чувства после всего? Даже несмотря на ее неповиновение, я знаю, что она это делает. Мне нужно заставить его заплатить. Я хочу его гребаной крови. Не имеет значения, через кого мне придется пройти в процессе.

— Я думаю, тебе придется снять кое-что из одежды, если ты хочешь увидеть, куда я иду, когда мне хочется спрятаться.

Милла усмехается:

— Конечно, давай.

— Ты поймешь почему.

Частный пляж, на который я хожу один, чтобы «поднять себе настроение», находится в уединенном месте. Не многие люди знают о нём; они не ходят туда, потому что это частное место. Он принадлежит многоквартирному комплексу прямо на пляже, и так случилось, что я являюсь владельцем одного из них.

Дорога до пляжа короткая, и я паркуюсь на своем месте, подальше от посторонних глаз. Я не утруждаю себя парковкой у комплекса, так как не хочу пока раскрывать все свои карты. Я не хочу раскрывать ей свой самый сокровенный секрет. Этого и так достаточно. Камилла оглядывается по сторонам широко раскрытыми глазами, вбирая все в себя.

— Может быть, мне действительно нужно немного принарядиться. — Она морщит свой милый маленький носик. — За исключением того, что твоя машина слишком мала для этого.

— Тогда откинь сиденье назад.

Она делает, как я говорю:

— Все еще тесновато. Я должна снять все и снова надеть купальник.

— Все? — Спрашиваю я, приподнимая бровь.

— Я не могу выйти на улицу, здесь слишком много песка. Он засыплет меня с ног до головы. — Она раздраженно фыркает. — Повернись, чтобы я могла переодеться.

— Я не могу повернуться. Для этого слишком мало места. Кроме того, зачем мне оборачиваться? Я видел все, что только можно было увидеть.

— Только не при дневном свете.

— Держу пари, так даже лучше.

Я не отрываю от нее глаз и не собираюсь извиняться за это. Она раздевается, и эти великолепные зеленые глаза, переливающиеся всеми цветами радуги, угрожают остановить мое сердце. Я наконец-то вижу их при дневном свете и никогда в жизни не был так очарован. Она как будто околдовала меня своим гипнозом, и я, кажется, не могу отвести взгляд, когда она снимает бюстгальтер. Следующими идут ее леггинсы, и я оглядываю ее тело, чтобы увидеть упругие сиськи с маленькими темными сосками. Пирсинг на ее сосках мерцает, когда на них отражается солнце, и она ухмыляется, прежде чем я перевожу взгляд на ее обнаженную киску. Я облизываю губы и отвожу взгляд, пытаясь восстановить самообладание, хотя мой стояк причиняет боль.

Камилла надевает купальник, и я узнаю об этом только по шаркающим звукам на заднем плане. Она открывает дверцу, чтобы выйти из машины, и я хмурюсь.

— Я собирался открыть дверь для тебя!

— Какой джентльмен. — Саркастически говорит она, ожидая меня. — Ты всегда был таким старомодным.

Она говорила мне это раз или два, и мое сердце всегда замирало.

Я выхожу из машины и запираю на ключ, затем беру Камиллу за руку. Она пытается незаметно отпустить меня, но я не позволяю ей. Вместо этого я веду ее по заросшей тропинке к маленькому пляжу. Солнце отражается от воды, делая ее прозрачно-голубой. Она смотрит на нее так, словно никогда ничего подобного не видела. Я думаю, что она, вероятно, никогда и не видела. Такую красоту трудно найти.

Мне больше всего нравится на этом пляже то, что у него мелководная сторона с небольшим количеством волн, затем насыпь посередине, которая обрывается в глубокую воду. Волны яростно разбиваются о берег, угрожая в любой момент сровнять его с землей, но этого никогда не происходит. Иногда это напоминает мне о том, что я всегда стараюсь быть сильным.

— Вау, — ахает она. — Так вот куда ты ходишь?

— Каждый раз, — честно отвечаю я.

Я даже не знаю, зачем я рассказал ей об этом месте, зачем показал ей, как сюда добраться. Долгие годы это было моим секретом, и я не хочу, чтобы кто-то еще знал о нём. Она бы не показала Лео, где это, верно? Она бы не посмела привести его сюда? Вот что я получаю за то, что проявил слабость, за то, что снова отдал ей частичку своей жизни.

Неуверенность в себе.

Я ненавижу это чувство. Подавляющее, бесполезное чувство, которое заставляет тебя чувствовать себя совершенно вышедшим из-под контроля. К черту это чувство.

— Это великолепно, — говорит она, направляясь к воде.

Ты великолепна.

Я сбрасываю джинсы и нижнее белье, мой телефон лежит в заднем кармане, затем снимаю рубашку, идя за ней совершенно голый. Она не оглядывается. Это меня немного бесит.

Заходя в воду, Камилла плещется в ней, затем переходит в более глубокую часть пляжа прямо перед берегом. Все еще не так глубоко, но она и не такая высокая. Я помню, как мы были дома у Ильи, и она не могла достать до дна бассейна, поэтому мне пришлось держать ее на глубине. Это был первый раз, когда я коснулся ее задницы. Я скучаю по тем дням.

— Давай, залезай! — кричит она, оборачиваясь. Ее лицо полностью меняется, когда она видит меня, стоящего на берегу, а у моих ног плещутся ласковые волны. Она прикусывает нижнюю губу, когда я захожу в воду и направляюсь к ней, намеренно позволяя увидеть себя целиком. Ее взгляд задерживается на замысловатых узорах всех моих татуировок, особенно на груди и руках.

Как только я подхожу к ней, она остается неподвижной, пока не опускаюсь ниже, поднимаясь до ее уровня, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Крошечные веснушки покрывают ее щеки и нос, а глубокий изгиб верхней губы, как у купидона, дразнит меня, напрашиваясь на поцелуй. Я стараюсь не обращать внимания на мелкие детали, которые делают ее той, кто она есть, но это трудно, когда она добровольно передает их. Не то чтобы я не запомнил каждый дюйм ее тела.

Камилла улыбается, обнажая ровные белые зубы, которые почти ослепляют меня. Удивительно, но именно она придвигается ко мне ближе, заставляя меня резко втянуть воздух, когда ее руки обхватывают мою шею, а ноги обвиваются вокруг моей талии. Я держу ее за задницу, ощущая твердые мышцы за годы работы, а она закрывает глаза и напевает. Я не могу не смотреть на ее лицо. Красивые черные ресницы обрамляют ее щеки. Они влажные после океана и прилипшие к коже. Я перевожу взгляд с ее губ на воду, пытаясь контролировать себя.

Она открывает глаза, смотрит прямо в мои и улыбается. Рядом с ней я чувствую себя не в своей тарелке, как будто кто-то другой находится внутри моего тела, направляет его, берет верх. Моя рука тянется убрать прядь волос с ее щеки.

— Ты богиня, Камилла.

Камилла становится серьезной, в ее глазах столько вопросов, и она нежно обхватывает мое лицо и целует меня. Сначала это мягко, ее пухлые губы едва касаются моих. Я сдаюсь, углубляя наш поцелуй, проскальзывая языком в ее рот сначала нежно, затем сильнее, грубее, пока не хватаю ее сзади за шею и прижимаю к своему лицу.

Мой член становится твердым напротив ее центра, и я стону, охренительно стону, когда она зарывается пальцами в мои волосы и крепко обхватывает их. В этот момент я как будто трахаю ее в рот, толкаясь внутрь и наружу. Лучшая часть? Она лихорадочно отвечает на поцелуй, ее руки сжимаются в моих волосах, ее язык облизывает мой.

— Отпусти, solnyshko, — говорю я, задыхаясь, отстраняясь от ее поцелуя, — Дай мне почувствовать тебя. Отпусти ради меня.

Я хватаю верх ее купальника и начинаю спускать его по ее рукам, и, к удивлению, она соглашается, опуская одну за другой лямки, пока не оказывается голой сверху. Я слегка приподнимаю ее, чтобы пососать соски, и мне наплевать, что все, что я чувствую на вкус, — это соль и вода. Я обхватываю губами ее пирсинг, нежно посасывая, облизывая кончик, и она стонет. Ее голова откидывается назад, как будто это так приятно, и у меня возникает настоятельная потребность трахнуть ее.

Однако я этого не сделаю.

Она не может отрицать, что я действую на нее, и когда я сдвигаю ее купальник в сторону и засовываю два пальца в ее влажный жар, она громко стонет.

— Черт! — говорит она, придвигаясь ближе ко мне, теперь ее грудь прижата к моей. — Черт. — Ее дыхание касается моего уха, покрывая меня мурашками, когда она слегка покачивается на моих пальцах. — Ты нужен мне. Пожалуйста.

— Да, — шепчу я. — Конечно. Но не прямо сейчас, принцесса.

Я быстрее засовываю свои пальцы в нее и вынимаю, большим пальцем потирая ее клитор, и она начинает сжиматься вокруг меня. Ее стоны эхом отдаются в моих ушах, дразня меня, возбуждая до болезненной степени. Я просто хочу овладеть ею снова, трахнуть до беспамятства.

Я чувствую, как ее киска пульсирует под моими пальцами, трепеща и чертовски сжимая их. Она держит меня в тисках, пока скачет на них, пытаясь украсть у меня свое удовольствие. Камилла берет и берет, ее ногти впиваются мне в спину, зубы — в плечо, и она кричит в меня.

Она полностью расслабляется, и это чертовски красиво.

И потом я вытаскиваю из нее пальцы, я возвращаю ее купальник на место, как будто этого никогда и не было. Я хотел бы притвориться, что этого не было. Я хотел бы забыть, что привел ее в свое любимое место, трахнул пальцами, и мое сердце снова наполнено.

Но я не могу, потому что она мне не позволяет.

Мы вместе выходим из воды, она обнимает себя за талию от холодного ветра, а я практически бегом натягиваю джинсы. Мы некоторое время лежим на солнце, пока не высыхаем, песок прилипает к нашим телам, и я вытаскиваю свой телефон из песка, куда он выпал из моего заднего кармана.

Я достаю фотоаппарат и фотографирую ее прямо в тот момент, когда она поворачивает ко мне голову. Она улыбается, в уголках ее глаз слегка появляются морщинки из-за того, что на них светит солнце, отчего они кажутся бледно-зелеными.

— Зачем ты меня фотографируешь?

— Потому что это то, чем я занимаюсь, — отвечаю я с усмешкой. — Я фотографирую, помнишь?

— О.

Осознание обрушивается на нее, и я могу сказать, что она вспоминает все секреты, которые я ей передал, которые она жадно хранила. Она больше не знает, как к этому относиться, и это причиняет боль.

— Нам пора идти … — Я слышу.

— Чем ты сейчас любишь заниматься, кроме танцев, Камилла? — Она поднимает голову с песка и смотрит на меня, черты ее лица выглядят почти… возмущенными. — Я просто хочу знать, что я упустил.

— Почему? — Камилла подозрительно прищуривается.

— Потому что я скучал по тебе. — Я беспечно пожимаю плечами, хотя я совсем не такой. В этом утверждении нет лжи, и это беспокоит меня. — Или, может быть, я собираюсь узнать тебя ещё больше.

— Определенно последняя часть. — Она закатывает глаза и расслабленно опускается обратно на песок. — Балет был всей моей жизнью. Я думаю, поэзия — это круто.

— Я знаю это, помнишь? — Я улыбаюсь, вспоминая себя. — Сильвия Плат все еще твоя любимая?

— Откуда ты помнишь?

Теперь моя очередь встать и посмотреть на нее.

— Я все помню, — отвечаю я. — Но это что, знак чего-то? — Я смотрю в ее завораживающие глаза-хамелеоны. — Разве она не трагична?

— Все поэты такие. — Она улыбается.

— И теперь ты поэт? — спросил я.

— Нет.

Я могу сказать, что это ложь. Она похожа на человека, который мог бы писать стихи. На самом деле, теперь я хочу знать, что в ее ноутбуке или в записной книжке.

— Ты знаешь ее стихи наизусть? Можешь мне что-нибудь продекламировать?

Камилла ненадолго закрывает глаза, прищуриваясь до тех пор, пока в уголках ее век не появляются морщинки. Она глубоко вздыхает и смотрит прямо на меня.

— Вот белая стена, над которой создает само себя небо -

Я бегу в дом, как только Николай высадил меня. Мое мокрое трико прилипает к коже, в руках черные колготки и пуанты. Это похоже на позорную прогулку, и я думаю, в каком-то смысле так оно и есть. Как раз в тот момент, когда я начинаю чувствовать облегчение оттого, что дома никого нет, жизнь снова смеется мне в лицо.

Аннабелла и Калипсо — наша подруга и соседка по комнате — сидят на диване в гостиной и ждут меня. Во всяком случае, в одной из многих гостиных. Этот дом слишком велик для всех нас. Конечно, в нем живут пять девочек.

Калипсо сидит на диване, ее светлые волосы собраны в неряшливый пучок. Она ухмыляется, как только видит меня, в ее голубых глазах веселье.

— Лео наверху, малышка.

Я замираю, и мое сердце тоже. Теперь я почти слышу барабаны в ушах от того, как оно колотится, поэтому киваю. Не утруждая себя ответом, поднимаюсь по лестнице. И действительно, когда я открываю дверь, он сидит на моей кровати. Этот засранец, кажется, чувствует себя как дома, и это меня слегка раздражает. Я должна надрать ему задницу, но знаю, что нам нужно поговорить об этом дерьме между нами. К сожалению.

Лео оглядывает меня с головы до ног голодным взглядом, и я слегка съеживаюсь, зная, что нагоняй будет в мою сторону.

— Какого черта ты так одета? — спросил он.

И вот оно.

— Операция «Месть», — отвечаю я, уже чувствуя себя виноватой. Но я не могу показать это Лео. Он подумает, что я отступаю, хотя это абсолютно не так. Я просто мягкая сучка из-за серебристых глаз, которые при дневном свете кажутся нереальными. Они похожи на жидкий металл, а я слабая. — Как мы и договаривались.

— Иди ко мне, tesoro miо, — говорит он почти мурлыкающим тоном. — Позволь мне вознаградить тебя за твои усилия.

Я бросаю свои колготки и туфли на пол рядом с комодом и с трудом вылезаю из промокшего трико. Да, возможно, мы еще раз или два искупались в океане после моей вспышки гнева. К счастью, он знал, когда перестать давить на меня.

Сняв купальник, я подхожу к двери ванной и беру халат.

— Нет, спасибо. — Я вздыхаю. — Я очень устала сегодня.

— Что, ты сейчас слишком хороша для меня? — Лео прищуривается. — Так ты не трахнешь меня?

— Я просто устала. — Мы нечасто трахаемся, но сейчас я действительно этого не хочу, как бы сильно ни хотела отвлечься от Николая. Может быть, проблема в том, что он разрушил меня для всех остальных… Я больше никого не хочу. Он — змея с серебряными глазами, которая вонзила в меня свои клыки, отравляя разум и тело.

— То, что ты трахнулась с ним, еще ничего не значит, tesoro mio, — говорит он сквозь стиснутые зубы, и я напрягаюсь. — Ты все еще моя собственность.

Мое тело напрягается от его слов.

— Я не являюсь ничьей собственностью. И не буду, пока не выйду за тебя замуж.

— Что будет скоро. Еще один год, tesoro mio, и я буду единственным внутри тебя. Ты будешь прыгать на моем члене, когда я захочу.

Я усмехаюсь.

— А пока оставь меня в покое.

— Пока нет. Мы собираемся кое-куда сегодня вечером.

— Куда и почему? Я устала. — Это правда, я устала. Пляж действительно выбил меня из колеи, и я просто хочу принять душ, забраться в постель и забыть обо всем на свете. Забыть о темноволосом, задумчивом мужчине.

— Мы собираемся участвовать в гонках, — говорит он с усмешкой, — И пришло время заставить некоторых Дьяволо позавидовать.

Лео хочет взять меня с собой на уличные гонки, чтобы заставить Николая ревновать. Вау, кто он вообще такой? Обычно он соревнуется с русскими только для того, чтобы доказать, что он лучше, и, как правило, так оно и есть. Но на этот раз он хочет ткнуть Николаю в лицо, что я принадлежу ему. Как будто я Его собственность.

Пошел он нахуй.

— Ладно, — говорю я со вздохом, — дай мне собраться.

— Одевайся так, чтобы покорить их всех, милая.

— Хорошо.

Час спустя я одета в шорты с высокой талией, которые немного приоткрывают мою задницу внизу, армейские ботинки и укороченный топ, который с таким же успехом может быть бюстгальтером. На этот раз я выпрямила свои темные волосы и нанесла подводку для глаз, от которой мои зеленые глаза выглядят большими. Я наношу красную помаду и на этом заканчиваю, не утруждая себя нанесением тона на лицо.

— Пойдем, мы опаздываем, — говорит Лео, когда я спускаюсь по лестнице.

Да, да.

Однако я ни хрена не говорю; я просто иду за ним к его серому Порше 718 Кайман цвета оружейного металла. Я была в нем достаточно много раз, чтобы меня это больше не смущало, но не могу отрицать, что черные кожаные сиденья и элегантный дизайн великолепны. Все еще не лучше, чем Макларен, на котором я ехала сегодня, но я этого не скажу.

Вздох облегчения, который я издаю, когда он закрывает дверь, заставляет меня немного расслабиться, но я нервничаю, что как обычно все испорчу. Я не хочу быть с Лео перед ним. Это неправильно после того, что я сделала сегодня. Все кажется неправильным. Я не уверена, почему это так.

Правда в том, что мы с Лео не будем вместе, пока не поженимся. Бумаги важны для моей семьи. Они ничего не ждут от меня, пока сделка не будет подписана и скреплена печатью. Они знают, что я могу быть бунтаркой. Но даже сейчас я до смерти боюсь разозлить их и быть убитой. На самом деле, спровоцировать это могло что угодно, но конкретно общение с Николаем привело бы к тому, что мой отец потеряет самообладание. Он убил бы Николая много лет назад, если бы знал.

Лео мчится к пустынной парковке, прямо рядом со знаменитым мостом, где все это происходит. Я должна была бы удивиться, что на этой улице никогда не бывает копов, но это не так. Скорее всего, им платят за одну веселую ночь в неделю или что-то в этом роде. Дерьмо богатых детей. Больше похоже на Братву и Коза Ностру. Полиция в этом городе знает, что эти две преступные семьи и другие существуют здесь десятилетиями, и все мы в некотором роде неприкосновенны. Деньги поступают в этот город во многом благодаря нам.

Он паркует машину подальше от остальных, и мое сердце замирает, когда я вижу Макларен. Его Макларен. Лео выходит из машины и обходит ее, чтобы открыть мою дверцу, протягивая руку, чтобы помочь выйти. Я беру её и улыбаюсь, стараясь не выдать своего раздражения. Я не хочу быть здесь, зная, что Лео собирается сделать какую-нибудь глупость. Я просто чувствую это.

Мы направляемся к остальным, собравшимся большой группой, но Лео останавливается на полпути и хватает меня за руку, притягивая ближе. Его хватка крепкая, а свободной рукой он обхватывает мою задницу и грубо сжимает ее, когда его губы прижимаются к моим. Хотя нет ни искры, ни электричества. Никаких фейерверков. Там вообще ничего нет.

Я открываю глаза как раз в тот момент, когда Лео просовывает свой язык в мой рот, ощущая вкус мяты, и мои глаза встречаются с глазами Николая. Все эмоции, которые он показывал мне этими серебристыми глазами, исчезли. Теперь они серые, как пепел, как остатки лесного пожара.

Как в ту ночь.

Он продолжает смотреть на меня жестким взглядом. Пустым. Холодным. Лишенным всякой жизни. Совсем не такой, каким он был раньше, но, думаю, именно это и происходит, когда ты расстраиваешься. Как я должна соблазнить его и заставить захотеть меня, когда Лео вытворяет такое дерьмо?

Николай первым отводит взгляд, его лицо каменное, и я закрываю глаза. Это потому, что я хочу насладиться этим поцелуем, попытаться понять, смогу ли что-нибудь почувствовать. Определенно не потому, что чувствую себя отвергнутой человеком, который убил моего брата.

Он убил твоего брата, stùpida.

После того, что кажется вечностью, множества разговоров и ни единого взгляда Николая, мы наконец возвращаемся к машине и садимся внутрь. Лео медленно выезжает со стоянки, затем заезжает на правую полосу, поравнявшись с Маклареном Николая. Я вижу, как Лео смотрит на него с улыбкой, в то время как я смотрю вперед, не интересуясь тем, как все это будет происходить. Он протягивает руку и хватает мою грудь, крепко разминая ее между пальцами, и мой рот приоткрывается от судорожного вздоха.

— Прекрати устраивать шоу, — говорю я ему, начиная злиться.

— Поблагодари меня позже… — говорит он со смешком.

Девушка в чем-то, похожем на нижнее белье, поднимает флажок, и Лео заводит двигатель. Она подает сигнал к началу гонки, и оба парня проносятся мимо нее. Есть прямые дорожки, а также повороты, но какими бы крутыми они не были, он не сбавляет скорость перед ними.

Макларен Николая намного опережает нас, а Лео просто продолжает давить и давить на педаль газа. Меня пугает мысль, что все взорвется, как в фильмах о гонках. Думаю, это возможно, верно?

— Я собираюсь обогнать его, смотри.

Я качаю головой:

— Прекрати, Лео!

Прежде чем он успевает это сделать, Николай разгоняется еще больше и заканчивает гонку, добираясь до места, где все ждут. Он не останавливается, даже чтобы отпраздновать. Скорее всего, он продолжает ехать до тех пор, пока полностью не скроется из виду.

Лео бьет кулаком по рулю.

— Вот ублюдок!

— Успокойся, Лео. Это всего лишь гонка.

— Это никогда не бывает просто гонкой, Камилла, не говори глупостей. — Я медленно вдыхаю и открываю дверь, когда он останавливается, захлопываю ее за собой, отходя от его машины. Он тоже выходит. — Камилла! Иди сюда. Сейчас же!

Я продолжаю идти, не оглядываясь. Вместо этого я подхожу к парню по имени Карлос, одному из охранников Лео, и прошу его подвезти. Он кивает, то есть до тех пор, пока не появляется Лео.

— Не делай этого, Карлос.

— Ее отец оторвет мне голову, если я откажу ей в чем-то подобном.

— Я оторву тебе голову.

— Лучше ты, чем он, — говорит охранник, и я ухмыляюсь.

— Неважно, просто убери ее от меня.

Через полчаса я стою у своей двери и открываю ее. В доме темно, из окон почти не проникает свет, все погружено в тени. Я дрожу, когда холодный воздух касается моего тела, заставляя меня покрываться мурашками. Черт возьми, уже почти ноябрь, а не июнь. Почему они должны включать кондиционер на такую низкую температуру?

Я поднимаюсь по лестнице, снимая укороченный топ и расстегивая брюки. Все либо спят, либо вышли из дома. На самом деле я не прячу свое тело от соседей по комнате, они, наверное, уже много раз видели меня голой, особенно когда мне нравится купаться нагишом в бассейне на заднем дворе.

Я тихо открываю дверь на случай, если кто-то спит, и так же тихо закрываю ее за собой. Как только я оборачиваюсь, чья-то рука хватает меня за шею и прижимает к двери. Вот тебе и тишина. Я смотрю в прозрачно-серебристые глаза, и весь воздух со свистом вырывается из моих легких.

Николай придавливает меня к двери, его бедра прижаты к моим, а моя обнаженная грудь — к его верхней части пресса, и я смотрю на него, пока он изучает мое тело голодным взглядом.

— Ты думаешь, что можешь целовать кого-то еще этими прелестными губками после того, как ты чуть не съела меня заживо несколько часов назад? — Говорит он мне в щеку, отводя бедра, вынужденный наклониться, чтобы оказаться на уровне моего лица. Я поднимаю на него глаза, чтобы облегчить задачу, по какой бы то ни было тревожащей причине. — Подумай еще раз, принцесса.

— Подожди, я…

Сначала его губы встречаются с моими нежно, едва касаясь, но поцелуй становится интенсивнее, настойчивее. Довольно скоро он посасывает, покусывает и облизывает мой рот. Мой желудок переворачивается, когда его язык медленно проникает в рот. Я хочу, чтобы он делал это быстрее, трахал мой рот в ритме сердца, которое вот-вот взорвется в груди. Тем не менее, я не делаю ни единого движения.

Он твой враг. Выкинь его нахуй из своей головы.

— Николай, — выдыхаю я, когда он отстраняется, — почему ты здесь?

— Я буду последним, кто прикоснется к твоим губам сегодня вечером, — говорит он мне с серьезным выражением лица. — И если ты не хочешь, чтобы я наказывал тебя, прекрати целоваться с другими мужчинами.

Я быстро киваю, даже не заботясь о том, что он сказал, а просто счастлива смотреть в его серые глаза. Я не знаю, что со мной не так. Неважно, как сильно я пытаюсь возненавидеть его за то, что он сделал, но продолжаю находить оправдания. Должно быть, из-за того, что он так хорошо меня трахнул, мое суждение сейчас явно подорвано. Кажется, я больше не могу принимать разумные решения. Хотя я знаю, что это неправда, потому что все, что помню, — это игровая площадка почти каждую ночь на протяжении многих лет.

Это и есть настоящая причина.

Николай целует меня еще раз, нежно, всего лишь чмокнув, затем отстраняется. Он проводит большим пальцем по моей нижней губе.

— Ty krasivaya, — говорит он по-русски, его слова грубые, а тон низкий.

Мои глаза наполняются слезами, я ненавижу его, но в то же время испытываю глубокое чувство, что я желанна. Так вот что это? Он хочет меня? Правда?

— Что это значит?

— Гребаная предательница.

Моя нижняя губа дрожит, и по щеке скатывается слеза. Я киваю. Да, я предательница. Я должна быть сосредоточена на мести за своего брата. И все же я здесь, устраиваюсь поудобнее с его убийцей, краду поцелуи у дьявола.

— Почему ты плачешь, solnyshko? — спрашивает он меня. Снова это слово, что оно означает? Я даже не знаю, как это пишется. — Потому что я назвал тебя предательницей? — Мои губы снова дрожат, и я отворачиваюсь. — Я думал, у нас что-то есть, а потом ты это сделала. Если ты думаешь, что все не так, тогда скажи это сейчас.

Мои глаза встречаются с его, хотя я еще не могу говорить, поэтому делаю единственное, что приходит мне в голову. Я притягиваю его к себе и хватаюсь за его рубашку, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать. Он наклоняется, когда мои губы встречаются с его, и пожирает меня.

Когда мы отстраняемся друг от друга, я шепчу:

— У нас есть все, помнишь?

Хотя я знаю, что это неправда.

Я просто еще одна лгунья.

Как и он.

Прошла неделя с тех пор, как я видел ее в последний раз.

Одна. Неделя.

Мучительная.

Это всего лишь игра между ней и мной, по крайней мере, с моей стороны. Так какого черта я продолжаю думать о ней, о том, что она делает, или кем она занята? Она вернулась к нему? Неужели Лео загнал ее в угол и она смягчилась?

Когда я увидел, как он целует ее, у меня так закипела кровь, что я подумал, что вот-вот взорвусь, вот почему мне пришлось отвести взгляд. Я должен был притвориться, что ничего не произошло. Тем не менее, мои кулаки сжались, костяшки пальцев побелели от силы, и даже победа не доставляла мне удовольствия. Нет, единственное, что было приятно, это прижать Камиллу к двери ее спальни и прикоснуться к ее губам своими. Я даже не целуюсь. Это слишком интимный жест, но с ней? Я думаю, с ней все по-другому. Всего этого слишком много и в то же время недостаточно.

То, как она наклонила голову мне навстречу для поцелуев, ее дерзкие сиськи с пирсингом, выставленные напоказ, сводили меня с ума, даже чертова красная помада… Это почти погубило меня. Я был так близок к тому, чтобы трахнуть ее прямо там, что чувствовал, как мой член становится тверже в джинсах, чем дольше я оставался в ее комнате, так что мне пришлось заставить себя уйти.

С другой стороны, Камилла, казалось, действительно была тронута тем, что я назвал ее предательницей, и теперь я задаюсь вопросом, почему. Однако, видя, как она целует Лео после меня, я действительно почувствовал себя преданным. То, как я хотел размозжить ему голову и покончить с его жалким существованием, все еще находится на переднем плане моего разума. Настолько, что я испытываю искушение сделать это сейчас. В конце концов, это и есть цель; кого волнует, что это произойдет немного раньше, чем планировалось?

Ей будет грустно, что я убью ее жениха? Она влюблена в него? Я знаю, что они иногда трахаются, так что, должно быть, здесь замешаны какие-то чувства. Я молю Бога, чтобы она не трахалась, иначе раздавлю ее маленькое сердечко без угрызений совести. Я мог бы просто убить его раньше и уберечь ее от этого.

Есть много причин, по которым я ненавижу его, но главная из них — это то, что привело меня сюда, в этот дом, собирающегося убить сорок девятого человека по приказу. Кто-то лет двадцати с небольшим, который по-королевски облажался. Моя работа — убить пятьдесят придурков, которых мне назначают, а за последние шесть месяцев я справился с сорока восемью.

Элита не прощает. На самом деле, она безжалостно убивает. По крайней мере, они нам так приказывают. Или мне, за то, что я облажался настолько, что оказался в таком положении, но не настолько, чтобы меня убили. Я легко отделался по сравнению с другими, и это потому, что у моего отца было место за Столом переговоров. У меня есть гарантированное место, когда придет время стать преемником моего отца. То есть, если я смогу взять себя в руки. Что, очевидно, у меня сейчас не получается. Хотя Андреа умер на нейтральной территории, это не значит, что наказания не будет. Это только означает, что моим наказанием никогда не будет моя собственная смерть.

Похоже, гораздо больше людей, чем я думал, трахаются с мафией, что является глупой ошибкой. Нет причин заставлять их страдать, поэтому я прихожу и ухожу как можно быстрее. У меня нет времени на это дерьмо, и если бы меня не заставляли, я бы никогда этим не занимался. Это не значит, что мне не нравится выплескивать свой гнев, свою ярость на этих ублюдков, которые не заслуживают дыхания в своих легких, но в целом это просто пустая трата моего времени — находиться здесь и заниматься убийством. Я не могу дождаться, когда получу пятидесятое задание и покончу со всем этим.

Я вхожу в дом через парадную дверь с ключом. Да, вот какой особенный этот мужчина. У меня даже есть ключ, чтобы не шуметь. Закрыв за собой дверь, я устанавливаю глушитель на свой 9-миллиметровый пистолет и тихо, как мышка, направляюсь в гостиную. Вот он спит на диване, не заботясь ни о чем на свете, как будто это не он наебал Братву. Тупой ублюдок, он вот-вот умрет, а даже не знает об этом. Или, может быть, знает, но смирился.

Мне кажется, что я стою перед ним часами, хотя на самом деле это всего несколько минут, и жду, когда он почувствует, что за ним наблюдают. Он этого не делает, и я теряю терпение. Я подхожу к нему и становлюсь на колени перед диваном, затем сую пистолет ему в рот. Это быстро приводит его в чувство, и он кричит, вероятно, от боли из-за сломанных зубов, хотя звук приглушен оружием.

— Последние слова?

Мужчина закрывает глаза, его дыхание прерывистое, кулаки сжаты. Воздух пропитан запахом мочи, и я качаю головой. Он все равно не может говорить, и обычно это риторический вопрос. Возможно, на этот раз он тоже так думает, но я был искренен, когда спросил его. Я надеюсь, что это будет что-то вроде «пошел ты» или «давай, убей меня уже», чтобы я не чувствовал никакой вины. Когда они умоляют и говорят о своей семье, я начинаю чувствовать то, чего не должен. Не то чтобы это останавливало меня, хотя я и человек. Просто некоторые вещи иногда влияют на тебя.

Из его глаза скатывается слеза, и я нажимаю на спусковой крючок. Кровь разбрызгивается повсюду позади него, на диване и почему-то на моей одежде. Это грязно. Всякая смерть такова. Я отправляю сообщение уборщикам со своего одноразового телефона, фотографирую место происшествия и выхожу из дома, радуясь, что на мне перчатки. Уборщики будут осторожны с домом, а затем избавятся от тела. Надеюсь, никто не будет слишком сильно скучать по нему, но обычно люди скучают. Мы слабые существа, поэтому в конце концов кто-нибудь узнает.

Выйдя из дома, я снимаю перчатки и засовываю их в карман, затем ровным шагом направляюсь к своей машине. Хорошо, что сейчас три часа ночи, и никто не узнает, что я был здесь. Моя рубашка пропитана кровью, поэтому я снимаю и ее, как только сажусь в машину, не желая, чтобы она попала на мои кожаные сиденья, и сразу же складываю все в пластиковый пакет.

Теперь я должен отчитаться — подтвердить, что моя работа выполнена. Забавно, насколько преподаватели и администрация Атлантического университета вовлечены в наш мир. Университет существует уже несколько десятилетий, обслуживая семьи криминальных авторитетов. Декан — это тот, кто дает мне работу, а затем подтверждает выполнение.

Немного иронично то, как все это работает, но вот я здесь, расплачиваюсь за грехи, которые не были совершены намеренно. Если бы я сделал это со злым умыслом, я бы признался в этом, но нет. Меня подставили и вынудили совершить ошибку. Ту, которая дорого мне обошлась. Как моя жизнь и мое достоинство, так и моя совесть. Чувство вины за убийство такого молодого человека съедает меня заживо каждый день, и хуже всего то, что это была не его вина. Его там не должно было быть.

Это должен быть Лео.

Он не позволит мне запугать себя или заставить почувствовать, что я ниже его, и как только закончу с этой работой, на которую меня вынудили, кое-что произойдёт.

Он пожалеет, что когда-либо перешел мне дорогу.

Я подъезжаю к университету, паркуюсь на стоянке для персонала, а затем иду в кабинет декана. Я удивлен, что двери не заперты так поздно, но я предполагаю, что он не живет в страхе с той защитой, которую должен иметь, работая на Элиту. Хотя я бы не был таким доверчивым, к черту это.

В коридорах темно и жутко, и если бы не мой пистолет, я бы чувствовал себя так, словно кто-то собирается наброситься на меня в любую секунду. Однако я держу пистолет у бедра, положив руку прямо на него, он заряжен.

Я стучу в дверь и меня приглашают войти.

— Мистер Армстронг, — приветствую я его, и он кивает в ответ. — Работа завершена. Уборщики на месте.

— Дай мне взглянуть.

— Вот. — Я отдаю свой одноразовый телефон с доказательством смерти от уборщиков, фотографией всего окровавленного тела.

Мистер Армстронг снова кивает — это, пожалуй, единственное, что он умеет делать в общении, и лезет в свой стол. Серебряная монета мерцает, когда он вытаскивает ее, на нее падает свет настольной лампы, и он протягивает ее мне. Я забираю ее, как будто она мой спасательный круг, потому что так оно и есть, и кладу в карман, чтобы пополнить свою коллекцию.

— Спасибо, — говорю я, разворачиваясь, чтобы покинуть офис и отправиться домой. — Спокойной ночи.

— Ты почти закончил с этим, Николай. Я просто хочу, чтобы ты знал, я горжусь тем, как ты справился. Не облажайся.

Я смотрю на него через плечо, киваю и выхожу. Он знает, что я не собираюсь сидеть здесь и ждать Кармы, в то время как Леонардо Коломбо ходит по земле, как будто ничего никогда не происходило. С ним ничего не случилось, но это случилось со мной и его невестой.

Я видел, какой опустошенной она была на похоронах своего брата. Я наблюдал издалека. Это только вызвало у меня укол вины, когда я увидел, насколько она была подавлена, зная, что теперь ненавидит меня, и я не мог помочь ей пройти через это. И я не виню ее, если она меня ненавидит, но также не думаю, что она даже знает, что я убил ее брата, судя по тому, как она со мной обращается. Я хочу помочь ей пройти через это, одновременно отомстив. Возможно ли это?

Я не только хочу смерти Леонардо, я хочу раздавить его эго, растоптать его достоинство точно так же, как он поступил со мной. Потом, когда он умрет, у меня будет два выбора: бросить ее или оставить себе. Держу пари, он перевернется в гробу, когда увидит, как мы трахаемся.

Как только я выхожу из офиса, мой самый большой кошмар воплощается в жизнь.

Мой отец, Олег, заталкивает меня обратно в кабинет декана. Мистер Армстронг выходит так, словно у него просто еще один рабочий день, и я полагаю, что так оно и есть. Никто не связывается с Элитой. Нервы сжимаются у меня в животе, когда он закрывает дверь, и я не знаю, чего ожидать. Я нечасто вижусь со своим отцом, а теперь он приходит без предупреждения?

— Николай.

— Отец, — рычу я.

— Я слышал, ты почти закончил со своими монетами. — О, так вот почему он здесь. Чтобы убедиться, что я не испорчу все.

— Не волнуйся, я тебя не разочарую.

— Ты уже делаешь это без особых усилий. — Он улыбается, хотя это не касается его глаз. Поэтому я отвечаю ему своей улыбкой. — Не ставь меня в неловкое положение. Ты сделаешь это как можно скорее.

Я киваю один раз.

— Как только мне позвонят еще раз, все будет кончено.

— Хорошо.

Он даже не обращает на меня внимания, прежде чем развернуться и выйти из офиса, оставив опустошенным и сбитым с толку. С тех пор, как кое-что произошло с моей матерью, я ненавижу его. Ненавижу его как личность, и он знает это. Когда она умерла, он не утешил меня. Как будто ему было наплевать на ее смерть. Ему также было на меня наплевать.

И я все еще ненавижу его.

Я всегда буду ненавидеть.

Он забрал у меня кое-что ценное и не может вернуть. Теперь все, что у меня осталось, — это воспоминания, которые преследуют меня. Неплохие воспоминания, хотя они все еще причиняют боль.

Дорога домой короткая. К счастью, у нас есть дом в полном распоряжении — у членов Дьяволо — и я паркуюсь там, где обычно. Уже почти пять утра, а мне нужно рано вставать, чтобы пойти на занятия. Или, скорее, не спать. Я не могу просто прогуливать, когда учусь на последнем курсе подготовки к медицинскому.

Ребята уже завтракают; они не лягут спать по крайней мере до шести утра, им повезло, что у них только дневные занятия. Должно быть, здорово.

Илья отрывается от своих блинов.

— Там, откуда они взялись, есть еще, если хочешь.

— Тяжелая ночка? — Спрашивает Дмитрий с усмешкой.

— Можно и так сказать, — отвечаю я, беру себе блинчики с сиропом и сажусь напротив них на кухонный островок из белого мрамора. Иногда немного странно находиться на их орбите. Они — клубок напряжения, никогда не знают, чего хотят, но и не позволяют друг другу двигаться дальше. Они играли в эту игру много лет, и у Ильи есть та итальянская девушка, которая тоскует по нему. Он развлекает ее, и Дмитрий злится из-за этого.

— Видел сегодня твою девушку, — говорит мне Илья, и мои мышцы непроизвольно напрягаются.

Я вспыхиваю, но заставляю себя расслабиться.

— Она не моя девушка, а всего лишь средство для достижения цели. — И все равно меня бросает в жар при одной мысли о том, что он разговаривает с ней.

— Она спрашивала о тебе, — отвечает он, откусывая еще кусочек.

— О? — Я поднимаю бровь, глядя на него, внезапно чувствуя возбуждение от ответа. — И что ты сказал?

— Что я ни хрена не знаю о том, где ты находишься.

Она спросила, где я. Не знаю, должен ли я волноваться или радоваться. Я что-то чувствую. Я просто не могу точно определить, что означает напряжение в моей груди. Наверное, злость на Илью.

— Я слышал, как она говорила Энни, что скучает по тебе, — говорит Дмитрий, и я, прищурившись, смотрю на него.

— Почему ты всегда лжешь мне в лицо? — Спрашиваю я. Я точно знаю, что она этого не говорила.

— Он не лжет, — перебивает Илья. — Хотя была пьяна.

Ну, трахните меня.

Теперь мне нужно навестить ее; я ничего не могу с собой поделать. Она будет дома? Или уже в студии? Вероятно, последнее, учитывая, что у нее утренние занятия. Да, я поставил перед собой задачу запомнить ее расписание на последнюю неделю. Благодаря тому, что я наблюдал за ней, установив маячок на ее машине и получив ее школьное расписание от администрации, которая меня знает, я всегда знал, где она находится в любое время. Она все упростила. Моя принцесса, всегда такая предсказуемая.

Камилла рано по утрам ходит в студию, собственно, она сейчас там, а потом весь день в школе. Закончив школу, она возвращается домой заниматься. Я предполагаю. Тем более, что Лео навещает ее каждый день, и я даже представить не могу, чем они занимаются в это время. Я не хочу. Не похоже, что мы что-то значим друг для друга, так что она, вероятно, трахается с ним. Однако вскоре она поймет, что не будет трахаться ни с кем, кроме меня. Она не будет дышать ни для кого, кроме меня, кончать ни для кого, кроме меня, или плакать ни для кого, кроме меня.

— Что ж, хорошо, — говорю я им, доедая завтрак. — Мне нужно собрать свои вещи и идти.

— Сейчас пять утра, — сухо отвечает Дмитрий.

— Я никогда не говорил, что собираюсь на занятия.

Илья ухмыляется, зная меня слишком хорошо. Мой план ни для кого не секрет, так что они знают, чего я добиваюсь, преследуя ее. Разница лишь в том, что они не понимают, как глубоко я проваливаюсь в эту кроличью нору.

Я заставил себя держаться от нее подальше в течение недели по нескольким причинам. Во-первых, я слишком уязвим. Все чувства, которые, как я думал, прятал много лет назад, снова всплывают на поверхность, и это пугает меня. Во-вторых, я становлюсь слишком одержимым вопросом, когда увижу ее в следующий раз, когда она посмотрит на меня своими великолепными карими глазами, и когда снова будет издавать для меня те хриплые звуки, когда я буду трахать ее пальцами. Все это очень неудобно, и я не хочу знать, насколько глубоко зашла моя одержимость. Потому что моя любовь к ней уже слишком сильна.

Я смотрю на часы и вижу, что у меня есть около двадцати минут, чтобы выбраться из этого дома, если я хочу успеть в студию к тому времени, когда Камилла закончит, поэтому быстро принимаю горячий душ, чтобы смыть кровь и мерзость прошлой ночи и сегодняшнего утра.

Уникальность этого места в том, что оно не похоже на обычный дом студенческого братства. Оно современное, относительно красивое, и в нем есть удобства, которых вы не найдете ни в одном другом доме. Как будто в каждой комнате есть собственная ванная. К счастью, нас здесь живет всего десять человек, и только пятеро из нас близки друг с другом. Илья, Дмитрий, Семен и Виктор, вместе со мной; мы команда, подразделение, друзья. У меня все еще есть секретная квартира, где я останавливаюсь, обычно на выходные, так как она находится не рядом с кампусом, расположение которого не знают даже мои друзья. Это потому, что она маленькая и находится в нескольких минутах ходьбы от частного пляжа, на который я водил Камиллу. Я хожу туда, чтобы расслабиться и побыть в одиночестве.

Это мое безопасное место.

Натягивая рубашку через голову, я останавливаюсь, чтобы привести волосы в беспорядок, а затем надеваю джинсы и кроссовки. Я думаю, это одна из самых нетрадиционных черт во мне: то, как я одеваюсь. Я либо одеваюсь официально в слаксы или брюки цвета хаки, в зависимости от того, что собираюсь делать, либо просто в джинсы и футболку. Иногда я надеваю ботинки, иногда нет. Я использую дезодорант, беру свой рюкзак и направляюсь к своей машине.

На улице мрачно, вероятно, собирается дождь, поэтому я паркуюсь ближе ко входу в студию. Я приехал сюда только с одной целью: сделать эту девушку своей. Если я хочу достичь своей цели, мне нужно поторопиться. Я мог бы отвезти ее обратно на пляж, но думаю, что она, вероятно, захочет попасть в школу как можно скорее, поэтому я отвезу ее сегодня. Даже если мне придется тащить ее за волосы. Она не откажется от этого.

Я прислоняюсь к своей машине, скрестив лодыжки, как будто расслаблен, когда это совсем не так, и жду, когда выйдет Камилла. Не прошло и двух минут, как она уже здесь. На ней надеты спортивные брюки и укороченный топ, поскольку сегодня снова теплый день. Температура около восьмидесяти пяти градусов по Фаренгейту, а сейчас всего шесть утра. Она перекидывает через плечо спортивную сумку, в которой, как я полагаю, есть все, что ей нужно для танцев, и смотрит мне в глаза.

Аннабелла идет рядом с ней, хмурясь, когда Камилла останавливается, как вкопанная и следит за ее взглядом, который возвращается ко мне. Затем она улыбается, похлопывает Миллу по руке и уходит, чтобы сесть в машину рядом с моей, выезжая со стоянки, ни о чем не заботясь и даже не оглядываясь назад. Какая ужасная подруга. Я бываю дьяволом. На самом деле, иногда мне кажется, что я им стал после всего, что сделал за последние семь месяцев.

Милла подходит и останавливается прямо перед моими ботинками, хмурясь, когда я поднимаю бровь.

— Что ты здесь делаешь? — Резко спрашивает она, заставляя мои губы дрогнуть. — Пришел еще немного понаблюдать за мной?

О, она злится. Интересно, почему? Потому что я исчез?

— Ты скучала по мне, solnyshko? — Я тихо спрашиваю ее: — Ты хотела, чтобы я продолжал преследовать тебя?

— Ни в коем случае, — фыркает она.

Но я не хочу такого ответа. Я хочу, чтобы она сказала мне, что да, что я единственный, по кому она скучает. Что она не могла дождаться, пока я вернусь к ней.

— Лгунья. — Я хватаю ее за плечи и разворачиваю, прижимаю своими бедрами ее тело к машине. — Я думаю, — я убираю прядь волос с ее щеки, — ты хотела, чтобы я остался, и была разочарована, когда я этого не сделал.

Мой нос трется о ее щеку, пробегая от подбородка до виска, который я целую. Она слегка расслабляется рядом со мной.

— Я не разочарована, — слабо отвечает она.

— Илья сказал, что ты спрашивала обо мне.

Камилла отшатывается, как от пощечины, хотя я хватаю ее за талию и прижимаюсь к ней еще ближе.

— Я была пьяна. — Ее подбородок вздергивается, глаза сужаются и сверкают, а губы поджаты.

Она действительно хочет, чтобы я поверил, что она не скучала по мне, что ей наплевать на меня и на то, уйду ли я, но я знаю лучше. Я видел, как она продолжала оглядываться в поисках меня, как будто я просто материализовался и составлял ей компанию, куда бы она ни пошла.

— Я знаю, принцесса. — Я целую ее в щеку, и ее глаза наполняются слезами. — Думал, ты не хочешь, чтобы я был рядом. — Я действительно не думал об этом после того, как практически трахал ее рот языком, когда видел ее в последний раз, но я действительно хотел знать, будет ли она скучать по мне. Кроме того, я действительно был занят. — Я скучал по тебе, даже если ты не скучала по мне.

Камилла смотрит мне в глаза, нахмурив брови. Как будто она мне не верит. Я вижу мгновенное сомнение, неверие в ее глазах. Как будто ее великолепные зеленые глаза называют меня лжецом.

— Тогда почему ты ушел?

На этом я замолкаю, так и не отрепетировав эту часть. Я не могу сказать ей правду, она возненавидит меня навсегда. Она бы возненавидела меня, и у нее была бы на то причина. В отличие от того, что она думает, на самом деле я никогда не ненавидел ее.

— Чрезвычайное положение в семье. — Не совсем неправда. То, что Элита отдала мне прямой приказ, можно считать чрезвычайной ситуацией. — Мне очень жаль.

Ее лицо смягчается.

— Все в порядке?

— Теперь да. — Я вздыхаю, и, к сожалению, я говорю серьезно. Как будто я снова могу дышать. Она, несомненно, вредна для моего здоровья. Я лучше задохнусь, чем буду чувствовать себя так. — Я отвезу тебя в школу?

— Конечно. — Камилла натянуто улыбается и ждет, пока я открою ей дверь, как настоящей леди. Она просто знает, что я чувствую по этому поводу.

Все время, пока мы в машине, Камилла смотрит прямо перед собой, полностью игнорируя меня. Мне это ни капельки не нравится. На самом деле, мне хочется заполнить тишину бессмысленной чушью, что еще хуже. Не то чтобы наши разговоры когда-либо были бессмысленными. Я очень скучаю по нашей игре в двадцать один вопрос.

— Ты вообще собираешься со мной разговаривать? — Спрашиваю я ее, и она, наконец, смотрит на меня с серьезным выражением лица.

— Э-э-э, — она прочищает горло. — О чем ты хочешь поговорить?

— Не бери в голову.

— Подожди, — добавляет Милла, — я серьезно.

— Что ты делала, пока меня не было?

— То же, что и всегда. — Я действительно знаю, что это правда, моя хорошая девочка. — Училась и танцевала. Танцевала и училась.

Я медленно киваю, стараясь не выдать себя тем, что наблюдал за ней.

— Звучит ужасно скучно.

— О? — Камилла хихикает. — Это забавляет тебя?

— Сколько у тебя времени до начала занятий?

— Час. Почему спрашиваешь? — Потому что я хочу тебя, черт возьми. Я хочу поглотить тебя, заставить забыть всех, кроме меня.

— Хочешь, я покажу тебе, как развлекаюсь?

— Здесь нет водки, — размышляет она. — Или игровой площадки. — Я хихикаю, подъезжая к школе и высматривая здание, в которое она должна была пойти. — Куда мы едем?

— Туда, куда тебе нужно, — говорю я ей.

— Вон там. — Она указывает на большое здание, похожее на то, в котором проходят школьные концерты и хоры.

Я киваю, направляясь туда, и паркуюсь прямо у дверей. Стоянка пуста, и я смотрю на нее.

— Здесь совсем пусто? — Спрашиваю я ее, наклоняясь и нежно покусывая мочку ее уха, заставляя ее вздрогнуть.

— Должно быть…

Достаточно хорошо.

Я выхожу из машины, беру свой рюкзак и обхожу вокруг, чтобы выпустить и ее тоже, а затем мы заходим в здание вместе. Здесь безукоризненно чисто, с блестящими и большими квадратными плитками, которые выглядят как мрамор, но таковыми не являются. В углу стоит рояль, и здесь так тихо, что можно было бы услышать дыхание людей, если бы в здании кто-то был.

Она идет впереди меня, заходит в класс и сбрасывает свои вещи на пол, затем достает пуанты из сумки. Она садится, подтягивает спортивные штаны, зашнуровывает обувь и затем встает.

— Покажи мне, как ты танцуешь, принцесса.

— Не здесь, — говорит она, качая головой. Я оглядываю тесное пространство. Да, так не пойдет. — Следуй за мной.

— Куда угодно, — бормочу я, и она смотрит на меня с открытым ртом, но ничего не говорит.

Камилла ведет меня в зал со сценой и множеством кресел. Я говорю, наверное, о тысяче бордовых кожаных кресел, по меньшей мере, бесконечных рядах, которые ведут наверх, откуда ничего не видно внизу.

К сцене ведут ступеньки, и она поднимается по ним. Я следую за ней по пятам, и она начинает снимать спортивные штаны. На ней нет купальника, только укороченный топ и стринги вместе с пуантами, которые она снимает с ног и бросает на землю. То же самое и с ее топом.

Она полностью обнажена.

— Что ты делаешь, моя маленькая балерина? — Я спрашиваю ее с усмешкой, когда она принимает позу с поднятыми руками. — Ты собираешься потанцевать для меня?

— Я собираюсь показать тебе, как мне нравится проводить свое время.

И скоро я покажу ей, как мне нравится тратить свои деньги.

Она грациозно скользит по сцене, затем останавливается.

— Это называется «Grand Adage», — говорит она с французским акцентом, начиная двигать ногой вперед, назад и в сторону, стоя на одной ноге. Она легко удерживает равновесие, и я вижу, как работает ее подтянутый пресс.

— Прекрасно, — говорю я ей мягким голосом, полным благоговения.

Я снимаю с плеча рюкзак и достаю из него фотоаппарат. Ее спина обращена ко мне, когда она принимает положение, когда собирается развернуться, пока я делаю снимок.

Она начинает вращаться, а затем выбрасывает ногу в сторону, изо всех сил стараясь продолжать движение; она делает это десять раз подряд.

— Это называется фуэте.

Затем Камилла делает небольшое движение, похожее на прыжок, и потом шпагат в воздухе, разворачиваясь, чтобы приземлиться в противоположную сторону. Теперь она рядом со мной и не останавливается, пока не оказывается передо мной. Я протягиваю руку, она берет ее и поднимает над головой. Я осторожно хватаю ее, когда она начинает кружиться на месте, затем, примерно через пять оборотов, притягиваю ее к себе за талию, ее нога в воздухе, пока мы не оказываемся на одном уровне друг с другом. Она встает на цыпочки, когда я хватаю ее за бедро свободной рукой и обхватываю им свой бок, поднимая его еще выше.

Яркий свет на мгновение ослепляет меня, но я не отрываю глаз от ее лица, и она тоже. Я смотрю в ее каре-зеленые глаза, с примесью оранжевого и синего, и ее дыхание становится немного прерывистым. Я могу сказать, что нравлюсь ей, и хотя это была моя игра с самого начала, сейчас это кажется неправильным. Это искренне с обеих сторон. Я хочу, чтобы она вернулась, я действительно хочу ее.

Моя рука поднимается по ее бедру до самой талии. Она опускает ногу, теперь стоя на своих двоих. Я хватаю ее за талию одной рукой, а пальцами другой руки приподнимаю ее подбородок, наклоняясь так, что наши губы почти соприкасаются. Камилла встает на цыпочки, подходя еще ближе и держась за мой затылок, ее губы слегка касаются моих и посылают электрический разряд по моему телу, венам, всему моему существу.

Я облизываю губы, мой язык слегка касается ее языка, и она ахает. Мой нос касается ее, и мы просто стоим, глядя друг другу в глаза, пока наше дыхание смешивается. Никто из нас не двигается; как будто она ждет меня, а я жду ее.

— Ты собираешься поцеловать меня, solnyshko? — Говорю я ей в губы, и одна сторона ее губ приподнимается в ухмылке.

От нее одни неприятности.

— Лучше поцелуй мою киску, — говорит она своим хриплым голоском, и мой член начинает пульсировать. Я прижимаю ее к своей эрекции, выпуклость в моих джинсах вот-вот лопнет, и я обхватываю ее сзади. Камилла ухмыляется, подпрыгивая и обхватывая ногами мою талию. — Это означает «да?» — Спрашивает меня маленькая шалунья.

— Я никогда не откажусь от этого.

Я выхожу на середину сцены и присаживаюсь на колени, медленно опуская ее, пока она не оказывается спиной на холодном полу.

— Черт, — шепчет она, и дрожь пробегает по ее телу. — Холодно.

— Через минуту ты этого не почувствуешь, принцесса.

Схватив за бедра, я поднимаю ее с пола, пока на нем не остаются только верхняя часть спины и плечи, затем опускаю к ней лицо. Я облизываю ее щелочку, и она извивается и стонет подо мной. Все эти ее тихие звуки подстегивают меня. Черт возьми, мне нравятся звуки, которые она издает для меня, только для меня.

— Я еще даже не начал, а ты уже ведешь себя как жадная шлюха, не так ли? — Она хнычет, когда я плюю ей на клитор, хотя с нее капает.

Я поднимаю ее повыше к своему лицу, когда наклоняюсь со своего коленопреклоненного положения, держась за ее задницу и глядя на ее хорошенькую маленькую щелку. Она стонет, когда мой язык облизывает ее от входа до клитора, задерживаясь на нем и обводя его языком.

— Да, — она извивается подо мной, и я хватаю ее сильнее, мои пальцы оставляют синяки, когда я пытаюсь удержать ее неподвижно. — Так.

От этого слова горячая волна пробегает по моему позвоночнику, заставляя меня лизать ее быстрее, жестче, безумнее, пока не начинаю стонать напротив нее. Ее бархатистая кожа на вкус как мед, и у меня текут слюнки, когда я вылизываю ее. Я посасываю и покусываю самую чувствительную часть ее тела, и она стонет еще громче, ее звуки становятся чаще. Я чувствую, что она близко.

Я засовываю в нее два пальца и нежно, медленно посасываю ее клитор, доводя до безумия.

— Ник, — выдыхает она.

Я удивленно отстраняюсь.

— Скажи это еще раз, мне понравилось.

— Ник, — говорит она снова тем же хриплым голосом, и у меня внутри все горит. Я могу просто кончить в штаны. Мне придется позаботиться о себе после этого. — Заставь меня кончить.

Я снова опускаюсь к ней, медленно поглаживая пальцами, возвращаясь к посасыванию ее клитора, затем увеличиваю темп обоими движениями. То, как она извивается, когда я быстрее двигаюсь, сводит меня с ума, и могу сказать, что это сводит с ума и ее, если судить по тому, как ее возбуждение стекает по моему подбородку. Ее стоны усиливаются, и она начинает дрожать, ее киска пульсирует вокруг моих мокрых пальцев, сжимая меня так, словно она пытается разорвать их.

— Ник! О, мой чертов Бог!

Сделав последний рывок, она кончает, запрокинув лицо, чтобы посмотреть в потолок, ее глаза открыты, несмотря на яркий свет. Держу пари, у нее перед глазами все плывет, она сходит с ума, когда я продолжаю лизать ее даже после того, как она кончает. Ее грудь вздымается, и она задыхается, когда я вытаскиваю пальцы из ее киски и отпускаю.

Камилла смотрит на меня с жаром в своих карих глазах, и, когда я посасываю пальцы, ее глаза темнеют. Я поднимаю ее нижнее белье, кладу промокшую ткань в задний карман, затем опускаюсь на ее тело.

— Поцелуй меня, сейчас же, — требую я, и она, не колеблясь, целует меня глубоко и жадно, ее возбуждение разливается по всему телу.

Она отстраняется первой и удивляет меня, слизывая свою влагу с моего подбородка, затем снова втягивает мою нижнюю губу в свой рот. Я стону и убеждаюсь, что она может почувствовать мою твердость на себе.

— Почувствуй, что ты делаешь со мной, Камилла, — шепчу я ей на ухо, терзая своим членом ее влажную киску. — Ты убиваешь меня.

— Хорошо.

Я трусь об нее до тех пор, пока ее влага не пропитывает мои штаны, и мне кажется, что я вот-вот кончу прямо там, доводя себя до грани освобождения, а затем отстраняюсь. На заднем плане слышен шум, и я заставляю ее встать, пока нас не обнаружили.

Камилла снова надевает свою одежду и смотрит на меня, как-то странно направляясь ко мне. Я ухмыляюсь.

— Зачем тебе понадобилось оставлять мое нижнее белье? — Требует она, и я подхожу ближе и притягиваю ее к себе, пока мы не оказываемся на одном уровне.

Я шепчу ей на ухо:

— Потому что я хочу, чтобы из твоей киски текло весь день. Я хочу, чтобы твоя влага была единственным, о чем ты думаешь, когда сидишь в классе, и о том, что я тот, кто сделал тебя такой.

Она ахает, когда я шлепаю ее по заднице, и спускается по ступенькам сцены, не оглядываясь на меня. Я опускаю голову, делая глубокие вдохи, желая, чтобы моя эрекция утихла, прежде чем выберусь отсюда.

Это была ужасная идея, потому что раньше она всегда сводила меня с ума, но теперь это мой любимый наркотик, и мне будет нужно все больше и больше. Вот тебе и все, что заставило ее снова влюбиться в меня назло. Теперь я честно в этом участвую, и дело даже не в Лео. Иррациональная часть меня думает, что она выберет меня, если до этого дойдет, но я знаю, что ошибаюсь, и мне нужно успокоиться.

Она тебе больше никто.

По крайней мере, это то, что мне нужно сказать себе, и, может быть, только может быть, я скоро в этом буду убеждён. Потому что знаю, что все это ложь. Она была для меня всем с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать.

К сожалению, сегодня в кафетерии Лео сидит рядом со мной. Либо он не понимает намека на то, что между нами все кончено, либо ему все равно. Это довольно раздражает, но я ничего не могу с этим поделать. С годами он становился все холоднее и холоднее. Прошел год с тех пор, как я рассталась с ним, а ему все равно. Он говорит, что он мой будущий муж, поэтому может ждать, сколько ему нужно, чтобы заполучить меня. От моего внимания не ускользнуло, что он все еще флиртует с другими девушками, развлекает их, даже занимается с ними сексом. Я ничего не значу, теперь просто как часть его собственности. Кто-то, кому неизбежно придется провести остаток своей жизни, привязанной к нему, без выбора. Возможно, сейчас я сдерживаюсь, отталкиваю его при каждом удобном случае. Отказываюсь отдать ему ту единственную часть себя, которую могу отдать добровольно, но он терпелив. В конце концов, однажды он получит то, что хочет.

К большому огорчению Лео, Энни садится по другую сторону от меня и без умолку рассказывает о предстоящем концерте. Я по большей части не обращаю на нее внимания, потому что чувствую на себе пристальный взгляд Николая. Когда я поднимаю глаза, он следит за каждым моим движением. То, как я беру пиццу и откусываю от нее, пока жую. Когда вытираю рот салфеткой. Он все это время наблюдает за мной. Он также переводит взгляд с Лео на меня с напряженным выражением лица. Как будто он сердится. Не думаю, что я когда-либо видела его сердитым. Мы никогда не ссоримся. Он мой лучший друг, хотя иногда мне нравится представлять, что он нечто большее. Прошло шесть месяцев, а я все еще не могу забыть, как он обнимал меня в моей постели. То, как мы почти поцеловались. Он ухмыляется, как будто знает каждую мысль, мелькающую у меня в голове, и, вероятно, так оно и есть.

Я отвожу взгляд.

Даже если мне придется заставить себя больше не смотреть на него, я знаю, что это к лучшему. Последнее, что мне нужно, это чтобы Леонардо заметил, как мы строим друг другу глазки. Он бы взбесился, возможно, поднялся и подрался с ним. Все очень быстро обернулось бы кровью. Я знаю, что работа Лео у его отца стала более кровавой, и он научился драться и пользоваться оружием. Я не хочу думать об этом слишком часто. Мне становится страшно. Все, что я знаю, это то, что теперь, когда нам по шестнадцать, его отец дает ему работу, которую он выполняет. С машинами, деньгами, и я бы не упустила случая предоставлять мужчине из Коломбо еще и женщин. Что отвратительно.

Это должно беспокоить больше, чем есть на самом деле, но меня волнует только то, что делает или не делает Ник. Я не знаю, когда он стал центром моей вселенной, но это произошло, и теперь я думаю только о нем. Видеть его и проводить с ним время — это все, чего я хочу. Даже больше, чем танцевать. Это удивительно.

Я снова поднимаю взгляд, надеясь, что он отвернется, чтобы я могла полюбоваться его красотой, но его глаза по-прежнему устремлены прямо на меня. Мои щеки пылают от того, как он собственнически смотрит на меня, и кажется, что он хочет убить Лео за его близость.

Леонардо приближается ко мне, его губы касаются моего уха, и челюсть Ника сжимается. Я боюсь, что его зубы щелкнут от этой силы.

— Ты, блядь, делаешь то, о чем я думаю? — Я напрягаюсь от его вопроса, и дыхание застревает в моих легких. — Если я еще раз увижу, что ты так пялишься на русского, я сверну тебе гребаную шею. Ты это понимаешь?

Из моих легких выходит весь воздух.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь? — Выдавливаю я, удивляясь, что мой голос даже не дрожит, когда я лгу.

— Тебе лучше этого не делать. — Говорит он сквозь стиснутые зубы, его губы касаются раковины моего уха, вызывая чувство бунта во всем моем теле. — Я убью его, черт возьми, а потом и тебя тоже.

— Я не дура, Лео. — Я смотрю на него, отстраняясь. Его глаза расширены, челюсть сжата точно так же, как у Ника, но я не осмеливаюсь снова взглянуть на него. — А теперь, если ты меня извинишь, мне нужно в туалет перед уроком.

— Как скажешь.

Я встаю со стула и направляюсь в ванную, заканчиваю с делами и мою руки. Туалет находится прямо в кафетерии, поэтому я украдкой бросаю взгляд на столик, за которым должен сидеть Ник, но сейчас он пуст. Разочарование и сожаление наполняют меня, и мне вдруг становится жаль, что я не могу сидеть с ним каждый день вместо Лео.

Взглянув на часы, я замечаю, что вот-вот прозвенит первый звонок, поэтому направляюсь к своему шкафчику. Коридоры пусты, у бордовых шкафчиков никого. Даже немного жутко. Мою кожу покалывает, волоски на затылке встают дыбом, а затем я чувствую твердое тело у себя за спиной, его пах прижат ко мне. Я напрягаюсь, но потом вдыхаю запах ванили и сандалового дерева и расслабляюсь.

— Привет, — говорю я ему с придыханием, замечая, как он сильнее прижимается ко мне. — Ты ревнуешь?

— Всегда, принцесса, — выдавливает он. — Но я просто должен был поздороваться.

— Так скажи это, — отвечаю я, оставаясь очень неподвижной.

Дыхание Ника доносится до моего уха, его губы касаются его.

— Привет, детка.

Мое дыхание вырывается со свистом, когда я чувствую, как он напрягается рядом со мной, и немедленно отстраняется. Но я оборачиваюсь и хватаю его за запястье, прежде чем он успевает уйти. Он остается, удивляясь мне, и смотрит прямо в глаза. Я протягиваю свободную руку, чтобы коснуться его лица, мои пальцы касаются его щеки, и он закрывает глаза. Левой рукой он подносит мою руку к своему лицу, затем подносит мою ладонь к своим губам и оставляет на ней нежный поцелуй.

Я стону.

— Я скучаю по тебе.

Он улыбается в мою руку.

— Увидимся вечером.

Ник наклоняется и касается губами моей щеки.

— Увидимся вечером, — выдыхаю я.

Звонок разрушает наши чары, и мы быстро расходимся, пока нас не обнаружили.

Худшая часть?

Так будет всегда.

И это разбивает мне сердце.

Сегодня вечеринка в честь моей помолвки — пункт, не подлежащий обсуждению перед моим браком с Леонардо. Я хочу быть здесь примерно так же сильно, как отрубить себе мизинец, но это то, что, к сожалению, я не могу контролировать. Хуже всего то, что я не могу перестать думать о Николае, что довольно раздражает. Сегодня вечером я должна выглядеть презентабельно на этой дурацкой вечеринке, а не хандрить из-за какого-то парня.

Я грубо застегиваю молнию на спине своего красного облегающего платья, размышляя, как сбежать от этой жизни. Я могла бы покончить с собой и покончить со всем этим, избавить себя от жалкого существования. Я знаю, что буду ненавидеть все, что из этого выйдет; в этом нет никаких сомнений. Я буду лишена своей независимости и буду вынуждена терпеть унижения от своего мужа всю оставшуюся жизнь.

Стоя здесь, в этом номере для новобрачных, пока люди готовят меня к вечеринке по случаю помолвки… все, что я чувствую, — это чувство обреченности. Страх тяжелым комом ложится у меня под ложечкой, когда я смотрю на себя в зеркало, выглядя красивее, чем когда-либо. Я просто хочу, чтобы это было не из-за него. Дело не в том, что Лео худший человек на свете, хотя он может быть таким, когда захочет, в конце концов, давным-давно мы были лучшими друзьями, но в нем также нет чести. За последние несколько лет он показал мне свое истинное лицо. Он разбивал мое сердце бесчисленное количество раз и никогда не утруждал себя тем, чтобы собрать его обратно.

— Красиво, — говорит мамà. — Просто великолепно.

— Мы гордимся тобой, bambina mia, — говорит мне папà, и то чувство в животе возвращается.

Чувство, что меня сейчас вырвет, как будто ничего не будет хорошо. Может быть, мне лучше умереть, чем проходить через это. Образы моего брата заполняют мой разум — его у входа в дом, оставленного там умирать. Я делаю ему искусственное дыхание и вызываю полицию. Изо рта у него течет кровь. Рыдания угрожают подступить к моему горлу, и я всхлипываю.

— Что случилось, Камилла? — Папà спрашивает меня, его глаза полны беспокойства.

— Андреа должен быть здесь, папà.

Он резко втягивает воздух, и слезы текут по лицу моей матери, которое она быстро промокает салфеткой.

— Извините, — говорю я им, опустив голову, чертовски хорошо понимая, к чему это приводит. Поэтому я приношу извинения за то, что причинила им боль, когда мне от этого тоже больно, если не больше.

Мы с Андреа были ближе, чем мой старший брат Алессандро и я. Раньше мы все делали вместе до того, как я поступила в колледж, а потом снова, когда он присоединился ко мне. Жаль, что у него было всего шесть месяцев, прежде чем его внезапно забрали у меня. Забрал монстр, который разрушает каждую частичку меня и оставляет ни с чем.

Я не могу поверить, что позволила Николаю сделать это со мной на сцене. Что я позволила ему вести себя подобным образом в общественном месте. Мне стыдно, что я добровольно отдала ему все. Мое сердце выскочило из меня и растеклось по полу так же, как и мои слова, когда этот предательский рот простонал его имя. И все же я продолжала делать это, снова и снова, как будто не могла остановиться. Потому что я не могла. В тот день он забрал часть меня, и я не думаю, что она когда-нибудь вернется, по крайней мере, добровольно. Я видела, как он смотрел на меня. В его холодных серебристых глазах, наконец, появилось немного тепла, когда он увидел, как я танцую и делаю пируэты, держась за его руку, я могла сказать, что он хотел меня больше, чем показывал.

Все это подтвердилось в тот момент, когда он съел меня на завтрак прямо на сцене, даже позаботившись о том, что мне холодно, и держа меня как можно выше над полом. Я хотела его тогда; я бы позволила ему сделать со мной все, что угодно. Я была готова. Это больше не похоже на месть; это кажется слишком реальным, и мне это не нравится.

Почему я такая слабая?

Я собираюсь сказать Лео, что больше не буду этим заниматься, что если он хочет получить преимущество и избавиться от него, ему придется делать это в одиночку. Я не могу продолжать эту игру без того, чтобы мое сердце не попало под грузовик, а затем не было переработано, как мясо. Оно уже в руинах, сбито с толку тем, как Николай обращается со мной так, как будто я сделана из стекла и могу разбиться в любой момент, как будто он дорожит мной и в то же время хочет раздавить. Со мной никогда раньше так не обращались. Хотя это неуловимо, это было очевидно, когда он повел меня на пляж и посмотрел на меня сначала с нежностью, а затем с похотью.

Я все еще ему небезразлична.

Мои родители кивают в ответ на мои извинения, и я выхожу из комнаты, направляясь через зал, чтобы поприветствовать гостей. К сожалению, это касается и Лео. Моя мама четко организовала мероприятие, сделав все грандиозным и сногсшибательным. Это похоже на свадьбу, а не на вечеринку в честь помолвки, и это душит меня. Я совсем этого не хочу, и они насильно пичкают меня празднеством, запихивая в горло, пока я не подавлюсь и не сделаю вдох.

На круглых столах, покрытых белыми скатертями, стоят высокие вазы с белыми пионами. Элегантные деревянные стулья занимают гости, смеющиеся и улыбающиеся, как будто это лучшая вечеринка, на которой они когда-либо были, что могло бы быть правдой, если бы моя мама имела к этому какое-то отношение. С потолка свисает зелень и еще больше белых цветов, а в другом конце великолепного зала находится открытый бар, где официанты разносят закуски.

Слава богу, сегодня ужина не будет.

Я вижу сияющего Леонардо, разговаривающего с гостем, и когда он смотрит на меня, его ухмылка становится такой широкой, что вонзается в грудь, как нож, и извивается так, что у меня перехватывает дыхание. Видите? Теперь я чувствую себя дерьмово. Он счастлив жениться на мне через год, пока я здесь, думаю о Николае, человеке, который причинил боль — нет, убил — моего брата. Вместо того, чтобы вести себя так, как обещала себе, я сияю перед ним, как рождественская гирлянда. Даже если притворяюсь.

Подойдя к нему, я останавливаюсь. Он улыбается и притягивает меня к себе за талию, и я тут же напрягаюсь. Это будет полный отстой.

— Мистер Хьюз, — говорит он мужчине. — Познакомьтесь с моей будущей женой Камиллой.

— Ты только посмотри на нее? — Мужчина улыбается. — Просто великолепна.

Я застенчиво улыбаюсь и смотрю на Лео, который смотрит на меня так, словно я развесила звезды на его небе.

— Да, это она.

— Спасибо, сэр, — бормочу я.

Лео притягивает рукой меня ближе, его прикосновение собственническое, и я улыбаюсь ему еще шире. Саркастическая улыбка. Я собираюсь убить тебя улыбкой.

— Тогда я оставляю вас, голубки, на вашей вечеринке. — Мистер Хьюз уходит, оставляя нас одних.

— Я умираю с голоду, tesoro mio. Как насчет того, чтобы я съел тебя на ужин?

Я смеюсь над его словами.

— В твоих мечтах, — говорю я ему, и его глаза искрятся. — Мы должны наслаждаться вечеринкой, общаться и танцевать, помнишь?

— Ты права. Я пойду с тобой домой сегодня вечером.

Дрожь пробегает по моей спине, но мне каким-то образом удается сохранить улыбку на лице. Если он и замечает что-то неладное, то этого не говорит. Бьюсь об заклад, если он вернется домой, Николай, вероятно, появится и еще немного испортит вечер. Не то чтобы это беспокоило Лео, поскольку он хочет, чтобы тот ревновал, но я уверена, что он был бы раздражен, если бы ему не дали намочить член. Хотя, может быть, я и хочу этого.

Я чертовски скучаю по Николаю.

— Нет, спасибо, — говорю я ему, и мы присоединяемся к вечеринке.

Мы проводим час, танцуя вместе, и это одна из вещей, которые я искренне люблю в Лео: он действительно умеет танцевать. С ним действительно очень весело, когда он не ведет себя как придурок, и если бы он был таким чаще, у меня действительно были бы с ним отношения.

Но эта помолвка?

Неважно, как весело нам будет сегодня вечером, как хорошо он меня трахает или как он добр ко мне — это ни хрена не значит. Это договоренность, и пока я не подпишу бумаги, у нас нет никаких обязательств. Все очень просто. Если это беспокоит мою семью, они могут убить меня. На данный момент это неважно.

Я выпиваю пару бокалов и общаюсь с ним, еще одна вещь, в которой он великолепен, потому что так и должно быть, затем мы, наконец, садимся за длинный прямоугольный стол, предназначенный для нас и наших родителей. По столу протянута цветочная гирлянда, которая с каждой стороны доходит до пола. Опять же, пионы, мои любимые цветы. Интересно, кто это предложил? Это был Лео или моя мать?

Потребность принять наркотик берет верх, и я напрягаюсь. Моя сумочка в комнате для новобрачных, так что мне придется пойти туда за дозой. Я просто чертовски напряжена. Я смотрю на Лео и нежно глажу его по щеке:

— Я сейчас вернусь, мне нужно в дамскую комнату.

— Иди, tesoro mio, я буду ждать тебя здесь.

Я улыбаюсь и киваю, встаю из-за стола и иду в номер для новобрачных, стараясь двигаться обычным шагом. Я не хочу выглядеть отчаявшейся или как будто иду туда целенаправленно. Мне просто нужно в туалет, вот и все. Не могу выглядеть так, будто я чего-то очень хочу.

Оказавшись в номере, я подхожу к своей сумочке. Тишина становится оглушительной, когда я достаю маленький пакетик с кокаином и высыпаю немного на стойку. Я беру свою карточку и выравниваю кокс, затем нюхаю первую линию. На этот раз соломки нет, но я всегда могу воспользоваться другим способом.

Горький привкус поражает мои вкусовые рецепторы, когда попадает капля из носа в горло, и я фыркаю еще три раза, чтобы прочистить нос. Я делаю это снова, нюхаю вторую линию и повторяю процесс. Затем я прополаскиваю рот, чувствуя, как кайф охватывает мое тело, энергия течет по моим венам.

— Что такая красивая девушка, как ты, делает с кокаином?

Я замираю и оглядываюсь. Там, развалившись на диване, сидит Николай в костюме. Он выглядит лучше, чем когда-либо, с галстуком, его волосы зачесаны назад, а серебристые глаза горят, когда он исследует мое тело.

Ты убил моего брата, и теперь я в полной заднице, всегда ищу спасения, каким бы способом я его ни получила.

— Разве тебе не хотелось бы знать?

Николай прищуривается, глядя на меня.

— Да. Вот почему спросил. Я должен вытягивать слова из тебя, solnyshko?

— Мне нужно что-нибудь почувствовать. — Я облизываю губы, едва ощущая язык. — Это помогает мне.

Николай встает с дивана и медленно направляется в мою сторону, как хищник, преследующий свою жертву.

— Я могу заставить тебя чувствовать, принцесса. Но это просто может быть больно.

— Так сделай мне больно, — шепчу я едва слышно, но едва заметное расширение его глаз, облизывание губ и его ухмылка говорят мне, что он услышал меня. — Я хочу, чтобы ты это сделал.

Николай расстегивает брюки от костюма и берет в руку свой огромный член. Я облизываю губы при виде него, вспоминая все, что заставлял меня чувствовать этот член, как однажды причинил мне боль, и я хочу большего. Моя киска жаждет его, даже в то время, как сердце хочет ненавидеть.

Он поворачивается и садится на диван в штанах, спущенных до лодыжек, накачивая свой член, пока я наблюдаю. Его глаза смотрят в мои, пока я наблюдаю, как он получает удовольствие, и сжимаю бедра от внезапной пульсации между ног. Мой клитор пульсирует в такт биению сердца, и я чувствую, как трусики прилипают. Что-то такое изящное, такое простое заводит меня. Дело в нем, а не в игре.

К черту мою жизнь.

— Иди сюда, Камилла, — командует он, и ноги сами несут меня к нему без моего разрешения. — Стоп. — Я делаю несколько шагов в сторону, и он ухмыляется. — Ползи ко мне, принцесса.

Я хмурюсь, но все равно встаю на колени и делаю это, потому что знаю, что ожидающая меня награда — более сильный мотиватор, чем небольшое унижение. Он раздвигает ноги, и я опускаюсь на колени между ними, загипнотизированная тем, как он поглаживает свой длинный, толстый член прямо перед моим лицом. У меня слюнки текут от того, как Николай смотрит на меня, и он ухмыляется.

— Такая хорошая девочка, — хвалит он. — Теперь сними верх своего платья. Я хочу увидеть твой пирсинг.

Я ухмыляюсь этому и расстегиваю молнию на спине своего платья, спуская его вниз, пока оно не оказывается на талии. Его лицо полностью темнеет, и я чувствую, как воздух между нами сгущается, пока я едва могу дышать. Я снова облизываю губы, сглатывая слюну. Я так сильно хочу попробовать его на вкус. Он, должно быть, замечает, потому что наклоняется, берет меня за подбородок, а затем облизывает кончик моего носа, чтобы избавиться от того, что, как я предполагаю, является остатками кокаина. Он облизывает зубы, когда заканчивает.

— Ты такая красивая с этими красными губами, — Большим пальцем оттягивает мою нижнюю губу вниз, помада немного размазывается по ней. Он некоторое время смотрит и говорит: — Я хочу, чтобы они обхватили мой член.

Николай хватает меня за темные волосы на затылке и прижимает мою голову к своему члену, моя кожа головы горит от этого нападения. При первом контакте я обхватываю губами головку его члена, затем облизываю ствол, подготавливая его и себя. Его хватка на моих волосах не ослабевает, и боль на самом деле приносит мне утешение. Я приподнимаюсь на предплечьях, кладу их ему на ноги и заглатываю член. Я чувствую, как он покрывается слюной, но совсем не ощущаю задней части своего горла. Иногда это случается, когда я нюхаю кокаин, так что в любом случае я не беспокоюсь. Я беру его обратно снова и снова, так как меня не тошнит, а он запрокидывает голову и стонет.

— Посмотри на себя, — снова стонет он. — Возьми мой член, как будто он создан для тебя.

Николай начинает приподнимать бедра, врезаясь теперь в мой рот, и я все еще принимаю его без рвотных позывов. Я добавляю свои руки, ускоряя покачивание головой, крепче обхватываю губами его член и втягиваю щеки, но внезапно он отталкивает меня.

Его грудь вздымается, дыхание прерывистое, на лице улыбка.

— Тебе понравилось, детка? — Спрашиваю я его, и он переводит взгляд на меня.

— Так чертовски хорошо, — шепчет он.

Он снова наклоняется ко мне, хотя на этот раз хватает за талию и поднимает, чтобы я села к нему на колени, его член прямо передо мной, упирается в мой живот. Он чертовски огромен.

Мое платье задирается выше бедер, и все, что остается, — это трусики, которые он снова разрывает пополам. Они спадают с моего тела, и он хватает их, поднося к носу.

— Милая, — шепчет он, — ты пахнешь медом.

А он пахнет ванилью и сандаловым деревом. Плюс что-то еще, что я не могу точно определить.

Его рука возвращается на мой затылок, теребя волосы:

— Я видел тебя там с ним, Камилла. Улыбаешься ему, смеешься вместе с ним. Ты больше не будешь этого делать, если будешь знать, что для тебя лучше. — Громкий шлепок разрывает тишину. — Ты сделаешь это только для меня.

Моя киска сжимается от его слов, и он усмехается. Он знает, какое влияние оказывает на меня и как его слова заводят сильнее, чем кто-либо другой. Простыми словами.

— А почему ты думаешь, что можешь указывать мне, что делать? — Я поднимаю бровь.

— Сейчас не время быть маленькой девочкой, принцесса, — говорит он мне, приподнимая мои бедра и насаживая на свой член. Я собираюсь закричать, но он закрывает мне рот, фактически заставляя замолчать. — Сейчас самое время потрахаться.

Возникает ощущение жжения, от которого я не могу избавиться из-за неожиданного и жестокого входа, но приспосабливаюсь, двигая бедрами вперед и назад, добавляя трения. Я вскрикиваю, когда он врезается в меня, снова и снова, и закусываю губу, чтобы заглушить свои звуки. Слезы наполняют мои глаза и переливаются через край, и он притягивает меня ближе за волосы и слизывает мои слезы.

— Ты справишься. — Он рычит мне на ухо. — Тебе нравится боль, Милла.

— Да, — стону я. — Теперь сиди спокойно и позволь мне трахнуть тебя.

Губы Николая подергиваются, но он остается неподвижным. Я расстегиваю его пиджак, позволяя ему упасть в сторону, и нерешительно касаюсь его груди. Он словно высечен из камня, сплошные твердые грани. Я описываю бедрами круги и сжимаю руки на его груди, мои ногти впиваются в него, заставляя его шипеть. Я двигаюсь быстрее, чередуя движения взад-вперед и круги, потираясь о него своим клитором.

— Прыгай на моем члене быстрее, Камилла, — стонет Николай. — Прыгай, как моя маленькая шлюха. Это та, кто ты есть, и ты не будешь трахаться с кем-то еще.

Я начинаю скакать на нем быстрее, и он хватает меня за бедра, чтобы помочь мне сбавить темп. Я гоняюсь за чувством эйфории, пробегающим по моему телу, когда мой клитор трется о него. Диван начинает громко отъезжать назад, но я не останавливаюсь. Вместо этого я двигаюсь сильнее, и он тоже. Он наклоняет голову, его губы находят мой сосок, и я хватаюсь одной рукой за диван, а другой за его волосы. Он сильно кусает мою грудь — достаточно сильно, чтобы потекла кровь. Я вздрагиваю, когда чувствую укус и вижу, как кровь стекает по моей груди.

— Да, — шипит Николай, когда я дергаю его за черные пряди. — Сильнее, — требует он.

Я сильнее тяну его за волосы, сосредотачиваясь на наших толчках, пытаясь преследовать это ощущение, и когда он берет мой сосок в рот и посасывает его вместе с моим пирсингом, я чувствую, что падаю в бездну. Все, что ему требуется, — это прикусить мой чувствительный сосок, чтобы довести до оргазма, и на этот раз я кричу. Он не заглушает крик, как будто хочет, чтобы все это услышали.

Он отпускает мой сосок и хватает меня за бедра, насаживаясь, и через минуту кончает в меня. Его стоны заставляют мой желудок переворачиваться, эти звуки заставляют меня снова хотеть его. Как только его член перестает пульсировать внутри меня, он зарывается лицом в изгиб моей шеи.

Мы просто сидим там — я на нем — пока спускаемся с высоты. По крайней мере, в прямом и переносном смысле для меня.

— Пора возвращаться на вечеринку, — говорю я ему, пытаясь слезть с него. Вместо этого он хватает меня за бедра, и я хмурюсь.

— Ты же не хочешь этого делать, solnyshko. — Говорит он мне на ухо, притягивая меня ближе к себе за талию.

Возможно, но у меня есть обязательства.

— Мне надо идти.

Николай вздыхает и отпускает меня. Я быстро слезаю с его колен и бегу в ванную, пытаясь привести себя в порядок. Закончив, я выхожу обратно, а он снова одет и выглядит еще красивее, чем когда-либо. Клянусь, этот мужчина никогда не выглядит растрепанным.

— Прощай, — говорю я ему.

— Это еще не конец, Камилла, — говорит он мне, и я напрягаюсь. Для меня это конец. Это в самый последний раз, и я говорю Лео именно это. Я больше не буду ему помогать. — Надеюсь, Леонардо почувствует на тебе мой запах — то, как я тебя трахал. Я надеюсь, что моя сперма все еще будет стекать по твоим ногам, когда ты вернешься к нему.

Я сглатываю, но больше ничего не говорю. Я открываю дверь и иду искать мужчину, за которого выхожу замуж через год.

Лео был в ужасно хорошем настроении после вечеринки по случаю помолвки. Если бы он только знал, чем я занималась в номере для новобрачных, пока он развлекал наших гостей, то убил бы меня голыми руками. Я просто знаю это. А может, и нет, поскольку он хочет отомстить.

Я не могу отрицать, что, возможно, это было самое захватывающее, дикое и беззаботное дерьмо, которое я когда-либо делала. Заниматься сексом с мужчиной, которого я должна ненавидеть — в глубине души, до мозга костей, я немного ненавижу — прямо там, где Лео и мои родители могли услышать меня или застать врасплох. Я потрясена, что никто этого не зашел, учитывая, что оставила дверь незапертой. Я была там, голая, как в день своего рождения, ну, почти, во всяком случае, и никто меня не поймал. Удивительно, но Лео так долго не искал меня, и теперь это заставляет меня задуматься, знал ли он, что Николай был там.

В любом случае, это конец. У нас с Николаем все кончено. Я больше не буду заниматься с ним сексом, и я также не хочу помогать Лео, обманывая его. Это пожирает меня заживо, разлагает до тех пор, пока у меня не вывалятся внутренности. В конце концов, Николай увидит меня насквозь, и он может оказаться тем, кто убьет меня точно так же, как убил моего брата, если узнает, что я предала его. Он не просто впускает людей. Я знала это много лет подряд. Мне нужно найти способ рассказать Лео, и я думаю, что сейчас нет лучшего времени.

Я подношу вилку ко рту, пробуя яйца Бенедикт, и стону от удовольствия от того, насколько они хороши на вкус. Лео ухмыляется мне, и я просто улыбаюсь, оглядывая отдельную столовую, которую он заказал в одном из самых дорогих ресторанов города. Если бы он только знал, что я собираюсь на него свалить, он бы не прошел через все эти неприятности.

— Ты заставляешь меня хотеть съесть тебя на завтрак.

— Держу пари. — Я улыбаюсь, хотя это и фальшиво. — Но не сегодня, у меня месячные.

Это не так, но я не хочу, чтобы он приближался к моей киске. Честно говоря, я не знаю, когда это произошло, но я не хочу никого, кроме Ника. Это крайне неудобно, учитывая, что я больше не буду трахаться с ним, но ничего не могу поделать с тем, что помню, как он съедал меня на той сцене. Это было похоже на представление другого типа, но, тем не менее, это было представление.

— Ты в порядке? — Спрашивает Лео, откусывая еще кусочек от своей еды. В уголках его светло-карих глаз появляются морщинки от легкой улыбки, а прямой нос раздувается от нетерпения. На самом деле он действительно красив, фактически, один из самых красивых мужчин, которых я когда-либо встречала. С его светло-каштановыми волосами, медово-карими глазами и мускулистым телосложением он мог заполучить любую женщину, какую только захочет. Только не меня.

— Да, — говорю я ему, придвигая к себе еду и промокая губы салфеткой. — Э-э, нам нужно поговорить.

Он переводит взгляд с тарелки с едой на мое лицо, затем решает тоже перестать есть. На его лице появляется легкая гримаса раздражения, и это на мгновение пугает меня, но затем я делаю глубокий вдох, когда он жестом предлагает продолжать.

— Я больше не могу тебе помогать, — говорю я ему самым храбрым голосом, на который способна. — Обманывать его становится все труднее с каждой минутой. Это слишком напряженно, Лео.

— Так ты, черт возьми, расслабься, — отвечает он с усмешкой. — Потанцуй или прими что-нибудь, что тебе поможет. Кокаин, например.

— Прошу прощения?

— Мы знаем, ты и я. — Он жестом указывает между нами. — Что у тебя проблема.

Он такой мудак.

Это задевает меня прямо за живое, но я не позволю ему нести чушь прямо сейчас.

— Дело не в моих наркотиках, Лео. Речь идет о том факте, что мне кажется неправильным лгать ему, независимо от того, убил он моего брата или нет. Он на грани того, чтобы понять это; он просто хочет от меня все большего и большего.

— Это хорошо, Камилла. Это значит, что мы почти поймали его. — Кажется, он сейчас на взводе, как будто может свернуть мне шею за то, что я дышу не в его сторону. — Ты будешь продолжать встречаться с Николаем Павловым.

— Это не очень хорошо для меня. Знаю, тебе на меня насрать, но он убьет меня, когда узнает, что я натворила.

— Нет, если я убью его первым, tesoro mio. — Я начинаю ненавидеть это дурацкое прозвище. — И поверь мне, я так и сделаю. Что касается тебя, милая, мне не все равно. Ты моя жена.

— Будущая. — Я фыркаю. — Просто не сейчас.

— Это мы еще посмотрим.

Да, посмотрим. Я откажусь. Я не собираюсь просто сдаваться ему, той судьбе, которая меня ожидает. Меня, брыкающуюся и кричащую, придется тащить к нему.

— Как я уже сказала, Лео. Я больше не помогаю тебе, так что ты должен это понять и просто смириться с этим так, как тебе нужно.

— Пойми это, Камилла. — Его ноздри раздуваются от едва сдерживаемой ярости. — Я найду способ убить его. Я просто надеюсь, что это не означает, что ты снова привязываешься.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, не в силах скрыть своего удивления от его заявления. Вот что это значит? Что я привязываюсь? Должно быть, по крайней мере, немного. Я подползла к его заднице, а затем отсосала ему, едва он отдал команду. Черт возьми, я шлюха, именно так он мне и сказал.

— Я ни к кому не буду привязываться, — вызывающе отвечаю я. — Даже к тебе.

— Меня это не волнует, жена.

Я опускаю взгляд на свою восхитительную тарелку с едой и решаю съесть ее, хотя после этого напряженного разговора у меня может просто случиться несварение желудка. Еда немного холодная, даже когда я заставляю себя запихнуть ее в горло и продолжаю есть. Я медленно пережевываю, вспоминая зимний концерт и ту часть, в которой я пробуюсь весной, и мне хочется перестать есть.

— Ты боишься, что растолстеешь, Кэм? — Я поднимаю глаза и вижу ухмыляющегося Лео. Он злится. — Хотя, ты и так это знаешь.

— Да, может быть, — отвечаю я. — Увидимся позже.

Вставая со стула, я беру свою сумочку и ухожу, ни разу не удосужившись оглянуться. Иногда я действительно ненавижу его. Лео намеренно жесток, всегда ненавидит меня, когда не добивается своего. Должно быть, он ненавидит в ответ, если чувствует необходимость постоянно унижать меня, но прямо сейчас мне все равно. Прямо сейчас меня волнует только танец и то, чтобы раствориться в нем.

Я пользовалась Uber, как приехала сюда с Леонардо, и теперь еду на нем прямо в школу на бизнес-урок. Мне нужно идти в студию, чтобы попрактиковаться в роли, на которую я пробуюсь на этой неделе. Удобно, что я получаю степень в области танцев и бизнеса, потому что могу приходить в студию, когда захочу попрактиковаться, что должно быть сразу после моих занятий. Моя цель — когда-нибудь учить маленьких балерин, и, надеюсь, у меня получится сделать это, поскольку я не могу стать профессиональной танцовщицей из-за Лео.

Оказавшись в школе, я стараюсь сесть в самом среднем ряду, подальше от посторонних глаз, чтобы быть внимательной и не беспокоиться о том, что учитель смотрит прямо на меня. Я открываю свой блокнот, чтобы сделать заметки о лидерстве и коммуникации в организации, но на самом деле я даже не слушаю. Не тогда, когда Николай смотрит на меня с другого конца комнаты.

Не могу поверить, Лео говорит, что у меня проблемы с наркотиками. Я не употребляю кокаин регулярно, только на вечеринках. Если так, то по выходным. Это помогает мне набраться энергии на короткое время. Кайф едва держится. Какая, черт возьми, проблема, если это случается время от времени?

Ты сделала это на вечеринке по случаю помолвки.

Ник не осуждал.

Ник.

Отлично, теперь я снова думаю о нем. Я не знаю, почему так поступаю с собой, особенно зная, что больше не увижу его и не заговорю с ним. Неприятно это говорить, но мне почти больно это делать. Я не буду прощаться или давать объяснения, поскольку знаю, что он их не услышит. Вместо этого мне придется избегать его любой ценой и притворяться, что его не существует. Хотя я чертовски хорошо знаю, что это продлится недолго.

Я видела собственнический взгляд в его глазах, пока каталась на члене — он не мог насытиться мной. Как будто ему нужно было вдохнуть всю меня, и этого все равно было недостаточно. К сожалению, я любила каждую секунду этого, его, нас. Несмотря на все, что я знаю, он может быть очень милым. Я хочу снова пойти на его пляж — на тот, куда он меня водил. Наше новое секретное место. На этот раз в такой одежде, чтобы трахаться на песке и чтобы он попал в места, где ему не место. Но я не могу. Я не буду. Я зашла бы слишком далеко, если бы сделала это, и это больше не было бы оправдано моим желанием заманить его к Лео. В тот момент это было бы личным для меня. Я отказываюсь предавать своего брата таким образом.

Я выхожу из своего транса только для того, чтобы увидеть, как все встают и выходят из класса. Я беру свой блокнот и ручки, закрываю пустую страницу и кладу его обратно в сумку, затем спускаюсь по ступенькам, чтобы покинуть класс.

— Мисс Де Лука, — зовет меня миссис Холмс. — Кто-то оставил это для вас.

Я останавливаюсь как вкопанная и разворачиваюсь, направляясь к ее столу, где она что-то подбирает с пола. Она вручает мне специальное издание «The Bell Jar» Сильвии Плат и вазу с белыми пионами, смешанными с розовыми пионовидными тюльпанами, а также клубникой в шоколаде. Я усмехаюсь, прекрасно понимая, что он высмеивает меня за то, что я не пила свой коктейль, но при этом не давит на меня больше, чем просто сделать один глоток. Это также был лучший глоток в моей жизни. Теперь он угощает меня моими любимыми фруктами с шоколадом.

— Спасибо вам, — говорю я профессору. — За то, что сохранили это для меня.

— Без проблем. — Она кивает, когда я ухожу. — О, и мисс Де Лука? — Я смотрю на нее еще раз. — Тот, кто сделал, должно быть, действительно любит вас.

От этого заявления у меня сводит живот, но я все же ухитряюсь улыбнуться и кивнуть. Давайте просто надеяться, что это не дойдет до моего отца. Профессора лояльны к Элите, и это может легко просочиться к ним.

Я выхожу из класса с полными подарков руками, с которыми даже не знаю, что делать. На книжных полках в моей комнате стоят только сборники стихов. От Сильвии Плат до Теда Хьюза, от Эдгара Аллана По до случайных авторов. У меня много сборников стихов. Вообще-то этот роман считается полнометражным, но, поскольку это Сильвия Плат, я, конечно, его читала. И Николай вспомнил, что это мой любимый.

Оказавшись дома, я ставлю свою новую вазу с цветами на комод, специальное издание — на прикроватную тумбочку и ем клубнику в шоколаде. Я стону, когда заканчиваю, и сажусь на кровать, обдумывая, что делать дальше. Меня охватывает желание пойти куда-нибудь сегодня вечером, но сначала мне нужно в студию.

Главная роль в «Лебедином озере» жизненно важна для меня; к сожалению, у меня жесткая конкуренция. Энни определенно возглавляет список. Я надеюсь, что между нами не возникнет напряжения, если кого-то из нас выберут на эту роль.

Я достаю телефон и звоню Энни:

— Привет, шлюха. — Я говорю ей, когда она берет трубку, и она хихикает на другом конце провода. — Что ты скажешь, если мы сходим вечером в Platte? — Это один из клубов в городе.

— Ты же знаешь, что мы устали. — Она отвечает, говоря от имени остальных наших соседей по комнате, чертовски хорошо зная, что Джулию нужно заставить пойти с нами.

— Хорошо, увидимся там, — говорю я, собирая сумку. — Я поеду отдельно.

— Держу пари, что так и есть.

Эта сучка думает, что я с Николаем. Нет, я просто серьёзно отношусь к делу и слишком сильно хочу расслабиться. Я не могу позволить себе не тренироваться каждый божий день. Эта. Роль. Будет. Моей.

— Увидимся там.

Поездка в студию кажется долгой, как сто часов, когда я вспоминаю, как хорошо меня трахал Николай всего два дня назад. Теперь мне приходится жить с фактом, что я больше не буду этого делать, и не знаю почему, но это вызывает у меня острую боль в моем сердце. Это просто трах? Или это нечто большее? Я не могу так расстраиваться из-за хорошего секса. Мне нужно перестать жить чертовым прошлым.

На самом деле становится немного жутковато, когда я выхожу из машины и направляюсь к зданию. Даже свист ветра звучит зловеще, когда я ускоряю шаг еще быстрее, чтобы избавиться от жуткого ощущения, ползущего по моей спине. Такое ощущение, что за мной наблюдают, но я решаю избавиться от этих мыслей и поэтому запираю двери студии по пути внутрь.

К счастью, я уже надела свой наряд, так что мне нужно переодеться всего один раз. Я сажусь на пол и зашнуровываю пуанты, затем подхожу к станку и растягиваю свое тело как можно лучше. Мои мышцы затекли, как будто я дерьмово спала, но я должна тренироваться. Я должна это сделать.

После растяжки мои мышцы чувствуют себя лучше, свободнее. Я пользуюсь этим, прыгаю и поворачиваюсь, чтобы размяться, затем встаю посреди пола. Я сосредотачиваюсь на плавности своих движений, сохраняя их грациозными.

Я прохожу несколько шагов и сосредотачиваюсь на своих руках. Правильное движение рук, как крыло, взгляд вправо. Движение левой руки, как крыло, взгляд влево. Отведите ногу назад и, согнув колено, примите четвертое положение. «Then demi plié, fifth position en face, then développé en pointe.» — Затем полусогнутая, пятая позиция напротив, затем развернуться на цыпочках.

Я уделяю время тому, чтобы по-настоящему сосредоточиться, особенно на грациозных движениях своих рук. Когда удовлетворена, я делаю два глотка воды, прежде чем готовиться к следующей части. На самом деле я хочу пить, но не хочу, чтобы болел живот из-за избытка воды в желудке.

В этой части студии есть стеклянная стена, через которую все на парковке могут видеть, что происходит при включённом свете, и я тоже могу видеть улицу. Я выглядываю наружу, потому что мне кажется, что за мной наблюдают, и, конечно же, печально известный черный «Макларен» стоит прямо рядом с моей машиной, а Николай, одетый в тон своему автомобилю, сидит на его капоте.

От этого зрелища у меня мурашки бегут по коже, и внезапно мне хочется покрасоваться перед ним. Я больше не смотрю на него, прежде чем развернуться и перейти прямо к фуэте. В спектакле «Лебединое озеро» Одиль должна исполнить тридцать два фуэте, и я, наконец, достигла этого момента две недели назад.

Я встаю в позу и делаю один пируэт, прежде чем перейти к фуэте. Я выбрасываю ногу вперед и вращаюсь, затем делаю это снова, и снова, и снова, пока, наконец, не достигаю тридцати двух взмахов. Когда я останавливаюсь, я возвращаюсь к окну, чтобы взять воды, и замечаю, что Ник уехал. У меня сводит живот, но я заставляю себя избавиться от этого чувства и возвращаюсь к тренировкам.

Через час я иду в ванную и готовлюсь. Здесь жутковато, когда я совсем одна, хотя была здесь бесчисленное количество раз. Я кладу косметичку на раковину и смотрю на себя в зеркало. Все, что я вижу, это недостаточно худое тело. Недостаточно красивое. Недостаточно хорошее. Неудачница. Та, кто не защитила своего брата. Кто-то, кто не спас его. Может быть, я та, кем меня считает Лео? Может быть, я все-таки наркоманка.

Я качаю головой, слегка подвожу глаза, наношу остальной макияж и надеваю короткое фиолетовое платье, которое так хотела надеть с черными сапогами до бедер. Я поправляю бретельки своего платья, убедившись, что они не повернулись и не спутались, и убеждаюсь, что мои соски выставлены на всеобщее обозрение. Есть причина, по которой у меня пирсинг сосков, и именно для этой цели: я люблю этим хвастаться.

Собирая волосы в высокий хвост, я поворачиваю голову в разные стороны, чтобы сбрызнуть выбившиеся волоски. Я хочу, чтобы они были ухоженными и объемными. Мои темные кудри подпрыгивают, когда поворачиваю голову, и я улыбаюсь сама себе. Да, по крайней мере, у меня красивая прическа. Следующими надеваю большие серьги-кольца, и последний штрих — ярко-красная помада, потому что я падка на похвалы, и теперь не могу выкинуть из головы слова Николая о том, что ему нравится во мне.

На улице совершенно темно, кромешная тьма, поэтому я быстро запираю за собой дверь и бегу к своему черному седану Mercedes EQS. Наверное, мне следовало бы оставить его дома, прекрасно зная, что я буду пить, но у меня нет на это времени. Становится поздно, и я сказала друзьям, что буду в баре к девяти, но это место недалеко от студии. Это больше похоже на тридцатиминутную поездку.

Моя главная цель сегодня вечером — полностью забыть о Николае, что потребует больших усилий, потому что он единственный в своем роде, и игнорировать его будет практически невозможно. Он был таким годами. Возможно, мне придется утонуть в алкоголе и кокаине, чтобы достичь этого, возможно, даже подавиться чьим-то членом. В любом случае, я, вероятно, смогу поехать домой с девочками… или вообще не с ними. Может быть, я даже позвоню Лео, чтобы он приехал и забрал меня. Возможно, он просто трахнет меня достаточно сильно, чтобы я временно забыла. Хотя он, вероятно, взбешен, я все еще сомневаюсь, что он откажется от киски.

С большим трудом и чуть ли не со слезами я подъезжаю к центру города и припарковываюсь прямо перед заведением. На самом деле здесь очень мило, и есть даже VIP-очередь, которой я иногда пользуюсь, когда не хочу долго ждать. Сегодня вечером очередь не такая длинная, наверное, потому, что еще рано, поэтому я прохожу через обычную часть.

«Платте» — один из самых приятных — если не самых милых клубов во всем Сисайде. Большинство клиентов — выходцы из Атлантического университета, и они знают это, поэтому обслуживают нас. Семьи мафии здесь хорошо известны, и у всех нас есть VIP-вход и столики.

Как только я захожу, я оглядываюсь в поисках столика, за которым ждут все мои девушки, но, когда я прихожу, он пуст. Должно быть, они танцуют вокруг. Хорошо, что я не взяла с собой сумочку, потому что меня здесь знают. Я даже оставила ключи у парня на входе. На всякий случай, если я не смогу вести машину, он знает, что нужно позвонить кому-нибудь вместо меня.

— Привет, — ко мне подходит какой-то парень с темными волосами и голубыми глазами. Грубые черты лица и полные губы будоражат мои паучьи чувства, и на мгновение я думаю, что он русский. — Хочешь выпить?

— Я хочу гораздо больше, чем просто выпить. — Я ухмыляюсь, беря напиток, в который, вероятно, подмешано какое-то дерьмо. Но разница в том, что мне, возможно, нравится наркотик в нем, и я действительно хочу, чтобы меня трахнули сегодня вечером, так что все хорошо. — Спасибо, — говорю я ему прямо перед тем, как проглотить его залпом.

— У тебя красивые глаза. — Вау, он не может придумать ничего лучше?

— Это ты всем так говоришь? — Я ухмыляюсь. — Если так, не волнуйся, тебе даже не придется пытаться сегодня вечером.

— Это правда?

— Да! — Я кричу, когда музыка становится еще громче. — Давай танцевать!

Ритм разносится по зданию в такт биению моего сердца, и я выхожу на танцпол среди потных тел и запаха мускуса, чтобы растерзать этого мужчину, имени которого я даже не знаю. Но это не имеет значения, потому что я поднимаю руки в воздух и танцую в такт музыке, как будто она принадлежит мне, прижимаясь к нему. По сути, он трахает меня прямо поверх нашей одежды, и я наслаждаюсь каждой секундой.

— Ты действительно хороша в этом, — говорит он мне на ухо, собственнически обнимая меня.

— Я балерина. — Я оборачиваюсь и отвечаю ему в губы, облизывая их, черт возьми. Он мгновенно прижимается ко мне, и мне нравится, что мы даже не знаем имен друг друга.

— Ни хрена себе?

— Да, черт. — Я ухмыляюсь, а затем слышу, как мои девочки рядом со мной кричат от радости.

Энни, Калипсо, Вив и Джиджи подбегают ко мне, подпрыгивая в такт музыке. Я оглядываюсь на парня с извиняющимся видом, мне грустно, что он будет запуган всеми ими, но он просто улыбается и продолжает тереться об меня.

Светлые волосы Калипсо распущены по спине, ее маленькие сиськи выставлены напоказ под прозрачным боди, и вы буквально можете разглядеть ее крошечные соски сквозь кружево. Горячо. Она подходит ко мне, подбираясь ближе и обвивая руками мою шею, ее киска трется о мою ногу, в то время как парень позади меня трется о мою задницу.

Честно говоря, я могу просто сгореть, если кого-нибудь не трахну.

Остальные девушки присоединяются к нам, одна из них трется о задницу парня, а остальные стоят позади Калипсо. Мы просто прыгаем, танцуем и на какое-то время растворяемся в музыке, пока даже мои ноги не становятся немного похожи на желе. Я заметила, что недостаточно пьяна, так что парень был на самом деле любезен, купив мне выпить, поскольку я явно не пьяна. Как мило.

Девушки разбегаются по какой-то причине, а у парня появляется новое чувство срочности в своем деле. Как будто он внезапно не может насытиться мной, и я знаю это чувство. Но мне нужно заняться сексом с кем-нибудь другим, чтобы забыть его.

Я хватаю его руку и обнимаю за талию, кладя прямо на свою киску. Он обхватывает меня, затем умело начинает тереть пальцами прямо там, где я нуждаюсь. Мое платье немного задирается, когда вся его рука проникает мне под платье, а его пальцы уже под трусиками, когда он отодвигает ткань в сторону и начинает тереть мой клитор. Я запрокидываю голову ему на грудь и раскачиваюсь вместе с ним, продолжая тереться о его член, пока он доставляет мне удовольствие. Движение, ритм музыки, даже стробоскопические огни создают идеальную сцену для моего оргазма.

Лучшая часть?

Когда я начинаю дрожать и мои колени почти подгибаются, мне не нужно прикрывать рот. Здесь так громко, что никто не слышит, когда я кончаю. Черт возьми, это было здорово. Я прикусываю губу и пытаюсь выровнять дыхание, пока он поддерживает меня, затем смотрю на него и ухмыляюсь.

— Пошли. — Я подмигиваю, и точно могу сказать, что он все прочитал по моим губам.

Я беру его за руку и веду к бару, где беру еще две рюмки и выпиваю их одну за другой, пока он не смеется. Затем я беру еще две. В этот момент его лицо становится немного серьезным, но когда я тащу его к единственному туалету, он слегка ускоряет шаг.

В этом туалете нет кабинок. Только унитаз, раковина и диван с приставным столиком. Это модно, и это место определенно создано для секса. На самом деле, я думаю, что именно так и поступлю.

Я смотрю на свой телефон и вижу сообщение.

Сегодня темная ночь, новолуние, и, поскольку сейчас середина зимы, еще и холодно. К счастью, сегодня на земле нет снега, хотя она под нами кажется промерзшей, отчего мне даже холоднее, чем следовало бы. Это все равно не помешало нам встретиться. Откровенно говоря, я бы сказала, что не позволила бы ничему, кроме снежной бури или моих месячных, помешать мне увидеться с ним.

Последние несколько дней, прошедших после нашей встречи у шкафчиков, были немного напряженными. Никто из нас не упоминал, как мы вели себя друг с другом, но я до сих пор помню его губы на моей ладони, на моей щеке, и мое тело разогревается, как духовка. Чем больше я пытаюсь, тем меньше у меня получается выбросить его из головы. Мне просто нужно знать, не мерещится ли мне все это. Или он тоже это чувствует. Я думаю, что да. Он был действительно мил со мной, и я думаю, что наши чувства взаимны.

Николай так ревновал меня к Лео, когда мы сидели вместе, чего я никогда от него не ожидала. Мы с Лео даже не разговаривали друг с другом до самого моего ухода, но Ник посмотрел на него так, словно мог убить. Жар разливается у меня между ног при одной мысли об этом, и я крепко сжимаю их.

— Ты там в порядке? — Спрашивает меня Ник. — Ты выглядишь немного странно.

— Я в порядке, — скриплю я, лгу сквозь зубы. — Эм. — Внезапно я начинаю нервничать. — У нас все в порядке?

— Что ты имеешь в виду? — На его лице появляется неподдельное замешательство, и я понимаю, что, возможно, мне все это мерещится.

— Хорошо… просто ты странно себя ведешь с тех пор после случая у шкафчиков…

Ник издает низкий горловой стон.

— Мы…

— Почему ты ревновал? — Я спрашиваю его: — Ты смотрел на Лео так, словно мог убить его.

— Я хотел. — Наши взгляды встречаются, и Ник придвигается ко мне ближе, сокращая расстояние между нами, пока наши бока не прижимаются друг к другу. Я поднимаю на него взгляд. — Я хотел прикончить его, Камилла. Я хотел сохранить тебя для себя.

Мой желудок сжимается, дыхание учащается.

— Для себя?

— Я хочу, чтобы ты была моей, — шепчет Николай. — Но знаю, что этого никогда не случится.

Я протягиваю руки к его лицу, заставляя посмотреть мне в глаза. Его расширенные, черные, поглощающие серебро.

— Я уже твоя. — Слезы подступают к глазам. — И всегда буду твоей.

Николай тянется ко мне сзади и хватает за шею, притягивая к себе, пока наше дыхание не смешивается. Однако он не сокращает расстояние между нами — это делаю я. Когда наши губы едва касаются друг друга, во мне вспыхивает электрическая искра. Я знаю, что он тоже это чувствует, но все же отталкивает меня. Сильно.

Его дыхание прерывистое, и я резко вдыхаю, удивленная, но у меня не так много времени, чтобы подумать об этом или отреагировать, прежде чем он отползает от меня.

— Боже, — стонет он, отстраняясь. — Я не могу этого сделать, Камилла.

Что?

Я краснею, когда он смотрит на меня, но это потому, что мне стыдно. О чем я только думала? Как я могла поверить, что он отвечает мне взаимностью? Внезапное желание убежать овладевает моим телом, и я начинаю вставать.

— Не смей, — говорит мне Ник. — Тебе лучше не оставлять меня.

Бабочки бушуют у меня в животе.

— Я… я тебе не нравлюсь. Ты солгал. Ты не хочешь меня…

Ник снова подползает ко мне, дотягивается до моего лица и оттягивает мою нижнюю губу большим пальцем.

— Это не делает того, что у нас есть, справедливым, Милла.

— Тогда почему ты меня не хочешь?

— Не хочу тебя? — Он усмехается: — Это все, что я когда-либо делаю, Камилла. Каждую секунду каждого гребаного дня я думаю о тебе. На что было бы похоже, если бы ты была моей, если бы вместо этого вышла замуж за меня. Рожала моих детей.

— Тогда, черт возьми, Ник! — Я отстраняюсь от него, шлепаю по его руке, по моему лицу текут слезы. — Возьми меня, stronzo.

— Иди сюда, Камилла, — выдыхает он. — Ты знаешь, почему я могу… будет слишком больно, когда все закончится. Мое сердце разобьется на миллион кусочков, принцесса.

— Это не обязательно должно заканчиваться, — слабо вру я.

— Я хочу тебя всю, Камилла. Но ты думаешь, что это неправда. — Ник улыбается мне, но это грустно. — Но я возьму тебя любым доступным мне способом, пока ты не перестанешь быть моей.

Когда он снова тянется к моему лицу, я не сопротивляюсь. Вместо этого наклоняюсь навстречу его прикосновениям. Это то чувство, которое я искала все время, пока приходила на ту игровую площадку, чтобы встретиться с ним. Но он всегда был просто вне досягаемости, как и сейчас. Неужели мы разрушили все между нами, признавшись в наших чувствах друг к другу?

— Пообещай мне кое-что, — требует он.

— Все, что угодно.

— Если тебе когда-нибудь представится возможность разорвать помолвку… вместо него ты выйдешь замуж за меня.

Я улыбаюсь. Мне нравится, что он спрашивает меня об этом. Требует этого от меня.

— Я обещаю, — Его руки не отрываются от моего лица, и я закрываю глаза, наслаждаясь прикосновением его кожи к моей. — Это всегда будешь ты, Ник. Мы — это все, помнишь?

— Навсегда, — уверяет меня Ник.

И хотя мы оба так думаем, я знаю, что этого не произойдет. Никогда. Шансы на разрыв моей помолвки равны нулю, и это ранит больше всего на свете. Лео такой же собственник, как и Ник, и мой отец никогда бы не допустил, чтобы наш брак оказался под угрозой. Есть что-то, что он скрывает от меня, скрытый мотив того, почему мы с Лео были помолвлены всю нашу жизнь. Однако, если бы я могла выбрать кого-нибудь, с кем хотела бы провести остаток своей жизни, я бы выбрала своего лучшего друга.

Мое все.

Он.

Я смотрю, как Камилла ворочается во сне. Ее розовые пухлые губы приоткрываются, когда она вскрикивает. Нет, по ее лицу текут настоящие слезы. Что, черт возьми, происходит? Что ей снится? Он ей снится? Ее брат?

Внезапный укол вины вонзается мне в грудь, как острый нож, скручивая, перехватывая дыхание и угрожая прикончить меня. То, как я плакал, уткнувшись в изгиб ее шеи, до сих пор преследует меня. По сути, я без слов признался в убийстве ее брата, и мои извинения выбили меня из колеи. Наверное, теперь она меня ненавидит.

Мои кошмары состоят из изображения его лица, когда я случайно выстрелил в него. Это никогда не должен был быть он, только Леонардо. За исключением того, что этот ублюдок толкнул Андреа вперед на свое место, а затем унес его.

Мне никто не поверил.

Его отец не поверил.

Отец Андреа не поверил.

Даже мой собственный отец не поверил.

Конечно, нет. Элита не думала, что я добровольно пощажу Андреа, особенно после нашего с Леонардо соперничества, которое длится уже много лет. Я просто не думал, что восемнадцатилетний парень, который никогда не вращался в нашем мире, имеет достаточно значения, поэтому мне никогда бы не пришло в голову причинить ему боль. И все же я сделал это случайно, но, тем не менее, я сделал.

Я касаюсь ее лица, лаская, затем нежно смахиваю слезы поцелуями.

— Прости, solnyshko. Я никогда не смогу загладить свою вину, но мне жаль.

Меня порывает сесть на стул, расположенный в углу комнаты, так что я сижу еще минуту, прежде чем она открывает глаза. У меня сводит живот, и я боюсь подумать, что она услышала меня. Я не готов рассказать ей, что произошло. Нет, это может подождать до тех пор, пока я не убью ее драгоценного Леонардо.

Я смотрю, как она садится на кровать и оглядывается по сторонам, проводя ладонями по своим рукам, как будто они покрыты мурашками. Как будто она чувствует меня и знает, что я здесь. Как по команде, ее глаза встречаются с моими с другого конца комнаты, и она ахает.

— Ч-ч-что ты здесь делаешь? — спрашивает она меня, страх в ее голосе очевиден по дрожи голосовых связок.

Хорошо.

Она должна быть напугана.

— Принцесса, — тихо выдыхаю я, затем поднимаюсь со своего места в кресле. Ее тело автоматически напрягается, готовое к драке. Я хочу, чтобы она дралась со мной. Борись со мной, чтобы я мог причинить тебе боль. — Невежливо не отвечать на мое сообщение после того, как я был очень мил с тобой. — Я подхожу к ней и провожу по ее щеке подушечками пальцев. — Еще более грубо пытаться трахнуть кого-то другого, позволить ему дотронуться до тебя своими грязными руками сразу после этого жеста.

— Спасибо, — мягко говорит Камилла. Наверное, благодарит меня за подарки. Это не совсем то, чего я хочу, но это начало. — Но мы закончили.

Моя спина выпрямляется, а пальцы сжимают ее подбородок. Крепко.

— Мы никогда не закончим. — Ее карие глаза встречаются с моими серыми. — Ты моя и только моя, Камилла. Ты отдалась мне. — Я вижу, как в ее глазах вспыхивают эмоции. — Столько лет назад. И я тебя не отпущу.

— Нет…

Я несколько раз ударил себя в грудь:

— Моя.

Нижняя губа Камиллы дрожит, а ее широко раскрытые глаза наполняются слезами от моих слов. Я опускаюсь на колени у кровати и хватаю ее за лицо в карающих объятиях, притягивая к себе и прикусывая ее нижнюю губу зубами. Я сильно кусаю ее, чувствуя вкус крови, затем втягиваю ее губу в рот и успокаиваю языком.

— Даже твоя кровь — моя, solnyshko. — Язычок Камиллы высовывается, чтобы лизнуть меня, и я издаю глубокий горловой стон. Потребность трахнуть ее, взять ее, владеть ею окутывает меня. — Черт возьми, принцесса, если ты не прекратишь, я снова трахну этот хорошенький ротик.

— Я не твоя, Ник, — насмехается она, чертовски хорошо зная, что эти слова, что мое имя на ее языке делают со мной. Это только слаще, когда она сокращает его таким образом. Она знает. — Но я позволю тебе трахнуть меня в рот в последний раз. — Я позволяю ей отстраниться от меня, и она снимает футболку, показывая мне свои красивые сиськи с пирсингом, круглые и задорные. — Только потому, что я буду немного скучать по твоему члену.

— Если не моя, — я облизываю губы, — то чья ты, solnyshko? — Я не жду ее ответа. — Леонардо? Этот тупица получит по заслугам, и очень скоро.

Камилла напрягается и опускает взгляд.

— О, так ты принадлежишь ему? Он все еще трахает тебя?

Она встречается со мной взглядом, и они снова наполняются слезами.

— Он первый, кто это сделал, придурок.

— О да? — Я расстегиваю брюки, полностью снимая их. Я не надел нижнее белье, просто чтобы мне было легче трахать ее. — Что ж, я буду последним.

Я грубо толкаю ее вниз, пока она не приземляется спиной на матрас, и оханье — единственный звук, издаваемый ею. Она даже не реагирует, когда я сажусь на ее торс, прижимая свой тяжелый член к ее губам.

Камилла удивляет меня, сжимая мой член в кулаке и притягивая еще ближе, затем охотно открывает рот и принимает меня к задней стенке своего горла. Она держит язык за зубами, точно зная, чего я хочу, и проглатывает меня.

Черт.

Она слишком хороша в этом.

Отталкивая меня назад, она на самом деле сосет меня, втягивая щеки. Она облизывает кончик и тоже посасывает его, отчего мои глаза закатываются к затылку. Затем она снова делает мне глубокий минет.

Даже в мягком свете ее регулируемой прикроватной лампы я все еще вижу, как она смотрит на меня из-под черных ресниц, как маленькая лисичка, и это сводит меня с ума, с диким, абсолютно безумным видом.

— Откройся до конца, Камилла. — Она так и делает — открывает рот и высовывает язык. Я опираюсь на матрас и толкаюсь в нее. — Этот рот мой. — Она давится моим членом, и от этого звука я становлюсь еще тверже, хотя не думал, что это возможно.

Камилла заглатывает меня, создавая напряжение, от которого у меня поджимаются пальцы ног в ботинках, и я трахаю ее рот сильнее. Я не хочу быть нежным. Я хочу, чтобы ей было больно за то, что она думает, что у нее есть выбор, когда дело доходит до того, что происходит между нами. Возможно, я снова начал преследовать ее из-за Лео, но теперь полностью зависим от ее сладкой киски. Я наркоман, которому отчаянно нужна доза, и я получу ее, даже если это будет последнее, что я сделаю.

— Заткни рот кляпом, принцесса. — Я трахаю ее рот глубже, просто ради удовольствия. — Тебе лучше помнить, что это все, блядь, мое.

Она снова давится, несколько раз, и я чувствую и вижу, как из уголков ее рта текут слюни. Она похлопывает меня по ноге, как будто хочет, чтобы я остановился, но я этого не делаю. Вместо этого я толкаюсь быстрее, стремясь к своему освобождению.

Это прямо здесь….

По моему позвоночнику пробегают мурашки, и я закрываю глаза, сосредотачиваясь на этом ощущении и гоняясь за ним. Изголовье кровати ударяется о стену от силы моих толчков, и она впивается ногтями в мои бедра. Я открываю глаза только для того, чтобы увидеть, как ее лицо становится темно-красным. Вот что заставляет меня кончать — тот факт, что я почти убиваю ее, чтобы получить свой оргазм.

Мои пальцы на ногах подгибаются, а дыхание застревает в горле. Мой рот открывается, когда я задыхаюсь. Хотя мои глаза открыты просто для того, чтобы видеть, как она борется подо мной, ее ногти царапают меня до крови, когда моя сперма проливается ей в горло, и она брызгает слюной.

Как только мой оргазм ослабевает, я вырываюсь и слезаю с нее. Она захлебывается моей спермой и поворачивается на бок, переводя дыхание, ее грудь вздымается от силы этого. Это самая прекрасная вещь, которую я когда-либо имел удовольствие испытать. Ничто не сравнится с ней.

Когда-то для меня все это было игрой, но оказалось, что это мной играли. Это никогда не должно было быть настолько серьезно. Я никогда не должен был жаждать ее после того, как попробую пару раз, но вот я здесь, поклоняюсь ее влагалищу.

Я притягиваю ее к себе, и она тихо вздыхает, вытирая рот тыльной стороной руки и подставляя мне свою задницу. От этого у меня сжимается в груди, как будто я не могу дышать, хотя игнорирую это чувство. Вместо этого я целую ее в ухо легким, как перышко, прикосновением и прикусываю мочку. Она дрожит, и это заставляет меня улыбнуться. Она может сказать, что я ей не нужен, что между нами все кончено, но она реагирует на все, что я делаю. Камилла была создана для меня, а я для нее. Она просто еще не знает этого.

— Я бы боготворил эту хорошенькую киску, если бы ты только позволила мне, Милла. — И я бы так и сделал. Она даже не обязана мне позволять, я сам возьму это, если захочу. — Я буду поклоняться тебе.

Я нежно беру ее лицо и поворачиваю к себе, чтобы увидеть, как по нему текут слезы. Я вытираю их большим пальцем. Слишком милый жест для моего характера, но прямо сейчас это необходимо. Он напоминает мне о том, как когда-то давно я всегда был мил с ней.

— Ник… — Она полностью поворачивается и целует меня, едва заметно, но все же достаточно, чтобы я почувствовал прикосновение ее губ. — Почему?

— Потому что я хочу тебя. — Я усмехаюсь, как будто это доставляет неудобство. Что ж, так оно и есть. — Даже если бы я не хотел. Ты помолвлена с человеком, которого я ненавижу, и теперь я хочу тебя для себя.

— О чем ты говоришь?

— Я говорю, что хотел отомстить, Камилла, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы добиться этого, — шепчу я, теперь стыдясь этого, боясь, что она расколется и больше никогда со мной не заговорит.

Насколько это раздражает? Я хочу врезать себе по чертовой физиономии, чтобы привести себя в чувство. Я никогда не боюсь, что женщина больше не заговорит со мной. Я мог бы заполучить кого угодно, но мне это не нужно. Потому что она любовь всей моей жизни.

— Но тебя я хочу еще больше.

Лицо Камиллы бледнеет от моих слов, и она качает головой.

— Заткнись, Ник, — она злится на меня. — Ты не понимаешь, что говоришь.

Я обхватываю рукой ее горло, и притягиваю ее к своей груди.

— Я все понимаю.

— Тебя убьют.

Я ослабляю хватку.

— Ты беспокоишься обо мне.

— Я? — Она снова усмехается. — Никогда.

Гнев закипает в моих венах, и я переворачиваю ее на спину, раздвигая для себя ноги.

— Ты грязная маленькая лгунья, — выплевываю я, — Признайся, что любишь меня.

— Нет.

Черт, она вызывает у меня желание придушить ее. Я делаю десять глубоких вдохов и пытаюсь расслабиться, но мои конечности не расслабляются. Мой лоб нежно соприкасается с ее, и я вдыхаю ее аромат. Мед, цветы и апельсин. Аромат, который сведет меня с ума.

— Лгунья, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— Я желаю того, что в конце концов уничтожит меня.

Сильвия Плат.

— Да, это так, solnyshko, — выдыхаю я ей в губы. — И тебе понравился мой подарок, не так ли?

Она кивает головой и смотрит на меня со слезами на глазах. Я хочу быть причиной, по которой она улыбается, а не плачет. И все же я хочу заставить ее тоже плакать от того, как сильно я ее трахаю. Я хочу, чтобы тушь растеклась по ее лицу, а на моей коже выступила кровь от того, как сильно она впивается в меня ногтями.

Я хочу, чтобы она была раскованной.

Дикой.

Мои губы прижимаются к ее губам, я поддерживаю себя предплечьями по обе стороны от ее головы. Ее ноги крепко обвиваются вокруг моей талии, и так мы остаемся, кажется, несколько часов.

Однако я не буду трахать ее снова, пока нет. Я хочу убедиться, что она этого хочет, что она признает свои чувства ко мне или их отсутствие. Если она любит меня, то я трахну ее. Если нет, то я заставлю ее полюбить, а потом все равно трахну.

Через некоторое время ее глаза закрываются, а я просто остаюсь между ее ног и смотрю на нее. На то, как она глубоко дышит во сне, как ее пухлые губки слегка приоткрыты, а ресницы ласкают щеки. Ровно пять веснушек покрывают ее нос, и еще одна — под глазами и на скулах. Она так красива, что на нее больно смотреть.

Бросив последний взгляд, я запоминаю, как ее темные волосы рассыпаются по подушке черным ореолом, затем встаю и одеваюсь. Я ухожу от нее, не попрощавшись и не выказав ни малейшего намека на чувства, и тихо закрываю за ней дверь.

Я разворачиваюсь, чтобы спуститься по лестнице, когда натыкаюсь на что-то.

Или кого-то.

— Мне показалось, я что-то слышала, — ухмыляется Энни.

— И что же это такое? — спросил я.

— Ну, для начала, изголовье кровати. — Я хихикаю, вспоминая, как Камилла цеплялась за меня, пытаясь заставить остановиться. — А потом тебя.

— Вот как?

— Ты забываешь, что моя комната рядом. Теперь она никогда не сможет отрицать, что хочет тебя.

— Пошантажируй ее этим. — Я улыбаюсь, затем спускаюсь по лестнице.

— О, я так и сделаю!

Мне нужно собраться с мыслями. Правда никогда не должна была ускользнуть от меня, и все же здесь я рассказал ей все. Как я фактически играл с ней и хотел отомстить, но теперь, несмотря на то, что я все еще хочу, она мне нужна больше. Это не было ложью, и в этом проблема.

Теперь мне нужно решить, что я собираюсь делать, поскольку никогда не откажусь от своего плана убить Леонардо. Ни для нее, ни для кого-либо еще.

После того, как он пришел прошлой ночью… Я просто не могла больше держаться от него подальше. Наверное, в моем мозгу произошло короткое замыкание, потому что, хотя и сказала, что не хочу быть с ним, я также, кажется, не могу оставаться в стороне. В основном потому, что я лгунья. И он пытался играть со мной точно так же, как я играла с ним.

Не могу сказать, что удивлена.

И вот я снова в его объятиях. Как и много лет назад. Для него я слабая, беззащитная женщина.

— Давай, Камилла! — Николай кричит. — Я сейчас умру. Приди и оживи меня! Поторопись, о мой Бог!

— Я пытаюсь, придурок! Я не могу так быстро бегать!

Мы находимся на десятом уровне Call of Duty Zombies, и я удивлена, что мы вообще зашли так далеко. Я поддерживала команду, это уж точно, и мне приходилось спасать его на каждом уровне. Но я просто счастлива играть, честно. Игра сблизила нас с Андреа. Мне повезло, что Ник захотел поиграть со мной, мне это было нужно, чтобы как-то почувствовать себя ближе к Андреа. Так почему я делаю это с ним? Понятия не имею. Я больна на голову.

Я влюбляюсь в него больше, чем когда мы были детьми. Ну, я влюбилась в него тогда. Думаю, только сейчас осознаю последствия этого. Один взгляд этих красивых серебристых глаз, и я превращаюсь в лужицу из ничего. Я просто таю. Это смешно и глупо. Что. За. Блядь.

Зомби окружают нас со всех сторон, убивая нас обоих, и я опускаю голову в знак поражения, хотя все еще улыбаюсь. Мне это нравится — приятно расслабиться и некоторое время ни о чем не думать. Мне приятно не думать о том, что мой брат мертв, о том, как Николай убил его, или о том, что я в него влюблена.

Однако по какой-то причине это не дает того эффекта, который был несколько недель назад. Тогда я бы никогда не оказалась в его доме, в его чертовой гостиной, играя в свою любимую игру.

— Милла! — восклицает он с отчаянием в голосе. — Фу, поверить не могу в это дерьмо.

— Ну, поверь этому, детка, — ухмыляюсь я. — Ты отстой.

— Мы. — Он смеется. — Мы — отстой.

— Я так не думаю. — Он не может сказать мне, что я отстой, я играю в эту игру уже много лет. — Я, по сути, Бог, возвращающий тебя к жизни каждые пять секунд.

— Ладно, успокойся, королева зомби.

Мы оба смеемся над этим, он такой чертовски предсказуемый. Впрочем, мне все равно, я давно не чувствовала себя так хорошо. Илья и Дмитрий смотрят на нас с другой стороны дивана, состоящего из трех частей, чтобы вместить всех этих крупных мужчин, и на их лицах сияют улыбки. Даже у задумчивого Дмитрия.

— Она хороша, братан, — говорит Дмитрий.

— Она здесь главная, — вмешивается Илья.

— Ладно, заткнитесь вы оба. — Он усмехается. — Вы ведете себя так, будто я отстой, и это ранит мое сердце.

— О-о-о, — воркую я, — бедный малыш.

— Осторожнее, принцесса. — У меня внутри все кипит. — Тебя сейчас отшлепают.

Я ухмыляюсь и смотрю на мальчиков. Могу сказать, что Илья вот-вот взорвется. Его глаза грустные и налитые кровью, как будто он много плакал. Я знаю, что у Лео убили друга — одного из лучших друзей, и я чувствую себя такой виноватой по какой-то причине. Возможно, потому, что я не делаю того, чего хотят, поэтому он попытался взять дело в свои руки. Меня убивает то, что я не говорю Николаю правду.

Теперь Лео чувствует себя виноватым; он фактически жил со мной последние несколько дней, и я не могу сказать ему «нет», потому что он только что потерял своего лучшего друга. Это только заставляет меня чувствовать себя еще более виноватой, потому что Нику тоже грустно, как и моим друзьям — его друзьям, — и я тоже тусовалась с ними. Такое чувство, что я должна встать на чью-то сторону, а я этого не хочу.

Николай не соглашается с тем, что я порвала с ним, хотя, во-первых, мы никогда и не были вместе. Думаю, даже несмотря на то, что я сказала ему, что в прошлый раз мы закончили, желание сосать его член и позволять ему трахать меня в рот подавало неоднозначные сигналы.

Это отчасти забавно — его настойчивость. Мне становится все труднее и труднее сказать ему «нет», стоять на своем. Я слаба из-за него. Я просто надеюсь, что, может быть, однажды мой брат простит меня, потому что не думаю, что хочу продолжать бороться с этим. Может быть, если сдамся, это маленькое увлечение исчезнет. Хотя, наверное, нет, поскольку я уже много лет чувствую себя так. Я облажалась.

Я встаю с дивана и протягиваю руку, молча прося Ника следовать за мной. Он немедленно соглашается, и мы поднимаемся по лестнице в его комнату. Я запрыгиваю к нему на кровать, становлюсь на колени и подпрыгиваю на ней, просто веду себя глупо, потому что счастлива.

Счастлива.

Эмоция, которую я не испытывала уже очень давно.

Я перестаю подпрыгивать на кровати, когда он смеется, и улыбаюсь ему своей самой искренней улыбкой. Его глаза сверкают, и он отвечает мне тем же. Мне это нравится, и ему тоже. Боже, я действительно хочу его.

— Спасибо, что развлекся со мной.

— В любое время, принцесса. — Он присоединяется ко мне на кровати и сажает к себе на колени. — Могу я спросить тебя кое о чем?

— Конечно.

— Почему эта игра так важна для тебя? — тихо спрашивает он, и его голос, кажется, немного печальнее. — Как тебе удалось так преуспеть в ней?

Я прочищаю горло, раздумывая, стоит ли вообще говорить ему. Он казался таким грустным и сожалеющим, когда мы в последний раз говорили о моем брате. Но мне нужно знать. Мне нужно узнать, чувствует ли он себя плохо вообще и скажет ли он мне, что сделал это. В прошлый раз он не сказал этих слов прямо.

— Мы с братом играли в нее. — На последнем слове мой голос срывается, и он вздрагивает. — Это было наше общее дело.

Николай отводит взгляд, и вот мой ответ. Он ни хрена мне не скажет.

— Похоже, он был действительно хорошим человеком.

— Самым лучшим.

Между нами повисает неловкое молчание, и я отворачиваюсь от него, пытаясь сдержать слезы. Я действительно очень надеялась, что он сознается и расскажет мне, что сделал, чтобы я могла простить его. Он не только подводит меня, но и пытается держать в неведении. Он не думает, что я знаю.

Но я должна услышать, как он это скажет, иначе мы не сможем этого сделать.

Неважно, как сильно я к нему привязана.

Я разглаживаю руками трико, мои пальцы дрожат от нервов, и выхожу на сцену. На данный момент это мышечная память после того, как я практиковала один и тот же танец снова, и снова, и снова, но я все еще не могу перестать нервничать из-за перспективы быть выбранной не для той роли, которую я хочу.

Я хочу всего этого.

Одетта. Одиллия.

Все.

Наверное, в этом моя проблема в жизни, в том, что много чего хочу. Может быть, именно поэтому меня сейчас наказывают, и я не видела Николая десять дней. Я сделала что-то не так? Почему он не приходит? Все, что я слышу, это тишину в своей голове, потому что нет ответа на мои вопросы, и я ненавижу это. Может быть, он ненавидит меня за то, что я рядом с Лео. Может быть, он больше не хочет меня для себя.

Как бы там ни было, я все равно не могу винить Ника за это. Я слышала, что Леонардо убил его друга до того, как Николай нанес ответный удар. Я бы тоже так поступила, если бы кто-то действительно причинил боль Энни, или Калипсо, или кому-либо из моих подруг. Я не могу держать на него зла за то, что он защищал своих друзей, свой дом. Леонардо был не прав, но это также не значит, что он не страдает. И вот я здесь, залечиваю раны его сердца своей любовью. Да, очевидно, он любит меня. В конце концов, я даже не люблю его по-настоящему, как мужа. Я рядом с ним, как и подобает жене, но нам еще многое нужно обсудить. Например, я больше не хочу играть с Ником. Он все еще не принимает этого. У меня есть еще день или два, прежде чем он снова перестанет мне надоедать, и мне нужно попытаться напомнить ему, что я покончила с планом мести. Зная его, он, вероятно, попытался бы солгать Николаю пару раз, а мое сердце больше не может себе этого позволить.

Я выхожу на сцену и пока не смотрю на судей. Вместо этого я повторяю номер, который отрабатывала в студии. Я снова сосредотачиваюсь на своих руках, делая их похожими на крылья. Я плавно выполняю шаги. Полусогнутая, пятая позиция напротив, затем развернуться на носке. Именно так, как я практиковалась. Проблема в том, что у всех остальных тоже все гладко, так что можно выбрать любого.

Я делаю пируэт, сосредоточившись на самой дальней части аудитории, которой там нет, а затем выбрасываю ногу вперед и начинаю исполнять свои тридцать два фуэте. Я изо всех сил стараюсь быть грациозной, как никогда в жизни. Я отключаюсь от всех голосов, шумов, всех отвлекающих факторов вокруг меня — все исчезло. Ушло. Все, что сейчас имеет значение — это получить роль, ради которой я надрывала задницу. Я так сильно этого хочу. Больше, чем когда-либо прежде, я хотела главную роль в каком-либо балете.

Закончив с фуэте, я останавливаюсь, потому что мне так говорят. Я быстро перевожу дыхание и кланяюсь, увидев вспышку фотоаппарата и будучи ослепленной ею.

— Спасибо тебе, Камилла, за впечатляющее выступление, — радостно говорит один из судей, и я улыбаюсь.

Теперь, когда я больше не ослеплена, я смотрю рядом с ней и вижу Николая с его фотоаппаратом.

— Ник? Что ты здесь делаешь? — шепчу я, хотя он, кажется, слышит меня, когда его глаза загораются при виде меня. — Что ты здесь делаешь?

— Этот молодой человек хотел сфотографировать ваше прослушивание и предложил передать нам копии. — Женщина смотрит на меня. — Я уверена, они будут прекрасны, Кэм.

Кэм.

Не Милла.

Кэм.

Во всяком случае, так гораздо лучше. Не хотелось бы, чтобы мне нравились прозвища, которые он мне дает, если хочет стать моим призраком. И вот он здесь, после десяти дней молчания, фотографирует меня.

— Спасибо вам за предоставленную возможность, — говорю я судьям, затем спускаюсь по боковым ступенькам и ухожу от них. Список все равно скоро появится, так что нет необходимости оставаться поблизости и слышать, как она называет меня именем, которое больше не кажется мне моим собственным.

Николай не преследует меня. Вместо этого он остается как вкопанный, даже не глядя на меня. Как он посмел прийти, чтобы сфотографировать меня, а потом даже не соблаговолил заговорить со мной?

Час спустя я возвращаюсь к себе домой, смотрю телевизор с Лео в гостиной. Хотя раньше это была официальная гостиная с диваном и небольшим диванчиком, украшенная моей матерью, теперь я сделала ее своей собственной. Это одна из моих любимых комнат в доме, не считая студии, и я всегда закрываю ее, когда здесь проходят вечеринки, чтобы никто не смог ее испортить.

Теперь посреди комнаты стоит облачный диван, похожий на кровать, а прямо напротив — подставка для телевизора из темного дерева, заваленная безделушками со всего мира, сувенирами о местах, где я бывала раньше. Металлическая Эйфелева башня, балерина, делающая пируэт, и снежные шары. Все они представляют часть меня, которую я оставляю в каждом месте, где побывала. Как будто маленькая частичка моей души остается в том месте еще долго после того, как я уйду. Может быть, даже навсегда.

Над подставкой для телевизора стоит телевизор Samsung в рамке с моей любимой картиной Ван Гога «Череп с сигаретой».

С потолка свисают растения, кружевные занавески украшают окна, а пуфы и вязаные одеяла устилают пол и диван. Это все мое. Моя любимая часть — простые белые портреты с моими любимыми цитатами из книг Сильвии Плат и Эдгара Аллана По. Если в доме и есть комната, которая характеризует мой характер, так это эта.

— Привет, — говорю я Лео, плюхаясь на диван рядом с ним. Его глаза покраснели, и выглядит он дерьмово. Мешки под его медово-карими глазами стали темно-фиолетовыми. Я чувствую себя ужасно, хотя не могу сказать, что это была не его вина. — Как ты себя чувствуешь?

Я провожу пальцами по его подбородку, и он закрывает глаза, отчего я чувствую себя еще хуже. Устраиваясь поудобнее, я беру его голову и кладу себе на грудь, и он придвигается еще ближе, закрывая глаза и вздыхая. Это самый печальный звук, который я когда-либо слышала, и внезапно мне хочется унять его боль, хотел он этого или нет. В конце концов, этот парень был ему как брат, и кто я такая, чтобы заставлять его чувствовать себя еще хуже?

— Мертвый внутри.

Я должна была предвидеть, что это произойдет, учитывая, в каком состоянии он, похоже, находится.

— Мне так жаль, — отвечаю я мягко, почти шепотом.

Он смотрит на меня снизу вверх со слезами в карих глазах, и у меня перехватывает дыхание от того, как его печальные глаза преображаются прямо на моих глазах. Лео сейчас уязвим, даже потерян. То, как он смотрит на меня, заставляет мое сердце болеть. Вот насколько сильно это ощущается. Мне нужно отвлечься от его взгляда и отдышаться, прежде чем я смогу полностью вернуться к нему. Прямо сейчас я — его безопасная гавань, и это видно по тому, как смягчаются его глаза при виде меня.

Мои губы приоткрываются, когда он нежно касается моего лица, обхватывает ладонями мою щеку и приближается ко мне. На секунду наши губы оказываются в сантиметрах друг от друга, но я отступаю назад, когда он пытается сократить расстояние между нами. И вот тогда я вижу его — Ника. Прислоняющегося к стене, наблюдающего за нами. Я тяжело сглатываю и отвожу глаза, не желая новой ссоры. Тем не менее, я знаю, что облажалась, когда снова посадила Лео к себе на колени.

Мы остаемся на диване еще на несколько минут, прежде чем я ускользаю без объяснений, оставляя его лежать на диване. Он лежит на боку, смотрит телевизор, из его глаз снова текут слезы, они покраснели. Я не испытываю к нему ненависти прямо сейчас, и он определенно не вызывает у меня отвращения. За исключением того, что это кажется неправильным. Я не чувствую себя хорошо. Николай разрушает мою жизнь.

Мне отчаянно нужно сбежать, что я и делаю. Я беру ключи и ухожу в том же наряде. Майка и шорты, а также шлепанцы. Меня даже не волнует, что сейчас ноябрь и холодно в это время ночи, или что я не знаю, куда иду. Все, что меня волнует, — это тот факт, что мне нужно что-то недосягаемое.

Вся эта ситуация с Лео вскрыла свежие раны после смерти моего брата. Я не знаю, почему все это кажется связанным, но это так. Есть что-то, чего Лео мне не говорит, например, почему он так сильно хочет убить Николая и наоборот.

В этом нет никакого смысла.

Лео хочет отомстить, но и Ник тоже. Итак, мой вопрос: что они такого сделали друг другу, что так жаждут крови друг друга? Конечно, это не может быть тем, что произошло между нами всеми, когда мы были подростками. Нет, сейчас все по-другому. Как будто они не могут насытиться насилием, и убийство Лео друга Николая было несчастным случаем. Да, он хотел Ника, а не Игоря, но все пошло наперекосяк, и теперь его друг — лучший друг — тоже мертв. Неудивительно, что он чувствует себя дерьмово, виноватым. Я бы на его месте тоже так поступила.

По какой-то необъяснимой причине я оказываюсь на частном пляже, куда меня привел Николай. Я не знаю, надеюсь ли я таким образом, что он будет ждать меня здесь, или я просто мазохистка, но вот я здесь, раздеваюсь.

Я снимаю шорты, майку, бюстгальтер и нижнее белье, затем бросаю их на землю. Я опускаю взгляд на свои кроваво-красные ногти на ногах и делаю глубокий вдох. Это я должна была лежать на том крыльце, истекая кровью. Не Андреа.

С новой решимостью и тяжестью в груди, которой я никогда раньше не чувствовала, я направляюсь к воде. У меня покалывает в затылке, как будто кто-то наблюдает за мной, но не останавливаюсь и не оглядываюсь.

Вода ледяная, когда я позволяю волнам омывать мои ноги. Сейчас прилив высокий, волны разбиваются о песок с такой силой, что брызги пены оседают на мою кожу скорее градом, чем водой.

Мои пальцы ног уже замерзли, когда я захожу в воду, и как только оказываюсь по пояс в воде, мне кажется, что мое тело вот-вот рухнет от холода. Тем не менее, я отталкиваюсь, пока не оказываюсь по шею в воде, а затем всплываю.

Прямо сейчас даже не имеет значения, кишат ли эти воды акулами или меня подхватит прилив, закружит и утопит в подводном течении. Я просто хочу покончить со всем этим. Мне здесь больше не место.

Глубоко в моей душе есть что-то такое, что сохраняет чувство вины свежим и необузданным. Я не знаю, связано ли это с Николаем и моими чувствами к нему, или это как-то связано с Леонардо. Что-то меня не устраивает в этой ситуации; что бы я ни делала, это предательство по отношению к Андреа.

Я и так уже достаточно чувствовала себя виноватой за последние семь месяцев, задаваясь вопросом, могла ли поступить лучше, но что-то подсказывает мне, что я должна была держать Лео подальше от Андреа. Я не знаю почему, но мне просто кажется, что это правда.

Может быть, если я позволю океану смыть меня с этого проклятого пляжа, тогда все мои проблемы, навязчивые мысли и парализующее чувство вины наконец прекратятся. А может быть, и нет. У меня такое чувство, что это все еще будет мучить меня, даже в загробной жизни.

Я больше не чувствую кончиков пальцев рук и ног. Вместо этого кажется, что они отказали, как сведенные судорогой. Закрыв глаза, я задерживаю дыхание и плыву на спине, позволяя океану унести меня дальше, глубже, быстрее. Волны обрушиваются на меня, заставляя переворачиваться, но мне удается вернуться в плавучее положение. Вода омывает мое лицо, попадает в рот, когда волны уносят меня под воду.

Может быть, это наконец положит конец моей боли.

Когда я оказываюсь под водой, мои легкие начинают гореть как в аду. Моя грудная клетка не может расшириться, пока я не проглочу воду или не вдохну ее, поэтому я стараюсь задерживать дыхание как можно дольше. Изо рта вырываются маленькие пузырьки, но я их не вижу, слишком темно. Я напрягаюсь, пытаясь вынырнуть на поверхность. Но не могу. Течение слишком сильное, прилив слишком высокий.

Вода попадает мне в рот, и я пытаюсь закричать, яростно размахивая руками и дрыгая ногами, чтобы добраться до верха. Но я не могу. Я, блядь, не могу. Я чувствую, как судороги нарастают, захватывая мое тело. У меня болит в груди, и внезапно я вдыхаю воду.

Как только я начинаю, то не могу остановиться.

Нет.

Я не могу умереть вот так, пока нет. Мне нужно выяснить, что случилось с моим братом. Почему он умер. Мне нужно выслушать Ника. Мне нужно знать. Я должна.

За исключением того, что мое зрение заполняется белыми пятнами, и я не думаю, что у меня получится.

Наконец-то мое пятидесятое убийство.

Это тетя Леонардо, поэтому вкус убийства намного слаще, ведь мне нравится причинять ему боль. Лучшая часть? Никакой уборки. Это задумано, как самоубийство, которое ударит по людям еще сильнее, потому что их Лорена никогда не смогла бы сделать ничего подобного.

Позвольте мне рассказать вам кое-что о людях. У всех нас есть способность быть кончеными людьми, причинять боль, калечить, убивать. Прогнившие части нас гноятся до тех пор, пока некуда будет деться, и тогда мы просто хотим, чтобы все это прекратилось.

Я уже накачал ее наркотиками, что было нетрудно сделать, учитывая, что она принимает опиоиды. Вместо обычной дозы, которой она злоупотребляет, я удвоил ее. Теперь она вся накачана наркотиками и в моей власти. К счастью, на мне маска, перчатки и другая одежда, которые не позволят моей ДНК оказаться на ней.

Наполняя ванну, я подогреваю ее, чтобы не напугать ее и не разбудить от глубокого сна, в котором она пребывает. Я не садист, не хочу, чтобы она боялась и страдала. Возможно, мне следовало бы, но, в конце концов, я просто счастлив, что Леонардо Коломбо понесет еще одну потерю.

Точно так же, как и я.

Я опускаю Лорену в теплую воду, которая все еще течет, и беру за запястье, затем разрезаю его вертикально ее бритвой. Я повторяю движение на другом запястье и отступаю назад. Кровь немедленно начинает заливать воду, пока та не становится ярко-красной, и она немного сползает вниз по ванне, пока вода не достигает ее шеи. Я фотографирую эту сцену, оставляю включенной воду и выхожу из ванной, закрывая дверь по пути к выходу. Я жду тридцать минут, пока вода не выльется из ванны и из ванной комнаты, прежде чем уйти.

Как всегда, я избавляюсь от перчаток и маски, когда сажусь в машину, убирая их в сумку на молнии. Я никоим образом не хочу быть связанным ни с кем из этих людей, поэтому на этот раз я припарковался за их домом, а не напротив.

Олег Павлов из тех мужчин, с которыми лучше не связываться, но все же я продолжаю дразнить его, выводя из себя. Этого легко добиться. В конце концов, мы ненавидим друг друга. С тех пор, как он убил мою маму за супружескую измену семь лет назад, мы были в ссоре. Возможно, она поступила неправильно, нарушив правила, но она не заслуживала смерти. По крайней мере, не на моих глазах.

Моя мать была доброй женщиной, из тех, кто печет тебе печенье по понедельникам и вытирает слезы по любому поводу, не задавая вопросов. Раньше она была моим плечом, на котором я мог поплакать, когда отец вел себя со мной как придурок, и я скучаю по ней так сильно, что это причиняет боль. Однако теперь все стало проще. Даже если нет никого, кто мог бы помочь, кто утешил бы меня, я не чувствую, что мне это больше нужно. Возможно, потому, что мне пришлось научиться обходиться без этого.

Последние несколько недель у меня были проблемы с математикой, и сколько бы я ни старался учиться или сдавать контрольные, у меня просто не получается. Что сейчас выводит из себя моего отца. От меня ожидают, что я буду идеальным, потому что я единственный ребенок, наследник империи. Ладно, к черту это. Я не могу нести этот груз на своих плечах.

— Ты кусок дерьма! — кричит мой отец. — Предполагается, что ты унаследуешь целую империю, станешь моим преемником! Тупые мальчишки ни хрена не умеют руководить, Николай. Возьми себя в руки.

— Не указывай мне, что делать, — киплю я. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать. Только не после мамы.

— Ты мой сын, черт возьми. И я буду говорить с тобой так, как захочу. Ты живешь под моей крышей, я плачу за твою школу и даю тебе все, ты, неблагодарный мудак.

— Никто тебя об этом не просит!

— Если бы ты не собирался стать Паханом, мне было бы похуй. Но мне нужно сохранить имидж.

— Меня не волнует твой имидж! — Я кричу. — Я ненавижу тебя. Прекрати пытаться управлять моей жизнью!

— Ты наглый сопляк. Тебе нужно научиться следить за своим языком, — говорит мой отец, подходя ближе и нанося удар кулаком в лицо. Я слышу, как хрустит мой нос, затем из него хлещет кровь и стекает по лицу. Я шиплю от боли. — А теперь убирайся к черту с глаз моих.

Я соглашаюсь и ухожу. Не смея оглянуться. Это был бы момент, когда моя мама ворвалась бы и спасла меня, утешила, расцеловала. Но ее здесь больше нет, и мне нужно перестать думать о "что, если". Я должен помнить, что она ушла и никогда не вернется. Спасибо ему.

Добравшись до своей машины, я возвращаю нос на место, хватаюсь за основание и быстро дергаю, прежде чем успеваю подумать дважды. Слезы текут по лицу, и я хватаю бумажную салфетку из бардачка, чтобы вытереть кровь. Милла взбесится, когда увидит это, и я готов поспорить, что там останется засохшая кровь, даже когда я вытираю ее так быстро, как только могу. Я думал, что в машине остались влажные салфетки.

Когда я приезжаю в парк, то оставляю свою машину в одном из самых дальних мест. Я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал её и понял, почему я здесь. По сей день никто никогда не приходил сюда в то время, когда приходим мы. Честно говоря, девять вечера — это слишком поздно, чтобы дети могли идти на игровую площадку, вот почему она идеальна.

Мульча хрустит у меня под ногами, слегка влажная и грязная от тающего снега. Когда я добираюсь до детской площадки, Милла сидит на нашем обычном месте. Под ней одеяло, которое кажется водонепроницаемым, и она что-то читает на своем Kindle. Я подхожу, чтобы сесть рядом, ожидая момента, когда она поднимет голову и испугается. Как я и подозревал, в тот момент, когда ее взгляд попадает на мое лицо, она громко ахает, и ее глаза наполняются слезами.

— Что случилось? — выдавливает она. — Это сделал твой отец?

Я киваю один раз:

— Все в порядке, принцесса. — Я уверяю ее. Так и есть. Я привык к побоям, жестокому обращению. Это продолжается так долго, что можно сказать, это все, что я когда-либо знала от него. — Теперь я здесь, и мне намного лучше.

— Иди приляг. — Она похлопывает по одеялу, и я сажусь на него, затем ложусь на бок. — Что ты сделал, чтобы он взбесился?

— Получил плохую оценку по математике.

— Подожди. — Ее глаза расширяются. — И это все? Он сломал тебе нос из-за плохой оценки?

— Да, Камилла, — говорю я тоном, который, я знаю, ей нравится, подчеркивая ее прозвище. — Он сказал, что я недостаточно хорош, чтобы быть его наследником. Он назвал меня глупым.

— Но это не так, — возражает Камилла. — Ты самый умный человек, которого я знаю!

Я поднимаю взгляд со своего места на земле, прижавшись щекой к одеялу. Холод все еще просачивается сквозь водонепроницаемую подкладку, хотя она не промокает.

— Иди приляг со мной.

Камилла улыбается и пододвигается, ложась так, чтобы мы оказались лицом друг к другу. Она так красива, что это причиняет боль. Ее карие глаза сегодня другие, чем я раньше видел, и снова задаюсь вопросом, каково было бы увидеть их при дневном свете. Почему мы всегда должны прятаться? Наступит ли когда-нибудь день, когда мы этого не сделаем?

— Можно я тебя поглажу? Проведу пальцами по твоим волосам?

Я улыбаюсь, вспоминая, как не так давно делал то же самое с ней.

— Я никогда не смог бы сказать тебе «нет».

Она пальцами касается моего лица, поднимается по подбородку, щеке, затем по лбу. Я закрываю глаза, когда она щекочет, и у меня вырывается непрошеный стон.

— Это приятно, — говорю я ей, когда она запускает в мои волосы и запутывается в них.

— Вопрос двести пятьдесят.

Я смеюсь.

— Что самое худшее, что с тобой когда-либо случалось?

У меня перехватывает горло, и я чувствую, что больше не могу дышать. Я думаю о том, чтобы не отвечать, сказать ей спросить меня о чем-нибудь другом. Или просто поменять тему, игнорируя вопрос, вообще не замечая его. Хотя она заслуживает лучшего.

— Потерять маму.

Камилла громко сглатывает:

— Я не знала. — Она шепчет. — Как?

— На самом деле я не хочу говорить об этом, Милла. — Я вздыхаю: — Это слишком мрачно для такой хорошенькой девушки, как ты — говорить о чем-то настолько мерзком.

— Хорошо. — Я вижу слезы в ее глазах, — неприятие, отраженное на ее лице, — и мое сердце сжимается в груди.

— Прости, принцесса. — Пальцы Камиллы все еще в моих волосах, и я протягиваю руку, чтобы обхватить ее щеку. — Просто мне все еще очень больно.

Она кивает.

— Все в порядке.

Я знаю, что это не так, но не возьму свои слова обратно. Как мне объяснить случившееся? Что мой отец сделал это со мной?

— Тогда что самое худшее, что когда-либо случалось с тобой?

— Я не знаю. — Она немедленно отвечает: — Я думаю, необходимость выйти замуж за Лео.

— Да, я бы сказал, что это для меня на втором месте, — честно отвечаю я. — Никогда не иметь возможности заполучить тебя для себя.

Я не знаю, как собираюсь это осуществить, но однажды она будет моей. Никто не сможет забрать ее у меня, и ее семье просто придется смириться с этим.

Я не знаю, о чем думала прошлой ночью, но все это казалось окончательным. Впервые за долгое время я почувствовала умиротворение. Прошло семь месяцев, если быть точной, и я хочу вернуться к тому моменту.

Я просто не ожидала, что Ник спасет меня.

Я думала, он будет в доме студенческого братства или еще где, черт возьми, он ходит. Определенно не на частном пляже, волны на котором, как я надеялась, унесут меня далеко-далеко в глубины океана. Чтобы меня никогда больше не нашли.

Очевидно, меня вытащили и привели в чувство. Теперь я нахожусь в незнакомом месте — в доме, который я не знаю, принадлежит он Николаю или нет, но мне нужно выбраться отсюда.

Николай спит, из него доносится тихое похрапывание. Это довольно мило. Если бы он все мне не испортил, я могла бы наслаждаться этим моментом. Он спал со мной, не бросал меня посреди ночи. Он даже прижался ко мне, даря тепло своего тела, когда мои зубы застучали, а сердце замедлило страшные удары. Я слышала их в своей голове — стук моего сердца, угрожающий остановиться. Как медленные барабаны, удары вибрировали в моем теле, напоминая мне о том, какая я хреновая.

Мне следовало поехать куда-нибудь еще, выбрать другой пляж. Может быть, со мной что-то не так, и это то, на что я надеялась все это время. Это был призыв к вниманию, или мне действительно так больно? Я больше не знаю. Хотя прямо сейчас я чувствую себя в безопасности, как и в объятиях Николая всю ночь. Так почему же я встаю и планирую свой побег, пока он спит?

Я должна быть благодарна, и так и есть. В конце концов, был краткий момент страха, смешанного с сожалением, который я отчетливо помню. Моя цель еще не достигнута. Мне нужно знать, что случилось с моим братом.

Я иду в ванную, весь путь на цыпочках, и тихо закрываю дверь. Я занимаюсь делами и быстро чищу зубы его зубной щеткой. Я тороплюсь, так как знаю, что Ник проснется в любой момент, если услышит меня, а я не хочу иметь дело с последствиями того, что сделала. Он может просто сделать что-то, чего я боюсь, например, спросить меня, почему я это сделала. У меня нет ответов, почему, я просто хотела остановить боль. Чувство вины, воспоминания, кошмары. Отчаяние, которое я испытываю из-за этого человека, убившего моего младшего брата. Я хотела, чтобы все это закончилось, но насколько жестока вселенная, разыгрывающая эту карту против меня? Я ненавижу себя прямо сейчас.

Я ненавижу себя за то, что была слабой сукой.

Прошлой ночью, даже когда я, вероятно, была на грани смерти от переохлаждения, я принимала те крохи привязанности, которые предлагал мне Ник. Тепло, ласковые слова, саму себя. Почему я так слаба перед ним? Я не хочу быть такой. Он заманил меня в свою ловушку, приковал к своим конечностям, подчинил чарам. Теперь я боюсь, что никогда не выберусь отсюда живой.

Независимо от того, что я чувствую или хочу с ним, есть одна неоспоримая правда: я выхожу замуж за Лео через год. Ничто не может остановить это, независимо от того, сколько раз я говорю Николаю, что я его, или сколько лжи я ему скармливаю. Также не имеет значения, испытываю ли я что-то к нему; ничто не встанет на пути моей жестокой судьбы.

Я продолжаю говорить себе, что все не так плохо, что то, что я чувствую прямо сейчас, я могла бы легко испытывать к Лео. Вот только это неправда, и я это знаю. Ник хочет владеть каждой частичкой меня: разумом, телом и душой. Я не знаю, смогу ли я дать ему все, что он хочет. То, чего он от меня требует. Или если у него уже все это есть.

Николай также заставляет меня чувствовать то, чего Лео никогда не смог бы. Рой разъяренных бабочек, маниакально пытающихся летать, ползать, каким-то образом выбраться из моего тела, когда Николай просто смотрит на меня. Один взгляд этих серебристых глаз — и мне конец.

Я боюсь того, что происходит между нами. Когда, черт возьми, он стал таким собственником по отношению ко мне? Когда он начал говорить приятные вещи, от которых мое сердце замирает? Прошлой ночью он думал, что я сплю, когда шептал мне на ухо нежные слова, а это значит, что он имел в виду все, что сказал. Я думаю, это хуже, чем если бы он солгал. Я могу смириться с ложью, но не могу смириться с его правдой.

Он сказал мне перестать разрушать его жизнь, но чего он не знает, так это того, что точно так же разрушает мою. Мое сердце снова сжимается в груди, когда всплывают воспоминания.

Перестань разрушать мою жизнь.

Перестань заставлять меня чувствовать себя живым.

Мое маленькое солнышко.

Николай называл меня своим маленьким солнышком, но он — тень в моей жизни. Солнце не светит, когда он со мной. Он — самая темная часть ночи. Он — молодая луна, заслоняющая все вокруг меня: мои мысли, чувства и даже меня саму. Я больше не знаю, кто я такая, когда он рядом. Я даже не узнаю себя. Быть с ним — это как опыт выхода из тела. Это приятно, даже удивительно, но потом ты возвращаешься в свое тело и понимаешь, что это самое ужасное, что могло с тобой случиться.

Так что мне нужно выбираться, пока я не увязла слишком глубоко.

Я уже пробовала, хотя это никогда не срабатывало. Он вообще не воспринял меня всерьез, когда я сказала ему, что между нами все кончено. Если уж на то пошло, это сделало его еще более сумасшедшим. Это заставило его хотеть меня еще сильнее. Он жаждет погони? Это то, что ему нравится? Заставляет его возвращаться за добавкой? Я не знаю, но это нужно прекратить, если хочу сохранить хотя бы крупицу своего здравомыслия. Меня бы устроил один сантиметр этого.

Я на цыпочках выхожу из ванной и открываю дверь спальни, оглядываясь только для того, чтобы увидеть, что Ник все еще крепко спит. Закрывая ее за собой, я ахаю, когда оборачиваюсь и подношу руки ко рту.

— Ш-ш-ш, tesoro mio, — шепчет Лео. — Спасибо, что помогла мне найти его.

Я качаю головой, когда он отпускает меня.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— В твоей машине есть маячок, красотка. — Лео ухмыляется. — Или ты думала, я не слежу за тобой?

— Последние несколько дней ты притворялся, неся чушь о том, что тебе плохо? — Я усмехаюсь, и он вздрагивает. Да, он не притворялся, но я все равно собираюсь ударить по больному месту. Как он посмел? — Ты что, издевался надо мной?

Я смотрю мимо него и, к счастью, вижу, что он один. Может быть, мне удастся заставить его уйти до того, как Ник проснется. Добром это не кончится.

— Камилла, — шепчет он. — Советую тебе сейчас же заткнуться.

— Почему? — Я хихикаю: — Задела за живое? Ты настолько фальшивый?

Лео хватает меня за шею, на его лице появляется гримаса.

— Что ты здесь делаешь, Камилла, абсолютно без одежды? — Он с отвращением оглядывает меня с головы до ног.

— О, — хихикаю я. — Теперь ты меня стыдишь за это? — Мало ли он знает, что прошлой ночью я чуть не умерла и не разрушила его драгоценную маленькую империю. Не то чтобы это имело значение. Если бы я не вышла за него замуж, кто-нибудь другой сделал бы это.

— Да. — Он кивает.

Идеально. Просто еще один придурок, который верит, что женщины прикованы к мнению общества и связаны моралью. К черту это и к черту его. Я буду трахаться с кем захочу и когда захочу.

Для танго нужны двое.

Кроме как с Николаем. Никаких танцев. Когда мы трахаемся, это просто борьба не на жизнь, а на смерть, битва желаний, демонстрация доминирования. Я жажду каждой секунды боли, которую он причиняет мне. Мазохист во мне жаждет садиста в нем, и моя жажда крови никогда не бывает удовлетворена.

— Что ты здесь делаешь, Леонардо? — Я спрашиваю его по имени, вместо того чтобы называть его, как обычно. Его спина выпрямляется, и его рука обвивается вокруг моей шеи. — Не надо, — говорю я сквозь стиснутые зубы, когда он сжимает пальцы.

Я смотрю на коробку, которую он держит в свободной руке, и когда он убирает её, что бы ни находилось в коробке, раздается дребезжащий звук.

— У меня осталось незаконченное дело, tesoro mio, и теперь я получил то, за чем пришел сюда. — Он встряхивает маленькую коробочку. — Спасибо тебе за помощь, Кэм. Правда. — Он улыбается. — Я не знаю, что бы я делал, если бы ты не согласилась трахнуться с ним.

От этого заявления у меня сводит живот.

— Лео, ты чертовски хорошо знаешь, что я говорила тебе, что не хочу…

Леонардо прерывает меня, когда его губы прижимаются к моим, вызывая стон. Хотя это боль, а не удовольствие, и не та боль, которая мне нравится. Нет, это другое. Что-то не так.

Он в мгновение ока стаскивает меня с себя и отбрасывает к стене, его спина и голова подпрыгивают, когда я спотыкаюсь о кофейный столик и приземляюсь на задницу. Пистолет с грохотом падает на землю с журнального столика, и я быстро хватаю его, вставая.

— Чего ты хочешь, kozyol? — Ник спрашивает Лео с непроницаемым выражением лица. Не нейтрально, но и не сердито. Я не знаю, что хуже. — Не волнуйся, мне не нужна эта девушка. Ты можешь оставить ее себе.

Что?

Леонардо смеется:

— Не обманывай себя. — Он бьет Ника головой, отчего тот стонет и делает шаг назад, но прежде чем я успеваю моргнуть, его кулаки опускаются на лицо Леонардо. Он бьет его три раза, от чего лицо Лео заливается кровью. Я не знаю, что происходит прямо сейчас, но я, блядь, не хочу быть частью этого. — Я вижу, как ты смотришь на нее. Так же, как ты смотрел на нее три года назад.

— Я спрошу еще раз, — спокойно, слишком спокойно говорит Николай. — Что ты делаешь в моем доме?

— На что это похоже, что я делаю?

— Ты хочешь украсть мои монеты? — Ник хрипло смеется. — Обвинить меня в смерти Андреа было недостаточно? Ты считаешь, что этого было недостаточно?

— Отпусти его, Ник, — тихо говорю я, но он не смотрит на меня и не останавливается. Даже не замечает моего существования. Я направляю на него пистолет и повторяю: — Отпусти его, Николай. — Он вздыхает, как будто я его раздражаю. — Сейчас.

Он роняет Леонардо на пол, выхватывая коробку еще до того, как та коснется земли, затем поворачивается ко мне.

— Убери его с моих глаз долой, затем одевайся и уходи. — Он с отвращением оглядывает меня с головы до ног. — Я не хочу больше никогда видеть твое лицо.

Мой желудок подпрыгивает, опускается и сжимается одновременно. Что я такого сделала ему, чтобы вызвать такую реакцию после всего, что он сказал и сделал со мной прошлой ночью?

— Ник, — шепчу я. — Подожди.

— Я сказал… Убирайся. Вон.

— Нет.

— Нет?

— Нет, — повторяю я, и он одаривает меня злобной улыбкой.

Я задеваю за живое, и это заметно, но он просто идет в спальню и захлопывает дверь, запирая ее за собой.

— Пора уходить, Лео.

Кровь повсюду: на его лице, стене, земле. Трудно даже разглядеть, как он сейчас выглядит. Возможно, у него сломан нос или что-то еще. Честно говоря, я не могу сказать.

Лео кивает и поднимается с земли, затем плюет мне в лицо.

— Пошла ты.

— Я? — Я недоверчиво смеюсь, вытирая щеку. — Посылаешь меня?

— Да. — Он кивает. — Пошла ты.

— Ты вынудил меня к этому, придурок! — Я широко развожу руками. — Посмотри на меня. Ты разрушаешь мою жизнь.

— Не-а, — беспечно говорит он, воплощая спокойствие, когда идет. — Ты делаешь все это сама.

С этими словами он выходит, и я закрываю за ним дверь, ища свою одежду. Ее нигде нет, и я совершенно голая. Я стучу в дверь, колочу в нее до боли в руках, но он по-прежнему не открывает.

— Пожалуйста, Ник, — всхлипываю я, соскальзывая с двери на землю. — Мне просто нужны мои ключи и длинная футболка, тогда я навсегда оставлю тебя в покое.

Слышится шарканье, затем открывается дверь, но я не смотрю. Футболка падает мне на лицо, и я не снимаю ее, не желая видеть его лицо. Однако у него другие планы, потому что он сдергивает ее с моего лица, толкает меня на землю и садится верхом. Его колени упираются мне в ребра, а руки крепко обвиваются вокруг моей шеи. Хотя я не возражаю против этого; мне нравится насилие.

— Так для тебя это была игра, Камилла? — спрашивает он меня, и я отвожу взгляд, не желая говорить ему, что это было слишком реально, чтобы быть игрой. — Это ни хрена не значило для тебя? Каждый раз, когда ты кричала, прыгая на моем члене, был ненастоящим?

Я по-прежнему не смотрю на него. Вместо этого я просто закрываю глаза.

— Открой свои прелестные глазки, Милла, — рычит Ник. — Или я засуну свой член так глубоко тебе в глотку, что ты все еще будешь им давиться после смерти.

— Ты тоже ведешь себя так, будто я тоже не была какой-то игрой, — огрызаюсь я, и его лицо меняется, слегка бледнея. — Тебе было наплевать на меня все это время. Просто хвастался своим призом: мной. Ты хотел доказать, что можешь украсть меня у Лео, а потом собирался бросить, так какого хрена ты этого не сделал?

— Потому что, хочешь верь, хочешь нет, Камилла, но ты въелась в меня до мозга костей. Ты так глубоко внутри меня, что я не могу вытащить тебя, не удалив вместе с тобой жизненно важный орган.

Я ошеломленно молчу.

— Ты сказал, что я твоя. — Моя нижняя губа дрожит. — За исключением того, что ты просто лгун.

— И ты тоже, принцесса. — Он усмехается. — Не разыгрывай жертву.

— Ты мне небезразличен, Николай, — тихо признаюсь я. — Даже если я тебя ненавижу.

Он ошеломлен и отшатывается от меня, как от пощечины.

— Ты меня ненавидишь? Потому что это не так звучало прошлой ночью, когда твоя киска сжималась вокруг моего члена, доя меня изо всех сил. — Он замолкает, на его лице появляется боль. — Скажи мне, почему ты позволила ему поцеловать себя после того, как прошлой ночью я касался твоих губ своими?

Я не отвечаю на это, вместо этого я спрашиваю его:

— Почему ты убил моего брата?

Николай быстро слезает с меня, падает в сторону и ложится на землю. Он смотрит в потолок, явно застигнутый врасплох.

— Ты знала? — Я киваю в ответ на его вопрос, не в силах вымолвить ни слова. Кажется, что комок в моем горле никогда не распутается. — И ты все еще позволяешь мне трахать тебя?

Я сглатываю.

— Мне сказал Лео.

Ник поворачивается в мою сторону и оглядывает меня с головы до ног, только на этот раз я прикрываюсь футболкой.

— Значит, ты просто делаешь все, что тебе говорит Лео? Для тебя что-нибудь между нами значило?

— Конечно, так и было! — Я всхлипываю, не в силах заглушить слабый стук моего сердца, которое снова разбилось. — И я ненавижу себя!

— За то, что ты сделала со мной? Или за то, что чувствуешь то же, что и я?

Что чувствует он?

— За то, что я этого хочу. — Я не могу контролировать свои чувства. Впервые в жизни я наконец понимаю, почему люди говорят, что сердце хочет того, чего оно хочет. Я живу этим прямо сейчас. — За то, что хочу тебя.

Хуже всего то, что я хочу его так сильно, что это причиняет боль. Я хочу, чтобы его тело было на моем, его губы, его язык, его зубы, его член. Я хочу все. Все, что он может дать, и, боюсь, что также хочу его сердце.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Его молчание оглушает, профиль каменный и лишенный эмоций. Выражение его лица, как у Форт-Нокса, совершенно непроницаемо.

— Что ж, поздравляю, принцесса. — Он отводит взгляд. — Ты сыграла свою роль.

Я поворачиваюсь к нему и пытаюсь приблизить его лицо к своему, но он не двигается с места.

— Дай мне посмотреть на тебя, — говорю я ему. — Я хочу тебя всего прямо сейчас.

Когда он поворачивается ко мне лицом, его глаза говорят мне все, что нужно знать. В них печаль, тоска, сожаление.

— У тебя уже есть я весь, — отвечает он. — Ты уже забрала все.

— Так помоги мне понять, что произошло, Николай. Ты… — Я сглатываю комок в горле размером с Россию, слезы жгут мне глаза. — Ты убил моего младшего брата.

— Прости меня, принцесса, — шепчет он, и слезы наполняют его собственные глаза. — Я никогда не хотел. Это никогда не должен был быть он, это должен был быть Леонардо.

— Что случилось? Мне нужна правда сейчас.

— Они нас подставили, — начинает Николай. — Предполагалось, что это будем я и Леонардо, но он привел с собой всех, кому доверяет, включая твоего брата.

Я молчу, несмотря на боль в сердце, и выслушиваю его.

— Он стрелял в меня, хотел убить. — Его голос звучит несчастно, хотя я не думаю, что это имеет какое-то отношение к Лео. — Но когда я выстрелил в ответ, в последнюю секунду он заслонился Андреа, чтобы защититься.

У меня сводит живот, когда я пытаюсь понять, что он только что сказал, нуждаясь в том, чтобы переварить это. Моя нижняя губа дрожит, и я отворачиваюсь от него, ложась на бок и натягивая дурацкую футболку на голову, чтобы попытаться заглушить звук своих криков. Рыдания сотрясают мое тело.

Человек, за которого я должна выйти замуж и провести с ним остаток своей жизни, — это тот же самый человек, который использовал моего брата как броню, чтобы выжить. Он обманул его и буквально дергал за ниточки до смерти. Он не испытывает угрызений совести, ходит вокруг да около и обвиняет Николая. Он даже не отрицал, когда Ник сказал это, и все, что мне нужно знать, так это то, что он гребаный лжец.

Лео последовательно защищал свою честь, и если бы кто-то сказал о нем что-то неправдивое, он боролся бы с этим до последнего вздоха. Он либо не мог защитить себя, либо не хотел, зная, что лжец, и не желая копать могилу поглубже.

— Поговори со мной, Камилла.

Тело Ника накрывает мое, как одеяло, жар тела исходит от него, как от печи, когда он притягивает меня к себе, пока не обнимает. Я пытаюсь оглянуться на него, но он обнимает меня крепче.

— Для чего были эти монеты, Ник? — Я шепчу, не в силах говорить громче из-за страха, что мой голос снова сорвется. Сейчас не время быть сильной.

Николай делает такой глубокий вдох, что его выдох длится целую вечность.

— Мое наказание за… твоего брата.

— Что это значит? — Я облизываю губы. — Твое наказание.

— Убить пятьдесят человек, которые связались с Элитой. — Я мало что знаю об этом, но звучит так, как будто они сделали что-то плохое. — Я выполнил свое задание. — Ник усмехается: — Я предполагаю, что Лео не понравилась эта маленькая деталь.

— Почему его это волнует?

— Потому что он хочет моей смерти, но Элита не дала бы ему этого. — Что, черт возьми, за правила этой игры? Этого дерьма слишком много, чтобы за ним угнаться. — Если я потеряю свои монеты до встречи с Элитой, то мне придется начинать все сначала.

Лео действительно мстительный засранец, и я не знаю, как теперь буду смотреть ему в глаза, зная эту правду. Я должна поговорить об этом с папой. Я не могу выйти замуж за человека, который убил моего брата. Это произошло из-за него; он виноват. Даже если Николай стрелял из этого оружия, эта пуля никогда не предназначалась моему младшему брату.

— Я не могу выйти за него замуж, Ник. — Мы смотрим друг другу в глаза, и он убирает прядь волос с моего лица, затем заправляет ее мне за ухо. — Помоги мне.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал, принцесса?

— Я не знаю? — Честно говорю я, мое лицо снова морщится, когда желание заплакать возобновляется. — Но я не могу этого сделать.

— Так выходи за меня замуж вместо этого, — шепчет Николай, и его голос срывается на последнем слове. — Выходи за меня.

Я помню его обещания — те, которые давали мне надежду. Те, которые он дал, когда мне было семнадцать.

— Я вытащу нас из этого, так или иначе.

— Как?

— Я собираюсь жениться на тебе. — Его глаза сверкают, когда он произносит это. — Я обещаю тебе, я сделаю так, чтобы это произошло.

— Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, — шепчу я.

— Я когда-нибудь подводил тебя, принцесса?

— Никогда.

— И я никогда этого не сделаю.

Я быстро смотрю в его серебристые глаза и не могу остановиться. Он выглядит так, будто ему больно, но, прежде всего, кажется, что он говорит искренне. Он сейчас серьезно?

— Ты серьезно, Ник?

Он хватает мою руку и прижимает к своей груди.

— Серьезно, как сердечный приступ. — Мои губы кривятся, и я хихикаю, что заставляет его присоединиться. — Так что?

— Что мне с этого, детка?

— Например, я буду боготворить землю, по которой ты ходишь. — Он улыбается. — И свобода.

— Свобода? — Что это? У меня никогда такого не было. Никогда о таком не слышала.

— Я не буду ограничивать тебя, Камилла. — Я сжимаю руку на его груди, впиваясь ногтями. — Ты можешь быть…собой.

Мое сердце подпрыгивает в груди при этих словах. Мягко говоря, заманчиво, когда тебе предлагают свободу в обмен на что-то, что звучит как кандалы. Запретный плод — это всегда то, чего ты хочешь больше всего. И я хочу его больше, чем когда-либо кого-либо. Но это то, что мне нужно? Что мне следует делать?

— Я… подумаю об этом.

— Ну, не тяни слишком долго, solnyshko. — Он улыбается. — Предложение остается в силе только до завтра.

Его подмигивание заставляет меня рассмеяться. Конечно, он ставит мне жесткие сроки.

— Кстати… — Я обхватываю его щеку и провожу пальцем по подбородку. Он закрывает глаза, и его ноздри раздуваются, когда он наклоняется навстречу моему прикосновению. — Что значит «solnyshko:?

— Это заняло у тебя достаточно много времени. — Глаза Николая распахиваются, и улыбка растягивает его губы, освещая все лицо. Он наклоняется, наши лица оказываются на расстоянии одного вдоха, и шепчет мне в губы. — Мое маленькое солнышко.

Мое маленькое солнышко.

Не могу поверить, что он так меня называет. На этот раз я та, кто сокращает расстояние между нами, целуя его так, словно в последний раз. Потому что это вполне могло быть. Я должна поговорить со своим отцом, и кто знает, что тогда произойдет. Но сейчас я вкладываю все свои чувства в этот поцелуй, все свое сердце.

Леонардо пристально смотрит на меня, когда видит, как я сажусь в черный «Макларен» Николая, его челюсть сжимается, когда я едва удостаиваю его взглядом. Он вывел меня из себя тем, как ворвался в квартиру и грубо со мной обошелся. Я имею в виду, наверное, это немного драматично, но в какой-то момент он действительно закрыл мне рот, что только разозлило еще больше.

Николай, с другой стороны, ведет себя так, как будто ничего не произошло. Это еще более сбивает с толку, чем то, почему Лео ведет себя так, как будто ничего не произошло. Это было бы типичным поведением для него, но не для Ника. Я больше не знаю, что происходит с моей жизнью и почему это такое дерьмовое шоу, но я хочу, чтобы все прекратилось.

Когда Ник попросил меня выйти за него замуж, все изменилось. Его настроение, наше взаимодействие, даже то, как он смотрит на меня. Я не дала ему ответа. Что подводит нас к настоящему моменту, когда мы оба садимся в его машину для гонки с каким-то парнем, которого я никогда не встречала. Лео здесь для своей собственной гонки, просто не против Николая. Но это не имеет значения, учитывая, что его медово-карие глаза угрожают сжечь меня заживо, и я чертовски напугана прямо сейчас. Боюсь, мне все равно придется выйти за него замуж, и на данный момент он позволит своему братству трахать меня. Он не заботится обо мне настолько, чтобы потерять то, что хочет.

«Макларен» Ника — самая шикарная машина, пассажиром которой я когда-либо имела честь быть. Ник садится в машину и подъезжает к парню рядом с нами за рулем Lamborghini Murcielago, перестраиваясь в левый ряд, когда мы медленно приближаемся к нему.

Он смотрит на парня в другой машине и ухмыляется. Однако я не поворачиваю головы, мои глаза устремлены только на него. Его собственные глаза горят неприкрытой похотью, и я чувствую, как мои бедра сжимаются, а клитор пульсирует в такт биению моего сердца, когда он медленно облизывает губы, как будто хочет вместо этого потрогать меня языком.

Я бы не возражала.

— Продолжай так смотреть на меня, принцесса, — говорит он, пристально глядя на меня, его глаза скользят по моему телу. — И я съеду на обочину и трахну тебя прямо здесь.

Я поднимаю бровь.

— Ты бы не стал.

Ник хихикает.

— Хочешь поспорить? — Его серебристые глаза расширяются, когда я ухмыляюсь. — Я покажу Леонардо, чего ему будет не хватать до конца своей жизни.

— А почему ты думаешь, что ему будет чего-то не хватать?

— Потому что ты моя, — пожимает плечами Николай, заводя двигатель. — И никто не женится на тебе, кроме меня.

Я смеюсь.

— Ты чертовски самоуверенный.

— Уверенный.

Угу. Я не отвечаю, и он больше не смотрит на меня. В тот момент, когда флаг поднят, он взлетает.

Находиться в машине с Николаем, когда он едет так быстро, одновременно страшно и волнующе. Не знаю, какое чувство мне нравится больше. У меня даже нет времени посмотреть на другую машину, и выигрывает ли она, потому что мы проносимся мимо всего этого так быстро, что все становится размытым. Это похоже на свободу.

Мы на той же дороге, что и тогда, когда Лео гонял с ним, и крутые повороты не становятся менее пугающими с Ником. Он проезжает их так быстро, что кажется, машина вот-вот перевернется, и мои ногти впиваются в ладони быстрее, чем он едет. Я задерживаю дыхание, мои легкие горят, когда он делает один вираж чрезмерно быстрее остальных.

— Ты собираешься убить нас! — Я кричу на выдохе, вспоминая, что говорила ему то же самое в прошлый раз.

— У тебя есть ответ для меня? — он кричит в ответ, его глаза сосредоточены на дороге.

— Нет! — У меня нет ответа на его предложение. Честно говоря, я не знаю, что думать и насколько он серьезен.

— Тогда я согласен убить нас обоих прямо сейчас, — бормочет Ник.

— Не будь дураком, Ник. — Его ноздри раздуваются от этого прозвища. — Я действительно не знаю, что об этом думать.

— Что? — Ник разгоняется еще больше, и я кричу. Я бросаю взгляд на другую машину, но там нет ни одной. Где он вообще? — Мое предложение?

— Да. Это не совсем предложение мечты девушки.

— Хочешь ужин, свечи и огромный камень на палец? — Он ухмыляется. Не совсем. Честно говоря, это не в моем стиле. Сдержанный и искренний — мой стиль. Его стиль был идеальным, хотя дело не в этом. — Я могу сделать это для тебя. Я сделаю все, что ты захочешь.

— Это чтобы отомстить Лео? — Я спрашиваю его со страхом внутри. Я имею в виду, конечно, так и есть. Он всегда будет хотеть отомстить Лео, но это не значит, что все его решения зависят от него. Даже зная это, я все еще испытываю опасения.

К счастью, мы выезжаем на прямую дорогу, больше не видя изгибов, и я расслабляюсь на своем сиденье.

— Я всегда буду хотеть отомстить Лео, принцесса. Хотя это… дело в нас. Я хочу тебя, ты хочешь меня. Это обещание, которое мы дали друг другу, помнишь? Я никогда не забуду об этом. К тому же тебе выгодно выйти за меня замуж.

— Каким образом?

— Для тебя это означает, что тебе не придется выходить за него замуж. Для меня это значит иметь тебя.

Почему у меня возникают сильные сомнения по этому поводу?

— Я не знаю, Ник, ладно?! Может быть, все происходит слишком быстро!

— Я не могу дышать без тебя, Камилла. — Мое сердце подпрыгивает в груди от его признания. — Ты воздух в моих легких… кровь в моих венах. Не забирай у меня это, пожалуйста. Не забирай у меня себя.

Самая большая проблема в том, что я действительно люблю его и хочу всего этого с ним. Я хочу его. Он из тех мужчин, с которыми я могла бы провести остаток своей жизни. Больше всего на свете я хочу исследовать его глубины.

— А что будет потом? Что потом? Где мы будем жить? Что мы будем делать? Какие у нас будут деньги? Мой отец, вероятно, заберет мой трастовый фонд.

— Хорошо, что тебе не нужно поддерживать себя. — Мы миновали финишную черту, но он не отпускает педаль. — Я позабочусь о тебе, Камилла.

— И ты хочешь меня? — Спрашиваю я тихим голосом.

— Я, блядь, с ума схожу из-за тебя! — орет он, наконец, немного замедляясь, но недостаточно, чтобы помочь мне успокоиться. — Так что же это будет?

Мне больше не нужно думать об этом.

— Да, я выйду за тебя замуж.

Тысячу раз да.

Так, я наказана.

Мои родители знают, что меня не было с Энни, когда я сказала, что была с ней, но я отказываюсь сообщать им о своем местонахождении, потому что проводила время с Ником. Они думают, что я была на вечеринке, и этого достаточно. Они все еще подозревают, что я не обманула их, но не будут спорить о том, что я стала бунтарем на одну ночь. Это кажется подходящим для семнадцатилетней девушки. Я всегда поступала правильно — за исключением моей тайной дружбы с Николаем, — так что у них нет причин не верить лжи, которую я им скормила.

Я подозреваю, что Николай либо разозлится, что я не встречаюсь с ним, либо поймет, что что-то не так. Так что, надеюсь, он не будет ждать меня слишком долго. В любом случае, я устала, проведя сегодня шесть часов в студии, так что мне нужно лечь спать. Если я ему нужна, он может войти через балконную дверь. Вот почему я теперь каждую ночь запираю дверь своей спальни. На случай, если он когда-нибудь появится без предупреждения.

У меня отяжелели веки, когда я ложусь в темноте, единственный источник света — телевизор, на заднем плане которого играет «Крик». Это один из моих любимых фильмов, но я не могу заставить себя посмотреть его прямо сейчас, когда мое тело вжимается в матрас. Однако как раз в тот момент, когда я собираюсь заснуть, двери моего балкона тихо открываются.

Я не знаю, как Николаю удается пройти мимо охраны незамеченным. Долгое время я думала, что мы в безопасности, что никто не сможет прорваться через неприступную крепость, которой был этот особняк. Боже, неужели я ошибалась? Если Николай может сделать это так легко, кто сказал, что другие враги тоже не могут.

— Детка? — Я зову тихим голосом.

Я слышу шаги, приближающиеся к кровати, но отказываюсь оборачиваться. Я в полной боевой готовности, мое тело напряжено, я готова нанести удар. Ответа нет. Что, если это не он? Что, если кто-то другой вломился, а я, как идиотка, оставила дверь незапертой?

Когда шаги останавливаются у края моей кровати, чье-то тело ударяется о матрас, мои руки начинают дрожать. Я оглядываюсь и вижу, как Ник снимает с себя всю одежду, пока не остается только в нижнем белье. Боксерские трусы облегают его полностью. Толстые бедра и подтянутая талия, но особенно его огромный…

— Принцесса. — Я поднимаю на него глаза и вижу понимающую ухмылку на его лице, как будто он точно знает, как работают мои мысли. И, возможно, так оно и есть, поскольку он мой лучший друг. Я думаю, что из всех людей в мире он знает меня лучше всех. Даже лучше, чем Энни. Она единственная, кто знает о нем и обо мне. Она поняла это после инцидента в кафетерии.

— Что ты делаешь? — Спрашиваю я его, плотнее прижимая к себе одеяло. На мне только футболка и нижнее белье, и я не думаю, что мы сможем контролировать себя, если будем полуголыми. Я оберегаю свою девственность до нужного момента. А сейчас все не так.

— Пришел переночевать. — Он улыбается. — Если только ты этого не хочешь?

Я смотрю на его накачанные плечи, рельефную грудь, сильные руки, пресс… Сейчас, в восемнадцать лет, он выглядит как мужчина. Его тело твердое, как скала, после всех часов, проведенных в тренажерном зале. Это чертовски несправедливо. — Да. — Я улыбаюсь в ответ. — Ты просто… горячий сегодня.

Николай усмехается:

— Только сегодня? — Он дразнит, откидывая одеяло, чтобы забраться под него, затем хмурится. Я осознаю, что моя футболка задралась, а нижнее белье выставлено на всеобщее обозрение. Вот почему я плотнее закуталась в одеяло. Но теперь пути назад нет. — Это все, что на тебе надето? — Спрашивает он шепотом.

— Ага.

— У меня не так уж много самоконтроля, Камилла. — Я ухмыляюсь в ответ. — Ты собираешься убить меня, черт возьми.

— Это был бы хороший способ умереть, тебе не кажется?

Он скользит в постель рядом со мной, используя свою руку, чтобы притянуть меня к себе, пока моя задница не оказывается прижатой к его твердому члену.

— Нет. — Бормочет он, нежно целуя меня в шею. — Я мог бы придумать лучший способ умереть.

Я ухмыляюсь:

— Держу пари, ты мог бы.

— Не обращай на него внимания, пожалуйста. — стонет он. — Клянусь, я буду хорошо себя вести.

— Хорошо, — хихикаю я. — Веди себя прилично, stronzo.

— Мне нравится, когда ты называешь меня мудаком, — шутит он. — Это мило.

— Хочешь посмотреть фильм? — Спрашиваю я его сонным голосом, усталость снова накрывает меня. — Это «Крик».

— Я вижу, принцесса, — отвечает он, — Но вместо этого я хочу наблюдать за тобой. Так что перевернись.

Я поворачиваюсь к нему лицом, наши головы оказываются на одной подушке, и смотрю в его серебристые глаза. Сегодня вечером они выглядят немного темнее, что может быть просто игрой света, но мне нравится, когда они темно-серые, я в них теряюсь.

Николай наклоняется и целует меня в кончик носа. Его губы мягкие, а руки блуждают по моей спине, к заднице, а затем снова возвращаются. Я стону, когда его рука сжимает мою попу — звук, который я не смогла бы контролировать, даже если бы захотела, и он стонет. То, как он смотрит на меня, заставляет чувствовать, что я больше не могу дышать. Как будто моя грудь может взорваться прямо сейчас, когда мое дыхание учащается, а лицо заливается краской.

— Вопрос номер триста, — говорит он, — если бы ты могла изменить в себе что-то одно, что бы это было?

Я даже не колеблюсь.

— Не быть итальянкой, ведь тогда мы могли бы быть вместе.

Его улыбка озаряет мой мир.

— Моим желанием было бы быть твоим.

Я надуваю губы.

— Я думала, ты уже был моим?

— Ты знаешь, что я имею в виду. — Он фыркает. — Действительно моя. Навсегда.

— Мы можем не заниматься этим сегодня вечером? Я устала.

— Камилла.

Мне нравится, когда он меня так называет, но, с другой стороны, мне нравится все, что он делает. Я люблю его. Так почему же тогда у меня такое чувство, что он дерется со мной?

— Это наша первая ссора, Ник?

— Я вытащу нас из этого, так или иначе.

— Из чего?

— Я собираюсь жениться на тебе. — Его глаза сверкают, когда он произносит это. — Я обещаю тебе, я сделаю так, чтобы это произошло.

— Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, — шепчу я.

— Я когда-нибудь подводил тебя, принцесса?

— Никогда.

— И никогда этого не сделаю.

Возможно, моя самая большая ошибка в том, что я ему верю.

Заселение Камиллы в квартиру оказалось сложной задачей, более сложной, чем я изначально предполагал. Ее друзья, кажется, дома бывают чаще, чем ожидалось, не говоря уже о том, что у нее гораздо больше вещей, чем я думал. Нам понадобится помещение побольше, хотя она заверила, что мы справимся. Не то чтобы у меня не хватало денег на квартиру побольше, я просто не хочу уезжать из этой квартиры. Мы оба ее так любим. Частный пляж — это особое место для нас, по крайней мере, так было до того, как она там пыталась утонуть.

В любом случае, моя гардеробная просторная, и моих вещей вполовину меньше, чем у нее. Оказывается, что, хотя гардеробная примерно такая же большая, как вся спальня, она все еще не перевезла половину своей одежды из дома отца, а здесь уже полно вещей.

Тем не менее, вот мы и приводим в порядок гардероб, который сейчас кричит о девчачьем стиле. У женщины больше сумочек, обуви и одежды, чем я когда-либо видел в своей жизни. Но я не могу думать, что это ошибка. Я хочу ее, и поэтому взял ее, это все, что имеет для меня значение. Меня не волнует, сколько вещей она приносит с собой или как она вторгается в это пространство. Ее отец будет взбешен, и это именно то, чего я хочу.

Он отнял у меня много что. Время, достоинство. Теперь моя очередь.

Мы с Камиллой согласились, что обстановка останется такой же, как ей нравится, и, к счастью, хотя жилая площадь меньше, спальня, гардеробная и ванная комната больше, чем все остальное помещение.

Последние несколько дней были как в тумане.

На самом деле я стала женой.

Жена.

Твою мать.

Я продолжаю спрашивать себя, как это произошло, но точно знаю, как это произошло. Я умоляла его расторгнуть соглашение на брак с Лео, но просто не ожидала, что он это сделает. Я не дура. Не важно, насколько хорошо он меня трахает или какими глазами я на него смотрю, любовь была не единственной причиной нашего брака. Хотя я действительно верю, что он любит меня так же, как я люблю его.

Однако есть еще один мотив… Месть.

Мой отец разрушил его жизнь, и после всего, что он мне рассказал, и всего, что сделал Лео, чтобы привести к его падению, что ж… Я чувствую, что он прав, ненавидя моего отца. Он должен был выслушать Николая и обдумать то, что он сказал. Тем временем он поверил Лео на слово, поверил в его ложь. Лео — причина смерти моего младшего брата, и это непростительно. Я хочу понаблюдать за выражением его лица, когда он увидит огромный камень у меня на пальце.

Меня больше всего беспокоит папа. Он сойдет с ума, когда узнает, что я натворила. Хуже всего то, что он не может все исправить из-за того, где проходила свадьба. Поэтому, что бы он ни говорил, я буду замужем, и он ничего не может с этим поделать. За исключением убийства моего мужа, которое я бы не стала сбрасывать со счетов. С другой стороны, Элита может отомстить, даже ему, за нарушение правил, если он попытается что-нибудь сделать против нас.

Николай слегка шевелится, предупреждая меня о том, что он просыпается. Я уже довольно давно не сплю, просто лежу в постели, буквально смотрю в потолок и удивляюсь, как получилось, что я вышла замуж и отправилась в свадебное путешествие в один и тот же день. Он настоял, чтобы мы отправились в путешествие, что у нас будет медовый месяц только один раз и что это только на выходные. Он не ошибается. Завтра мы возвращаемся в реальность, и нам придется рассказать всем, что мы натворили. Мои соседки по комнате будут в ярости.

— Задумалась, жена? — Мое сердце на мгновение перестает биться при этом слове, и дыхание со свистом вырывается из меня. — Что у тебя на уме?

— Ты.

Ник переворачивает меня и устраивается между моих ног, его тело лежит поверх моего, затем хватает одеяло и натягивает его нам на головы. Его нос прижимается к моему, а губы касаются моих, затем он нежно целует меня.

— Расскажи мне еще, — бормочет он низким и уязвимым голосом.

— Ты мой муж, — отвечаю я. — Ты мой муж.

Он смеется:

— Мне нравится, когда ты называешь меня так, принцесса.

Я люблю…

Его.

Я не могу сказать ему этого, пока не знаю почему. Отвечает ли он мне взаимностью? Одно дело одержимость. Но любит ли он меня? Я действительно люблю его. Я любила его с четырнадцати лет. Сколько бы ни говорила себе, что это неправильно из-за того, что он сделал, я не могла выкинуть его из головы. Я до сих пор не смогла. Разница лишь в том, что теперь я не хочу пытаться.

Я просто улыбаюсь и ничего не отвечаю. Я не знаю, что сказать, чтобы не отпугнуть его. Да, мы женаты, но как бы он отреагировал на это проклятое словечко? Думаю, он не может меня бросить, теперь он привязан ко мне. Просто какое-то время это было бы очень неловко.

Николай трется своим членом по моей киске, и я тут же оставляю мокрый след на его боксерах. Как будто у моего тела есть свой собственный разум, когда он рядом, или когда прикасается ко мне, или просто смотрит на меня.

— Посмотри на меня, Камилла. — Я поднимаю взгляд и вижу, как он ухмыляется, глядя на меня сверху вниз. — Ты такая чертовски красивая. Я никогда не забуду тебя.

Мой желудок сжимается.

— Тебе никогда не придется, — шепчу я, но даже сейчас мне кажется, что лгу.

Я не знаю, что это и почему, но у меня плохое предчувствие. Я думаю, что с ним или с нами что-то случится, просто не знаю, что и когда это произойдет. Я должна держать своего отца как можно дальше от него, но даже я знаю, что чего бы мой отец ни захотел, он получит.

Мой самый большой вопрос в том, почему он не порвал отношения с Леонардо? Собирается ли он просто быстро простить его после того, как тот исполнит наказание? Хотя это не может быть правдой. Мой отец никогда не сможет простить смерть своего маленького мальчика. Своего любимца.

Лицо Николая наклоняется к моему, и он глубоко целует меня, отчего с моих губ срывается стон. Он сглатывает и стонет, снова потираясь членом о мой клитор. Мои ноги инстинктивно обвиваются вокруг него, и он делает это снова.

— Черт, детка, — выдыхаю я, и он прикусывает мою губу. — Ты нужен сейчас.

Он хихикает, освобождая меня от своего тела, и начинает опускаться между моих ног. Он задирает мою рубашку, обнажая мою киску, и зарывается лицом между бедер.

Николай целует мой холмик и сильно прикусывает его, заставляя меня хныкать, затем лижет дорожку вниз к моему клитору. Я чувствую острую боль в ту секунду, когда он обдувает ее воздухом, и когда я смотрю вниз, там огромный след от укуса. Это будет синяк, возможно, шрам. Все следы его зубов отпечатались на моей коже, глубокие вмятины заставляют мою киску пульсировать еще сильнее.

Взяв мой клитор губами, он нежно втягивает его в рот, и мои ноги обвиваются вокруг его головы, а спина выгибается дугой над кроватью.

— О черт!

— Ты такая приятная на вкус, принцесса, — рычит он в мою киску, заставляя меня дрожать. — Лучшая еда, которую я когда-либо пробовал.

Его голова опускается обратно, и он просовывает в меня язык, его большой палец потирает мой клитор, увеличивая темп движения языка. Мои руки скользят к его волосам, нежно потягивая за темные пряди, когда он возвращается к моему клитору и засовывает в меня два пальца.

— Прямо здесь. — Я стону: — Не останавливайся.… Ник… пожалуйста, прямо здесь.

Ник стонет в мою сторону, и я чувствую, как он трется членом о матрас, пытаясь ослабить давление.

Когда он снова засасывает мой клитор в рот, я вижу звезды. Мое тело начинает биться в конвульсиях под ним, и я обвиваю ногами его шею так крепко, что боюсь убить его, но не могу остановиться, потому что этот взрыв неконтролируем. Мой оргазм взрывается, и кажется, что он вот-вот сотрет меня с лица земли, но каким-то образом я переживаю это.

— Ник! — Я кричу на пике блаженства. — О, Боже, Ник.

Мое тело дрожит в его объятиях и вжимается в матрас, и он еще раз сжимает мой клитор и отталкивается от меня. Моя киска намокла и тело отяжелело после оргазма.

— Я говорил тебе, что буду боготворить тебя, solnyshko. — Он целует внутреннюю сторону моего бедра, прямо возле киски. — Все, что тебе нужно сделать, это позволить мне.

Если это тот способ, которым он собирается поклоняться мне, то пусть это возбуждает меня. Я бы охотно была его маленькой шлюхой, ожидающей, чтобы ее хорошенько трахали каждый чертов день.

— Трахни меня, — стону я. — Войди в меня своим членом и перестань тереться о кровать. Ты заставляешь меня ревновать.

Ник смеется, громко и хрипло.

— О, нет. — Он передразнивает, — Не хотел бы заставлять свою жену ревновать. — Затем он снимает свое нижнее белье, стягивая его вниз, пока оно не оказывается прямо у него под задницей, его член высвобождается.

Он ползет вверх по моему телу и снимает с нас простыни, затем устраивается между моих бедер. Однако он не входит в меня. Вместо этого он смачивает свой член в моей влажности, а затем играет с ним, погружая пальцы в мою киску и засовывая их в рот.

Я раздвигаю ноги шире для него и вздыхаю, он прижимает свой член, затем медленно входит. Как будто он хочет, чтобы я привыкла к нему, или, может быть, это более нежный трах, я не могу сказать. Хотя что-то изменилось, это точно.

Ушел мужчина, который грубо трахал меня и чуть не утопил. Да, это другое. Это мягко и сладко, и все то, чем он не является. По крайней мере, он никогда не был таким раньше. Меня немного нервирует мысль, что он ведет себя так, как будто заботится обо мне. Что, если я придаю этому слишком большое значение?

— Эта маленькая киска полностью моя? — Он стонет, входя все глубже и быстрее.

— Да, — выдыхаю я со стоном и закрываю глаза.

— Что «да»?

— Да, Ник.

Его рука грубо обхватывает мое горло, сжимая до тех пор, пока не лишает меня воздуха.

— Да, муж. — Он повторяет, но не сдается.

Я пытаюсь кивнуть, но не могу, и он тоже не отпускает меня. Его темп увеличивается, когда он жестко трахает меня, изголовье кровати ударяется о стену со звуком, как будто дерево вот-вот расколется пополам.

Чем дольше он держит меня за шею, тем сильнее щиплет в глазах, слезы текут, грудь горит. Как будто все мое тело охвачено огнем. Я похлопываю рукой по его запястью в знак покорности, молча прося его отпустить, но он только ухмыляется и качает головой. Когда он наконец отпускает меня, я начинаю сильно кашлять, на мгновение задыхаясь, прежде чем из моих глаз снова льются слезы.

Ник хватает меня за плечи и трахает.

— Сильнее, — поддразниваю я его. — Это все, на что ты способен?

— О, ты хочешь еще?

— Я хочу, чтобы ты кончил в меня. — Я ухмыляюсь. — Я хочу чувствовать, как твоя сперма стекает по моим бедрам.

— Какой грязный рот, принцесса. — Он цокает языком: — Я бы пустил его в ход, но вместо этого я хочу твою задницу.

Я ахаю, когда он переворачивает меня на живот, затем раздвигает ягодицы и облизывает меня своим языком. Я выгибаю спину, прижимаясь задницей к его лицу, и сжимаю в кулаке простыни.

Его язык наносит круги по моей тугой дырочке, затем он плюет на меня, и я съеживаюсь. Я не могу решить, горячо это или нет, но у меня нет много времени думать об этом, когда головка его члена толкается в мою задницу и входит в нее. После первого толчка он входит в меня всего на несколько дюймов, и жжение от того, что он проходит сквозь кольцо мышц, почти невыносимо. Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю через нос, а когда делаю резкий выдох, он погружается по самую рукоятку.

— Ой, — выдыхаю я, но начинаю трахать в ответ, когда он двигается внутри меня. Трение моего клитора об одеяло сводит меня с ума. — Притормози.

— Нет, принцесса. — Он хватает меня за волосы и откидывает голову назад, позволяя своему носу провести по моей шее. — Я беру эту задницу так же, как и твою киску, быстро и жестко. Может быть, если бы ты не была такой плохой, я бы сжалился над тобой.

Я приподнимаю свою задницу для него, и он обхватывает рукой мою шею свободно, не сжимая.

— Сжалься, Ник. — Я улыбаюсь. — Или не делай этого.

— Ты будешь хорошей девочкой ради меня, Камилла? — он шепчет мне на ухо. — Или я должен заставить тебя?

— Заставь меня.

— Гребаная девчонка, — говорит он, отстраняясь, затем шлепает меня по заднице достаточно сильно, чтобы эхо разнеслось по комнате.

Я стону и хнычу, звук незнакомый, и он начинает трахать меня. В том, как он берет меня, нет ничего нежного. На самом деле, он поднимает меня на четвереньки, совсем как в ту первую ночь, когда мы встретились, и запрокидывает мою голову, чтобы я смотрела в потолок.

Оргазм начинает медленно нарастать внутри меня, тикающий, как бомба в замедленной съемке, и когда он протягивает руку и погружает три пальца в мою киску, я вижу красный цвет. Он сгибает их и начинает тереть большим пальцем сладкое местечко на моем клиторе. Мое зрение затуманивается, за закрытыми веками пляшут пятна, а ноги начинают дрожать. От очередного мощного толчка его пальцев и бедер, шлепающих по моей заднице, мое тело подводит меня, и я падаю лицом вниз на кровать, со стоном освобождаясь от одеяла.

— Ник! — Я кричу, не заботясь о том, что все нас слышат. — Прямо здесь, детка.

— О, черт, — стонет он. — С тобой так хорошо, Камилла. Такая чертовски тугая.

Ник прижимает меня к матрасу еще сильнее и наваливается на меня всем своим весом, наполовину придавливая мое тело, и толкается в меня. Его грудь прижата к моей спине, его ноги широко раздвигают меня, а его дыхание ощущается на моей шее. Он грубо сосет ее, и я знаю, что он заявляет свои права на всеобщее обозрение завтра.

— Вот так, детка, — снова говорю я ему, протягивая руку, чтобы впиться ногтями в его ягодицу, и он стонет. — Трахни меня хорошенько, войди глубже.

Несколько секунд спустя я чувствую его тепло в своей заднице, и когда он выходит, то ощущаю, как оно стекает по моим бедрам именно так, как я просила. Я улыбаюсь сквозь одеяла, когда он снова сильно шлепает меня по заднице, и из моего горла вырывается низкий стон.

— Тебе это нравится? — спрашивает он меня, снова шлепая по заднице. — Ты так хорошо выглядишь, когда моя сперма вытекает из твоей задницы, принцесса.

— Не говори таких вещей, если только не собираешься снова меня трахнуть.

— О, я так и сделаю.

Ник плюхается рядом со мной на кровать, она подпрыгивает под его весом, он закрывает глаза и лицо рукой. Он выглядит усталым. Если он захочет немного поспать, это именно то, что мы сделаем, так как я тоже устала. Он трахает меня без остановки с тех пор, как мы приехали сюда.

Каким-то образом мы в конечном итоге засыпаем и сразу после пробуждения дремлем три часа. Как это вообще возможно? В любом случае, сейчас мы направляемся в тату-салон, на записи в который он настоял.

— Что ты собираешься делать? — Я спрашиваю его с любопытством. У меня вообще нет татуировок; моя кожа цела.

— Вот увидишь, — отвечает он с мягкой улыбкой.

Оказавшись в тату-салоне, Ник идет к художнику и садится в маленькой комнате. Кресло как в кабинете врача, хотя он кажется совершенно непринужденным. Я сижу на противоположной стороне комнаты, не имея возможности как следует рассмотреть его, так как этот мужчина стоит у меня на пути, и Ник даже не вздрагивает, как я, когда начинается жужжание. Думаю, мне не стоит удивляться количеству его татуировок.

Жужжание в комнате громкое, но длится всего пять минут, и к тому времени, как художник оборачивается, я вскакиваю со стула, чтобы посмотреть. Он вытатуировал мой инициал на своем безымянном пальце, прямо под тем местом, где должно быть его обручальное кольцо. На его пальце буква «К» каким-то староанглийским шрифтом, изображающая меня.

Слезы наворачиваются на мои глаза, и я делаю шаг назад. Никто никогда не делал ничего подобного раньше. Конечно, он бы не сделал этого, если бы не любил меня, верно?

— Что случилось, solnyshko? — Шепчет он, хватая меня за запястье и нежно притягивая к своим раздвинутым ногам. Художник оставляет нас наедине, исчезая из комнаты.

— Зачем ты это сделал? — По моему лицу катятся слезы, и я не могу их контролировать. Я не могу контролировать себя. Я думаю, что эмоционально зависима от этого мужчины, и я ненавижу это. Я ненавижу показывать слабость; он заставляет меня быть такой на каждом шагу.

— Потому что ты моя, и я хочу, чтобы все знали.

Значит, он предъявляет права на меня у всех на глазах… Теперь в этом больше смысла, чем в том, о чем я подумала сначала.

— О. — Это все, что я говорю, и он, прищурившись, смотрит на меня.

— О? — переспрашивает он. — С этим какие-то проблемы?

— Нет.… Я просто подумала, — Я глубоко вдыхаю. — Неважно, что я подумала.

Ник убирает прядь волос с моего лица и заправляет ее за ухо. От нежности его пальцев мне снова хочется разрыдаться, и я отворачиваюсь.

Сильные пальцы крепко сжимают мой подбородок и поворачивают мое лицо обратно к нему.

— Что, Камилла? Что ты подумала?

— Что тебе было не все равно, — шепчу я едва слышно. — О нас.

Он наклоняет голову набок, и внезапно мне хочется похоронить себя заживо, лишь бы скрыться от его пристального взгляда.

— Ты хочешь, чтобы я это сделал? — Я снова отворачиваюсь. — Богом клянусь, Камилла, если ты отвернешься от меня еще раз, я буду шлепать тебя по заднице, пока ты не заплачешь. Прямо здесь, в этом тату-салоне.

Мои глаза снова встречаются с его.

— Да.

Ник хватает меня сзади за шею и притягивает к себе, соединяя наши губы, затем просовывает свой язык мне в рот. Он отстраняется первым.

— Я уже знаю.

Мое сердце трепещет, все мое тело тоже, а руки дрожат, когда я обхватываю его лицо.

— Я люблю тебя.

— Я…

— Эй, чувак, — перебивает татуировщик. — Все хорошо? У меня встреча через две минуты.

— Да, — говорит Ник, затем хмуро смотрит на меня. — Да.

И вот так просто он встает со стула и уходит от меня, оставляя мое разбитое сердце на полу.

У меня сводит желудок, когда добираюсь до игровой площадки, и я похлопываю себя по карману, проверяя, нет ли ножа. Он на месте, и меня наполняет чувство облегчения. Я стою как вкопанный, не уверенный, нужно ли мне вмешаться или для нее будет лучше, если я останусь в стороне.

— Я задал тебе вопрос, — Леонардо рычит в лицо Камиллы. — Что. Ты. Делаешь. Здесь?!

— Я просто иногда прихожу сюда. — Она визжит, когда он тянет ее за волосы, и я хватаю свой перочинный нож и открываю его. Только через мой труп он, блядь, причинит ей боль. — Когда я захочу побыть одна.

Но как только она произносит это, он поворачивает лицо, и наши взгляды встречаются на расстоянии. Его прищуренный взгляд переводится с нее на меня, как будто он собирает головоломку воедино. Его глаза расширяются, когда он понимает это — или ему кажется, что понимает, и это предположение, вероятно, близко к истине.

Взгляд Леонардо останавливается на Камилле, и она съеживается. Я ненавижу это, что она показала ему слабость, что она боится его. Она никогда не должна никого бояться, потому что я всегда буду защищать ее.

— Ты трахалась с ним? — Лео шепчет, когда я подхожу достаточно близко, чтобы услышать это. — Ты трахалась?!

Камилла всхлипывает:

— Нет! — Она качает головой: — Я бы никогда этого не сделала! — У меня болит сердце от этих слов, но я знаю, что она говорит их только потому, что иначе он убил бы ее. — Мы просто друзья.

— Друзья? — Леонардо выплевывает: — Он враг, Камилла.

— Не ее, — кричу я. — Только твой.

Леонардо хватает Камиллу за шею, прижимая к игровой площадке. Ее лицо краснеет от крепкой хватки, и она царапается в его руках. Я пересекаю последнее пространство между парковкой и детской площадкой, идя по мульче.

— Не надо. Солги. Камилла.

— Я люблю его. — одними губами произносит она, и он отпускает ее горло.

— Что это было?

— Я… люблю его, — говорит она сквозь кашель.

Он начинает маниакально хохотать, совершенно не контролируя себя, и как раз перед тем, как я успеваю сократить расстояние между нами, он отступает и трижды бьет ее кулаком по лицу. Я подбегаю к нему со своим ножом, даже не думая, и вонзаю его ему между ребер — прямо в бок, затем вытаскиваю. Он, черт возьми, скорее умрет, чем снова причинит ей боль.

— Не прикасайся к ней больше, черт возьми. — Я стискиваю зубы, швыряя его на землю. — Или я убью тебя, Леонардо.

Его белая рубашка с длинными рукавами начинает пропитываться кровью, ее много, и Камилла кричит. Она переводит взгляд с меня на него, ее брови хмурятся то ли в замешательстве, то ли в беспокойстве — я надеюсь, что не в последнем, — а затем ее руки тянутся к его ране, чтобы надавить на нее. От этого зрелища у меня сжимается грудь. Она спасает его.

— Что ты делаешь, Камилла?

— Ты не можешь просто убить его!

Мои глаза наполняются слезами.

— Разве ты не хочешь быть вместе?

Леонардо смеется, несмотря на боль.

— Она никогда не будет твоей, Павлов. Она будет принадлежать мне до самой смерти, а этот день не сегодня. — Затем он пристально смотрит на нее. — Скажи ему, Кэм. — Прозвище отвратительное. — Скажи ему, что с тебя хватит! Или, да поможет мне Бог, я позабочусь о том, чтобы он, блядь, умер за то, что ударил меня ножом. Я расскажу нашим отцам, и они отомстят. Клянусь, я сделаю это.

Камилла начинает всхлипывать, из ее груди вырываются отвратительные звуки, и она смотрит на меня с дрожащей нижней губой.

— Прости, — говорит она мне. — Между нами все кончено, Ник. Мы никогда не будем вместе. Мы никогда не сможем быть всем.

— Остановись, Камилла. — Я хватаюсь за грудь, боль от ее слов заставляет меня упасть на колени, когда я ползу к ней. — Пожалуйста, принцесса, не делай этого.

— Между нами все кончено, Николай, — рычит она, причиняя мне еще большую боль. — Не усложняй это больше, чем нужно.

— Почему тебя волнует, что он говорит? Я справлюсь с этим! — Я с силой хватаю ее за лицо, и она пытается оттолкнуть меня, из-за чего ее руки пачкают мою рубашку кровью. — Он для тебя никто.

— Я не позволю тебе умереть. — Она вздергивает подбородок, и в глубине души я знаю, что между нами все кончено. Потому что она упрямая и не уступит. — Итак, мы закончили.

— Но я люблю тебя. — Мои губы дрожат, и мне приходится вдохнуть, чтобы взять себя в руки. Но мои слезы? Они не прекращаются, и когда я смотрю на Леонардо, зажимающего свою рану, на его лице появляется улыбка. — Пожалуйста.

Камилла достает свой телефон и звонит в 911, сообщая им подробности, пока я пытаюсь осознать, что, черт возьми, только что произошло. Если бы я просто обернулся при виде него, если бы я не пырнул его ножом, если бы я позволил ему причинить ей боль, она бы не бросила меня. Насколько это хреново? Я не смог бы сделать ничего из этого, даже если бы захотел. И она это знает. Вот почему ей так легко принять это решение. Я позволил ему легко манипулировать ею, и теперь я ненавижу себя за это. Если бы только я мог контролировать себя, ничего бы этого не произошло, но я теряю самообладание, когда дело касается Леонардо Коломбо. Только ненависть.

— Прощай, детка, — шепчет она. — А теперь убирайся отсюда, пока не приехала скорая.

Я хватаю ее за затылок и целую в щеку, затем издаю крик, который пугает ее. Это скорее нечто среднее между рычанием и воем, звук, полный боли, которую я чувствую, — разбитого сердца. Я влюблен в эту девушку, и она хочет бросить меня как будто я ничто. Я могу справиться с негативной реакцией, с войной, если потребуется. Даже если это разозлит моего отца, он не допустит неуважения. Он бы отомстил. Я не могу поверить, что она это делает. Мы должны были быть вместе вечно.

Она для меня — все.

Мы — это все.

На Камилле потрясающее зеленое платье-комбинация и черные туфли на высоких каблуках. Ее темно-каштановые волосы уложены сзади, а макияж сегодня легкий. От нее просто захватывает дух. Мою грудь сдавливает, когда я забываю, как дышать, и она одаривает меня понимающей ухмылкой. Маленькая шалунья точно знает, что она со мной делает.

Мы проходим через просторную комнату, она разглядывает красивые фотографии, а я разглядываю ее. Я привел ее на этот аукцион фотографий, так как она попросила меня показать ей то, что я люблю, прежде чем отправиться на ее сольный концерт на «Лебединое озеро» в ближайшее время. Она получила ту роль, которую хотела, главную, и между ней и Энни лишь крошечная напряженность. Камилла пряталась из-за этого, не виделась со своими друзьями. Ну что ж. Это просто значит, что она была наедине со мной больше, чем обычно, и меня это устраивает.

— Тебе нравится? — Спрашиваю я ее, показывая пейзаж пляжа, который принадлежит мне.

Камилла ахает, когда видит мое имя внизу.

— Ник? — выдыхает она. — Я не знала, что здесь будут твои фотографии!

— А как насчет вот этого?

Я указываю на ее портрет, на котором она в черном наряде, пачке и всем таком, танцует на прослушивании. Он черно-белый, что я счел подходящим для роли, которую она играет. Оглядываясь назад, я вижу, что она очарована, ее рот широко открыт, на лице застыли слезы.

— Это с моего прослушивания? — спрашивает она, проводя пальцами по фотографии. — Вау, Ник. Это невероятно.

Я фыркаю. Все, что я знаю, это то, что она великолепна, так что портрет тоже должен быть таким.

— Благодарю тебя, принцесса.

Мы еще некоторое время осматриваемся, по настоянию Камиллы больше задерживаясь на моих портретах, и в конце концов возвращаемся к машине. Я помогаю ей войти, закрываю за ней дверь, затем обхожу вокруг и подхожу к своей стороне.

Прошло много времени с тех пор, как мое сердце было так полно, с тех пор, как я был таким уязвимым с другим человеком. Честно говоря, такого никогда раньше не случалось ни с кем, кроме нее. То, как я люблю ее, пугает, как будто она — последняя капля крови, вытекающая из моего сердца, и я не могу выжить без нее.

Поездка домой проходит в тишине, хотя это комфортная тишина. Ее рука сжимает мою, пальцы переплетаются с моими, когда она украдкой бросает на меня взгляды, которые, как она думает, я не замечаю. Но я замечаю. Я замечаю в ней все. Что она делает, как одевается, как смотрит на меня, когда она уязвима, грустна, счастлива, сердита. Я замечаю все это.

И прямо сейчас?

Ее глаза говорят мне одно: она любит меня.

Я подъезжаю к жилому комплексу и паркую машину, уже решив раздеть ее догола и трахнуть на нашем диване, когда вижу машину моего отца в нескольких шагах от своей.

Какого хрена он здесь делает?

— Камилла, — шепчу я, и она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Когда мы выйдем из машины, мне нужно, чтобы ты зашла внутрь и заперла двери. Я дам тебе свой ключ. Не впускай меня, пока я не постучу семь раз.

— Почему?

— Сколько раз, Камилла?

— Семь… — бормочет она. — Теперь скажи мне почему.

Мой желудок переворачивается при мысли о том, как все пройдет сегодня вечером.

— Потому что здесь мой отец.

— Черт.

— Именно, — признаю я. — Пойдем.

На этот раз она открывает дверь, и я бросаюсь к ней, провожая до нашей квартиры. К счастью, его нигде нет. По милости вселенной, он не ждет у моей двери. Что я хотел бы знать, так это как он нашел это место. Это секрет, это мое убежище. Как он мог так легко вычислить его? Он следит за мной? Как долго? Знает ли он о Камилле?

Я открываю входную дверь и беру свою коробку с монетами, держа их в одной руке, пока целую Камиллу.

— Все в порядке, — заверяю я ее. — Я сейчас вернусь.

— Если все в порядке, тогда почему я должна ждать, пока ты постучишь семь раз?

— Потому что я не хочу, чтобы он приходил в мой дом без приглашения. — Я вздыхаю. — Я не знаю, как он воспримет новость о нас.

Камилла медленно кивает, по-видимому, понимая. Я уверен, что она понимает, учитывая, что ее отец выйдет из себя, когда узнает, что мы натворили. И, скорее всего, от моего отца, если я правильно догадываюсь. Олег никогда бы не стал держать это при себе; он никогда бы не защитил меня.

— Хорошо, детка, — отвечает она.

— Запри дверь.

Я закрываю за собой дверь и иду к машине отца. Он определенно ждет меня, потому что, когда я подхожу ближе, он уже смотрит в мою сторону с холодной улыбкой на лице, которая больше всего напоминает насмешку. С тех пор как я стал избегать его, показал, что ненавижу его и не хочу иметь с ним ничего общего, он отвечал мне взаимностью. С тех пор как мне исполнилось десять лет, он относился ко мне как к мусору и с презрением. Мне не следовало ожидать от него большего, но он мог бы, по крайней мере, попытаться улучшить ситуацию. Он не испытывает угрызений совести и считает, что то, что он сделал, простительно. Даже то, что он не сделал ничего плохого. Что это было его право оборвать ее жизнь.

Он опускает стекло еще до того, как я подхожу достаточно близко, и говорит:

— Садись.

— Отец, — начинаю я, закрывая за собой дверь и устраиваясь поудобнее на пассажирском сиденье. Это может занять некоторое время, но, надеюсь, нет. — Чего ты хочешь?

— Ты добил свои пятьдесят монет?

— Вот мои монеты.

Мы сидим в тишине, пока он считает их, а затем кивает.

— Хорошая работа.

Он что, только что похвалил меня?

— Спасибо, — отвечаю я. — А теперь, если это все, я должен уйти.

— Правильно.

— Кстати, — говорю я ему, выходя из машины. — Теперь у меня есть жена.

Его глаза расширяются в темноте машины, и он включает свет.

— У тебя есть что?

— Жена. Камилла Де Лука.

— Ты сошел с ума, парень. — Он усмехается. — Маттео убьет тебя.

— Может быть. — Я пожимаю плечами. — И это будет стоить того, даже если он это сделает.

Я закрываю за собой дверь и возвращаюсь в квартиру, постучав в дверь семь раз. Только после этого, Камилла открывает дверь с облегченной улыбкой на лице, и я решаю, что для меня этого достаточно.

Она — это все, что мне нужно.

Я ненавижу свою жизнь.

На самом деле, это то, о чем я думала всю прошлую неделю.

Николай не вернулся в мою комнату, так что, думаю, хорошо, что он отнесся ко мне серьезно. Последнее, чего я хочу, это чтобы он пострадал из-за меня, и знаю, что Лео более чем способен это сделать. Я абсолютно серьезно отношусь к угрозам Лео, тем более что он не прекращает бросаться ими.

Он здесь с визитом сегодня, теперь, когда его ножевая рана зажила, и я не знаю почему. Хотя, похоже, он твердо намерен дразнить меня и делать несчастной. Наверное, это то, что я получаю, думая, что любовь к Нику сойдет мне с рук. Мне очень повезло, что он не рассказал отцу. Так что, думаю, в каком-то смысле я должна быть благодарна, что он держит это при себе. По его словам, он человек слова.

Когда мы заключали эту сделку, он сказал мне порвать с Ником, а сам будет держать рот на замке. И он это сделал, но я все еще чувствую исходящую от него ненависть. Теперь это определенно личное. Что меня беспокоит больше всего, так это то, что через год они вместе будут учиться в Атлантическом университете, и я знаю, что их ненависть друг к другу может подтолкнуть к поступкам, о которых они потом пожалеют.

— Ты совершила большую гребаную ошибку, Камилла, — говорит мне Леонардо, садясь рядом на кровать и заставляя меня отшатнуться от его близости. Я не хочу, чтобы он был где-то рядом со мной, но по какой-то причине я не понимаю, почему мои родители, кажется, все время хотят запихнуть его мне в глотку. — А теперь расскажи мне, что ты с ним делала. Как долго ты с ним встречаешься?

— На самом деле я не хочу говорить…

— Ты скажешь мне прямо сейчас, или я пойду к твоему отцу.

Я в спешке вскакиваю с кровати и поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты обещал, Лео. И мы можем ненавидеть друг друга прямо сейчас, но ты человек слова. Верно? Мужчина — ничто, если он не держит язык за зубами.

— Камилла. — Лео цокает. — Мне сейчас наплевать на свое слово. Ты предала меня.

— Я расскажу тебе все, что ты захочешь знать, — отвечаю я. — Но после этого ты бросишь это, и мы никогда больше не будем об этом говорить.

— При одном условии. — Эта маленькая змея. — Что, когда тебе исполнится восемнадцать, ты отдашь мне свою девственность.

От его улыбки я морщусь.

— И что? Гарантирует ли это, что ты никогда больше не заговоришь о нем и сохранишь это в секрете?

Его улыбка превращается в широкую усмешку.

— Даю тебе слово.

Мне от этого не становится легче. В этом обещании, которое он предлагает, нет утешения. В основном из-за того, что для него ничего не значит просто сказать, что это его слово.

— Три года.

— Три года? — он визжит, на его лице написано удивление. Это приносит мне глубокое удовлетворение, зная, что он даже не подозревал об этом. Пока это не взорвало мое лицо, но все же. — Как, черт возьми, тебе это сходило с рук?

— Я ходила к нему после танцев. — Я беспечно пожимаю плечами, хотя чувствую совсем другое.

— И что вы с ним делали?

— Говорили.

— Камилла, — предупреждает он. — Без лжи.

— Это не ложь, — говорю я ему правду. — Я клянусь в этом.

— Лучше бы это было все, что ты сделала, Камилла, потому что твоя девственность принадлежит мне. Я твой будущий муж, — усмехается он, заставляя мое тело покрыться мурашками. — Я предупреждаю тебя сейчас, если ты когда-нибудь снова предашь меня, я позволю всем моим мужчинам отыграться на тебе за то, что ты такая гребаная шлюха.

— Не называй меня так! — кричу я, тут же сожалея об этом. Я не хочу, чтобы мои родители слышали этот разговор, за исключением того, что он выводит меня из себя. — Не смей называть меня так.

— Тогда не веди себя так, — отвечает он сквозь стиснутые зубы. — Теперь ты не можешь сказать, что не знала, что я тебя не предупреждал.

Я киваю, поворачиваюсь и открываю дверь на свой балкон.

— Скажи мне, что ты понимаешь.

— Я понимаю, Лео, — говорю я, оплакивая потерю любви всей моей жизни. — А теперь убирайся из моей комнаты. Я хочу побыть одна.

— Этот разговор не окончен. — И, вероятно, никогда не закончится.

Зная, как он затаил обиду, Леонардо будет вспоминать об этом до конца наших жизней. Хотя я и не жду этого с нетерпением, я знаю, что также заслуживаю этого. Единственная разница в том, что меня это больше не волнует. Я никогда не пожалею о том, что сделала, и я бы не взяла свои слова обратно, даже если бы он приставил пистолет к моей голове.

Он выходит из моей комнаты, оставляя меня дуться в своей печали.

Потеря аппетита, потеря желания учиться или даже танцевать — моя новая реальность. Когда я вообще успела стать такой девушкой? Так страдаю из-за парня? Это не я, но ничего не могу с этим поделать. Я люблю его так сильно, что это причиняет боль, и я знаю, что так будет еще очень долго. Я не хочу отпускать его, и знаю, что это чувство взаимно. Но я должна.

Я должна.

Мой отец не в своем уме.

Маттео Де Лука не валяет дурака, когда ему чего-то хочется, и прямо сейчас он хочет, чтобы я аннулировала свой брак с Николаем. По словам папы, он убьет моего мужа, если я не подчинюсь.

Я верю ему.

Это, наверное, самое худшее, что я знаю, на что он способен. Если он говорит, что убьет Ника, значит, так оно и есть — он и глазом не моргнет. Неважно, как сильно я прошу. В конце концов, я никогда не была его маленькой девочкой. Единственные, на кого ему когда-либо было не наплевать, — это его сыновья.

Это то, из-за чего я сижу в его кабинете и прошу его внимания. Я так устала от этой жизни. Я просто хочу выйти и потанцевать, быть, где угодно, только не здесь.

— Папа. — Я сажусь на стул напротив него. — Я скучаю по танцам.

Он отрывает взгляд от своего компьютера, его густые черные брови хмурятся.

— Я знаю, но сейчас это небезопасно.

— Тогда как насчет ужина? — Папа прищуривается, глядя на меня. — Мне нужно выбраться из этого дома. Я начинаю испытывать клаустрофобию. У меня нет ни телефона, ни танцев, ни друзей. Пожалуйста, папа.

Он вздыхает, звук отражается от стен от того, насколько он громкий.

— Хорошо, Камилла. Только в этот раз. Что бы ты хотела съесть?

Я улыбаюсь.

— Большой стейк.

— Макарон не хочешь?

— Нет. — Я ухмыляюсь.

Он смеется.

— Ты мне не дочь.

— Ха-ха-ха, — передразниваю я, затем встаю со стула и направляюсь к двери, открывая ее. Я оглядываюсь назад: — Спасибо.

Он кивает один раз, отпуская меня, и на этом наш разговор заканчивается.

Я возвращаюсь в свою комнату, поднимаюсь по узкой лестнице рядом с кухней, поскольку в этом доме несколько лестниц, ведущих на второй этаж, и спускаюсь в коридор. Черная дверь бесшумно открывается, и я закрываю ее за собой. Прежде всего, я не могу поверить, что я здесь, похищенная Лео.

Черт возьми, он навещает меня каждый день в надежде возродить наш роман. Должно быть, он бредит, если верит, что я изменю Нику. К счастью, вчера он наконец вернулся во Флориду, потому что, по его словам, больше не мог пропускать занятия. Я думаю, что у пребывания в Чикаго есть одно преимущество — быть подальше от него.

Теперь я заперта в этой комнате, которая совсем на меня не похожа, по крайней мере, больше. Слишком светло, шторы слишком легкие, в отличие от моей комнаты в доме во Флориде, который имел темно-серые стены и полки с моими поэтическими книгами на них. Это чувствуется… черствым. Слишком официально и нарядно для принцессы. Что бы ни говорил Ник, я не принцесса.

Единственное, что вызывает у меня легкую ностальгию, — это шкатулка с драгоценностями на комоде. Я открываю её, чтобы найти свои любимые вещи, которые обязательно возьму домой, как только Ник заберет меня отсюда. Золотые ожерелья, которые подарила мне бабушка, когда я была ребенком, серьги, которые подарили мне отец и мать, и обручальное кольцо от Лео. Я хочу забрать все, кроме этого.

Когда-то давно я была рада выйти за него замуж, прежде чем увидела, каким человеком он был на самом деле, и поняла, в каком затруднительном положении я оказалась. Мало того, что он никогда не будет верен мне, так и мою независимость вырвали из моих рук. На самом деле, ее даже никогда не существовало, а я жаждала. Теперь я думаю, что скорее умру, чем выйду за него замуж.

Леонардо из тех мужчин, которые никогда не подарят возможность быть независимой. Мне было бы суждено во всем зависеть исключительно от него. Каждый аспект моей жизни был бы предопределен им, и я была бы несчастна. Больше никаких танцев, никаких друзей, ничего больше. Я бы жила в огромном доме внутри башни из слоновой кости, из которой меня не вытащили бы даже за длинные волосы.

Он сказал, что любит меня, но я знаю, что это не так. Ему нравится идея о нас, о том, что мы поженимся, и я буду говорить и делать то, что он хочет. Я рожаю ему детей, а взамен он заботится обо всех моих потребностях, одаривая меня материальными благами и деньгами, которые может засунуть себе в задницу, мне все равно. Он не любит меня настоящую. Ту, в которой я пытаюсь заглушить боль в своем сердце — и действительно преуспеваю. Ту, которая любит танцевать до тех пор, пока у меня не начнут кровоточить ноги, потому что это приносит радость и заставляет чувствовать себя цельной. Даже ту, кто любит читать, рисовать и тусоваться с моими друзьями. На самом деле он не знает меня; он просто иногда трахал.

Ладно — много.

Впрочем, не обращайте внимания на все это; сейчас все по-другому. Все изменилось с тех пор, как я встретила Николая. Это были чертовы американские горки — моя жизнь, — и все же я не хотела бы, чтобы было по-другому. Он знает меня, самые глубокие, темные стороны меня, и я охотно отдала их ему. В основном. В других случаях он брал их силой, и это тоже нормально. По крайней мере, сейчас я так думаю.

Каким бы коротким не был момент, быть его женой уже стало опытом, изменившим мою жизнь. Я не думаю, что Лео способен относиться ко мне так, как Ник. Я не питаю иллюзий, что Ник лучше, но, черт возьми, неужели он заботится обо мне? Он сказал, что будет боготворить меня, и я нутром чувствую, что он уже боготворит. О том, как он взял меня с собой в импровизированный медовый месяц, просто чтобы наш брак казался более нормальным, о том, как он выделил мне гардеробную, куда я складываю все свои вещи, но на самом деле превратил ее в шкаф, а также о том, как он переселил меня в квартиру, где почти не было места, потому что именно там я хочу жить.

Я хочу быть там, где пляж.

Это наше место.

Спустя несколько часов в облегающем платье я сижу в ресторане со своими родителями. Мы только втроем в одном из самых фешенебельных мест города, и почти никто не станет свидетелем, если с Ником что-то пойдет не так.

У меня совсем нехорошее предчувствие по этому поводу. Чем больше я думаю об этом, тем больше верю, что это была ужасная идея. Я тереблю пальцы под столом, пытаясь скрыть дрожь в руках, но это ничего не дает.

Как он планирует прийти сюда и посидеть с нами? Он вообще знает, где мы находимся, или я зря потратила время? Он действительно появится, или у него сдали нервы? Любит ли он меня настолько, чтобы противостоять моему отцу? Я уверена в себе, что люблю.

Сейчас, когда я сижу здесь и чувствую на своем лице жар отцовского взгляда, начинаю думать, что совершила ошибку. Я не уверена, что заставило меня поверить, что Николай появится здесь и будет моим рыцарем в сияющих доспехах, сбивающим меня с ног своим спасением. Но я это сделала, и теперь буду выглядеть очень глупо, спускаясь со своего маленького влюбленного облачка. Мне нужно взять себя в руки.

Кулак моего отца опускается на стол, сотрясая его с такой силой, что мой бокал с вином грозит перевернуться. Когда я смотрю на него, он имеет угрюмый вид, когда он смотрит прямо… мне за спину. Моя мама хватает его за руку, сжимая изо всех сил, и выражение его лица становится таким пугающим, что я съеживаюсь.

Ник выдвигает стул рядом со мной и кивает моим отцу и матери.

— Мистер и миссис Де Лука, приятно видеть вас обоих сегодня вечером. — Лжец. — Извините, что врываюсь без предупреждения, но, как вы, наверное, знаете, я скучаю по своей жене, и нам многое нужно обсудить.

— Она тебе не гребаная жена, — низко рычит мой отец.

— Да, — выдыхаю я, поднимаю руку и практически тычу ею в лицо отцу, показывая ему свое кольцо. — Я его жена. Что бы ты ни сказал или не сделал, это не изменит. Мы поженились на нейтральной территории, и будь я проклята, если расторгну брак.

— Ты не будешь повышать на меня голос, не будь неуважительной. — Тот же самый спокойный голос причинил мне в жизни больше боли, чем самые резкие крики. Мой позвоночник немедленно выпрямляется. — И если я скажу, что вы расторгните брак, то вы, блядь, так и сделаете.

Наши взгляды встречаются на последнем слове.

— Нет.

Мой отец поднимает бровь, и я на мгновение опускаю взгляд, но потом вспоминаю, что не могу поддаться своему инстинкту съежиться, иначе он съест меня живьем.

— Сэр, — говорит Ник, — при всем моем уважении, я не могу аннулировать брак.

— И почему же это так?

— Я люблю вашу дочь.

Мой отец громко смеется, привлекая взгляды со всего зала.

— Конечно. Я видел вас, русских, и вам на всех наплевать.

— Мне не похуй на нее. Только она.

— Так вот почему ты убил моего сына?

— Я не…

— Ты стрелял из этого оружия или нет?

— Нет, — перебиваю я. — Ты чертовски хорошо знаешь, что это из-за Лео. Он толкнул Андреа перед собой, чтобы защитить себя, как трус. Ты это знаешь, мы все это знаем. — Я делаю глубокий вдох и смотрю ему в глаза. — Неважно, сколько ты это отрицаешь и смотришь в другую сторону, это не меняет фактов. Я не выйду за него замуж только потому, что ты этого хочешь. Я не выйду замуж за человека, стоящего за смертью моего брата.

— Не думаю, что ты понимаешь, как это работает, Камилла. — Мой отец вздыхает и качает головой. — Ты будешь делать все, что я тебе скажу.

— Маттео… — пытается урезонить меня мама.

— Заткнись, Белла, — говорит ей отец с каменно-холодным взглядом. — Я не слабый человек. — Он адресует это мне. — И меня не волнует твоя так называемая любовь. Леонардо и ты были помолвлены с детства, и свадьба состоится. Мне насрать, даже если придется убить этого человека.

— Я не выйду замуж за убийцу моего брата! — Я кричу, и в ресторане воцаряется тишина. — Я думала, ты лучше этого, но, похоже, я ошибалась. Ты хотел убить Николая за его участие, хотя я предполагаю, что Лео получил всего лишь пощечину? Как ты мог так поступить с Андреа? Своим ребенком? Я думала, он твой любимчик.

У отца слезятся глаза.

— Заткнись, Камилла. Ты ни хрена не понимаешь, что несешь…

— Я вижу это ясно как день, папа, — отвечаю я с ядом в голосе. — Потому что у тебя есть кое-что в обмен на мой брак, и я это знаю. Мы оба это знаем. Но я открою тебе маленький секрет, папа, я скорее покончу с собой, чем выйду за него замуж.

Моя мать ахает, в то время как губы моего отца становятся тонкими.

— Сейчас мы и увидим, не так ли?

— Да, я думаю, так и будет.

— Сэр, — пытается Ник снова, — я могу вам кое-что предложить. Просто назовите свою цену, и я сделаю это. Все, что мне нужно, — это ваша дочь.

Мой отец, кажется, ненадолго задумывается, затем прищуривает глаза.

— Ты ничего не можешь дать мне в обмен на нее.

Мой отец кивает и оглядывается на нас. Внезапно мы с Ником напрягаемся одновременно. Двое мужчин подходят к нам с обеих сторон, хватают моего мужа за руки и поднимают его со стула. Удивительно, но Николай остается предельно спокойным и собранным, затем смотрит на меня грустными глазами и гладит меня по щеке.

— Я люблю тебя, — шепчет он. — Всегда буду.

— Навсегда, — говорю я ему. — Я люблю тебя больше.

Охранники выводят его из ресторана, а я сижу там, и по моему лицу текут тихие слезы. Я даже не могу сейчас смотреть на своих родителей. Если они убьют Николая, я никогда им этого не прощу. Может, мой отец и отдает приказы, но моя мать так же виновата в том, что согласилась с этим, как и в том, что держала меня в плену.

— Как ты смеешь? — Я спрашиваю своего отца. — Неужели тебе наплевать на мое счастье?

— Счастья в нашем мире не существует, Камилла. Чем быстрее ты это поймешь, тем лучше станет твоя жизнь.

— Папа, ты мог бы с таким же успехом держать меня взаперти, потому что я люблю этого человека и не буду просто сидеть и ждать, пока ты убьешь его. Куда ты его ведешь?

— Это не твое дело, Камилла, — холодно отвечает он. — А теперь будь хорошей дочерью и выходи замуж за человека, за которого тебе суждено было.

Я вызывающе вздергиваю подбородок.

— Не могу, — говорю я, пожимая плечами и ухмыляясь. — Я уже замужем.

— Ненадолго.

Я бросаю взгляд на маму, которая разглядывает свои руки. Через минуту она поднимает голову, и мы встречаемся взглядами. Мои губы сжимаются, и я разочарованно качаю головой, затем отворачиваюсь. Я не могу поверить, что она соглашается на это, даже не сопротивляясь моему отцу. Мы были близки всю мою жизнь, и она единственная, кто утешал меня бесчисленное количество раз, когда мой отец заставлял меня плакать. Сейчас я ничего подобного не вижу. Она даже не пытается исправить ситуацию, остановить его или хотя бы подставить плечо для утешения. Если мой отец убьёт Ника, мне определенно будет нужно утешение. Но нет, вместо этого она держит меня пленницей в моей собственной комнате, неспособной выбраться.

Я надеюсь, что мой отец сжалится надо мной и не убьет его. Однако я не питаю особых надежд; он заботится только о том, что приносит ему пользу, и прямо сейчас это не мой муж. За этим кроется что-то большее, и я знаю, что родители Лео и он сам пришли к какому-то соглашению. Мне просто так стыдно из-за того факта, что он поставил это выше своей семьи и достоинства. Он знает, что Лео виновен и из-за него убили Андреа, так почему же он до сих пор не выпотрошил его?

Это вопрос, на который я хочу получить ответ.

Я застрял здесь, кажется, на целую вечность.

Смены охраны были уже дважды, и никто не обратил на меня внимания. Сколько длится их смена и почему никто не обращает на меня внимания? Чувство надвигающейся гибели все глубже проникает в мой желудок, угрожая вывести из равновесия.

Все это время я был привязан к стулу и выходил только облегчиться, и в этом мне повезло. Я вообще не боролся с ними, не то, чтобы у меня сейчас были силы. Они лишили меня еды, воды и сна. Последнее в основном потому, что чертовски трудно заснуть в кресле, будучи привязанным ремнями и испытывая боль, но, возможно, скоро я так устану, что это уже не будет иметь значения.

Может быть.

Гребаные стяжки продолжают впиваться, из-за чего я теряю чувствительность в руках. Так что, каждый раз, когда я двигаюсь, мне кажется, что они оставляют все более глубокие раны. На данный момент это медленное кровотечение, и оно сводит меня с ума.

У меня на губе порез, который щиплет, кто-то ударил меня достаточно сильно. Металлический привкус наполняет мой рот, и я поворачиваю голову в сторону, чтобы выплюнуть, но вместо этого слюна попадает мне на руку из-за неаккуратной попытки. Я вообще не могу наклониться. Я открываю глаза и зажмуриваюсь, яркий свет надо мной заставляет меня застонать. У меня такое ощущение, что моя челюсть сломана, и я пытаюсь пошевелить ею, прежде чем совсем сдаюсь.

Я знаю, что Маттео Де Лука просто делает мою жизнь невыносимой, прежде чем убить меня. На данный момент речь идет не о смерти, а о том, как ее избежать. Что я мог бы дать ему, чтобы он спас меня от этого и втянул Камиллу в эту сделку? И мне придется заключить с ним сделку, потому что иначе он ни за что ее не отдаст. Мне нужно что-то получше, чем обязательства, которые Маттео имеет перед семьей Коломбо. Он в долгу перед ними, по крайней мере, таковы слухи. Тем не менее, договоренность, которую они заключили, взаимовыгодна. Больше бизнеса, больше активов, больше денег, и Маттео не собирается так легко это упускать.

Бьюсь об заклад, Леонардо сейчас настолько легкомыслен, насколько это вообще возможно, думая, что ему это сошло с рук, но маленький стукач заплатит. Я не сдамся без боя, и он получит Камиллу только через мой труп. Не говоря уже о том, что она не хочет быть с ним, поэтому я знаю, что она сделает все, что в ее силах, чтобы этого не произошло.

— Тук-тук. Пора просыпаться, — говорит один из охранников.

Я открываю свои отяжелевшие, горящие глаза и вижу высокого мускулистого мужчину, направляющегося в мою сторону с маленькой сумкой. Я знаю, что там нет никаких предметов гигиены, и я автоматически напрягаюсь. Черт, я слишком устал для этого дерьма, не буду врать.

В комнату втаскивают металлический таз, и как только он оказывается в нескольких футах от меня, его начинают наполнять из шланга. О, здорово. По крайней мере, я думаю, что знаю, что будет дальше.

Входит второй охранник, относительно тихо, и они оба начинают работать в унисон, освобождая меня от пут. Я не пытаюсь сделать движение, чтобы сбежать. В конце концов, я не смогу заполучить Камиллу, если сделаю это, а она самый важный человек в моей жизни.

Как только меня освобождают от пут, они оба тащат меня к умывальнику и заставляют снять штаны, затем ставят на колени, заставляя меня стонать от боли, когда бетон царапает их. Я на мгновение задерживаю дыхание, думая, что они собираются сунуть мою голову под воду, но тут в комнату входит дьявол.

Входит Маттео Де Лука и направляется ко мне, как всегда, в костюме, и останавливается прямо передо мной с улыбкой.

— Я вижу, тебя еще не сломали. — Он ухмыляется, и я удерживаюсь от саркастического фырканья, которое так и рвется наружу. Потребуется гораздо больше, чем быть привязанным к стулу, чтобы сломить меня. — Прошел один день с тех пор, как ты был здесь, утопая в жалости к себе, я уверен. Я скажу тебе сейчас, побереги дыхание. Что бы ты ни сказал, это тебя не спасет.

— У меня есть предложение.

— Я не хочу ничего из того, что ты можешь предложить, — отвечает он со своей неизменной улыбкой, которая выводит меня из себя. — Я просто хочу, чтобы моя дочь была как можно дальше от тебя, а этого не случится, так как вы уже поженились, не так ли?

— Нет, — честно отвечаю я. Я ни за что на свете не буду держаться от нее подальше, пока жив. — Тебе придется убить меня. Она моя жена, и ничто не разлучит меня с ней.

— Я восхищаюсь твоей честностью, Николай. — Он кивает охранникам. — К сожалению, недостаточно, чтобы позволить тебе быть с ней.

— Почему ты так настроен против?

— Так много причин. — Маттео Де Лука ходит взад-вперед напротив меня. — Во-первых, она была помолвлена с кем-то другим с детства. Я не опозорю нашу семью. Сделка есть сделка…

— Даже когда человек, за которого она выходит замуж, стал причиной смерти твоего сына?

Он краснеет от того, как сжимаются его кулаки по бокам, а затем кивает. Я задерживаю дыхание на мгновение, прежде чем кто-то хватает меня за шею и погружает лицо под воду. Моя шея сдавливается по бокам, что, как всем известно, может привести к тому, что ты потеряешь сознание. Мое зрение чернеет по краям, как раз, когда часть воздуха покидает меня, и внезапно у меня его не остается.

Я сейчас отключусь к чертовой матери.

Они точно знают, что делают, и у меня нет ни единого шанса. Я готов умереть за нее. Меня резко поднимают из воды и бросают на землю лицом вперед. Я встаю на четвереньки, не обращая внимания на пульсирующую боль на левой стороне лица, и откашливаюсь водой.

Блядь. Это. Дерьмо.

— Мне нужно сказать кое-что, — прохрипел я между приступами кашля. Я поднимаю взгляд на ухмыляющегося мне Маттео.

— И что?

— Мне жаль вашего сына. У меня никогда не было намерения убивать его. Это был несчастный случай, и виноват был Леонардо, когда он, как трус, толкнул вашего сына перед собой.

— Заткнись нахуй.

— Я отдал шесть месяцев своей жизни. Я сделал все, что мне сказали, чтобы компенсировать это.

— Никакое количество смертей не искупит твою вину.

— Я знаю.

— Тебе стало легче? — Он кивает мне. — А теперь пора переходить к самому интересному.

— Что именно? — Спрашиваю я, чувствуя, как нервы пляшут у меня в животе.

— Та часть, где ты, блядь, умираешь.

— Подождите… — Я поднимаю руку, чтобы остановить его, как будто это все поможет. — Когда я стану паханом, я дам вам больше бизнеса. Вы сможете расширяться и иметь даже больше денег, чем сейчас.

— Глупый мальчишка. — Он смеется. — Мне не нужно от тебя больше бизнеса. Я уже Дон здесь.

— Я уступлю свое место за Столом.

Это, кажется, останавливает его, и он наклоняет голову набок.

— Поподробнее.

— Когда я стану Паханом, я уступлю свое место за Столом, и вы можете назначить на мое место другого итальянца. Это склонит чашу весов в вашу пользу.

— Я могу быть мертв к тому времени, когда ты станешь Паханом. — Он не ошибается, и это самое худшее. Я знаю, что это не сработает, но я в отчаянии. В отчаянии. Я жалок. — Никакой сделки.

Черт возьми.

Он снова кивает охранникам, и я задерживаю дыхание, затем моя голова снова погружается под воду. Мои легкие горят, и в рот попадает еще больше воды, но, к моему удивлению, они позволили мне подняться. Я был уверен, что они убьют меня прямо сейчас.

Я оглядываюсь в поисках Маттео, но его нет, и вместо того, чтобы быть убитым, как я ожидал, меня сажают обратно в кресло и связывают. Рубашка прилипает к коже, отчего мне холодно и зубы болезненно стучат. Я пытаюсь отключить реакцию своего тела на все, что произошло, но даже Камилле это не удается. Я надеюсь, что однажды, может быть, скоро, кто-нибудь передумает и отпустит меня. Я не смогу заполучить ее, если умру, и уж точно у меня нет желания умирать.

После того, что кажется вечностью, кто-то снова открывает дверь. Возможно, прошло несколько часов с тех пор, но я отказываюсь открывать глаза. У меня кружится голова от недостатка еды, хотя я думаю, что если они собираются убить меня, то не позаботятся о том, чтобы я был хорошо накормлен.

Меня толкает рука, не большая, а скорее маленькая. Женская. Я открываю глаза и сталкиваюсь лицом к лицу с Камиллой. Я снова закрываю глаза, потому что, конечно же, у меня должны быть галлюцинации. Может ли голод заставить тебя сделать это? Черт. Я не могу придумать никакой другой причины, по которой я бы увидел ее. Конечно, ее отец не был бы настолько беспечен, чтобы позволить ей прийти сюда, а если это так, то он знает об этом. Где-то в этом здании должны быть камеры, если не в этой чертовой комнате.

— Ник. — Выдыхает Камилла, прикасаясь к моему лицу. От ее маленьких теплых рук по мне пробегает дрожь, и я снова открываю глаза. — Просыпайся.

Ее идеальные брови слегка нахмурены, а карие глаза остекленели. Она плакала?

— Не плачь, принцесса, — говорю я ей хрипло. — Ненавижу, когда ты так делаешь.

— Я ничего не могу с этим поделать. — Она шмыгает носом. — Я не могу оставить тебя здесь.

Если бы у меня не было пут, я бы схватил ее за лицо и поцеловал, но не могу сдвинуться ни на дюйм.

— Убирайся отсюда, solnyshko. Кто-нибудь придет и убьет меня, и я не хочу, чтобы ты смотрела.

Ее пощечина обжигает, прямо перед тем, как я слышу ее эхо, и я сжимаю челюсти, чтобы прогнать боль. Должно быть, я уже начинаю слабеть.

— Не говори так, Николай, — кричит она. — Никто тебя не убивает!

— Говори потише, Камилла. — Я вздыхаю. — Моя судьба решена.

— Я… я… — Наступает пауза. — Я встану на колени и буду умолять его. Я сделаю все, что угодно. Он не поступит так со мной.

— Павловы не попрошайничают. А ты теперь Павлова. — Я сердито смотрю, мое лицо все еще болит от пощечины. — Он уже сказал, что ничто не может спасти меня. Он не хочет ничего из того, что я ему предлагаю, Милла.

— Тогда кто-то другой должен сделать это за нас. — Сбитый с толку, я хмурюсь, и она уточняет: — Кто-то другой должен спасти тебя, если не я.

— Что ты хочешь этим сказать, Камилла? Не делай глупостей.

— Я сделаю все, что потребуется, Ник. — она снова кричит, прикасаясь к моему лицу и заставляя мои глаза закрыться. Боль в моей груди изнуряет, и обещание моей смерти заставляет чувствовать себя слабым, особенно потому, что я не хочу терять ее.

— Милла, — я открываю глаза, — хочу, чтобы ты знала, что я ничто без тебя. Ты все изменила, в том числе и меня. Ты всегда будешь жить в моей грудной клетке, прямо рядом с моим мертвым гребаным сердцем.

Она рыдает:

— Тогда не бросай меня. Я не хочу жить без тебя!

— Это больше не зависит от меня, — утверждаю я, зная, что прав. Рано или поздно кто-нибудь войдет в эту комнату и убьет меня. — Я люблю тебя.

— Я люблю тебя больше.

Губы Камиллы прижимаются к моим, целуя меня так, словно это в последний раз, потому что это вполне может быть. Она не сдерживается, заставляя меня открыться для нее и сплетая свой язык с моим. Лучше бы я не был привязан к этому стулу, чтобы поцеловать ее как следует и прикоснуться к ней еще раз. Однако это лучше, чем ничего; нищим выбирать не приходится. Я стону, когда она толкает меня назад, стяжки врезаются сильнее, и она отступает назад. Она обходит стул позади меня и ахает.

— Тебе больно, детка, — говорит она, осторожно касаясь моей руки, пока я не шиплю. — Что я могу сделать? Что мне делать?

— Ты уходишь, принцесса. — Я вздыхаю, пытаясь не обращать внимания на пульсирующую боль в запястьях. — Уходи и не мучай себя.

— Мучить себя? Ты промок до нитки, истекаешь кровью и с синяками на шее. Прямо сейчас я волнуюсь за тебя.

— Как долго я здесь? — Спрашиваю я, пытаясь сменить тему, когда она отстраняется. Мой голос хриплый от желания. — Я так скучал по тебе. Я знаю, Маттео сказал один день, но я ему не верю.

— Один день, детка. Он не солгал. — В ее глазах выступили слезы. — Но я обещаю, что ненадолго.

— Все в порядке, Камилла, — честно отвечаю я. — Не нужно давать пустых обещаний. Я смирился со своей судьбой и могу с этим жить. Если я не могу заполучить тебя, у меня нет причин сопротивляться этому.

— Дело в том, Николай… — Я немного съеживаюсь, когда она произносит мое полное имя, уже пропустив мой ник. Сейчас она серьезна. — Я не позволю тебе умереть, черт возьми.

— Тогда тебе лучше поспешить, solnyshko, потому что часы тикают.

И я слышу это в своей голове, минута за минутой, секунда за секундой.

Вы, блядь, издеваетесь надо мной.

Мой день рождения был несколько дней назад, вот только мне не хотелось праздновать. Мои родители перестали задавать вопросы примерно через месяц после разрыва. Я бы не стала давать им никакой информации, и теперь они, очевидно, думают — благодаря Лео, — что я прохожу через фазу. И, возможно, так оно и есть. Только эта фаза полна боли и огорчения. Теперь мне нужно готовиться к встрече с Ником в колледже, чего я явно не хочу делать.

Раздается настойчивый стук в дверь, и я вздыхаю.

— Войдите!

Мой младший брат — Андреа — заходит в мою комнату с выражением беспокойства на лице.

— Кэм. — Он вздыхает, выходя со мной на балкон. — Что с тобой не так? И не говори, что это ерунда. Ты знаешь, что этим дерьмом меня не проведешь.

— Не выражайся, братишка. — Я ухмыляюсь, хотя в шестнадцать лет на самом деле сама ругалась. Сильно. — Я в порядке.

— Ты знаешь, что это ложь. — Он вздыхает. — Ты можешь доверять мне. Ты знаешь, что я никому не скажу. В конце концов, ты моя любимая сестра.

Это заставляет меня усмехнуться. Он всегда находит способ все облегчить. Однако мне действительно нужно снять с себя эту тяжесть. Я должна кому-нибудь рассказать. Энни думает, что интрижка подошла к концу без лишних вопросов. Она не потрудилась спросить о причине. Все расстаются в семнадцать, так что это не так уж удивительно. Но то, что было у нас с Ником, не было интрижкой, и боль не пройдет через несколько месяцев.

— Обещаешь? — Спрашиваю я.

— Клянусь сердцем. — Это то, что мы всегда говорим друг другу. У нас нет тех мелочных отношений, когда братья и сестры доносят друг на друга. На самом деле, мы всегда защищали друг друга. Это моя любимая черта его характера: преданность. — Но ты и так это знаешь.

— Мне нравится кое-кто, — говорю я ему. — Но мне пришлось прекратить с ним общаться. Лео обнаружил нас в парке шесть месяцев назад. Моего друга не было рядом, когда Лео последовал за мной, но, когда он появился… все стало ужасно.

— Друг? — Он улыбается: — Кто это?

— Русский, — выпаливаю я и смотрю на него.

На его лице отражается удивление.

— А. Так ты все-таки сумасшедшая. И вот мы все на какую-то горячую минуту подумали, что ты святая.

— Я видела его почти каждый день в течение многих лет. — Я улыбаюсь. Лучшие годы моей жизни.

— И Лео об этом знает?

Я киваю.

— Да.

— Неудивительно, что он сорвался. — Андреа смеется. — И что было дальше? Потому что я знаю, что Лео не мог оставаться спокойным, если ты так расстроена из-за этого.

— Ну… Ник пырнул его ножом.

— Подожди. — Брови Андреа хмурятся. — Николай Павлов?

— Да, Дре. Думай, блин. — Я закатываю глаза, как будто это очевидно, хотя я только что произнесла его имя. Я просто немного раздражена, что приходится переживать это заново. — В любом случае. Ник пырнул Лео ножом… А потом Лео сказал мне, что если я не разорву отношения, он расскажет нашему отцу, и они начнут войну за то, что помешали нашей помолвке.

— Ублюдок, — выплевывает он. — Он змея.

Я киваю.

— Я знаю. Но, полагаю, у меня были отношения. Мы… мы любим друг друга. Ты бы видел его, Андреа. Он ползал, умолял, говорил, что любит меня, и я не могла взять свои слова обратно. Я должна была уйти от него.

Андреа сокращает расстояние между нами, заключая меня в самые крепкие объятия, которые когда-либо дарил мне, и я просто растворяюсь в них. Рыдания вырываются из моей груди, заставляя задыхаться, в то время как слезы текут по моему лицу. Я плачу, хотя у меня даже нет сил переживать, потому что мое сердце словно снова разбивается.

— Все в порядке, сестра. — Он гладит меня по спине. — Все будет хорошо.

— Когда-нибудь так и будет, — соглашаюсь я. — Но сейчас мне нужно привести себя в порядок, умыться и одеться для вечеринки, на которую меня ведет Энни.

— Я понимаю намек. — Андреа посмеивается и отстраняется, его мальчишеская улыбка растопляет мое сердце. — И все же я люблю тебя.

— До луны и обратно, — отвечаю я ему, и именно это мы говорим друг другу с тех пор, как он научился говорить.

Два часа спустя я стою посреди дома с Энни. Запах сигарет и травки разносится по тесному помещению, и меня слегка тошнит. Я ненавижу этот запах. Но она, кажется, не возражает, когда мы проталкиваемся мимо людей и берем выпивку у парня в красной рубашке, который уже выглядит пьяным.

Я осушаю бокал одним глотком, и Энни, смеясь, толкает меня в плечо и передает мне еще. Я повторяю процесс, не заботясь о том, что обо мне подумают. Какой-то парень подходит и хватает меня за руку, пытаясь потанцевать, и я позволяю ему прижаться своим телом к моему.

Это домашняя вечеринка, последняя, которую мы устраиваем в старших классах, больше похоже на выпускной вечер, если хотите. Все рады поступить в колледж, кроме меня. Я боюсь этого, боюсь увидеть Ника с другими девушками. Достаточно скоро он забудет обо мне и пойдет дальше, и это страшнее, чем то, что Лео тычет девушками мне в лицо при каждом удобном случае. Ник, с другой стороны, наверное, сейчас ненавидит меня, и я даже не могу винить его за это.

У парня, танцующего со мной, черные волосы и зеленые глаза, почти такого же оттенка, как у меня, и он тянет меня в сторону ванной на другой стороне дома. Я позволяю ему. У меня нет причин этого не делать. Но как раз в тот момент, когда я думаю, что он захочет поцеловаться, он достает из кармана пакетик и высыпает белый порошок на поверхность раковины.

— Вот, это заставит тебя почувствовать себя на вершине мира.

— О, правда? — Я спрашиваю его с любопытством, потому что, если бы я могла чувствовать себя хоть немного лучше, то не упустила бы этот шанс. Он протягивает мне соломинку и раскладывает порошок в три ряда. — Как это работает?

— Ты делаешь это кредитной карточкой, как я только что, а потом вдыхаешь через соломинку. — Он ухмыляется. — Довольно просто. Просто вдохни поглубже.

— Сколько?

— Только одну, новичок. — Он смеется надо мной. — Не сходи с ума с первой попытки.

Я прикладываю соломинку к дорожке, затем верхнюю часть к носу.

— Вот так?

— Ага. Теперь вдыхай сильно.

Я делаю это, мои носовые проходы горят так, как я никогда раньше не чувствовала, и в горле появляется неприятный привкус. Я морщусь, чувствуя тошноту от этого вкуса.

— Снова вдохни.

Я делаю.

— Боже, это отвратительно.

Но по моему телу пробегает волна, и я чувствую, что парю.

— Оно того стоит, поверь мне.

Меня охватывает эйфория, и внезапно сердце начинает бешено колотиться в груди. Я слышу это в ушах, как будто у меня жутко учащенное сердцебиение.

— Что происходит?

— Это пройдет через минуту, — обещает он. — А теперь пойдем веселиться.

Я снова иду за ним, возвращаюсь к тому месту, где мы танцевали, но Энни там уже нет. Прилив энергии проходит через мое тело, как будто я могу сделать что угодно, и я беру еще один напиток и проглатываю его.

— Молодец, девочка, — говорит парень.

— Вообще-то, мне нужно отлить.

Когда на самом деле я просто хочу уйти от него. Он делает это не ради меня. Так что вместо ванной, в которую он меня отвел, я поднимаюсь наверх в другую. Я занимаюсь делами, потому что на самом деле я не лгала об этом. Затем, когда я выхожу, Лео дергает меня за руку и заталкивает в пустую комнату.

— Привет, tesoro mio, — мурлычет он. — Тебе исполнилось восемнадцать раньше меня.

— Я в курсе, — сухо отвечаю я.

— Пора расплачиваться, красотка.

У меня пересыхает во рту, и я словно приросла к месту.

— Не сегодня, Лео. Я устала. — Я лгу, чувствуя действие кокаина. У меня более чем достаточно энергии, чтобы танцевать всю ночь.

— Лгунья. Но «нет» — неприемлемый ответ. А теперь снимай свою одежду, или я сорву ее начисто, и тебе не в чем будет идти домой. Тебе придется спуститься голой по лестнице, где все увидят тебя униженной. Ты этого хочешь, Кэм?

Я вздыхаю и начинаю раздеваться.

— Я чертовски ненавижу тебя, Лео, и единственная причина, по которой я это делаю, — это заключенная нами сделка. Я хочу, чтобы между нами было ясно, что я ненавижу тебя.

— Я могу жить с твоей ненавистью. — Он хихикает. — В долгосрочной перспективе это не будет иметь значения. Я смогу трахать тебя, когда захочу.

Я снимаю нижнее белье и стою перед ним совершенно голая, впервые обнажаясь перед мужчиной. И меня бесит, что это он, а не Ник. Мои соски сморщиваются от холода, и он улыбается.

— И что теперь? — Раздраженно спрашиваю я его.

Лео подходит ко мне, расстегивая джинсы.

— Ложись на кровать, красотка.

Я поворачиваюсь к нему спиной и иду к кровати, слегка сгорбившись от алкоголя. Я покачиваюсь на ногах, мой мир вращается. И все же, каким-то образом, я добираюсь до матраса и заползаю на него, ложась, как он просил.

— Раздвинь ноги. — Он говорит: — Дай мне увидеть твою киску.

Я закрываю глаза и делаю это, из уголков моих глаз текут слезы.

— Сейчас?

Я чувствую, как прогибается кровать, затем слышу, как открывается обертка от презерватива, и когда я смотрю на него, он надевает его. Мои глаза вылезают из орбит от его размеров, и он видит это так, как будто его эго нуждается в дополнительной ласке. Но судя по размеру, это будет чертовски больно.

Лео устраивается у меня между ног, раздвигая их еще шире, пока мои колени не касаются матраса. Он использует мою гибкость в своих интересах, и я ненавижу его за это еще больше.

Я упоминала, что ненавижу его?

— Плохие девочки не заслуживают того, чтобы их подготавливали, tesoro mio, — говорит он мне тихим голосом, затем плюет на влагалище. — Ты почувствуешь всю боль, которую испытал я, когда узнал о твоем предательстве.

— Ты не чувствуешь боли, Лео.

— Может, и нет. — Он ухмыляется, направляясь свой член к моему входу. — Но ты будешь.

Когда он входит, я резко втягиваю воздух. Такое ощущение, что он пронзает меня изнутри. Я не мокрая. На самом деле, я суше, чем пустыня Сахара. Он снова плюет в меня. Леонардо встречает сопротивление, потому что я не готова. Я не готова. Но он не сдается. Он продолжает давить и давить. Я всхлипываю, из моих глаз текут слезы, но я не смею закричать так, как мне хочется. Это так больно.

Это больно.

Итак.

Плохо.

Когда он входит по самую рукоятку, я вскрикиваю, мое тело и горло предают меня. Он хихикает, как будто это самая смешная вещь, которую он когда-либо слышал.

— А теперь, чтобы покончить с твоим предательством, Кэм. — Он прижимается своим телом ко мне, грудь к груди. Его хлопчатобумажная рубашка трется о мои соски, и он двигает бедрами по моему клитору. Небольшая вспышка удовольствия наполняет меня. Нет. Нет. Нет. — Ты, черт возьми, кончишь для меня, даже если это будет последнее, что я сделаю. Ты возненавидишь себя за то, что так сильно хочешь меня, а потом возненавидишь себя за свое предательство. Но просто помни. — Он снова двигает бедрами, и это больше не причиняет боли. Это приятно. — Ты не предаешь его. Ты предала меня.

Моя грудь вздымается, когда он подносит зубы к моему горлу, слегка задевая, а затем вылизывает дорожку к моему уху, затем берет мочку зубами.

— Ты такая чертовски приятная на ощупь, Кэм. Такая чертовски тугая. Моя маленькая девственница, я чувствую, как ты становишься все более влажной.

Трение о мой клитор заставляет меня извиваться, и я стону, когда он входит глубже, поглаживая что-то внутри меня, от чего кажется, что я горю изнутри. Я не хочу кончать, но он, очевидно, знает, что делает.

— Приятное ощущение, не правда ли?

Так и есть.

Я стону.

— Да, красотка, именно так.

Я снова стону, когда он трется об меня снова, и снова, и снова. Это ощущение совсем рядом, то, чего я действительно хочу, и по моему позвоночнику пробегает покалывание. Я начинаю двигать бедрами вверх, сильнее потираясь о волосы на его лобке, гоняясь за ощущением.

— Такая хорошая девочка для меня, — говорит он мне на ухо, заставляя меня дрожать. Вот только я отгораживаюсь от него, представляя вместо этого Ника. Его поцелуи, его руки на мне, он внутри меня. — Я знал, что ты сможешь это сделать.

Лео хватает меня за бедра и сильнее прижимает к себе, и вот тогда у меня в глазах появляются искорки. Я даже не могу сдержать крик, если бы захотела, стыд мгновенно наполняет меня, когда я достигаю оргазма. Он трахает меня сильнее, а затем почти сразу кончает.

— Отстань от меня, — рычу я, и он смеется.

— Это было хорошо, детка. — Он выходит из меня и смотрит на презерватив. Даже в мягком свете я вижу на нем кровь. — Я вижу, ты, по крайней мере, была честна.

Леонардо слезает с меня, надевает штаны и выходит из комнаты. Я зарываюсь лицом в подушку и кричу, смачивая ее слезами, затем сажусь. Мои руки дрожат, как и ноги, но я не утруждаю себя тем, чтобы вытереть всю кровь, прежде чем снова надеть брюки. Я даже не утруждаю себя тем, чтобы пописать после секса — хотя знаю, что это важно, — прежде чем броситься вниз по лестнице и заказать Uber со своего телефона. Я открываю входную дверь, не потрудившись найти Энни и сказать ей. Я выхожу из дома, натыкаясь на свой самый большой кошмар.

Ник.

О, Боже, Ник.

Его лицо красное, в глазах слезы, из-за чего я отвожу глаза, чтобы не видеть в них боль.

— С Леонардо, правда? — он рычит. — Как ты могла? Как ты могла так поступить со мной? Это должен был быть я, Камилла. Это было мое!

— Прости, — всхлипываю я.

Он несколько раз бьет себя по ноге, затем смотрит на меня с огнем в глазах. Они выглядят так, словно светятся в темноте ярким серебристым оттенком, который я никогда не забуду. Они никогда раньше так не смотрели.

— Ты отвратительна. — Он качает головой, и я рыдаю. — Я больше не хочу тебя видеть.

— Не говори так! — Я умоляю. — Ник…

— Я только что это сделал. — А потом он уходит, оставляя меня позади, как раз в тот момент, когда подъезжает мой Uber.

Я сажусь в машину и не оглядываюсь, мое сердце снова разбивается вдребезги в груди.

Последние несколько дней были сплошным хаосом между моим отцом, балансирующим на грани безумия, и Лео, делающим мою жизнь невыносимой. Снова.

Папа настаивает, что Николаю нечего предложить, но он, кажется, хочет облегчить мои страдания, не убивая его. Теперь мы сидим за обеденным столом в полном одиночестве, ожидая, когда Лео доберется до дома, поскольку решил сделать перерыв в школе, чтобы в очередной раз испортить мне жизнь. Разве он не устает?

Последние тридцать минут я пыталась выведать информацию у своего отца. Только он не сдвинулся с места, и в данный момент это выводит меня из себя.

— Я больше не собираюсь говорить с тобой об этом.

Гнев прожигает путь по моим венам до самого сердца, и моя грудь словно охвачена огнем. Я так устала от этого, измучена. Я просто хочу жить своей жизнью. Неужели это так сложно? Мы с Ником поженились на нейтральной территории. Ранее существовавшая помолвка или нет, это следует уважать. Бьюсь об заклад, если бы Элита знала об этом, они бы никогда не позволили моему отцу предотвратить это или наказать Ника за это. Они бы силой заставили его принять это. Это действительно так.

— Что он тебе предложил, папа? — Я раздражаюсь. — Я устала от этого, и я собираюсь привлечь внимание других.

— Это угроза?

— Да. — Я вызывающе поднимаю подбородок и расправляю плечи, выпрямляя спину, чтобы казаться уверенной, хотя я совсем не такая. — Ты должен выбрать.

С раздраженным вздохом он смягчается.

— Он предложил свое место за Столом. — Что за черт? Зачем ему это делать? Мой отец, должно быть, чувствует мое замешательство, потому что добавляет: — Павлов хочет уступить свое место за столом в обмен на тебя. Сказал, что сделает все, что угодно.

Тепло разливается по моему телу при мысли о том, что он достаточно сильно меня хочет, любит меня, чтобы сделать это, но затем следует ужас, когда я осознаю последствия этого. Он ничего не значил бы как Пахан для народа своего отца без власти, которую предлагает этот Стол.

Я качаю головой:

— Нет.

Он улыбается:

— Я этого не принимал.

— Так на что бы ты согласился?

— Такого нет. — От его улыбки меня бросает в дрожь. — Я не хочу ничего из того, что он может предложить, кроме расторжения брака.

— Папа, я люблю его. — Слезы наполняют мои глаза, и он закатывает их в ответ. — Я никогда не соглашусь на расторжение брака.

— Значит, ты соглашаешься на его смерть.

Я качаю головой.

— Нет. Я ни хрена не соглашусь…

— Не выражайся, Камилла.

— Нет, — улыбаюсь я. — К черту это дерьмо. Как тебе этот язык?

— Твоя дерзость будет наказана.

— Разве так не всегда? — Я встаю со стула. — Если ты убьешь его, ты меня больше никогда не увидишь.

— О, Камилла. — Он снисходительно фыркает. — Ты нигде не сможешь спрятаться, где Коза Ностра тебя не найдет. Тебе уже следовало бы это знать.

Я верю, хотя попробовать не помешает.

Я отказываюсь выходить замуж за Леонардо.

— Посмотрим, папа.

С этими словами я встаю и ухожу, направляясь в свою спальню. Пришло время вызвать подкрепление, даже если я могу пожалеть об этом. Николай не совсем согласится с этим, но это буквально мое последнее средство. Я не могу позволить ему умереть, и он бы тоже этого не хотел, каким бы упрямым он ни был.

Моя мать сжалилась надо мной и вернула мой мобильный телефон, что заставило меня снова доверять ей, пусть и совсем чуть-чуть. Она сказала, что то, что делает мой отец, выходит за рамки дозволенного и что она не хочет быть соучастницей его падения. Я не виню ее, тем более что это произойдет, если это всплывет наружу. Но больше всего на свете я благодарна за то, что она изменила свое мнение; это значит, что она все еще моя мама. Иначе я бы никогда больше не заговорила с ней после ее предательства. Я хочу сказать, что матери должны ставить своих детей превыше всего, но я чертовски хорошо знаю, что в нашем мире все по-другому. Муж это всё — вот правильный ответ. Всегда.

Я набираю номер Энни, и она берет трубку после четвертого гудка. Маленькая сучка. Она почти не отвечает, и я это знаю. Она собиралась отправить меня на голосовую почту.

— Привет, девочка, — начинаю я, ожидая, пока она ответит, чтобы бросить бомбу.

— Привет, — отвечает она. — Все в порядке? Обычно ты не звонишь.

Она не ошибается, я не люблю разговаривать с кем-либо по телефону.

— Нет. — Я задыхаюсь и борюсь со слезами. — Мне нужно, чтобы Илья связал меня с отцом Ника.

— Какого хрена, Кэм?

— Это… сложно, — отвечаю я. — Но его жизнь в опасности, и если ты не сделаешь это, он умрет.

Неожиданно она спрашивает:

— Что тебе нужно?

— Ему нужно убедить папу не убивать Ника. — Да, это звучит глупо, с учетом того, что он уже бесчисленное количество раз говорил мне, что принял решение. — Скажи ему, что мы поженились на нейтральной территории, и папа планирует убить его за это. Элита должна вмешаться.

— Хорошо, — тихо отвечает Энни. — Просто будь осторожна. Я боюсь, что Маттео потеряет свою вечную любовь, если ты это сделаешь.

— Без сомнения.

Я вешаю трубку, не желая больше зацикливаться на этом, и включаю громкость. Я никогда не включаю телефон на громкость, так как в основном я только переписываюсь, но я очень надеюсь, что отец Ника свяжется со мной. Хотя в то же время я до смерти боюсь, что он это сделает. Я знаю, что у папы из-за этого будет аневризма, и я жду этого с нетерпением. Однако это несправедливо, и он это знает. Мой брак настоящий и законный, даже по стандартам Элиты. Нейтральная территория — это, блядь, нейтральная территория, и мой отец узнает, на что я способна ради своего мужа. Я бы убила за него, семья это или нет. Я бы зашла так далеко, что каким-то образом заставила бы Лео исчезнуть.

Я забочусь о Нике. Я люблю его. Уже очень долго, гребаные годы. То, что начиналось как месть за смерть моего брата, имело неприятные последствия, но как только я узнала правду, даже не почувствовала ни капли вины за свои чувства. Больше нет. К черту моего отца, Лео и всех остальных, кто хочет встать, между нами. Это не будет иметь значения; я никому не позволю сделать этого.

Мне нужно решить, что я собираюсь сказать отцу Ника, как я это скажу и каков будет результат для моего папы. Я не хочу, чтобы у него были неприятности; он еще не убил его. Я просто хочу, чтобы они помешали ему сделать это, и если мне придется сдать его, то так тому и быть.

Я ложусь в постель, измученная, когда звонит мой телефон. Я открываю затуманенные глаза и протираю их, вглядываясь в экран, чтобы увидеть длинный телефонный номер. Что за номер, я не смогла бы распознать, даже если бы попыталась. Я провожу пальцем по экрану и отвечаю на звонок.

— Алло?

— Это Олег Павлов.

Я резко принимаю сидячее положение, чуть не роняя чертов телефон.

— Мистер Павлов, у меня ситуация.

Я слышу резкий вдох на другом конце провода.

— Я все об этом знаю. Мой вопрос в том, почему ты думаешь, что я могу помочь?

— Потому что вы его отец, и у вас есть место за Столом, — отвечаю я. — То, что делает мой отец, незаконно по правилам Элиты.

Грубый смех, который он издает, заставляет меня вздрогнуть, волоски на моих руках встают дыбом.

— О, ты не знаешь, не так ли? Он…

— Черт возьми, ненавидит тебя, — заканчиваю я. — Но он все равно твой сын.

— Больше нет, — категорично отвечает он. — Однажды он унаследует мою империю, но это все. Мы ничто. Он позаботился об этом.

— Значит, вы не поможете ему?

Наступает пауза, и тишина становится тяжелой.

— Нет.

Я вешаю трубку, не потрудившись попрощаться. Я не могу в это поверить. Его собственный отец не хочет помогать, неудивительно, что он ненавидит его до глубины души. Что за кусок дерьма. Печально то, что я думала, что есть шанс, что маленькая частичка его почувствует необходимость защитить своего единственного ребенка. Но нет. Блин, неужели я ошибалась? Ему не только все равно, он хочет его смерти.

Он что, желает ему смерти, раз не делает ничего, чтобы помочь ему.

Лежа, я шмыгаю носом в подушку и обдумываю свой жизненный выбор. Что я могу сделать на данный момент? Могу ли я что-нибудь сделать? Было ли правильным решением выйти за него замуж, если все так обернулось? Почему любить кого-то должно быть так больно? Хотя это последнее, что я хочу делать, но не вижу другого выбора. Я должна аннулировать брак.

Это единственный способ, благодаря которому он будет жить.

Вот уже несколько дней я считаю минуты между сменами охраны. Это было непросто, и часто я сбивался, но у меня уже получается лучше. И есть примерно час до следующей смены охраны, поэтому я должен быть готов выйти отсюда.

Стены звуконепроницаемые, и здесь нет ни одной камеры, я обратил внимание. Теперь, за пределами этой комнаты может быть совершенно другая история, и ничто не играет мне на руку. Я не знаю, что это за место, где я нахожусь, насколько близко к своей территории я мог бы быть.

Я создавал себе имя за спиной отца, желая узурпировать его власть. Я не хочу занимать его трон для себя, нет, я хочу иметь свою собственную империю. Такую, которая оттеснит его в тень. Это только начало, и, хотя у меня пока недостаточно предприятий, я сделаю это, как только выберусь отсюда. Я собираюсь выкупить всех, а не давать им достаточно предприятий для покупки после того, как я закончу. Моя территория будет больше, чем у Олега. Черт возьми, она будет обширнее, чем у Маттео.

Как только я закончу покупать все, что запланировал, я снова дам о себе знать. Я пойду прямо к отцу Камиллы и потребую, чтобы он вернул ее. К черту последствия. Когда он поймет, что я Пахан, у меня будет более значительное преимущество. Власть будет не только у меня, но и у людей моего отца. Я уже выкупил их долю. Во-первых, для информации, но многие из них лояльны ко мне и больше не хотят работать с Олегом. Я даже нашел свою правую руку.

Я предложу Маттео два варианта, которые ему не понравятся. Однако, если он не согласится, я не буду грустить, когда разлучу его с дочерью. То есть, если я не убью его первым. Но перво-наперво: выбраться отсюда.

Мои руки связаны за спиной стяжками, и мне нужно вырваться из этого кресла, чтобы освободиться от них. Вряд ли это будет красиво, но, к счастью, стул деревянный. Я еще не пытался сбежать, потому что верил, что мы с Маттео сможем прийти к соглашению, но я был наивен. Я ничего не мог бы дать ему, не обладая властью, которую он примет, и это иронично, поскольку я уже отдал ему так много. Свое время, свое достоинство и свой рассудок.

Больше нет.

С меня хватит.

Я на секунду оглядываюсь и беру себя в руки. Я слегка подпрыгиваю вместе со стулом, пытаясь набрать скорость и слегка сдвинуть его с места. Если я не сделаю это правильно, то просто окажусь на полу связанным в мучительной и компрометирующей позе. Я не могу позволить им узнать, что задумал, или что я знаю, как выбраться. Ну, не технически, поскольку я не знаю, где я. Кроме этих привязок? Это я могу сделать.

Снова придвигаю стул, слегка приподнимаю его и с грохотом опускаю, откидываясь в сторону и задерживая дыхание. Моя рука и плечо принимают на себя основную тяжесть падения, но, по крайней мере, моя голова не слишком сильно ударяется о бетон. Хотя все равно чертовски больно. На моих руках остались царапины, которые теперь горят, но я игнорирую их, когда замечаю, что стул сломан. Я перекатываюсь, подскакиваю, чтобы освободиться. Кажется, прошла целая вечность, но я наконец достигаю этого.

Я делаю глубокий вдох и выгибаюсь так, чтобы дотянуться до ножа, который Камилла оставила для меня в углу комнаты. Она умная малышка, оставляет его достаточно далеко от меня, чтобы это не выглядело подозрительно, но все же достаточно близко, чтобы я знал, что он там. В любом случае, с завязанными руками или нет, я бы нашел способ выбраться отсюда. К счастью, она сделала это намного проще.

Я с усилием разрезаю стяжки, к черту эти чертовы штуки, затем снова выпрямляюсь. В одну руку я беру острый кусок дерева от сломанного стула, а в другую — нож. Я прячусь за дверью и не двигаюсь, надеясь, что появится только один человек. Не знаю, как долго я стою здесь, но я беру себя в руки, когда дверь наконец открывается. Тяжелые шаркающие шаги раздаются в комнате и внезапно останавливаются, затем дверь закрывается. Они не заметили меня, оглядывая комнату, как будто я волшебным образом появлюсь рядом со сломанным стулом. Я поднимаю руку и вонзаю расщепленную древесину в сонную артерию одного из мужчин. Кровь волнами хлещет из его шеи, заливая меня и пол. Он с глухим стуком падает на землю.

Второй мужчина ошеломленно смотрит на меня, затем быстро достает пистолет и направляет его на меня. Я улыбаюсь и иду к нему. Я не боюсь. В конце концов, если умру, я все равно уже собирался это сделать. Он прижимает меня к стене и прижимает дуло своего пистолета к моему лбу, и я закрываю глаза.

Подумай.

Я мог бы ударить его ножом, но это не весело; я уже сделал это с другим парнем. Вместо этого я снова открываю глаза и бью его кулаком в горло. Он не видит, что к этому идет. Он сгибается пополам и кашляет, роняя пистолет на землю. Я ныряю за ним и хватаю, откидываясь на задницу. Он смотрит на меня, прижимая руку к горлу, и его лицо искажается. Я не думаю об этом. Я просто стреляю.

И не чувствую ничего.

Я достаю ключи из его кармана и открываю дверь, затем смотрю направо и налево, чтобы убедиться, что никто не приближается. Удивительно, но здание, похожее на склад, пусто. Здесь нет ни единой гребаной души, кроме одного охранника. Насколько это наивно? Насколько глупо. Теперь я искренне сожалею, что не попытался выбраться раньше. Это было слишком просто.

У входной двери лежат ключи от машины, полагаю, одного из охранников, и я хватаю их. На маленьком столике, который также стоит у входной двери, лежит нож, и я беру его. Открыв дверь, я оглядываюсь по сторонам, прежде чем выйти из здания. Я замечаю, что на парковке стоят только две машины, и сейчас ночь. Я либо доберусь до машины в безопасности, либо кто-то еще будет прятаться за этим зданием, и мне крышка. Но я все же рискну.

Я выхожу из здания и, закрыв за собой входную дверь, делаю глубокие вдохи. Мое тело дрожит, руки потеют, пока я обдумываю, куда я собираюсь пойти после того, как выберусь отсюда. Я оглядываюсь на близлежащие здания и действительно узнаю их. Идеально.

Дрожащими руками я открываю одну из машин, забираюсь внутрь и закрываю дверь как можно тише. Повернув ключ в замке зажигания, я выезжаю задним ходом с грунтовой дороги.

Все, о чем я забочусь, — это вернуться к Камилле. К сожалению, это будет невозможно, пока я не закончу скупать предприятия. Этот бизнес принесет мне власть, и я не могу появиться в доме ее отца с пустыми руками. К счастью, у меня есть клуб с апартаментами наверху. У меня там нет никакой мебели, но я не боюсь спать на полу. Я не избалованный маленький богач. Да, у меня всю жизнь были деньги, но избалованным я не был. По крайней мере, с тех пор, как моя мать умерла, когда мне было десять. С тех пор, как я возненавидел Олега.

Я направляюсь в «Flame Club», и, конечно же, сегодня вечером мне придется останавливаться на красный свет. Костяшки моих пальцев белеют от жесткой хватки за руль, нервы на пределе, пока я еду через весь город в дерьмовую сторону. Я разрешаю некоторым мужчинам вести дела в моем заведении, что приносит мне еще больше денег. Снова что-то вроде нейтральной территории. За исключением Маттео, его сюда никогда не пустят без приглашения, и персонал знает это и кто он такой.

Все мои сотрудники были выкуплены у моего отца, именно так, как я этого хотел, поэтому они точно знают, что здесь происходит, и не имеют с этим никаких проблем. Теперь моя цель — привлечь еще больше людей, чтобы я мог продолжать вести свой бизнес. Это рискованно, но оно того стоит.

Я подъезжаю к клубу и паркуюсь сзади, затем открываю дверь ключом, который прячу под коврик. Гремит музыка, но я не хочу смешиваться с толпой. Я поднимаюсь прямо в квартиру. Там стоит затхлый запах от того, что дверь долгое время никто не открывал, и морщу нос, когда закрываю за собой дверь.

Идя прямо в душ, я привожу себя в порядок. Я чувствую себя отвратительно и мерзну, особенно потому, что в Чикаго в это время года холодно, а все, что у меня было с собой, — это футболка и нижнее белье. Думаю, может быть, мне повезло. Я должен быть благодарен, но вместо этого все, что я чувствую, — это раздражение из-за того, что это произошло в первую очередь. Этого не должно было быть. Я предвидел, но опять же, не думал, что он отвергнет мои предложения. Я недооценил его.

Этого больше не повторится.

Следующий шаг — забрать мою жену. Мы возвращаемся в Сисайд, даже если это последнее, что я сделаю. У меня здесь есть человек, которому я могу доверить ведение моего бизнеса, пока я заканчиваю последний курс колледжа, и тогда могу путешествовать по выходным, если потребуется. Это будет отстойно, но это лучше, чем не знать, что происходит.

Мой запасной телефон лежит на кухонном столе, и, одевшись и взяв ноутбук, я звоню всем владельцам бизнеса, которым сделал предложения. Прошло несколько дней, и двое из них сообщили мне, что уже продали кому-то другому, но другие сказали мне, что ждали меня.

Я куплю всё завтра.

Как только эти предприятия будут куплены, я выдворю своего отца из Чикаго. Официально у меня будет больше предприятий, чем у него. И я не могу дождаться, когда ткну все это ему в лицо. Может быть, это и неправильно, но я также знаю, что он не помог бы мне выпутаться из этой ситуации, если бы я был на грани смерти. Так почему меня это должно волновать?

Начинает звонить мой телефон, и я вижу номер Олега. Я не давал ему этот номер, и дрожь пробегает по моей спине. Как, черт возьми, он его получил? Он следит за мной? С другой стороны, он часть Элиты. Полагаю, они знают обо мне все.

— Алло? — Я отвечаю, затаив дыхание. Какого черта ему сейчас нужно?

— Дело сделано.

Два слова, и дыхание со свистом вырывается из моих легких.

— Что сделано?

— Элита знает, что произошло, — сообщает он мне. — Тебе не придется уступать свое место за Столом.

— Значит, ему это с рук не сойдет? — Я ухмыляюсь, и он молчит. — Зачем ты это сделал?

— Ты мой сын.

— Итак, какова настоящая причина? — Я закатываю глаза, но не могу даже огрызнуться на него после того, что он только что для меня сделал.

— Звонила твоя жена. Сказала, что ей нужна моя помощь. — Олег хихикает. — Она маленький фейерверк. Она мне нравится.

— Да, я оставлю ее. — Я ухмыляюсь, думая о ней. Мне нужно положить трубку и позвонить ей.

— Береги себя, сынок.

От этого слова у меня сводит живот. Он не называл меня так уже десять лет.

— Ты тоже.

Как только наш разговор заканчивается, я набираю номер Камиллы и жду, когда она возьмет трубку, надеясь, что у ее родителей ее все еще нет.

— Алло? — шепчет она, и я предполагаю, что она в своей комнате, возможно, только что проснулась от звонка телефона.

— Принцесса, — выдыхаю я, облегчение разливается по моему телу, когда я слышу ее голос. — Я ушел.

Она начинает плакать, громко всхлипывая в трубку.

— Где ты, детка?

— В безопасности. — Отвечаю я. — Это все, что я могу сказать прямо сейчас.

— После этого мой отец убьет тебя. — Она плачет еще сильнее.

— Нет, он этого не сделает, — уверенно говорю я ей, потому что так оно и есть. После того, как я завладею всеми предприятиями на его территории, он ни хрена мне не сделает. Нет, если он хочет сделки. — Элита знает, что он сделал.

Камилла ахает на другом конце провода.

— Как?

— Мой отец. — Я улыбаюсь. — Он пошел к ним после того, как кто-то его предупредил.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Она хихикает, хотя смех сдавленный.

— Мы поговорим позже, Камилла, — говорю я ей, слыша, как она шмыгает носом. — Мне нужно составить кое-какие планы и немного поспать. Просто знай, что я приду за тобой.

— Я буду ждать.

— Не пиши на этот номер. — Я не могу позволить, чтобы меня отследили, но этот звонок был необходим. Я не хотел, чтобы она думала, что я мертв после того, как начался ад. — В следующий раз, когда мы увидимся, ты поедешь со мной домой.

— Наконец-то.

Очевидное облегчение в ее голосе только подпитывает меня еще больше. Мне нужно, чтобы она верила в меня так же сильно, как я верю, что это сработает.

И так и будет.

Мне просто нужно поторопиться.

Прошло две недели с тех пор, как мы с Ником вернулись домой.

Две недели, наполненные самой блаженной любовью, которую я когда-либо испытывала. Я не хочу, чтобы этот маленький пузырек лопнул, хотя мне всегда кажется, что это произойдет. Я вроде как жду, что что-то случится, но не между нами, а насчет отца. Как долго он будет это терпеть? Выполнит ли он свою часть сделки? Или он предаст нас и снова украдет меня? Убьет Ника?

Как будто он может видеть все вопросы, проносящиеся в моей голове, Ник касается моего нахмуренного лба и хмурится.

— Что случилось, принцесса?

— Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Я вздыхаю, прижимаясь к нему ближе, пока мы не оказываемся нос к носу, шелковые одеяла ласкают мою кожу от движения. — Мы.

— Нет. — Он улыбается. — Это реально. То, что у нас есть, реально.

Я ухмыляюсь, потому что да, это так.

— Мы можем остаться в постели на весь день? — На улице мрачно, через окна почти не проникает свет. Идеальная погода, чтобы смотреть фильмы, весь день оставаться в пижаме и, в основном, есть начос, пока не вытошнит. Это то, что я хочу. Или сырный суп из брокколи. Все, что связано с пижамой, на самом деле, и не вставанием с постели.

— Не сегодня, Камилла. — Он улыбается в ответ, и в моем животе порхают бабочки. — Я хочу тебе кое-что показать.

— В чем дело?

— Сюрприз. — Он встает с кровати, его голая задница изгибается, когда он подходит к ящикам комода, чтобы достать нижнее белье, его татуировки перекатываются в такт движению мышц. — Кое-что, что я сделал, когда во всем разбирался.

Бизнес, разрыв с отцом, создание новой фамилии, становление Паханом и получение нового фамильного герба. Черт, это уже много.

— Ты же знаешь, я люблю сюрпризы. — Я закатываю на него глаза. — Но еще больше мне нравится, когда ты случайно их портишь. Так что выкладывай, детка.

Он смеется:

— Я должен отвести тебя туда.

— Ладно, — фыркаю я, вставая с кровати, чтобы одеться. — Но лучше бы это было прекрасно, раз я сегодня встаю с постели.

Час спустя я сижу в его черном «Макларене» с повязкой на глазах. Я чувствую себя глупо, но он настаивал и не сдвинулся с места, пока я не уступила. На что я иду, чтобы успокоить этого человека, поразительно. Грохот машины успокаивает, и я еще сильнее откидываюсь на спинку кресла, пытаясь расслабить конечности. Не знаю, почему я так волнуюсь. Я не люблю сюрпризы, но и не ненавижу их. Думаю, все кажется таким идеальным, что я не хочу, чтобы оно было испорчено. Что он может дать такого, чего у меня еще нет? Все, что мне нужно, — это он.

Внезапно машина останавливается, и у меня перехватывает дыхание в легких. Я хочу снять эту дурацкую повязку с глаз, но он отбрасывает мою руку прежде, чем я успеваю осознать, что делаю.

— Нет, принцесса. — Он хихикает, и этот звук проносится прямо по моему телу. Он глубокий и мужественный, и его. — Пока нет.

Звук открывающейся двери выводит меня из себя, и он обходит вокруг и открывает мою дверь. Я слегка выдыхаю, когда он тянет меня за руку, чтобы вытащить из машины, и поддерживает, когда мои ноги приземляются на тротуар.

— Что это, Ник? — Спрашиваю я его, изо всех сил пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь повязку. Это бесполезно, так как ткань толстая. Я думаю, он знал, что делал с этим. — Мне нужно знать. Подсказка была бы к месту.

— Зачем иметь ключ к разгадке, когда можно получить все целиком?

Его дыхание касается моей шеи, и он нежно целует ее, затем хватает повязку с глаз и снимает ее. Моим глазам требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к свету, но как только я это делаю, я замечаю две вещи: мы стоим на каменистой подъездной дорожке, и передо мной красивый дом. Я оглядываюсь, но вокруг нет других домов; только мы и немного земли с пляжем на заднем плане.

— Ник? — спросила я.

Николай хватает меня за плечи и притягивает обратно к своей груди. Я откидываю голову назад, ожидая его ответа.

— Добро пожаловать домой, принцесса.

Я задыхаюсь, мои мышцы напрягаются под его хваткой. Домой?

— Что?

— Это сюрприз. — Он разворачивает меня так, что мы оказываемся лицом друг к другу, и улыбается мне.

— Дом?

— Наш дом. Мы все еще можем оставить за собой квартиру, если ты хочешь, но он менее чем в полумиле отсюда с таким же доступом к нашему пляжу. Это то, чего ты заслуживаешь, Камилла, — дом, где у тебя снова будет студия для занятий балетом. Куда-нибудь, куда ты сможешь положить свои книги и краски. Туда, где мы сможем любить друг друга и предаваться воспоминаниям.

— Детка, — выдыхаю я, эмоции переполняют мою грудь. Мои глаза наполняются слезами. Только на этот раз потому, что я счастлива. У меня очень давно не было слез счастья. — Мне это так нравится.

— Ты его еще даже не видела. — Он хихикает. — Но я имел в виду тебя. Я подумал, тебе понравится наш собственный маленький домик на пляже. Ничего особенного, поскольку нас здесь только двое.

Дом обшит белым деревянным сайдингом и покрыт жестяной крышей. Две колонны украшают вход, поддерживая второй этаж. На крыльце повсюду растения, некоторые цветы, которые я не узнаю, но кажутся тропическими. Это чертовски красиво. К входной двери ведет разноцветная брусчатка, затем полы становятся бетонными.

Я подхожу к входной двери, смотрю на два окна с серыми ставнями по обе стороны и улыбаюсь. По обе стороны от двери также горят два черных фонаря. Держу пари, он планировал это уже несколько дней за моей спиной, и мне даже наплевать. Радость наполняет мою грудь, когда я продолжаю смотреть на строение, в котором уже чувствую себя как дома, и мои глаза снова наполняются слезами.

Оглядываясь на Ника, мы встречаемся взглядами, и он ухмыляется.

Я никогда не была в таком доме, как этот. Каждый дом, в котором я жила, был традиционно итальянским. Мой отец построил их именно так, хотя внутреннее убранство не соответствует внешнему. Современный декор создан дизайнерами интерьеров, которые явно не знали об итальянских традициях. Я не знаю, что там произошло. Или, может быть, маме надоело, что мой отец все диктует, и она нашла способ взбунтоваться.

В любом случае, у нас с Ником все будет по-другому. Нет, мы собираемся сделать этот дом своим, и нам обоим будет нравиться, как он выглядит. Я хочу вложить в это все свое сердце.

Николай подходит ко мне и открывает серую входную дверь, которая идеально сочетается со ставнями и жестяной крышей. Он отступает, пропуская меня первой. Я с трепетом смотрю вокруг на открытую планировку, так непохожую на дом, в котором я жила во время учебы в колледже, где все комнаты разделены. Это освежает. На данный момент я даже не могу удержаться от сравнения.

Нас встречает большая гостиная с трёхсекционным диваном, тем, что стоит вокруг шестидесяти пяти дюймового телевизора, висящего на стене, и маленьким столиком под ним, который я обязательно переделаю. Стена за столиком обшита белыми досками, и я улыбаюсь всем этим мелочам. На сером диване не хватает только примерно тридцати подушек и нескольких одеял, чтобы сделать его как можно более богемным. С другой стороны, Ник знает, что я, вероятно, хотела бы позаботиться об этом, и оставил место для фантазии.

Кухня находится прямо рядом с гостиной, и я практически бегу к ней. Это не самая большая кухня, которую я когда-либо видела, но она достаточно просторная для нас двоих. В центре есть остров с четырьмя барными стульями и большим количеством места за стойкой. Стены с белой обшивкой, а также белые шкафы гармонируют с остальной частью дома. Приборы из нержавеющей стали выглядят совершенно новыми, и я улыбаюсь. Он так хорошо меня знает.

С этого места мы переходим к осмотру всех остальных комнат. Здесь есть три стандартные спальни и одна с ванной комнатой. Для меня уже приготовлены две комнаты с моими вещами внутри. В одной из них есть стена со встроенными книжными полками — это так продуманно — со всеми моими сборниками стихов на ней. С другой стороны — мои картины, мольберты и кое-какие принадлежности. Дверца шкафа открыта, чтобы показать мои материалы и все, что мне нужно для рисования.

Я оборачиваюсь со слезами на глазах и смотрю на него с улыбкой на лице. Никто никогда раньше не был так внимателен ко мне, и это напоминает мне, почему я каждый день так благодарна, что выбрала его своим мужем.

— Еще одна комната, — объявляет он, таща меня за руку и ведя в следующее помещение. — Я думаю, она тебе понравится.

У меня отвисает челюсть, когда он открывает дверь в студию со станком вдоль одной стены, а все стены увешаны зеркалами. Как долго он работает над этим? Это явно потребовало большой работы.

— Тебе нравится, принцесса?

Я оборачиваюсь по кругу, чтобы увидеть еще один шкаф со своими вещами. Пачки, чулки, пуанты, платья, косметика. Здесь есть все.

— Мне очень нравится, Ник. — Я качаю головой. — Что за черт? Когда ты все это успел?

Он улыбается.

— До того, как меня похитили.

— Мне нравится это, Ник, — говорю я со стоном, — я люблю тебя.

— Покажи мне, принцесса. — Он ухмыляется, стаскивая рубашку одной рукой. — Встань на колени.

Я подхожу ближе и расстегиваю его джинсы, затем стягиваю их. Вместо ответа я опускаюсь на колени и смотрю на него снизу вверх, зная, что это сводит его с ума, когда я делаю то, что он хочет.

Сжимая в кулаке его член, я несколько раз поглаживаю его и беру в рот.

— Это моя хорошая, блядь, девочка, — стонет он, зарываясь рукой в мои волосы и дергая меня, чтобы я принимала его глубже.

Ник яростно врывается в мой рот, несколько раз ударяя по задней стенке горла, заставляя задыхаться. Но внезапно он останавливается. Запустив руку мне в волосы, он бросает меня на пол, и основная тяжесть падения приходится на мои лопатки. Спину пронзает боль, и я морщусь, но сейчас ему все равно, как и мне

Я быстро снимаю брюки и нижнее белье и отбрасываю их в сторону. Какое-то мгновение он пристально смотрит на меня, его язык высовывается изо рта, чтобы облизать нижнюю губу. У меня текут слюнки при виде его длинного, толстого члена, и когда он опускается передо мной на колени, я раздвигаю ноги.

Он снова стонет, раздвигая губки моей киски.

— Они уже такие влажные для меня.

Погружая пальцы в мою влажность, он входит в меня двумя из них и сгибает, заставляя видеть звезды. Его большой палец умело обводит мой клитор, и мои пальцы на ногах сжимаются, когда удовольствие проникает в каждую клеточку моего тела. Черт, это так приятно, но я хочу его. Не его пальцы.

Я начинаю раскачивать бедрами взад-вперед, вбирая его пальцы глубже, и шепчу:

— Еще. Пожалуйста. Я хочу тебя.

— Чего ты хочешь, принцесса?

— Трахни меня. Пожалуйста.

— Так мило. — Он цокает языком. — Но я хочу, чтобы ты умоляла.

— Пожалуйста, Ник, — умоляю я, — Пожалуйста, трахни меня. Я хочу, чтобы ты кончил в меня. Я хочу, чтобы мне было больно позже, когда мы закончим.

— Какой грязный рот. — Он ухмыляется, убирает пальцы и засовывает их обратно, любуясь моей киской. — И хорошенькая маленькая киска.

Я стону, когда моя спина выгибается над деревянным полом, и раздвигаю ноги еще шире. Он тянет меня за бедра, пока его член не оказывается у моего входа, затем медленно входит в меня. Неожиданно он припадает на локти, пока мы не оказываемся нос к носу, и целует меня.

Это мило.

Как будто он пытается показать мне, как сильно любит.

Его бедра кружат, и он ударяет тазом по моему клитору снова и снова, потирая меня, пока я не начинаю стонать долго и громко. Это слишком приятно.

— Боже, Ник. Мне это так нравится.

Ник не отвечает. Вместо этого он продолжает, сводя меня с ума. Его стоны в моем ухе подобны музыке для моей души, и я закрываю глаза, чтобы насладиться моментом. Мы снова оказываемся нос к носу, и я снова открываю их, чтобы посмотреть на него. Его серые глаза расширены, рот приоткрыт в стоне, и от того, как он смотрит на меня, у меня перехватывает дыхание.

— Ты для меня все, Камилла. — Он тяжело дышит, ускоряя шаг. — Ты для меня все. Чертовски моя.

— Навсегда, детка.

— Всегда, — соглашается он.

Удовольствие нарастает внутри меня, охватывая с головы до кончиков пальцев ног, пока я не напрягаюсь и мое тело не начинает вибрировать вместе с ним. Мои ноги начинают дрожать, и я кричу, когда оргазм накрывает меня. Сделав еще несколько толчков, он также присоединяется ко мне, и мы остаемся так некоторое время.

Лоб в лоб.

Сердцем к сердцу.

Мы с Камиллой наконец-то закончили университет и счастливо живем в Чикаго. Мы сохранили пляжный домик, продали маленькую квартирку и приезжали сюда несколько раз в месяц, просто чтобы никогда не забывать, откуда мы родом. Наши отношения так сильно связаны с этим городом и этим домом, что их трудно отпустить.

Еще одно преимущество жить в мире без вмешательства Маттео. Он выполнил свою часть сделки и терпел меня последние два года. Хотя мы по-прежнему не можем находиться вместе в одной комнате, с социальной точки зрения. Бизнес — это совсем другое дело, поскольку ради него мы откладываем в сторону свои чувства.

Все изменилось с тех пор, как я стал Паханом, не чувствуя себя больше обязанным своему отцу. Вместо этого с моих плеч словно свалился груз, и я мог жить так, как считал нужным. Теперь, когда мой отец умер, я занимаю место за Столом. Я смог изменить некоторые правила в этой игре. Сила делает это, открывает двери, о которых вы никогда не думали, что они могут открыться в первую очередь.

Жены представителей Элиты теперь могут сохранять некоторую независимость и самостоятельно распоряжаться своей карьерой и заработками. С этой новой автономией открываются новые возможности. Камилла решила продолжить заниматься танцами, желая стать профессиональной балериной. Я сказал ей, что готов гоняться за ней по всему миру, пока она не будет готова остановиться. Мне все равно придется часто бывать в Чикаго, но я, по крайней мере, смогу проводить с ней две недели в месяц. Моя правая рука, Илья, будет за всем присматривать. Он всегда помогал мне, особенно теперь, когда мой человек ушел на пенсию.

Именно так я смог обеспечить ей прослушивание в балет Парижской оперы. Камилла просто не знает об этом. Она считает, что мы снова в отпуске, празднуем два года совместной жизни. В каком-то смысле так и есть, но с дополнительным сюрпризом в виде возможности получить работу ее мечты. Пока она искала местечко где-нибудь поближе к дому, я знаю, что это то место, где она хочет быть. У нее просто пока не хватило смелости попросить об этом.

Камилла сидит в такси рядом со мной, глядя в окно, пока мы едем к зданию, где она собирается проходить прослушивание. Она не смотрит на меня. На самом деле, она не делала этого все время. Она была загипнотизирована городом, глядя на него с благоговением, которого я не видел у нее годами.

Когда мы подъезжаем к обочине, она оглядывается по сторонам, а затем смотрит на меня. Выделяются слова «Балет Парижской оперы», и ее широко раскрытые глаза встречаются с моими, почти вылезая из орбит.

— Почему мы здесь? — спрашивает она с легкой паникой в голосе. — Ник?

— Вот почему я попросил тебя захватить чулки и купальник, детка. — Я улыбаюсь: — О, и твои пуанты.

Камилла ухмыляется.

— Таков был твой план относительно Парижа с самого начала?

— Да, — признаю я. — Ты заслуживаешь этого, Камилла.

— Но что именно я делаю?

— Прослушивание, принцесса. — Я веду ее за руку к входной двери. — Ты справишься с этим дерьмом.

Мы входим в тишине, прекрасные картины, выставленные на стенах, напоминают ей, почему она так сильно этого хочет. Ряды изображений балерин и портретов, на которые она смотрит широко раскрытыми глазами и с отвисшей челюстью, вызывают у меня желание фотографировать ее снова и снова, чтобы украсить стены нашего дома.

Прослушивание проходит гладко, но опять же, Камилла — прекрасная танцовщица. Она кружится, вертится, прыгает и держит свои конечности и шею вытянутыми таким элегантным образом, какого я никогда не видел ни у кого. Даже у всех остальных балерин, которые проходили прослушивание до нее.

После окончания прослушивания мы с Камиллой возвращаемся в отель. Всего через несколько часов она получает электронное письмо, подтверждающее, что она принята.

— Боже мой! — визжит она. — Я справилась, детка!

— У тебя, блядь, получилось, Милла, — подтверждаю я, поднимая ее на руки, пока она не обхватывает ногами мою талию, и крепко целую. — Я так горжусь тобой, принцесса.

— Спасибо тебе за то, что ты устроил это, Ник.

— Я сделаю для тебя все, что угодно. — Я улыбаюсь, опуская ее, затем сажаю на край кровати. — Но опять же, ты это знаешь.

— Я всегда это знала. — Она улыбается мне в ответ, но улыбка грустная.

Я замолкаю и смотрю на нее.

— У меня есть для тебя подарок… Ничего особенного, но все же кое-что. — Ее глаза загораются при виде меня, и я протягиваю руку к кровати, достаю длинную прямоугольную коробку и протягиваю ей.

— Что это? — шепчет она, ее карие глаза расширяются, когда она переводит взгляд с меня на коробку и обратно. Зелень в глазах сегодня кажется такой яркой, и мне приходится заставлять себя не потеряться в ней.

— Открой и посмотри.

Не успеваю я это сказать, как она снимает бант, за ним верхушку и достает рамку. Она рассматривает ее, и я понимаю, что в ту же секунду, как она это видит, из ее глаз текут слезы. Это фотография, которую я стащил тайком из Сисайда. Камилла спит у меня на груди, и я впервые улыбаюсь. Я выгляжу счастливым. Это всего лишь селфи, но на нем все равно мы. Вместе. Поверх него, как дополнительный слой на картинке, нанесены мои написанные от руки клятвы с нашей свадьбы. Те, которые я сказал, и те, которые я не мог сказать ей в тот день, когда мы поспешили соединить наши судьбы, но те слова, которые она должна была знать всегда.

Я вытираю слезы, текущие по ее лицу, и улыбаюсь ей.

— Я хотел, чтобы ты знала каждое слово, которое я хотел сказать, потому что я сделаю для тебя все. Я люблю тебя, Камилла. — Ее нижняя губа дрожит, и я провожу по ней большим пальцем, глядя ей в глаза. — А если бы это означало, что ты будешь принадлежать мне вечно? Я бы повторил это снова, сколько бы раз ни потребовалось. Главное, чтобы в конце ты была рядом со мной. Навсегда.

Камилла шмыгает носом и прикусывает нижнюю губу.

— Я понимаю, что не говорила тебе этого, Ник. Но я хочу — мне нужно — снять эту тяжесть с моей души.

— Что, принцесса? — Я спрашиваю ее, мой желудок сжимается от страха. Она покончила со мной? Неужели я ей больше не нужен? Даже после всего этого? — В чем дело?

— Я прощаю тебя за то, что ты убил моего брата. — Я задерживаю дыхание, пока она продолжает, ошеломленная тем, что она вообще заговорила об этом. Ей тяжело говорить об Андреа. — Я знаю, что это не твоя вина, и я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым всю оставшуюся жизнь.

— Я всегда буду чувствовать себя виноваты… — пытаюсь сказать я, но она перебивает меня.

— Говорю тебе, я прощаю тебя. И я думаю, ты также должен простить себя.

Я на мгновение задумываюсь над этим, благодарный за ее прощение. Я знаю, что потребовалось много — и долгого времени — чтобы дойти до этого момента. Много любви, много смеха, много слез. Но ради нее я готов на все.

— Давай пообещаем друг другу, — отвечаю я. — Мы никогда не позволим еще одной потере встать между нами. Жизнь, которую мы ведем, не имеет гарантий. Ты знаешь, что в нашем мире нет безопасности, только друг в друге.

Я хватаю ее за руки и сжимаю их, и на ее глазах появляются слезы.

— Я обещаю, Ник.

И именно это обещание связывает нас навсегда, к лучшему или к худшему. Именно этим обещанием я клянусь дать ей то, чего она заслуживает. Это все, что я когда-либо хотел ей дать.

Все.