© Владимирский А., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Мустафа Кемаль Ататюрк – самый почитаемый герой современной Турции. Уинстон Черчилль называл Мустафу Кемаля «человеком судьбы» и считал, что именно его командование привело к поражению союзников в Дарданелльской операции. Но тогда, в годы Первой мировой войны, в мире Кемаль был совершенно неизвестен, да и в Турции его мало кто знал.

Его военная карьера знала заметные взлеты, обычно тогда, когда Турция оказывалась в критическом положении, но нередко после взлета он оказывался оттеснен на маргинальные позиции, но потом ему неизменно удавалось возвыситься. И в конце концов, став президентом и диктатором Турции, он из одряхлевшей Османской империи, только что потерпевшей тяжелое поражение в своей последней войне, создал современное жизнеспособное государство. Как ему удалось свершить это чудо? Какие качества помогли Кемалю осуществить свои честолюбивые мечты? Постараюсь ответить на эти вопросы.

Ататюрку нравилась тяжелая солдатская жизнь. Он был умен и бесстрашен. Он был патриотом, хотел модернизировать свою страну и привнести в нее европейские культурные ценности. Как солдат, Кемаль жил преимущественно в мужском мире, что порой даже вызывало у его врагов подозрения в нетрадиционной сексуальной ориентации, но никаких доказательств которой так никогда и не было представлено. Как и большинство турецких офицеров того времени, он много курил, пил, играл в карты и за игрой, разговорами и выпивкой порой засиживался с друзьями до поздней ночи. А то, что у него было восемь приемных дочерей, порождало столь же неосновательные слухи о педофилии.

Ататюрк стал основателем Турецкой Республики. Он почти в одиночку создал современное турецкое национальное государство. Современникам и потомкам это казалось чудом. Государство было светским и имело многие атрибуты западных демократий, хотя на самом деле оставалось глубоко авторитарным. Кемаль открыл страну для западных влияний, облегчил коммуникацию с Европой, латинизировав турецкий алфавит, заменив фески на шляпы и присвоив всем туркам фамилии, прежде отсутствовавшие у подавляющего большинства населения. Он также создал предпосылки для того, чтобы в стране появились демократические свободы и прошли демократические выборы. Но все это произошло только при преемниках Ататюрка. В его правление свобода прессы была жестко ограничена цензурой, в Турции господствовала однопартийная система, а выборы превратились в простую формальность. Ататюрк никому не собирался отдавать власть при жизни. Но уже его преемнику Исмету Инёню довелось побыть в непривычной роли лидера оппозиции.

Ататюрк прославился и как полководец, и как политик. В 1923 году Кемаль-паша появился на обложке американского журнала «Тайм» как генерал, а в 1927 году вновь попал туда, но уже как государственный деятель. В Турции перед ним преклоняются до сих пор.

Османская империя была империей мусульман, а не турок. «Назвать турком жителя Османской империи, – отмечал в 1840 году Франс Жуаннен, – это означало нанести ему глубокое оскорбление». Ататюрк же заставил слово «турок» звучать гордо и привил народу турецкую идентичность.

Ататюрк не писал мемуаров, за исключением краткого очерка Галлиполийского сражения 1915 года. Но, став президентом Турецкой Республики, он часто произносил речи, в которых среди прочего освещал те или иные события своей жизни. К сожалению, лишь небольшая часть этих речей переведена на европейские языки.

В последние годы, после прихода к власти в Турции умеренных исламистов из партии «Справедливости и развития», культ Ататюрка в Турции несколько поблек, хотя и не исчез совсем. Но «шесть стрел» Ататюрка остаются основой современной Турции. Это – этатизм, секуляризм (ламаизм), народность, национализм и приверженность республике и революции. Хотя партия премьер-министра Тайипа Эрдогана и предпринимает шаги по десекуляризации образования и разрешила женщинам в хиджабах появляться в общественных учреждениях, а также ограничила власть военных в стране, со времен Кемаля выступающих в роли верховного арбитра, не похоже, что она будет способна увести Турцию с того пути, который указал ей Ататюрк, и от тех принципов парламентской демократии, которые были воплощены в жизнь уже после его смерти.

Мустафа (в переводе с арабского «избранный») родился в 1880 или 1881 году в Салониках (Фессалониках) в Македонии, которая тогда была частью Османской империи. Достоверных сведений о дате рождения будущего президента Турции нет. Впоследствии Кемаль выбрал датой своего рождения 19 мая – день начала борьбы за независимость Турции, но фигурируют и другие даты – 23 декабря 1880 года или 14 января 1881 года. Мало кто из турок, даже людей знатных и богатых, знал тогда дату своего рождения. Дни рождения не праздновались, а метрические записи в мечетях или государственных учреждениях не делались. Махбуле, сестра Кемаля, вспоминала только, что мать говорила ей, что он родился «в тот вечер, когда была сильная снежная буря». Кемаль появился на свет в квартале Ходжакасым оттоманского города Салоники (ныне Греция) в семье мелкого лесоторговца, не слишком преуспевающего, бывшего таможенного служащего и бывшего армейского лейтенанта Али Риза-эфенди и его жены Зюбейде-ханым. Как и у матери, у Мустафы были голубые глаза и светлые волосы. По одной из версий, отец Мустафы был албанцем, а мать – македонкой, однако достоверных данных об их этническом происхождении нет. Версии о нетурецком происхождении Кемаля нередко подкреплялись ссылками на его внешность. Французский журналист, впервые увидевший Кемаля в 1923 году, так описал его внешность: «Белокурые, тонкие волосы, широкий, крупный лоб. Я подумал: кто же передо мной – турок или славянин?» Тут надо заметить, что светловолосые люди среди коренных турок встречаются на самом деле ничуть не реже, чем у южных славян, среди которых тоже преобладают темноволосые. Во всяком случае, в семье Кемаля говорили только по-турецки, и отец и мать с рождения были мусульманами и турками. Сам Кемаль всегда утверждал, что его родители – чистокровные турки, потомки тюрков-кочевников, осевших на Балканах во время османского завоевания. Утверждения противников Ататюрка, будто его отец принадлежал к иудейской секте дёнме, не имеет под собой никаких документальных подтверждений. Мустафа и его младшая сестра Макбуле Атадан были единственными детьми в семье, дожившими до взрослого возраста, остальные умерли в раннем детстве. Одна из сестер умерла еще до рождения Мустафы, другая – в возрасте 12 лет, двух братьев сразила оспа в 1889 году.

По данным турецких исследователей, у родителей Мустафы Кемаля – отца Али Риза-эфенди (1839–1893) и матери Зюбейде-ханым (1857–1923) всего родилось шестеро детей, но большинство умерло в детстве: Фатьма (1871–1875); Омер и Ахмет родились в 1874 и 1875 годах и умерли в 1883 году в один день от дифтерии (по другой версии), в 1880 или в 1881 году родился Мустафа (Кемаль), в 1885 году – Макбуле, а в 1889 году – Наджие, которая через два года умерла.

Мустафа был активным ребёнком и обладал вспыльчивым и чрезвычайно независимым характером, но не был слишком общительным. Он отказывался играть в чехарду, чтобы «не гнуть спину». Уже тогда он нередко предавался размышлениям в одиночестве. Мнение окружающих для него мало что значило уже тогда. Еще Мустафа никогда не любил идти на компромисс. С детства он прямо говорил все, что думает, и шел своим путем.

Мать Мустафы, ревностная мусульманка, хотела, чтобы сын изучал Коран, и предлагала традиционный мектеб (мусульманскую начальную школу, где учили только Коран), но отец Мустафы, Али Риза, склонялся к тому, чтобы дать Мустафе светское образование. Достигнутый компромисс свелся к тому, что Мустафа начал образование в исламской школе, а по достижении семилетнего возраста был переведен в общеобразовательную гражданскую школу. Поэтому, когда Мустафа достиг школьного возраста, его сначала определили в школу Хафиза Мехмета-эфенди, располагавшуюся в квартале, где жила семья. Али Риза умер в 1893 году, и воспитанием сына занималась мать, которой посчастливилось дожить до того времени, когда ее сын стал великим полководцем и вождем турецкого народа. Она умерла в 1923 году.

В год смерти мужа Зюбейде намеревалась записать сына в рюштие – среднюю гражданскую школу, созданную правительством в Салониках, как и в других главных центрах империи. Но подросток предпочел военное рюштие. Он вспоминал: «Нашим соседом был майор Хатип. Его сын Ахмет учился в военной школе, носил форму этой школы. Мне хотелось носить такую же форму. Я часто встречал офицеров на улицах и решил, что должен пойти в военную школу, чтобы стать таким, как они. Моя мать очень боялась военной школы и яростно сопротивлялась моему намерению стать солдатом. Я прошел по конкурсу в военную школу самостоятельно, без ведома матери. Таким образом, я поставил ее перед свершившимся фактом.

– Ты помнишь, какой подарок сделал тебе отец в день моего рождения? – спросил я мать тогда, когда уже поступил в военное училище.

Подумав, мать вспомнила:

– Саблю.

– И куда ты повесила эту саблю?

– Над твоей колыбелью.

– Значит, отец хотел, чтобы я стал военным, я рожден для того, чтобы быть военным.

Что ж, мальчикам всех времен и народов обычно нравилась военная форма и оружие. Кемаль здесь не был исключением.

Как признался Кемаль в 1926 году, «взрослея, я всегда предпочитал быть самостоятельным… Тот, кто живет в семье, прекрасно знает, что постоянно находится под присмотром близких, впрочем, бескорыстным и очень откровенным. Тогда оказываешься перед дилеммой: или повиноваться, или совершенно не считаться с их мнением и советами. На мой взгляд, и то и другое плохо». Но он-то, конечно, предпочитал все решать сам, не считаясь ни с чьими советами.

13 марта 1893 года Мустафа по собственному выбору поступил в подготовительную военную школу в Салониках, где учитель математики дал ему второе имя Кемаль («совершенство»). Существуют две версии того, почему он получил это имя. Согласно первой из них, Мустафа написал настолько хорошую работу по математике, что преподаватель решил, что Кемаль – самое подходящее имя столь совершенному математику. Согласно другой версии, более прозаической и потому более правдоподобной, в классе просто было два мальчика по имени Мустафа, и учителям надо было их как-то различать. Есть и еще одно предположение, не противоречащее второй версии, что Мустафа сам выбрал себе второе имя Кемаль в честь своего любимого поэта Намика Кемаля, умершего совсем недавно, в декабре 1888 года. Намик Кемаль был также основателем и руководителем тайного общества «Новые османы», которое отстаивало идеи османизма, позже легшие в основу младотурецкого движения. Он также был выдающимся драматургом и новеллистом, историком и экономистом. Намик Кемаль первым начал создавать многотомную «Османскую историю», которую не успел довести до конца. Османизм предусматривал принятие конституции и переход к парламентской форме правления, при которой султан останется лишь символом государства. Согласно идеям «новых османов», патриотизм должен был основываться не на принадлежности к какой-либо этнической группе или конфессии, а на вере в демократию и конституцию. При этом все жители империи должны ощущать себя османами, т. е. турками.

Во время учебы в рюштие в Салониках Кемаль встретил свою первую любовь. Ей было только восемь лет, и ее отец имел высокий чин в военной академии. Спустя годы Кемаль вспоминал о том, как привередлив он был в выборе одежды, и как свято его подружка Эмине верила в его великое предназначение. «Ты рожден, чтобы стать султаном», – говорила она. Однако мусульманские обычаи не позволяли им встречаться, и лишь изредка ему удавалось увидеть любимую в окошке ее дома.

В 1896 году Мустафа Кемаль был зачислен в военную (кадетскую) школу в македонской Битоле (Монастир). Перед отъездом Мустафа Кемаль получил от друга в подарок нож – чтобы защищаться от сексуальных посягательств других мужчин. Женщины тогда носили паранджу, и в школе, да и в городе, большим спросом пользовались молоденькие мальчики вроде Кемаля.

В Монастире Кемаль познакомился и подружился на всю жизнь с Омером Наси и Али Фетхи, также ставшими видными военными. Исмаил Энвер, будущий Энвер-паша, тоже учился в Монастире, но двумя годами раньше Кемаля, и как будто близко знакомы они не были. Здесь же Кемаль впервые познакомился с европейской литературой и историей. Особый интерес он проявил к эпохе Великой французской революции и к трудам философов того времени – Монтескье, Вольтера, Руссо и Конта (одноименный француский коньяк «Конт» Кемаль уже тогда сильно уважал). Особое влияние на него оказала фигура Наполеона. Надо учесть, что Кемаль вырос в Салониках, одном из наиболее европеизированных городов Османской империи, и европейская культура никогда не была для него чужой.

Математика навсегда осталась для Кемаля любимым предметом, но он также весьма преуспел во французском, на котором говорил, читал и писал свободно, также как и на немецком, хотя на овладение языками пришлось затратить много времени.

В Монастире в его личном деле было указано, что он – «сын умершего Али Ризы, таможенника», хотя тот служил таможенником всего несколько лет, а офицером – еще меньше, поскольку основным занятием для него стала торговля лесом. Замечу, что для турка-мусульманина занятие бизнесом было в диковинку, поскольку в сфере торговли и промышленности в Османской империи резко преобладали представители религиозных меньшинств – евреи и христиане, а также иностранцы. Перед представителями турецкого среднего класса и аристократии предпочтительными были карьера офицера или гражданского чиновника.

Во время греко-турецкой войны 1897–1898 годов Кемаль пытался сбежать из училища на фронт. Он был разочарован, когда турки, победив на поле сражения, потерпели фиаско от греков за столом переговоров под давлением великих держав. Будущий победитель греков вспоминал: «Наши преподаватели заявили нам, что мы можем оккупировать всю Грецию. Но когда новость о перемирии дошла до нас, курсанты испытали глубокое разочарование. Но мы не могли задавать вопросов. Только мой друг Нури рассказал мне, как один молодой офицер плакал, заявляя, что всё происшедшее печально. Тем не менее на улицах Монастира была организована радостная манифестация и раздавались крики: “Да здравствует султан!” Впервые я не присоединился к подобному пожеланию». Удачный исход войны, несмотря на ничтожность турецких территориальных приобретений, поднял авторитет султана Абдулы-Хамида II среди мусульман Османской империи и всего мира.

Время от времени Кемаль приезжал в Салоники и виделся с Эмине. Сестра потом вспоминала, что они надеялись пожениться, но ничего из этого не вышло.

Монастир был захолустным македонским городком с 30 тыс. жителей, где не было никаких развлечений. Поневоле офицеры и кадеты тянулись к рюмке раки или коньяка.

Проводя отпуска в Салониках, Кемаль с удовольствием посещал европейский квартал, где женщины не носили паранджи, пели, танцевали и сидели за столиками с мужчинами. Ему полюбился алкоголь, а дамы сочли красивого юного воина неотразимым. Кемаль родился и вырос в европейской Турции, где диктуемый исламом запрет на употребление спиртного мусульманами никогда не соблюдался. Да и продажа алкоголя была свободной и повсеместной из-за наличия многочисленного христианского населения. Если бы Кемаль родился в гораздо более патриархальной и более этнически однородной Анатолии, то вряд ли бы попробовал вино еще в юности.

Кадетское училище Кемаль закончил вторым по успеваемости в своем классе, получив репутацию талантливого ученика и прирожденного руководителя. Успехи в училище открыли ему дорогу в академию, которая называлась, по британскому образцу, Османским военным колледжем.

13 марта 1899 года Кемаль поступил в Оттоманский военный колледж в Стамбуле. Он размещался в столичном районе Пера, где жило много европейцев. Через два месяца учебы Кемаля произвели в сержанты. Кроме того, было отмечено его блестящее знание французского – он стал носить соответствующую нашивку, кроме сержантских нашивок. В колледже наш герой столь же хорошо освоил немецкий язык и научился читать еще на трех европейских языках. Во время учебы в колледже Али Фетхи (позднее Окяр), Казим (позднее Озалп), Нури (позднее Конкер) и Али Фетхи (позднее Джебесой) стали его ближайшими друзьями. С ними он пристрастился к выпивке в барах, которые в Пера были в изобилии, и допоздна засиживался за рюмкой раки или коньяка, за курительной трубкой или картами, не пренебрегая и прекрасным полом, благо милые дамы не отличались излишней скромностью.

Кемаль стал поклонником западного образа жизни, западных идей и технологий, так что многие приверженцы османской старины, считавшие, что заимствования от европейцев не должны разрушать традиционное общество, смотрели на него как на смутьяна и революционера.

В колледже Кемаль делал упор на военные дисциплины и иностранные языки, но не пренебрегал и политическими дисциплинами, что могло свидетельствовать о будущих политических амбициях. Он отлично успевал по всем предметам и закончил академию 8-м в классе из 459 человек, получив в феврале 1902 года звание лейтенанта пехоты. Его отличали выправка и элегантность. Азым, его товарищ по учебе, вспоминал: «Мустафа Кемаль – очень вежливый юноша, никогда не сердится, всегда тщательно следит за тем, как одет, и прекрасно излагает свои мысли».

Блестящие результаты учебы в колледже открыли Кемалю дорогу в Академию Генерального штаба. 10 февраля 1902 года в числе 43 курсантов Мустафа Кемаль-эфенди Селяник поступил в Оттоманскую академию Генштаба в Стамбуле, которую окончил 11 января 1905 года.

Оттоманская академия Генерального штаба была копией Прусской военной академии (Kriegsakademie). Вооруженные силы Османской империи в то время находились под преобладающим влиянием Германии, что подкреплялось присутствием германских офицеров. За три года учебы в академии должен был быть подготовлен квалифицированный офицер Генштаба, в равной мере пригодный как для штабной работы, так и для практического командования войсками. Кемаль закончил академию 5-м из 43. Он был произведен в капитаны и получил назначение в штаб корпуса.

Но уже в период учебы в Академии Генерального штаба Кемаль иной раз пребывал в состоянии меланхолии или депрессии. Он признавался друзьям: «Я ложусь спать и не могу уснуть, как вы. Я бодрствую до рассвета. И только я забываюсь сном, раздается сигнал подъема и я не могу проснуться. Чтобы меня разбудить, приходится как следует тряхнуть кровать. Поэтому я чувствую себя усталым и совершенно разбитым и телом, и душой».

Стамбул тогда был столицей империи, с ярко освещенными улицами, несколькими театрами и другими развлечениями. Из 870 тыс. жителей 130 тыс. были иностранцами, в руках которых находилась основная торговля и промышленность империи. Кемаля радушно принимали в доме его товарища по академии Али Фуада, расположенном на берегу Босфора, где он погружался в незнакомый прежде мир османской аристократии. Ведь Фуад был сыном генерала и внуком маршала и благодаря славным предкам и доброму характеру пользовался почетом и уважением. Семья Фуада имела славянские и венгерские корни. То, что «отец относился к Мустафе как к собственному сыну», по словам Фуада, усиливало тягу Кемаля к культуре, его стремление понять новую для него жизнь.

Характер Кемаля отличался вспыльчивостью. Когда его овдовевшая мать снова вышла замуж, он хотел выгнать отчима из дома, но слишком долго искал пистолет. Кемаль до окончания академии больше не видел матери.

В Стамбуле Кемаль читал статьи младотурок, публиковавшиеся в Париже. В 1876 году Мидхат-паша и Намык Кемаль, представлявшие движение «новых османов», предшественников младотурок, вынудили султана Абдулу-Хамида II принять конституцию. Но в следующем году султан отправил Мидхата-пашу в отставку с поста великого визиря, в 1878 году распустил парламент и отменил конституцию. «Новые османы», представлявшие собой секретную организацию интеллигентов-националистов, поклонников философии французского Просвещения, подверглись репрессиям. Многие вынуждены были эмигрировать. Между тем в результате поражения в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов господство турок на Балканах было подорвано. А в 1881 году Османская империя вынуждена была признать себя банкротом и согласиться на создание иностранными кредиторами Управления Оттоманского государственного долга, в ведение которого перешли наиболее существенные доходы Турции и контроль над её финансами. В стране зрело недовольство неограниченным султанским правлением, и офицеры все внимательнее прислушивались к конституционным идеям младотурок, которые им приходилось публиковать в Париже и других европейских столицах. Неформальным лидером наследовавших движению «новых османов» младотурок стал философ и врач Абдулла Джевдет Карлыдаг, выступавший за вестернизацию Турции, создание светского государства и развитие турецкой идентичности. Свои идеи ему приходилось излагать в Женеве и других городах Европы, из которых его периодически высылали за политическую деятельность. Джевдет вместе с 4 студентами-медиками Военно-медицинской академии в Стамбуле основали тайный «Комитет единства и прогресса» в 1889 году, ставивший своей целью свержение диктатуры Абдулы-Хамида. Членов «Единения и прогресса» (Иттихад ве Терраки) стали называть иттихадистами или младотурками. Идеи Джевдета оказали большое влияние на Мустафу Кемаля. Он вспоминал, что «мы начали осознавать, насколько серьезна политическая и административная ситуация в стране». Как уточнял его друг Азым, они «стали тайно читать и пересказывать друг другу Намыка Кемаля, одного из выдающихся интеллектуалов, реформиста Османской империи». В книгах Намыка Кемаля будущие офицеры открывали для себя ценности, разрушенные правлением Абдулы-Хамида: родина, свобода, права, конституция, парламентаризм, которые когда-то проповедовали выдающиеся деятели Великой французской революции.

Академию Кемаль окончил пятым по успеваемости, что позволило ему сразу же получить чин капитана и быть причисленным к корпусу офицеров Генерального штаба. Стать командиром или начальником штаба полка или дивизии, не окончив академию Генштаба, было практически невозможно. Выпускники академии росли в чинах значительно быстрее, чем другие офицеры.

Но тут в карьере Мустафы Кемаля возникло неожиданное препятствие. Дело в том, что в академии Кемаль впервые всерьез занялся политической деятельностью. Он объединил вокруг себя группу офицеров, недовольных реакционным и репрессивным режимом султана Абдулы-Хамида II, опиравшимся на идеи панисламизма. Вместе со своими друзьями Исмаилом Хакки и Али Фуадтом Кемаль стал издавать подпольную рукописную газету. Но вскоре после окончания академии тайная полиция султана выследила и арестовала всех трех по обвинению в противозаконной критике султана. Они провели десять дней под стражей. Однако вмешались высокопоставленные офицеры Генштаба, и Кемаля и его друзей освободили. Но досье Кемаля было передано в специальный штабной директорат, контролировавший распределение выпускников академии. И там решили на всякий случай отправить Кемаля и его друга Али Фуада подальше от столицы, в штаб 5-й армии в Дамаск. Казалось, что их карьера надолго застопорилась, но вскоре произошли события, которые ее ускорили. И так в дальнейшем не раз случалось в жизни Кемаля. Очередная опала или неудача становились лишь ступеньками на пути к конечной победе.

Как пишет азербайджанский историк Г.З. Алиев, «Мустафа Кемаль после окончания военной академии в январе 1905 г. был арестован властями за политическую неблагонадежность. Будучи освобожден через два месяца (на самом деле – через 10 дней. – А. В.), он был направлен на обязательную стажировку, предусмотренную для выпускников военной академии, в кавалерийский полк Пятой армии, расположенной в Дамаске, хотя ранее, по просьбе самого Кемаля, стажировка должна была проходить в Третьей (македонской) армии, расположенной на родине Кемаля в Салониках». Конечно, Кемаль огорчился, что ему не довелось служить на родине, но можно сказать, что в целом он легко отделался.

После выпуска новые офицеры Генерального штаба должны были отслужить во всех трех основных родах войск: пехоте, артиллерии и кавалерии, чтобы познакомиться с армейской жизнью и основными системами вооружений. Это делалось для приобретения практического опыта. При этом не предполагалось, что офицер Генерального штаба будет далее служить в той части, где он проходил практику.

По прибытии в Сирию Кемаль был первоначально определен в 30-й кавалерийский полк, где участвовал в обучении солдат и возглавлял небольшие операции против отрядов арабских повстанцев или просто бандитов. Затем его отправили в отдельный пехотный батальон в Палестину, где он продолжал заниматься обучением солдат, но теперь уже в пустыне Негев и возглавлял патрули на египетской границе.

Кемаль оставался политически активным. Он по-прежнему терпеть не мог правительство Абдулы-Хамида, под панисламистскими лозунгами консервировавшее отсталость империи. Молодой офицер в октябре 1905 года создал революционную организацию «Ватан ве Хюррийет» («Родина и свобода»). Разъезжая по всему району дислокации 5-й армии, он создавал на местах ячейки организации. Полагая, что Шюкрю-паша, инспектор артиллерии 3-й армии в Салониках, сочувствует целям организации, Кемаль взял отпуск для лечения и отправился на родину, где также начал создавать секретные ячейки оппозиционеров. Едва избежав ареста, он вернулся в Сирию. Созданные им ячейки сыграли немаловажную роль в последующем революционном движении младотурок.

В Дамаске Кемаль убедился, как арабы «любят» Османскую империю: одни за другими йеменцы, друзы и сирийские арабы поднимали восстания, а Союз арабов требовал независимости для всех арабских территорий Османской империи. Приходилось искать в Анатолии тысячи новых рекрутов для отправки их в эти по большей части пустынные и неприветливые земли.

Следует отметить, что немусульманское население в турецкую армию в эпоху Османской империи вообще не призывалось, а лишь платило специальный налог, поскольку считалось неблагонадежным, да и само предпочитало откупаться налогом от военной службы. В последние десятилетия существования империи неоднократно поднимался вопрос о призыве немусульман, что должно было существенно повысить численность армии, и даже издавались соответствующие султанские указы, которые, однако, так и остались на бумаге.

Нищие турецкие солдаты занимались грабежом арабского населения, поскольку им давно не платили жалованья. Это только усиливало ненависть арабов к туркам. А дисциплина среди солдат была такова, что их боялись собственные офицеры. И когда по случаю исламского праздника солдаты при подстрекательстве своих офицеров отказались участвовать в официальной церемонии, то комендант гарнизона не наказал их, так как опасался мятежа. Полковой командир того полка, в котором служил Кемаль, порекомендовал ему познакомиться с бывшим военным врачом, сосланным в эти края и ставшим основателем движения «Ватан» («Родина»). Так в Дамаске Мустафа Кемаль познакомился с доктором Мустафой-беем, который отбывал здесь ссылку за свои политические убеждения, и совместно с ним создал революционную организацию «Родина и свобода» («Ватан ве хюрриет»). Побывав по делам службы в Бейруте, Хайфе и Иерусалиме, Кемаль организовал филиалы общества и хотел связать его с салоникскими революционерами, потому что в Македонии дислоцировалась основная часть османской армии. Командировки в Салоники ему удалось добиться с большим трудом и полуофициально. Добираться на родину пришлось через Египет и Грецию. В Салоники Кемаль прибыл лишь в конце апреля – начале мая 1906 года. Здесь влиятельные друзья помогли ему благополучно пройти полицейский контроль при пересечении границы и представили Шюкрю-паше (1857–1915), главному инспектору артиллерии, впоследствии руководившему обороной Адрианополя (Эдирне) в Первой Балканской войне. Вскоре они подружились. Кемаль письменно обрисовал паше опасность политической ситуации в стране и попросил его поддержки. Четырехмесячный отпуск «по болезни», оформленный задним числом с помощью друзей, спас Кемаля от наказания за самовольное оставление места службы.

В салоникское отделение общества «Родина и свобода» Кемаль привлек Баха-хаккы Парса, Омара Наджи, Мустафу Неджипа и Хюсрева Сами. Они подсказали ему, что в Салониках активно дейсвует комитет «Единения и прогресса», вокруг которого надо объединяться всем революционерам. В Салониках 22 июля 1906 года Кемаль официально провозгласил создание салоникской ячейки «Родины и свободы».

В 1906 году Кемаль был назначен в штаб артиллерийской школы в Бейруте. По мнению некоторых турецких авторов, «Родина и свобода» была тесно связана с франкмасонскими ложами через так называемую Высокую миссию («Хейет-и Алие»), состоявшую из трех членов общества – Мехмета Талаата, Рахми и Исмаила Джан-булата. Однако нет никаких данных о принадлежности к масонам Мустафы Кемаля, да и принадлежность к ним отдельных членов основанного им общества вызывает сомнения. В то же время несомненно масонство одного из лидеров младотурок, Мехмета Талаата-паши, члена масонской ложи «Македония Ризорта» и основателя стамбульской ложи «Хюр ве Кабул Эдильмиш», где одно время даже был Великим магистром.

20 июня 1907 года Кемаль стал колагасы (в султанской армии – звание между капитаном и майором). А 13 октября по его просьбе и при содействии Шюкрю-паши он был переведен в Салоники в штаб 3-й армии. Здесь он обнаружил, что созданные им революционные группы не признают его верховенства, а офицеры и солдаты открыто высказывали недовольство задержкой жалованья. Официальное присоединение «Османского общества свободы» и через него «Родины и свободы» к комитету «Единение и прогресс» произошло 21 апреля 1907 года. Объединенная организация стала именоваться Османское общество «Единение и прогресс» (Османлы Иттихад ве теракки джемиети). Комитет «Единение и прогресс» (Иттихад ве теракки) во главе с Талаатом был создан в Салониках с целью объединения противников режима в эмиграции и членов Османского общества свободы, созданного почтовым служащим Талаатом, лейтенантом Исмаилом Канболатом и еще восемью членами, в том числе двумя членами местной ячейки «Родины и свободы». По другой версии, Османское общество свободы было создано Мустафой Кемалем еще 22 июля 1906 года. Сам Кемаль присоединился к комитету «Единение и прогресс» 29 октября 1907 года, поклявшись на Коране и револьвере бороться против тирана султана с целью восстановления конституции.

Идеи Кемаля не полностью совпадали с идеями Комитета «Единение и прогресс». Он был настроен более радикально, поскольку думал не только о восстановлении конституции, но и об упразднении султаната. Кроме того, он хотел коренным образом реорганизовать армию, что вызывало возражения со стороны некоторых членов «Единения и прогресса», занимавших в армии важные посты. Энвер-паша, один из наиболее влиятельных лидеров младотурок, остерегался Мустафы Кемаля, в котором видел опасного соперника в борьбе за высшие армейские посты.

В июне 1908 года Кемаль был переведен в железнодорожный директорат 3-й армии и назначен инспектором линии на Скопье. Здесь Кемалю очень пригодились хорошие знания немецкого. Он перевел в 1908 году германский устав боевых действий пехотного взвода. В 1909 году им же была переведена германская книга о военных церемониях, а в 1911 году – германская книга о действиях экспедиционных сил. Наконец, в 1912 году Кемаль перевел на турецкий германский устав боевых действий пехотной роты.

Кемаль был лично знаком со многими ключевыми фигурами в младотурецком движении, но непосредственно не участвовал в перевороте июля 1908 года, восстановившем конституцию. «Настанет день, когда нынешнее правительство определенно рухнет, – заявил Кемалю один генерал-майор, друг отца Али Фуада Исмаила Фазыла, – но я сомневаюсь, что его сменит правительство, созданное по западному образцу». «Ваше превосходительство, – возразил Кемаль, – правительство западного толка придет в свое время. Сейчас наша нация дремлет. Если после революции правящая верхушка будет стремиться остаться у власти, тогда вы правы. Но среди нового поколения есть немало людей, достойных доверия». – «Мустафа Кемаль-эфенди, сын мой, – воскликнул тогда генерал, вполне удовлетворенный проверкой. – Я вижу, что Исмаил Фазыл не ошибся в тебе. Теперь я согласен с ним». И добавил: «Ты не будешь тянуть лямку офицера Генерального штаба, как мы в свое время. Твой блестящий ум и способности послужат будущему страны. Ты – один из тех молодых людей, которые станут государственными деятелями. Аллах не даст мне ошибиться!»

Члены Комитета «Единение и прогресс» хотели влиять на политику Османской империи, хотя большинство из них были военными. В сентябре 1908 года по инициативе Талаата, одного из лидеров «Единения и прогресса», Мустафа Кемаль получил назначение в Триполи и вскоре отправился в Северную Африку, чтобы предотвратить волнения среди местного населения в связи с июльской революцией. Он успешно справился со своей миссией, проявив немалое дипломатическое искусство и договорившись с вождями ливийских племен.

В январе 1909 года Кемаль вернулся в Салоники и получил назначение начальником штаба 17-й резервной пехотной дивизии. Кемаль очень переживал, что в результате революции не получил достойного поста в армии, и открыто критиковал политику младотурок.

Любимый сын Абдулы-Хамида Бурханеддин при помощи фанатиков из духовенства и султанской казны сумел организовать среди столичных полков отряд приверженцев султана. В одну из апрельских ночей 1909 года все младотурецкие офицеры этих полков были внезапно схвачены и частью перебиты. Под командой простого фельдфебеля заговорщики двинулись к зданию парламента и вынудили его отправить в отставку правительство, состоявшее из младотурок. Меджлис, застигнутый врасплох, поддержал новое правительство, где преобладали сторонники султана. Хотя это был настоящий солдатский бунт, при котором было убито несколько офицеров, Абдул-Хамид дал полную амнистию всем заговорщикам. Несмотря на утверждения, что к мятежу султан не причастен, на другой день при погребении 83 солдат и офицеров, убитых заговорщиками, на улицах Стамбула прошла враждебная Абдуле-Хамиду демонстрация, окончившаяся кровавым подавлением демонстрантов.

Комитет «Единения и прогресса» в ответ приказал «всем частям армии, стоявшим в европейской Турции, безотлагательно двинуться на Константинополь». Судьба империи и конституции зависела от того, исполнят ли войска этот приказ и выступят ли против султана. Но популярностью в армии Абдул-Хамид не пользовался, и под командованием Шефкет-паши, назначенного генералиссимусом, войска с воодушевлением двинулись к столице и через несколько дней заняли город. Воодушевление народа, всецело стоявшего на стороне младотурок, было огромное. Паши отдавали все свое имущество на нужды войск, торговцы и фабриканты армии отпускали все необходимое для солдат в кредит, македонские повстанцы, восставшие против турецкого правительства, заявили, что переходят на сторону младотурок, так как боролись против султана, а не против народа. Шефкет-паша окружил войсками дворец Йылдыз, где жил Абдул-Хамид, и изолировал его от внешнего мира. Лишенный пищи, воды и освещения и видя, что никто не приходит ему на помощь, Абдул-Хамид через 2 дня начал переговоры о сдаче.

Тем временем Национальное собрание постановило: «Низложить султана Абдулу-Хамида II и призвать на трон султана и халифа наследного принца Мехмеда Решада Эфенди (брата Абдулы-Хамида) под именем Мехмеда V». 27 апреля 1909 года Абдул-Хамид в сопровождении 7 своих жен и с ребёнком на блиндированном автомобиле и под конвоем был отвезен в окрестности Салоник, на виллу Аллатини на берегу моря.

В апреле 1909 года Кемаль был в первых рядах армейского восстания, направленного против заговорщиков. В Стамбуле сторонники Абдулы-Хамида еще могли опереться на поддержку воинских частей, лояльных султану, но в Салониках таких частей не было в принципе. Офицеры в столице Македонии выступили в защиту конституции и организовали марш на столицу. Возглавил эту «Армию действия» (Харекет Ордусу) как раз командир 17-й дивизии Хусейн Хусню-паша, а Кемаль, как начальник штаба 17-й дивизии, соответственно стал начальником Генерального штаба этой армии, состоявшей всего из двух дивизий. Интересно, что название «Армия действия» придумал сам Кемаль. Он так объяснил, как оно возникло: «Я хотел придумать название, которое ни у кого не вызовет протеста и для всех подойдет. Я выбрал слово “харекет”, соответствующее французскому слову “действие”. Ведь мы действительно действовали…» В ночь с 15 на 16 апреля 1909 года Кемаль вошел в Стамбул в качестве начальника штаба «Армии действия» в поддержку антиправительственных акций 13 апреля, которые устроили в столице сторонники младотурок. Теперь во главе войск в Стамбуле стал командующий 3-й армией Махмут Шевкет-паша. Он объявил чрезвычайное положение и созвал парламент, который 27 апреля и низложил Абдулу-Хамида.

6 сентября, после недолгой службы в штабе 3-й армии, Кемаль стал начальником пехотного офицерского полигона 3-й армии в Салониках. В тот момент он выступал за то, чтобы армия оставалась вне политики, и требовал, чтобы офицеры перестали быть членами политических партий. Тем не менее, хотя его точка зрения не была принята, Кемаль активно работал над военной реформой и, как мы уже знаем, перевел на турецкий ряд германских уставов по боевой подготовке.

В том же 1909 году Кемаль рассорился с руководством Комитета «Единение и прогресс» и на время отошел от политики. Из фактически правящего в стране младотурецкого триумвирата в составе Мехмета Талаата-паши, Исмаила Энвера-паши и Ахмеда Джемаля-паши хорошие отношения у Кемаля были только с Джемалем. Кемаль признавал, что его связывали с этим членом триумвирата «особые дружеские отношения и привязанность». Еще в 1907 году майор Джемаль был назначен членом военного совета 3-го армейского корпуса. Здесь он и познакомился с Мустафой Кемалем.

В мае 1910 года Кемаль участвовал в боевых действиях в Албании против повстанцев в качестве начальника штаба Махмута Шевкета-паши. В сентябре 1910 года в качестве турецкого представителя он присутствовал во Франции на маневрах в Пикардии. Очевидно, выбор его для выполнения этой миссии был связан с тем, что он хорошо знал французский язык. И вообще, Кемаль был одним из немногих среди младотурок антантофилов и считал, что во внешней политике Турции надо ориентироваться на Францию и Англию, а не на Германию.

В январе 1911 года Кемаль был назначен начальником штаба XV корпуса, но вскоре стал командиром 38-го пехотного полка. Он критиковал генералов в письменных рапортах за плохо спланированные и проведенные учения и маневры.

Критика не прошла для Кемаля бесследно. 13 апреля 1911 года Кемаля перевели в Стамбул, в Генеральный штаб, где в сентябре он стал сотрудником оперативного отдела, а 27 ноября был произведен в майоры.

Но вскоре Кемаль отправился вместе с другими офицерами Генерального штаба добровольцем в Ливию, куда Италия вторглась в сентябре 1911 года. Здесь уже 22 декабря он руководил успешным наступлением в районе Тобрука.

Турецкий Генштаб сознавал, что Италия господствует на море, поэтому в Ливию практически невозможно доставить подкрепления. Он смог перебросить только горсть офицеров, которые должны были помочь турецким гарнизонам и ливийским племенам организовать партизанскую войну. Предполагалось, что это истощит силы итальянцев и подорвет их решимость удерживать прибрежную полосу. Кемаль под видом журналиста прибыл в Египет и в декабре перешел ливийскую границу, которую, собственно, никто не охранял. Он был в составе группы офицеров-генштабистов, многие из которых отличались явными авантюристическими наклонностями. В состав ливийской армии входили также Энвер, который ее возглавлял, Нури, Али Фуад и Омер Наси. Они должны были реорганизовать разбитые к тому времени итальянцами немногочисленные турецкие регулярные войска и организовать ливийцев-сенуситов для партизанской войны против итальянцев. Энвер осуществлял общее руководство, а Кемаль с марта 1912 года отвечал за сектор Дерна, где ему подчинялись 700 турецких солдат, немного легкой артиллерии и пулеметов, а также 8000 человек племенного ополчения. Кемаль организовал ополченцев и отправил их в глубокие рейды, чтобы беспокоить итальянские войска, показав себя мастером мобильных операций. Он провел целый ряд таких операций по принципу «ударил – убежал», столь характерному для партизанской войны. Доводилось ему проводить и обычные полевые операции, в которых вместе сражались регулярные и иррегулярные войска. Кемалю удалось связать не менее 15 тыс. итальянских солдат и приковать их к побережью. В одном из боев он был легко ранен в левый глаз, но вернулся в строй. Кемаль удачно вел партизанскую войну благодаря своему умению поддерживать дисциплину среди ополченцев, которые признали авторитет этого боевого турецкого офицера.

Французский биограф Кемаля Шахинлер так писал о его ливийской командировке: «Офицеры-младотурки, среди которых были Мустафа Кемаль и Энвер-паша, тотчас же добровольцами ушли на фронт сражаться против итальянской армии. В этой войне турки потерпели бесславное и безнадёжное поражение. Однако мужество Мустафы Кемаля в военных действиях против итальянцев было отмечено присвоением ему 14 ноября 1911 года звания майора (сагколагасы)». На самом деле в майоры Кемаля произвели в самом начале ливийской кампании. И связано это было не с какими-либо подвигами на поле боя, а с теми функциями, которые Кемалю предстояло играть в Ливии. Фактически там он играл роль, близкую к роли командира дивизии, и естественно было повысить его в звании, чтобы уменьшить разрыв между званием и должностью. И насчет того, насколько война с итальянцами была бесславной для турок, тоже можно поспорить. Все-таки они действовали против значительно превосходящих сил противника, поскольку итальянцы, господствуя на море, всегда могли перебросить войска в тот пункт, где они собирались наступать, и создать там подавляющее превосходство в силах и средствах. Кроме того, ливийские племенные ополчения не имели никакой боевой ценности в полевых боях против итальянских регулярных войск. Тем не менее немногочисленные турецкие войска и их ливийские союзники, возглавляемые Энвером, Кемалем и другими турецкими офицерами, смогли навязать итальянцам изнурительную партизанскую войну, нанося противнику существенные потери и постепенно изматывая его. В результате турки смогли продержаться в Ливии вплоть до заключения мира. И неизвестно еще, чем бы закончилась итало-турецкая война, если бы не нападение на Турцию ряда Балканских государств. В октябре 1912 года, когда Кемаль все еще был в Ливии, Черногория, Болгария, Сербия и Греция, сформировав Балканский Союз, напали на Османскую империю. Через месяц войска коалиции стояли у Чаталджи, в 60 километрах от Стамбула.

Поэтому 18 октября 1912 года турецкое правительство вынуждено было подписать мирный договор с Италией, чтобы сосредоточиться на Балканской войне. Благодаря этому стало возможным отозвать из Ливии Энвера, Кемаля и других турецких офицеров. В ноябре Кемаль вернулся в Стамбул. На опыте ливийской войны он пришел к выводу об эффективности партизанской войны в пустыне, а также заключил, что небольшие группы вооруженных людей с высокой степенью моральной мотивации могут совершить многое.

Надо сказать, что еще в преддверии надвигавшейся Балканской войны Кемаль советовал отвести турецкую армию с линии Монастир – Салоники, где она была очень уязвима в случае совместного наступления противников Турции на Балканах. Но идея отвода войск противоречила кодексу чести турецких офицеров, и предложения Кемаля, которые позволили бы избежать многих тяжелых поражений в Первой Балканской войне, не были приняты.

21 ноября 1912 года Мустафа Кемаль был назначен начальником оперативного отдела военного округа Дарданелл и готовил к обороне Галлиполийский полуостров, изолированный болгарами. В ходе Первой Балканской войны греки захватили его родную Македонию вместе с Салониками. 28 ноября его произвели в старшие майоры (бинбаши). Кемаль строил укрепления на перешейке Булаир. Положение усугублялось эпидемией холеры в турецкой армии. 2 декабря было подписано Чаталджинское перемирие, фактически признававшее все завоевания противников Турции, а 26 декабря 1912 года в Лондоне открылась мирная конференция. Там переговоры затянулись. Турецкая делегация не хотела подписывать мир, который лишал Османскую империю почти всех ее владений в Европе. В Турции 22 января 1913 года был созван специальный совет, где обсуждалось обращение великих держав с требованием скорейшего заключения мирного договора.

23 января 1913 года в Стамбуле, запруженном толпами беженцев, Энвер в сопровождении нескольких преданных ему офицеров прорвался в канцелярию великого визиря, убил военного министра и «выбросил в окно текст с условиями перемирия, а заодно и нескольких упрямцев». Великим визирем стал Махмут Шевкет-паша. Перемирие было разорвано. 3 февраля боевые действия возобновились. Турки начали 10 февраля наступление на болгар в районе Шаркой. Корпус Болайыра, в котором служил Кемаль, а его друг Али Фетхи был начальником штаба, получил приказ провести вспомогательное наступление против хорошо укрепленных болгарских позиций на перешейке Булаир. Здесь болгары, имевшие много пулеметов и артиллерии, отразили натиск турок, потерявших 6 тыс. убитыми и 18 тыс. ранеными. Успешное осуществление операции было возможно лишь при поддержке 10-го корпуса, где Энвер был начальником штаба. Но корпус Энвера, по мнению Али Фетхи, не оказал никакой поддержки. При обсуждении провала операции высшее командование поддержало 10-й корпус, а Энвер должен был получить назначение в Стамбул. Али Фетхи и Кемаль подали рапорт об отставке, но затем забрали его, когда узнали, что повышение Энвера отменено.

Борьба на Галлиполийском полуострове продолжалась. В конце апреля 1913 года было заключено второе перемирие, завершившее Первую Балканскую войну.

29 июня 1913 гда, не добившись удовлетворительного для себя раздела Македонии, Болгария напала на своих бывших союзников, начав Вторую Балканскую войну. Турки же начали наступление, чтобы отбить Адрианополь (Эдирне). Армия, в которой служил Кемаль, состоявшая из двух армейских корпусов, во взаиодействии с Чаталджакской армией 22 июля заняла Адрианополь (Эдирне). Кемалю пришлось координировать преследование отступающих болгар. Общее руководство войсками, захватившими Эдирне, осуществлял Энвер-паша, который и пожал все плоды этой единственной на тот момент турецкой победы.

Кемаль вернулся в Стамбул и остановился в доме своего друга и покровителя Али Фетхи, видного члена «Единения и прогресса», который уволился из армии, чтобы стать генеральным секретарем младотурецкой партии. Как считал Кемаль, недостатки турецкой армии, проявившиеся в Балканских войнах, были связаны прежде всего с плохой логистикой.

27 октября 1913 года Мустафа Кемаль был назначен на пост военного атташе в Софии. Это была почти ссылка, поскольку он не поладил с Энвером, произведенным в генерал-майоры (мирлива) и ставшим 5 января 1914 года военным министром и членом правящего триумвирата вместе с Талаатом-пашой и Джемалем-пашой. Произошло это назначение благодаря тому, что осенью 1913 года Али Фетхи, давний друг Кемаля по совместной учебе в Монастире и Стамбуле, был назначен послом в Софию. Для него это тоже был род ссылки. Он стал жертвой интриг Энвера. Али и Кемаля связывали прочные узы дружбы. Будучи военным атташе в Париже, Фетхи приглашал Кемаля на большие маневры в Пикардию, организованные французской армией в сентябре 1910 года. И на этот раз Али, как новый посол, протягивает руку помощи Кемалю, предложив ему сопровождать его в Софию в качестве военного атташе. Кемаль согласился и прибыл в Софию 20 ноября, но его пребывание в Болгарии не доставило ему много радости.

Кемаль любил общество красивых и раскрепощенных женщин, воспринимавших западный стиль жизни. В Стамбуле еще во время учебы в академии он частенько наведывался в дом мадам Корин. Эта овдовевшая итальянка жила в Пера – европеизированном районе города. Когда Кемаля назначили военным атташе в Софии, он ей часто писал, уверяя, что в Болгарии нет настоящих красавиц, в отличие от Стамбула. При этом письма изобиловали именами встреченных там женщин, и в каждом случае обязательно подчеркивалось, что его новая знакомая ничего из себя не представляет. В числе прочих упоминалось имя немки Хильдегард, работавшей медсестрой. Уехав из Болгарии, он стал переписываться с Хильдегард. А с Корин у Кемаля первое время были не более чем отношения романтической дружбы.

После Балканских войн в Стамбуле он встретил 16-летнюю красавицу Фикрию, с которой поддерживал интимные отношения на протяжении 12 лет. Она неплохо играла на фортепиано, прекрасно умела поддерживать беседу и была искренне предана Кемалю. Фикрия могла бы стать его женой, если бы против не были его мать и сестра. Кемаль помирился с матерью, когда она порвала со вторым мужем. А Фикрия как раз приходилась отчиму Кемаля младшей сестрой. После смерти отчима Фикрия стала любовницей Кемаля. Но мать Кемаля никоим образом этого не одобряла. Она считала, что Фикрия недостаточно хороша для ее сына.

Формально Фикрия была замужем за одним египтянином, но жила с Кемалем в стамбульском районе Сисли. Это не помешало ему продолжать отношения с Корин. Когда Стамбул оккупировали англичане, они перевернули особняк Корин вверх дном – искали оружие. Но Кемаль к тому времени уехал в Анатолию, где начал борьбу за независимость Турции.

Но вернемся в Софию. Кемаль жаловался одному из друзей, как грустно ему в столице Болгарии, поскольку «здесь нет ни одной красивой женщины, и мне пришлось остановиться в отеле, так как не удалось найти ни одного подходящего дома. Ничто не украшает мою повседневную жизнь. Но на всё воля Аллаха». Кемаль сообщает также, что он не посещает кабаре, так как они наводят только скуку. Насчет кабаре он соврал.

София была первой столицей Запада, в которой Кемаль прожил сравнительно долгий срок. Такие вопросы, как вестернизация, права человека, эмансипация женщин, а также новые веяния в музыке, занимали его мысли в Софии. Следующие его записи, сделанные в болгарской столице, свидетельствуют, что он уже тогда склонялся к революционным переменам в образе жизни соотечественников: «Следует отменить пече (вуаль, которую обязаны были носить женщины-мусульманки). Мужчины должны носить шляпы. Мужчина должен иметь в жёнах только одну женщину. Мужчина и женщина должны быть равны». Хотя сам Кемаль в личной жизни никогда не придерживался строгой моногамии, да и в законном браке состоял лишь очень короткое время. В Софии Кемаль много читал. Большое влияние на него оказал труд философа и богослова Шехбензерзаде Ахмеда Хильми «Можно ли признавать Аллаха», благодаря которому Кемаль познакомился с позитивизмом. Он также читал произведения своего любимого Намыка Кемаля, работы Мехмеда Эмина и Тевфика Фикрета, а также «Конституционное право» Исмаила Хаккы Бабанзаде. Не оставались вне поля его внимания и произведения европейских авторов, в частности, «Общественный договор» Руссо.

По мнению Шахинлера, в Софии Мустафа Кемаль чувствовал себя неуютно, поскольку был удален из столицы, где происходили события, которые должны были решить судьбу Турции. Он считал опасным пребывание Энвера-паши на посту военного министра и повторял мысль о необходимости разделить армию и политическую власть. Этот принцип он потом постарался провести в жизнь в созданной им Турецкой Республике.

1 марта 1914 года Кемаль получил звание подполковника (Ярбая). Информацию, добываемую в качестве военного атташе, он посылал 2-му (разведывательному) директорату Генерального штаба. Кемаль относился к позиции болгар с подозрением и полагал, что они только и думают о том, как вернуть Адрианополь. Он также не доверял немцам, чье влияние в Болгарии, как и в самой Турции, в те годы росло. Это противоречило позиции Энвера-паши и Генерального штаба, которые приветствовали новую германскую военную миссию во главе с генералом Отто Лиманом фон Сандерсом, прибывшую для реорганизации турецкой армии. Хотя Кемаль и восхищался германской военной машиной, работавшей столь четко, как ни одна другая в мире, он был обеспокоен растущим вмешательством Германии в дела Турции.

Ещё в 1883 году в Османскую империю был командирован германский генерал барон Кольмар фон дер Гольц – видный военный теоретик. В 1885 году он возглавил германскую военную миссию в Стамбуле и занял пост помощника начальника Генерального штаба турецкой армии. Во избежание дипломатических осложнений с Россией, Англией и Францией, члены германской военной миссии формально перешли на турецкую службу, на которой Гольц-паша оставался до 1896 года, заведуя всеми военно-учебными заведениями. Именно благодаря проведенной им реорганизации по германскому образцу турецкая армия в следующем году победила в войне с Грецией. Немцам удалось улучшить боевую подготовку турецкой армии и перевооружить ее более современным вооружением, а также перевести турецкую армию на комплектование по призыву. После младотурецкой революции фон дер Гольц вновь вернулся в Стамбул и в 1909–1912 годах являлся вице-председателем Высшего военного совета Турции. В 1911 году он был произведен в германские фельдмаршалы и по возвращении из Турции был уволен в отставку. В декабре 1914 года он вновь был командирован в Турцию и стал адъютантом султана, с апреля 1915 года командовал турецкими войсками в районе Стамбула, а с октября командовал турецкой армией в Месопотамии, которая разбила и пленила отряд британского генерала Чарльза Таунсенда в Эль-Куте. Но Гольц умер в Багдаде от тифа 19 апреля 1916 года, за 10 дней до капитуляции Эль-Кута.

С декабря 1913 года в османской армии в качестве главы германской военной миссии находился генерал Отто Лиман фон Сандерс, официально считавшийся только военным советником. К началу Первой мировой войны германская миссия насчитывала 70 офицеров, а в ходе войны численный состав миссии увеличился до 200 офицеров. Лиман фон Сандерс фактически руководил турецкой армией, а германский адмирал Вильгельм Сушон командовал турецким флотом.

Успех в светском обществе Софии, вызванный появлением Кемаля в костюме янычара на костюмированном балу по случаю праздника святых Кирилла и Мефодия да дружеское внимание посла скрашивали его пребывание в Софии. Друзья опубликовали за подписью Али Фетхи статью «Истинные причины поражения корпуса Болайыра» в одном из болгарских военных журналов. Кемаль не только говорил о том, что Турции не стоит становиться союзником Германии, но и писал об этом в официальных рапортах во 2-й директорат Генштаба, которому подчинялись все военные атташе. А в это время в Стамбуле уже находилась германская военная миссия во главе с генералом Отто Лиманом фон Сандерсом.

После завершения Балканских войн друг Кемаля Мехмет Нури (Конкер) опубликовал текст своей лекции «Офицер и командир», прочитанной для офицеров Генерального штаба. Там были подняты проблемы, вставшие перед турецкой армией после поражения. Кемаль в Софии не удержался от того, чтобы опубликовать в мае 1914 года ответ Нури под названием «Офицер и командир: Мысли друга». В брошюре на двадцати страницах мы находим печальные размышления о том, как после трех конфликтов в Триполитании и на Балканах империя лишилась трети подвластной ей территории и пятой части населения, едва не оказавшись за пределами Европы и отдав Салоники Греции. Некоторые мысли позволяют угадать в нем будущего государственного деятеля: «Главное в идее – это ее способность быть воспринятой как абсолют без того, чтобы стать объектом критики. Это возможно, когда идея становится мнением, а в конце концов убеждением; после этого никакие логические доводы или суждения не могут ее поколебать». Кемаль старался вскрыть систематические пороки турецкой армии, проявившиеся в ходе последних войн. Прежде всего это относилось к проблемам снабжения и неумению наладить работу штабов. Кемаль был весьма критически настроен по отношению к турецкому военному руководству. Он также указал на плохую тактическую подготовку и незнание основ военной теории большинством турецких офицеров. Кемаль понимал, что новая большая война не за горами, и очень опасался, что она может оказаться для Османской империи последней войной.

Характер Кемаля был нервным, импульсивным и даже мрачным, что, однако, не мешало сближению с женщинами. В Софии он стал фаворитом Раши Петровой, устроительницы царских приемов. Однажды вечером он познакомился на бале-маскараде с Димитрианой Ковачевой, или попросту Мити, – дочерью военного министра Болгарии. Всю ночь они танцевали и беседовали. Вскоре Кемаль стал своим в доме Ковачевых, где часто говорили по-турецки. Ему разрешили совершать с Мити загородные прогулки. А в Турции того времени девушке из приличной семьи ни за что бы не позволили гулять с молодым мужчиной без присмотра родителей.

Кемаль, забывший об осторожности, требуемой от военного атташе, даже просил руки Мити у ее отца, военного министра. Генерал Ковачев отказал Кемалю: он не мог позволить любимой дочери покинуть родину и не скрывал, что его волнует, как Мити стала бы жить в Турции, которая для болгар оставалась историческим и потенциальным врагом.

Мити вполне соответствовала идеалу Кемаля о европейской невесте, но мешало то, что она была православная христианка. Он посоветовался с другом Фетхи, который ухаживал за дочерью генерала Рачо Петрова. У турецкого посла возникла та же проблема. Когда речь зашла о свадьбе, генерал Петров заявил: «Я скорее позволю отрубить себе голову, чем выдам дочь за турка».

Генерал Ковачев говорил Кемалю примерно то же самое, и вопрос о браке отпал. Генерал Ковачев отказался посетить бал в оттоманском посольстве, чтобы его дочь лишний раз не попалась на глаза Кемалю.

За несколько недель до начала Первой мировой войны Кемаль признался одному из болгарских друзей: «Турки – замечательная нация. Но им необходимо современное образование… Необходимо освободиться от восточного влияния, давящего на общество и отдельные личности. Но чтобы изменить турецкий народ, требуются серьезные реформы».

Хотя Турция имела союзный договор с Германией, в Первой мировой войне она сначала провозгласила нейтралитет и вступила в войну только в начале ноября 1914 года. Кемаль в переписке со своими друзьями в Генеральном штабе в Стамбуле выражал сомнения в том, что Германии удастся выиграть войну. Неясны ему были и военные цели правящего триумвирата. По мере мобилизации и развертывания турецкой армии он в Софии проявлял все большее нетерпение и стремился попасть в действующую армию.

Уже 2 августа, по окончании долгих переговоров с немцами, великий визирь Саид Халим-паша, военный министр Энвер-паша и министр внутренних дел Талаат-паша подписали соглашение о военном союзе с Германией. Заключив его и распустив в тот же день меджлис, младотурки приступили к всеобщей мобилизации. Члены правящего триумвирата, как их называли, «три паши», единолично решали вопрос о вступлении Турции в войну, не консультируясь с другими членами правительства.

После заключения союза с Турцией германское командование направило два новейших крейсера, «Гебен» и «Бреслау», в Дарданеллы. Энвер-паша распорядился пропустить их в Мраморное море, что нарушало объявленный Турцией нейтралитет. Несмотря на предупреждение стран Антанты, последовавшее 8 августа, османское правительство не стало следовать Гаагской конвенции 1907 года, согласно которой военным судам запрещалось заходить в Босфор и Дарданеллы в мирное время без специального разрешения султана. Турция произвела фиктивную покупку германских кораблей, на которых в полном составе остались германские экипажи, только переодевшиеся в турецкие фески.

8 сентября 1914 года правительство объявило об упразднении в одностороннем порядке капитуляций. Поскольку армяне и греки подверглись гонениям, а англичане и французы либо уехали из Турции, либо были интернированы, эта мера должна была открыть путь для развития турецкого бизнеса. До войны туркам принадлежало лишь 269 промышленных предприятий. Однако это намерение османских властей вызвало дружный протест воюющих держав из обоих враждующих блоков, а также США.

В германской ноте было заявлено, что в случае вступления Турции в войну с Антантой Германия обеспечит ей содействие в отмене режима капитуляций и окажет «добрые услуги» для достижения между Турцией и Болгарией соглашения о территориальных уступках туркам в недавно завоеванной болгарами части Фракии.

Если же Греция вступит в войну на стороне Антанты и будет побеждена, то Германия добьётся возвращения Турции островов в Архипелаге, потерянных ею в результате Первой Балканской войны. Германское правительство также обещало «исправить восточные границы Оттоманской империи таким образом, чтобы обеспечить непосредственное соприкосновение Турции с мусульманским населением России». Правда, все эти щедрые обещания имели смысл только в том случае, если «Германия и её союзники выйдут из войны победителями и будут в состоянии диктовать её участникам свою волю».

12 октября 1914 года на заседании центрального Комитета партии «Единение и прогресс» было решено вступить в войну. Как утверждал в мемуарах ее видный функционер Мевлян-заде Рифат, Энвер-паша, агитируя за участие Турции в войне на стороне Германии, заявил: «Германия согласна, чтобы мы отвоевали Египет, Кавказ и даже Иран… Мы сможем открыть путь к Турану и осуществить единение турок». 29 октября германо-турецкий флот обстрелял Одессу, Севастополь, Феодосию и Новороссийск. В Стамбуле было объявлено, что обстрел черноморского побережья был совершён в ответ на попытку русского военного корабля расставить мины у Босфора. 2 ноября Россия объявила войну Турции. 11 ноября в стамбульской мечети Фатих была оглашена фетва шейх-уль-ислама о джихаде против держав Антанты и издано соответствующее ираде (указ султана, буквально по-турецки – «воля») Мехмеда V.

Обращаясь к армии, флоту и «моим героическим солдатам», султан заверил их в конечной победе, поскольку их «братьями по оружию» являются две «самые храбрые и сильные армии в мире» – германская и австро-венгерская. Одновременно Энвер-паша, как вице-генералиссимус, опубликовал обращение к турецкой армии, выразив уверенность, что «враги будут разгромлены» истинными сынами героев османского прошлого, которые должны идти «вперёд и только вперёд, ибо победа, слава, героическая смерть и райское блаженство – всё это для тех, кто идет вперёд». В свою очередь в воззвании, выпущенном младотурецким правительством, утверждалось: «Наше участие в мировой войне оправдывается нашим национальным идеалом. Идеал нашей нации… ведёт нас к уничтожению нашего московского врага, чтобы установить естественные границы нашей империи, которые включат и объединят все ветви нашей расы».

Боевые действия начались 2 ноября, когда части русской армии перешли в нескольких местах границу, а турки одновременно вторглись в пределы Российской империи в районах Батума и Карса.

В начале войны турецкая армия потерпела тяжелые поражения у Сарыкамыша на Кавказе, в Синайской пустыне и в долине Тигра в Ираке. Получив от Энвера-паши приказ овладеть Сарыкамышем и крепостью Карс, а затем и всем Южным Кавказом, турецкие войска оказались не в состоянии его выполнить. У них не было теплой одежды, не хватало продовольствия, медикаментов и боеприпасов. В результате Сарыкамышского сражения турецкая 3-я армия потеряла 23 тыс. убитыми, 10 тыс. ранеными, 7 тыс. пленными и 10 тыс. умершими от ран и болезней. Русские потери были значительно меньше – 16 тыс. убитыми, 6 тыс. умершими от ран и болезней и 14 тыс. ранеными. К тому же турки потеряли весь обоз.

В частных письмах Кемаль критиковал действия турецких военачальников. Он также бомбардировал Генштаб просьбами отправить его в действующую армию в любом качестве. Не получая ответа, он готов был уйти в отставку, чтобы потом отправиться на фронт добровольцем. Наконец, в тот момент, когда Энвер отправился на Кавказ, чтобы руководить наступлением, один из друзей Кемаля, замещавший его, отозвал его из Софии. Уже события зимы 1914/1915 года на Кавказе подтвердили худшие опасения Мустафы Кемаля по поводу исхода войны для турок. В это время он был вызван в Стамбул и стал в Турции первым подполковником, которого назначили командовать дивизией.

Из Софии Мустафа Кемаль отбыл 20 января 1915 года. Он был направлен в Текирдаг на берегу Мраморного моря для формирования 19-й дивизии, которой предстояло действовать на хорошо знакомом ему Галлиполийском полуострове. Когда он прибыл туда в начале февраля, он застал на месте лишь один 57-й полк. Как он узнал, два других полка были срочно посланы на Египетский фронт, и на них рассчитывать не приходилось.

Кемаль был не в восторге от того, что в Первой мировой войне Турция стала союзницей Германии. Вместе с Рауфом-беем он был против союза с Германией. Он опасался, что Турция станет германским сателлитом, если Германия победит, и потеряет все, если Германия проиграет. Кемаль считал, что Турции лучше было бы не торопиться с вступлением в войну, и предпочел бы, чтобы она присоединилась к Антанте. Тем не менее он подчинился выбору правительства младотурок.

«Мои амбиции велики, – признавался он в письме другу Салиху, – но они не сводятся к материальным амбициям, таким как получение более высоких постов и денег». А в период битвы на Марне писал тому же адресату: «Я не разделяю мнения тех, кто считает, что немцы способны победить. Это правда, что немцы маршируют к Парижу, уничтожая всё на своем пути. Тем не менее русские продвигаются в Карпатах и теснят австрийцев, союзников Германии. Это должно отвлечь часть сил германской армии, чтобы помочь австрийцам. Воспользовавшись этим, французы перейдут в наступление и потеснят немцев. Тогда немцам придется отзывать войска, посланные на помощь австрийцам, поэтому трудно предсказать исход этой войны, так как заставлять армию передвигаться то в одном направлении, то в обратном – исключительно опасно».

А 18 октября 1914 года в письме Салиху Кемаль процитировал неизвестного французского поэта: «Жизнь коротка: немного мечты, немного любви, и прощайте. Жизнь тщетна: немного ненависти, немного надежды, и конец».

3 ноября 1914 года британский флот бомбардировал турецкие форты у входа в Дарданеллы. Военного значения эта акция не имела и лишь привлекла внимание турецкого командования к проблеме укрепления обороны проливов.

К февралю 1915 года гарнизон укреплений Дарданелл на Галлиполийском полуострове превышал 34,5 тыс. солдат (включая 9-ю пехотную дивизию), вооруженных 25 тыс. винтовок, 8 пулеметами и 263 орудиями. Мобильный III корпус, состоявший в тот момент только из 7-й пехотной дивизии и призванный усилить оборону проливов, имел 15 тыс. солдат с 9448 винтовками, 8 пулеметами и 50 орудиями.

В январе 1915 года Кемаль был назначен командиром 19-й дивизии, стоящей на европейском берегу Мраморного моря со штабом в Майдосе. Фактически дивизию еще предстояло сформировать. Кемаль сразу же занялся обучением своих бойцов.

Битва за Дарданеллы стала звездным часом для Мустафы Кемаля. До нее он был одним из множества турецких офицеров, хотя и с немалыми политическими амбициями. Но именно в битве при Дарданеллах он проявил как военный талант, так и мессианские качества. Это принесло ему всетурецкую славу и помогло в дальнейшем стать вождем нации.

В середине февраля 1915 года 18 военных кораблей под французским, британским и русским флагами сосредоточились перед мысом Геллес, где помещался форт, охраняющий вход в проливы Босфор и Дарданеллы и доступ к Стамбулу, находящемуся всего в 250 километрах. В Лондоне было принято решение вывести Турцию из войны и открыть пути сообщения с Россией через Черное море. Простейшим способом решения этой задачи казался захват турецкой столицы с помощью десанта. 19 февраля союзные корабли начали обстрел дарданелльских фортов и разминирование.

25 февраля Кемаль получил приказ вести своих людей в Эджеабат (Майдос) и там в кратчайший срок воссоздать дивизию. Через несколько дней в его распоряжение были переданы 72-й и 77-й пехотные полки вместе с несколькими дивизионами артиллерии и кавалерии, медицинской частью и другими вспомогательными войсками. 19-я дивизия достигла штатной численности. Беда была в том, что части дивизии еще не имели опыта совместных действий даже на учениях. Кемаль постарался сделать все, чтобы наладить взаимодействие между ними до ожидаемой в скором времени высадки англо-французского десанта.

18 марта англо-французский флот попытался прорваться через проливы, но попытка закончилась гибелью трех линкоров и повреждением еще трех. Турки потеряли лишь 8 орудий. Союзники недооценили минную опасность и недоучли, что после траления силами британских и французских кораблей турки осуществили новые минные постановки. Тогда было принято решение о проведении наземной операции.

Экспедиционные силы были сосредоточены в Египте. Им предстояло захватить плато Килид-Бар на Галлиполийском побережье, господствовавшее над линией турецких фортов. Концентрация транспортных судов в Египте не осталась тайной для турок. 26 марта для обороны Дарданелл была создана 5-я армия во главе с Лиманом фон Сандерсом. Она состояла из 6 пехотных дивизий, объединенных в два армейских корпуса. 19-я дивизия Кемаля входила в состав III армейского корпуса. План обороны, принятый Лиманом фон Сандерсом, не слишком сильно отличался от того, который осуществлял Кемаль во время Первой Балканской войны. Кемаль и его начальник штаба майор Иззеттин прилагали все силы, чтобы как можно лучше обучить своих людей, устраивая марш-броски, стрелковые упражнения и тактические учения.

Вскоре союзные адмиралы поняли, что никогда не доберутся до османской столицы, если будут полагаться лишь на силу флота. У турок были современные дальнобойные пушки. Германские офицеры помогали осуществить грамотные минные постановки. Кроме того, против союзников действовали сильные морские течения в районе проливов, а огонь корабельной артиллерии по фортам оказался малоэффективен. Тогда союзники решили атаковать с суши. Несмотря на неудачи флота союзников, в Стамбуле ощущалось серьезное беспокойство. Не было уверенности, что туркам удастся удержать свою столицу против англо-французских войск. Ведь державы Антанты не только обладали подавляющим превосходством на море, но имели преимущество в сухопутных армиях, прежде всего по уровню боевой подготовки и вооружений. В турецких войсках в районе проливов, по свидетельствам очевидцев, процветало дезертирство. Золотой запас и государственные архивы на всякий случай эвакуировали из Стамбула в Анатолию, султан готовился отправиться туда же, а в столице нетурецкое население готовилось торжественно встретить войска союзников. Но победный парад британцам и французам пришлось отложить на три с лишним года. Лиман фон Сандерс возглавил войска на полуострове Галлиполи и вообще в районе проливов, чем было достигнуто единство командования на всем возможном фронте будущей высадки. У союзников же возникли трудности в подготовке десанта. Торговые суда, которые должны были доставить необходимые материалы для высадки, должны были ориентироваться на требование профсоюза докеров: «не разгружать после шести часов вечера». От техники, которую союзные войска имели в изобилии, было мало толку в условиях пересеченной местности Галлиполийского полуострова. Так, грузовые автомобили должны были передвигаться по практически непроезжим дорогам полуострова, по которым с трудом пробирались ослы и мулы. У британских и французских командиров не было хороших карт Галлиполи. А свирепствовавшая дизентерия основательно подрывала боеспособность экспедиционного корпуса.

7 апреля дивизия Кемаля была направлена в армейский резерв к северу от Эджеабата, в район деревни Бигали. В связи с получением этого приказа Кемаль впервые лично встретился с Лиманом фон Сандерсом. Генерал спросил его, верит ли он, что немцы выиграют войну. Кемаль ответил, что все еще не убежден в этом, хотя и не рискнул расстраивать своего начальника мрачным прогнозом.

Турецкая разведка оценивала силы союзного экспедиционного корпуса в 70 тыс. человек, что было недалеко от истины. Но вот точного времени и мест будущей высадки турки заранее не знали. Поэтому Лиман фон Сандерс предпочел разместить непосредственно на пляжах лишь незначительные силы, а более значительные по численности резервы оставил в тылу, чтобы они могли действовать против тех пунктов, где союзники будут наносить основной удар. Также и дивизия Кемаля могла быть в любой момент переброшена туда, где высадятся союзники. Наиболее вероятными местами для высадки германский генерал считал азиатский берег от бухты Безика до Кум-Кале, западный берег Галлиполи от входа в Дарданеллы до залива Сарос и залив Сарос, особенно в районе Булаирского перешейка.

Кемалю удалось дважды сыграть решающую роль в ходе Галлиполийской битвы – во время отражения первого союзного десанта силами австралийско-новозеландского корпуса АНЗАК и в отражении британской атаки на Сувла бей 9–28 августа. Благодаря этим успехам его имя стало известно турецкой общественности, да и союзные генералы его зауважали.

25 апреля 65 тысяч французов и англичан перешли в наступление. Французы атаковали побережье Анатолии со стороны Кум-Кале, тогда как британские войска высадились на правом фланге полуострова, между заливом Сувла и Габатепе, на мысе Хеллес, где их силы постепенно возросли до пяти дивизий.

Все эти высадки происходили в зоне ответственности 9-й дивизии III корпуса. Здесь наиболее важную позицию занимал 27-й полк подполковника Шефика-бея, располагавшийся в резерве недалеко от Эджеабата.

Ранним утром 25 апреля австралийско-новозеландский корпус (АНЗАК) высадился в Ари Бурну на пляже, который в дальнейшем был назван пляжем АНЗАК. Кемаль повел турецкие части в бой и останавил его наступление.

19-я дивизия подполковника Мустафы Кемаля находилась в армейском резерве и базировалась в Богхали, недалеко от Майдоса, готовая к бою на любом участке фронта. Только в 8 утра Кемаль получил приказ о выдвижении на боевые позиции. К тому времени со всех сторон к нему поступали данные, что неприятель уже высадился. Дивизия была поднята по тревоге и развернута в боевой порядок, чтобы не дать противнику овладеть господствующими высотами.

В 8.30 утра ее части вступили в бой с передовыми частями 1-й Австралийской дивизии. По счастливой случайности Кемаль в это утро встал рано и как раз готовил учения с 57-м полком, так что полк был готов выступить немедленно. Получив сообщения о высадке, он уже в 5.30 поднял всю дивизию по тревоге. Кемаль приказал кавалерийскому эскадрону разведать дороги к Койя Чемен Тепе, ключевой высоте, господствовавшей над районом высадки. Он ожидал приказов из штаба корпуса, но так и не дождался. В 7 часов он по своей инициативе приказал 57-му полку, артиллерийской батарее и санитарной роте двигаться вслед за кавалерией к высоте Койя Чемен Тепе и доложил командиру корпуса о предпринятых действиях. Командир 19-й дивизии сам повел к месту высадки 57-й полк. Кемаль требовал, чтобы те, чья задача руководить и обеспечить высшее командование во время войны, должны быть рядом с наиболее важными участками операций, там, где опасность наиболее велика. И всегда применял это требование к самому себе.

Предупрежденный штабом III корпуса о том, что на помощь ему спешит дивизия Кемаля, командир 9-й пехотной дивизии приказал Шефику координировать с Кемалем предстоящую контратаку. В 9.40 Кемаль прибыл в Чунук Баир и принял самые энергичные меры для укрепления непрочной еще обороны. Он приказал тем солдатам, у которых не было боеприпасов к их винтовкам (а турецкая армия была вооружена 7,65-мм винтовками «Маузер» бельгийского производства, для которых у турецких союзников не было подходящих патронов), примкнуть штыки и ожидать появления неприятеля. По мере прибытия 57-го полка он начал готовить атаку вместе с 27-м полком. Именно тогда Кемалем была сказана историческая фраза: «Я не приказываю Вам атаковать… Я приказываю Вам умереть». В 12.30 оба турецких полка пошли в контратаку. И им удалось отбросить численно превосходивших их австралийцев, которые, однако, были утомлены высадкой и не успели подготовить оборонительные позиции. Их наступление было предотвращено, и союзники оказались локализованы буквально на клочке земли, где несли большие потери от артиллерийского огня. Кемаль также приказал двум другим своим полкам выдвинуться вперед, чтобы не допустить расширения австралийцами своего плацдарма. Хотя все приказы Кемаль отдавал по собственной инициативе, они были подтверждены командиром корпуса Эсатом-пашой, который уже в полдень назначил Кемаля командовать всеми войсками, противостоящими АНЗАК в Ари Бурну. 27-й полк был передан под его командование. Во воторой половине дня Кемаль предпринял атаку 72-м и 77-м полками. Турки захватили корабельный холм и вплотную подступили к высоте «Бейби 700», отбив неприятельские контратаки. К полуночи командир АНЗАК генерал-лейтенант сэр Уильям Бирдвуд и два его дивизионных командира запросили у руководившего высадкой британского командующего Средиземноморскими экспедиционными силами генерала сэра Йена Хамильтона разрешение на отход, но тот отход запретил, приказав австралийцам «зарываться, зарываться и еще раз зарываться в землю». В течение нескольких следующих дней Лиман фон Сандерс перебросил еще шесть пехотных полков и артиллерию в распоряжение Кемаля, который предпринимал отчаянные контратаки, стоившие больших потерь обеим сторонам. Хотя сбросить АНЗАК в море и не удалось, турки по-прежнему занимали господствующие высоты и не позволяли австралийцам развернуть наступление. Фактически Кемаль командовал войсками, эквивалентным трем пехотным дивизиям, с помощью своего немногочисленного дивизионного штаба. Но уже 29 апреля Эсат-паша был назначен командующим Северной группой войск, и Кемаль вернулся к обязанностям командира 19-й дивизии.

Майор Заки-бей из 57-го полка его дивизии так описал реакцию Кемаля на высадку союзного десанта: «Мой батальон проводил строевые учения, когда стало известно о высадке. К счастью, в это утро учения проводились в районе Койя Чемен Тепе (высота 971). Командир дивизии на рассвете получил донесение, что высадка произошла в Ари Бурну. Турецкий штаб и командиры были обеспокоены: они не ожидали высадки в Ари Бурну, так как там был слишком крутой берег. Затем к командиру 19-й дивизии обратились с просьбой послать один батальон от Богхали против Ари Бурну. Полк был собран, когда пришел этот приказ. Мустафа Кемаль прибыл сам и приказал полку и батарее горной артиллерии остановить высадившихся “англичан”. Он объяснил: “Раз эти силы двинулись к Койя Чемен Тепе, значит, это не демонстрация, а настоящая высадка главных сил”. Поэтому он задействовал не один батальон, как просил командир 9-й дивизии, а целый полк. И они тотчас двинулись пешим порядком прямо по горной местности к югу от Койя Чемен Тепе по направлению к Чунук Баир. Кемаль лично возглавил их».

Мустафа Кемаль по своей инициативе осуществил маневр, который оказался решающим для успеха турок в отражении высадки Анзака. Он бросил дивизию в бой, не дожидаясь приказа.

Мустафа Кемаль докладывал в штаб 5-й армии: «Местность, по которой нам пришлось идти, состояла из поросших кустарником каменистых долин. Я объяснил артиллерийскому командиру, как найти дорогу и указать ее подразделениям. Коцачимен Тепе (Сари Баир) – это самый высокий холм на полуострове, но так как Ари Бурну лежит в мертвом пространстве, его отсюда не видно. Отсюда я мог видеть только военные корабли в море. Я понимал, что высадившаяся неприятельская пехота еще далеко. Наши люди очень устали, совершая переход по пересеченной местности без единой остановки, и сильно растянулись на марше. Я сказал полковому и батарейному командирам собрать своих людей и сделать небольшую остановку. Они должны были остановиться на 10 минут в месте, не наблюдаемом с моря, а затем следовать за мной».

Кемаль спустился к Чунук Баир с небольшой частью своего штаба. Около 10 часов утра он увидел турецкое подразделение, бегущее назад. Как писал он в донесении в штаб 5-й армии, «выйдя к этим людям, я спросил: “Почему вы бежите?” – “Господин, враг!” – “Где?” – “Да здесь везде”, – говорили они, показывая на Корабельный холм. Действительно, цепи неприятельских стрелков приближались к Корабельному холму и двигались, совершенно не встречая сопротивления. Вообразите ситуацию. Я оставил мои войска, которым был дан 10-минутный отдых. Это значило, что неприятель находился ближе ко мне, чем мои войска, и если неприятель подойдет к тому месту, где я нахожусь, мои войска окажутся в очень трудном положении. Затем я все еще не знаю, было ли это логическое умозаключение или инстинктивное действие, я не знаю, но я сказал бегущим: “Вы не смеете бежать от врага!” – “У нас нет боеприпасов!” – “Если у вас нет боеприпасов, у вас есть ваши штыки!” – сказал я. И, крича на них, я заставил их примкнуть штыки и лечь на землю. Когда они примкнули штыки и залегли, неприятель тоже залег. Так мы выиграли немного времени».

Тогда же Кемаль послал своего дежурного офицера как можно скорее привести своих людей. На счету была каждая минута, но переброска требовала много времени. Когда 57-й полк прибыл, он образовал цепь и атаковал предполагаемые австралийские позиции на высоте «Бэби 700» и людей Туллока на Инцебайор Спур. В этот момент Кемаль отдал свой приказ, вошедший в историю. Он писал в донесении в штаб армии: «Я полагал, что есть более важный фактор, чем данная тактическая ситуация. Надо было, чтобы каждый кинулся на врага, чтобы убить его или умереть. Это была необычная атака. Каждый жаждал успеха или шел вперед с решимостью умереть. Вот приказ, который я устно отдал командирам: “Я не приказываю вам атаковать, я приказываю вам умереть. За то время, которое пройдет до тех пор, пока мы умрем, другие войска и другие командиры смогут прийти нам на смену”».

Весь личный состав 57-го полка погиб к концу сражения. Впоследствии Кемаль писал о 57-м полке, что «этот славный полк был полностью смыт». Турецкая армия, как писал капитан Сейнобоск, «отважно выполняла свой долг и сражалась, презирая смерть, что вызывало уважение наших солдат».

Австралийцы, частично окопавшиеся на Корабельном холме, были застигнуты врасплох турецкой атакой. Некоторые из них и представить себе не могли, что турки могут контратаковать, думая, что, раз позиция захвачена, им теперь предстоит идти только вперед и вверх. Внезапно они оказались атакованы превосходящими силами неприятеля. У них не было толком оранизовано управление, поскольку в этом секторе оказались подразделения из семи различных батальонов. Не было ни линий связи, ни единого плана, ни единой системы обороны. Австралийцы были легко подавлены турками, действовавшими гораздо более целенаправленно. Быстрый рост турецкого ружейного огня убедил австралийцев в том, что к туркам прибыло подкрепление. Они могли лишь укрываться в только что открытых ячейках. Спасение виделось только в отступлении.

Капрал Херберт Хитч из 11-го Западно-Австралийского батальона 3-й бригады 1-й дивизии вспоминал: «Приказ об отступлении начал передаваться с правого фланга, где я в тот момент находился. Я вскочил и побежал. Пока я бежал, в воздухе было тесно от пуль, летевших над моей головой. Мы пробежали назад примерно 200 ярдов и достигли гребня другого холма. Мы открыли огонь и выпустили по шесть или семь патронов каждый, чтобы противник двигался не слишком быстро, а затем возобновили бегство еще на протяжении 150 ярдов, когда последовал приказ: “Внимание на левый фланг! Турки продвигаются слева!” Турки выглядели прекрасно. Они не бежали, но очень быстро шли. Когда они попадали под наш огонь, они отбегали назад, и я дважды выстрелил по бегущему человеку и оба раза промазал – мне показалось, что у моей винтовки изогнут ствол. Затем внезапно, словно по волшебству, с неба обрушились турецкие снаряды – их артиллерийский наблюдатель навел их на нас. Слава Богу, они опоздали с открытием огня, и шрапнель срезала кусты позади нас».

Кемаль писал: «Я ниоткуда не мог получить ясной информации. Из-за наступившей темноты я не мог видеть поле сражения».

Наименее стойким оказался 77-й турецкий полк, сформированный преимущественно из арабов. Многие из них, не горя желанием сражаться за турецкого султана, дезертировали.

К вечеру 28 апреля турки получили подкрепления. Лиман фон Сандерс, убедившись в способностях Кемаля, назначил его командующим войсками, противостоявшими АНЗАКу в Ари Бурну. 1 мая Кемаль, в чьем подчинении к тому времени были части четырех дивизий, провел ночную атаку. Он действовал в темное время суток, чтобы избежать огня корабельной артиллерии. Турки освободили долину Легге и несколько своих передовых постов, находившихся в окружении.

Усилив 5-ю армию свежими силами, Энвер-паша приказал ей во что бы то ни стало ликвидировать плацдармы, захваченные австралийцами и новозеландцами. Эсат-паша предполагал 19 мая предпринять массированную атаку силами четырех дивизий. Однако она не стала внезапной для противника и полностью провалилась. Из всех турецких комдивов в этой обстановке только Кемаль действовал вполне профессионально. В результате его дивизия понесла наименьшие потери. В качестве признания его боевых заслуг 23 мая Лиман фон Сандерс наградил Кемаля Железным крестом 1-го класса. А 1 июня 1915 года Кемаля произвели в полковники (миралаи). Получив высокую награду, Кемаль несколько потеплел по отношению к немцам. «Император Вильгельм – наиболее выдающийся командующий нашего времени, – признался он одной своей знакомой. – Немцы наградили меня Железным крестом, что для меня большая честь».

В течение трех месяцев в боях у Арыбурну, как писал позднее Лиман фон Сандерс, Кемалю удалось «успешно противостоять всем яростным атакам, оказывая упорное и жесткое сопротивление. Я мог полностью доверять его энергии и решительности!» А Кемаль вел себя так энергично не только по отношению к британским войскам, как в этом смог убедиться лично генерал-майор Ганс Канненгиссер, немецкий офицер связи при 9-й турецкой дивизии: «Я взобрался затем по крутому склону на Кемальери, место, названное так в честь Кемаль-бея. Кемаль был очень удивлен, когда я представился ему как командующий 9-й дивизией и выразил желание взять под свое командование мои войска. “Это совершенно невозможно, – заявил Кемаль, – 9-я и 19-я дивизии совершенно перемешались. К тому же я подготовил атаку на завтра!” Я понял, что нет никакой надежды на какие-то перемены в настоящий момент, и мы договорились, что он приведет мои войска, когда появится оказия». Кемаль попросил фон Сандерса перевести его на другой фронт. Тот написал Энверу, оговорившись, что «не может настаивать на этой просьбе», и объяснил, что Кемаль уверен в том, что «Ваше превосходительство не доверяет ему». Энвер в свою очередь не без издевки писал Кемалю: «Я очень огорчен, узнав о Вашей болезни… Надеюсь, Вы будете продолжать так же успешно выполнять Вашу миссию… во главе дивизии, находящейся под Вашим командованием, как Вы это делали до сих пор». Кемаль ответил с притворной покорностью: «Я благодарю Вас за то, что Вы уделили мне благосклонное внимание по случаю моей болезни. Я уверен, что Вы удостоите меня чести, предоставив возможность еще лучше служить Вашему превосходительству, поставив меня во главе новых сил, которые Вы учредите». В действительности Кемаль был взбешен и признавался одному из друзей: «Я думаю удалиться в какой-нибудь угол».

Однако никто, к счастью для турок и немцев, так и не стал переводить Кемаля с Галлиполийского фронта, и он успел совершить еще один подвиг.

Кемаль писал в штаб армии: «Я полагал, что будут сделаны новые попытки продлить фронт Анзак к северу, чтобы занять господствующие позиции над грядой Сари Баир. Эти мысли я довел до своих командиров и штаба. Иногда в дни затишья устраивал с полковыми командирами короткие игры на картах, с учетом этих идей». Но командующий 5-й армией Иззет-паша не верил, что противник может произвести высадку в этом районе. Начальники Кемаля не разделяли его страхов и не смогли в достаточной мере усилить северный фланг и оборону бухты Сувла.

Дивизия Кемаля удерживала северный сектор турецких позиций, и он очень беспокоился за свой почти неприкрытый правый фланг, о чем он неоднократно предупреждал Иззета-пашу. Кемаль указывал, что в существующий разрыв союзники могут бросить значительные силы и легко захватить незащищенный с этой стороны Койя Чемен Тепе. Иззет-паша не послушал Кемаля и оставил здесь лишь наблюдательные посты. Очень скоро он поплатился за бепечность, и эта ошибка едва не стала роковой для турок.

В начале августа 1915 года британские войска планировали атаковать на севере залива Сувла. Они полагают, что участок между заливом и двумя деревнями Анафарты почти непроходимый, и поэтому у турок там должно быть всего несколько сторожевых пунктов. 7 августа, узнав о продвижении британской колонны, Кемаль немедленно выслал ей навстречу все имеющиеся силы, рискуя оголить главный фронт, где австралийцы перешли в наступление для отвлечения противника. Британский историк писал о Кемале: «Редко в истории действия простого командира дивизии в трех различных случаях оказывали такое огромное влияние не только на исход одного сражения, но также, возможно, на исход всей кампании и даже судьбу целой нации».

Англичане решили ударить в турецкий фланг с одновременной высадкой нового десанта. 6 августа АНЗАК, поддержанный британским X армейским корпусом, нанес удар именно там, где и указывал Кемаль. Высадившись в районе Анафарталар, они пытались захватить господствующую возвышенность в районе Чунук Баир. Но англичанам не удалось осуществить свой план, поскольку командование обоих корпусов оказалось не на высоте.

Правда, и с турецкой стороны не все шло гладко. Из-за неясности вопроса, кто кому должен подчиняться, произошла задержка с переброской подкреплений. И, как уже стало привычно, понадобился Кемаль как пожарный для безнадежных положений. К утру 9 августа турки располагали четырьмя пехотными дивизиями в районе высадки.

В ночь с 8 на 9 августа Лиман фон Сандерс назначил Кемаля командующим группы войск района Анафарталар из четырех, а позднее из шести пехотных дивизий, и уже 10 августа он отбросил врага. В группу Анафарталар входили XVI корпус (7 и 12-я пехотные дивизии), 9-я пехотная дивизия и группа Виллмера в составе двух ослабленных пехотных батальонов, полка жандармов и четырех артиллерийских батарей. Фактически Кемаль, оставаясь полковником, командовал войсками, которые по своему составу превышали корпус. Кемаль сразу же провел мощную контратаку, которую сам же и возглавил, и выбил врага с захваченных позиций. 10 августа в грудь ему ударила шрапнель, но Кемаля спасли часы, находившиеся в нагрудном кармане. Аллах или судьба хранили его. Нисколько не смущенный этим инцидентом, Кемаль хладнокровно продолжал командовать. Фронт стабилизировался, а поврежденные часы Кемаль позднее подарил Лиману фон Сандерсу на память.

Новое наступление пришлось отражать Кемалю. Он вспоминал: «Принять на себя ответственность за выполнение новой задачи, с войсками, которые я не знал и в полностью не ясной и незнакомой ситуации, было непростой задачей. Это была ответственность за битву, которая продолжалась три дня и которая привела к расстройству и поражению все участвовавшие в ней части и их командиров, битву, которая была борьбой не на жизнь, а на смерть за существование нации, которая была начата другими и сейчас завершалась кровавым поражением. Я, однако, принял эту ответственность с гордостью».

Кемаль был назначен командующим северным сектором обороны, включающим бухту Сувла. Он командовал группой войск в Анафарте, а потом XVI корпусом.

К 18.00 9 августа оборона турок была прорвана. Несмотря на предшествовавшую бомбардировку, наступление оказалось для турок неожиданным, и они ответили не сразу. Кемаль лично двинул вперед 1-й батальон 57-го полка. Командир батальона майор Зеки-бей вспоминал: «Из штаба полка, расположенного у подножия Мортирного хребта, все было хорошо видно, но облако пыли от снарядов висело в воздухе в районе Одинокой Сосны, и сквозь него я ничего не мог видеть. Но когда бомбардировка на время прекратилась, мы услышали огонь пехоты – словно раскаты грома, когда начинается дождь. И наблюдатели рядом с нами закричали: “Англичане ворвались в наши траншеи!” Наше наблюдение за этой бомбардировкой привело нас к заключению, что солдаты в траншеях не смогут отразить атаку, поскольку они понесли тяжелые потери. В этот момент Мустафа Кемаль-паша отдал приказ по телефону: “Батальону резерва немедленно выдвинуться к Одинокой Сосне!” Батальон был готов выступить. Я приказал как можно быстрее выдвинуться к Одинокой Сосне. На марше мы примкнули штыки. Как только мы вошли в долину, мы попали под огонь англичан, расположившихся в верхней части долины. Недалеко отсюда я встретил командира одного из батальонов, который удерживал центральный участок фронта у Одинокой Сосны. Я спросил: “Что случилось?” Но он пребывал в шоковом состоянии и повторял: “Мы проиграли, мы проиграли!” Я видел, что было бесполезно их о чем-либо спрашивать, и не стал терять время».

Зеки-бей повел своих людей в контратаку, причем предшествовавшая ей артподготовка внесла смятение в ряды австралийцев. Они были оттеснены на 1 км.

Австралийцы вновь атаковали 12 и 15 августа. А самая масштабная атака произошла 27 августа. Все атаки окончились безрезультатно, причем турки понесли сравнительно небольшие потери в 3860 убитых и раненых.

Турецкие войска смогли удержать все ключевые позиции на Галлиполийском полуострове. К концу августа они ввели в бой 20 дивизий. В сентябре Болгария присоединилась к Центральным державам, что сделало продолжение Дарданелльской операции бессмысленным. Уже 9 сентября батарея 240-мм австрийских гаубиц, германская батарея 150-мм гаубиц и мортирная батарея прибыли на западную конечную станцию Узункопру вместе с 500 германскими и австрийскими специалистами, включая трех офицеров Генерального штаба.

Англо-французские войска в Дарданеллах сталкивались со все возрастающим сопротивлением. Осознав, что решающего упеха достичь не удастся, союзное командование решило эвакуировать десант. Когда поздней осенью 1915 года сопротивление сербов было сломлено и германские и австрийские снаряды двинулись в Турцию потоком, союзники поняли, как опасно оставаться на побережье Галлиполи под высотами, занятыми турками. В период с 20 декабря 1915 года по 8 января 1916 года англо-французская армия покинула Дарданеллы, оставив туркам значительные трофеи в виде части своего обоза.

В ходе сражения за Дарданеллы турки потеряли 56,6 тыс. убитыми, 97 тыс. ранеными, 11,2 тыс. пропавшими без вести, а всего 164 828 человек. Кроме того, было эвакуировано 64,4 тыс. больных. По турецким данным, около 21 тыс. раненых и больных умерли в госпиталях. Тогда общие потери турок составляют 229 268 человек, а безвозвратные – 88,8 тыс. человек.

Британские потери убитыми и умершими от ран и болезней составили 34 072 человека, французские – более 10 000, австралийские – 8709, новозеландские – 2721, индийские – 1358 и ньюфаундлендские – 49 человек, а всего 56 707 человек. Потери ранеными составили соответственно у Англии – 78 520 человек, у Франции – 17 371, у Австралии – 19 441, у Новой Зеландии – 4752, у Индии – 3421, у Ньюфаундленда – 93 человека, а всего – 123 598. Кроме того, англичане потеряли 7654 пропавшими без вести. Общие боевые потери союзников составили 187 959 человек, включая 64 361 – безвозвратные. Потери Англии и стран Британской империи эвакуированными больными составили около 90 тыс. человек, а французской армии – около 20 тыс. человек. Вместе с эвакуированными больными общие потери союзников достигают около 298 тыс. человек.

Общие потери союзников в 1,3 раза превышали потери турок – за счет большого числа больных. А вот по безвозвратным потерям соотношение было в пользу союзников – 1,38: 1. Но стратегически сражение за Дарданеллы стало важной победой Турции и ее союзников. Благодаря этой победе война продержалась еще три года, а Россия осталась в блокаде со стороны Средиземноморья, что способствовало революции 1917 года.

Кемаль покинул Галлиполи несколько раньше, чем войска Антанты. В ноябре 1915 года он тоже был эвакуирован, но по медицинским показателям – из-за наступившего физического и нервного истощения. В Дарданеллах он заслужил репутпацию храброго, решительного и умелого полководца. Имя Кемаля стало известно всей Турции.

Кемаль так вспоминал о сражении в Дарданеллах: «Англичане хвастаются, что их солдаты и офицеры, высадившиеся в Ари Бурну и бухте Сулва, сражались храбро и мужественно. ‹…› Наши офицеры и солдаты, с любовью к родине и религии героически защищавшие ворота к своей столице Константинополю от такого сильного врага, имеют право гордиться своим успехом. Я поздравляю всех тех, кто сражался в боевых частях под моим командованием. Я помню с глубоким и вечным уважением о всех тех, кто пожертвовал своими жизнями и стали мучениками ради этой великой цели».

Тотчас после Дарданелл он добился встречи с министром иностранных дел, чтобы обсудить с ним «важные государственные вопросы, касающиеся науки, искусства, промышленности и текущих дел». Он прямо предупредил: «Государство на пороге гибели». Министр резко возразил: «Мы Вас очень уважаем за то, что Вы сделали у Ари Бурну и Анафарты. Поэтому я принял Вас. Но я – министр, и доверяю правительству, я целиком согласен с ним, с Генеральным штабом и командованием армии в оценке ситуации. Возможно, вы не знаете всей правды!»

Однако шум ликований по поводу победы в Дарданеллах не мог заглушить пессимизма Кемаля. Во время одного из многочисленных банкетов, устроенных прессой в его честь, он заявил: «Энвер бездарен, он не в состоянии командовать армией. А Талаат – невежда, неспособный руководить политикой государства и причиняющий государству вред. Они вредят армии, направляя ее то в одном, то в другом направлении без всякой пользы. Завтра будет еще хуже. Немцы будут делать всё, что захотят, и поставят под свой контроль страну и армию. И государство потеряет свою независимость». Энвер в свою очередь по-прежнему не любил Кемаля, но вынужден был признать его военный талант, которого так недостовало самому военному министру.

После Дарданелл Кемаля ждало повышение. Энвер не мог не прислушаться к мнению немцев, высоко оценивших способности Кемаля. Да и для турецкого общества он стал героем. Учитывая, что в ходе битвы за Дарданеллы Кемаль командовал войсками, по своему составу не уступавшими корпусу, неудобно было теперь назначать его на меньшую должность, чем командир корпуса. И 27 января 1916 года Кемаль принял наконец командование XVI корпусом в Эдирне. Но уже в марте корпус из двух дивизий в составе 2-й армии был переброшен на Кавказский фронт, в район севернее Дьярбакыра, куда Кемаль прибыл 27 марта. 1 апреля Кемаль получил наконец эполеты паши, которые давали генеральское звание. Он был произведен в генерал-майоры (мирлива).

На Кавказском фронте дела для турок шли не лучшим образом. 16 апреля русские войска захватили важный порт Трабзон на черноморском побережье. Только к середине лета весь корпус Кемаля оказался на Кавказе и занял позиции у озера Ван. Переброска затянулась из-за плохих дорог, которые десятилетиями не ремонтировались.

7–8 августа, в ходе начавшегося наступления 2-й турецкой армии на Кавказском фронте, Кемаль-паша отбил у русских Битлис и Муш, но общее турецкое наступление здесь не привело к успеху, и в конце сентября под натиском русских XVI корпусу пришлось оставить Муш. Небольшой выигрыш территории дался туркам большой кровью. Из 100 тыс. участвовавших в наступлении солдат и офицеров 30 тыс. были убиты и ранены. Пленных было мало. К концу сентября во 2-й турецкой армии осталось лишь 60 тыс. штыков. Причина неудачи была в том, что 3-я и 2-я армии наступали не одновременно, а последовательно, и русские имели возможность бить их по частям. Но при этом корпус Кемаля действовал наиболее умело. Его пехота вела себя на поле боя тактически грамотно, а сам Кемаль оперативно принимал решения в быстро меняющейся обстановке.

Осенью линия фронта на Кавказе стабилизировалась, обе стороны испытывали серьёзную нехватку людских сил и ресурсов в условиях приближавшейся холодной зимы. Переброска на этот фронт весной 1916 года турецких частей из района Дарданелл способствовала тому, что продвижение русских армий в глубь Анатолии было остановлено. Наибольшие потери турецкая армия несла от бездорожья, болезней и недостатка снабжения. За успехи на Кавказском фронтеКемаль был награжден медалью «Золотого меча ордена Имтияз».

На Кавказском фронте наступило затишье. Зимой и весной стороны восполняли потери и готовились к новым боям, которым из-за Февральской революции в России уже не суждено было начаться.

16 марта 1917 года Кемаль-паша был назначен командующим 2-й армией в Дьярбакыре, бывший командующий которой Ахмет Иззет-паша стал командующим Анатолийской группой армий. 24 июня 1917 года Энвер-паша созвал совещание в Алеппо для обсуждения военных планов группы «Йылдырым», сражавшейся против англичан в Палестине и Месопотамии. На совещании присутствовали Джемаль-паша, Эрих фон Фалькенгайн, бывший германский военный министр и командующий германскими войсками в Румынии, Лиман фон Сандерс, Халиль-паша, Мустафа Кемаль-паша, а также ряд других генералов. Энвер-паша объявил о намерении создать 7-ю армию в верховьях Евфрата из дивизий, освободившихся на европейских театрах боевых действий после разгрома Румынии и русской революции. По плану Энвера-паши, 6-я армия Халиля-паши должна была атаковать вдоль Тигра в направлении на юг, а 7-я армия – вдоль Евфрата в направлении на восток. Командовать этой группой армий должен был германский генерал Эрих фон Фалькенгайн, а во главе 7-й армии предполагалось поставить Кемаля-пашу. Тогда англичане в Багдаде будут взяты в клещи и разгромлены. Но Джемаль-паша был от этого плана не в восторге. Он считал, что вместо того, чтобы пытаться отбить Багдад, туркам стоит сосредоточить немногие оставшиеся у них свежие дивизии в окрестностях Алеппо в качестве стратегического резерва, способного реагировать на любые новые угрозы на Кавказе, в Палестине или Месопотамии. Энвер возразил, что наступление на Багдад уже согласовано с германским Генеральным штабом, который обещает предоставить для нее «лучшего германского генерала», а также легкопехотную дивизию из 6 батальонов с большим количеством пулеметов.

Очевидно, немцы надеялись, что наступление на Багдад заставит англичан перебросить в Месопотамию несколько дивизий с Западного фронта. Но на самом деле против турок в основном сражались британские дивизии из Индии, Южной Африки, Новой Зеландии и Австралии. И в случае турецкого наступления новые дивизии для Месопотамии англичане наверняка взяли бы из этих регионов, причем у этих новых дивизий все равно было бы мало шансов попасть на Западный фронт.

Группа «Йылдырым» насчитывала всего 38 тыс. солдат и офицеров и 260 орудий, тогда как противостоявшая ей британская армия – 190 тыс. человек и 430 орудий. Тем не менее германское командование настаивало на наступлении с целью захвата Багдада, причем в самое ближайшее время. Точку зрения немцев поддерживал и Энвер-паша. Но другие турецкие генералы, а также морской министр и губернатор Сирии Ахмед Джемаль-паша утверждали, что группа армий не в состоянии предпринять наступательную операцию в обозримом будущем и сможет наступать лишь тогда, когда к ней присоединятся значительные германские силы, на что всерьез рассчитывать не приходилось.

Февральская и в особенности Октябрьская революции в России фактически привели к ликвидации Кавказского фронта. Только в декабре 1917 г. с этого фронта ушло 40 тыс. русских солдат, что дало возможность турецкому командованию снять оттуда значительную часть войск и перебросить их на Месопотамский фронт против английской армии. Однако даже это не привело к ликвидации численного перевеса англичан, не говоря уже о том, что по своим боевым качествам британские дивизии превосходили турецкие.

27 ноября 1917 года Германия и Турция подписали специальное соглашение о сотрудничестве до конца войны, которое запрещало сторонам заключать сепаратный мир. По настоянию Турции немцы внесли в соглашение особый пункт «о тесном сотрудничестве обеих союзных сторон в распределении захваченной у врага добычи».

5 июля Кемаль-паша был назначен командующим новой 7-й армией в Алеппо, которая еще только формировалась. В командование армией он вступил только 8 августа. У Кемаля оставались большие сомнения по поводу наступления на Багдад. В середине августа состоялось еще одно совещание высшего военного руководства Османской империи, на котором присутствовали германский генерал Эрих фон Фалькенгайн. Джемаль-паша указал на угрожающее положение 4-й армии в Палестине. Фалькенгайн его поддержал и заявил, что 7-ю армию надо сперва использовать для того, чтобы отбросить англичан за Суэцкий канал, и лишь потом попытаться наступать на Багдад. Кемаль-паша считал, что 7-ю армию надо использовать прежде всего для угрозы Синайскому полуострову, а от наступления на Багдад следует вообще отказаться.

Вскоре, в конце июля, Фалькенгайн был назначен командующим армиями в Палестине, несмотря на возражения Джемаля-паши. У Фалькенгайна с Кемалем-пашой постоянно возникали трения по военным и политическим вопросам. 20 сентября Кемаль направил длинное письмо-рапорт Энверу, а его копии – Талаату и великому визирю. Он выражал озабоченность тем, что Турция не в состоянии предпринимать решительные военные усилия, и настаивал на возвращении к оборонительной стратегии. Кемаль требовал бережного и продуманного использования резервов. Он основывался на предпосылке, что британцы, имея превосходство в линиях коммуникаций, как морских, так и железнодорожных, смогут обеспечить себе численное превосходство на любом из театров боевых действий, где турки решат атаковать. Кемаль также поддержал идею слияния 7-й и 8-й армий и выразил готовность покинуть свой пост, чтобы вместо него был назначен германский генерал фон Кресс. Кемаль также предлагал провести внутренние реформы, касающиеся гражданского управления, чтобы армия чувствовала поддержку народа и могла быть обеспечена всем необходимым. Он резко осудил германское влияние на турецкую стратегию и выразил обеспокоенность тем, что Турция превращается в «германскую колонию». За неблагоприятную стратегическую ситуацию Кемаль винил прежде всего немцев. Он выдвинул идею, что Турция вплоть до конца войны должна отказаться от проведения наступательных операций, включая возможное наступление на Багдад, и сосредоточиться на обороне. Он доказывал, что стратегическая оборона – это единственный выход, и что незачем истощать и без того скудные ресурсы в бесплодных атаках. Вместо этого надо создать резервы для отражения грядущего наступления союзников. Он указывал на неэффективность местных властей, упадок экономики и ослабление армии. Кемаль предупреждал: «Война глубоко деморализовала все население страны… Бессилие гражданского правительства абсолютно… Если война продолжится, это приведет к полному краху султаната».

Он также рекомендовал сместить немецких офицеров с командных постов, так как немцы используют турок в своих собственных интересах, и советовал отправить 7-ю армию на Синай. Кроме того, Кемаль обменялся гневными письмами с Фалькенгайном, где высказывал те же мысли. Разумеется, такой рапорт Энвера не обрадовал, и 4 октября он сместил Кемаля-пашу с поста командующего 7-й армией. Его место занял Февзи-паша. Собственно, другого трудно было ожидать. Но Кемаль подобные удары судьбы переносил стойко. 15 октября он отправился в Стамбул, где продолжил свою критику правительственной стратегии. Вероятно, в то время он уже догадывался, что Центральные державы, в том числе и Турция, войну проиграют, и задумывался над тем, как минимизировать для Турции последствия неизбежного поражения. Критика Кемалем Энвера продолжалась всю зиму. Неудивительно, что паша оставался безработным, хотя и хлопотал о новом командном назначении в действующую армию. Страдая от бездеятельности, он на два месяца отправился поправить здоровье в австрийский Карлсбад.

Но это случилось уже после начавшегося 31 октября британского наступления в Палестине. Фалькенгайн приказал отойти на 10 км на новую оборонительную линию. Отступление совершалось по ночам под прикрытием арьергардов, которые несли тяжелые потери. Много турок попало в плен. К 9 ноября 8-я армия, на которую пришелся главный удар, откатилась на 20 км. Но 7-я армия отступала в гораздо большем порядке, очень медленно отдавая неприятелю территорию.

В Стамбуле Кемаль познакомился с главным интендантом армии Исмаилом Хаккы-пашой, человеком весьма влиятельным. От него зависело снабжение армии, и худо-бедно он с этой задачей справлялся, хотя не забывал и про собственный карман. Хаккы лучше многих других в империи видел, что крах приближается. Они с Кемалем обсуждали возможность создания чрезвычайного «кабинета спасения», состоящего только из военных. По словам Салиха Бозока, друга и адъютанта Кемаля, по просьбе Кемаля Хаккы назвал кандидатов в такое правительство: Джемаль, Халиль и Кемаль. «А Энвер?» – спросил Кемаль. «Это наилучший выбор», – ответил Хаккы. Тогда Кемаль заявил: «Я предпочитаю оставаться на командном посту в армии, чтобы защищать правительство, а не быть членом этого кабинета». По свидетельству же другого адъютанта Кемаля, Шюкрю Тезера, Хаккы предложил свергнуть султана и провозгласить республику. «А кто ее возглавит?» – поинтересовался Кемаль. «Ты, я и, конечно же, Энвер», – ответил Хаккы, после чего Кемаль потерял интерес к «кабинету спасения».

Через несколько дней его вызвали к Энверу. Выйдя оттуда, Кемаль в ярости заявил: «Теперь Энвер-паша может предать меня суду военного трибунала… Исмаил Хаккы всё отрицает, я – единственный обвиняемый. Энвер может меня казнить, обвинив в подготовке государственного переворота». Но когда Энвер снова вызвал строптивого пашу в свой кабинет, Кемаль заверил его в своей преданности, чему Энвер вряд ли поверил. Вскоре Энвер пригласил Кемаля в свою резиденцию в Куручешме на берегу Мраморного моря. Когда в приемной у него потребовали сдать оружие, Кемаль отказался и позвал своего адъютанта. Тут появился Энвер, и они стали беседовать как ни в чем не бывало. Кемаль убедился, что Энвер не рискует его арестовать, опасаясь взрыва недовольства в армии и народе. 7 ноября 1917 года Кемаль был даже причислен к турецкому Генеральному штабу.

Надо сказать, что к концу 1917 года Турция уже отмобилизовала основную часть своих людских резервов. В армию была привлечена вся молодежь призыва 1918-го, 1919-го и даже 1920 года.

20 декабря 1917 года наследный принц Вахидеддин начал официальный визит в Германию, и Кемаль оказался в его свите. Турецкая делегация оставалась в Германии вплоть до января 1918 года. Возможно, Энвер рассматривал эту командировку Кемаля как своего рода почетную ссылку и надеялся, что он останется в Германии по крайней мере до окончания войны. Однако Кемаль не только не умирал от скуки во время этого трехнедельного путешествия, но и сумел сблизиться с наследником османского престола. По этому поводу Кемаль в июле 1918 года писал в своем дневнике: «Между нами возникли в определенной степени доверительные отношения», – отметил он. Наследник трона, будучи несдержанным, как и Кемаль, был покорен энтузиазмом паши, а Кемаль в свою очередь обнаружил, что вялость, инертность Вахидеддина – всего лишь маска, искусно скрывающая амбиции наследника. Кемаль критиковал Энвера и немцев и предлагал принцу возглавить армию, где он стал бы начальником Генерального штаба. 4 января 1918 года Вахидеддин с Кемалем вернулись в Стамбул. Вахидеддин занял свое место во дворце наследного принца, а Кемаль опять остался без должности.

Кемаль, как опытный генерал, сумел при посещении германского Западного фронта изучить не только те объекты, которые немцы хотели показать, но и ряд других, по своему усмотрению. Он пришел к убеждению, что для Германии война проиграна и что Турция должна выйти из подчинения немцам.

Острые приступы почечных колик вынудили Кемаля оставаться дома на постельном режиме в течение месяца, а в середине мая он отбыл на лечение в Карлсбад. Болезнь угнетала Кемаля, но он всё же в марте дал большое интервью Рушену Эшрефу, молодому журналисту из «Нового обозрения». Кемаль предупредил: «Естественно, я не собираюсь говорить с вами о вопросах, касающихся военной тайны; они не интересуют ни вас, ни ваших читателей».

Интервью было вполне панегирическим по отношению к паше. Одно перечисление ранений Кемаля должно было расположить к нему читателей: «Да, я заметил след от пули на правой стороне мундира. Находящийся рядом офицер спросил: “Вы ранены, эфенди?” Я мгновенно подумал о том, как могло бы повлиять это известие на моральный дух солдат. Я тут же прикрыл рукой рот офицера: “Замолчи! Осколок шрапнели ударил меня в грудь, попав точно по карману, где были часы. Часы разлетелись вдребезги, а на груди остался лишь след от осколка…”» Так Кемалю помогали увековечить его славу. На журналиста Кемаль произвел огромное впечатление, и позже он одним из первых присоединится к мятежному паше в Анатолии. Кемалю журналист тоже понравился, и после интервью паша подарил ему фотографию с дарственной надписью, где хвалил турецкую молодежь, «стремящуюся отыскать и распространять свет среди мрака и безнравственности сегодняшнего дня во имя любви к родине и правде». И многозначительно добавил: «Вы – достойный представитель нового поколения. Я ожидаю от вас серьезной помощи…»

Кемаль прибыл в Карлсбад в июле 1918 года. Курортной публике запомнился мужчина среднего роста, с канотье в руках. Только взгляд, лишенный былой харизмы, выдавал последствия изматывающей болезни. Лицо с небольшими усами, со впалыми щеками и выступающими скулами выдавало усталость и страдания. Светлые волосы были тщательно зачесаны назад. Кожаные перчатки, начищенные до блеска ботинки, рубашка и брюки с идеальными складками – все было по последней моде. Если бы не болезнь, Кемаль смотрелся бы настоящим щеголем.

В Карлсбаде Кемаль пробыл месяц. В день прибытия врач предупредил его: «Вы приехали сюда на серьезный курс лечения, а не развлекаться». Карлсбад был популярным бальнеологическим курортом. Выпив сернистой воды, приняв лечебные грязи, все шли в рестораны, чтобы поесть и приятно провести время.

Кемаль неукоснительно следовал всем предписаниям врача. Выпивал два стакана воды небольшими глотками перед завтраком, после завтрака брал грязевую ванну, а каждое утро накладывал грязевой компресс. Третий стакан воды выпивался после обеда и, наконец, последний стакан перед сном в десять часов вечера. Но все это не мешало ему проводить вечера в ресторанах и клубах, с обильным потреблением недиетической пищи и спиртного, что сводило лечение насмарку.

Во время лечения в Карлсбаде Кемаль вед дневник, опубликованный лишь в 1981 году. Врач, пораженный его молодостью, как-то поинтересовался: «Вы стали генералом очень рано. Есть ли еще столь же молодые генералы в Турции?» Кемаль ответил: «Доктор, в нашей армии немало генералов-стариков. Их – подавляющее большинство. Мы стали молодыми генералами только потому, что в чрезвычайных условиях войны родина нуждается в нас».

Однажды Кемаль сделал строгий выговор метрдотелю, который принял его за полковника. Отныне стол был зарезервирован на имя «Кемаля-паши, командующего армией». Он встретился с женщиной, готовившей книгу о турецких героях войны. А вечером Кемаль долго беседовал о былых сражениях с одной из соотечественниц. Именно ей он заявил, что «мужество командующего состоит в том, чтобы нести ответственность за свои решения».

В дневнике отразилась повышенная нервозность автора: «Я проснулся в 7 утра, думая, что еще только 6 часов. Я выразил недовольство своему ординарцу Шевки. Он начал меня брить, но мой гнев его настолько смутил, что он делал это неловко. Мой гнев все нарастал, я не мог его подавить… Сейчас я настолько взвинчен, что одно присутствие Шевки меня раздражает». А ведь верный ординарец всегда был рядом с ним, в том числе под пулями на фронте.

Кемаль отличался как сентиментальностью, так и бьющей через край энергией. Он ценил все радости жизни, будь то танцы, алкоголь или женщины, и предавался им в избытке. Он посещал не только рестораны, но и бордели во всех городах, куда забрасывала его судьба. Так он получал необходимую разрядку от тяжких военных трудов. Но на этот раз в Карлсбаде ни бальные танцы, прогулки в ландо по паркам, ни светские приемы, ни вечерние беседы в ресторанах не смогли восстановить его душевное равновесие. Паша слишком хорошо сознавал, что война Центральными державами проиграна, и после поражения его родину может ждать совсем незавидное будущее.

Кемаль брал уроки, чтобы усовершенствовать свой разговорный немецкий, поскольку, по его собственному признанию, «краснел, когда не мог выразить по-немецки то, что хотел сказать». Точно так же он совершенствовался и во французском. Этим языком с ним занималась одна молодая швейцарка. Кемаль всегда интересовался языком философов эпохи Просвещения и Великой французской революции. И преуспел настолько, что примерно сорок страниц карлсбадского дневника написал по-французски. Ведь это был язык местной светской публики. И в Карлсбаде он читал исключительно французские романы: «Бунт» Андре Бомье, «Шагреневую кожу» Оноре де Бальзака, «К эшафоту» барона Батца.

Кемаль вообще очень любил читать, и с огромным удовольствием предавался чтению не только на отдыхе в Карлсбаде, но и в суровые военные будни. Во время сражений в Восточной Анатолии в 1916 году он ухитрялся читать «Сафо» Альфонса Доде, «Османскую историю» Намыка Кемаля и стихи Тевфика Фикрета.

И вот к каким интесным мыслям пришел Кемаль на основе прочитанного, например, по поводу женщин и брака: «Не будем страдать паранойей. Пусть женщины будут свободны, пусть получают образование… важно, чтобы они становились личностями. Что же касается частных отношений, то давайте искать спутницу, учитывая нашу природу и нашу собственную нравственность, и вместе с ней будем принимать решение о создании семьи, если мы уважаем друг друга, соответственно ведем себя, и пусть женщина ведет себя так же!»

Узнав о смерти султана Мехмеда V Решада, последовавшей 3 июля, Кемаль сожалел, что не был в это время в Стамбуле и не мог присутствовать на похоронах. «Смена султана – очень важное событие для страны и нации», – подчеркнул он в дневнике. Он хорошо знал нового султана, Мехмеда VI Вахидеддина, и направил ему поздравительную телеграмму. Между тем его главный враг по-прежнему оставался у власти. 8 июля Кемаль записал в дневнике: «Энвер-паша продолжает свою политику, направленную против меня. Как я должен реагировать?» Очевидно, военный министр пытался опорочить Кемаля перед Мехмедом VI.

Воцарение нового султана могло способствовать новому назначению Кемаля на важный пост в армии. Но для этого ему надо было быть в Стамбуле, а болезнь не позволяла прервать лечение. Его по-прежнему изматывали почечные колики, а ресторанные излишества не способствовали быстрому успеху лечения. Кемаль часто страдал то от венерических болезней, то от приступов усталости, а иной раз почки совсем отказывали. В конце июля, возвращаясь в Турцию, он записал в дневнике: «Карлсбад не принес мне должного облегчения; все те же проблемы со здоровьем». К физическим страданиям примешивались моральные. В дни, когда решается судьба Турции, он оказался не у дел. И записывал в дневнике: «Я говорил и повторяю еще раз, что если бы я был наделен властью, то смог бы провести реформы, необходимые нашему обществу, я совершил бы переворот. В отличие от других я не верю, что можно постепенно, шаг за шагом заставить людей думать так, как я. До сих пор я потратил слишком много времени для изучения цивилизованной жизни, и почему теперь я должен опускаться до уровня народа? Я должен поднять его до своего уровня! Не я должен уподобляться людям, а, наоборот, они должны стать такими, как я. Как это сделать, еще требует тщательного изучения; но сделать это необходимо».

Кемаль хотел во что бы то ни стало, даже посредством насилия, вывести народ из темноты и невежества и приобщить его к ценностям европейской культуры. За пять лет до создания республики у Кемаля уже был набросок плана реформ. Но, чтобы начать его осуществлять, требовалось одно: прийти к власти.

И Кемаль решил, что его время пришло и надо возвращаться, наплевав на болезнь. 29 июля он записал в дневник: «Этим вечером я решил вернуться в Вену». А 5 августа он был уже в Стамбуле. К тому времени поражение Германии на Западном фронте стало очевидным. Кемаль понял, что война вот-вот закончится, а кризис, связанный с военным поражением, откроет новые возможности для политических преобразований Оттоманской империи.

По прибытии в столицу Кемаль встретился с маршалом (муширом) Иззетом, недавно назначенным генерал-адъютантом султана. Они познакомились еще во время Балканских войн, а затем снова встретились в Восточной Анатолии в 1916–1917 годах. У Кемаля с Иззетом, албанцем по происхождению, установились дружеские отношения.

4 июля 1918 года Вахидеддин взошел на престол, став султаном Мехмедом VI. Он был давним поклонником Кемаля и добился его возвращения к активной военной службе. 7 августа 1918 года, через два дня после возвращения, Мустафа Кемаль-паша был награжден орденом Меджидие первой степени с мечами и вновь назначен командующим 7-й армией в Палестине.

Кемаль попросил аудиенции у нового султана, и тот согласился принять его. В течение трех недель, проведенных в столице, Кемаль был принят Вахидеддином четыре раза, причем два из них – наедине. Об этих встречах можно судить только по воспоминаниям самого Кемаля, опубликованным в 1926 году.

Встретившись с султаном, Кемаль заявил: «Прежде всего нужно взять под контроль армию. Только тогда можно будет принять необходимые меры для сохранения стабильности». А позднее, уже во время третьей встречи, когда султан заметил, что население голодает, Кемаль возразил: «Ваше замечание совершенно справедливо, но ваше намерение накормить население Стамбула не освободит Ваше величество от необходимости прибегнуть к другим, более насущным и безотлагательным мерам во имя спасения страны… До тех пор, пока сила, обязанная защищать государство, нацию и всех ее союзников, находится в руках другого, вы будете лишь называться падишахом». Кемаль явно намекал на необходимость сместить Энвера-пашу с постов военного министра и начальника Генштаба.

Турецкие войска летом 1918 года были в плачевном состоянии. Повсюду, кроме Кавказа, они отступали под натиском неприятеля. Дезертирство приобрело небывалые размеры. Находившиеся в Стамбуле европейцы в июле 1918 года утверждали, что более двухсот тысяч дезертиров гуляют по Анатолийскому плоскогорью, где не было боевых действий. Разведка союзников сообщала о мятежах, потрясающих турецкую армию. В течение последнего года этой «войны без надежды мы испытывали чувство стыда», признается позднее Исмет Инёню. Сам Кемаль, когда султан назначил его командовать 7-й армией в Сирии и Палестине, был разъярен, что армия, которую он формировал, потеряла большую часть солдат и осталась почти без боеприпасов и продовольствия.

Вахидеддин в беседе со своим послом в Швейцарии высказал еще большую тревогу, чем во время встреч с Кемалем. Он выразил сожаление о разногласиях между ведущими турецкими политиками. Султана беспокоил рост пожаров в Стамбуле, что он считал следствием поджогов как формы проявления недовольства существующим положением. Его не радовал и моральный дух армии. Султан прямо заявил послу: «Я опасаюсь общенародного восстания, и, к несчастью, ситуация оправдывает бунт… Сейчаст я не знаю никого, кому бы я мог доверить сформировать правительство… Мое государство на пороге гибели…» Мехмед VI уже понимал, что за пределами Стамбула царит хаос. Банды грабителей, зачастую состоящие из дезертиров, прихвативших с собой оружие, бродили по стране в поисках добычи. Крестьяне, не надеясь больше на помощь полиции и жандармерии, предпочитали бежать в горы с тем имуществом, которое могли унести с собой.

Кемалю не удалось убедить Вахидеддина сместить Энвера. Правда, в Стамбуле у него оставались друзья – тот же Иззет-паша или Али Фетхи, наконец вернувшийся из Софии и занявший видный пост в партии «Единение и прогресс».

Кемаль считался одним из наиболее выдающихся патриотически настроенных турецких офицеров. Когда стало ясно, что Германия и Турция проиграют Первую мировую войну, эти военные решили сделать все, чтобы сохранить независимость Турции как преемницы Оттоманской империи и территориальную целостность земель, населенных этническими турками. Уже летом 1918 года Кемаль, нисколько не сомневаясь в грядущем поражении, установил контакт с группой националистически настроенных офицеров, прежде всего с Фетхи (Окяром) и Рауфом (Орбаем), которые составили заговор, направленный на свержение правительства младотурок. В новом правительстве, которое планировали создать заговорщики, Кемаль рассчитывал стать министром обороны.

22 сентября султан назначил Кемаля своим почетным адъютантом. Едва придя в себя после очередного приступа почечных колик, паша отправился на Палестинский фронт.

С начала сентября Талаат запрашивал у Берлина дополнительную поддержку, но немцы отказали, так как в это время уже рушился их Западный фронт. Болгары 29 сентября подписали перемирие в Салониках. Дорога к Стамбулу была открыта для союзников.

Между тем и на Палестинском фронте положение было неблагоприятно для турецких войск. В августе 1918 года здесь у британского фельдмаршала Алленби было 56 тыс. штыков, 11 тыс. сабель и 552 орудия. У группы армий «Йылдырым» было 40 598 пехотинцев, вооруженных 19 519 винтовками, 273 легкими и 696 тяжелыми пулеметами и 402 орудиями. Кроме того, в тылу турок действовали арабские партизаны.

7-я армия была одной из трех армий группы армий «Йылдырым», которой командовал старый знакомый Кемаля Лиман фон Сандерс. Она состояла из III корпуса (1-я и 11-я пехотные дивизии) и XX корпуса (26-я и 53-я пехотные дивизии). Корпусами командовали друзья Кемаля, Али Фуад и Исмет. Но в дивизиях не хватало людей, артиллерии, продовольствия и боеприпасов. 7-я армия по штату должна была насчитывать 60 тыс. солдат и офицеров. Но фактически в ее составе было лишь 20 тыс. человек, в том числе лишь 7 тыс. штыков. И люди, и мулы, от которых зависели передвижения в горах, были сильно истощены. 7-я армия оборонялась на широком фронте и не имела возможности в короткий срок укрепить его из-за отсутствия необходимых материалов.

19 сентября 1918 года командующий британскими Египетскими экспедиционными силами генерал сэр Эдмунд Алленби начал давно ожидавшееся наступление на Палестинском фронте, которое стало известно позднее как сражение у Мегиддо. Главный удар пришелся по XXIII корпусу 8-й турецкой армии, чей правый фланг упирался в Средиземное море. Здесь англичане имели двенадцатикратный перевес в людях и четырехкратный перевес в артиллерии. Наступление началось на рассвете, и уже через два часа фронт 8-й армии, которая ввела в бой все свои скудные резервы, был прорван. Лиман фон Сандерс потом утверждал, что уже к 7 часам утра 8-я армия перестала существовать как боеспособная сила. Алленби ввел в прорыв кавалерийский корпус из трех дивизий. Конница должна была захватить Наблус, где располагался штаб 7-й армии Кемаля. Отвлекающий удар англичане наносили в долине Иордана.

19 сентября Лиман фон Сандерс приказал 7-й армии начать отступление на север, чтобы предотвратить британский охват в районе Иордана. 20 сентября британская кавалерия взяла Назарет, чуть не захватив в плен самого Лимана фон Сандерса, который едва спасся. Под руководством Кемаля-паши 7-я армия отступила в полном порядке. 21–23 сентября III корпус вел арьергардные бои от Тубаса до Иордана. Это позволило отступающим частям 8-й армии блокировать обходное движение британских войск, а затем отступить за Иордан. К 25 сентября англичане захватили Хайфу, Акру и Меджидо. 27 сентября британская кавалерия форсировала Иордан. Тем не менее основная часть 7-й армии избежала уничтожения, равно как и остатки других армий группы армий «Йылдырым».

Турецкое командование верно определило, что главный удар будет наноситься в полосе 8-й армии, но не имело сил и времени ему противодействовать. Кемаль был не слишком удивлен, когда британская авиация, имевшая абсолютное господство в воздухе, в 5 часов утра 19 сентября бомбила его штаб, повредив телефонные линии. Вскоре британцы внезапно атаковали III корпус Исмета, но в целом их давление на фронт 7-й армии было незначительным. На следующий день Кемаль бросил несколько батальонов из XX корпуса на усиление корпуса Исмета. Хотя его армия удержала свои позиции, Кемаль вынужден был реагировать на угрозу обхода своего правого фланга большими массами пехоты и кавалерии. Он сообщил подчиненным, что собирается отступить к северу. III корпус прикрывал обход XX корпуса. Весть о катастрофе 8-й армии уже распространилась, и Кемалю было непросто поддерживать дисциплину. Тем не менее ему удалось отступить, сохраняя порядок в войсках, но британская кавалерия, перейдя Иордан, блокировала пути отхода.

Тогда Кемаль приказал своим частям идти прямо на восток, чтобы там перейти реку. Вместе с остатками 8-й армии им удалось сделать это в ночь с 23 на 24 сентября. Кемаль замедлил продвижение англичан с помощью 3-й кавалерийской дивизии, которая сдерживала неприятеля, пока 27 сентября 7-я армия не отошла к Дераа. Тем временем индийская и австралийская кавалерии двинулись к Дамаску, а арабские повстанцы Лоуренса Аравийского предпринимали атаки на Хиджазскую железную дорогу. Обеспокоенный тем, что захват противником Дамаска отрежет пути отступления для всей группы армий, Лиман фон Сандерс приказал Кемалю занять отсечную позицию юго-западнее города. Двигаясь на север в течение двух дней, корпус Исмета 30 сентября достиг станции Кисве на окраине Дамаска. Здесь была оборудована тонкая линия обороны, которая остановила неприятельскую кавалерию. Кемаль разместил 3-ю кавалерийскую дивизию на левом фланге III корпуса Исмета и использовал XX корпус Али Фуада, чтобы сдерживать арабов, пытавшихся перерезать пути отступления, пока все турецкие войска не успеют отойти. Остатки 4-й и 8-й армий следовали за 7-й армией, и их основная часть тоже успела проскочить Дамаск до того, как город был взят британскими войсками 1 октября. А через два дня пал и Бейрут. Потрепанные 26-я и 53-я пехотные дивизии из армии Кемаля, равно как и 3-я кавалерийская дивизия, не успели отойти и вынуждены были сдаться.

Кемаль отходил вдоль железной дороги на Баальбек вместе с XX корпусом, который он восстановил, используя 24-ю и 43-ю дивизии, в то время как III корпус блокировал дороги к северу от Эски-Хана. 4-я армия в это время обороняла Хомс, так как хорошие дороги на север шли только через этот город. Британские войска взяли Хомс 3 октября, но Кемаль успел отвести основные силы к Алеппо. 20 октября Кемаль передал 1-ю и 11-ю пехотные дивизии в состав XX корпуса, защищавшего Алеппо, а 24-ю и 43-ю дивизии, которые предстояло реорганизовать, – в состав III корпуса. Британская кавалерия 26 октября обошла Алеппо с северо-запада. Отряд, который пытался сдержать ее, возглавил лично Кемаль. Турки дрались мужественно, но силы были неравны, и 26 октября в 10 утра Алеппо пал. Но Кемаль успел отвести свою армию из города. К этому времени 4-я армия уже распалась, а 8-я армия была почти полностью уничтожена. 7-я армия осталась единственной уцелевшей армией на Палестинском фронте. Свой штаб Кемаль расположил в Катма, а затем в Рако и начал готовить новую оборонительную линию вдоль южной границы нынешней Турции. Ему была придана 2-я армия, оборонявшая побережье и Адану.

Менее чем за две недели турецкий фронт был прорван, пять тысяч турок погибли. Кемаль, командующий 7-й армией, старается спасти честь турецкой армии с присущими ему энергией и мужеством. В период с 18 сентября по 31 октября британские войска взяли 75 тыс. пленных и 360 орудий. Британские войска потеряли 6 тыс. убитых и раненых. Тем не менее отступление 7-й турецкой армии после поражения при Меджидо, которым руководил Кемаль-паша, историки считают одним из высших достижений военного искусства.

30 октября, в день, когда было подписано Мудросское перемирие, новый военный министр Ахмет Иззет-паша отозвал Лимана фон Сандерса в Константинополь. Вместо него командующим группой армий «Йылдырым» был назначен Мустафа Кемаль-паша, который 31 октября прибыл в Адану.

В результате боев, происходивших в сентябре – октябре 1918 года на Месопотамском фронте, англичане взяли 75 тыс. пленных и 360 орудий, потери английской армии составили 5343 человека – 782 убитых, 382 пропавших без вести и 4179 раненых.

Когда 31 октября в Адане Лиман фон Сандерс передавал Кемалю командование группой армий «Йылдырым» или, скорее, тем, что от нее осталось, немец не скрывал своего восхищения турецким генералом, который, по словам Лимана, «проявил себя во многих героических сражениях».

Наконец-то Кемаль стал командующим группой армий, но ее остатки были слабее его прежней 7-й армии. Тем не менее паша не отчаялся. Он защищает теперь южные границы Турции, но понимает, что судьба страны будет решаться не здесь, а в Стамбуле.

А там как раз происходили важные события. 7 октября 1918 года Комитет партии «Единение и прогресс» большинством голосов вынес решение об отставке правительства великого визиря Талаат-паши, которая последовала на следующий день, 8 октября. Теперь необходимо было создать такое правительство, которое могло бы найти общий язык с Антантой и добиться приемлемых условий мира.

Султан Вахидэддин и придворные круги хотели видеть новым великим визирем бывшего турецкого посла в Англии Тевфик-пашу, известного своим англофильством. Но младотурки широко проникли в государственный аппарат и противились этому назначению.

Только 13 октября собрался парламент, где младотурки сохраняли большинство. Теперь их лидеры старались выиграть время, чтобы успеть покинуть страну. Сказывалось влияние антантофильской партии «Свобода и согласие» (Хюрриет ве итилаф). 14 октября был достигнут компромисс и сформировано новое правительство во главе с маршалом Ахметом Иззетом-пашой (Фургачем), считавшимся англофилом. В нем осталось несколько министров-младотурок. Так, министром внутренних дел стал бывший посол в Софии, генеральный секретарь «Единения и прогресса» и друг Кемаля Али Фетхи-бей (Окяр), а министром финансов Джавид-бей, ранее занимавший этот же пост. Некоторые группировки требовали назначить военным министром Мустафу Кемаля-пашу, но султанский двор воспротивился этому.

С 14 по 19 октября 1918 года состоялся последний съезд партии «Единение и прогресс». Талаат-паша, выступивший с политическим докладом, признал полный крах политического курса младотурок и заявил, что «поскольку наша политика потерпела провал, теперь мы не можем оставаться у власти».

Первой и главнейшей задачей правительства Иззета-паши было заключение соглашения о перемирии. Для этого была сформирована специальная миссия во главе с морским министром Хюсейном Рауф-беем. Миссия попросила генерала Таунсенда, находившегося в турецком плену, стать посредником между Турцией и английским командованием. Тот согласился и в сопровождении губернатора Измира Рахми-бея 20 октября отправился в английский штаб на острове Лемнос, где 27 октября 1918 года состоялась первая встреча между английским адмиралом сэром Сомерсетом Гоф-Калторпом, командующим британским Средиземноморским флотом, и турецкой делегацией.

Султанский двор и новое турецкое правительство разрешили своей делегации принять все условия англичан. По утверждению Кемаля-паши, султан Вахидеддин открыто говорил, что «мы примем все условия англичан, какими бы они тяжелыми ни были… Я считаю, что англичане останутся верны многовековой дружбе и симпатии, которые питают к нам. Пройдет немного времени, и мы добьемся их милости». На самом деле условия перемирия оказались очень тяжелыми, и британской милости турки не дождались.

В результате переговоров на острове Лемнос 30 октября 1918 года на палубе британского броненосца «Агамемнон», стоявшего в заливе Мудрос, было подписано соглашение о перемирии.

Согласно Мудросскому перемирию, Турция обязана была безоговорочно сложить оружие и отдаться на милость победителя. Все важнейшие военно-стратегические и экономические центры страны подлежали оккупации войсками Антанты. Все стратегические железные и шоссейные дороги, транспортные средства, запасы продовольствия и топлива переходили в распоряжение союзников. Военнопленные стран Антанты немедленно освобождались и отправлялись на родину, а турецкие военнопленные пока что оставались в лагерях. Турция должна была отозвать свои войска из Закавказья и из Киликии, а в случае возникновения беспорядков в одном или нескольких армянских вилайетах союзники имели право оккупировать их. Османская империя согласилась на капитуляцию флота, демобилизацию своей армии, открытие проливов Босфор и Дарданеллы, на контроль союзников над железными дорогами и признала их право вмешиваться в конфликты практически в любом месте империи.

Возвратившийся с Лемноса Рауф-бей (Орбай) заявил: «Достигнутое перемирие превзошло наши ожидания. Спасены независимость государства, султанат и честь нации».

Но в 1927 году в своей знаменитой шестидневной речи «Нутук» Кемаль-паша оценивал перемирие в Мудросе несколько иначе. Он утверждал: «Группа держав, в которую входило и Оттоманское правительство, потерпела поражение в Великой войне. Оттоманская армия была сокрушена на всех фронтах. Условия подписанного перемирия были суровы. Столь длительная война истощила людей и сделала их нищими. Те, кто вверг народ и страну во всеобщий конфликт, бежали и теперь заботились только о своей собственной безопасности. Армия была лишена вооружения и боеприпасов, и такое положение вещей продолжало сохраняться. Державы Антанты не считали необходимым уважать условия перемирия. Под различными предлогами их войска оставались в Турции».

Кемаль поддержал правительство Иззета-паши, направив султану соответствующую телеграмму. В ней он одобрил заключение перемирия во имя спасения страны от полного краха, назначение Иззета великим визирем и введение в состав правительства Фетхи и Рауфа. В телеграмме Кемаль прямо не говорил об этом, но тогда он мечтал получить пост военного министра. В мемуарах, написанных в 1926 году, Кемаль подтвердил, что просил пост военного министра, хотя в тексте телеграммы этой просьбы не было. Вероятно, эта просьба была передана через Иззета и Фетхи.

Однако Иззет, занимавший по совместительству пост военного министра, уже явно опасался растущего влияния Кемаля и видел в нем опасного соперника, способного объединить вокруг себя младотурок и вообще всех сторонников реформ. В телеграмме, адресованной Кемалю, новый великий визирь писал: «Я надеюсь, что Аллах исполнит мои желания, позволив сотрудничать с Вами после заключения мира». Но тут же назначил полковника (ярбая) Исмета заместителем военного министра. Возможно, тем самым Иззет надеялся посеять раздор между двумя товарищами по оружию. Замечу, что Исмета еще Лиман фон Сандерс считал «одним из наиболее выдающихся турецких генералов». Исмет, будучи невысокого роста, не отличался представительной внешностью и более походил на служащего, чем на офицера. Но никакого непонимания между Исметом и Кемалем после назначения первого в военное министерство, вопреки ожиданиям, не возникло. Кемаль ценил Исмета, и когда того отозвали в Стамбул на столь высокую должность, он приветствовал это назначение и дал Исмету ряд ценных советов.

Чтобы принять от Лимана фон Сандерса командование над остатками турецких армий в Северной Сирии, Кемаль прибыл в Адану. 26 октября отряды 7-й армии под командованием Мустафы Кемаля останавливают наступление войск Антанты в Алеппо вблизи нынешних границ Турции.

Военные действия закончились 31 октября 1918 года в полдень. В этот час Кемаль стал новым командующим группой армий «Йылдырым», сопровождал генерала фон Сандерса на вокзал Аданы: немцы покидали Турцию.

Кемаль-паша провел одну из самых трудных в истории военного искусства операций – быстрое отступление разбитой армии в условиях, когда противник обладал значительно большей мобильностью, а в тылу действовали отряды арабских партизан. Чудом казалось также то, что после этого отступления Кемалю удалось сохранить боеспособность своей 7-й армии. Его репутация выдающегося полководца возросла еще больше.

Как пишет американский историк Эдвард Эриксон, Кемаль «без сомнения, был первым среди командующих османскими войсками, выдвинувшимися в годы Первой мировой войны. Он был страстным националистом и более или менее свободно говорил по-немецки и по-французски. Кемаль был бесстрашен в бою и непреклонным в своей способности вести войска к победе. Его свирепые контратаки против Анзака 25 апреля 1915 года подняли его до мировой славы. Однако его отступление с боями в Палестине под интенсивным нажимом врага было, вероятно, его наивысшим военным достижением. Он хорошо показал себя на всех уровнях. Он был солдатом из солдат с инстинктом политического борца, склонного к ближнему бою. Соревнуясь за политическое лидерство в «Единении и прогрессе» с Энвером, Джемалем и Талаатом, он, будучи амбициозным, постоянно вынужден был избегать маргинализации за счет получения незначительных должностей. Кемаль неизменно отстаивал рациональный стратегический выбор для империи, основанный на обороне, подкрепленной значительными резервами».

За годы Первой мировой войны посевные площади в Анатолии сократились вдвое. Поголовье скота уменьшилось с 45 до 19 миллионов. В ходе войны погибли 1421,4 тыс. жителей Оттоманской империи, включая 770,4 тыс. погибших и умерших военнослужащих. Потери ранеными составили 763,8 тыс. человек, а потери пленными – 145,1 тыс. человек. Кроме того, еще 9 тыс. пленных вернулись из русского плена еще до окончания войны.

Хотя Турция была аграрной страной, ее сельское хозяйство оставалось натуральным или полунатуральным. Стамбул и другие крупные города снабжались в основном за счет более дешевого импортного продовольствия. За 25 предвоенных лет только 4 года турецкая столица снабжалась исключительно турецким продовольствием. С началом войны импорт продовольствия резко сократился, главным образом из-за введенной Антантой экономической блокады, и добавилась необходимость снабжать многомиллионную армию. Ситуация усугублялась тем, что продовольствие требовалось доставлять из внутренних районов Анатолии, где пути сообщения были очень слабо развиты. В результате голодали и армия, и гражданское население.

Серьезные меры по исправлению продовольственного положения турецкое правительство предприняло только в 1916 году, когда в октябре был принят закон о сельскохозяйственной службе. Он предписывал крупным корпорациям в городах обеспечить поставки продовольствия посредством организации обработки необходимых для этих целей сельскохозяйственных площадей и выделения для этих целей сельскохозяйственных орудий, рабочей силы и транспорта. Тем турецким крестьянам, которые не были мобилизованы в армию, предписывалось в обязательном порядке обрабатывать минимально необходимые участки земли для обеспечения товарных поставок продовольствия. Все они считались мобилизованными на военную службу. В 1917 году крестьянам и землевладельцам было предписано определенную часть продовольствия продавать правительству по твердым ценам или уплачивать в счет налогов. В 1918 году было образовано Министерство продовольствия, которое должно было распределять продукты питания, а его глава Кара Кемаль-бей был объявлен «продовольственным диктатором». Тем не менее, последние два года войны голод ощущался во всех регионах Оттоманской империи, а союзники теперь отнюдь не торопились снабжать голодающую Турцию продовольствием.

Через восемь лет после завершения Первой мировой войны Кемаль так отозвался о периоде правления младотурок и о войне: «Мой долг поблагодарить всех тех, кто удержал меня в стороне от этой неудачи, но всё же следует напомнить, что делали они это бессознательно».

2 ноября 1918 года, после заключения, комитет партии «Единение и прогресс» созвал чрезвычайный конгресс, на котором присутствовали сто двадцать членов партии и было объявлено о самороспуске партии. В тот же день корабли союзников с десантом приблизились к Стамбулу. В связи с этим центральный Комитет «Единения и прогресса» рекомендовал своим лидерам покинуть страну. Вместо «Единения и прогресса» была создана партия «Возрождение» (Теджад-дуд), но она большим влиянием в стране не пользовалась.

В ночь на 3 ноября Энвер-паша, Талаат-паша, Джемаль-паша и несколько других видных младотурок сели на германский военный корабль и отплыли из Стамбула в Одессу, еще занятую австро-германскими войсками, а оттуда – в Германию.

7 ноября, в связи с окончанием войны, группа армий «Йылдырым» и 7-я армия были расформированы. Кемаль остался командующим 2-й армией и вернулся в Константинополь. Великий визирь Ахмет Иззет-паша предписал ему не препятствовать продвижению английских войск и предложил вернуться в Стамбул. Но Кемаль отказался брать на себя ответственность за возможную британскую оккупацию турецкой территории, подал в отставку и возвратился в столицу. В тот же день, 8 ноября, под давлением союзников ушел в отставку Иззет-паша, которого обвинили в том, что он позволил бежать вождям младотурок.

Во время отступления к Алеппо Кемаль оставался в контакте со своими друзьями и был в курсе того, что происходит в Стамбуле. Когда 10 октября рухнуло правительство партии «Единение и прогресс», Кемаль был слишком занят отступлением и никак не мог немедленно войти в правительство, которое сформировал Ахмет Иззет-паша. Напрасно Кемаль просил зарезервировать за ним место в кабинете. Вот Рауф и Фетхи вошли в правительство, но националисты все равно не смогли убедить Иззета не принимать соглашения о перемирии. Когда Кемаль 3 ноября смог наконец ознакомиться с полным текстом соглашения о перемирии, он пришел в ярость от его условий, передающих союзникам контроль над всеми ключевыми пунктами страны, включая Стамбул, Дарданеллы, Киликию и Мосул, а также над туннелем Позанти в Адане. Кемаль направил в Стамбул телеграммы протеста и утверждал, что будет сопротивляться, если британские войска попытаются захватить Искандерун. Иззет, однако, приказал ему оставить Искандерун без боя, принял его отставку, а затем и сам ушел с поста премьер-министра. 10 ноября Кемаль сдал командование 2-й армией и поездом из Аданы отправился в Стамбул.

10 ноября 1918 года Кемаль-паша покинул Адану, столицу Киликии, и отправился в Стамбул. 13 ноября паша сошел на перрон вокзала Хайдарпаша на азиатском берегу Босфора и увидел столицу под прицелом орудий противника. Флот союзников прибыл в тот же день в Стамбул и встал на якоре в Босфоре, направив свои пушки на дворец султана. Повернувшись к своему адъютанту, Кемаль прошептал: «Они уйдут так же, как и пришли». И ведь не ошибся. Эти слова свидетельствовали о решимости уже тогда «начать великую борьбу» с интервентами.

Кемаль остановился в «Пера Паласе», одном из лучших отелей Стамбула. Там с ним беседовал корреспондент французской газеты «Тан» и описал Кемаля как «мужчину с несколько асимметричным взглядом и каракулевой папахой на голове». Он мрачен и молчалив, но взгляд его таков, что создается ощущение, что перед тобой «или безумец, или гений».

Из отеля Кемаль перебрался в собственный дом в районе Шишли на севере города. Кемаль безуспешно пытался получить в Стамбуле какую-нибудь командную или штабную должность. Ему не удалось также заручиться поддержкой правительства в деле противодействия иностранной военной интервенции. В это время началась охота за Энвером, Талаатом, Джемалем и другими бежавшими из Турции лидерами «Единения и прогресса» как за военными преступниками. Турецкое правительство, дабы угодить союзникам, согласилось с их обвинениями вождей младотурок в организации геноцида армян и плохого обращения с военнопленными. Несколько друзей Кемаля арестовали в рамках этой кампании, но сам он избежал преследования. Неизвестно, планировали ли союзники его арестовать. Во всяком случае, хотя Кемаль и был видным членом партии «Единение и прогресс» и активным националистом, его имя никогда не ассоциировалось ни с какими преступлениями периода Первой мировой войны, в том числе и с геноцидом армян, хотя ему и пришлось воевать на Кавказе.

Кемаль утверждал, что хотел сразу создать организацию национального сопротивления в Анатолии. По прибытии в Стамбул он, сопровождаемый Рауфом, встречается с Иззетом. Перед уходом в отставку бывший великий визирь пригласил нескольких молодых энергичных офицеров, включая Кемаля, вернуться в столицу. Но встреча Кемаля с маршалом началась плохо, хотя Иззет его очень ценил. Кемаль упрекал маршала в том, что тот ушел в отставку. Иззет, как утверждал Кемаль, в конце концов признал свою ошибку в том, что ушел в отставку под давлением союзников. Кемаль предлагал ему вернуться и возглавить правительство, включив туда тех министров, которых ему он, Кемаль, порекомендует.

Кемаль считал, что достаточно будет, чтобы преемник Иззета не получил поддержку парламента, и тогда Иззет вновь займет кресло великого визиря. Он вспоминал: «Я говорил с депутатами, которых знаю уже давно. Я хотел установить контакт с максимальным числом парламентариев. Я был в здании парламента, во дворце Фындыклы, одетый в штатское… Я хотел, чтобы парламент не выразил вотума доверия новому великому визирю… Я сделал всё возможное, чтобы убедить в этом моих знакомых депутатов. Однако они считали, что парламент будет распущен, если они не проголосуют за доверие. Я же им объяснял, что в любом случае парламент будет распущен и что следовало выиграть время с новым кабинетом Иззета». Но подавляющим большинством голосов парламент выразил доверие преемнику Иззета, рассчитывая таким образом продлить и собственное существование.

Как отмечал Фетхи в своих «Мемуарах», Кемаль все же не рассматривал всерьез вариант с возвращением к власти Иззета-паши: «Иззет-паша, даже если бы он остался у власти, не смог бы сопротивляться давлению оппозиции, и султан все равно убрал бы членов “Единения и прогресса” из правительства».

В течение трех ночей Фетхи, Рауф и их друзья собирались в доме Исмаила Канболата, бывшего префекта полиции, бывшего губернатора Стамбула и бывшего министра внутренних дел, «человека умного и отважного», по признанию Кемаля. Как отмечали англичане, младотурки еще были сильны «в администрации, армии и полиции». Тайная организация младотурков «Каракол» («Часовой») была создана в ноябре 1918 года такими убежденными деятелями движения, как Кара Кемаль, возглавлявший организацию «Единения и прогресса» в Стамбуле, дядя Энвера-паши Халиль-паша и полковник Кара Васыф. Сначала «Каракол» помог бежать тем, кто был ответствен за геноцид армян, а затем стал переправлять оружие и боеприпасы в Анатолию. «Мы сообща решили, – вспоминал Фетхи, – что только в Анатолии можно организовать национальное сопротивление».

Мустафа Кемаль-паша встречался с Карой Кемалем, одним из руководителей общества «Каракол» – секретной разведывательной организации, созданной руководством иттихадистов в Стамбуле в конце октября 1918 года. Эта организация помогала кемалистам, снабжая оружием возникавшие группы сопротивления. 16 марта 1920 года, после оккупации Стамбула, её руководители были арестованы, и организация фактически перестала существовать. Одновременно Кара Кемаль управлял стамбульским отделением формально ликвидированной партии «Единение и прогресс». На одной из таких встреч Кара Кемаль предложил даже организовать похищение великого визиря Ахмеда Тевфика-паши, но оно не было принято.

Кемаль формально оставался в распоряжении военного министерства. Он много встречался с видными политиками, депутатами парламента и был принят султаном. Вахидеддин принял Кемаля, и они беседовали с глазу на глаз в течение часа. Кемаль вспоминал, будто султан заявил: «Я уверен, что генералы и офицеры тебя очень любят. Можешь ли ты дать гарантии, что они ничего не предпримут против меня?» Кемаль в ответ заявил, что совсем недавно прибыл в столицу и ничего не слышал о заговоре. Но султан настаивал. И Кемаль, не моргнув глазом, заявил: «Я могу вас заверить, что вам нечего опасаться». Но султан совсем не был в этом уверен, особенно применительно к ближайшему будущему. А в конце беседы султан едва ли не с мольбой сказал: «Вы умный офицер, и я уверен, что вы сумеете просветить и успокоить ваших товарищей».

В конце 1918 года Кемаль еще несколько раз был во дворце как адъютант султана. Согласно записям императорского камергера, Кемаль встречался с Мехмедом VI 15 и 29 ноября и 20 декабря. Ходили даже слухи о браке Кемаля с любимой дочерью султана принцессой Сабихой, но вряд ли они имели под собой хоть какое-то основание.

Союзники оккупировали столицу и проливы под предлогом необходимости наблюдать за демобилизацией турецкой армии. Последняя была сокращена до 20 кадрированных пехотных дивизий общей численностью не более 50 тыс. человек и с очень ограниченным количеством тяжелых вооружений. Союзники отняли у Оттоманской империи Аравию, Йемен, Палестину, Сирию, Ливан, Трансиорданию и Ирак. Итальянцы, греки и армяне претендовали на различные терртории в Анатолии, а бессильные султанские правительства, сменявшие друг друга, не могли защититься от этих притязаний. Офицеры-националисты решили защитить Турцию от распада и гибели, а Кемаль, как самый искусный и популярный турецкий полководец, закономерно стал их лидером.

Через три дня после окончания войны и в нарушение положений Мудросского перемирия британская армия оккупировала Александретту и окружающую ее территорию, а также Мосул. Англичане потребовали немедленной демобилизации, перемещения артиллерии и продовольственных баз и ухода турецких войск из указанных районов до 15 ноября.

Правительство в Стамбуле пыталось протестовать, но безуспешно. Из Аданы Кемаль протестовал с явной издевкой: «Я должен заявить, что лишен деликатности, позволяющей понять и оценить как джентльменский поступок английского представителя, так и необходимость отвечать на него ожидаемой любезностью». Почти каждый день Кемаль отправлял телеграммы в Стамбул, гневно осуждая поведение англичан и предлагая сопротивляться. Но Иззет-паша не поддержал его и ушел в отставку. Надо сказать, что почти все время своего 25-дневного правления Иззет проболел «испанкой» и был лишен возможности активно участвовать в государственных делах.

В конце ноября правительство под влиянием либералов и давлением союзников создало военные трибуналы для суда над лидерами «Единения и прогресса». Энвер и Джемаль, сбежавшие в Германию, были лишены армейских званий. В Германию был послан запрос на их экстрадицию, который никто не стал исполнять.

Десятки тысяч интервентов с многочисленной военной техникой расположились на территории Турции. Возникли зоны оккупации – французы заняли Киликию, Мерсин, Адану и Искендерун, а итальянцы – Антакью. Позднее, в апреле 1919 года, итальянцы вошли в Конью, а в мае греки заняли Измир. Они предъявили претензии не только на Измир и его окрестности, но и на Понтийский регион Черноморского побережья Турции от Синопа до Батума, равно как и на Адрианополь. Греция при поддержке англичан заявила претензии даже на Константинополь. Ведь здесь насчитывается 200 тыс. греков из 700 тыс. жителей столицы. Греки также составляли около 60 % населения Измирского вилайета.

Верховным комиссаром союзников в Стамбуле был назначен британский адмирал Кальторп. Султан Мехмед VI считал, что Турции необходимо сотрудничать с победителями. Султан и сменявшие друг друга великие визири поддерживали тесные отношения с союзным верховным комиссаром по всем вопросам, касавшимся управления обломками развалившейся империи. Также и местные власти сначала старались сохранять мирные отношения с оккупационными отрядами.

21 декабря 1918 года султан под давлением держав-победительниц распустил парламент, в котором преобладали младотурки, а 4 марта 1919 года назначил своего шурина Дамада Ферида-пашу великим визирем. Ферид был, по выражению графа Сфорца, «удачной копией английского джентльмена» и имел репутацию хорошего дипломата. Чтобы угодить союзникам, он стал активно проводить репрессии против иттихадистов, и 9 апреля был казнен один из бывших губернаторов. Его похороны превратились в крупную манифестацию сторонников младотурок. Над гробом раздавались призывы: «За того, кто покоится здесь, отомстит герой Кемаль-паша. Англичан уже выгнали из Одессы, мы их изгоним из Стамбула. Чего вы ждете?»

Коррупция при новом великом визире только усилилась, что вызвало дополнительное недовольство султанским правительством. В июле Энвер, Талаат и Джемаль были заочно приговорены к смертной казни. Аресты коснулись друзей Кемаля. Одним из первых взяли Канболата. Фетхи, несмотря на гарантии, данные на самом высоком уровне, тоже был арестован. Но Кемаля посадить в тюрьму не рискнули, опасаясь восстания в армии. Учли также, что он всю жизнь был на ножах с Энвером, а дружба с Джемалем была не столь известна.

А когда на одном из светских приемов пастор Фреу, пресвитерианский священник, сотрудничающий с британской комендатурой, предложил Кемалю «осудить преступления младотурок», Кемаль вежливо, но твердо отказался: «Возможно, младотурки совершили много ошибок, но их патриотизм не вызывает сомнения».

20 марта в третьем номере «Большого обозрения» появилась статья «Мустафа Кемаль-паша», где победитель при Дарданеллах, написавший «одну из самых славных страниц османской истории», был представлен незаурядной личностью и подлинным национальным героем, сравнимым с маршалами Фошем и Гинденбургом. Заключительные же слова читались как политический призыв: «Молодежь должна помнить имя Мустафы Кемаля, одного из наших спасителей».

Зия Гёкалп, редактор «Большого обозрения», был арестован в начале 1919 года. А Кемаль остался на свободе. Но атмосфера в столице все сгущалась. Несколько раз в дом Кемаля в Шишли наведывались патрули союзников. В марте Кемаля лишили звания адъютанта султана, служебной машины и других материальных благ, вероятно, по требованию англичан.

25 марта он написал военному министру письмо, где критиковал газетную статью, в которой военные назывались «жалкими пошляками» и «главарями бандитов», обеспечивающими нелегальные перевозки золота и денег. Кемаль возмущался: «Какая чудовищная низость изображать армейских командиров мерзавцами и бандитами! У автора нет ни стыда, ни совести». Это письмо попало в прессу прежде, чем к министру, Кемаль, по всей вероятности, рассматривал его как некий манифест. Он напомнил о подвигах боевых командиров – «моих друзей, чья честность и порядочность не вызывают сомнений», не забыв и о себе: «От моего имени и имени армейских групп Анафарты, 2-й и 7-й армий, группы армий “Йылдырым”, которой я командовал во время мировой войны, я осуждаю эту грязную клевету и ее автора». Военный министр ограничился передачей письма журналисту, которого Кемаль обвинил в клевете. Но когда дело о клевете будет рассматриваться в трибунале, Кемаля уже не будет в Стамбуле.

У него в столице еще оставались покровители, и не только граф Сфорца, по мере сил оберегавший его от ареста союзниками. Исмаил Фазыл-паша, отец Али Фуада, использовал все свои связи, чтобы найти Кемалю подходящую должность. Тут помог один из его родственников, Мехмед Али, вскоре ставший министром внутренних дел.

Весной 1919 года союзная контрольная комиссия, следившая за демобилизацией турецкой армии, подсчитывала и собирала различные виды вооружений во всех концах страны для их последующего уничтожения. Националисты же стремились припрятать побольше оружия от союзного контроля. Кемаль воспрянул духом, когда правительство назначило ряд офицеров-националистов на важные командные должности. Так, Фахреттин (Алтай) получил назначение командиром XII корпуса в Конье, Али Фуад (Джебесой) возглавил III корпус в Анкаре, а Казим Карабекир – XV корпус в Эрзуруме. Ранее они служили в Галлиполи под началом Кемаля, а теперь возглавили самые крупные группировки войск, еще оставшиеся у Турции. Кроме того, друг Кемаля Рефет (Беке) принял командование над турецкой жандармерией, подразделения которой были расквартированы по всей стране. Контроль над этой структурой имел принципиальное значение для успеха любого военного переворота. Кемаль и его соратники, в первую очередь Исмет-паша, уже тогда начали планировать будущую войну за независимость для изгнания иностранных войск с турецкой территории. Им на руку играло то, что население и армии держав-победительниц тоже было утомлено войной до последней крайности, и никто не хотел оставлять оккупационные войска в Турции на длительное время.

Возникшее в различных районах Турции движение сопротивления оккупационным войскам постепенно становилось все более организованным и скоординированным. Возникла общетурецкая организация, именуемая «Национальные силы» (Кува и Миллие). Это были партизанские отряды, которым не хватало оружия и боеприпасов. Они не могли нанести большой урон грекам и другим оккупантам, но главным был сам факт начала вооруженной борьбы. Среди руководителей вооруженных отрядов было немало бывших иттихадистов. Также Кемаль сохранял связи со многими младотурками, прежде всего из числа военных. Именно офицеры турецкой армии приняли на себя руководство сопротивлением интервентам. Некоторые офицеры тайно отправлялись на Эгейское побережье и создавали партизанские отряды из интеллигенции, молодежи, ветеранов Первой мировой войны.

Первый фронт борьбы с греческими интервентами возник на западе Анатолии. Дальнейшее продвижение греческих войск от Измира и занятие ими городов Менемена, Маниссы, Тургутлу, Айдына и Назилли вызвало рост турецкого сопротивления.

Кемаль, оставаясь в Стамбуле, стремился создать политическую базу для сопротивления оккупантам. Кемаль тем временем продолжал добиваться поста в армии или в правительстве. На время он принял игру. «Да сохранит Аллах Ваше Величество, единственную опору великой нации и священного халифата, от всяких несчастий, – писал он султану Мехмеду VI, – перед лицом бедствий, постигших ныне страну, и грозящего ей расчленения; лишь громкое заявление о существовании национальной и священной силы во главе с Вашей августейшей особой может спасти родину, независимость государства и нацию, также как и Вашу великую династию, славная история которой насчитывает шесть с половиной веков. Все единодушно убеждены в этом».

До поры до времени националисты готовы были действовать от имени султана. Кемаль-паша был только профессиональным военным, не связанным напрямую ни с крупными землевладельцами, ни с торгово-промышленной буржуазией. Зато он был безоговорочным сторонником привнесения в Турцию западной цивилизации. Для кемалистов вестернизация (батылык) означала прежде всего внедрение в Турции достижений культурной (айдынланма) и промышленной революций, происшедших на Западе, что автоматически вело, по замыслу Кемаля и его соратников, к созданию национального государства (улус-девлет). Кемалистская революция призвана была заменить религиозную и полуфеодальную власть султана на то, что они называли «властью народа», а фактически – на власть просвещенного диктатора-вестернизатора. При этом Кемаль широко использовал пребывание в стране иностранных интервентов, чтобы сплотить народ и элиты под лозунгами защиты национальной независимости и турецкой идентичности. Он не имел за собой поддержки влиятельных слоев общества, за исключением армии, но в сложившейся ситуации поддержки военных оказалось достаточно.

На руку Кемалю играли жестокое поведение интервентов и полный паралич султанского правительства, оказавшегося во власти интервентов и в конце концов превратившегося в их марионетку. Военная и политическая гениальность Кемаля помогла ему создать в ходе войны за независимость сильную общественную поддержку своей деятельности и кадры, на которые он мог опереться уже в вопросах гражданской деятельности. Он протянул руку провинциальным элитам Анатолии и противопоставил их центральной султанской власти, с которой они и прежде нередко конфликтовали. Кемалю удалось создать новую турецкую бюрократию, которая своим возвышением была обязана исключительно ему. Свою личную власть он умело маскировал «властью нации» и «народной властью».

Карабекир сразу же направился на восток, чтобы остановить наступление армянских войск. Главной задачей остальных турецких военачальников стало спрятать как можно больше оружия от инспекторов Союзной контрольной комиссии. Теперь все зависело от Кемаля и его друзей, поскольку султан боялся противоречить державам-победителям. Поэтому с точки зрения правительства, пусть формльной и навязанной ему иностранными оккупантами, борцы за независимость очень скоро стали преступниками, хотя никаких реальных мер против них султанское правительство так и не приняло, хотя бы потому, что не имело ни реальной власти, ни авторитета у подданных.

Тем временем Советская Россия пыталась большевизировать 65 тысяч военнопленных и 10 тысяч интернированных турок и создать революционные комитеты в рядах турецких войск в Восточной Анатолии.

Сразу после перемирия Фетхи возглавил националистическую газету «Минбер». Он вспоминал, что газета была создана по инициативе Кемаля. Вернувшись в Стамбул, он увидел, что оппозиция использует прессу для нападок на младотурок, и решил, что «наилучший способ мобилизовать общественное мнение – действовать тем же методом, создав свою газету». Кемаль стал акционером «Минбер», где освещались не только политические, но и научные, культурные, медицинские и экономические проблемы. «Мы действовали только цивилизованными методами», – утверждал Фетхи.

Кемаль использовал газету для предвыборной агитации и публиковал там свои «Беседы с офицерами и командирами», написанные в Софии в 1915 году. Многие статьи и документы в газете имеют одну общую цель – продвижение Кемаля. В «Минбер» появился своеобразный репортаж о его встрече с султаном 15 ноября. Была также серия статей под общим заголовком «Что думает командующий боями при Дарданеллах о будущем своей родины в нынешних условиях? Он утверждает, что священный долг нации – бороться, чтобы заставить уважать себя». Было опубликовано также письмо, отправленное генералом 17 сентября одному из друзей и пропитанное ненавистью к Энверу и немцам: «Цель, какую я преследовал до сих пор, никогда не была личной… Я всегда действовал в интересах родины, нации и армии». В газете прямо утверждалось, что Кемаль-паша «является одним из лучших представителей своей нации и родины, но он не оценен по заслугам, поскольку «он сам избегает славы и настолько скромен, что долго не признавался, что был единственным защитником Анафарты и освободителем Стамбула…» Наверное, над этим текстом вместе потешались Кемаль и Фетхи.

Впрочем, газета тихо скончалась 22 декабря, сразу после роспуска парламента.

В своей книге «Портреты и личные воспоминания», опубликованной в 1930 году, известный дипломат граф Карло Сфорца, прибывший в Стамбул 15 ноября 1918 года в качестве итальянского военного коменданта, писал: «В первые недели моего пребывания в Турции я заверил Кемаля в моих мирных намерениях». Когда стало известно, что англичане хотят арестовать популярного генерала, Кемаль якобы спросил Сфорца, можно ли рассчитывать на его помощь. «Я ответил, что предоставлю ему жилье в итальянском посольстве. Это стало известно и помешало британской разведке принять решение, которое могло бы повлечь дипломатические осложнения». Это свидетельство похоже на правду. В дальнейшем Кемаль успешно использовал противоречия между Англией и Италией, чтобы итальянцы ушли из оккупированных турецких территорий и даже стали продавать оружие турецким националистам.

В стамбульском районе Шишли Кемаля посетил Али Фуад, приехавший из Анатолии. Старые друзья проговорили всю ночь. Али Фуад рассказал об анархии, царящей в сельской местности, о развале армии, о первых отрядах сопротивления. После этого Кемаль решил побудить турецких офицеров и генералов отказаться от передачи оружия и боеприпасов союзникам. Гражданские и военные власти должны перестать им подчиняться, а политическим партиям следует прекратить соперничество и объединиться ради спасения нации.

Кемаль также заявил Али Фуаду, что главной целью должно стать создание Турецкой Республики, о чем он думает еще с 1907 года. Однако пока что эту цель надо держать в секрете, чтобы не допускать политического раскола в турецком обществе.

Кемаль еще несколько раз встретился с Фуадом, который покинулт Стамбул только в конце февраля 1919 года, когда вновь принял командование XX армейским корпусом, штаб которого находился в Анкаре, подальше от войск союзников. Кемаль также встречался с Канболатом, Рауфом и Фетхи, равно как и со многими другими офицерами, товарищами по военному училищу или по совместным боям. Это – люди одного поколения, родившиеся в период с 1880 по 1885 год, стали убежденными националистами. Правда, они деморализованы поражением, а перемирие, ограничившее численность армии, грозит им увольнением, да и жалованье им давно уже не платили. Изменить свое положение они могли только борьбой с интервентами за возрождение Турции.

Уже 15 января 1919 года французский военный комендант Стамбула Жолли предупреждал Париж: «Турки постепенно поднимают голову… Если найдется энергичный смельчак, то нас выбросят отсюда за двадцать четыре часа. Даже если мятеж не произойдёт сейчас, очень вероятно, что он произойдет в тот день, когда Турция узнает о расчленении, которое ей угрожает. Тогда, учитывая настроения, видные невооруженным глазом, мы окажемся в очень сложном положении, если не примем самые элементарные меры предосторожности».

Рауф свидетельствовал, что в конце 1918 года Кемаль вместе с Кара Кемалем из «Каракола» планировал похищение великого визиря. Узнав об этом, Канболат, а затем Рауф пытались отговорить Кемаля от этой затеи. Но в январе Кемаль снова объявил, на этот раз Фетхи, что хочет организовать вместе с Кара Кемалем похищение старого Тевфика для последующей торговли с султаном и союзниками. Фетхи резко отверг эту идею.

Фалих Рыфкы Атай, близкий к Кемалю журналист, сообщает, что тогда же Али Фетхи и четверо его друзей-иттихадистов планировали покушение на султана и республиканский переворот. На этот раз Кемаль этот проект решительно отверг, поскольку свержение правительства или султана не могло изменить соотношение сил с союзниками, а вот противостояние с роялистами спровоцировало бы наверняка. Гораздо важнее было перебраться к войскам в Анатолию и оттуда начать борьбу.

Посоветовавшись с рядом военачальников и получив информацию о первых очагах сопротивления, Кемаль со своими соратниками решил перебираться в Анатолию. Переезд был осуществлен совершенно легально, поскольку 30 апреля 1919 года Кемаль получил официальное назначение инспектора 9-й армии, что фактически означало командование этой армией. Штаб её размещался в Эрзуруме, свободном от оккупантов. Немаловажно было то, что в состав 9-й армии входил XV корпус Карабекира с 4 пехотными дивизиями и III корпус Али Фуада с 2 пехотными дивизиями. Кемаль часто встречался с Февзи (Чакмаком), уходящим с поста начальника Генерального штаба, и с его преемником Шеватом (Чобанлы). Они тоже были националистами и тайно поддерживали то, что собирался сделать Кемаль, и не собирались разоружать свои войска. Создав из доверенных людей свой штаб, Кемаль выехал в Самсун. Перед отъездом он выслушал личное напутствие султана Мехмеда VI, приказавшего пресекать акты саботажа и враждебных действий против оккупантов. Высадившиеся в Самсуне в марте 1919 года 200 британских солдат не в состоянии были контролировать обстановку в близлежащих регионах Анатолии.

Также и в инструкции военного министерства предписывалось Кемалю провести инвентаризацию вооружения в районах дислокации 9-й армии и строго контролировать его сохранность, не допуская его попадания в руки незаконных вооруженных формирований, которые Кемаль должен был постараться распустить. Султанское правительство наделило Кемаля широкими полномочиями и деньгами, которые следовало использовать для восстановления спокойствия в Анатолии. С другой стороны, многие члены правительства, да и сам военный министр Иззет-паша, вряд ли сомневались, что Кемаль будет действовать прямо противоположно тому, что было сказано в данных ему инструкциях, и не собирались ему в этом препятствовать. Ведь к интервентам они относились так же, как и Кемаль, и прекрасно знали, что посылать Кемаля в Самсун с целью умиротворения региона – это все равно что бросать щуку в воду. Очень многие в Стамбуле надеялись, что Кемаль-паша создаст в Самсуне и англичанам, и грекам, и другим иностранным интервентам большие проблемы и рано или поздно заставит их покинуть Турцию.

15 мая, когда Кемаль еще был в Стамбуле, не успев выехать к месту нового назначения, греческие войска высадились в Измире (Смирне). Турецкое правительство было потрясено. Ведь в Стамбуле первоначально не принимали всерьез заявления премьер-министра Греции Венизелоса о Великой Греции, которая должна включать все побережья и острова Эгейского моря, а также Константинополь и Западную Анатолию со Смирной.

15 мая 1919 года греческие войска высадились в Измире. 12 тыс. солдат были встречены с ликованием местными греками. В середине дня, когда греки проходили мимо турецких казарм, раздался выстрел. Граф Сфорца полагал, что стрелял греческий провокатор. Согласно турецкой версии, стрелял турецкий журналист Хасан Ташин, якобы произнесший при этом историческую фразу: «Турки не мертвы, они живы… и они не отдадут этот город грекам». Выстрел спровоцировал перестрелку. Затем началась резня турок греками и было убито до 300 турок. В Измире начались пожары. Греческие войска продолжали убийства, поджоги, грабежи и изнасилования также и за пределами Измира.

В середине июля союзники создали Международную комиссию по расследованию событий, связанных с оккупацией Измира и его окрестностей. Заключение комиссии, опубликованное полгода спустя, осудило интервенцию и поведение греческих войск. Премьер-министр Греции Венизелос оказался тогда наибольшим реалистом, заявив, что «хотя оккупация Смирны (Измира) не устанавливает с юридической точки зрения новое право в пользу Греции, в действительности создала новую ситуацию, которую нельзя игнорировать».

В Стамбуле известие об оккупации Измира греками вызвало всеобщее уныние. Был даже объявлен национальный траур на восемь дней. Женщины носили на платьях кусочек черной ткани со словами: «Измир – в нашем сердце». Многие торговцы закрыли свои лавки, а войска были переведены на казарменное положение. В знак протеста против оккупации правительство подало в отставку. Вскоре начались волнения и митинги протеста. Студенты говорили, что «лучше умереть, чем дать себя задушить, подобно овцам, маленькой нацией, чье отношение к нам давно известно». Все политические партии от консерваторов до социалистов протестовали против оккупации. В пятницу, 23 мая, массовый митинг протеста происходит на главной площади турецкой части Стамбула, окруженной мечетью султана Ахмета и Святой Софией, в нескольких сотнях метров от дворца Топкапы, Блистательной Порты (канцелярии великого визиря и правительства) и военного министерства. На митинг собрались, по разным оценкам, от 40 до 200 тыс. человек. Он прошел под лозунгами «Нет убийцам мусульман», «Не принесем в жертву два миллиона турок двумстам тысячам христиан», «Мы требуем правосудия», «Турки свободны».

Оккупантов обличал знаменитый поэт Мехмет Эмин, прославившийся программным стихотворением «Я – турок». Но наибольший успех снискала 35-летняя журналистка и педагог Халиде Эдип, основатель первого женского клуба, медсестра во время войны, друг Талаата и Джемаля. Вся в черном, в черной вуали, Халиде Эдип призвала: «Мы не забудем наше достоинство, наши права и наши обычаи – наше самое ценное наследие в течение семи веков! Поклянемся на пороге этих минаретов, что оплакивают семь веков истории! Мы не предадим нашего знамени и чести наших предков!» Одна из ее учениц вспоминала: «Ее выступление было потрясающим. Вокруг были одни минареты, и на каждом из них – черные полотнища, трепещущие на ветру. И голоса муэдзинов перекликались по всему Стамбулу».

Пять дней спустя Англия заявила, что поддерживает территориальную целостность Османской империи, а вину за греческую оккупацию Смирны возложила на Францию. Ллойд Джордж еще в январе 1918 года заявил: «Мы не воюем с Турцией, чтобы отобрать у нее столицу или земли Малой Азии или Фракии, которые заселены этническими турками… Мы не выступаем против поддержки Турецкой империи в пределах средоточия турецкого этноса и его столицы Константинополя».

28 мая шестьдесят семь самых видных руководителей младотурок были отправлены в Мудрос и на Мальту, но это только взбудоражило общественное мнение.

В своей знаменитой речи 1927 года, известной под названием «Нутук», Кемаль так описал свое состояние во время отъезда из Стамбула: «Было важно, чтобы вся нация поднялась против тех, кто угрожал независимости Турции. Бесспорно, нельзя было немедленно выступать с нашими требованиями в той обстановке. Необходимо было действовать поэтапно… С самого начала я предвидел окончательный результат. Но мы не должны были сразу раскрывать наши настроения и намерения. Если бы мы это сделали, нас сочли бы мечтателями…»

В «Нутук» Кемаль разъяснил свою политическую тактику: «Единственный практический метод, обеспечивающий успех, – это делать совершенно понятным каждый этап происходящего в подходящий момент».

14 мая в Стамбуле великий визирь Ферид-паша обедал с Кемалем. Визирь объявил о его назначении инспектором 9-й армии. Султан и Ферид-паша стремились побыстрее сплавить Кемаля из Стамбула. Англичане по той же причине хотели отправить его в Самсун, где нарастало недовольство против присутствия контингента британских войск. То ли британское командование всерьез надеялось, что популярный и решительный генерал сможет навести порядок в Самсуне и успокоить местное население и турецкие войска. То ли, не заблуждаясь насчет подлинных намерений Кемаля, англичане полагали, что лучше будет, если он возглавит восстание в далеком Самсуне, а не в Стамбуле и Восточной Фракии.

Ферид-паша внезапно спросил Кемаля: «Чем вы будете заниматься в Самсуне?»

Кемаль ответил: «Я считаю, что англичане преувеличивают серьезность ситуации, и в любом случае найти оптимальные меры для ее исправления, можно только изучив ситуацию на месте. Вы можете оставаться спокойным».

Ферид осведомился: «Каковы территориальные границы вашей армии?»

Кемаль признался: «Я сам точно не знаю». Начальник Генерального штаба Джевад-паша, присоединившийся к беседе, успокоил великого визиря: «Район расположения 9-й армии не так важен. Генерал будет командовать всем, что относится к армии. Впрочем, от 9-й армии мало что осталось…»

Под командование Кемаля поступили два армейских корпуса: III, состоящий из двух дивизий, и XV – из четырех дивизий под командованием Карабекира. Кемалю подчинялись гражданская и военная власти вилайетов Самсуна, Трабзона, Эрзурума, Сиваса и Вана, а также военные власти вилайетов Дьярбакыра, Битлиса, Хлата, Анкары и Кастамону. Фактически он контролировал треть территории Анатолии.

Когда Кемаль и Джевад покидали великого визиря, начальник Генерального штаба спросил друга:

– Ты сумеешь что-нибудь сделать, Кемаль?

– Да, паша, я кое-что сделаю…

А Фетхи, который был в тюрьме, Кемаль изложил программу действий более конкретно: «Я отправляюсь в Анатолию, получив должность военного инспектора с широкими полномочиями. Это самый подходящий повод поехать в Анатолию. Правительство и дворец пренебрегают мною, и англичане еще не догадываются…» Позднее в разговоре с сокамерником Фетхи так оценивал тогдашние намерения Кемаля: «Он уже решил, что откажется от всех своих званий и должностей, чтобы встать во главе национального революционного движения, которое предстоит создать… Он хочет заставить считаться с собой державы Антанты, султана и правительство в Стамбуле… Он будет делать всё, чтобы избежать расчленения страны».

Али Фетхи вспоминал, как 14 мая Кемаль посетил его в тюрьме и заявил: «У меня будет возможность вступить в контакт с гражданскими властями и отдавать им те распоряжения, какие считаю необходимыми… Не грусти! Мы не бросим родину в беде. Не раз в истории наша нация успешно выходила из таких кризисов».

Перед отъездом из Стамбула Кемаль был принят султаном во дворце, находящемся под прицелом орудий союзного флота. Много лет спустя Кемаль вспоминал, как султан сказал ему: «Паша, Вы многое сделали для страны. Ваши подвиги я запечатлел в этой книге». И Мехмед VI показал «Историю Османской империи», которую он только что завершил. И добавил: «Забудьте о прошлых подвигах! То, что вам предстоит свершить, гораздо важнее. Паша! Вы можете спасти страну…» И Вахидеддин подарил Кемалю золотые часы со своей монограммой. Кемаль поблагодарил за «благосклонность и доверие» и заверил, что успешно справится с поручением.

Трудно сказать, действительно ли султан надеялся, что Кемаль восстанет против интервентов, или этот диалог был придуман Кемалем. Ведь когда президент Турции вспоминал этот монолог султана, Мехмед VI уже умер, и Кемаль, представив его борцом за независимость страны, возможно, хотел привлечь на свою сторону сторонников султаната.

С Джевадом был согласован особый телеграфный шифр. Кемаль лично отобрал двадцать офицеров для своего штаба. Исмет в это время не скрывал неодобрительного отношения к перемирию. Он признавался своему другу Карабекиру, что разуверился во всем и хотел бы стать простым крестьянином, только вот нет денег, чтобы купить землю. «А я вот не собираюсь снимать ни мундир, ни оружие», – возразил Карабекир, которого только что назначили командующим XV армейским корпусом. Кемаль предупредил Исмета: «Ты мне поможешь, когда начнется настоящая работа». Последний визит перед отъездом Кемаль нанес полковнику Каре Васыфу, лидеру «Каракола», который остался представителем «анатолийцев» в Стамбуле.

В Самсуне местные греки мечтали о независимом государстве от Синопа до Ризе и создали политическую ассоциацию, а также тайную революционную армию, насчитывающую до четырех тысяч бойцов. Они рассчитывали на приток греков с Юга России, охваченного огнем гражданской войны. Адмирал Калторп потребовал у патриарха выслать митрополита Самсуна, который слишком активно ратовал за создание Понтийской Греции. Но и его преемник продолжал ту же агитацию. Столкновения между турками, армянами и греками в Самсуне происходили почти ежедневно.

Рауф, верный соратник Кемаля, проводил его на пристань. В полдень 16 мая Кемаль взошел на борт старенького парохода «Бандирма» и направился в черноморский порт Самсун. С ним находился его штаб и полковник Рефет, назначенный командующим III корпусом. Перед отплытием судно осмотрели британские инспектора, тщетно искавшие в его трюмах оружие. Тогда Кемаль сказал историческую фразу: «Мы не везем никакого контрабандного оружия, а только веру и решимость!» Впрочем, в районе дислокации 9-й армии оружия пока что хватало. Ведь там располагались склады, прежде предназначавшиеся для Кавказского фронта, и большую часть их содержимого удалось укрыть от союзных инспекторов. А для эффективной оккупации всей Анатолии ни у Англии, ни у Франции, ни у Италии, чьи солдаты смертельно устали от войны, просто не было сил. Когда же в роли державы оккупанта с английской помощью попыталась выступить Греция, она, как мы увидим дальше, потерпела полное фиаско.

Хусейн Рауф вспоминал, что «в начале марта… Кемаль-паша еще не был до конца уверен» в том, что ему стоит ехать в Анатолию. Казым Карабекир, который на десять дней раньше Кемаля покинул Стамбул, чтобы занять пост командующего в Восточной Анатолии, накануне отъезда посетил Кемаля, который опять серьезно заболел. Карабекир утверждал, что предложил Кемалю сформировать национальное правительство в Восточной Анатолии и агитировал его присоединиться к нему. «Это идея; я приеду, когда выздоровлю», – якобы ответил больной без большого энтузиазма. Тут надо отметить, что оба этих свидетельства принадлежат тем лидерам национально-освободительной борьбы, кто в дальнейшем стал противниками Кемаля. Им, конечно, лестно было приписать себе идею сделать Анатолию базой борьбы против иностранных оккупантов. Тут надо заметить, что идея об анатолийской базе носилась в воздухе, и независимо могла прийти в голову очень многим. Ведь начинать борьбу в европейской Турции было делом заведомо безнадежным. Стамбул был набит британскими войсками, в проливах господствовал британский флот. В Восточной Фракии находились значительные контингенты греческих войск, которые легко могли получить подкрепления как из континентальной Греции, так и от оккупационных войск в Стамбуле. В свою очередь, у националистов отсутствовал флот и поэтому нельзя было перебросить верные им войска в Стамбул и Восточную Фракию. И, главное, все-таки признанным вождем националистов сразу же стал Кемаль, а не кто-нибудь другой.

19 мая 1919 года Кемаль со своими товарищами высадился в Самсуне. С 1935 года этот день отмечается в качестве национального праздника. С этого дня ведется отсчет войны за независимость Турции, завершившейся полным триумфом будущего Ататюрка.

«Бандирма» прибыла в Самсун 19 мая после трех дней плавания. Кемаль сразу же сообщил военному министру, что ситуация на месте даже хуже, чем он ожидал. Недовольство среди турецкого населения всё возрастает, и в любой момент может произойти взрыв. Кемаль сразу же начал активно действовать, причем явно не для того, чтобы умерить недовольство жителей. Первыми спохватились англичане. 19 мая, в день прибытия Кемаля, британский комендант написал турецкому военному министру, требуя «объяснить, какими полномочиями наделены Кемаль и офицеры его штаба и что они собираются делать».

Кемаль вступил в контакт со своими подчиненными и прежде с командующим XV армейским корпусом Карабекиром. Многие офицеры корпуса не были демобилизованы, а те, кто был уволен со службы, прихватили с собой оружие и снаряжение.

21 мая Карабекир получил телеграмму от Кемаля: «Я очень огорчен и озабочен серьезным изменением общей ситуации, нам следует координировать наши действия». Через два дня Кемаль послал аналогичную телеграмму Фуаду в XX армейский корпус в Анкару. Так постепенно создавался «анатолийский редут», о который предстояло разбиться греческому наступлению.

В докладе, направленном из Самсуна 22 мая 1919 года в канцелярию великого визиря, Кемаль писал: «Нация приняла за основу национальный суверенитет и турецкий национализм. Она будет бороться за это». Суверенитет нации противопоставлялся султану.

Поскольку призыв к султану возглавить освободительную борьбу не нашел отклика, Кемаль приступил к организации национального сопротивления интервентам, по возможности совершая свои действия на первых порах втайне от Стамбула. Первое, что он сделал, – это установил связи с остатками воинских частей и потребовал от них не выполнять условия перемирия и ни в коем случае не сдавать союзникам сохранившееся оружие и боеприпасы. Кемаль также разослал предписания о необходимости организации митингов протеста местным гражданским властям. Первым массовым митингом стал митинг в Стамбуле, в котором участвовали активисты младотурецких организаций.

Тем временем британские войска в Самсуне получили подкрепление. Опасаясь англичан и греков, Кемаль и его штаб утром 25 мая покинули Самсун в стареньком «мерседесе» и отправились в Хавзу.

Теперь Мустафа Кемаль со своим штабом разместился в городке Хавза к югу от Самсуна. Убедившись, что народное сопротивление греческим оккупантам в Анатолии нарастает с каждым днем, он еще более утвердился в намерении поддержать его силами регулярных войск.

Перед отъездом инспектор 9-й армии встретился с капитаном Хёрстом, сотрудником британского консульства в Леванте, ученым-востоковедом и сотрудником разведки. Кемаль любезно разъяснил британцу, что останется на несколько дней в Хавзе, так как «воды из местного источника очень полезны» для его больных почек, а затем отправится в Амасью, Эрзурум и Трабзон. Но Хёрст не знал, что накануне паша разослал телеграммы всем гражданским властям в регионе, запросив информацию о подготовке к организации национального сопротивления.

Тем не менее Хёрст насторожился. Митрополит Самсуна и епископ Хавзы сообщали ему о подготовке турками восстания. В Мерсифоне, куда Хёрст направился из Хавзы, он нашел греков и армян в состоянии паники. Ситуация слишком серьезна, как заявили ему члены местной американской миссии, хотя они и считали, что население не станет поддерживать младотурок. Телеграф был перегружен посланиями, отправляемыми и получаемыми Кемалем. Покинув Мерсифон, Хёрст со спутниками не раз видели валяющиеся вдоль дороги коробки от патронов, а 11 июля они были атакованы лазами, причем Хёрст полагал, что именно Кемаль спровоцировал их нападение.

Также Калторп еще 8 июня предупреждал Лондон: «Тревожные новости поступают из региона Самсуна; создается впечатление, что некоторые личности, настроенные враждебно, стремятся расшатать общественный порядок и спровоцировать беспорядки. Считается, что важную роль в этом движении играет Кемаль-паша». Не ожидая ответа из Лондона, Калторп и генерал Милн потребовали от правительства в Стамбуле немедленного отзыва Кемаля. Военный министр, подчиняясь требованию англичан, попросил Кемаля немедленно вернуться. Кемаль ответил, что «имеет честь объяснить министру невозможность своего возвращения из-за отсутствия угля и бензина…» И добавил: «Я прошу указать мне причину моего вызова в Стамбул». Он не подчинился распоряжению министра, но пытался сделать вид, что не может вернуться из-за объективных причин – отсутствия топлива.

Пока Кемаль рассылал телеграммы, англичане в середине июня заняли юго-восток Анатолии и направили 20 тыс. солдат на Кавказ. Французы заняли Киликию, итальянцы – Анталью, а греки – Западную Анатолию.

Один из самых молодых соратников Кемаля, капитан Хюсрев, с беспокойством писал Карабекиру: «Что нас ожидает?» Он предлагал «попытаться адаптировать принципы большевиков и установить с ними отношения при условии сохранения существующих законов и традиций турок».

Вскоре Кемаль и его соратники отбыли из Хавзы в Амасью. Там Кемаль с балкона мэрии обратился к толпе с речью: «Жители Амасьи, султан и его правительство оказались в плену у союзников. Страна – на краю пропасти. Мы с вами должны найти решение, чтобы положить конец этому трагическому положению. Жители Амасьи, мы должны сбросить оковы, смыть позор, мы будем защищать нашу родину до последнего камня!»

19 июня к Кемалю присоединились Рауф и Фуад. Рауф незаметно покинул Стамбул и отправился в Западную Анатолию, где встречался с военными и партизанскими командирами, сражающимися с греками.

Кемаль отправил телеграмму в Эдирне командующему I армейским корпусом полковнику Каферу Тайяру. Его войска поддерживали Ассоциацию защиты прав Фракии. Кемаль призвал его присоединиться к движению сопротивления оккупантам.

Кемаль, Рауф и Фуад немедленно принялись за работу. «Мы начали обсуждать проблемы страны», – сообщили они Карабекиру, который командовал наиболее закаленными в боях войсками. Он тоже присоединился к движению сопротивления. Но, будучи человеком осторожным, Карабекир не верил в бескорыстную помощь большевистской Москвы. Он советовал друзьям в Амасье поподробнее разузнать, кто такие большевики. Кемаль заметил в ответ, что мусульмане России живут при большевистском режиме, и заявил, что с русскими следует вступить в переговоры как можно скорее, чтобы получить от них столь необходимую помощь оружием, боеприпасами и деньгами. Единственное условие, которое следует соблюдать, так это ни под каким видом не позволять Красной армии вступить в Анатолию. Кемаль и Фуад очень долго спорили по поводу большевиков: можно ли с ними сотрудничать, но Кемаль настоял, что другого выхода у националистов все равно нет.

Новый инспектор 9-й армии посетил несколько армейских и жандармских гарнизонов и направил телеграммы в штабы всех армий, призывая их инспекторов добиваться независимости от оккупантов. Воодушевленные призывами Кемаля, группы националистов, пользовавшиеся поддержкой военных, стали создаваться во многих городах. Затем Кемаль сам себя назначил инспектором 3-й армии. Британцы сочли деятельность Кемаля провокационной и потребовали от правительства в Стамбуле немедленно отозвать его, приложив в качестве доказательства разосланные Кемалем телеграммы. В результате правительство запретило передачу телеграмм в поддержку националистов.

Однако телеграфисты игнорировали правительственное распоряжение. В ночь с 21 на 22 июня Кемаль и его соратники смогли передать т. н. «циркуляр Амасьи», названный так по имени небольшого городка в Северной Турции, центра одноименной провинции. В циркуляре говорилось о необходимости создания национального парламента и предлагалось созвать Национальный конгресс в Сивасе. К тому времени во многих городах и провинциях уже были созданы местные национальные конгрессы, и теперь речь шла о том, чтобы объединить их и распространить систему представительства на всю Турцию. Фактически рассылка циркуляра была актом мятежа против правительства в Стамбуле. Против столь радикальной акции выступал Карабекир-паша, надеявшийся, что с правительством еще можно будет договориться. Министр внутренних дел потребовал, чтобы Кемаль-паша немедленно вернулся в Стамбул. Но тот вместо этого отправился в Эрзурум. Оттуда он отправил свою последнюю телеграмму, предписывающую войскам прекратить демобилизацию и не отдавать вооружение, снаряжение и боеприпасы союзникам. Теперь султанское правительство не могло не отреагировать, иначе его могли сместить оккупационные войска. В ночь с 8 на 9 июля Кемаль обменялся резкими телеграммами с военным министром и подал в отставку. На его место был назначен Карабекир, хотя тот и отказался дезавуировать основные пункты директивы Кемаля об отказе от сдачи оружия союзникам. Вместе с Кемалем в отставку подал Рефет.

Амасийский циркуляр требовал сохранения независимости и территориальной целостности Турции и создания в Анатолии национального правительства, свободного от контроля со стороны оккупантов. Ведь султан и правительство в Стамбуле несвободны и находятся во власти британских войск. Для создания национального правительства триумвират предлагает созвать в Сивасе конгресс, объединяющий все движения национального сопротивления.

21 июня Кемаль, Рауф и Фуад привлекают к работе полковника Рефета, бывшего участника встреч в Шишли, командующего III армейским корпусом. Рефет в интервью газете «Акшам» в 1924 году вспоминал, что с трудом воспринял идею «правительства в изгнании»: «Может ли быть сформировано правительство, если представится случай, на конгрессе в Сивасе?» Али Фуад настаивал: «Необходимо создать правительство, способное защитить свободу и независимость нации, и конгресс сможет это сделать после тщательного анализа и обсуждения всех деталей».

22 июня 1919 года Амасийский циркуляр был послан по телеграфу в Эрзурум, Эдирне, Конью, Стамбул, в штабы основных армейских корпусов и некоторым политикам, в том числе Иззету-паше, Кара Васыфу и Халиде Эдип.

Султана, однако, в Амасийском циркуляре не подвергали критике и тем более не осуждали. Врагом объявлялось правительство, сотрудничающее с оккупантами и бросающее в тюрьму младотурок. Али Фуад вернулся в Анкару, а Кемаль и Рауф отправились в Эрзурум, чтобы участвовать в конгрессе восточных провинций Анатолии.

Калторп многократно обращается к султанскому правительству, требуя отозвать Кемаля и Кючюк Джемаля, инспектора войск в Конье, и каждый раз наталкивается на отказ. Наконец, 5 июля, после очередного требования Калторпа, третьего или четвертого по счету, правительство приказало обоим инспекторам вернуться в Стамбул. После изгнания османской делегации с Парижской конференции великий визирь на пути из Марселя в Стамбул напомнил Кемалю об обещании, которое тот дал перед отъездом: бороться с младотурками и верно служить султану. Султан не протестовал против отзыва Кемаля, но направил Калторпу личное послание: «Армяне готовятся атаковать Эрзурум, вилайет Айдын превращается в бойню, у меня нет военных средств противостоять реакции анатолийцев, если продвижение греков будет продолжаться».

В Конье Кючюк Джемаль подчинился приказу об отзыве, а Кемаль не подчинился. 8 июля он отправил телеграммы военному министру и султану. Кемаль объявил, что подает в отставку и покидает армию: «Как простой рыцарь, сражающийся за свою нацию, я решил преодолеть все преграды вплоть до победы во имя нашей высшей цели…» Кемаль выбрал свой путь. Из паши и командующего армией он превратился в мятежника.

С 9 июля Рауф отправил во все вилайеты телеграмму поддержки действиям Кемаля: «Я буду служить интересам нации, как простой гражданин… Я торжественно подтверждаю мое решение сражаться до конца рядом с Кемалем-пашой до тех пор, пока мы не добьемся независимости и свободы нашей земли и нашей нации, а также неприкосновенности султаната и халифата». Но самым важным было то, что на сторону Кемаля решительно встал Карабекир, командующий наиболее боеспособными войсками. Он лично прибыл к Кемалю и заявил: «Как и прежде, вы – наш высокочтимый командир. Я прибыл на автомобиле командующего армейским корпусом и с эскортом кавалерии. Мы все в вашем распоряжении, паша!»

Между прочим, среди первых соратников Кемаля оказались и недавние крупные сановники султанского режима, причем имевшие черкесское (кавказское) происхождение. К ним относился, например, Рауф Орбай. На пути из Стамбула в Анатолию в мае 1919 года он установил контакты с черкесами, многие из которых были расселены в Северо-Западной Анатолии. Это не помешало впоследствии части черкесов выступить против кемалистов.

Летом и осенью 1919 года в Балыкесире, Эрзуруме и Сивасе прошли конгрессы национальных организаций, называвших себя «обществами защиты прав». В их работе приняли участие торговцы, чиновники, офицеры, адвокаты, журналисты, помещики и исламское духовенство. 14 июля 1919 года в эрзурумской газете «Альбайрак» появилось сообщение о том, что «его превосходительство Мустафа Кемаль-паша подал в отставку» с османской военной службы и что «мы счастливы видеть во главе национального сопротивления такого прославленного командира». 23 июля в Эрзуруме открылся региональный конгресс, чтобы избрать делегатов на общенациональный конгресс в Сивасе. Кемаль, пользовавшийся полной поддержкой Карабекира, появился на конгрессе по-прежнему в военной форме. Хотя он не во всем был согласен с делегатами в политическом отношении, он решил возглавить делегацию, отправлявшуюся в Сивас. На конгрессе в Эрзуруме была принята резолюция, осуждавшая расчленение Оттоманской империи иностранными оккупантами и подтверждавшая, что армия является гарантом территориальной целостности Турции. Тем временем греческие войска окружили Измир и двинулись в глубь Анатолии.

Во имя спасения родины требовалось наладить сотрудничество с большевиками, чтобы получить от Советской России военную и финансовую помощь. Да и Антанте приходилось более внимательно относиться к требованиям Кемаля, чтобы не толкнуть его окончательно в объятия большевиков и не допустить советизации Турции.

Окружение Кемаля запросило Кара Васыф-бея, представителя организации «Каракол» в Стамбуле, о перспективах сотрудничества с большевиками. Соответствующий доклад поступил в распоряжение Кемаля в Эрзурум 8 июля 1919 года. В нём, в частности, говорилось о готовности большевиков помочь туркам, борющимся с интервентами, «золотом и серебром и военной помощью». Но реально эта помощь начала поступать только в 1920 году.

Ассоциация защиты национальных прав Эрзурума предложила Кемалю пост президента. Ассоциация Эрзурума была создана в марте 1919 года вместе с другими ассоциациями по защите национальных прав во Фракии и Анатолии. Она выпускала свою газету и готовила конгресс для всех восточных провинций вместе с ассоциацией Трабзона.

На следующий день после прибытия в Эрзурум Кемаль посетил собрание ассоциации в форме адъютанта султана. Героя Дарданелл, освободившего от русских войск Муш и Битлис, встретили овацией. Его единогласно избрали президентом ассоциации.

Открытие конгресса перенесли на 23 июля, чтобы предоставить делегатам время добраться до Эрзурума. В Эрзуруме, за крепостными стенами, Кемаль находился в безопасности. Здесь не было интервентов и почти не осталось армян.

На севере маневры полковника Рефета приостановили передвижение британских войск. Англичане были уверены, что «Рефет никогда не поддерживал Кемаля» из-за личных амбиций, и его действия стали для них неприятным сюрпризом, хотя Рефет критиковал Кемаля за отставку и осуждал его поведение по отношению к султанскому правительству. Конгресс в Эрзуруме мог работать в безопасной обстановке. 23 июля 1919 года собралось 56 делегатов, главным образом из вилайетов Эрзурума, Трабзона и Сиваса. Кемаль, единственный кандидат на пост президента конгресса, получил 38 голосов, согласно одним источникам, и 48 – согласно другим.

Поблагодарив делегатов за доверие, Кемаль рассказал о положении в стране. Акты агрессии учащаются, союзники не соблюдают условий перемирия, их примеру следуют армяне и греки. Немощное правительство в Стамбуле неспособно воспрепятствовать агрессии. Кемаль обвинил армян в расправе с мусульманами в городах Восточной Анатолии и в стремлении создать свое собственное государство. Он сослался на движение за национальное освобождение в Египте, Индии, Афганистане, Сирии, Месопотамии, России. Речь Кемаля была яркой и убедительной. В заключение он заявил: раз Стамбул находится под контролем оккупантов, национальное сопротивление надо организовать в Анатолии. И завершил речь призывом: «Да защитит Аллах родину, султана и халифа!»

Когда Кемаль председательствовал, облаченный в форму адъютанта султана, два делегата из Трабзона потребовали, чтобы президент конгресса снял форму. И Кемаль согласился в дальнейшем председательствовать в штатском.

Незадолго до выступления на закрытии конгресса 6 августа Кемаль два часа беседовал с английским подполковником Роулинсоном. Он категорически отверг любую связь национального движения с большевиками. Роулинсон ему не поверил и остался в убеждении, что влияние большевиков на националистов значительно, особенно в финансовом отношении.

Когда Роулинсон стал расспрашивать об Энвере, Кемаль разъяснил: «Энвер мне писал, я отказался от какого бы то ни было сотрудничества с ним, и, если бы он приехал в Эрзурум, я бы его арестовал».

Между тем Энвер-паша в Берлине навестил в тюрьме друга Талаата – Карла Радека. Будущий секретарь Коминтерна обсуждал с ним возможный союз между исламом и большевиками, помощь турецким националистам и возможность поездки Энвера в Москву и встречи с Лениным. Энвер писал Джемалю, что «готов стать социалистом при условии адаптации его к религиозным доктринам, определяющим внутреннюю жизнь мусульманских стран».

Кемаль, несмотря на враждебное отношение к Энверу, сохранил добрые отношения с дядей Энвера Халилем-пашой, бежавшим из стамбульской тюрьмы, куда он был брошен союзниками по обвинению в жестокой расправе с армянами. Прибыв в Анатолию, Халиль предложил свои услуги Кемалю и Карабекиру. Его направили в Баку, чтобы «разъяснить правительству Азербайджана нашу позицию, которая сводится к тому, чтобы предотвратить оккупацию Азербайджана Россией». В то же время Карабекир был убежден, что «Россия не может существовать без Баку», так как «нефть, мазут жизненно необходимы для промышленности и флота». Кемаль также просил Халиля вступить в контакт с большевиками, вероятно, смирившись с тем, что они оккупируют Азербайджан: «В 1918 году вы руководили операциями нашей армии на Кавказе и тогда лично познакомились с большевиками. Поэтому вы можете оказать нам неоценимую услугу. Вы поможете нам выяснить ситуацию на Востоке и в случае успеха обеспечить нам очень важную помощь».

Кемаль приказал телеграфировать всем заинтересованным организациям, связанным с национальным движением, что организаторы Эрзурумского конгресса «не имеют никакого отношения к обществу “Каракол”, а рассылаемые этим обществом инструкции и постановления не имеют силы», такого рода «вредоносные попытки» лишь создают двойственность в действиях национального движения, «будет проведено специальное расследование – кто создал эту организацию» бывших иттихадистов, от которых Кемаль теперь, почувствовав свою силу, стремился дистанцироваться, как и от партии «Единение и прогресс» и ее последователей.

Состоявшийся в Эрзуруме в конце июля и в августе Конгресс Общества защиты прав восточных вилайетов, прошедший под непосредственным руководством Кемаля-паши, стал началом открытого противостояния союзным оккупационным войскам и султанскому правительству.

После того как участники Конгресса в Эрзуруме обвинили правительство в предательстве, Стамбул в ответ назвал их грабителями и сторонниками младотурок. «Микробы “Единения и прогресса” намного опаснее бацилл ужасного туберкулеза», – писала газета «Алемдар» («Знаменосец»), цитируя слова великого визиря. Ферид-паша решил искоренить партию «Единение и прогресс». Он был убежден, что Кемаль хочет сделать Турцию светским государством. Ферид-паша утверждал, что «Единение и прогресс» и националисты – это одно и то же. Он даже был готов встретиться с Кемалем в Анатолии, чтобы попытаться убедить его поддержать султанское правительство. Однако британские власти в Стамбуле справедливо сочли этот проект авантюрой.

Англичане также воспротивились попытке правительства в Стамбуле усилить войска в Анатолии, не без основания полагая, что это лишь добавит дров в огонь кемалистского мятежа. Британский военный комендант писал, что «трудно себе представить какого-либо стоящего турецкого солдата, кто бы не симпатизировал национальному движению». Такого же мнения придерживались и французы. Французский полковник Мужен, находившийся при Генеральном штабе турецкой армии, прямо утверждал: «Вся турецкая армия на территории Анатолии – на стороне Кемаля». Таким образом, не только Кемаль, но и союзники считали, что османское правительство никого не представляет и никаких сил под своим началом не имеет.

Кемаль покинул Эрзурум 29 августа и направился в Сивас. Как обычно, Кемаль нуждался в деньгах. На этот раз его субсидировал один отставной офицер.

Путешествие было долгим, но обошлось без происшествий. Лишь однажды при подходе к ущелью жандармы посоветовали Кемалю и его спутникам вернуться назад, чтобы не попасть в руки курдских мародеров. Вечером 2 сентября Кемаль прибыл в окрестности Сиваса. Его въезд в город был триумфальным. Как того требует турецкое гостеприимство, жители города выехали навстречу на машинах и даже пришли пешком. Кемаль в сером охотничьем костюме, придававшем ему вид австрийского аристократа, приветствовал толпу.

Конгресс Общества прав Анатолии и Румелии начался 4 сентября и завершился через неделю. Кемаль был избран его президентом, получив при тайном голосовании всего три голоса против. Фракия, Конья, Адана, южное побережье, а также север Западной Анатолии практически не были представлены на конгрессе.

Наиболее сложным было обсуждение вопроса об американском мандате на территорию Турции, чему было посвящено три из семи дней работы конгресса. Принцип мандата родился на мирной конференции в Париже. Речь шла о том, чтобы отдать под экономическую и административную опеку великих держав определенные регионы, чтобы подготовить их к последующей независимости. Турецкие сторонники американского мандата считали, что подобное решение позволит избежать колонизации империи англичанами или французами. От Стамбула на конгресс в Сивасе прибыли всего два или три делегата, но еще с начала лета в столице активно обсуждалась идея американского мандата. Первым о ней сообщил бывший мэр Стамбула Бекир Сами, который находился в столице до конца июля. Прибыв в Амасью, он отправил телеграмму Кемалю, сообщив о том, что встречался с американским представителем и считает американский мандат наиболее приемлемым для Турции вариантом. Но Кемаль потребовал более точной информации, и вскоре выяснилось, что американский дипломат не брал на себя никаких обязательств. В Вашингтоне преобладали изоляционистские настроения, и идея американского мандата была мертворожденной с самого начала, о чем Кемаль, по всей вероятности, догадывался.

Рауф, вице-президент конгресса, считал, что следует отказаться от мандата. Тем не менее он предложил пригласить в Турцию комиссию от американского сената, чтобы изучить ситуацию на месте, прежде чем заключать договор. Расчет был на то, что присутствие американцев хотя бы на время ограничит агрессивность греков, а до предоставления американцам мандата дело так и не дойдет. Кемаль в свою очередь поддержал это предложение.

Правительство в Стамбуле хотело сначала воспрепятствовать, а когда это не удалось, всячески мешало работе Национального конгресса в Сивасе. Губернатор Сиваса получил приказ арестовать Кемаля и Рауфа и распустить «незаконный конгресс». Если верить Рауфу, то правительство даже планировало убить его, и он заявил султанским властям: «Молодые парни, которых вы направили убить меня, признались мне в этом». Неудача заставила Стамбул спланировать другую операцию, доверив ее полковнику Али Галипу, назначенному новым губернатором. Он был безоговорочно предан султану и уже пытался арестовать Кемаля во время конгресса в Эрзуруме. Али Галип обосновался в Малатье, примерно в трехстах километрах к югу от Сиваса. В его распоряжении был только отряд из нескольких десятков курдов, враждебно настроенных по отношению к националистам. Али Галип не представлял серьезной угрозы для Кемаля. Он выслал против курдов полк регулярной кавалерии, обративший их в бегство. Кемаль обвинил правительство в заговоре против патриотов, в сотрудничестве с англичанами и подчеркнул провокационную роль англичан в Курдистане.

Кемаль опирался на поддержку младотурок, но в то же время не хотел возрождения «Единения и прогресса» в прежнем виде. Он утверждал: «Клянусь Аллахом, я не борюсь за возрождение “Единения и прогресса” или за интересы какой бы то ни было другой партии». Если учесть, что большинство участников конгресса, как и сам Кемаль, в прошлом состояли в рядах «Единения и прогресса», то подобное заявление большого доверия у союзников не вызывало. Но в свое время Кемаль вспомнил о клятве в Сивасе и жестоко наказал тех, кто стремился возродить партию «Единения и прогресса». А когда лидер «Каракола» Кара Васыф разослал по всем армейским корпусам циркуляр, информирующий о военных и политических задачах своего движения, Кемаль сделал ему самое серьезное предупреждение насчет того, что никакая тайная организация не должна существовать на территориях, которые находятся под контролем националистов. И только Общество по защите прав должно представлять интересы националистов. Когда Васыф отказался подчиниться, то Кемаль заявил, что в этом случае «Каракол» должен прекратить свое существование. Организация не исчезла сразу, в одночасье, но Кемаль внимательно следил за ее деятельностью. По предложению Кемаля конгресс назначил командующим силами национального сопротивления на западе Анатолии его друга Али Фуада. Ему предстояло объединить регулярные войска и партизанские отряды.

Кемаль подготовил настоящую западню для султана. 7 сентября после бурных и продолжительных дебатов конгресс подготовил и утвердил длинную телеграмму, адресованную султану. Начатая в верноподданническом тоне, она заканчивалась поистине революционным призывом: «Мы надеемся, что Ваше Величество, как глава независимого государства и славный потомок султанской семьи, которая уже в течение шестисот лет разделяет с подданными радости и беды, ниспосланные нашей нации, в этот торжественный момент, когда решается вопрос жизни или смерти османской нации, примет во внимание национальное движение и защитит и спасет страну от любого мятежа и внутреннего раздробления. Мы берем на себя смелость представить Вашему Величеству формальное заверение в том, что национальное движение, зародившееся в этом регионе, не имеет абсолютно ничего общего с неблагородными интересами политических партий…» Обращаясь непосредственно к султану, отодвигая на второй план правительство, делегаты Сиваса вели себя как верноподданные, возмущенные предательством членов кабинета, идущих на поводу у оккупантов. Но, возлагая на султана высшую ответственность за защиту национальной независимости, они ставили его в безвыходное положение. В заключении послания говорилось: «Мы предоставляем Вашему Величеству оценить тяжелые последствия в случае отказа от наших требований. Вся ответственность падает на нынешний кабинет министров и на Ваше Величество. Стремясь продемонстрировать всему миру величие турецкой нации, мы будем тогда искать спасения собственными силами».

Первый орган новой анатолийской власти был учрежден на следующем конгрессе – Сивасском, который прошел с 4 по 11 сентября 1919 года в качестве Национального конгресса. Делегаты конгресса создали исполнительный орган всех патриотических сил – Представительный комитет во главе с Мустафой Кемалем.

Стамбульское правительство приказало арестовать Кемаля и послало в город курдскую кавалерию. Но Кемаля своевременно предупредили об опасности, и курдов перехватил отряд регулярной турецкой кавалерии. Происшествие еще больше укрепило Кемаля в намерении убедить делегатов в необходимости достичь национального взаимопонимания и поддержать резолюцию Эрзурумского конгресса. Действия правительства лишь сыграли на руку националистам. Сивасский конгресс призвал к борьбе с иностранными оккупантами.

Сивасский конгресс определил основные принципы борьбы за независимость и принял программу действий. В отношении внешней помощи было принято решение, основанное на принципе, сформулированном на Эрзурумском и подтвержденном на Сивасском конгрессах. 7-й параграф принятой в Эрзуруме декларации гласил: «Мы с удовлетворением примем техническую, промышленную и экономическую помощь от любого государства, которое не питает враждебных намерений в отношении нашей страны». В дальнейшем это позволило наладить тесное сотрудничество прежде всего с Советской Россией, а потом и с Германией, равно как и с некоторыми странами Антанты, отказавшимися от вмешательства во внутренние дела Турции.

Накануне Сивасского конгресса, диктуя программные тезисы Мазхару Муфти-бею (Кансу), Кемаль, в частности, утверждал:

«1) после достижения победы над врагом формой государства будет республика;

2) будет принят ряд мер в отношении султанской династии;

3) будет отменено затворничество женщины, ношение чадры и пече;

4) вместо фески (головного убора турок) будет введено ношение современной шляпы…»

«В этот момент, – вспоминал Мазхар-бей, – у меня буквально карандаш выпал из пальцев, и я с недоумением посмотрел на него, а он на меня. На его вопрос, почему я остановился и не записываю, я робко ответил: “Не сердитесь, мой паша, и у Вас, оказывается, есть склонность к утопическим мечтам”. На это он заметил: “Это покажет время”, – и продолжил диктовать дальше:

5) будет принят латинский алфавит».

«Достаточно, мой паша, достаточно, – сказал я, – давайте пока создадим республику, а дальше видно будет».

Из этого следует, что Кемаль еще в самом начале национально-освободительной войны 1919–1922 годов имел разработанную программу реформ, призванных превратить Турцию в светскую республику, придерживающуюся европейских культурных ценностей.

С 13 сентября, несмотря на то что Карабекир-паша призывал к осторожности, Кемаль подписывает все тексты, отправляемые Обществом по защите прав, от имени Комитета представителей, созданного на конгрессе в Сивасе.

Конгресс в Сивасе отказался принять условия Мудросского перемирия и высказался против султанского правительства. Но пока эти действия не означали открытого противостояния между анатолийской и стамбульской властями. По сути, двоевластие уже возникло, но открытого столкновения еще не было.

В сентябре 1919 года Кемаль и Карабекир отправили в Баку Халиля-пашу и доктора Фуада Сабита. Фуад Сабит, Халиль-паша и Баха Саит, один из лидеров «Каракола», создали в Баку турецкую коммунистическую ячейку, искренне желая продемонстрировать большевикам свои коммунистические настроения. Кемаль внимательно ознакомился с отчетом Халиля-паши и Фуада Сабита.

Кемаля окружали командиры основных турецких армий и корпусов, и прежде всего Карабекир, Али Фуад, Рефет и Джевад. Кроме того, существовал «ближний круг» Кемаля из десяти человек, куда входили среди прочих Хусейн Рауф, Бекир Сами, бывший губернатор Битлиса Мазхар Мюфит и Хаккы Бехич, бывший префект. Особое место среди приближенных Кемаля занимал Альфред-Ахтем Рюстем. Пятидесятилетний Рюстем был поляком по происхождению, и при рождении его звали Альфред Билинский, но неисламское происхождение не помешало и ему сделать карьеру блестящего турецкого дипломата. Хотя его неоднократно обвиняли в коррупции, Рюстем, ветеран младотурецкого движения, пользовался доверием у Кемаля. В данный момент главной задачей Рюстема было убедить американцев в жизнеспособности движения националистов, равно как и то, что оно не представляет никакой угрозы американским интересам. Его дед был османским послом в Вашингтоне, он сам был женат на американке, и, когда Рауф представил Кемалю Рюстема, тот быстро понял, какую пользу может принести этот человек.

Кемаль был настроен решительно: «Необходимо взять власть в свои руки: мы разошлем приказы губернаторам и установим контроль над гражданской администрацией неоккупированной части Анатолии».

20 сентября 1919 года султан обратился к своим подданным, утверждая, что единству нации ничто не угрожает. Он выразил также пожелание, чтобы как можно скорее были проведены выборы депутатов.

Выступление Вахидеддина вдохновило многих, в том числе и в Сивасе. Но Кемаль не доверял султану и настороженно отнесся к предложению объединить лидеров-националистов с «членами стамбульского правительства. В «Нутуке» он вспоминал, как его товарищ, ставший офицером Генерального штаба, позвонил, предлагая объединить «нацию и правительство». Их разговор длился более девяти часов, с 11 часов вечера до 7.30 утра: поразительно, так как этот офицер не был ни близким другом Кемаля, ни важной персоной. В той же речи Кемаль заявил: «Было бы глубоким заблуждением считать нас большевистским движением или отчаянной затеей младотурок, поддерживаемой их деньгами… Выход был только один – создать новый кабинет министров, выражающий волю нации… Нация не была вполне уверена, что его величество халиф отдает себе отчет в том, чего желает вся Анатолия».

Между тем султан снова призвал Ферида-пашу, который для наведения порядка в Северо-Восточной Анатолии собирался отправить туда две тысячи солдат. И опять союзники были против, не сомневаясь, что солдаты перейдут на сторону мятежников. Раздосадованный, великий визирь ушел в отставку. Новое правительство возглавил Али Рыза. В нем остался лишь один член Ассоциации друзей Великобритании. Зато немало министров симпатизировали «Единению и прогрессу» и националистам. А в стамбульской прессе появились статьи, поддерживающие национальное движение. Наследный принц Абдул-Меджид в интервью от 6 октября после критики ушедшего в отставку правительства высказался за немедленную организацию выборов, чтобы позволить сформировать кабинет, «сплоченный и наделенный опытом».

Чтобы обговорить детали соглашения между правительством и националистами, Кемаль в сопровождении Рауфа и Сами встретился в Амасье со специальным представителем правительства морским министром Салихом-пашой. Перед этим Кемаль опросил командующих армейскими корпусами, чтобы узнать их мнение о внешней и внутренней политике и организации армии. Наиболее интересные ответы дали Карабекир и командующий XIII армейским корпусом в Дьярбакыре. Карабекир настаивал, что «армия должна остаться главной опорой», а ее численность, равно как и воинская повинность, не должны уменьшаться, так как «полезно для общества, чтобы каждый год армия получала новое пополнение из молодых». Командующий XIII армейским корпусом тоже ратовал за усиление армии и карьерный рост офицеров по службе, но высказал и оригинальную идею: небольшую территорию надо отдать армянам, «учитывая необходимость создания Армении». Эту точку зрения ни Кемаль, ни другие турецкие генералы не поддержали.

Переговоры в Амасье Кемаля с Салихом проходили с 20 по 22 октября. Соглашение, подписанное ими, вполне удовлетворяло националистов. Были приняты их позиции по определению национальных границ, о положении национальных меньшинств и по статусу Комитета представителей. В секретном приложении Салих-паша согласился поддержать националистов финансово, способствовать их пропаганде в оккупированных вилайетах и ограничить активность Ассоциации друзей Великобритании, а также и «других обществ и газет, оплачиваемых из-за рубежа». Кемаль согласился с тем, что Комитет представителей не станет вмешиваться в новые выборы, хотя и будет «деликатно» устранять тех, кто скомпрометировал себя во время мировой войны. Фактически правительство признало законность национального движения Кемаля, а Кемаль согласился не выступать открыто против султанского правительства.

Салих согласился с Кемалем, что, так как Стамбул находится под контролем союзников, парламенту лучше будет работать в Анатолии, подобно тому «как это сделали французы в Бордо в 1870–1871 годах и немцы совсем недавно в Веймаре». Все члены правительства, за исключением военного министра Кючюк Джемаля, были старше пятидесяти лет, и все они, хотя и называли себя националистами, но не собирались быть оппозиционерами и сохраняли верность султану. Сам Кемаль полагал, что между открытой враждебностью Ферида-паши и протянутой рукой Али Рыза разницы немного, так как он сам еще не превратился в официальную власть и вынужден пока что мириться с никого не представляющим правительством. Ведь даже гражданская бюрократия Стамбулу не подчинялась. В Анатолии она была под контролем Кемаля и верных ему войск, а на оккупированных территориях турецкие чиновники фактически подчинялись союзным комендантам.

Стамбульское правительство опубликовало 7 октября 1919 года постановление о проведении выборов в султанский парламент. Уже 7 ноября было объявлено, что депутатом от Эрзурума избран Мустафа Кемаль-паша. А в декабре в Анкару стали съезжаться депутаты-кемалисты, чтобы отправиться в Стамбул.

В начале предвыборной кампании Кемаль дал интервью главному редактору консервативной газеты «Тасвири-эфкяр» («Толкователь событий»). Ему был задан 21 вопрос, подготовленный начальником Генерального штаба. Вот как протекала беседа:

– Почему возникло национальное движение?

– Из-за несправедливого отношения к людям.

– Когда зародилось национальное движение?

– На следующий день после заключения перемирия, причем практически по всей стране в одно и то же время.

– В каких вилайетах национальное движение сегодня активно?

– Нет ни одного района в Анатолии и Румелии, где не было бы движения.

– Кто являются лидерами движения?

– Сыновья, избранные нацией, те, кто сражался за независимость и территориальную целостность родины.

– Какова главная цель движения?

– Уважение единства родины и национальной независимости.

– Как можно добиться этого?

– Благодаря национальным силам, которые спасут и укрепят национальный суверенитет.

– Что вы думаете о выборах?

– Они должны обеспечить свободу нации и проходить без какого-либо вмешательства. Кандидаты должны признать принципы национального движения.

– Можно ли организовать свободные выборы в Анатолии?

– Да.

– Каково ваше мнение о пропорциональном представительстве?

– Выборы должны проходить в соответствии с существующим законом. Только национальная организация может занимать определенную позицию по этому вопросу.

– А что думаете вы по поводу границ Армении, планируемых в Европе?

Кемаль воздержался от ответа.

– Какими могут быть границы Армении?

– Националисты не могут уступить Армении ни пяди территории родины, находящейся внутри границ, установленных перемирием от 30 октября 1918 года.

– Беседовали ли вы с генералом Харбордом (Джеймс Харборд – американский генерал, глава американской ознакомительной миссии на Ближнем Востоке. – А.В.)

Кемаль не ответил на этот вопрос.

– Подтверждаете ли вы слухи о том, что члены «Единения и прогресса» фигурируют в составе национальных сил?

– Ни один член этой партии не является членом национальной организации. «Единение и прогресс» принадлежит истории. Если только ошибки центрального правительства или европейских держав не реанимируют его, народ не думает об этом и не возродит его…

– Возможно ли, что «Единение и прогресс» оказывает влияние на национальные силы?

– Только народ и его возвышенный идеал оказывают влияние.

– Что станет с национальными силами после выборов?

– Их судьба будет решена конгрессом, который объединит национальных представителей в условиях свободы и безопасности для исполнения законодательных функций и контроля исполнительной власти.

– Каковы возможные границы государства?

– Границы независимой Турции останутся теми, какими были в день заключения перемирия 30 октября 1918 года.

– Не могли бы вы кратко ознакомить нас с вашей биографией?

На этот вопрос Кемаль ответил подробно. Подчеркнув свои «разногласия с главнокомандующим Энвером по поводу проведения военных операций», он довольно лаконично сказал о событиях после заключения перемирия: «После перемирия я вернулся в Стамбул. Затем, как известно, был назначен в Восточную Анатолию военным инспектором 9-й армии. 8 июля 1919 года подал в отставку».

– Говорят, что вы хотите стать кандидатом. Правда ли это, и если да, то где вы будете баллотироваться?

– Я – не кандидат. Но если народ меня изберет где-либо, я с гордостью приму парламентский мандат.

– Есть ли среди ваших друзей кандидаты?

– Мои друзья ведут себя так же, как я.

– Находятся ли в вашем городе представители великих держав Антанты? Вступали ли вы с ними в контакт? Какие взаимоотношения сложились у вас с ними? Что думают они по поводу национальных сил?

– Представителей Антанты здесь нет. Но во время личных встреч с политиками или военными практически всех великих держав Европы и США, бывших здесь проездом, они признали и оценили легальный характер нашего движения и национальной организации.

– Когда Васыф-бей, назначенный вашим представителем в Стамбуле, прибудет в столицу и с какими поручениями?

Кемаль на этот раз не ответил.

В Анатолии, где 90 процентов населения было неграмотным, в условиях иностранной оккупации, как писал английский капитан Хадкинсон, выборы на самом деле были «позорными», «грубой шуткой», с урнами, плетенными из тонких прутьев, в условиях давления на малые народы и немусульман.

Сам военный министр, «ассоциированный член» Комитета представителей, телеграфировал Кемалю, сообщая, что немусульмане не голосовали, что члены политических партий заняли «сдержанную и выжидательную» позицию и что ходят слухи о многочисленных нарушениях. Кемаль в ответ заявил, что было бы ошибкой считать, будто члены политических партий не голосовали, просто они не добились никакого успеха. За исключением евреев, немусульманская часть населения (армяне и греки) не голосовала. Выборы также бойкотировали сторонники «Либеральной Антанты». В Стамбуле число голосовавших составило только 12 процентов.

Чтобы показать союзникам, что выборы были более или менее честными, султанское правительство отправило в Анатолию миссию для проверки нарушений на выборах.

Кемаль считал эту миссию бесполезной, но в Сивас все-таки прибыла миссия под началом маршала Мустафы Февзи. Кемаль и Февзи хорошо знакомы, так как сражались вместе при Дарданеллах и в группе армий «Йылдырым». Февзи прибывает в Сивас 19 ноября в не лучшем настроении. Бандиты, как он думал, из числа националистов напали на него по дороге. Кемаль утверждал, что это не совсем националисты, а черкесские или курдские бандиты, и вновь выразил сомнения в целесообразности миссии Февзи. Ведь она создает впечатление, будто между Стамбулом и националистами сохраняются разногласия. Выборы проводились в соответствии с законом, хотя Кемаль признал, что «невежество населения вынудило назначать членов избирательной коллегии и что по его требованию были привлечены ходжи (верхушка мусульманского духовенства), чтобы способствовать избранию кандидатов, соответствующих национальным интересам». Февзи, подавший в отставку с поста начальника Генштаба в знак протеста против греческой оккупации Измира, явно симпатизировал Кемалю и националистам. Вернувшись в Стамбул, он выразил удовлетворение условиями, в которых проходила его миссия. Выборы избирательной коллегии завершились в начале ноября. Националисты выиграли выборы.

На западе, в районе Коньи, где сильны были позиции противников младотурков и дервишей, англичане спровоцировали мятежи, которые Рефет, прибыв из Сиваса, легко подавил.

На северо-западе Анатолии, в районе Бурсы и Баликесира, ситуация была серьезнее. Против националистов выступил Ахмет Анзавур, черкес, бывший жандармский полковник, прибывший из России. Черкесам из России султанское правительство предоставило земли и налоговые льготы. черкесов-воинов ценили за отвагу, а женщин – за красоту. Ахмет Анзавур, как и большинство его соотечественников, был противником младотурок и только ждал «приказа священного халифа». Анзавур, по мнению англичан, мог объединить противников националистов с благословения Ферида-паши. Против него выступил Этхем. И Анзавуру пришлось прекратить мятеж, когда правительство Стамбула по требованию Кемаля вынуждено было послать жандармов на его усмирение.

Комитет представителей продолжил заседать в Анатолии из-за «недостаточной безопасности в Стамбуле».

В письме, адресованном влиятельному чиновнику в регионе Алеппо, Кемаль сообщал: «Я переписывался с командующим арабской армией и, если позволит Всевышний, вскоре отправлюсь к моим братьям-сирийцам». Он подписывается как «командующий войсками, защищающими мусульманскую религию». Другое письмо – страстный призыв к священной войне и к «Священному союзу всех мусульман» – распространялось в Палестине. Оно было подписано как «Великий воин за веру Кемаль-паша» и призывало мусульман создавать национальные партии, чтобы лучше подготовиться к восстанию.

В начале декабря 1919 года Кемаль встретился с Жоржем Пико, французским военным комендантом, только что завершившим миссию в Сирии. Их первая встреча прошла в зале конгрессов в Сивасе. Французскому дипломату Кемаль запомнился как «энергичный, с орлиным профилем человек, в меховой папахе, которую он часто снимает, обнажая тщательно зачесанные назад волосы».

В ходе бесед с Пико Кемаль оправдывал участие Турции в Первой мировой войне «на стороне группировки, в составе которой не было России, чья политика всегда предусматривала захват Константинополя». Он возмущался незаконной, на его взгляд, оккупацией турецких территорий. Кемаль особо упирал на угрозы англичан Османской империи и парламенту, хотя и согласился, что «парламент должен заседать в Константинополе». Он всячески поддерживал действия националистов. Кемаль стремился посеять и углубить разногласия между Англией и Францией.

Паша предупредил дипломата: «Мы решили в случае необходимости прибегнуть к экстремальным мерам». Кемаль признал связь с арабами Сирии, Ирака и Месопотамии. Теперь арабы из противников стали союзниками турецких националистов, так как своей борьбой за независимость против получивших мандат на арабские территории держав Антанты они связывали те силы, которые в противном случае Англия и Франция могли бы использовать в Турции.

Кемаль намекнул Пико, что существует национальная военная организация, чье бездействие против оккупационных войск Кемаль не может гарантировать, так как недовольство среди населения растет. Он льстил французу: «Вы, месье Жорж Пико, добились всего, так как прибыли как друг, и мы ясно почувствовали, какой интерес вы питаете к нам». Кемаль соглашался на сотрудничество с Францией при условии, что «наша независимость будет защищена по отношению к другим нациям». Одновременно он одобрил временное прекращение военных действий в Киликии. Кемаль рассчитывал использовать Францию в качестве возможного посредника в переговорах с Англией, от которой он добивался признания национального движения и отказа от помощи греческим интервентам.

Кемаль был удовлетворен переговорами с Пико. В письме, отправленном в Стамбул, французский дипломат писал о Кемале и его друзьях почти с восторгом: «Охваченные пылким патриотизмом, лидеры националистов хотят сохранить целостность Турции, но чувствуют, что не в состоянии сделать это собственными силами и средствами. Какими бы ксенофобами они ни были, они готовы к сотрудничеству с другими державами… По их мнению, Франция – единственная страна, способная им действительно помочь при условии, что она не начнет вредить их родине». Жорж Пико, который несколькими месяцами ранее был сторонником французской аннексии Киликии, с опорой на местное армянское население, теперь стал сторонником возвращения Киликии туркам. Но когда французы и англичане встретились в Лондоне накануне Рождества 1919 года, их позиции по восточному вопросу существенно ужесточились. Глава французской делегации директор политического департамента министерства иностранных дел Вертело договорился до того, что «завоевание турками Константинополя ознаменовало конец Средневековья; их изгнание ознаменует начало нового исторического периода», а затем заключил, что национальное движение – это всего лишь блеф. Турцию решено было сократить до части Анатолии, отняв у нее Стамбул, проливы Босфор и Дарданеллы, Фракию, Курдистан, Измир, Восточную Анатолию до Эрзурума и лишить права иметь свою армию. Проблема была только в том, чтобы найти такое турецкое правительство, которое согласилось бы с такими условиями мира и смогло бы убедить в их неизбежности турецкий народ.

Представительный комитет с санкции султанского правительства должен был действовать в Анкаре до созыва палаты депутатов (меджлиса). Как только были избраны депутаты от Анатолии, члены комитета во главе с Кемалем выехали 18 декабря 1919 года в Анкару, чтобы уже оттуда отправить депутатов в Стамбул.

Дорога в Анкару была очень скверной. Шёл снег, дорога в одних местах раскисла, а в других обледенела. Автомобили застревали и ломались. Приходилось идти пешком до ближайшего селения и просить крестьян помочь. О прибытии членов комитета жители Анкары узнали заранее. В городе власти султана фактически уже не было, поскольку временный губернатор находился под влиянием националистов. Оккупационные войска были представлены чисто символическими контингентами англичан и французов, которые по сути ничего не контролировали. В 1912 году в Анкаре проживало – 32 692 турок, 12 019 армян и 3154 грека. После Первой мировой войны практически все армяне были депортированы, а после разгрома греческой армии в 1922 году настал черед и грекам отправиться в изгнание.

На пути в Анкару Кемаль посетил Кайсери, где был встречен огромной толпой народа. 22 декабря он остановился на ночлег в поселке Хаджы-бекташи в качестве гостя главы ордена бекташи шейха Салиха Ниязи Баба. Было объявлено, что между ними «достигнуто единство взглядов в вопросах патриотизма и национального сопротивления». 23 декабря Кемаль вместе со своими спутниками посетил тюрбе Хаджыбекташи. Это место знаменито тем, что здесь с 1281 года жил эмир Хаджы Бекташи Вели после переезда из Хорасана и вплоть до своей смерти в 1337 году. Эта показная дружба не помешала Кемалю в дальнейшем применить суровые репрессии против членов ордена бекташи.

27 декабря 1919 года, Кемаль, покинув Сивас, прибыл в Анкару, где националисты собрали своих депутатов перед отъездом в Стамбул. Поначалу местом встречи был избран Эскишехир, важный железнодорожный узел в 300 км от Стамбула. Но из-за присутствия там значительного контингента англичан Кемаль в конце концов предпочел Анкару, расположенную на полпути от Эскишехира до Сиваса.

Местные власти и находившийся в Анкаре Али Фуад-паша торжественно встретили Кемаля с соратниками. Жители Анкары, в те времена небольшого анатолийского городка, вряд ли имели представление о программе кемалистов. Но главным для них было то, что известный паша и его спутники борются с оккупацией и собираются изгнать из страны иностранные войска, притесняющие турок. На улицы Анкары 27 декабря вышли десятки тысяч людей, включая жителей окрестных деревень и бойцов партизанских отрядов, дервишей и учащихся. Кемаля встречал также муфтий города во главе местных улемов.

У деревни Гёльбаши Кемаля и его свиту встретили Али Фуад-паша и временный губернатор Анкары Яхья Галиб-бей, затем все вместе направились к железнодорожной станции. Здесь в присутствии британских и французских войск состоялась торжественная встреча.

Руководил церемонией муфтий Анкары Мехмет Рифат-эфенди, впоследствии ставший министром по делам религии. Затем Кемаль и его спутники направились к мечети Хаджи Байрам в центре города. В тот же день было обнародовано заявление о том, что местом пребывания Представительного комитета становится Анкара. Его члены давали инструкции депутатам, направлявшимся в Стамбул.

Прибытие Кемаля в Анкару было триумфальным. Еще за пределами города его встречали отряды сейменов, иррегулярной конной полиции. А в самой Анкаре толпы жителей приветствовали Кемаля. Стоя в машине, в серой папахе, он гипнотически воздействовал на толпу, замерзшую на морозе. Один из очевидцев вспоминал, что «в голубых глазах Кемаля-паши сверкал огонь непреклонной воли и веры». Другой свидетель запомнил магическую силу его голубых глаз: «Меня охватила дрожь от его необычайно пронзительного взгляда. Этот стройный, высокий мужчина с настолько серьезным взглядом, что приводит в замешательство, казался сверхчеловеком, как будто похищающим вас, отделяющим душу от тела. В этот вечер мы с приятелями только и говорили о Мустафе Кемале-паше».

Кемаль был доволен приемом. Когда Али Фуад, командующий армейским корпусом Анкары, спросил Кемаля, нравится ли ему новая резиденция, тот ответил: «Потрясающе. Я счастлив… Я совсем не устал. Увидев всех встречавших меня, я совсем забыл об усталости».

Резиденция Кемаля была в сельскохозяйственной школе за пределами Анкары. Через несколько дней школа превратилась в штаб. Один только телеграф занял целый этаж. Команда Кемаля, сопровождавшая его при отъезде из Стамбула, пополнилась молодым суровым офицером Реджепом и полковником Исметом. В течение почти 20 лет союз Кемаля и Исмета станет основой, на которой будет строиться новая Турция. И Исмет (Инёню) закономерно станет преемником Ататюрка. Кемаль давно уже оценил Исмета как талантливого полководца и хорошего организатора. Огромную роль Исмет сыграл в создании государственного аппарата Турецкой Республики. Прекрасный организатор, он занимался всеми теми бюрократическими мелочами, которые, по выражению одного из близко знавших Кемаля людей, вызывали головную боль у отца новой Турции. Кемаль и Исмет смогли наладить интенсивные и плодотворные деловые отношения, хотя по характеру и образу жизни они сильно различались. Исмет, скромный буржуа-мусульманин, был достаточно аскетичен и сторонился светской жизни, тогда как для Кемаля общение с друзьями и подругами всегда имело большое значение. Когда в 1923–1924 годах Исмет с помощью жены Кемаля попытался наставить друга, гуляку и пьяницу, на путь истинный, то потерпел полное поражение. Исмет признал, что его влияние, как бы велико оно ни было, прекращается у дверей кабаре и спальни Кемаля.

Перед депутатами-националистами, прибывающими в Анкару небольшими группами, Кемаль выступал с речью. Он утверждал, что к Турции должны быть применены принципы Вильсона о национальном самоопределении. Раз стамбульское правительство предало нацию и сотрудничает с оккупантами, следует противопоставить ему национальное движение. Рауф и Сами отправились заседать в парламенте в Стамбуле, а Кемаль, избранный в Эрзуруме, решает отказаться от мандата и остаться в Анатолии по соображениям безопасности.

Против начавшегося кемалистского движения выступали не только войска интервентов. В различных районах Анатолии начали действовать вооружённые отряды сторонников султана, главным образом из числа черкесов и курдов. Их участникам кемалисты пытались разъяснить, что освободительная война не направлена против султана и османской династии.

Кемаль вспоминал, что собрать вместе сразу всех депутатов не удалось. Одни только приезжали, а другие были уже на пути в Стамбул. Поэтому пришлось «целыми днями повторять одно и то же», выступая перед группами депутатов. На этих совещаниях Кемаль разработал проект Национального обета – программы, с которой должна была выступить в Стамбуле фракция депутатов-кемалистов.

В Анкаре власть оккупационных войск была призрачна, власти султана не признавал никто, включая султаном же назначенного губернатора. Многие части старой турецкой армии развалились, солдаты разошлись по домам. Те же части, которые еще сохраняли боеспособность, явно симпатизировали Кемалю и кемалистам, хотя у них пока еще не было ни финансовых средств, ни достаточного количества оружия и боеприпасов.

В январе 1920 года Кемаля посетил полковник Генерального штаба султанской армии Исмет-бей (Инёню). Он провел в Анкаре несколько дней, обсуждая возможности борьбы против оккупантов и взаимоотношений с правительством Стамбула.

Перед возвращением в столицу Исмет-бей обещал Кемалю полную поддержку и стал регулярно информировать Анкару о политическом положении в Стамбуле. 12 января 1920 года там открылась сессия парламента с участием представителей от Анатолии. Кемаль отправил спикеру парламента поздравительную телеграмму. Султан и союзные комиссары надеялись, что с открытием парламента борьба против оккупационных войск постепенно сойдет на нет, но все произошло ровно наоборот. Правда, часть депутатов-националистов фактически не выполнили взятые ими перед Кемалем обязательства, в частности, не выполнив решение Представительного комитета о создании собственной фракции в парламенте и о предъявлении союзникам требования вывести оккупационные войска из Киликии, Юго-Западной Анатолии, Измира, Айдына и Фракии. Впоследствии Кемаль в своей «Речи» («Nutuk») заклеймил депутатов-предателей трусами, пресмыкавшимися перед султаном и иностранцами. Но независимость Турции в конечном счете решалась не в парламенте, который в условиях оккупации Стамбула союзниками вообще был лишен какой-либо самостоятельной роли, а на полях сражений.

26 января 1920 года Представительный комитет потребовал от депутатов немедленно выполнить свои обязательства. Подчиняясь ему, депутаты-националисты 28 января все-таки сформировали собственную фракцию и приняли проект «Национального обета», в основе которого лежали решения Сивасского конгресса. Национальный обет определял территориальные границы и особенности устройства будущего Турецкого государства с «османским мусульманским большинством, объединенным исламом, расой и идеей».

В итоге последний оттоманский парламент, собравшийся в январе 1920 года, подтвердил решения Сивасского конгресса. После этого англичане в Константинополе сместили правительство и заменили его откровенно марионеточным. Этот шаг лишь увеличил популярность Кемаля. Многие политики бежали из Стамбула, чтобы присоединиться к националистам.

Действия кемалистов в парламенте настолько напугали иностранных оккупантов, что они решили ввести в Стамбуле военное положение. Султан и его правительство окончательно превратились в безвольных марионеток. В феврале по призыву из Стамбула против кемалистов восстали черкесы и абхазы Северо-Западной Анатолии под руководством Анзавура.

Парламент Турции приступил к работе 12 января 1920 года в составе 75 депутатов. Султана на сессии не было. Официально было объявлено, что Мехмед VI испытывает серьезное недомогание, в связи с чем Кемаль пожелал ему скорейшего выздоровления. На самом деле все понимали, что болезнь султана – дипломатическая. Он опасался обострять отношения с представителями Антанты. Военные коменданты союзников считают, что большинство парламентариев – националисты и иттихадисты. Первая проблема в работе парламента возникла 20 января, когда союзные коменданты потребовали отставки военного министра и начальника Генерального штаба, виновных, как считали союзники, в многочисленных нарушениях условий перемирия. Султанское правительство уступило. Кемаль сначала потребовал отклонить ноту военных комендантов об отставке министров, но затем согласился не поднимать шум из-за столь грубого вмешательства союзников в турецкие дела, после того как друзья в Стамбуле заверили его, что вот-вот последует отставка всего правительства. Но отставки не последовало, и правительство получило вотум доверия в парламенте. Национальную партию в парламенте пока что создать не удалось.

В первые дни 1920 года турки атаковали французские войска в окрестностях Мараша. Прекращение огня, о котором договорились с Жоржем Пико, продлилось всего месяц. Пико сообщал в Париж: «Паша не хочет делать ничего без гарантии с нашей стороны отступления армянских войск и прекращения притеснений турецкого населения. Я возмущен столь откровенным шантажом. Но Кемаль объяснил, что не хотел оказывать на нас давления. Нам необходимо выполнить его требования не потому, что, если мы откажемся, то армия националистов выступит против нас, а потому, что в случае нашего отказа они больше не смогут контролировать население, которое поднялось бы на борьбу само по себе под влиянием бесчинств, жертвой которых оно стало».

Анзавур тем временем потеснил националистов и установил контроль над регионом Адапазары. Затем произошло выступление националистов в Стамбуле. В ночь на 27 февраля они совершили налет на склад оружия в Акбаше, пригороде Стамбула, и захватили 8 тысяч винтовок, 40 пулеметов и 20 тысяч ящиков боеприпасов. Это нападение взбесило англичан, обрушивших свой гнев против султанского правительства и французов, ответственных за охрану склада.

После этого в Лондоне решили оккупировать Стамбул, но ограничиться лишь захватом военного министерства и префектуры полиции, но не отстранять от власти правительство и не распускать парламент.

Было принято решение арестовать только лидеров националистов, находящихся в Стамбуле. Английские спецслужбы составили список из двадцати трех депутатов, «причастных к уничтожению христиан», и рекомендовали арестовать семь из них. Кемаль не фигурировал во втором списке, но занимал шестнадцатую позицию в первом, хотя и предусмотрительно не находился в то время в Стамбуле. Англичане обвинили «депутата из Эрзурума» Кемаля-пашу в «заговоре», в убийстве доктора Сиска в Згале, в участии в «антихристианской пропаганде в Йозгате». Никакой информации, подтверждающей эти обвинения, никогда не было обнародовано. Деревня Згала расположена между Токатом и Амасьей. Кемаль, возможно, проезжал через эту деревню, но никаких следов доктора Сиска в этой деревне найти не удалось. Скорее всего, обвинения были чисто пропагандистскими и должны были скомпрометировать Кемаля.

18–20 февраля в Анатолии высадились хорошо вооруженные греческие войска. 23 февраля к Стамбулу подошла британская средиземноморская эскадра. Оккупационные власти готовились ввести в турецкой столице военное положение. 10 марта английские войска начали аресты в Стамбуле депутатов-националистов. Из Анкары срочно были эвакуированы английский и французский гарнизоны, чтобы кемалисты не могли захватить их в качестве заложников. После их эвакуации железнодорожное сообщение между Стамбулом и Анкарой было прервано. 16 марта 1920 года стамбульский телеграфист Хамди передал в Анкару на имя Мустафы Кемаля-паши срочную телеграмму: ночью началась оккупация Стамбула. В ночь с 15 на 16 марта 1920 года в Стамбуле высадилась британская морская пехота, захватившая правительственные здания, почту, телеграф, казармы и военные склады. В Стамбуле и его окрестностях было введено военное положение. 18 марта работа палаты депутатов была приостановлена. Ряд депутатов и политиков-националистов арстовали и сослали на Мальту.

Оккупация Стамбула, первоначально запланированная на 13 марта, была перенесена на 16 марта по просьбе французов и итальянцев, которые не успевали сосредоточить войска. Из вежливости Лондон соглашается на отсрочку, но его приказы британскому контингенту требовали: действуйте по собственному усмотрению, даже если «ваши коллеги не в состоянии действовать вместе с вами». Оккупация планировалась как в первую очередь английская. 16 марта в 10 утра 3 тысячи британских солдат занимают префектуру полиции, главный почтамт и военное министерство. За двадцать минут до этого об оккупации были официально предупреждены великий визирь и султан. Население Стамбула быстро поняло, что произошло, даже до появления афиш с заявлением англичан о том, что Стамбул останется турецким, но оккупанты не допустят беспорядков, а каждому турку, пойманному с оружием в руках, грозит немедленная смерть. Оккупация не встретила серьезного сопротивления. Были убиты пять турецких военных и один британский.

Рауф, герой Балканских войн, отказался бежать в Анатолию, что ему неоднократно предлагал Кемаль, заявив: «У меня есть моральный долг перед султаном». Рауф выступил в парламенте, заявив: «Я не хочу, чтобы парламент самораспустился; пусть его распустят!» Вместе с несколькими депутатами он отправился к султану. Но Мехмед VI не стал их слушать. Рауф потрясал Национальным пактом, а один из депутатов утверждал, что Анатолию враги захватить не могут, ибо она тверда как сталь. Султан парировал: «Они готовы на всё. Осторожней выражайтесь в парламенте… Завтра, если захотят, они будут в Анкаре». А обращаясь к Рауфу, он заявил: «Рауф-бей, нация – это стадо… А стадо нуждается в пастухе… Я – пастух». Разочаровавшись в пастухе, Рауф вернулся в парламент за несколько минут до прибытия туда англичан. Он потребовал, чтобы парламентская охрана оказала сопротивление, но она бездействовала, «чтобы избежать кровопролития». Хусейн Рауф и Кара Васыф вынуждены были сдаться англичанам. Депортированный на Мальту, Рауф вернулся в Турцию лишь в конце 1921 года, к последним решающим сражениям с греками. Кемаль критически оценил поведение Рауфа в мартовские дни 1920 года, посчитав, что Хусейн Рауф и Кара Васыф проявили недопустимую мягкотелость, позволив депортировать себя на Мальту.

Кемаль реагировал на оккупацию Стамбула немедленно, прежде чем со столицей было прервано телеграфное сообщение. Он выразил гневный протест военным комендантам и парламентам Англии, Франции и Италии. От националистов Кемаль потребовал уважать христиан, но приказал арестовать 20 французских и английских военнослужащих, оставшихся в Анатолии. Обращаясь ко всем, он объявил о начале войны за освобождение Стамбула и за национальную независимость, заявив в заключение: «Аллах на нашей стороне в этой священной войне за независимость страны».

В 10 часов утра Кемалю сообщили о начале оккупации Стамбула. Это его не удивило, так как он неоднократно предупреждал, что англичане обязательно введут войска в Стамбул, и за несколько дней до 16 марта осознал, что это неизбежно. При подготовке к оккупации Стамбула союзники стянули к столице войска, что не укрылось от информаторов Кемаля. Он поминутно следил за продвижением английских войск, непрерывно получая сообщения по телеграфу.

В 10 часов сообщалось: «Утром англичане неожиданно атаковали правительственные здания…»

Чуть позже Кемалю доложили: «Ваше превосходительство, английские моряки захватили телеграф в военном министерстве и перерезали провода…»

Последнее сообщение гласило: «Ваше превосходительство, только что стало известно, что через час это здание тоже будет захвачено…»

В коммюнике союзников о причинах официальной оккупации Стамбула, в частности, говорилось, что ее цель состоит в том, чтобы «положить конец постоянно вспыхивающим вооруженным восстаниям против войск Антанты и её союзников» и «обеспечить выполнение условий мира». Поэтому «державы Антанты вынуждены прибегнуть к временной оккупации Константинополя. Целью союзников является не разрушить, а, напротив, поднять престиж султана в местностях, находящихся под турецким управлением».

В протесте, в тот же день отправленном Кемалем из Анкары и озаглавленном «Всем государствам и народам союзных и нейтральных государств», резко осуждался захват интервентами Стамбула. В этом воззвании Представительного комитета к армии, местным властям и общественности содержался призыв защищать право населения на жизнь и независимость, на своё счастливое будущее.

После ареста Рауфа и Васыфа депутаты собрались снова 18 марта. По предложению Ризы Нура депутаты решили больше не заседать. Заседания были отложены на неопределенное время, а Риза Hyp заявил, что вследствие чрезвычайных обстоятельств «мы вверяем нашу судьбу истории».

На следующий день, 19 марта, Кемаль созвал парламент в Анкаре. Он подготовил обращение о необходимости созыва Национального учредительного собрания в Анкаре. Но после трехдневной переписки по телеграфу с соратниками Кемаль понял, что многие депутаты еще не дозрели до Учредительного собрания. Кемаль готов идти на риск, но при этом остается трезвым политиком. Созвав парламентариев в Анкаре, он только объяснил, как будут выбирать депутатов, призванных заменить тех членов меджлиса, кто не сможет прибыть в Анкару. В Анкару, однако, смогли добраться большинство депутатов разогнанного в Стамбуле парламента, включая председателя палаты депутатов Джелаледдина Арифа-бея. Многие из них считали, что они и есть законная власть. Ариф-бей, например, считал, что новый меджлис станет только продолжением стамбульского парламента, и потому он должен остаться его председателем. Прибыл в Анкару и бывший военный министр Февзи-паша (Чакмак). Но 19 марта 1920 года Кемаль создал Великое национальное собрание в Анкаре, которое стало новым турецким парламентом.

25 марта 1920 года правительство Салиха-паши подало в отставку, новое султанское правительство 5 апреля опять сформировал Дамад Ферид-паша, который опирался на роялистские организации «Свобода и согласие», «Общество друзей Англии», общество офицеров «Нигяхбан», «Лигу возрождения ислама» и «Комитет спасения халифата». Никакими вооруженными силами султанское правительство не располагало и даже не пыталось их формировать, не получив на это санкции союзников. Последние не без оснований опасались, что любые турецкие вооруженные формирования, даже под султанским или халифатским флагом, могут перейти на сторону кемалистов. Поэтому султанское правительство сосредоточилось на призывах к курдскому и черкесскому населению восстать против националистов. Впрочем, черкесы и курды восставали и без султанских призывов, поскольку не желали становиться турками, к чему их принуждали кемалисты.

Военный суд в Стамбуле заочно приговорил Мустафу Кемаля-пашу к смертной казни. Таким образом, началось открытое противостояние между Анкарой и Стамбулом. Кемаль теперь даже формально перестал признавать власть султана. 10 апреля шейхуль-ислам Дюр-Ризаде Абдуллах обнародовал фетву, в которой националистические силы были объявлены безбожниками и содержался призыв к «истинным мусульманам» убивать их. Фактически Ферид-паша попытался начать гражданскую войну против националистов. После того как верховный глава турецкого ислама, шейх-уль-ислам, призвал всех правоверных мусульман бороться против Кемаля и националистов, были созданы специальные трибуналы для суда над лидерами националистов. Али Фуад, Исмет, Бекир Сами, Кара Васыф, Халиде Эдип и ее муж доктор Аднан, Альфред Рюстем, а также «бывший инспектор 9-й армии, подавший в отставку, Мустафа Кемаль-эфенди из Салоник, сын Али Рыза-эфенди», равно как и многие другие, были приговорены к смертной казни. Кемаль, узнав эту новость, заметил, что «эти приговоры не радуют», но «не имеют никакого политического значения». Он привлек 153 анатолийских муфтия, которые столь же убедительно и с теми же цитатами из Корана, что и шейх-уль-ислам, обосновали справедливость национально-освободительной борьбы. Муфтий Анкары Рифат-эфенди огласил свою фетву, в которой объявлялось, что халиф оказался в плену у неверных, и мусульмане обязаны спасти его. Фетва, выпущенная Дюр-Ризаде Абдуллахом под давлением враждебных государств, не имеет законной силы. Рифата-эфенди поддержали сотни муфтиев и других исламских авторитетов по всей стране. Так Кемаль заручился столь необходимой ему поддержкой мусульманского духовенства, которое имело значительное влияние на кресьянское по преимуществу население Турции. Великий визирь был объявлен предателем родины. Султан 11 апреля окончательно распустил палату представителей и учредил специальный военный трибунал. Все правительственные учреждения в Стамбуле, а также типографии, редакции газет и журналов были поставлены под контроль оккупационных властей. Полицейские функции в столице осуществляли союзная полиция и жандармерия.

В ответ на ликвидацию султанского парламента союзниками Представительный комитет принял историческое решение – созвать в Анкаре новый парламент (меджлис), включив в него представителей парламента, разогнанного в Стамбуле.

Выборы в новый парламент проходили только от тех округов, которые не были оккупированы войсками Антанты и где не было военных действий. Депутаты от оккупированных или охваченных восстаниями территорий либо просто назначались местными властями, либо избирались на расширенных заседаниях муниципалитетов. Некоторые вилайеты с преобладающим нетурецким населением отказались признать законность выборов и не прислали своих представителей в Анкару.

Положение о выдвижении кандидатов в депутаты еще не было разработано. Поэтому во время выборов случались накладки. Некоторые кандидаты сами себя выдвигали. С другой стороны, иной раз депутатами избирали людей, которые не выдвигались кандидатами и не собирались ехать в Анкару.

В ходе укрепления своей власти Кемаль-паша успешно подавил Коммунистическую партию Турции, созданную в сентябре 1920 года на съезде в Баку. КПТ выступала за независимость страны, за создание общенационального антиимпериалистического фронта, под лозунгами удовлетворения экономических и политических интересов рабочего класса, почти отсутствовавшего в Турции, и крестьянства. Кемалисты опасались активизации деятельности коммунистов, так как за ними стояли Коминтерн и Советская Россия.

Кемаль решил остаться хозяином положения и не допустить конкуренции со стороны коммунистов. «Наши товарищи, – писал он Али Фуаду, – только что создали “Народную группу” в Национальном собрании. Они уверены, что страна не добьется независимости без социальной программы… Нам не хотелось бы, чтобы были политические группы вне правительства. Но теперь мы решили, что правительство могло бы иметь социальную программу… Создание Коммунистической партии в стране абсолютно противоречит нашим интересам. Это повлечет полное подчинение России. Образование подпольной компартии должно стать невозможным… Пока ситуация на Западе и Востоке остается неопределенной, следует остерегаться революций; как я написал товарищу Мустафе Субхи, ничего нельзя предпринимать без согласия правительства. Конечно, мы не будем открыто выступать против коммунизма и большевизма».

Сначала в качестве альтернативы коминтерновцам была создана «карманная» компартия, выступавшая под лозунгами «турецкого коммунизма» и классового сотрудничества, соединенными с основами ислама. Официально создал турецкую Коммунистическую партию сам Кемаль. Он писал Али Фуаду: «Мы решили, что наиболее разумным и простым шагом было позволить создать турецкую компартию внутри страны с помощью надежных друзей». Нади, Бехиш и некоторые другие не очень правоверные кемалисты оказались окружены коммунистами столь неожиданными, как Исмет, Джеляль, Фуад, Рефет и, по некоторым сведениям, даже сам Кемаль. Но комедию довольно быстро пришлось прекратить. Официальная газета «Национальный суверенитет» писала: «Мы могли бы грубо заблуждаться в революционных принципах, если бы попытались применить в Турции методы России. Большевистская революция не является образцом для всех коммунистических движений… Слепая имитация плоха в любом случае, но особенно когда это касается революции». «Карманная» компартия была распущена, так как ее программа по сути не отличалась от программы Кемаля-паши, а среди ее членов были только кемалисты. Никого обмануть такая партия не могла, а уж тем более Москву, которая требовала от всех коммунистических партий и групп безоговорочного подчинения Коминтерну. Если какая-либо партия или группа объявляла себя коммунистической, но отказывалась подчиняться Коминтерну, в Москве их коммунистическими не считали и, соответственно, безвозмездной помощи, за которую приходилось платить суверенитетом, не оказывали. Вступать же в Коминтерн Кемаль не собирался и, чтобы не создавать двусмысленное положение в своих отношениях с Кремлем, решил карманную компартию распустить, а просоветскую – уничтожить.

А в январе 1921 года было органзовано убийство председателя КПТ Мустафы Субхи и его 14 соратников в Трабзоне.

Оно произошло так. В ночь на 29 января 1921 года Мустафа Субхи, создавший первую Коммунистическую партию Турции в Баку, его жена и 13 ближайших соратников, вернувшиеся в Турцию, погибают при загадочных обстоятельствах – они утонули в Черном море вблизи Трабзона. Однако они подверглись нападениям сторонников Мустафы Кемаля в Карсе и Эрзуруме и были вынуждены возвратиться через Трабзон в Баку. 28 января 1921 года группа турецких коммунистов во главе с Субхи, спасаясь от преследователей, вынуждена была безоружной отплыть в Чёрное море на лодке. В ночь на 29 января Мустафа Субхи и все его товарищи были зарезаны капитаном и командой судна, что получило название «Бойня пятнадцати». Виновников этого убийства так никогда и не найдут. Одни предполагают, что это жандармы, другие, что это лодочники, подкупленные жандармами или полицией. Тем не менее смерть одного из наиболее выдающихся соратников большевиков в Турции, бывшего блестящего ученика школы политологии в Париже, брошенного на алтарь интернационального реализма и государственного интереса, не испортит их теплых отношений с Кемалем. Москва не прореагировала даже тогда, когда Кемаль открыто нанес удар по анатолийским коммунистам. За несколько дней до гибели Субхи были арестованы другие лидеры коммунистов.

Неизвестно, непосредственно ли Кемаль отдал приказ об убийстве Субхи и его товарищей, или инициатива исходила от главы МВД. Но не подлежит сомнению, что президент одобрил ликвидацию Коммунистической партии и ее лидера.

В декабре 1920 года, через девять месяцев после оккупации Стамбула, военное руководство Анкары бросает призыв к офицерам, оставшимся в столице: «Смерть и нищета будут преследовать вас до тех пор, пока вы остаетесь в Стамбуле. Тогда как здесь вы будете обеспечены, ваше жалованье будет увеличено в пять раз. Ускоряйте ваш отъезд и спешите спасать родину». Вскоре почти все сколько-нибудь толковые офицеры оказались в Анатолии.

Еще во время конгресса в Сивасе Кемаль учреждает официальную газету националистов «Национальная воля». Прибыв в Анкару, Кемаль изменил ее название на «Национальный суверенитет» и призвал всех своих сторонников подписываться на эту газету. Он также установил контроль над почтовой службой и потребовал препятствовать распространению правительственной и иностранной прессы, враждебно настроенной к националистам. С мая он ввел цензуру печатных изданий в Анатолии, хотя ранее кемалисты критиковали англичан, когда те ввели цензуру в Стамбуле.

Газет в Анатолии выходило мало, но бумаги все равно не хватало, так как ее импортировали. 6 апреля 1920 года Кемаль создал пресс-агентство «Anadolu Ajansi» (Анатолийское агентство). Идею подали Юнус Нади, бывший директор стамбульского «Нового дня», закрытого англичанами, и Халиде Эдип. Тем самым была подорвана монополия англо-французского агентства «Хавас-Рейтер».

В конце 1919 года и в конце февраля 1920 года Кемаль получил два письма от Талаата-паши. Бывший великий визирь писал о собирании сил иттихадистами в Европе и о контактах с большевиками, размышлял о перспективах панисламистского и пантюркистского движений.

Кемаль ответил только в конце октября 1920 года. Он не отверг сотрудничество с Талаатом, но выдвинул свои условия. Он решил отказаться от антифранцузской и антибританской операций в Сирии и Ираке, а тем самым отказался и от панисламизма. И, разумеется, возглавить борьбу в Анатолии может только он, Кемаль. Бывшие вожди младотурок могут по мере сил помогать этой борьбе, но не вправе претендовать на то, чтобы ее возглавить.

После получения ответа Кемаля Талаат-паша прожил лишь несколько недель. В марте 1921 года в Берлине его убил армянин Тейлирян, мстивший за геноцид.

23 апреля 1920 года депутаты оттоманского парламента, бежавшие из Стамбула, и новые депутаты, избранные по всей стране, собрались на его первое заседание. Кемаль-паша был избран президентом Великого национального собрания, как стал называться новый парламент. Исмет был назначен начальником штаба армии. Февзи же несколько позднее стал военным министром в правительстве националистов. Армия полностью поддержала Кемаля. Правительство в Стамбуле никакими войсками не располагало. Великое национальное собрание Турции (ВНСТ) стало чрезвычайным органом власти, сочетавшим законодательную, исполнительную и судебную власть.

Фактически в Анкаре было создано Временное правительство революционной Турции. Из Стамбула в Анкару уезжали патриотически настроенные военные, журналисты, чиновники. Среди военных был и Исмет-бей, ставший ближайшим соратником Кемаля.

Новый меджлис провел первое заседание в Анкаре 23 апреля 1920 года. На площади Улус, перед новым зданием, в котором ранее размещался штаб французского гарнизона, собрались депутаты меджлиса и отправились во главе с Кемалем в историческую мечеть Хаджи Байрам-вели, где совершили пятничный намаз. Ходжа произнес приветственное обращение к «освободителям родины и защитникам ислама». Затем, после принесения ритуальной жертвы, депутаты направились на первое заседание Великого национального собрания Турции. В его составе наряду с 312 вновь избранными депутатами были и 78 депутатов султанского парламента, переехавшие в Анкару из Стамбула. Заседание проходило в спартанских условиях, в небольшом двухэтажном здании, причем зал заседаний освещался двумя керосиновыми лампами, а отапливался железными печками типа «буржуйки». Среди депутатов были представлены все социальные слои: офицеры, торговцы, помещики, крестьяне, духовные лица, чиновники, юристы, журналисты.

24 апреля на заседании Национального собрания была оглашена декларация ВНСТ, и депутаты принесли присягу на верность «Национальному обету». Кемаль был избран председателем парламента. 25 апреля было сформировано временное правительство, объявившее себя единственной законной властью на территории Турции и постановившее, что все приказы и распоряжения султанского правительства не должны исполняться. В Стамбуле в ответ вынесли семь заочных смертных приговоров Кемалю и шестерым его соратникам по обвинению в государственной измене.

23 апреля, в день начала работы Великого национального собрания Турции, Кемаль заявил: «Наша задача – добиться освобождения народа внутри национальных границ. Мы не хотим пантюркизма, чтобы не столкнуться с внешними трудностями. Мы не защищаем и панисламизм, пугающий иностранцев. Но нам необходима моральная и материальная поддержка мусульман. Хорошо, что нас поддерживают исламские государства. У большевиков свои идеи. Я не знаю их точно. Мы считаем, что справедливо использовать любую поддержку при условии невмешательства в наши дела… Так как Стамбул оккупирован англичанами, установление контактов с султаном не имеет смысла».

Кемаль указал, что Национальное собрание должно сформировать правительство, а президент Национального собрания должен стать главой правительства. Он пояснил, что султан – по-прежнему верховный правитель и халиф.

После избрания президентом Кемаль выступил еще раз: «Национальное собрание… созвано, чтобы спасти султана-халифа… Я буду работать на благо народа и страны, не преследуя никаких личных целей… Пусть Аллах продлит жизнь и даст здоровье нашему падишаху и удалит от трона все опасности, чтобы сделать султана свободным!»

В состав правительства Кемаль включил своих друзей. Бекир Сами стал министром иностранных дел, Хакки Бехиш – министром финансов, Исмаил Фазыл, отец Али Фуада, – министром труда, Февзи – министром обороны и Исмет – начальником Генерального штаба.

Джелаледдин Ариф, бывший главный судья Стамбула, получил портфель министра юстиции. Он считался лучшим в Турции специалистом по конституционному праву. Чтобы удовлетворить его амбиции, Кемаль дал ему ничего не значащий, но почетный пост вице-президента.

В декларации Национального собрания говорилось: «Великое национальное собрание работает, чтобы освободить халифа, нашего падишаха, чтобы предотвратить расчленение Анатолии и присоединить нашу столицу к родине. Мы, ваши представители, клянемся именем Аллаха и пророка Мухаммеда, что предположение о нашем “выступлении против халифа и падишаха” – всего лишь ложь, направленная на уничтожение сил, защищающих страну, мусульманами, находящимися в заблуждении, и на захват страны, оставляя ее без вождя и защитника… Да проклянет Аллах предателей, помогающих врагу! Сочувствие и благополучие всем, кто работает на освобождение халифа, нашего падишаха, народа и страны!»

Кемаль подчеркнул, что «Национальное собрание состоит не только из турок, черкесов, курдов и лазов. Это искренний союз всех мусульман…». Первым принятым Национальным собранием законом стал закон о налогах. Налог на скот был поднят вчетверо. Он бил и по помещикам, и по крестьянам. Правительство остро нуждалось в деньгах, а советских субсидий еще не было. Был также принят закон, предусматривающий наказание для предателей родины.

В начале февраля 1920 года Кемаль обратился к армейским командирам с посланием. Он утверждал, что союзники «пытаются взять нас в окружение», и настаивал, что выхода только два: «либо договориться с правительством Стамбула, либо вступить в контакт с большевиками с целью координации военных операций и получения новых ресурсов».

Принимая в декабре 1921 года Семена Аралова, только что назначенного послом в Анкару, Ленин говорил: «Конечно, Мустафа Кемаль-паша – не социалист, но, очевидно, хороший организатор, талантливый командующий, он возглавил буржуазную революцию. Кемаль – прогрессивный человек и умный глава государства. Он понял смысл нашей социалистической революции и ведет себя благосклонно по отношению к социалистической России… Нужно ему помочь, вернее, помочь турецкому народу». Вождь большевиков понимал, что Кемаль никогда не станет коммунистом, но из всех турецких политиков предпочитал иметь дело именно с ним.

Первым внешнеполитическим актом Великого национального собрания стало обращение 26 апреля 1920 года к Советской России. В Москву к Ленину было отправлено письмо за подписью Кемаля с официальным предложением установить дипломатические отношения между двумя странами. Кемаль просил Москву помочь Турции в её борьбе за независимость. Турция же обязалась «бороться совместно с Советской Россией против империалистических правительств». В письме прямо говорилось: «Если советские силы предполагают открыть операции против Грузии, или дипломатическим путем, посредством своего влияния, заставят Грузию войти в союз и предпринять изгнание англичан с территории Кавказа, турецкое правительство берет на себя операции против империалистической Армении и обязуется заставить Азербайджанскую республику войти в состав советского государства». Кемаль просил у Москвы золото, боеприпасы, оружие, медикаменты и продовольствие.

Советское правительство первым в мире признало правительство в Анкаре и установило с Турцией дружественные отношения. В мае 1920 года из Анкары в Москву выехала первая дипломатическая миссия ВНСТ, а в октябре в Анкару прибыла первая советская миссия.

1 июня 1920 года посланцы Кемаля прибыли в Москву. В ответе Кемалю, полученном через два дня, сообщалось, что 3 июня Джемаль-паша прибывает в Москву, «чтобы обсудить принципы союза между большевистским правительством России и Турцией, получить помощь России и решить, как наилучшим образом создать трудности для Англии, в том числе с помощью организации мятежей в Иране и Индии».

Как сообщил спустя неделю Джемаль, Москва готова подписать договор о союзе после того, как «будет урегулирован армянский вопрос». «Дорогой мой, – заявлял Радек Джемалю, – если вы решите армянскую проблему, качество и важность нашей помощи вам увеличится в сто раз… Пожертвуйте небольшой территорией для Армении, – просил ответственный сотрудник Коминтерна, – это жертвоприношение на очень короткий срок».

Чичерин требовал: «Если вы хотите сотрудничать с нами, если хотите получить нашу помощь – организуйте сначала референдумы в Курдистане, Лазистане, в Восточной Фракии и в Армении».

Карабекир пришел в ярость: «В то время когда Антанта атакует нас с Запада, большевики провоцируют население Армении, Курдистана, Лазистана и даже Восточной Фракии отделиться от нас, вероятно для того, чтобы самим захватить эти земли… Как можно быстрее следует оккупировать область Александрополя, а если возможно, то и всю Армению, чтобы наши представители в Москве были послами победоносной армии».

После двухнедельных раздумий Кемаль принял посредничество Москвы между турками, армянами и персами. Кемаль принимает это предложение и отменяет приказ о мобилизации, который он издал, чтобы бросить войска против армян. Это сделано, чтобы получить советскую помощь.

В Национальном собрании были не одни только сторонники Кемаля, в связи с чем он создал парламентскую группу обществ защиты прав Анатолии и Румелии из примерно 200 депутатов. А его оппоненты, отвергавшие идею республики и обвинявшие Кемаля в стремлении к личной диктатуре, создали в парламенте т. н. «Вторую группу» из 120 депутатов. В нее вошли как сторонники султаната, так и некоторые младотурки.

9 апреля в Бандырме был высажен с английского миноносца отряд Анзавура, насчитывавший более тысячи человек. Его действия преследовали цель восстановить власть султана в районах Бандырмы, Балыкесира, Кютахьи и Эскишехира. Поддержавшие Кемаля партизанские отряды разгромили отряд Анзавура. С немногими уцелевшими Анзавур бежал на английском корабле в Адапазары, где 13 апреля 1920 года офицер Генерального штаба Хайри-бей поднял восстание черкесов и абазинцев районов Болу и Дюздже. Число повстанцев превышало 4 тысяч. В начале мая они соединились с частями «халифатской армии» Анзавура, занявшей Адапазары и Гейве. 24-я пехотная дивизия, дислоцированная в Гейве, перешла на сторону восставших, которые стали хозяевами положения на большей части Северо-Западной Анатолии. Лояльная Стамбулу «армия халифата» состояла преимущественно из черкесов, грузин, албанцев, курдов и арабов. К концу июня она была разбита и распущена.

19–26 апреля 1920 года прошла конференция в Сан-Ремо, на которой страны Антанты распределили мандаты на управление бывшими провинциями Оттоманской империи и санкционировали оккупацию Грецией Адрианополя и Восточной Фракии. В Анатолии интервенты поддержали борьбу против националистов национальных меньшинств. Против кемалистов сражались ополчения курдских племен и черкесские отряды. При этом вожди черкесов, Черкес Этем и Ахмет Анзавур, воевали как с националистами-турками, так и с греческими интервентами. Также отряды армянских войск совершали рейды через границу и пытались захватить район Эрзурума. 22 июня 1920 года греческая армия начала новое наступление и в июле захватила Бандырму и Бурсу. Греки также оккупировали Фракию. Ганизон Адрианополя (Эдирне) капитулировал.

7 июня Национальное собрание приняло закон, объявлявший недействительными все обязательства и соглашения, подписанные султанским правительством, начиная с 16 апреля 1920 года, когда была официально провозглашена оккупация Стамбула союзниками.

Из партизанских отрядов Кемаль-паша сформировал летучие отряды и кавалерийскую дивизию, задачей которых на первых порах стала борьба с курдскими и черкесскими повстанцами.

Отряды формирующейся новой турецкой армии атаковали оборонительные укрепления англичан на Измитском полуострове, но под огнем английского флота вынуждены были отступить.

А вот в Южной Анатолии в борьбе против французов у турок дела шли значительно лучше. В конце января 1920 года они, нанеся поражение французской дивизии, освободили Марат и Урфу. В течение девяти месяцев французы не могли взять город Антеп. Отряды движения сопротивления действовали в Тарсусе, Адане, Позанты, Сисе, Османие и Мерсине.

Кемаль оказался в сложном положении, но сумел с честью из него выйти. Он направил посланника в Москву, чтобы попросить оружие для борьбы против «западных империалистов». Ленин пошел навстречу Ататюрку и разрешил поставки оружия со складов бывшего Кавказского фронта. Кемаль послал войска для подавления восстания черкесов, что удалось сделать без большого труда, поскольку иррегулярные черкесские формирования не могли противостоять обученным немцами регулярным турецким полкам. Карабекир 15 июня был назначен командующим Восточным фронтом, противостоявшим армянам, а несколько позже Али Фуад возглавил Западный фронт, противостоявший грекам. Когда союзники разгромили националистические группы в Стамбуле, Кемаль объединил всех государственных служащих в Организацию национальной обороны. Ее задачей стала поддержка национального правительства в Анкаре. Деятельность НКО облегчалась тем, что практически все работники почты и телеграфа оказались на стороне Кемаля. Он также начал попеременно отзывать в Анкару войска с фронта, чтобы организовать их обучение и подготовку.

22 июня 1920 года началось генеральное наступление греческой армии, не испытывавшей недостатка в вооружениях и боеприпасах, поступивших главным образом из Англии. Основная группировка греческих войск наступала из Измира в глубь Анатолии. Вспомогательная группировка вступила в Восточную Фракию и захватила Адрианополь, гарнизон которого капитулировал. Через восемнадцать дней греки прошли 400 км вплоть до Эскишехира, в 200 километрах от Анкары. В их руках оказалась значительная часть Западной Анатолии.

На мирной конференции в Париже победители утверждали: «Не было ни одного случая в Европе, Азии или в Африке, когда установление турецкого правления в стране не привело бы к упадку материального благосостояния и снижению культурного уровня; и не было ни одного случая, когда устранение турецкого правления не привело бы к улучшению материального благосостояния и расцвету культуры. Будь то христиане Европы, мусульмане Сирии, Аравии и Африки, турки не сделали ничего, кроме как разрушали то, что завоевали; нигде они не смогли продемонстрировать свою способность развивать в мирное время то, что они завоевали». Неудивительно, что мирный договор с Турцией оказался исключительно суровым для побежденной страны.

10 августа 1920 года в пригороде Парижа Севре был подписан мирный договор держав Антанты с Оттоманской империей. Устанавливалась неограниченная свобода прохода для всех военных и торговых судов без различия флага как в мирное, так и в военное время через Черноморские проливы. За Турцией Севрский договор безусловно сохранял только Центральное Анатолийское нагорье. Ее столицей остался Стамбул, но союзники получили право занять его в случае невыполнения турками каких-либо условий мирного договора.

Севрский мирный договор также передавал Греции острова Эгейского моря (за исключением отошедших к Италии Додеканесских островов). Согласно его условиям, вся Восточная Фракия, кроме Стамбула и непосредственно прилегающих к нему районов, переходила к Греции, которой также достался Измир с прилегающими районами, хотя окончательно международно-правовое положение этого региона не было определено. Зона проливов передавалась в управление особой международной комиссии по проливам, сами проливы демилитаризовывались. Турция признавала мандатными государствами Сирию, Ирак, Палестину, «независимым» Королевство Хиджаз, английский протекторат над Египтом, англо-египетский кондоминиум над Суданом, французский протекторат над Марокко и Тунисом, а также отказывалась от Триполитании и Киренаики (современной Ливии) и Кипра. Киликия и некоторая часть вилайетов Мараш, Урфа, Антеп переходили под власть Франции. Отдельные районы вилайетов Дьярбакыр и Мосул отходили в сферу влияния Англии. Юго-Западная Анатолия от линии Конья, Афьон-Карахисар, Алашехир переходила в сферу влияния Италии. Северо-восточные вилайеты Анатолии от Гиресуна до линии Эрзинджан – Муш – Битлис – оз. Ван отходили Армении. Статья 89 договора предусматривала, что «Турция и Армения, а также другие Высокие Договаривающиеся Стороны соглашаются представить на третейское решение Президента Соединенных Штатов Америки определение границы между Турцией и Арменией в вилайетах Эрзурума, Трапезунда, Вана и Битлиса и принять его решение, а также всякие меры, которые он может предписать относительно выхода Армении к морю и относительно демилитаризации всякой оттоманской территории, прилегающей к названной границе». Юго-Восточная Анатолия от линии оз. Ван – Элязыг-Малатья – Мараш получала автономное управление с последующим образованием курдского государства под протекторатом Англии. Договор предполагал также создание независимого Курдистана, границы которого должны были определить совместно Англия, Франция и Турция.

Турецкая армия подлежала разоружению. Был восстановлен отменённый младотурками режим капитуляций и установлен финансовый контроль со стороны держав Антанты. Создавалась союзническая комиссия Оттоманского долга, которая распоряжалась доходами и расходами Турции. Предельная численность турецкой армии и жандармерии устанавливалась в 50 700 человек. При этом войска находились под контролем союзной военной комиссии. Фактически Турция должна была прекратить свое существование в качестве самостоятельного государства.

Следом за Кемалем в Анкару отправилась Фикрия, и они стали открыто жить как любовники. Она хотела замуж, но Кемаль о свадьбе и слышать не хотел. Кемаль мечтал жениться на женщине западного стиля поведения, которая может быть с мужем на равных. А Фикрия, хотя и не носила чадры, была женщиной чисто восточной, которая всегда послушна воле мужа. Кемаль же, похоже, хотел, чтобы его жена, с одной стороны, по привычкам и поведению была европейской женщиной, а с другой стороны, по-восточному не противоречила ему. Но, как кажется, такой идеал ему найти не удалось.

Великое национальное собрание Турции отказалось ратифицировать Севрский договор и аннулировало его, т. е. признало несуществующим. Члены турецкой делегации, подписавшие Севрский мирный договор, были объявлены предателями национальных интересов и подлежали суду. Теперь у кемалистов появился лозунг борьбы против несправедливого, предательского мира.

После подписания Севрского мирного договора греческая армия, активно поддерживаемая Англией, продолжила наступление и 29 августа захватила Ушак. Борьбу Кемаля с греками поддержал мусульманский мир, и для многих мусульман Анкара превратилась во «вторую Мекку». Туда стекались и денежные пожертвования.

На восточных границах Турции недавно провозгласившая свою независимость Армения попыталась захватить Западную Армению, переданную ей по Севрскому договору. Однако сохранившиеся здесь с окончания Первой мировой войны турецкие дивизии под командованием Карабекира легко разбили армянскую армию.

Дашнакское правительство Армении надеялось, что мандат на армянские территории Турции будет передан Америке, и с помощью американцев эти земли удастся присоединить к Армении. Однако американский Сенат не ратифицировал Версальский мирный договор, и Америка, не вступив в Лигу Наций, устранилась от участия в мандатной системе. Фактически Армения осталась один на один с турками. К тому же Турции помогала Советская Россия. Но дашнаки недооценивали серьезность сложившейся ситуации и силу возможного турецкого сопротивления. В июне армянские войска захватили каменноугольные шахты в Олту. В ответ генерал Карабекир был назначен командующим Восточным фронтом и получил чрезвычайные полномочия. В августе армяне попытались оккупировать весь район Олту, но генерал Карабекир бросил в бой три батальона и освободил Олту.

Тем временем в Анкаре состоялось заседание Высшего военного совета при участии командующего XV армейским корпусом генерала Карабекира, который предложил начать общее наступление на Армению. Для согласования вопроса с Грузией в Тифлис выехал член правительства Юсуф Кемаль-бей, приславший оттуда телеграмму: «Дорога открыта».

12 сентября Кемаль приказал вторгнуться в Армению и захватить турецкие территории, которые, согласно Брестскому миру, входили в состав Оттоманской империи. Утром 13 сентября пять турецких батальонов вошли в Армению.

14 сентября 1920 года в Ереван прибыла советская делегация во главе с Борисом Леграном, предъявившая армянскому правительству следующие требования:

1. Отказаться от Севрского договора.

2. Разрешить советским войскам пройти через Армению для соединения с армией Кемаля.

3. Пограничные споры с соседями решать при посредничестве Советской России.

Армения приняла 2-й и 3-й пункт, но не стала отказываться от Севрского договора. Был даже составлен соответствующий проект договора, по которому Советская Россия признавала независимость Армении и вхождение в её состав Зангезура и должна была выступить посредником между Арменией и Турцией в установлении армяно-турецкой границы. Однако договор так и не был подписан, так как не получил одобрения Москвы.

20 сентября турецкие войска начали масштабное наступление против Армении. Поскольку ни Антанта, ни Советская Россия не вмешивались в конфликт, а Грузия объявила о нейтралитете, Кемаль санкционировал захват Карса и Кагизмана. 24 сентября Армения объявила войну Турции. XV корпус насчитывал 4 дивизии общей численностью 18,5 тыс. человек, в том числе 13,5 тыс. – в боевых частях. Корпус имел 75 орудий и 204 пулемета. Противостоявшие ему армянские войска насчитывали около 20 тыс. человек, 44 орудия и 250 пулеметов, но, в отличие от турок, армянские солдаты не имели боевого опыта и ощущали нехватку боеприпасов. Сарыкамыш, откуда бежало армянское население, турки взяли 29 сентября без сопротивления. Под Карсом завязались бои. В начале октября правительство Армении попросило державы Антанты вмешаться в конфликт, но услышано не было. Основные британские силы на Ближнем Востоке были заняты в это время подавлением восстания арабских племен в Ираке. Французские и итальянские войска в Сирии и Анталье также не были переброшены на помощь Армении. 24 октября турки начали большое наступление на Карс и заняли его 30 октября. Армяне потеряли более 15 солдат убитыми и 3 тыс. пленными, потери турок составили 9 убитых и 47 раненых. 7 ноября без боя пал Александрополь (Гюмри), а 12 ноября – Агин, что открывало дорогу на Ереван. 22 ноября дашнаки капитулировали. Английские представители посоветовали дашнакам заключить мир с Советской Россией, что фактически означало советизацию Армении.

2 декабря Карабекир, возглавлявший в Александрополе турецкую делегацию, предъявил Армении ультиматум, по условиям которого Армения не могла содержать армию свыше 1500 человек; Карс и Сурмалу считались спорными территориями до референдума; Карабах и Нахичевань находились под мандатом Турции до окончательного решения их статуса. В ночь на 3 декабря дашнакские представители подписали этот договор, хотя накануне, 2 декабря, был подписан договор с представителем Советской России о советизации Армении. Неоккупированная турками часть Армении была к тому времени без сопротивления занята советской 11-й армией. Но Ленин твердо заявил: «Мы ни с кем не станем сражаться за Армению и за Карс, и тем более с Кемалем». Дашнакская Армения была обречена. Как напишет Александр Хатисян, бывший премьер-министр этой республики, союзники «ушли так же, как и пришли, позволив нам пасть в наиболее сложный момент».

Главным фронтом для кемалистов теперь стал греческий фронт в Западной Анатолии. С 15 мая 1919 года, со дня высадки греческих войск в Измире, Западная Анатолия находилась в состоянии войны. Греческие войска продолжали прибывать: в начале июля их насчитывалось 35 тысяч, а в конце лета – уже свыше 75 тысяч, что в полтора раза превосходило численность регулярной турецкой армии. Бои были ожесточенными. Турки пытались приостановить наступление греков, но их слабые, разрозненные выступления не были так организованы, как на востоке Анатолии. Регулярная армия, насчитывающая около трех тысяч солдат в двух дивизиях бывшего армейского корпуса Измира, была не в состоянии противостоять грекам. Отряды сопротивления, или банды, как их называли союзники и правительство, состояли в основном из крестьян, бежавших от наступавших греков. Крестьяне создавали отряды по самым разным причинам: ненависть к грекам, защита султана-халифа, отказ отдавать имущество, «приобретенное» во время мировой войны, притеснение землевладельцев, а иногда просто с целью пограбить.

Среди вожаков партизанских отрядов встречались очень колоритные личности: благородный разбойник Али Йорук, совсем молодой человек, или Мехмед-кузнец, дезертир, столь же отважный, сколь и жестокий и бессовестный. Среди них выделялся Этхем, 30-летний черкес, стройный и сильный, бывший офицер. Демобилизовавшись, он стал промышлять разбоем и грабежами, прославился похищением сына мэра Измира. Хусейн Рауф, под чьим командованием он сражался в Персии, смог убедить его драться за национальные интересы. Впрочем, ненадолго.

В лице таких партизанских командиров, как Али Йорук, Мехмед-кузнец и Этхем-черкес, националисты приобрели храбрых и энергичных бойцов, популярных среди местного населения, но дисциплина для них осталась понятием весьма относительным. Партизанские командиры могли без колебаний арестовать чиновников, симпатизирующих националистам. А если партизаны решали, что им платят недостаточно, то, не раздумывая, дезертировали. Вскоре националистов стали обвинять в грабежах, поскольку они (и не только партизаны) ввели обязательные реквизиции, которые предусматривали оплату, но постепенно, в рассрочку, и все более обесценивающимися деньгами.

С аналогичными проблемами Кемаль сталкивался и на востоке. Там тоже были партизанские отряды, но там их более или менее контролировал Карабекир. А на западе пока еще не было общего командования и необходимой координации действий между регулярными турецкими войсками и партизанами. Рауфу и Кемалю были необходимы десятки и сотни тысяч новых бойцов для армии, чтобы противостоять грекам, и партизанами пренебрегать не приходилось.

Контакты с большевиками был отправлен налаживать дядя Энвера-паши Халиль-паша, участник турецких военных операций на Кавказе в годы Первой мировой войны. Он имел много знакомых на Кавказе и был близок к Карабекиру, который рекомендовал Кемалю использовать его в качестве неофициального представителя кемалистов в Москве.

По окончании Первой мировой войны Халиль-паша был арестован англичанами и помещён в тюрьму как подозреваемый в военных преступлениях, прежде всего против армян, но бежал и был направлен Кемалем в Азербайджан, а оттуда в Москву. После подписания Московского договора 1921 года между РСФСР и Турцией именно Халиль-паша (Кут) доставил в Турцию золото за возвращение Батума, оккупированного к тому времени турками. Однако оставаться в Турции ему тогда было нельзя из-за обвинений в организации резни армян в Шуше и в военных преступлениях против арабов, и он вынужден был вернуться в Москву, а впоследствии выехал в Берлин. Разрешение вернуться в Турцию ему было дано лишь после провозглашения Турецкой Республики в 1923 году.

После Сивасского конгресса Халиль-паша отправился в Баку, где оставался и в тот момент, когда в город вошли войска советской 11-й армии. Халиль и кемалисты содействовали мирной советизации Азербайджана. По настоятельной рекомендации кемалистских офицеров, угрожавших разоружением, муссаватистская армия не стала оказывать сопротивления.

Ведь еще в феврале 1920 года Кемаль утверждал: «Государства Антанты имеют план прервать непосредственную связь между большевиками и турками, используя кавказские народы. Они признали независимость Азербайджана, Армении, Грузии, возможно, признают независимость Северного Кавказа, а теперь, чтобы победить в войне с большевиками, они эти страны поощряют и поддерживают… Если они этого добьются и превратят народы Кавказа в барьер против нас, если Турция окажется окруженной, все возможности нашей страны сопротивляться будут подорваны в корне. Проект превращения Кавказа в китайскую стену – это безусловно проект уничтожения Турции… Необходимо принять все меры к тому, чтобы разрушить барьер, установить контакты с кавказскими государствами, понять их намерения».

Поэтому, когда 11 апреля 1920 года 11-я советская армия сконцентрировалась у северной границы Азербайджана, кемалисты это только приветствовали. 26 апреля советские войска вторглись в Азербайджан. Совпадение это или нет, но именно в этот день Мустафа Кемаль от имени Национального собрания обратился к председателю Совета народных омиссаров Ленину с письмом, в котором предлагал установить дипломатические отношения с Советской Россией и выражал готовность «совместно с революционной Россией бороться против империализма». Там же говорилось, что новая Турция надеется «на содействие Советской России в борьбе против напавших на Турцию империалистических врагов».

27 апреля бакинские большевики потребовали, чтобы партия «Муссават» передала им власть. Президент Национального совета Мамед Эмин Расулзаде умолял меджлис не делать этого. Ведь даже если Красная армия прибыла, чтобы помочь Турции, «спасительнице Азербайджана», это фактически является военным вмешательством, которое восстановит господство России над Азербайджаном. Меджлис пренебрёг обращением президента, и 28 апреля власть перешла в руки Азербайджанского Временного революционного комитета, провозгласившего Азербайджанскую Советскую Социалистическую Республику.

В июле 1920 года к Энверу-паше из Тифлиса обратился председатель меджлиса Азербайджана доктор Хасан с просьбой спасти Азербайджан и весь Кавказ от большевиков. В обращении рассказывалось, что при вступлении 27 апреля советских войск в Баку Халиль-паша и д-р Фуад встретили их как союзников и помешали жителям и гарнизону оказать им сопротивление. Далее он высказывал предположение, что, по всей видимости, турецкие офицеры, Халиль-паша и его окружение арестованы и отправлены в Россию. Но в действительности Халиль отправился в Москву не под конвоем, а выполняя поручение Кемаля, и был принят там как представитель дружественного правительства.

Из Баку Халиль отправился в Москву. После долгого и полного приключений путешествия Халиль-паша провёл переговоры с народным комиссаром по иностранным делам Георгием Чичериным и его заместителем Львом Караханом, рассказав им о национальном движении в Анатолии. В докладе на заседании ВЦИК 17 июня 1920 года Чичерин доложил: «Мы предполагали в ближайшем будущем послать в Малую Азию наше представительство. В Москве находится известный турецкий деятель Халиль-паша, представляющий турецкое революционное правительство Малой Азии. Мы знаем, что именно потому, что турецкий народ стал жертвою хищничества Антанты, именно поэтому он смотрит на Советскую Россию как на единственного друга, который является вполне бескорыстным».

Советские руководители заявили о принципиальной готовности помочь кемалистскому правительству. В России Халиль-паша также занялся репатриацией турецких военнопленных, из которых сформировал боевую часть, направленную в Анатолию, а также обеспечил отправку первой партии советского оружия морским путем в Трабзон и российского золота сухопутным маршрутом через Азербайджан.

3 июля 1920 года Кемаль так изложил свое отношение к коммунизму: «Наши друзья говорят нам, что следует стать большевиками. Но у нас свои традиции и свои принципы, которых мы придерживаемся. Мы поддерживаем связь с большевистской Россией. Но не более того». 14 августа он уточнил: «Вы знаете, что в России произошла пролетарская революция в конце мировой войны… Следует приветствовать ее, так как она направлена против известных врагов… Большевики… оказали нам материальную и моральную помощь… Но мы не нуждаемся ни в чьих поучениях… До сегодняшнего дня мы не думали, и тем более не предпринимали ничего, чтобы применить большевистские принципы к нашей нации».

Армения, управляемая дашнакской партией, оставалась последним барьером, препятствующим соединению Турции с большевиками. Но, как мы помним, он был окончательно ликвидирован в ноябре 1920 года, после разгрома кемалистами армянской армии и провозглашения большевиками Армянской ССР.

Письмо Кемаля к Ленину от 26 апреля 1920 года стало отправной точкой официальных отношений кемалистской Турции с Советской Россией. 11 мая Великое национальное собрание Турции направило своего министра иностранных дел Бекира Сами во главе первой официальной делегации в Москву для подготовки общего договора. Делегация добиралась долго, поскольку приходилось двигаться в обход Армении через Иран, и прибыла в Москву лишь 19 июля 1920 года. Бекир Сами, министр иностранных дел, и Юсуф Кемаль, министр экономики, в целях безопасности маскировались под миссионеров Красного Креста. 24 июля состоялась первая встреча Бекира Сами и его заместителя Юсуфа Кемаля с Чичериным и Караханом, а 14 августа турецкие представители беседовали с Лениным. 24 августа соглашение относительно советско-турецкого сотрудничества было парафировано. В разделах, предусматривавших помощь, речь шла как о помощи со стороны Советской России вооружением, боеприпасами, материалами и деньгами, так и в случае необходимости организацию совместных военных действий против империалистов. Однако этот второй вид помощи, которого так опасался Кемаль, считавший, что в этом случае большевики могут надолго, если не навсегда, задержаться в Турции, не потребовался. Денежная помощь была согласована в сумме 10 млн золотых рублей, что было эквивалентно 1 250 000 османских золотых.

Надо отметить, что переговоры в Москве Бекира Сами с большевиками шли тяжело. 24 августа 1920 года соглашение о советско-турецком сотрудничестве было парафировано, но три дня спустя советский нарком иностранных дел Чичерин заявил, что Турция должна уступить армянам часть областей Вана и Битлиса, как это предусмотрено Севрским договором, в дополнение к тем территориям, которые в 1914 году находились в пределах Российской империи (с возможным исключением Сарыкамыша). Бекир Сами не имел возможности связаться непосредственно с Анкарой и отправил в Турцию для согласования условий соглашения Юсуфа Кемаля. Впрочем, еще до получения ответа из Анкары нота Чичерина была дезавуирована Сталиным, с которым согласился Ленин. Сталин назвал ноту Чичерина «дурацкой» и предложил впредь воспретить главе НКИД «посылку нот туркам под диктовку националистически настроенных армян-большевиков».

В июле 1920 года Халиль-паша (Кут) вернулся из Москвы уже с первым траншем советского золота на сто тысяч лир. С огромными трудностями паша довез золото до Нахичевани и только 8 сентября золотые слитки прибыли в Эрзурум. Они были тщательно взвешены и переданы по назначению. 200 кг золота поступило в распоряжение Восточной армии Карабекира, а остальное золото было отправлено в Анкару.

Настойчивые попытки связаться с Москвой предпринимали через германских социалистов и бежавшие в Берлин лидеры иттихадистов и даже опередили в этом Кемаля. Энвер-паша посетил в берлинской тюрьме Карла Радека и по его ходатайству Радек был немцами освобождён. В Москве предложение популярного в мусульманском мире Энвера-паши, переданное в Берлине через Карла Радека, вызвало живой интерес. Вскоре большевики заключили с Энвером соглашение о сотрудничестве. Ему удалось логовориться с советским руководством о следующем. Энвер и его соратники-младотурки должны предпринять усилия, чтобы поднять исламский мир на борьбу против «империалистов». Радек еще при первой встрече с Энвером обещал посоветовать большевистскому правительству поддержать турецкое сопротивление, возглавляемое Энвером и его сторонниками. Так, Нури-паше, брату Энвера, стоявшему во главе вооруженных сил Азербайджанской Народной Республики, было предложено прекратить противостояние с Красной армией и начать с ней сотрудничать.

Первым отправился в Советскую Россию Джемаль-паша, а оставшийся в Германии Энвер-паша открыто объявил себя сторонником идей Коминтерна и в начале 1920 года опубликовал ряд статей, призывавших к борьбе с колонизаторами и империалистами.

Затем Энвер-паша предпринял несколько попыток выехать в Советскую Россию. Это удалось ему сделать только 7 августа 1920 года через Белосток. Вскоре Энвер добрался до Москвы.

Феликс Дзержинский, председатель ВЧК и фактический глава располагавшегося в Белостоке Польского ревкома, докладывал Ленину 11 августа: «Сегодня ночью из Германии прибыл Энвер-паша с двумя турками и бывшим уже у нас летчиком Лео. Направляю их сегодня Смилге». А Ивару Смилге, члену РВС Западного фронта, в тот же день Дзержинским была отправлена телеграмма следующего содержания: «Сегодня ночью из Германии прибыл Энвер-паша с двумя турками. Направляю их Вам через Гродно. Ленин извещен». В Москве Энверу-паше и сопровождавшим его лицам предоставили для проживания особняк князей Голицыных, а его миссия получила дипломатический статус. Паше периодически выдавались ссуды в 500 тыс. немецких марок, которые использовались для содержания миссии, а также для поддержки организации «Каракол», продолжавшей тайную деятельность. Энвер-паша с помощью Радека установил контакты с рядом лиц в советском руководстве и побывал на приемах у Ленина, Троцкого, Зиновьева, Чичерина, Склянского и Карахана.

Советское руководство в своей политике по отношению к Турции предпочитало не складывать все яйца в одну корзину и контактировало как с бывшими лидерами младотурок, так и с Кемалем-пашой, чтобы потом иметь возможность продолжить отношения с той силой, которая сможет заручиться поддержкой турецкой армии и народа. В то же время руководимый большевиками Коминтерн вел активную пропаганду коммунистических идей в Турции и пытался создать турецкую компартию.

Английский тюрколог Эндрю Манго цитирует слова Дамара Арыкоглу, лидера националистов в Адане, утверждавшего, что в пропаганде коммунизма в Анкаре не было недостатка, «некоторые из моих друзей из депутатов сожалели, что коммунизм не был принят официально. “Чего мы ждем?” – спрашивали они. Почему мы не провозглашаем коммунизм, чтобы таким образом вызвать у наших людей новое воодушевление и новый энтузиазм? Мы не лишаемся собственности или богатства. Так что нас сдерживает и тянет назад? Красный цвет, символ коммунизма, стал модным. Многие прикрепляли кусочки красной ткани к своим папахам». Как отмечает Э. Манго, симпатия к коммунизму была наиболее сильна среди сторонников партии «Единение и прогресс». Так что обращение большевиков к Энверу-паше имело определенный смысл. Не исключено, что бывшего военного министра Турции рассматривали как возможного лидера будущей турецкой компартии и советизированной Турции. Обещание Ленина освободить угнетённые нации царской империи также произвело весьма благоприятное впечатление на черкесов в Турции. Черкесский партизанский лидер Этхем был, как он признавал в своих мемуарах, «восторженным и искренним приверженцем советской дружбы до того дня, когда высокие и привлекательные принципы свободы наций, провозглашенные Лениным, были нарушены самими же Советами».

В мае 1920 года в Анкаре появилась полулегальная организация, называвшая себя Зеленой армией. В её программе радикальные исламские принципы сочетались с элементами социалистической идеологии. Такая программа оказалась привлекательной для нескольких соратников Мустафы Кемаля.

Руководители Зелёной армии считали главной силой турецкого революционного движения революционное крестьянство и выступали против создания регулярной армии, считая её армией эксплуататорского меньшинства. Зелёная армия считала своим самым надежным союзником Красную армию.

Рост влияния Зелёной армии тревожил кемалистов, но к концу 1920 года они добились её самороспуска. Это произошло в рамках подчинения реорганизации боевых партизанских групп в регулярные части. К началу 1921 года в регулярной армии кемалистов насчитывалось уже 90 тыс. человек.

Как раз в августе 1920 года, в дни пребывания Энвера-паши в Советской России, был подписан Севрский мирный договор, а советские войска подступали к Варшаве. Как раз в это время Энвер-паша представлял для большевистского руководства огромный интерес. После предполагавшегося победного окончания советско-польской войны и последующей советизации Польши и государств Прибалтики, а если повезет, то и Германии, большевики наверняка постарались бы завершить советизацию Закавказья, а затем попытались бы поставить под свой контроль Турцию. Вот тут Энвер-паша, все еще популярный среди части турецких военных, мог бы очень пригодиться как реальная альтернатива Кемалю-паше, который никакой наклонности принять коммунистические идеи не высказывал. Энвер мог быть тем более притягательной фигурой для значительной части турецкой армии и населения, если бы за ним стояли красноармейские штыки, кремлевское золото и кремлевское оружие. Однако под Варшавой Красная армия была разбита. Это также отсрочило реализацию планов по советизации Закавказья и ограничило возможности советского вооруженного вмешательства в турецкие дела. Теперь на первый план в советской политике на Ближнем Востоке окончательно выдвинулся Кемаль, располагавший реальной военной силой в Анатолии. Но и Энвера Кремль пока что окончательно не сбрасывал со счетов.

Надо отметить, что некоторые советские деятели явно преувеличивали реальное влияние Энвера-паши в Турции. Так, лидер абхазских большевиков Нестор Лакоба 8 мая 1921 года докладывал Совету пропаганды и действия народов Востока о своей поездке в Турцию: «8 мая 1921 г. По решению нашей группы я выехал из Трапезунда в Константинополь, куда прибыл 17 декабря 1920 года. Здесь я пробыл 1 мес. 10 дней. За это время мне удалось подвергнуть всю старую Турцию самой тщательной контрразведке…»

Касаясь взаимоотношений Кемаля-паши и султанского правительства, Лакоба утверждал: «Султан – безличное, жалкое, дряхлое существо. Его можно взять в плен, можно играть им как игрушкой, пользоваться его именем, авторитетом (авторитет его сохраняется, к сожалению, в самых темных, беспросветных низах для оправдания империалистических грабежей); султана можно держать как содержанку. Но этого никак нельзя сказать относительно Кемаля-паши. Этот человек – ловкий политический делец. По идее – он самый реакционный из реакционных; панисламистская его натура слишком определена и оформлена, чтобы из-за пустяков продаться кому бы то ни было. Последний умен, чтобы хорошо ориентироваться в международной политической ситуации. Он логичен в своих ориентациях. Если надо, если это даст достижение его цели, то он станет заигрывать с Антантой и “пугать” Советскую Россию, а если же надо проделать обратное, то и в этом случае – он найдет всегда лазейку. Советскую Россию и буржуазную Европу он рассматривает как два непримиримых врага. Борьба между ними идет не на жизнь, а на смерть. Это Кемаль хорошо знает. Но он одинаково ненавидит оба враждебных лагеря. Смерть того или другого, а то обоих вместе, сразу – для него безразлична: его политика, вытекающая отсюда, очень проста: убить одним выстрелом двух зайцев. В этом заключается весь идиотизм Кемаля и его сподвижников. Султан для него такая же игрушка, как и для Англии. Какое-либо соглашение его с Антантой означает то, что он станет такой же пешкой у последнего, как султан в настоящее время».

Касаясь же взаимоотношений Энвера и Кемаля, Лакоба отмечал: «Эти люди одного направления. Их цели совпадают. Спор между ними заключается в том, кто призван получить “пальму первенства” – Энвер или Кемаль. В массе безусловно более авторитетным является Энвер. Его поддерживает вся турецкая масса – сорвиголова. Если Энвер появится в Турции, то Кемаль вынужден будет бежать, или же начнется форменная резня. Ввиду того, что они из-за соперничества на роль вождя мусульманских масс никогда не могут примириться между собою (какой-либо компромисс между ними невозможен, такова психология турецких верхов), Энвера-пашу можно было бы держать в Советроссии как угрозу против Кемаля. Если понадобится, даже использовать его в этом смысле. Если такой перспективы сейчас нет, то она может быть в будущем. По-моему, надо в корне пересмотреть нашу восточную политику и наше отношение к Турции… Наша моральная, идейная и материальная поддержка кемалистам последними явно эксплуатируется в своих грязных, узконациональных целях… Не следует допускать серии ошибок, имевших место в минувшем году».

Если с характеристикой, данной Лакобой султану, в целом можно согласиться, то Кемаля он оценивал явно неправильно. Наш герой никогда не был панисламистом и даже пантюркистом, а был только турецким националистом, считавшим, что Турция должна состоять из земель, заселенных этническими турками. Также вряд ли справедливо мнение Лакобы о том, что Кемаль одинаково ненавидит как Антанту, так и большевиков. Может быть, он действительно не испытывал симпатий к большевикам, но главным своим врагом, несомненно, считал Антанту и в первую очередь Грецию. За все достаточно длительное время своего правления Кемаль Ататюрк оставался верен духу и букве советско-турецких договоров и никогда не выступал против Советского Союза на международной арене.

Что же касается утверждения Лакобы, будто Энвер значительно более популярен в массах, чем Кемаль, то, вероятно, на него повлияло то, что лидер абхазских коммунистов побывал не в Анкаре, а в Стамбуле. Там Энвер, возможно, еще был среди части чиновников и военных. Но по всей Турции Кемаль явно был популярнее Энвера и воспринимался как знамя борьбы против грабительского Севрского мирного договора. И вряд ли оправдался бы прогноз Лакобы насчет того, что в случае возвращения Энвера в Турцию Кемалю пришлось бы бежать. Скорее наоборот, бежать пришлось бы Энверу. Но большевики достаточно долго переоценивали Энвера и держали его про запас в качестве возможного вождя турецкой армии и народа. Лишь после первых побед кемалистов в войне с греками в Кремле поняли, что в Турции реальной альтернативы Кемалю-паше быть не может, и сплавили Энвера-пашу в Туркестан.

Пока же с прибытием Энвера-паши в Москву усложнилась проблема представительства Турции в Советской России. Энвер начал было переписываться с Мустафой Кемалем, представляясь лидером Исламской революционной организации, но Кемаль вежливо ответил, что «панисламская агитация может напугать русских». Кемаль также ответил на письма, полученные от Талаата и Джемаля, поблагодарив их за предложение помощи, но настаивал, что, поскольку теперь действует законное правительство в Анкаре, им следует за рубежом поддержать его политику. Тем временем Энвер побывал в Баку на открывшемся 1 сентября 1920 года съезде народов Востока, но встречен там был неоднозначно. В состав турецкой делегации его не включили, и он представлял Союз революционных организаций Марокко, Алжира, Туниса, Триполи, Египта, Аравии и Индии. Члены турецкой Коммунистической партии, возглавляемые Мустафой Субхи, видя в Энвере своего опаснейшего конкурента, пытались сорвать его выступление, утверждая, что его должен судить Народный трибунал. Против него выступили и некоторые представители Азербайджана. Речь Энвера, в которой он постарался соединить ислам и коммунизм, понравилась далеко не всем делегатам. Конгресс в целом не достиг тех целей, которые ставили перед ним большевики. Большинство из 1500 делегатов вообще были неграмотны и представляли лишь мелкие, маловлиятельные группы. А делегаты из Средней Азии прямо говорили о том, как большевики расправляются с мусульманами. После выступления в Баку Энвер отправился в Берлин.

Между тем первая партия советского оружия и боеприпасов была доставлена в Трабзон в конце сентября 1920 года. В течение месяца было разгружено 3387 винтовок, 3623 ящика с боеприпасами и примерно 3000 штыков. В основном винтовки были трофейными германскими – такими же, какие состояли на вооружении турецкой армии в Первую мировую войну. Эти поставки советского оружия помогли кемалистам выиграть войну с Арменией.

Позднее, 7 ноября 1920 года, демонстрируя своё предпочтение Кемалю-паше, советское руководство открыло в Анкаре посольство РСФСР. Советская миссия насчитывала 24 человека и имела грузовой автомобиль с оборудованием для радиотелефонной связи. Ей был устроен радушный прием.

Идею территориальных уступок армянам Кемаль категорически отверг. Он заявил, что Турция не уступит Армении ни дюйма территории. С этим ответом Юсуф Кемаль только 14 декабря 1920 года с делегацией выехал в Россию через Баку. Только 18 февраля 1921 года они прибыли в Москву. К тому времени армянская армия была практически уничтожена турками, а Армения была советизирована. Правда, как раз 18 февраля дашнаки подняли восстание и захватили Ереван и ряд других армянских городов. Поводом к восстанию стало убийство большевиками более пятидесяти арестованных дашнакских военнопленных, в том числе известных полководцев Амазаспа Срвандзтяна и Горганяна. Однако к тому времени Красная армия уже выиграла советско-грузинскую войну и 25 февраля заняла Тбилиси (Тифлис), и подавление восстания в Армении не представляло для нее большого труда. 19 февраля новый посол Турции в Москве Али Фуад вручил Чичерину верительную грамоту, а советский посол Буди Мдивани в тот же день прибыл в Анкару.

26 февраля обновлённая турецкая делегация во главе с Юсуфом Кемалем возобновила переговоры в Москве. Тем временем 11 марта приветствуемые местным населением турецкие войска вошли в Батум. Но грузинские партизаны и остатки грузинских войск стали нападать на турок в селах Батумского региона. С другой стороны, Красная армия приближалась к Батуму и 20 марта вошла в город. Турецкий батальон, находившийся в городе, не оказал сопротивления, но тем не менее был интернирован и разоружен. До вечера 22 марта турецкий батальон в Батуме оставался задержанным. Затем оружие и вещи были возвращены туркам, а прибывший в Батум командующий 11-й Советской армией Анатолий Геккер выразил сожаление турецким представителям по поводу инцидента.

Эти события совпали с советско-турецкими переговорами в Москве, завершившимися 16 марта 1921 года заключением Договора о дружбе и братстве. В преамбуле Московского договора подчёркивалось, что оба правительства разделяют «принципы братства наций и право народов на самоопределение», отмечают существующую между ними «солидарность в борьбе против империализма». Стороны заявляли, что воодушевлены желанием «установить постоянные сердечные взаимоотношения и неразрывную искреннюю дружбу». Объявлялись отменёнными и утратившими силу все прежние договоры. Турция и Советская Россия обязались не допускать образования или пребывания на своей территории организаций или групп, претендующих на роль правительства другой страны или части ее территории. Важной составляющей московских переговоров была тема советской помощи Турции, которая уже начала практически осуществляться.

Московский договор закрепил основные территориальные приобретения Турции по Гюмрийскому (Александропольскому) договору, за исключением самого Гюмри (Александрополя), который должен был быть возвращён Армении. Турция также сохранила за собой и Ардаган. Нахичевань и Карабах освобождались от турецкой оккупации и входили в состав Азербайджана. В отношении Батумского округа было достигнуто соглашение о его разделе. Сам Батум вместе с северной частью округа отошел к Грузинской ССР, а южная часть округа с Артвином отошла к Турции. Исполнявший обязанности народного комиссара иностранных дел Турции Ахмед Мухтар заявил депутатам Национального собрания 3 января 1921 года: «Порт Батум имеет особое положение. Батум является единственным окном, через которое могут дышать кавказские республики, все живущие там около 12 млн человек различных национальностей». Поэтому он считал возможным «проявить самоотверженность» и в данном вопросе «поступиться национальными интересами». Несомненно, такой же точки зрения придерживался и Мустафа Кемаль-паша. Он прекрасно понимал, что Турция никак не может воевать с Советской Россией, хотя бы потому, что зависит от ее помощи. В то же время Ленин и другие советские руководители рассматривали Турцию как своего союзника в борьбе с Антантой, отказавшись после поражения под Варшавой от планов ее советизации. Для достижения взаимопонимания с кемалистами Москва была готова пойти на существенные уступки в Закавказье. В то же время Мустафа Кемаль понимал важность Батума для советских закавказских республик и готов был в этом вопросе пойти на разумный компромисс.

До конца марта, согласно Московскому договору, турецкие войска оставили Ахыску, Ахалкалык, Гюмри (Александрополь).

Бекир Сами, начавший, но не завершивший переговоры в Москве, по возвращении оттуда тут же был отправлен во главе кемалистской делегации на конференцию в Лондоне и участвовал в ней вместе с представителями султанской делегации в период с 21 февраля по 12 марта 1921 года.

Бекир Сами, министр иностранных дел Анкары, прибыл в Лондон через Рим и Париж, где он дал несколько интервью. Конференция началась 23 февраля 1921 года. Делегация Анкары сидела в одном конце овального зала, делегация Стамбула – в противоположном. Великий визирь Тевфик-паша предложил Кемалю включить несколько представителей Анкары в османскую делегацию, но он такую идею категорически отверг, заявив, что Великое национальное собрание – «единственная законная и независимая власть» и что «Вы должны признать, что законное правительство находится в Анкаре». Кемаль настаивал, что «Его Величество султан должен официально заявить, что признает Великое национальное собрание как единственный орган страны, способный выражать волю нации». Интересно, что обе турецкие делегации в Лондоне остановились в одном и том же отеле «Савой».

Старый Тевфик, разрываемый между своей преданностью султану и патриотизмом и сознавая, что султанское правительство уже никто не поддерживает, на открытии конференции заявил: «Делегация Анатолии пользуется доверием нации и будет выступать от имени Турции. Я передаю слово Бекиру Сами-бею».

С этого момента Сами-бей фактически выступал от имени двух делегаций, так как стамбульская делегация вела себя абсолютно пассивно. Но и Бекир Сами согласился с некоторыми спорными решениями конференции, например, с созданием межведомственной комиссии для оценки этнического состава регионов Измира и Фракии. В частной беседе с Ллойд Джорджем он обсуждал участие Турции в «Кавказской федерации», задача которой – сдерживать натиск большевиков. К тому же Сами-бей подписал соглашения с Лондоном, Римом и Парижем, предусматривающие, в частности, предоставление Франции и Италии зон экономического влияния в Турции.

Вернувшись с Лондонской конференции, Бекир Сами-бей встретился с Халиде Эдип и рассказал об обстоятельствах своей беседы с премьером Ллойд Джорджем, ставшей причиной дипломатического скандала. Халиде Эдип, напомнив, что Бекир Сами-бей принадлежал к знатному семейству родом с Северного Кавказа, так изложила содержание скандальной беседы: «Прежде всего, он (Бекир) заговорил о Турции. Но затем он заявил о том, что он хочет свободы для Кавказа в целом и для Северного Кавказа – особенно. Всё, что он увидел в новой России, убедило его, что в опасности не только приграничные народы, но и внутренние народы, если новые русские идеалы будут приняты на Западе и в Турции. То, что он предлагает – это объединение кавказских пограничных народов с турками в форме федеративного буферного государства между Россией и Западом, а при необходимости, мобилизация всех этих народов под главенством Турции для того, чтобы сражаться с большевистским режимом. В этом случае Бекир Сами хотел бы заручиться поддержкой Англии».

Не исключено, что именно нежелание Бекира Сами идти на уступки советской стороне в ходе переговоров в Москве как раз и привело к его замене на посту главы делегации. Но трудно сказать, насколько то, что Бекир Сами говорил Ллойд Джорджу, отражало его действительные взгляды, а тем более взгляды Кемаля-паши. Можно допустить, что это был всего лишь ловкий дипломатический ход, согласованный с Мустафой Кемалем и призванный соблазнить главу британского правительства перспективой включения Турции в состав антибольшевистского «санитарного кордона». Это, как могли надеяться в Анкаре, побудит Англию прекратить поддержку Греции и позволит отвоевать западные турецкие земли. Если не Бекир Сами, то Кемаль наверняка понимал, что у Турции нет сил, чтобы установить эффективный контроль над странами Кавказа. И уж тем более включать их в состав Турции, даже на условиях федерации, не было никакого смысла. Столь резкое увеличение в составе Турции доли нетурецкого населения подрывало позиции турецких националистов. Их ассимиляция турками была практически невозможна. Да и существование кавказских народов в рамках одной федерации, как показали события 1918–1920 годов, было делом трудным из-за острых противоречий между ними. Поэтому никаких реальных планов установления турецкого протектората над Закавказьем и Северным Кавказом или присоединения этих территорий к Турции у Кемаля не существовало.

Сами, вернувшийся в Анкару в начале мая, вышел в отставку и предстал перед судом Трибунала независимости за ошибки, будто бы совершенные на Лондонской конференции. Но Кемаль отказался от расправы с ним и произнес блестящую речь, смысл которой сводился к следующему. Да, Бекир Сами допустил ряд ошибок, но он столько сделал для нации, и его стоит вернуть из отставки. И вскоре Сами-бей отправился в неофициальную миссию для новых переговоров с Римом и Парижем.

Это доказывает, что в Лондоне министр иностранных дел действовал в точном соответствии с инструкциями Кемаля, пытаясь добиться признания анкарского правительства со стороны держав Антанты, а также расколоть их фронт в восточном вопросе. Другое дело, что утечка информации о том, что происходило на Лондонской конференции, скомпрометировала Кемаля прежде всего перед Москвой, поэтому Бекир Сами вынужден был взять вину на себя и подать в отставку. На самом деле соглашения об экономических зонах влияния иностранных держав никто выполнять не собирался. Они так и остались не более чем протоколом о намерениях, бесполезным клочком бумаги. Рассуждения о «Кавказской конфедерации» также не имели практического значения. Что же касается комиссии по определению этнического состава населения Восточной Фракии и Западной Анатолии, то, во-первых, Кемаль и его соратники не сомневались в наличии в этих регионах турецкого большинства. Во-вторых же, что еще важнее, контроль над Западной Анатолией и Восточной Фракией в конечном счете определялся не этническим составом населения, а исходом войны с греками. Было очевидно, что победитель получит все, в данном случае – все оспариваемые территории. А задача Бекира Сами на Лондонской конференции как раз и состояла в том, чтобы постараться ослабить поддержку державами Антанты Греции, что ему в значительной степени удалось и что должно было способствовать турецкой победе в войне с Грецией.

Италия начала активно сотрудничать с Кемалем и даже продавала ему оружие и боеприпасы. Рим также предоставил Анатолийскому агентству возможность ретрансляции своих новостей в Европе. Итальянское правительство, будучи не в восторге от захвата греками Измира, на который Италия имела свои виды, выполнило соглашение, подписанное Бекиром Сами в Лондоне, и с 1 июня 1921 года начало эвакуацию своих войск из южной провинции Адалия.

Что касается Московского договора, то помимо него Советская Россия согласилась предоставить Турции 10 млн золотых рублей. Речь шла не только о помощи в золоте. В Турцию было поставлено оборудование мастерских по производству оружия, а также для шорных и ткацких мастерских. Главной же стала помощь оружием и боеприпасами. Их складировали в портах Новороссийска и Туапсе, а отправляли в Трабзон главным образом из Туапсе, где находился турецкий представитель с консульскими полномочиями. Затем представители Анкары появились также в Батуми и Новороссийске. Не прекращалась отправка в Турцию и российского золота. Так, прибывший 6 октября 1920 года в Анкару с очередной информацией о ходе переговоров в Москве министр экономики Юсуф Кемаль-бей имел при себе 1 млн золотых рублей.

Спустя полгода после подписания Московского договора советизированные республики Закавказья 13 октября 1921 года в Карсе подписали единый договор о дружбе с представителями кемалистского правительства. Этот договор полностью повторял положения Московского договора, поэтому его ратификация в Великом национальном собрании Турции прошла без каких-либо проблем.

Посетивший Турцию в период со 2 декабря 1921 года по 14 января 1922 года командующий войсками Украины и Крыма Михаил Фрунзе 2 января подписал с Турцией от имени Украины договор о дружбе. Он несколько раз встречался с Кемалем и даже, согласно советской версии, будто бы участвовал в подготовке плана контрнаступления турецких войск на Западном фронте (турецкие источники это отрицают; надо также учесть, что, в отличие от Кемаля, Фрунзе не был профессиональным военным). При отъезде из Анкары Фрунзе принял от Кемаля письмо для передачи Ленину. Подписание Фрунзе договора в Анкаре призвано было развеять подозрения, возникшие у большевиков относительно целей франко-турецкого договора от 20 октября 1921 года, согласно которому Франция признавала правительство Кемаля и обязалась эвакуировать свои войска из Киликии. Анкарский договор между Турцией и Францией предусматривал также установление особого режима в Александреттском санджаке и проведении турецко-сирийской границы. Договор свидетельствовал о намерении Кемаля нормализовать отношения с Западом, но в нём не было ничего, противоречащего Московскому и Карсскому договорам.

Но ещё в октябре 1921 года Чичерин в письме Ленину обращал его внимание на произвол чекистов в отношении турецких дипломатов и коммерсантов. Позднее, в апреле 1922 года, чекисты, в нарушение норм дипломатического протокола, провели обыск в доме военного атташе Турции, арестовали его помощника и конфисковали документы. В Кремле в это время было не до турок. Из-за болезни Ленин стал практически недееспособен. Разгорелась борьба за власть между Троцким, с одной стороны, и триумвиратом Сталина, Зиновьева и Каменева, – с другой. Триумвиры в итоге вышли победителями, но не прислушались к советам полпреда в Анкаре Семена Аралова, настаивавшего на необходимости скорейшего извинения перед турецкой стороной. В результате Али Фуад 11 мая демонстративно покинул Москву вместе с сотрудниками посольства. Вскоре последовал поджог советского полпредства в Анкаре. В конечном счете конфликт был разрешен компромиссом: советское правительство выразило своё сожаление по поводу нарушения дипломатической неприкосновенности военного атташе, а турецкие власти пообещали найти и наказать виновных в поджоге полпредства.

Тогда же возникла другая проблема, связанная с активизацией деятельности турецких коммунистов. В ряде своих писем в Исполком Коминтерна и заместителю наркома по иностранным делам Карахану полпред Аралов высказывал свой крайний скептицизм по поводу возможности создания в Турции сколько-нибудь влиятельной коммунистической организации. Он утверждал, что «в мелкобуржуазной среде без развитой промышленности не может существовать коммунистическая партия и что если таковая будет, то будет тепличное растение». У представителей Коминтерна, прибывших летом 1922 года в Анкару, было иное мнение о коммунистических перспективах Турции. Они потребовали от полпреда и его сотрудников принять все меры для организации съезда Коммунистической партии Турции, который должен был объединить существовавшие в стране коммунистические и социалистические группы и выработать единый курс действий, а также обеспечить более активное участие коммунистов в работе только что созданных профсоюзов железнодорожников, шахтеров, металлистов и печатников. Это требование явно выходило за пределы дипломатического статуса, но коммунист Аралов вынужден был подчиниться партийной дисциплине. Этот съезд удалось нелегально провести в Анкаре в то самое время, когда на Западном фронте шли решающие сражения у Афьон-Карахисара и Домлу-Пынара.

Контакты кемалистов с Москвой осуществлялись параллельно их усилиям остановить начавшееся греческое наступление. Целью греков было свержение кемалистской власти в Анкаре. Греческая армия 23 марта 1921 года начала большое наступление на Анкару. 26 марта она вошла в Адапазары. Ахмед Мухтар 31 марта, явно по требованию Кемаля-паши, телеграфировал в Москву (телеграмма была получена 2 апреля) ноту Чичерину, в копиях отправленную также Сталину, Юсуфу Кемалю-бею, Али Фуаду-паше в Москве и Буду Мдивани в Анкаре: «Господин Комиссар, побуждаемый Англией, которая, чтобы облегчить ему задачи и дать возможность всем имеющимся греческим войскам принять участие в сражении, заняла [английскими гарнизонами [удален]ные от фронта части Малой Азии, король Константин предпринял с утра 23 марта против нас энергичное наступление. Бой сейчас продолжается с ожесточением. Тяжелые бои, которые мы ведем на очень растянутом фронте, которые нам предстоят еще, если мы хотим осуществить наши цели, которые начертаны в национальном акте, заставляют меня снова говорить с Вами по вопросу о помощи оружием, боевыми припасами. Мы вправе спросить у Российской Советской Республики, поскольку мы одни боремся за цель, которая и ее также [вдохновляет]. Всякое промедление в выполнении поставок, столько раз обещанных и [не] всегда выполняемых… выгодно только нашим врагам и дает у нас возможность сторонникам поспешного заключения мира с империалистами Антанты получать с каждым днем все большее влияние, ввиду проявляемого по отношению к нам [не] доверия Московского правительства. Заключение англо-русского соглашения, текст которого не получен ни нашим комиссариатом, ни Вашим представительством в этом городе, подчеркивая нашу изолированность, усиливает испытываемое у нас сознание отсутствия [доверия]… [Заключение] этого договора, обещающего английским промышленникам выгодный сбыт… понизит опасность, сократив в Англии безработицу и поставив турецкий народ лицом к лицу с Англией, избавленной от экономического кризиса, избавленного хотя бы на время от русской опасности и с большей, чем когда-либо, решимостью не упустить случая сокрушить [тех, кто]… оспаривая ее победу 1918 года, подвергает опасности плоды которых ее жадность надеялась попрать.

После сказанного я хотел бы еще раз рассмотреть и как-нибудь резюмировать различные перспективы, представляющиеся нам с наступающим хорошим временем. Во-первых, турецкая армия, одержав над греческой армией полную победу, занимает всю Малую Азию. В таком случае это означает, что проливы закрыты для флота Антанты, или, по крайней мере, для ее военных судов. Такое положение, помимо того, что оно окончательно поставило бы Кавказ и Южную Россию вне всяких посягательств со стороны Запада, еще дало бы огромную выгоду вследствие изолирования Болгарии и Румынии, побуждая первую открыть себе дорогу к Эгейскому морю, а вторую – быть более осторожной в своих антирусских дипломатических комбинациях с Малой Антантой или с ее польским союзом. Если только Россия захочет этого, Румыния может совершенно подпасть под влияние Москвы, так, вполне вероятно, что Англия и Франция не смогут примириться с такой точкой, будут вынуждены оспаривать у нас проливы своими собственными войсками, и Вы легко сможете себе представить, какие политические и экономические смятения вызовет в их странах эта новая война… [удалено] События будут иметь на всем Востоке, и в колониях также есть фактор, которым нельзя пренебрегать. 2. Опасаясь разгрома греческой армии, Антанта соглашается заключить мир на основах нашего национального пакта, в таком случае для всех ирландцев, немцев, венгерцев, болгар, арабов Африки, Сирии, Месопотамии, персов и индусов это будет доказательством, что великие державы преклоняются перед силой и только перед силой, и если одного только приглашения нашего на Лондонскую конференцию было достаточно, чтобы дать немцам достаточно мужества для отказа в возмещении убытков их победителям, то заключение такого мира победит их без боя, невзирая на самые худшие возможности. 3. Турция, оставшись одна лицом к лицу со множеством врагов, из боязни худшего [соглашается]… на компромиссный мир, который до известной степени смягчил бы условия Севрского договора, но не обеспечивает полностью целость нашей национальной территории… [и] нашу независимость. Во всяком случае, уныние быстро овладело бы большинством мусульманских народов, спадающее, проявленное ими, возбуждение избавило бы Антанту от одной из главных ее забот. С другой стороны, Советская Россия останется изолированной в ее борьбе, которую ей снова в недалеком будущем придется вести против империалистических и капиталистических держав Запада. 4. Ангорское пр[авительст]во, потерпев военное поражение, передаст власть в руки Константинопольского пр[авительст]ва, которое, опираясь на Англию, распространилось бы на всю Анатолию. В таком случае, эта держава, располагая авторитетом халифата и светской властью султана, получит нужный инструмент для образования блока восточных народов, который под ее эгидой может быть использован против большевистской России. Эта возможность была раньше тщательно рассмотрена в моей ноте от 5 декабря 1920 года. Но мы твердо убеждены, что осуществление двух первых возможностей более выгодно Красной России, чем самой Турции, тогда как, если, к несчастью, осуществятся две последние возможности, Красная Россия пострадает столько же, если не больше, чем Турция.

При таких условиях простая справедливость требует, чтобы турецкий народ был поддержан Россией в самой широкой степени. Как я уже сказал Вам, наши теперешние запасы позволяют нам только оборонительную войну, которая, как Вам известно, сопряжена с большими случайностями. Если наше одиночество продолжится, то нам придется изыскать средства заключить с нашими врагами какой ни на есть мир.

По возвращении наших депутатов из Лондона мы, конечно, приступим к тщательному изучению положения дел и, если к тому времени Московское пр[авительство] не даст нам доказательств, что оно считает себя солидарным с нами и что оно намерено помогать нам тайно, как того требуют дух и буква дружеского и братского договора, недавно подписанного, пока обстоятельства не позволят ему помогать нам открыто, Ваши [друзья]… которые полагают необходимым продолжать борьбу до полного достижения наших целей, очутятся в затруднительном положении перед теми, которые, указывая на безразличное отношение русских, требуют возможно скорейшего заключения компромиссного мира. В этот серьезнейший час, когда с наступлением лета мир очутится на решающем историю повороте, я хочу ясно и искренно изложить Вам истинное положение дела. Дело русского пр[авительст] ва принять свою ответственность, что же касается Турции и тех, которые до сего дня руководили ее судьбой, то я полагаю, что они сделали все, что по-человечески возможно было для дела освобождения колоний. Рассчитывая на Ваше благожелательное содействие тому, что наша надежда на существенную помощь, хотя и тайную, не была обманута, я Вам сообщаю ниже списки, которые комиссии национальной обороны поручили мне доставить Вам, заранее благодаря Вас. Прошу Вас принять уверения в самом высоком моем уважении. Ахмед Мухтар, Наркоминдел».

К ноте Мухтара были приложены два списка. В первом из них, озаглавленном «Список частью уже решенных отправок через Туапсе, но еще не направленных», значились 4200 английских винтовок, 8 миллионов патронов к ним, 1900 австрийских винтовок, 102 австрийских ручных пулемета, 15 125-мм английских пушек, 12 190-мм английских или французских пушек и 23 000 снарядов для английских и французских пушек. Во втором списке, озаглавленном «Список военного снаряжения, в котором мы срочно нуждаемся для предвидящихся летом боев», значились 30 000 винтовок с не менее чем 5000 патронов на винтовку, 9000 ящиков германских пехотных патронов, 10 000 ящиков патронов для пехотных винтовок маузера Бург-фабрикации, 25 артиллерийских батарей и не менее 1000 снарядов на орудие. 300 ручных пулеметов с не менее 40 000 патронов на пулемет, 12–20 аэропланов, 5 вагонов с боевыми припасами, индукторные телефонные аппараты, графит, провода, кавалерийские седла для полевой и горной кавалерии, бензин для автомобилей и аэропланов и смазочное масло. Кроме того, Мухтар просил «по крайней мере, 15 милл[ионов] рублей золотом» и оборудование для текстильных и иных мастерских.

Думаю, что и без ноты Мухтара в Кремле понимали, к каким неприятным геополитическим последствиям может привести поражение кемалистов в войне с греками и англичанами. Тогда британский флот получит базы на Черном море и сможет беспрепятственно угрожать советским берегам, и страны Антанты укрепят свое положение на Балканах. Кроме того, с территории оккупированной Анатолии страны Антанты могли угрожать советскому Закавказью. Поэтому советская помощь Кемалю усилилась. Но эффект от нее не мог проявиться немедленно. Должно было пройти время, пока оружие и боеприпасы должны были поступить в Трабзон, а оттуда – на греческий фронт.

Стоит отметить, что к моменту получения в Москве телеграммы Мухтара греческое наступление уже было в значительной мере остановлено, причем во многом благодаря советским поставкам. Когда 26 марта греки снова перешли в наступление по направлению к Эскишехиру и Афьон-Карахисару, они продвинулись на 100 км за четыре дня. А на десятый день они снова подошли к Инёню, только если в январе их было 25 тысяч, то теперь стало в три раза больше.

Вот что писал Исмет в своем дневнике:

«25 марта. У них в три раза больше артиллерии и пехоты. Но наша кавалерия сильна: лошади не нуждаются ни в технике, ни в снарядах, а наши сабли стоят недорого».

26 марта. «Враг начинает наступать на правом фланге».

27 марта. «Сражение по всему фронту». 28, 29, 30 марта последовали лаконичные записи: «Бои продолжаются».

В ночь на 31 марта Исмет записал: «Ясная луна, я ничего не понимаю – долина Инёню заполняется голосами и вспышками».

На следующий день, 1 апреля, пришла победа:

«Озаряется гора Метис, а мы читаем телеграмму: “6 час. 30 мин. Горит Бозуёл, враг отступает с поля битвы”».

Тем не менее греки возобновили наступление, и в период с 12 по 20 июля греки смогли захватить Афьон-Карахисар, Кютахью и Эскишехир. А в конце августа – начале сентября 1921 года уже шли ожесточённые бои под Анкарой на реке Сакарья. На поступавшие из России золотые рубли кемалисты закупали прежде всего оружие и боеприпасы. 8 октября 1921 года министр финансов Хасан (Сака) на заседании меджлиса отчитывался перед депутатами об использовании советской помощи, поступившей в 1921 году: «В распоряжение правительства поступило некоторое количество русского золота. Эти средства дружественное нам российское правительство предоставило безвозмездно в качестве экономической помощи… Они поступили тремя партиями: 10 августа, 25 августа и 4 октября. Всё золото пошло на нужды армии». Но Кемаль тоже старался не складывать все яйца в одну корзину и искал альтернативу московским поставкам.

Националистам не хватало оружия и особенно боеприпасов, а в Анатолии почти не было военной промышленности. Главные же арсеналы в Стамбуле находились под контролем оккупационных войск. Советская помощь в этом отношении была очень кстати. Войскам Кемаля было поставлено из Советской России, по советским данным, 45 000 винтовок, 300 пулеметов, более 100 орудий, тонны боеприпасов, 4 тыс. ручных гранат, 4 тыс. шрапнельных снарядов, 1500 шашек и 20 тыс. противогазов. За все годы национально-освободительной войны, согласно официальным турецким данным, поставки Советской Россией вооружения и боеприпасов составили: винтовки – 37 812 штук, пулемёты – 324, патроны – 44 587 ящиков; орудия – 66 штук, снаряды – 141 173 штук. Расхождение с советскими данными по винтовкам примерно на 7 тыс. штук можно объяснить тем, что большинство поставок осуществлялось тайно, и часть из них могла быть не зарегистрирована официальными турецкими органами, особенно если оружие шло прямо на фронт.

Другие источники снабжения выглядели скромнее. Посланная в Италию закупочная комиссия только после победы при Сакарьей смогла приобрести на русское золото вооружение и порох, в том числе 20 тыс. винтовок, 4310 тыс. штук патронов, 97 тонн пороха, 20 самолетов типа Спот XIII.

Оружие также покупали за золото и валюту у других европейских стран. Здесь главным поставщиком была Германия, вынужденная сокращать свою многомиллионную армию до 100 тыс. человек и сохранившая громадные запасы вооружений, которые, если не успеть их быстро продать, должны были быть уничтожены. Поэтому немцы продали кемалистам за бесценок 10 тыс. винтовок, 5 тыс. сабель, 1 тыс. пистолетов «парабеллум», 26 самолетов, 500 км телефонного кабеля, 100 тыс. ручных гранат и много другого военного имущества. Даже Франция, подписавшая Севрский мирный договор и оккупировавшая Киликию, а также помогавшая грекам в оккупации Смирны, одновременно продавала оружие кемалистам, в том числе 1500 легких пулеметов, 10 самолетов и тонны боеприпасов.

К октябрю 1920 года армия националистов стала вполне боеспособной силой, имевшей достаточно вооружения и боеприпасов. Турецкая армия была хорошо организована и возглавлялась офицерами, имевшими богатый опыт Первой мировой войны. Но ее протвники, к счастью для Ататюрка, все еще недооценивали боевую мощь турок.

Кемаль, будучи главнокомандующим, предоставлял достаточно самостоятельности командующим фронтами, но только тем, кому доверял. Когда в октябре 1920 года греки возобновили наступление, он сместил Али Фуада, к которому в тот момент утратил доверие. Западный фронт был разделен на Западный и Южный. Западным фронтом стал командовать Исмет, а Южным, со штабом в Конье, – Рефет. В тот момент турецкая армия насчитывала 18 пехотных и 2 кавалерийские дивизии. Кроме того, Кемаль формировал еще 1 пехотную и 2 горнопехотные дивизии. На Восточном фронте Карабекир-паши находились 4 пехотные дивизии. Исмет на Западном фронте имел два армейских корпуса, насчитывавшие 6 пехотных дивизий. У Рефета на Южном фронте были только 2 пехотные дивизии и еще 2 пехотные дивизии противостояли французским войскам в Адане, но активных боевых действий не вели. Остальные 2 пехотные дивизии III армейского корпуса вместе с 2 другими пехотными и 2 кавалерийскими дивизиями дислоцировались в резерве недалеко от Анкары. Они были вооружены оружием, укрытым от союзных инспекторов, а также тем оружием, которое удалось закупить в других странах.

В декабре 1920 года турки оттеснили армян от Газиантепа и французов от Аданы. Армянская армия была очень слабой, в ней не хватало опытных офицеров, а помощь со стороны держав Антанты была незначительна.

В боях с греками турецких солдат вдохновлял новый национальный гимн. В 1921 году, во время войны за независимость Турции, по указу Кемаля был разработан новый гимн страны. Слова его написал Мехмет Акиф Эрсой, а музыку – Осман Зеки Унгёр. Официально песня получила название İstiklâl Marşı, что переводится как Марш независимости. Официально новый гимн был утверждён 12 марта 1921 г. В нем были такие слова:

Принятый Национальным собранием по инициативе Кемаля 20 января 1921 года закон «Об основных организациях» стал первой конституцией новой Турции. Закон состоял из 23 статей. 1-я статья гласила, что «верховная власть безусловно принадлежит нации». 2-я статья утверждала, что исполнительная власть и законодательная инициатива исходят от Великого национального собрания Турции и что Турецкое государство управляется Великим национальным собранием, которому принадлежат, в частности, такие права, как формирование правительства, а также «проведение в жизнь постановлений, касающихся религии, опубликование всех законов и их изменение и отмена, заключение мира и договоров, объявление родины в состоянии войны (обороны)» и т. д. Закон определял обязанности председателя Великого национального собрания, депутатов, правительства и местной администрации, вплоть до уездных начальников и волостных старшин. Только о султане-халифе в законе не говорилось ни слова, что было само по себе знаменательно. Опасаясь развала национального фронта в самый разгар войны с интервентами и оттолкнуть от себя роялитов и исламистов, кемалисты предпочитали не спешить с ликвидацией султаната и халифата и объявить страну республикой.

Формально закон «Об основных организациях» не отменял, а лишь дополнял старую «конституцию Мидхата» 1876 года с поправками младотурок в 1909 году. Но фактически новый закон не оставлял за султаном никакой роли в управлении страной.

В январе 1921 года началось давно ожидавшееся наступление греков на Кютахью и Эскишехир, но оно пока что оказалось скорее разведкой боем. В это время Исмет был занят подавлением черкесского восстания, с которым удалось справиться только 23 января. Когда греческий армейский корпус C двинулся по направлению к Эскишехиру, Исмет решил оказать сопротивление и расположил усиленную 24-ю пехотную дивизию к северу от небольшого городка Инёню. В то же время на Южном фронте греческий армейский корпус A атаковал в направлении Афьон-Карахисар. Быстро перебросив войска вдоль фронта, Исмет-паша отразил атаку греков у Инёню и в ночь с 10 на 11 января контратаковал силами 11-й пехотной дивизии. Из резерва Исмету были переданы 4-я пехотная и 2-я и 3-я кавалерийские дивизии, используя которые, он отбросил греков к 13 января на 30 км. К концу месяца он освободил территорию в 100 кв. км. Это сражение впоследствии было названо Первой битвой при Инёню. Турецкие потери в ней оказались чрезвычайно низкими. Но и греческая армия еще не была разбита.

Победа была достигнута во многом благодаря тому, что противники Кемаля действовали разрозненно, и между ними отсутствовала координация действий. Если посмотреть на карту, положение турецких националистов выглядело почти безнадежным. Они со всех сторон были окружены врагами, силы которых в совокупности значительно превосходили турецкую армию. Но на самом деле все было не так безнадежно для Кемаля. Французы в Адане фактически не вели боевых действий, точно так же, как и англичане, оккупировавшие Стамбул и проливы. Курдские и черкесские повстанцы серьезной силы собой не представляли и были разбиты еще до начала греческого наступления. Армия Армении была слабой и находилась в изоляции. Кроме того, значительная ее часть была задействована для борьбы против Азербайджана. Между Грецией и Арменией отсутствовала какая-либо координация действий, поэтому к началу основного греческого наступления армянская армия была полностью разбита и капитулировала.

15 августа 1920 года Зюбейде написала Кемалю: «Дорогой сын! Давно ты не присылал мне письма и не сообщал новости о себе…» Мать писала о своем здоровье, о сестре Кемаля Махбуле и, конечно, о политике: «Если не наведут порядок в Анатолии, ситуация в Стамбуле станет катастрофической… Вне всякого сомнения, анатолийцы скоро признают силу и убеждения правительства». Кемаль в ярости, он немедленно пишет своему министру внутренних дел: «Я уверен, что это письмо фальшивое; предпримите необходимые шаги». Греческий коммерсант Мильтиади, доставивший письмо, предстал перед Трибуналом независимости, только что созданным для суда над предателями, но был оправдан.

За год до этого Кемаль писал матери: «Дорогая мама, с того момента, как я уехал из Стамбула, я не мог ничего тебе написать за исключением нескольких телеграмм». Он писал о своей отставке, обосновывал свое решение выступить против правительства и созвать конгресс в Сивасе. Он утверждал: «Ты прекрасно понимаешь, что я знаю, что делаю. Если бы я не был уверен в окончательной победе, я бы ничего не предпринял. С уважением целую твои руки…» Получается, что он ни в чем мать не убедил.

А между тем Кемаль и его соратники старались всеми силами умножить боеспособность армии. С этой целью были повышены налоги и пошлины; строились и реконструировались проселочные дороги, шоссе и железнодорожные пути; повышались оклады, в первую очередь офицеров, наконец, значительно возросла мобилизация в армию и, если верить слухам в Стамбуле, даже были сделаны заманчивые предложения белогвардейцам Врангеля, которых насчитывалось примерно 75 тысяч, впрочем, в лагере противника надеялись, в свою очередь, направить их против националистов.

В начале декабря 1920 года в Эскишехир из Анкары прибыли Кемаль, Исмет, Этхем и еще несколько важных персон. Но Этхем неожиданно исчез прямо на вокзале и присоединился к своему отряду, опасаясь, что Кемаль собирается арестовать его за грабежи и другие бесчинства, творимые его партизанами. Кемаль возмутился и заявил братьям Этхема, прибывшим вместе с ним: «До сих пор мы встречались с вами как старые друзья, чтобы откровенно обсуждать наши проблемы. С этого момента наша дружба умерла. Перед вами председатель правительства и Великого национального собрания Турции».

На закрытом заседании 29 и 30 декабря Кемаль представил парламентариям материалы, доказывающие неповиновение Этхема и его братьев как правительству, так и Национальному собранию. Кемаль уверял, что сможет урегулировать вопрос без кровопролития. Но события развивались стремительно.

6 января 1921 года, когда греки предприняли новое наступление, Этхем встал на путь предательства, он подписал с ними соглашение о прекращении огня и окончательно перешел в лагерь греков вместе с тремястами своими бойцами. Этхем действительно исчез 10 января, когда его видели в последний раз. По некоторым сведениям, он партизанил в Анатолии до 1922 года, но особого беспокойства кемалистам не причинял, все больше превращаясь в «неуловимого Джо». Приговоренный заочно к смерти, Этхем фигурировал в списке ста пятидесяти турок, изгнанных из Турецкой республики в 1923 году.

Старого знакомого Кемаля Иззета-пашу, военного министра в Стамбуле, англичане и французы уговорили поехать к Кемалю и убедить его присоединиться к султанскому правительству для борьбы с большевиками. В начале декабря он покинул Стамбул в сопровождении Салиха-паши (Кезрака), морского министра. Они встретились с Кемалем в Биледжике. Кемаль заявил посланцам Стамбула: «Я – президент Великого национального собрания Турции и председатель его правительства; с кем имею честь говорить?» Иззет и Салих опешили от такого тона. Они могли бы сразу сообразить, что их миссия провалилась. Тем не менее Иззет, напомнив о большевистской угрозе, предложил заключить мир между Стамбулом и Анкарой. Тут уж Кемаль по-настоящему рассердился: «Англичане вас обманывают. Вы наивны, и во всем, что вы мне сказали, я не нахожу никакого конкретного предложения… Я вам повторяю: для нас правительство Стамбула не существует». И повернувшись к Салиху, который еще ни слова не сказал, заявил: «Что касается вас, паша, вы ответственны за прекращение деятельности османского парламента, так как мы поверили тому, что вы говорили нам в Амасье». Пашам ничего не оставалось, как заявить о поддержке Кемаля.

«Прибывшая делегация, – сообщила газета “Национальный суверенитет”, – состоит из патриотов, находившихся под давлением и тиранией англичан, не дававших им ступить на священную землю Анатолии. Они использовали в качестве предлога переговоры с правительством Анкары и покинули Стамбул, чтобы сотрудничать с нами на благо и процветание нашей родины. Они официально заявили, что присоединяются к анатолийскому движению». Иззет при этом заявил: «Мы прибыли, чтобы защищать с нашим народом священную землю и сражаться с нашими общими врагами».

Автор этого официального коммюнике позднее утверждал, что Иззет и Салих «хотели вернуться в Стамбул», но Кемаль не позволил им это сделать. Они прибыли в Анкару 20 января, как раз вовремя, чтобы присутствовать при голосовании за основной закон – конституцию. Правда, назывался он несколько иначе – Закон об основах организации, фактически игравший роль конституции. Одно из основных его положений гласило, что суверенитет безоговорочно и безусловно принадлежит нации.

К весне 1921 года ВСНТ уже приняло 122 закона, охватывающие широкий круг вопросов – от защиты индустриального потенциала страны до развития образования.

Оружие и боеприпасы, захваченные у армян и начинающие поступать из Москвы, а также лихорадочно изготавливаемые в Эскишехире на старом железообрабатывающем заводе, позволяют уверенно смотреть в будущее, хотя нет обмундирования, обуви для солдат, не хватает транспорта и артиллерии.

9 июня 1921 года греческий броненосец «Халкида» обстрелял порт Инеболу. Через три дня король Константин высадился в Измире в сопровождении премьер-министра Гунариса, военного министра Теотокиса, нескольких генералов и трех принцев. Он обратился к армии с воззванием: «Солдаты! Голос родины снова позвал меня возглавить вас… На этой священной земле… вы сражаетесь за греческий идеал. Вперед!» В ответ на первой странице сатирической газеты Стамбула «Лицо с улыбкой» появилась карикатура, изображавшая Константина в опереточной форме с завитушками на голове, хватающего за локоть молодую красавицу по имени Свобода в шароварах и феске. Подпись под карикатурой гласила:

– Эта бродяга отдает мне свое сердце.

– Убирайся, я влюблена в Полумесяц.

На другом рисунке был изображен греческий военный с завязанными глазами, двигающийся к пропасти в окружении трех граций в белых платьях с полумесяцем в волосах: Бурса, Измир и Эдирне играют в жмурки с греческим королем. А 12 июля появляется рисунок, изображающий Наполеона, обращающегося к турецкому военному: «Пусть Константин придет сюда, и я обещаю свернуть ему шею во имя военного искусства».

Тем временем Исмет, командовавший Западным фронтом, успешно удержал свои позиции с помощью 1-й, 11-й, 24-й и 61-й пехотной и 3-й кавалерийской дивизий. Но на Южном фронте Рефет вынужден был оставить Афьон-Карахисар, и положение турецких войск здесь быстро ухудшалось. Кемаль вынужден был усилить Южный фронт пехотой, кавалерией и артиллерией, освободившихся на Восточном фронте. В результате под началом Рефета теперь оказались XII армейский корпус в составе 23-й и 57-й пехотных дивизий, а также 4-й, 8-й и 41-й пехотных и 1-й и 2-й кавалерийских дивизий. Вскоре после второй битвы у Инёню турецкие войска отбили у греков Афьон-Карахисар. Рефет продолжил контрнаступление и 8 апреля его войска захватили Ашлиханлар. В ночь с 11 на 12 апреля Рефет попытался обойти греческие 2-ю и 13-ю пехотные дивизии своими двумя кавалерийскими дивизиями, но неожиданно турецкая кавалерия была остановлена греческой контратакой. 13–15 августа на Южном фронте произошла битва у Думлупинара, в которой ни одна из сторон не достигла решительного успеха. После этого Кемаль снял Рефета с командования Южным фронтом. 4 мая Исмет, которому Кемаль в тот момент доверял больше, чем остальным генералам, объединил под своим командованием Западный и Южный фронты, действовавшие против греков. Кемаль реорганизовал войска, находившиеся под командой Исмета, в полевую армию (фронт) во главе со штабом Западного фронта. Она состояла из корпусных групп. К 15 июня под началом штаба Западного фронта состояли следующие корпусные группы: I (1-я, 11-я, 23-я, 61-я пехотные и 3-я кавалерийская дивизии), III (4-я, 24-я, 41-я пехотные и 1-я кавалерийская дивизии), IV (5-я Кавказская, 7-я и 8-я пехотные и 2-я кавалерийская дивизии) и XII 57-я пехотная и 4-я кавалерийская дивизии, а также временная пехотная дивизия без номера). Кроме того, штабу фронта непосредственно подчинялись 6-я и 15-я пехотные, 3-я Кавказская и 14-я кавалерийская дивизии. Всего у турок было 15 пехотных и 4 кавалерийские дивизии.

В мае и июне греки также реорганизовали свои силы в Анатолии. При этом греческие войска, наступающие в двух расходящихся направлениях, оказались распылены. Реорганизация была предпринята после визита в Измир в конце апреля греческих премьер-министра и министра обороны. Командование греческой армии считало боевой дух своих войск высоким. Греческие войска насчитывали 100 тыс. человек с 238 орудиями. Штаб греческой Полевой армии Малой Азии оценивал силы Кемаля в 70 тыс. человек при 200 орудиях, значительно недооценив их.

Греческий Генеральный штаб решил окружить и уничтожить турецкую армию. Для наступления были задействованы практически все греческие войска, находившиеся в Малой Азии. Оно началось 4 июня. Северная группировка, состоявшая из армейского корпуса C, должна была захватить Эскишехир и охватить правый фланг турок. Основная же ударная группировка греков, состоявшая из армейских корпусов A и B и нескольких отдельных пехотных дивизий, атаковали с юга на север и должны были захватить Кютахью, а затем наступать навстречу северной группировке, чтобы замкнуть кольцо. 100 тысяч греков атаковали турецкую группировку, насчитывавшую лишь 33 тыс. пехотинцев и 3400 кавалеристов. Сначала грекам сопутствовал успех. Греческие войска заняли города Афьон-Карахисар, Кютахью и Эскишехир. Однако турецкие войска избежали окружения и без больших потерь в полном порядке отошли за реку Сакарья к Анкаре. При этом основные силы турок в боях еще не участвовали. Они усилились за счет призыва местного населения и потока добровольцев. По численности турецкие войска теперь были практически равны греческим. Кемаль имел 122 тыс. солдат, 160 орудий и 700 пулеметов. У его противника греческого генерала Анастосиоса Папулоса было 126 тыс. солдат, 410 орудий и 4000 пулеметов.

10 июля 1921 года греки начали наступление на Анкару. Кемаль приказал Исмету отступить на восточный берег реки Сакарья, чтобы спасти армию. Исмет предложил контратаковать, чтобы отбить Эскишехир, но контратака не удалась, и туркам все же пришлось уйти за Сакарью.

18 июля Мустафа Кемаль объявляет о своем решении командованию Западного фронта: «Мы должны отступить на восток от Сакарьи, чтобы наша армия смогла восстановить силы, переформироваться и пополниться». Ночью был эвакуирован госпиталь с ранеными. На следующее утро на вокзале Эскишехира можно было наблюдать типичную картину массового бегства: толпы обезумевших от страха женщин с детьми и тюками. На ступеньках своего вагона Кемаль отдает последние распоряжения офицерам. «Он был совершенно спокоен, – вспоминала Халиде Эдип, находящаяся рядом, – а женщины… смотрят на военных чрезвычайно печально».

План Кемаля, по его словам, заключался в следующем: «Если враг преследует нас без остановок, он удаляется от своих баз и будет вынужден занимать новые позиции». У этой тактики «заманивания» неприятеля были и свои издержки. Кемаль указал на «моральный шок, какой могло бы ощутить общество из-за того, что врагу отданы важные территории и города, такие как Эскишехир». Но Кемаль был убежден, что «эти недостатки быстро исчезнут, как только мы добьемся успеха».

В Анкаре падение Эскишехира вызвало настоящий шок. Национальное собрание ратифицировало договор с Москвой. 23 июля на закрытом заседании председатель Совета министров Февзи-паша, уставший, обросший за несколько дней бородой, заявил: «Друзья, мы переживаем исторические дни. Наши солдаты героически сопротивляются наступлению греческой армии, значительно более многочисленной. Мы несем тяжелейшие потери… Но нашей задачей остается победа. Мы будем продолжать войну на участках, стратегически более важных. На этой неделе наше правительство покинет Анкару; мы решили перебраться в Кайсери…» Как только он покинул трибуну, на нее взошел депутат из Эрзурума и заявил о своем желании присоединиться к армии. Под возгласы одобрения большинство Национального собрания отказалось покинуть Анкару.

Тем не менее готовился отъезд членов правительства и некоторых депутатов и их семей. Богатые семьи тоже покинули Анкару. 4 августа, после недели, проведенной на фронте, Кемаль потребовал передать ему полный контроль над армией. Депутаты после жарких споров согласились.

Энвер-паша 16 июля написал из Москвы Кемалю: «Мы намерены вернуться в страну, как только почувствуем, что бесполезно и опасно оставаться за рубежом, по той причине, что угроза нависла над страной и мусульманским миром, который мы пытаемся спасти!»

Кемаль не ответил своему врагу, а большевики не позволили Энверу выехать из Батума в Трабзон, где он надеялся на поддержку сторонников. Кемаль заявил: «Я принимаю верховное командование по единодушному требованию уважаемых депутатов Великого национального собрания». 5 августа Национальное собрание наконец приняло закон, назначающий Кемаля на три месяца Верховным главнокомандующим.

18 августа Кемаль прибыл в Генеральный штаб. Он был в штатском, надев зеленый охотничий костюм, свой любимый и очень практичный наряд с множеством карманов. Однажды в напряженный момент сражения он спросил одного из помощников: «Ты умеешь играть в покер?» И, не дожидаясь ответа, добавил: «Война – это как игра в покер. Тот, кто держит на руках самую сильную карту, не думает о том, что у его противника может быть четыре туза или “флеш-рояль”. Желая блефовать, он может удивиться, что другой игрок соглашается повысить ставку. Вот как я представляю сегодня состояние наших врагов».

Кемаль сел, чтобы облегчить боль, которую ему причиняло сломанное ребро. В течение всего сражения Кемаль оставался в старом кресле в вагоне. Главнокомандующий утверждал: «Это знак Аллаха: как я сломал ребро, так и сопротивление врага будет сломлено». Над картой склонились Исмет-паша, четыре члена Генерального штаба и другие командиры. Начальник Генерального штаба генерал Февзи, назначенный на этот пост 5 августа 1921 года вместо Исмета, принявшего Западный фронт, сохранял оптимизм. Кемаль доверял ему, как и Рефету, отвечавшему за снабжение армии. Благодаря принятым Кемалем десяти постановлениям о реквизиции армия была более или менее обеспечена всем необходимым. За несколько дней исчезли решетки на окнах и в садах. Они пошли на изготовление штыков.

23 июля греки заняли Афьон-Карахисар, который не смогла удержать конница Фахреттина. Исмет-паша утверждал, что у него «нет войск для отражения противника». Но турецкие войска опять ускользнули. 1 августа греки возобновили наступление и 8 августа были уже в 50 км от Анкары. Многие опасались, что Анкару придется эвакуировать. В этих чрезвычайных условиях 5 августа Национальное собрание наделило Кемаль-пашу, как главнокомандующего армией, особыми полномочиями, которыми прежде пользовался только султан. Он мобилизовал все силы и средства для защиты Анатолии. 12 августа Мустафа Кемаль вместе с начальником Генштаба Февзи-пашой побывал во фронтовой ставке в Полатлы. На обратном пути его лошадь внезапно шарахнулась и сбросила всадника. Из-за серьезной травмы – сломанного ребра Кемаль пять дней оставался в Анкаре, но затем все же вернулся на фронт. 15 августа греческий король Константин, лично командовавший греческой армией, отдал приказ о наступлении на Анкару. В конце августа – начале сентября 1921 года ожесточённые бои шли уже под Анкарой на реке Сакарья. На поступавшие из России золотые рубли кемалисты торопились закупить прежде всего оружие и боеприпасы везде, где только было можно.

Национальное собрание назначило Кемаля главнокомандующим с наделением его на три месяца чрезвычайными полномочиями. Исмет-паша стал командующим Западным фронтом, объединив все силы, действовавшие против греков. Правительство приняло ряд жёстких мер по укреплению дисциплины и мобилизации всех имевшихся у населения средств для обеспечения армии продовольствием, транспортом и обмундированием. Реквизиции осуществлялись под лозунгом: «Отдадим фронту 40 % всего, что имеем!»

Перед последним решающим сражением за Анкару на реке Сакарья греческая армия превосходила турецкую и по количеству солдат, и по вооружению. Хотя Греция более чем в два раза уступала Турции в численности населения, общая численность вооруженных сил сторон была практически равна. Это объяснялось действием нескольких факторов. Греческая армия понесла значительно меньшие потери, чем турецкая, в годы Первой мировой войны, поскольку участвовала в ней только с 1917 года. Греческие вооруженные силы потеряли лишь 23,1 тыс. убитыми и умершими от ран и болезней, 14,1 ранеными и 1,1 тыс. пропавшими без вести и пленными. Кроме того, армия Кемаля лишена была возможности призывать в свои ряды население Стамбула, Восточной Фракии и Западной Анатолии, а также армян и греков, равно как и значительную часть черкесов и курдов.

Турецкая армия перед началом сражения на Сакарье имела 40 тыс. винтовок, а греческая – 88 тыс., в турецкой армии было 700 пулеметов, а у греков – 7 тыс., пушек у первых – 177, у вторых – 800, у греков было до 20 самолетов, у турок – только два. От англичан греки получили железнодорожные составы, автомобили. У кемалистов же основным транспортным средством была кягни – повозка, запряженная парой волов, а также верблюды и ослы. Но в то же время по ходу сражения численность и вооружение турецкой армии постепенно возрастали.

19 августа 1922 года в резиденции Чанкая состоялся прием, на который Кемаль пригласил многих видных политиков и военных, не занятых в боевых операциях. Однако самого президента на приёме не оказалось. Он в это время был уже далеко от Анкары, на фронте, где готовилось общее контрнаступление. Приём же был объявлен только для того, чтобы усыпить бдительность английской и греческой агентуры в Анкаре. С согласия Кемаля в ряды кемалистской армии была принята известная писательница Халиде Эдип, что должно было воодушевить бойцов. Ведь негоже трусить, если рядом с тобой сражается женщина. 20 августа Халиде Эдип прибыла на фронт.

С 23 августа по 13 сентября в нескольких десятках километров западнее Анкары происходило крупнейшее за всю историю города сражение. Греческим войскам удалось захватить восточный берег реки Сакарья и, продвгаясь вдоль железной дороги, захватить Полатлы. Правый фланг греческой армии, действовавший юго-западнее Анкары, занял город Хаймана и к 1 сентября находился на расстоянии около 50 км от Анкары. Однако наступательный порыв греческих войск был сломлен упорным сопротивлением турок. Обессиленные греческие части оказались не в состоянии продвигаться дальше. 13 сентября турецкая армия отбросила греков за Сакарью. Анкара была спасена, и штаб Западного фронта был переведен в Сиврихисар.

Кемаль не покидал Генштаб. Когда Халиде Эдип спросила его, что делать, если турки будут вынуждены покинуть Анкару, генерал зло пошутил: «Счастливого пути, господа, я похлопаю вас по спине, когда освобожу всю Анатолию». Кемаль оставался совершенно спокойным и невозмутимым, внушая окружающим уверенность в победе.

Когда греки после трех дней ожесточенных боев захватили господствующую над местностью гору Чалдаг, настал критический момент сражения. Тут позвонил Февзи, находившийся на передовой, и сообщил, что греки истощены и собираются отступать.

У греков не осталось больше ни снарядов, ни сил, чтобы продолжать наступление, а у турок не было ни сил, ни снарядов, чтобы немедленно разгромить противника. Греки в бессильной злобе бомбардировали вокзал Анкары и бросили одну дивизию в атаку, чтобы прикрыть отход.

9 сентября Кемаль переместил Генштаб на запад, к правому флангу турецкой армии, и на следующий день перешел в контрнаступление. 13 сентября греки отступили на запад от Сакарьи.

В огне побед над греками родился новый герой – Исмет-паша. На обложке второго номера нового еженедельника в Стамбуле была помещена карикатура, где Исмет «помешивает суп на спине» греческого генерала. А Кемаль писал Исмету в Инёню: «В мировой истории очень редко встречаются полководцы, взвалившие на себя столь тяжкую ношу, какую Вы взяли на себя в ходе боев в Инёню».

А вслед за Исметом в высшие эшелоны власти выдвинулся Февзи. После принятия конституции он стал председателем Совета министров, а весной 1921 года – и военным министром.

Греческая армия творила немало бесчинств. Была осквернена могила Эртогрула в Севде; Енишехир сожжен и покинут жителями, а Биледжик стерт с лица земли. В Эскишехире штаб-квартира Исмета была превращена в центр приема беженцев с запада. Их селили в больших палатках, стараясь селить вместе односельчан.

Толпы беженцев затопили улицы и без того перенаселенной Анкары. Люди жили прямо на улицах прифронтового города. Но паники не было. Работали мастерские оружейников, кузнецов, шорников, сапожников, ремонтировавшие и производившие оружие и снаряжение. 1 сентября 1921 года Мустафа Кемаль и Исмет-паша обсуждали вопрос о возможной эвакуации правительственных учреждений, но решили от нее отказаться, чтобы избежать паники и чтобы солдаты удерживали кемалистскую столицу любой ценой, не помышляя о ее возможной сдаче.

Кемаль не останавливался перед самыми крутыми мерами по отношению к дезертирам. Советское оружие он доставлял на фронт на бычьих упряжках, конфискованных у крестьян. Поскольку почти все крестьяне были в армии, в качестве погонщиц использовались женщины. Кемаль реквизировал для нужд армии не только продовольствие, но также 40 процентов всей кожи, тканей, муки и свечей. Кемаль вновь призвал Рефета, назначил его военным министром и приказал ему контролировать поставки из тыла на фронт. Большинство дезертиров удалось отловить и вернуть в армию. Фактически Кемаль объявил тотальную мобилизацию турок. 17 августа Кемаль прибыл в штаб Исмета-паши в Полатлы и лично возглавил войска, оборонявшие Анкару. Свой собственный штаб он разместил в поселке Алагёз, однако вскоре неудачно упал, сломал ребро и вынужден был какое-то время провести в постели. Грекам удалось прорвать фронт, и Кемаль приказал драться за каждый дюйм земли. Исмет укреплял новую оборонительную линию. В сражении на реках Сакарья и Гёк, продолжавшемся с 23 августа по 13 сентября 1921 года, греческая армия, которую возглавил лично король Константин, была остановлена, а затем была вынуждена отступить на исходные позиции. Греческая пехота атаковала по всей линии фронта и достигла нескольких вклинений. 2 сентября стало решающим днем. После ожесточенной рукопашной схватки греки захватили важную высоту Чалдаг. Но сил для дальнейшего продвижения у них уже не было. 8 сентября Кемаль двинул свои войска вперед и лично возглавил контратаку, в ходе которой у неприятеля был отбит Чалдаг. Исмет потеснил греков по всему фронту. Они ретировались на западный берег Сакарьи. Турки в этом сражении потеряли 3700 убитыми и 18 000 ранеными, греки – 4000 убитыми и 19 000 ранеными. При этом подавляющее большинство греческих раненых, до 15 000, при отступлении попали в плен. Зато у турок были велики потери в офицерском составе. Из 5 тыс. офицеров, участвовавших в битве, около 300 были убиты и до тысячи – ранены. Поэтому Кемаль назвал битву на Сакарье «битвой офицеров». 18 сентября он выступил в Национальном собрании и объявил о победе.

Кемаль вернулся в Анкару все в том же охотничьем костюме. 18 сентября Национальное собрание произвело его в маршалы и присуждает ему почетное звание гази (великий воин), присваивавшееся победителям неверных.

В Национальном собрании Мюфид Ферид произнесла торжественную речь в честь турецких солдат: «Турецкие солдаты, вы в очередной раз поднялись словно солнце на небе независимости. Еще раз вы принесли нашим опечаленным сердцам священную веру и наполнили светлой радостью наши глаза, полные слез… Весь мир был против вас. Но вы благодаря вашему мужеству, вашей мощи и уверенности в правоте своего дела оказались сильнее всего мира… Да здравствует турецкий солдат! Солдат-победитель, священный герой, да благословит тебя Аллах!»

В ответ Исмет-паша заявил, что «это турецкие женщины выиграли битву на Сакарье, обеспечив армию провизией и обмундированием под огнем врага». Действительно, по инициативе Ассоциации турецких женщин в Стамбуле женщины Анатолии организовали доставку солдатам продовольствия и боеприпасов. Военные подвиги совершили Незахат, прозванная турецкой Жанной д’Арк, Махбуле и Рахмие. Все они возглавили партизанские отряды.

«Я не могу пока сказать, какую политику следует проводить по отношению к кемалистам для установления мира», – заявлял глава французского правительства Аристид Бриан во время боев на Сакарье. После победы Мустафы Кемаля все изменилось, и Франция согласилась вернуть Киликию Турции.

Французы покинули Киликию в первые дни 1922 года; восстание греческого населения Черноморского бассейна было подавлено с необычайной жестокостью, что отметили даже советские дипломаты, для которых террор был не в новинку.

В связи с соглашением о возвращении Киликии Сталин принял в Кремле Али Фуада и спросил: «В чем истинный смысл франко-турецкого соглашения, которое так обеспокоило всех нас?» – «Подлинное значение соглашения с Францией – это заинтересованность в том, чтобы разделить наших двух могущественных врагов…» – столь же прямо ответил Али Фуад. И добавил: «Мы знаем, что французы продолжают враждебно относиться к вам, но, зная, что они не могут ничего предпринять против вас при нашем посредничестве, они не делают никаких предложений на эту тему».

В беседе со Сталиным зашла речь и об Энвере-паше и о помощи, которую Турция надеется получить у Москвы. «Энвер-паша – наш друг, он пользуется уважением в мусульманском мире», – заявил Сталин. Но фактически большевики уже поставили на Энвере крест. В ноябре 1921 года Энвер был отправлен в Бухару, чтобы убедить басмачей сражаться против британского империализма. Тем самым Москва убила одним выстрелом двух зайцев: убрала Энвера из Батума, вблизи Анатолии, что должно было успокоить Кемаля, и использовала его авторитет в мусульманском мире, чтобы убедить сторонников эмира Бухары повернуть оружие против угнетающих мусульман британских колонизаторов.

Во время посещения Берлина в марте 1921 года в связи с убийством Талаата армянским террористом Энвер-паша собрал там конгресс Союза обществ исламской революции, второй конгресс он организовал в Батуме, откуда и отправился в ноябре в Ашхабад, где был встречен как «спаситель Турана и Ислама». Знакомство с местным руководством убедило его в слабости позиций большевиков в Бухарской Народной Советской Республике.

Вскоре после прибытия в Бухару Энвер с горсткой соратников отправился в горы, якобы на охоту, и присоединился к басмачам. По другой версии, он вел переговоры с басмачами и был захвачен ими в плен и лишь после этого решил присоединиться к ним. Не исключено, что его побудило к этому опасение, что большевики могут его убить, так как надобность в нем как в средстве воздействия на Кемаля уже отпала.

В марте 1922 года указом эмира Бухарского он был объявлен главнокомандующим мусульманскими войсками и заместителем эмира, после чего заказал себе печать с титулом «Верховный главнокомандующий всеми войсками ислама, зять халифа и пророк Мухаммеда». В своём докладе в Москву заместитель генерального консула в Душанбе Насырбаев утверждал: «В настоящее время у Энвера 10 тыс. бойцов при 16 пулеметах. Энвер с каждым днем крепнет и необходимо как можно быстрее ликвидировать эту авантюру, ибо она в недалеком будущем может принять крайне серьезный характер». В связи с обострением обстановки в Бухаре и захватом армией Энвера Душанбе в Москве решились на жёсткие меры. Была вновь создана Бухарская группа войск в составе двух стрелковых полков, двух отдельных кавполков и кавалерийской бригады. В начале июня 1922 года она перешла в наступление и у Байсуна разгромила основные силы Энвера-паши. Сам Энвер, оказавшись на территории современного Таджикистана, укрылся в кишлаке Чаган, расположенном в 25 км северо-восточнее Бальджуана, где была мечеть. 4 августа 1922 года отряд красноармейцев устроил засаду в кишлаке по наводке выследившего Энвера чекиста-армянина Георгия Агабекова, позднее ставшего невозвращенцем. Когда утренняя молитва закончилась и из мечети стали выходить вооружённые джигиты, вместе с ними вышел и Энвер-паша в сопровождении курбашей – командиров басмачей. Красноармейцы открыли пулемётный огонь. Среди убитых местные жители опознали Энвера. Он был захоронен у подножия горы в специальной гробнице. В 1996 году в Таджикистане специальная экспедиция нашла могилу Энвера-паши, после чего его останки были отправлены в Турцию.

27 сентября 1921 года Зюбейде-ханым, остававшаяся в Стамбуле, поздравила сына письмом с присвоением ему маршальского звания и титула Гази (великого воина). За подвиги в сакарийской битве 129 её участников получили грамоты с благодарностью от Национального собрания, а 234 участника были награждены медалью Независимости.

Греки еще не были разбиты. Папулас передвинул корпус B на юг и 29 сентября предпринял новое наступление на Афьон-Карахисар. Греки захватили город и продвинулись на 20 км на восток, но не смогли нанести фланговый удар по основным силам Кемаля. На зимние квартиры греки расположились по линии Изник – Эски – Афьон-Карахисар – Ушак. Их позиции глубоко вдавались в расположение турецких войск. Это создавало определенный риск для греков. Правда, греческое командование рассчитывало еще перейти с образовавшегося выступа в новое наступление на Анкару, но моральный дух греков был уже не тот. Греческое командование еще не верило, что оно потерпело поражение и что побед больше не будет. Неудачу под Анкарой списали на недостаток снабжения и нехватку резервов. Уроков из поражения греки не извлекли. Турки же отныне безоговорочно поверили в счастливую звезду Кемаля.

14 октября 1921 года Кемаль-паша произвел очередную реорганизацию вооруженных сил. Была сформирована 1-я армия под командованием Али Ихсан-паши (Сабиса), а корпусные группы были преобразованы в армейские корпуса. Штаб V корпусной группы был преобразован в штаб V кавалерийского корпуса, в который были объединены 2-я, 3-я и 14-я кавалерийские дивизии. 1 декабря была сформирована 2-я армия под командованием Якуба Шевки (Субаши). Обе армии подчинялись Исмету-паше, как командующему Западным фронтом. В состав 1-й армии входили I и IV армейские корпуса и V кавалерийский корпус и отдельная 6-я пехотная дивизия, а в состав 2-й армии – II армейский корпус, отдельные 8-я, 16-я и 17-я пехотные и 1-я кавалерийская дивизии.

20 октября 1921 года было заключено франко-турецкое соглашение, согласно которому французские войска были наконец эвакуированы из Киликии и была установлена турецкая граница с Сирией. 13 октября при участии РСФСР был заключен Карсский договор о дружбе между Армянской, Азербайджанской и Грузинской ССР, с одной стороны, и Турцией – с другой. Устанавливались границы Турции с советскими республиками Закавказья. Теперь Кемаль-паша не испытывал никаких опасений за Восточный фронт.

Отныне все силы кемалистов были сконцентрированы против греков. Зимой и весной 1922 года на фронте было затишье, происходили лишь отдельные незначительные стычки. Рефету удалось наладить линии снабжения, и турецкая армия не испытывала недостатка ни в продовольствии, ни в фураже, ни в боеприпасах. Для наступления были сосредоточены достаточные запасы снарядов и медикаментов. Кемаль лично руководил обучением солдат и офицеров, проводил маневры и командно-штабные учения. В январе 1922 года турецкие войска на Западном фронте имели 72 тыс. винтовок, 538 легких и 582 тяжелых пулемёта и 324 орудия. В феврале была создана система армейских пекарен. В каждом корпусе появились роты хлебопеков. В марте основные штабы были оснащены телефонной связью. В апреле и мае войска уже были полностью обеспечены продовольствием. Боеприпасов хватало для обороны, но было еще недостаточно для генерального наступления.

Противостоявшая войскам Кемаля греческая армия находилась слишком далеко от эгейских портов и испытывала трудности в снабжении всем необходимым. В результате она теряла боеспособность и разлагалась. В мае генерал Папулас вынужден был уйти в отставку. Его преемник генерал Георгиос Хадзианестис не смог переломить ситуацию. Политики в Афинах все меньше хотели продолжать войну, но Кемаль упорно отказывался от перемирия, которое пытались установить Англия и Франция, пока греки оккупировали Западную Анатолию. Греческие корпуса A и B оставались в весьма уязвимом положении в Афьон-Карахисарском выступе, в то время как с севера и юга они были прикрыты очень слабо. Отвести войска к эгейским портам боялись, поскольку это бы фактически означало признание поражения в войне и риск полного распада армии. Корпус D в июне осуществил полную оккупацию Восточной Фракии и угрожал Стамбулу, что еще больше ослабило греческую группировку в Анатолии.

Кемаль сознавал всю уязвимость греческих позиций. 16 июня он приказал своему начальнику штаба Февзи начать подготовку директивы о планировании перехода в наступление. Две недели спустя она была готова и поступила в штаб командующего Западным фронтом. 3 июля Исмет представил Кемалю основные положения своего оперативного плана. Главный удар должна была наносить 1-я армия силами I и IV армейских и V кавалерийского корпусов, которые должны были атаковать Афьон-Карахисарский выступ с юга, в то время как VI корпус 2-й армии наносил вспомогательный удар с севера. II корпус передавался из 2-й армии в 1-ю и должен был составить резерв для развития главного удара. III корпус 2-й армии должен был связать своим наступлением греческий корпус C. В целом план предусматривал окружение и уничожение греческих корпусов A и B. 4 июля Кемаль утвердил план, немного усилив II корпус. Перед началом наступления Нуреттин, победитель в сражении у Кут-эль-Амары, заменил Али Исхана в качестве командующего 1-й армией. Кемаль считал, что он лучше, чем прежний командующий, справится со своей задачей.

Когда в середине июня Кемаль принял известного французского писателя Клода Фаррера, симпатизирующего туркам, он предупредил его, что война продлится совсем недолго: «Сегодня у меня есть армия», тогда как силы греческой армии подорваны дезертирством, недовольством и политическим соперничеством между сторонниками Венизелоса и короля Константина.

В последние дни июля он приглашает своего старого друга Али Фетхи в резиденцию в Чанкая и объявил ему: «Я принял решение начать наступление. Для полного успеха необходимо избежать военного вмешательства англичан, скажем, до середины сентября. Можешь ты этим заняться? Чтобы Лондон ничего не заподозрил, лучше поезжай туда через Рим и Париж».

Али Фетхи прибыл в Лондон 15 августа 1922 года. «Лорд Керзон не сможет вас принять до начала сентября», – сообщили ему в Министерстве иностранных дел. Нерасторопность англичан турецкого представителя вполне устраивала, надо было только затянуть переговоры, которые должны были послужить дипломатическим прикрытием для последнего и решительного наступления турок на греческом фронте.

Кемаль тем временем встретился с генералом Таунсендом. После турецкого плена Таунсенд стал депутатом парламента и оппонентом политики Ллойд Джорджа на Ближнем Востоке. Кемаль устроил ему радушный прием. После беседы с Кемалем Таунсенд писал в Форин Офис, что Кемаль, если «на этот раз не добьется мира», хочет использовать широкое антибританское движение, готовое ему помочь в Египте и Индии. Это похоже на шантаж. Но Кемаль учитывал непопулярность в Англии любых британских силовых действий на Ближнем Востоке.

После встречи с Таунсендом Кемаль направился в Акшехир, где встретился с Исметом, Февзи, Казымом и другими военачальниками, чтобы окончательно подготовить наступление.

План Исмета и Кемаля предусматривал массирование сил на одном из флангов, чтобы устроить противнику котел по принципу молота и наковальни, где в качестве молота выступала более сильная группировка на левом фланге, а в качестве наковальни – более слабая группировка на правом фланге. Получались классические Канны по германскому образцу. Для окружения греков должен был использоваться мобильный кавалерийский корпус. Турки имели 199 тыс. человек, в том числе 100 тыс. штыков, 2025 легких и 839 тяжелых пулеметов, 323 орудия. У греков было 218 тыс. человек, но из-за растянутых коммуникаций приходилось больше людей оставлять в тылу, поэтому штыков было лишь 90 тыс. Греческая армия располагала 3139 легкими пулеметами и 1280 тяжелыми пулеметами и 418 орудиями. Вот в коннице у Кемаля был серьезный перевес – 5282 сабли против 1280. Зато у греков было значительное превосходство по самолетам – 50 машин против 10.

В первой половине августа дивизии Исмета заняли позиции для наступления. Особенно много времени заняла перегруппировка V кавалерийского корпуса на левый фланг 1-й армии. 20 августа Кемаль разбил свою ставку в Акшехире, но 21 августа для маскировки посетил чаепитие в Анкаре. 25 августа он прибыл в полевой штаб 1-й армии и прервал все связи с Анкарой.

Турецкие войска получили приказ находиться в повышенной готовности. Кемаль расположил Генеральный штаб на «высоком холме», на склоне горы, выжженной солнцем. На расстоянии шести километров находились первые траншеи греков.

26 августа в 5 часов утра началась короткая артподготовка, после которой турецкая пехота атаковала. Так началось «Великое наступление», как его называют в греческой историографии. Кемаль, Исмет, Нуреттин и Февзи находились на высоте Коджатепе, откуда было хорошо видно поле сражения. Турецкие артиллеристы стреляли метко, во многом благодаря усилиям Кемаля, потратившего много месяцев на их обучение.

Через четыре часа, когда в атаку пошли пехота и турецкая кавалерия, греческая армия была застигнута врасплох. События развивались стремительно. Греки отступили ко второй линии обороны, которая тоже считалась неприступной, но была прорвана.

Греки укрывались от артиллерийского огня в траншеях и упорно сопротивлялись. К концу дня турки значительно продвинулись вперед, но прорыва неприятельского фронта еще не достигли. Критический момент наступил в 7 часов утра на следующий день, когда турецкий IV корпус захватил Эрикменские высоты. Здесь линия обороны греков была прорвана после мощного артобстрела. В полдень также I корпус осуществил прорыв в своем секторе. В прорыв вошли V кавалерийский и II армейский корпуса. Начал осуществляться план окружения.

27 августа в 4.30 утра Исмет приказал кавкорпусу произвести разведку в сторону Думлупинара, а в 15.30 приказал ему выйти в тыл грекам, а I и IV корпусам – преследовать бегущего неприятеля. В полдень пал Афьон-Карахисар, и греческие корпуса A и B начали свой безостановочный бег к морю, пытаясь выскочить из готовой захлопнуться ловушки. Турецкая первая армия продолжала наступление в северном направлении. В ночь с 27 на 28 августа Кемаль-паша прибыл в Афьон-Карахисар, чтобы разделить славу победы с Исметом. Сразу после полуночи Исмет издал приказ, согласно которому 1-я армия поворачивала к западу, чтобы окружить отступающих греков. Утром 28 августа турки продолжали преследовать распадающуюся греческую армию. Кавалерийский корпус повернул на север, чтобы отрезать противнику пути отхода. 2-я армия в свою очередь повернула свою кавалерию на юг. Ловушка захлопнулась. К концу дня греческое командование полностью потеряло управление над корпусами A и B. Греческие войска, думая только о том, чтобы спастись, пытались проскочить через Думлупинар. Это уже были остатки частей, потерявшие всякую боеспособность. Преследование превратилось в избиение. Командир корпуса A генералмайор Харилаос Трикопос и командир корпуса B генерал-майор Кимон Дигенес объединили свои штабы, пытаясь хоть как-то наладить управление отступлением. Трикопос, как старший по производству в чин, возглавил общее руководство отходом. 29 августа турки зажали остатки греческой армии на узком оборонительном периметре. Исмет приказал кавалерийскому корпусу вернуться назад и установить связь с I армейским корпусом, чтобы уплотнить кольцо окружения и отрезать грекам последние пути отхода.

Кемаль беспокоился, что войска Исмета наступают недостаточно быстро и часть греков может избежать уничтожения. 30 августа он взял на себя руководство операциями. Он прибыл в штаб IV армейского корпуса и послал Февзи в штаб 2-й армии, чтобы подтолкнуть ее части вперед. Окруженные греческие войска были объединены в группу Трикопоса, включавшую в себя остатки пяти пехотных дивизий и большого числа корпусных частей. Кемаль расположил свой командный пункт на холме, который впоследствии был назван Зафертепе (Холм Победы). Вскоре он понял, что обстановка меняется настолько быстро, что отдавать вовремя приказы сверху не получится, поэтому все будет зависеть от инициативы. В течение дня остатки греческих 4-й, 5-й, 9-й, 12-й и 13-й дивизий сдались в плен. Генералы Трикопос и Дигенес и еще 6 тыс. человек смогли ускользнуть в горы на северо-западе. В честь Кемаля турки назвали битву при Думлупинаре «Битвой главнокомандующего».

31 августа Кемаль, Февзи и Исмет обсудили, что делать дальше. Февзи предложил 2-ю армию двинуть на север к Измиру, а 1-й армией продолжать наступление на Измир. Исмет считал, что обе армии должны непрерывно преследовать противника, чтобы не дать грекам оправиться и организовать оборону. Он указал, что, хотя его войска в значительной мере израсходовали боеприпасы и второй большой битвы провести не в состоянии, они сохраняют способность к преследованию и к маневру. А состояние греческой армии таково, что она в ближайшем будущем не способна к большому сражению. Кемаль согласился с Исметом и приказал 1 сентября всеми силами продолжать преследование в направлении Измира. Он закончил приказ исторической фразой: «Солдаты! Ваша непосредственная цель – Средиземное море. Вперед!»

Обезумевшие от страха греки превратились в дикие банды, грабившие, поджигавшие и уничтожавшие всё на своем пути.

1 сентября Кемаль обращается к армии с лаконичным приказом: «Солдаты, ваша главная цель – Средиземное море, вперед!» И турецкая армия двинулась вперед, освобождая Западную Анатолию.

В ходе возобновившегося преследования греческие армейские корпуса A и B полностью утратили какое-либо сходство с регулярными войсками и превратились в беспорядочно бегущие толпы, избиваемые турецкой кавалерией и пехотой. В ночь со 2 на 3 сентября группа войск во главе с Трикуписом была окружена турецким кавкорпусом у Ушака и принуждена к сдаче. Осознав бессмысленность дальнейшего сопротивления, Трикупис и Дигенес сдались в плен вместе со 500 офицерами и 5000 солдатами, а также с десятком орудий и двумя сотнями пулеметов. Уже в плену он узнал о своём назначении главнокомандующим греческими войсками вместо отстранённого Хадзианестиса, которого впоследствии расстреляли, возложив ответственность за поражение.

Встреча Кемаля с плененным генералом Трикуписом и другими пленными греческими офицерами состоялась в Ушаке 3 сентября. Он пожал руку поверженному врагу и предложил кофе и сигареты. Трикупис был подавлен происшедшим. «Успокойтесь, – утешал его Кемаль. – Вы знаете, история знает немало великих военачальников, оказавшихся пленниками: например Наполеон». Очевидно, подобное сравнение бедный грек воспринял как издевательство.

Трикупис жаловался: «Мои адъютанты сбежали, бросив меня; я должен покончить с собой». Кемаль повернулся к Исмету: «Эти господа устали. Позаботьтесь о том, чтобы они смогли отдохнуть». И Кемаль на прощание еще раз пожал руку Трикупису: «Вы – наши гости, будьте спокойны. Скажите мне, если вы хотите чего-нибудь». – «Предупредите мою жену, она в Стамбуле».

В течение следующей недели турецкие I и IV армейские корпуса безостановочно двигались до Измира, а V кавалерийский корпус обходил отступающих греков с правого фланга. Кемаль осуществлял преследование примерно так же, как Наполеон преследовал прусскую армию после разгрома под Йеной и Ауэрштадтом в 1806 году. 9 сентября турецкая кавалерия освободила Измир. Город был охвачен пожаром, обстоятельства возникновения которого невыяснены до сих пор. Турки обвинили в поджогах отступающих греков, а те, в свою очередь, утверждали, что Смирну подожгли разграбившие ее кемалисты. Остатки греческой армии были оттеснены к небольшому порту Кушадаси, откуда были эвакуированы британским флотом. На северном участке фронта турки тоже разбили греков, вынудив их отступать к Бурсе. Бурса была оставлена 9 сентября. 10 сентября туркам сдались около 6500 солдат и офицеров 11-й пехотной дивизии, не сумевшие прорваться в порт Муданья. Главные силы греков отступили в город Бандырма, который был взят турками 16 сентября. Северная группировка турецких войск освободила полуостров Кочели и вышла к побережью Мраморного моря, в волнах которого потонули мечты о Великой Греции. После себя греки оставляли выжженную землю. Многие турецкие жители были убиты отступающими греками. В свою очередь турецкие войска также убивали местное греческое население.

Итак, 26 августа 1922 года началось Великое турецкое наступление, как его называют турецкие историки и публицисты. В тот же день был освобождён Эскишехир. Темп наступления был стремительным. Турки выиграли сражение у Думлупинара и заняли Кютахью. 9 сентября был освобождён Измир, а 16 сентября – Бандырма, последний пункт на территории Турции, находившийся в руках греков.

9 сентября 1922 года Мустафа Кемаль-паша входит в Измир. Когда в Измир вошли первые эскадроны турецкой кавалерии, в городе было тихо. Прибытие Кемаля, окруженного эскортом кавалерии с шашками наголо, нарушило тишину. Толпы жителей с восторгом приветствовали его. Освобожденный турецкий Измир встречал своих освободителей.

Для Мустафы Кемаля подготовили резиденцию на севере залива, в комфортабельном пригороде Каршияка. Выйдя из машины, Кемаль увидел греческий флаг, расстеленный на ступеньках лестницы, ведущей в дом. Ему объяснили, что король Константин, входя в этот дом, растоптал турецкий флаг. Кемаль возмутился: «Ошибку короля я не повторю. Флаг – это гордость и честь нации. Его нельзя швырять на землю и топтать. Уберите флаг!»

Нередки были грабежи и расправы с нетурецким населением. Нуреддин-паша приказал выселить греков и армян из города. В панике тысячи людей устремились в порт.

Освобождение Измира стало важным событием и в личной жизни Кемаля. В те дни он познакомился со своей будущей женой. Грандиозный пожар, начавшийся в Измире, и поиски места для размещения штаба привели Кемаля в уцелевший дом богатого турецкого купца Муаммера Ушакизаде, занимавшегося грузоперевозками и международной торговлей. В доме также находилась его 24-летняя дочь Латифе. Она выглядела старше своего возраста. Это была невысокая брюнетка, подкупающая шармом европейских манер. Она говорила по-французски, как настоящая француженка, и заняла бы достойное место в любом салоне Парижа или Лондона.

«Я хочу пригласить командующего армией к нам, в наш дом». – «Очень хорошо, поговорите с Нуреддином-пашой, это он командует армией, вошедшей в Измир». – «Нет, я хочу пригласить главнокомандующего – Мустафу Кемаля-пашу!» И Кемаль согласился переехать в дом Ушакизаде в Гёзтеп.

Свидетельницей первых встреч Кемаля с Латифе была Халиде Эдип, сопровождавшая его штаб в Измире. Вечером 10 сентября она встретила Кемаля-пашу необычайно радостным. Он сообщил, что познакомился с молодой женщиной по имени Латифе, которая только что вернулась с учёбы из Франции, где слушала право. Это был просто идеал женщины, по мнению маршала, – европейски образованная, но из традиционной исламской семьи. Халиде вспоминала: «Он по секрету рассказал мне, что на шарфике Латифе заметил свой портрет, и, подойдя к нему, она показала шарфик и спросила – вы не против? Почему я должен быть против? Он счастливо рассмеялся. Она гостеприимно предложила ему и его штабу разместиться у них в доме. Он уже вообразил, что она в него влюбилась. Но в то время турчанки могли носить его портрет на своих шарфах не только потому, что все поголовно были влюблены в него. Ведь он был национальным героем. Тем не менее я подумала, что это было лучшее из того, что могло в эти дни случиться с ним… Так Мустафа Кемаль-паша стал гостем Латифе-ханым».

Забегая вперед, скажем, что 29 января 1923 года стало известно о женитьбе Мустафы Кемаля и Латифе-ханым (Ушаклыгиль). «Всё свидетельствовало, – вспоминала Халиде Эдип, – по крайней мере, о начале создания домашнего очага для сурового воина. Неправда, будто Мустафа Кемаль-паша женился на ней потому, что её отец был богатым человеком, это она упрочила своё богатство и стала богатой после замужества и была богаче, чем он. Его преданность ей свидетельствовала о его сердечности и полном бескорыстии».

Свадебная церемония 29 января 1923 года состоялась в доме отца невесты. Свидетелями от Кемаля были близкие друзья – маршал Февзи Чакмак и Казым Карабекир, а от Латифе-ханым – Мустафа Абдульхак Ренда и Салих Бозок. Свадьба прошла без пышной церемонии. На ней присутствовало всего человек десять. Присутствовал также кадий (верховный судья) Измира. Когда кадий спросил, какой выкуп готов заплатить Кемаль за невесту, тот ответил: «Десять серебряных дирхемов!» – назвав самую скромную сумму, предусмотренную мусульманским обычаем. «Недорого ты платишь за невесту!» – воскликнул Кязым Карабекир. После благословения, произнесенного кади, Кемаль приглашает своих свидетелей, Февзи и Кязыма, остаться на ужин:

– Я хочу оценить таланты молодой жены.

– Но, паша, разве этот вечер не предназначен для развлечений?! – воскликнул Февзи.

– Жена военного проводит вечер после свадьбы на кухне, – заявил Кемаль.

Вряд ли такая перспектива особенно вдохновляла Латифе.

Непростые взаимоотношения молодых не укрылись от внимания окружающих. Так, когда Кемаля с Латифе пригласили к его старому другу Эмину-паше, коменданту крепости Измира, в просторном салоне, выходящем в сад, жена Эмина предложила молодоженам шампанское. Кемаль с бокалом в руке сел на диван перед окном, выходящим в сад и на улицу. Он увидел толпу, узнавшую о его приезде и собравшуюся его поприветствовать. «Кемаль, Кемаль, – крикнула Латифе, – не показывай свой бокал, тебя видят с улицы!» Паша на крик жены не обратил никакого внимания и и продолжал пить. «Этот брак долго не продлится», – заметила жена Эмина после их ухода. И как в воду глядела. Но Кемаль и Латифе расстались не сразу.

В Мюнхене, где в санатории проходила лечение от туберкулеза бывшая возлюбленная Кемаля, Фикрия, случайно узнав из газет о женитьбе своего бывшего любовника, она летом 1923 года приехала в Анкару. Встреча была мучительной. Фикрия тяжело переживала происшедшее и собиралась уехать в Стамбул. Вдруг перед самым отъездом она захотела последний раз увидеться с Кемалем. Когда она прибыла в Чанкая, главный адъютант Кемаля заявил: «Это невозможно, необходимо заранее договориться о приеме». Вскоре после этого труп Фикрии был обнаружен в ее фаэтоне. По другой версии, она вернулась в гостиницу и застрелилась из купленного в Германии пистолета. Выстрел был не слишком удачен. Несчастная умерла лишь некоторое время спустя, в больнице, жестоко мучаясь от раны. Кемаль был настолько потрясен этой смертью, что однажды назвал жену Фикрией.

Латифе возмущалась: «Я хочу развода… Ты не делишься со мной своими мыслями, ты ведешь себя по отношению ко мне как восточный мужчина, ты отгораживаешься от меня своей работой, я нахожусь в заточении, словно в гареме». Не нравились ей и ужины мужа в мужской компании, то с друзьями детства, то с однокашниками по училищу, то с однополчанами и адъютантами, с которыми можно было расслабиться и отдохнуть. Реджеп Зюхтю, Джевад Аббас, Салих и другие помогали Кемалю выплеснуть избыток энергии и снять напряжение, они могли сказать ему все, что о нем думали, но зато были бесконечно преданы ему.

Латифе поддерживала Кемаля как лидера новой Турции. Однако частые попойки с друзьями ее не радовали, тем более что, уходя в кафе, он запирал ее дома. Да и супружеской верностью он не отличался. Латифе часто впадала в депрессию. Когда она поняла, что не в состоянии изменить мужа, их брак разрушился. Уже через два года Кемаль и Латифа развелись. В дальнейшем Кемаль говорил, что женился не на одной женщине, а на всей нации.

Кемаль усыновил восемь детей, в том числе будущую знаменитую турецкую летчицу Сибину Гёкчен. Замечу, что Кемаль ел немного и по-европейски и был достаточно неприхотлив в быту. А еще работал каждый день до двух часов ночи.

Один американский журналист так охарактеризовал Латифе в дни, когда она была женой Кемаля: «Чрезвычайно привлекательная юная супруга Мустафы Кемаля-паши представляет собою достойный пример полной эмансипации. Она не только отвергает покрывало и свободно совершает поездки вместе с мужем, но и устраивает приёмы в доме в европейском стиле. Она – лидер женского движения Турции и в интервью отстаивает прогрессивные идеи относительно той роли, которую женщина должна играть в республике. Её муж разделяет её взгляды, которые, как он полагает, не противоречат местным идеалам».

Как пишет автор книги об Ататюрке С. Айдемир: «Эта женитьба закончилась так же неожиданно, как и началась. Латифе-ханым искала в муже хозяина дома и главу семьи. А Мустафа Кемаль привык к тому, что сопровождало его всю жизнь. При таких условиях единения душ, естественно, не могло произойти». Он приводит случай, когда Латифе, переживая нервный срыв, пожаловалась своему духовному наставнику Веледу Челеби, близкому другу отца. Тот ответил, что она права как жена, но ее муж – это “не муж, а тигр”, а на тигра узду не накинешь».

Неудивительно, что этот брак продлился недолго. Первое время они часто бывали вместе и в Анкаре, и во время поездок Кемаля по стране. Но затем супруги стали редко появляться на публике, а 5 августа 1925 года они развелись, о чём 11 августа 1925 года Мустафа Кемаль официально сообщил в своём письме правительству. Детей у Кемаля и Латифе-ханым не было. По свидетельству многих лиц, ее знавших, Латифе была замечательна не только своей красотой, но и прежде всего своим умом и добрым и сочувственным отношением к окружающим.

Впоследствии кому-то из близких она призналась, что, когда они разводились, Кемаль попросил: «“Латифе, дай мне слово солдата, что ни с одним газетчиком ты не станешь говорить о нашей совместной жизни”. И я, – утверждала Латифе, – дала ему это слово солдата». За всю оставшуюся жизнь она ни разу не нарушила этот обет, а её семья, сохраняя данное Латифе слово, в своё время направила в адрес Турецкого исторического общества письмо о том, чтобы оно никогда не публиковало личные бумаги Латифе-ханым.

После развода Латифе-ханым поселилась в Стамбуле и больше замуж не выходила. Она скончалась в 1975 году, пережив Ататюрка на 38 лет.

Но вернемся на поля сражений греко-турецкой войны и подведем ее грустные итоги. 13 сентября Измир был охвачен пожаром. Пожар возник одновременно в нескольких местах; водопровод бездействовал, а порывы ветра были необычайной силы. За три дня и три ночи сгорело 20 тысяч домов. Уцелел только турецкий квартал, что позволяет предположить умышленный поджог. Тысячи горожан, спасаясь от огня, бросились на набережную. Многие из тех, кто кидался в море, надеясь найти спасение на кораблях союзников, утонули. Турки отрицали какую бы то ни было причастность к пожару и обвиняли греков и армян в том, что те намеренно подожгли свои кварталы, чтобы их дома не достались победителям. Принимая адмирала Дюмесниля, командующего французской эскадрой, стоящей в Измире, Кемаль объяснял: «Мы знаем, что существовал заговор. Мы даже обнаружили у женщин-армянок всё необходимое для поджога. Мы арестовали нескольких поджигателей. Перед нашим прибытием в город в храмах призывали к священному долгу – поджечь город».

Французская журналистка Берта Жорж-Голи, вернувшаяся из Измира в начале октября, возможно, была недалека от истины, когда утверждала: «Представляется вероятным, что, когда турецкие солдаты убедились в собственной беспомощности и они увидели, как пламя поглощает один дом за другим, их охватила безумная ярость и они разгромили армянский квартал, откуда, по их словам, появились первые поджигатели».

Пожар расстроил Кемаля. Один из турецких офицеров свидетельствовал: «Мы никогда не видели Мустафу Кемаля со столь изменившимся лицом. Казалось, это ужасное событие, столь омрачившее победу, повергло его в оцепенение. Без слов, без жестов он смотрел, как горит то, что ему удалось взять в целости и сохранности, чем он так гордился. Он вспоминал об опустошенных территориях, по которым он прошел, стремясь скорее взять Измир. Он наблюдал, как в дыму исчезало всё то, что еще не превратилось в руины. На этот раз Анатолия потеряла надежду на немедленное возрождение». Но при встрече с адмиралом Дюмеснилем Кемаль уже успокоился и назвал пожар «неприятным инцидентом».

20 сентября греческий Генеральный штаб объявил о «конце операций в Малой Азии». Если французы и итальянцы вывели свои немногочисленные войска из нейтральной зоны, то англичане, вопреки указаниям из Лондона, задержались там: в Чанаккале турецкие и британские солдаты столкнулись лицом к лицу, готовые вступить в бой.

Греки потеряли в период с 26 августа по 9 сентября 1922 года 35 тыс. пленных и 35 тыс. убитых и раненых. Потери армии Кемаля за этот период были значительно меньше: 2318 убитых, 9360 раненых, 1697 пропавших без вести и 101 пленный. Турки захватили 910 орудий, 1200 грузовиков, 200 легковых автомобилей, 5000 пулеметов, 11 самолетов, 40 000 винтовок и 400 вагонов с боеприпасами.

В целом за войну потери греков составили 19 362 убитых, 18 095 пропавших без вести, 48 880 раненых, 4878 погибших от небоевых причин, 35 тыс. пленных. Сколько греков из числа пропавших без вести оказалось среди пленных, неизвестно, равно как и количество умерших в плену. Потери турок в войне с Грецией 1919–1922 годов составили 9167 убитых, 2474 умерших от ран и от небоевых причин, 31 097 раненых, 11 150 пропавших без вести и 6522 пленных. Сколько пропавших без вести оказалось среди пленных, неизвестно. В ходе обмена пленными в 1923 году в Грецию вернулось около 10 тыс. тех, кто был зарегистрирован как бывший военнопленный. Однако не исключено, что ряд военнопленных вернулись в общем потоке репатриируемых из Турции греков, предпочитая не заявлять, что были в плену. Греция захватила 22 071 гражданских и военных пленных, в том числе 520 офицеров и 6002 солдат. В 1923 году в ходе обмена населением в Турцию вернулись 329 офицеров, 6002 солдата и 9410 гражданских пленных. 191 офицер и 6149 гражданских турецких пленных умерли. Очевидно, умерло и несколько тысяч пленных турецких солдат. Их могло быть до 5 тыс. человек, если считать число умерших пленных приблизительно равным разности между общим числом пропавших без вести и числом вернувшихся из плена военнослужащих.

Хотя сопротивление греческих войск прекратилось, под иностранной оккупацией оставались Стамбул, Эдирне и Восточная Фракия. Кемаль двинул свои войска дальше на север. 23 сентября турецкая кавалерия вторглась в нейтральную зону проливов. Пять дней спустя 2-я кавалерийская дивизия вплотную подошла к позициям англичан в Дарданеллах. Но ни Англия, ни Франция, измученные Первой мировой войной, новой войны не хотели. Кризис был разрешен дипломатическим путем.

Черчилль, убежденный, что турки готовы начать наступление 30 сентября, потребовал у своих представителей в Стамбуле предъявить туркам ультиматум. Но всё же англичане сознавали, что турки вряд ли будут сражаться с ними, поскольку их главная цель – перемирие.

Всем журналистам, поспешившим в Измир взять интервью у Кемаля, он заявил: «Восточная Фракия вплоть до реки Марица должна принадлежать Турции, а греки должны эвакуироваться оттуда в течение тридцати дней после заключения перемирия».

Освободив Анатолию, турецкая армия попыталась переправиться на европейский берег, с тем чтобы закончить освобождение всей страны, включая проливы, Стамбул и Восточную Фракию, но английское командование воспротивилось этому, пригрозив продолжением военных действий, на этот раз уже с участием британских войск. Но на самом деле почти никто в Лондоне ввязываться в серьезную войну не хотел, и Кемаль это учитывал. Уладить конфликт взялся хорошо известный туркам по переговорам 1921 года французский дипломат Франклен-Буйон. От имени всех держав Антанты он заверил Кемаля, что Турция получит Восточную Фракию без боя, после чего Кемаль согласился на перемирие и приостановил продвижение войск.

После обмена нотами англичане, французы и турки согласились начать переговоры о перемирии. Они начались 3 октября 1922 года в городе Муданья, порте, находящемся рядом с Бурсой на берегу Мраморного моря. Турцию представлял командующий Западным фронтом Исмет-паша, а Антанту – верховные комиссары Англии, Франции и Италии в Стамбуле. Греческие делегаты фактически не участвовали в переговорах, и их голос никто не слушал. Греческая армия перестала существовать, и Греция была не в состоянии продолжать войну, даже с помощью союзников. Достижение турецких целей облегчалось тем, что после катастрофы в Анатолии в Греции произошел антивоенный переворот, свергнувший короля Константина, и никто в Греции в принципе не желал продолжения войны. Кемаль приказал Исмету не делать в ходе переговоров никаких уступок. Тем не менее державы Антанты сопротивлялись немедленной передаче Восточной Фракии туркам. Тогда Исмет-паша по согласованию с Кемалем прервал переговоры, а его армия возобновила продвижение к проливам. В результате переговоры возобновились, и стороны договорились о том, что в Восточную Фракию прибудет кемалистская администрация и жандармерия, а эвакуация союзниками войск из Стамбула произойдет после заключения окончательного мирного договора. 10 октября Кемаль потребовал от Исмета подписать договор о перемирии. Он повторил дословно то, что говорил в Национальном собрании: «Миссия нашей армии завершена. Теперь необходимо урегулировать проблемы дипломатическим путем». На вопли некоторых возмущенных парламентариев, что у них украли победу, Кемаль не обращает внимания.

11 октября 1922 года Муданийское перемирие было подписано. Правда, его отказались подписать греки, но это ничего не меняло. Согласно условиям перемирия, греческие войска немедленно покинули Восточную Фракию и туда возвратилась турецкая жандармерия. Стамбул, Эдирне и проливы оставались под оккупацией союзников вплоть до заключения мира, но и там вводилась кемалистская гражданская администрация.

На следующий день части турецкого III армейского корпуса вошли в азиатские пригороды Стамбула. 6 тыс. турецких пехотинцев и 1 тыс. кавалеристов были превращены в жандармов и поставлены под непосредственное командование Рефета, чтобы не нарушать буквы соглашения, разрешающего туркам иметь в зоне проливов только полицейские силы.

16 октября Кемаль прибывает в Бурсу. Город, избежавший разрушения во время войны, устроил ему восторженную встречу: население Бурсы воздавало должное генералу. В зале «Востока», самого большого кинотеатра Бурсы, собрались 700 сирот, прибывшие из Стамбула, окруженные взволнованными преподавателями и преподавательницами. Все были одеты в черное. А на сцене вместе с Кемалем, одетом в знаменитый охотничий костюм, стояли в парадной форме Февзи, Исмет и Казым Карабекир.

Кемаль застыл в торжественной позе перед огромным турецким флагом. Все участники были взволнованны, женщины плакали. Кемаль торжественно объявил: «Мы выиграли великую битву, необычайно тяжелую и сложную. Тем не менее это еще ничего не значит, если вы не придете на помощь, чтобы выиграть сражение за образование». Кемаль поворачивается к мужчинам: «Если отныне женщины не станут принимать активного участия в жизни общества, если мы не изменим радикально наши обычаи, мы никогда не добьемся подлинного развития. Мы останемся навсегда позади, неспособные общаться на равных с цивилизацией Запада». Под бурные аплодисменты Кемаль продолжил: «Оставайтесь самими собой, но сумейте взять у Запада то, что необходимо для жизни цивилизованных людей. Пусть в вашу жизнь войдут наука и новые идеи; в противном случае Запад поглотит нас».

В конце октября державы Антанты пригласили Турцию на переговоры в Лозанне, где должны были быть пересмотрены условия Севрского мирного договора. Кемаль опять отправил на конференцию Исмета. 20 ноября переговоры в Лозанне начались. Самой сложной проблемой стала судьба Мосула.

30 января 1923 года от имени союзников лорд Керзон представил проект мирного договора, потребовав ответа через 48 часов. 4 февраля Исмет отказался подписать договор, Керзон объявил, что он немедленно уезжает в Лондон. «Что скажете вы по возвращении в Великобританию?.. Моя же задача будет простой… Я скажу, что ответственность за разрыв лежит на лорде Керзоне… Да, я заявлю всему миру, что лорд Керзон не хочет мира!» – заявил Исмет. Работа конференции была приостановлена.

В конце концов Исмет вынужден был отказаться от Мосула в обмен на экономические уступки. 24 июля 1923 года были подписаны соглашения. Исмет вернулся в Анкару 13 августа, в день, когда Великое национальное собрание избрало Кемаля-пашу своим президентом.

Представители западных держав (Великобритании, Франции, Италии, Японии, Греции, Румынии, Югославии и наблюдатель от США) пытались сохранить часть того, что отторгли от Турции по Севрскому договору. Кроме того, в обсуждении вопроса о режиме Черноморских проливов участвовали РСФСР, Украинская ССР и Грузинская ССР, представленные единой делегацией, и Болгария, а при рассмотрении некоторых второстепенных, главным образом экономических вопросов участвовали также Албания, Бельгия, Голландия, Испания, Португалия, Норвегия и Швеция.

Уже в начале переговоров стало понятно, что союзники пытаются экономически и политически закабалить Турцию. Турки настаивали на отмене режима капитуляций, финансового контроля и политических привилегий иностранных концессионеров. Французы же, на долю которых приходилось порядка двух третей Оттоманского долга и значительная часть иностранных капиталовложений в Турции, видели в турецких требованиях угрозу своим экономическим интересам.

Англичане более всего были озабочены сохранением контроля над Мосулом с его богатыми нефтяными месторождениями, а также определением статуса проливов.

Советская позиция по проливам была изложена Лениным в интервью английскому корреспонденту 27 октября 1922 года. Он заявил, что Советское правительство добивается удовлетворения национальных стремлений Турции, закрытия проливов для всех военных кораблей в мирное и военное время и полной свободы торгового мореплавания. Турецкая делегация, однако, не поддержала советских предложений. Исмет-паша в основном согласился с проектом Керзона, возразив лишь против включения Мраморного моря в предлагаемую демилитаризованную зону. Пытаясь добиться от Турции уступок по финансовым вопросам, союзники на два с половиной месяца прервали работу конференции, но потом вынуждены были возобновить её работу. Великое национальное собрание Турции, отвергнув союзнический проект мирного договора, утвердило свой проект, предусматривавший полную отмену капитуляций и предлагавший выделить из договора экономические вопросы, в частности, связанные с Оттоманским долгом, и отложить их решение. В ответ представители четырёх союзных держав в марте 1923 года заявили, что турецкий проект можно использовать в качестве основы для переговоров. Союзникам пришлось признать полную отмену режима капитуляций. Они согласились оставить открытым вопрос о валюте, в которой следует осуществлять платежи по Оттоманскому долгу. Турки фактически отказались от Мосула, согласившись признать будущее решение по этому вопросу Лиги Наций, хотя было мало сомнений, что оно будет не в пользу Турции. 24 июля 1923 года в актовом зале Лозаннского университета Лозаннский мирный договор был подписан. Кабальные условия Севра были отвергнуты, режим капитуляций, иностранный контроль над турецкими финансами и политические привилегии иностранцам отменены.

Независимость новой Турции признали Франция, Италия, Великобритания, Япония, Румыния и Югославия. Были решены проблемы Курдистана и Армении.

Но по ряду позиций Турция пошла на уступки. Так, согласно Лозаннской конвенции 1923 года о проливах, Турции следовало демилитаризовать Босфор и Дарданеллы и допустить в Стамбул международную комиссию по наблюдению за выполнением конвенции. Военные корабли нечерноморских держав могли заходить в Чёрное море без серьёзных ограничений. Это положение вызвало протест советской делегации. СССР отказался ратифицировать конвенцию. На будущее было отложено решение вопросов о порядке обмена населением между Турцией и Грецией, об условиях выплаты Оттоманского долга, о восстановлении дипломатических отношений с США и др.

Один из пунктов Лозаннских соглашений предусматривал обязательный обмен населением между Грецией и Турцией. В течение 1923 года более миллиона греков из Анатолии и Фракии были перемещены в Грецию, а 380 тыс. турок – из Греции в Турцию. Сегодня такого рода насильственные перемещения населения обычно именуют этническими чистками.

Особое место на Лозаннской конференции занял вопрос о правах национальных (религиозных) меньшинств, в первую очередь немусульман. Положения о защите меньшинств в Турции были провозглашены еще в Национальном Обете 1920 года и подробно оговорены в Лозаннском договоре.

Так, статья 38-я договора исключала возможность какой-либо дискриминации и преследования населения по национальному и религиозному признаку. Специально подчёркивалось, что все перечисленные в разделе обязательства властей представляют собою «обязательства международного значения» и «поставлены под гарантию Лиги Наций. Они не могут быть изменены без согласия большинства Совета Лиги Наций».

Небольшая по территории и населению страна, насчитывавшая тогда около 14 млн жителей, даже после всех разделов и войн, сопровождавшихся бегством греков и армян, продолжала оставаться многонациональным и многоконфессиональным государством с государственным турецким языком и с государственной до 1928 года религией – исламом.

По Лозаннскому договору Турция брала на себя обязательства по защите национальных и религиозных меньшинств: «Турецкое правительство обязуется предоставить всем жителям Турции полную и совершенную защиту их жизни и их свободы, без различия происхождения, национальности, языка, расы или религии. Все жители Турции будут иметь право на свободное исповедание, как публичное, так и частное, всякой веры, религии или всякого верования, отправление которых не будет несовместимо с публичным порядком и добрыми нравами». Относительно религиозных меньшинств Турция должна была следовать обязательствам, взятым на себя в Лозанне: «Различие в религии, веровании или исповедании не должно будет вредить никому из турецких граждан, поскольку то касается пользования гражданскими и политическими правами, в особенности при допущении к государственным должностям, службам и почестям или к занятию различными профессиями и промыслами. Не будет издаваться никаких ограничений в отношении свободного пользования всяким турецким гражданином каким бы то ни было языком, будь то в частных или торговых отношениях, будь то в области религии, прессы или печатных произведений всякого рода, будь то в публичных собраниях. Независимо от существования официального языка, подобающие льготы будут даны турецким гражданам, говорящим не на турецком языке, для устного пользования своим языком в судах».

За христианами и иудеями признавалось право «создавать, вести и контролировать за свой счёт всякие благотворительные, религиозные или общественные учреждения, школы и иные учебные и воспитательные заведения, с правом свободно пользоваться в них своим родным языком и свободно исповедовать в них свою религию».

Турецкое правительство обязано было в «городах и округах, в которых живёт значительное число немусульманских граждан, дать подобающие льготы в обеспечение того, чтобы в начальных школах обучение детей этих турецких граждан велось на их родном языке. Это постановление не воспрепятствует турецкому правительству сделать обязательным в названных школах обучение турецкому языку».

Согласно Лозаннскому договору, власти Турции обязались также «предоставить всяческую защиту церквам, синагогам, кладбищам и иным религиозным установлениям указанных выше меньшинств. Всякие льготы и разрешения будут даны богоугодным заведениям и религиозным и благотворительным учреждениям тех же меньшинств, существующим в настоящее время в Турции». Особо подчёркивалось, что все перечисленные в разделе обязательства властей представляют собою «обязательства международного значения» и «поставлены под гарантию Лиги Наций. Они не могут быть изменены без согласия большинства Совета Лиги Наций».

Лозаннский договор формально гарантировал возможность представителям иных конфессий (армянам, грекам и евреям) создавать собственные организации и учебные заведения, а также пользоваться национальным языком. Однако Ататюрк не был намерен добросовестно выполнять эти пункты. Была начата кампания по насаждению турецкого языка в быту национальных меньшинств под лозунгом: «гражданин, говори по-турецки!» От евреев, например, настойчиво требовали, чтобы они отказались от родного языка джудесмо (ладино) и перешли на турецкий, что рассматривалось как свидетельство лояльности турецкому государству. Контролируемая правительством печать призывала религиозные меньшинства «стать настоящими турками» и в подтверждение этого добровольно отказаться от прав, гарантированных им в Лозанне. В отношении евреев это было достигнуто тем, что в феврале 1926 года газеты опубликовали соответствующую телеграмму, якобы посланную 300 турецкими евреями в Испанию (при этом ни авторы, ни адресаты телеграммы так никогда и не были названы). Хотя телеграмма была явной фальшивкой, евреи в Турции не рискнули её опровергнуть, опасаясь преследований. В результате была ликвидирована автономия еврейской общины в Турции. Еврейским организациям и учреждениям здесь пришлось прекратить или значительно сократить свою деятельность. Им также строго запрещалось поддерживать связи с еврейскими общинами в других странах или участвовать в работе международных еврейских объединений. Было фактически ликвидировано еврейское национально-религиозное образование, в частности, отменены уроки еврейской традиции и истории, а изучение иврита сведено к минимуму, необходимому для чтения молитв. Несмотря на провозглашенное конституцией равенство всех турецких граждан, евреев не принимали на службу в государственные учреждения, а тех, кто работал в них ранее, при Кемале уволили. В турецкой армии евреев не производили в офицеры и не доверяли им оружия, так что воинскую повинность евреи отбывали в трудовых батальонах.

Вместе с тем закон, не позволяющий иностранцам заниматься некоторыми профессиями и посещать ряд регионов, затрагивал и евреев. Но Турция при Ататюрке практически избежит антисемитизма. Хотя в 1934 году закон об обязательном использовании турецкого языка и эвакуации по военно-политическим причинам еврейских семей, проживающих во Фракии и близ Дарданелл, вызвал всё же некоторые инциденты с евреями.

На этнический состав населения Турции серьезно повлиял процесс обмена населения с Грецией. Согласно турецкой статистике, в Турцию в 1921–1928 годах вернулись и получили жилище 463,5 тыс. человек, причем основными регионами их размещения стали регионы, в которых раньше проживало много греческих семей – Эдирне, Балыкесир, Стамбул, Бурса, Измир, Текирдаг и др. В 1927 году в Турции проживало 13 269,6 тыс. мусульман, 109,9 тыс. православных, 81,9 тыс. иудеев, 77,4 тыс. армян (имеются в виду приверженцы армяно-григорианской и армяно-католической церквей. – А.В.), 39,5 тыс. католиков, 24,3 тыс. христиан и др. По языковому признаку население распределялось следующим образом: для 11 777,8 тыс. жителей родным языком был турецкий, для 1184,5 тыс. – курдский, для 134,3 тыс. – арабский, для 119,8 тыс. – греческий, для 95,9 тыс. – черкесский (имеются в виду языки северокавказских народов. – А.В.), для 68,9 тыс. – еврейский (имеются в виду иврит и ладино. – А.В.), для 64,7 тыс. – армянский и для 11,5 тыс. – татарский. Таким образом, единственным значительным по численности этническим меньшинством, да к тому же имевшим компактный район проживания, в Турции остались только курды. И это действительно создало серьезную политическую проблему для кемалистов. Что же касается многочисленных когда-то армян и греков, имевших компактные области проживания в Западной Армении и Западной Анатолии, то за счет геноцида и депортаций их численноть уменьшилась в несколько раз, и они оказались рассеяны по всей территории Турции. Теперь армянский геноцид создавал определенные внешнеполитические проблемы для правительства Кемаля, негативно влияя на международный престиж Турции, но внутри страны армянская, равно как и греческая, проблемы уже не играли сколько-нибудь заметной роли.

В регионе Стамбула в 1927 году насчитывалось 547 тыс. мусульман, 100 тыс. православных, 53 тыс. армян и 47 тыс. иудеев. Треть населения крупнейшего города и бывшей столицы Турции относилась к этническим и религиозным меньшинствам. Однако в результате Первой мировой войны и войны за независимость численность меньшинств значительно сократилась, и турки, до 1914 года составлявшие лишь относительное большинство населения Стамбула, теперь составляли почти две трети жителей города.

Надо подчеркнуть, что постановления Лозаннского договора на бумаге неплохо защищали права и интересы национальных и религиозных меньшинств. Однако на практике эти положения в полном объеме в Турции никогда не выполнялись.

Доля греческого и армянского населения в период правления Кемаля Ататюрка продолжала уменьшаться за счет массовой иммиграции и ассимиляции. Публикация статистических данных о национальных и религиозных меньшинствах была вообще прекращена в Турции после 1965 года.

Содержащиеся в Лозаннском договоре статьи о защите меньшинств к курдам не относились, так как в соответствующих статьях упоминаются только немусульманские меньшинства. Это обстоятельство, однако, не снижало остроту курдской проблемы. Курды продолжали бороться за создание независимого курдского государства, обещанного им Севрским мирным договором. Но Лозаннский договор практически отказал мусульманам-нетуркам, главным образом курдам, в статусе меньшинства, имеющего какие-либо формальные права.

Как вспоминал один турецкий бизнесмен, в новой турецкой столице «самые красивые дома, хорошие магазины, дачи принадлежали немусульманам. В воскресные дни христиане и евреи, нарядившись, семьями заполняли главные улицы Анкары… Я поинтересовался, кто же из мусульман самый богатый, и выяснил, что наибольшие состояния у семей Булгурлар, Кыннаджы, Актар составляют только несколько тысяч золотых лир, что ставило их на третье место после богатых христиан».

Надо сказать, что этнические чистки, проводившиеся в Турции в 1914–1923 годах, способствовали росту турецкой буржуазии и увеличению доли турок среди городского населения. В марте 1924 года был принят закон о распределении бесхозных земель и прочей недвижимости, принадлежавшей лицам, покинувшим Турцию, главным образом грекам и армянам. Такая недвижимость передавалась тем турецким гражданам, чье недвижимое имущество было уничтожено неприятелем или мятежниками или же ликвидировано властями в силу возникшей военной необходимости. Реализация этого закона на практике привела к тому, что земли и другая недвижимость депортированных и беженцев попали преимущественно в руки крупных земельных собственников. В апреле 1924 года меджлис принял закон «О распределении недвижимой собственности среди населения, прибывшего в порядке обмена». Согласно этому закону, землю и недвижимость могли получить лишь те репатрианты, которые имели собственность в стране, откуда они прибыли. Это способствовало тому, что собственность концентрировалась в руках крупных собственников.

После подавления восстания шейха Сайда в феврале 1925 года турецкое правительство принудительно переселило наиболее непокорные курдские племена в различные районы Центральной и Западной Анатолии. Для этого в 1927 и 1929 годах были приняты специальные законы. В эти же годы были приняты законы о наделении землей кочевых курдских племён в районах их традиционных кочёвок. Власти старались перевести курдов на осёдлый образ жизни, что также позволяло легче держать в повиновении.

Что касается вооружённых выступлений курдов, в том числе восстания шейха Саида, проходившего под лозунгом создания независимого Курдистана, то они подавлялись сравнительно легко.

В некоторых турецких публикациях курдов одно время называли «горными турками». Это было отражением политики тюркизации всего нетурецкого населения, проводимой правительством Кемаля Ататюрка. И сегодня курды Турции требуют полного признания своих национальных прав, в том числе права обучать своих детей на родном курдском языке, иметь СМИ и издавать книги на курдском, а также как минимум предоставления широкой автономии районам с преимущественно курдским населением. А отряды Демократической партии Курдистана не останавливаются и перед вооруженными и террористическими методами борьбы.

Кемаль использовал наличие шовинистических чувств у значительной части турецкого населения по отношению к армянам и грекам. Это объяснялось не только «предательским поведением» греков и армян во время Первой мировой войны и войны за независимость, но и тем немаловажным обстоятельством, что данные меньшинства издавна контролировали экономическую жизнь Турции, в том числе основные отрасли ремесла и торговли.

Греческий капитал вообще занимал господствующее положение в хозяйственной жизни империи. Ему принадлежала почти половина промышленности, ремесел и внутренней торговли. Он контролировал более 40 % всех внутренних финансовых операций Оттоманской империи. Второе место принадлежало армянским предпринимателям, торговцам и финансистам, в чьих руках находилась четверть производства и торговли. Вслед за ними шли бизнесмены – евреи и левантийцы. К последним относились католики – потомки французских и итальянских миссионеров и торговцев. Что касается турецкой буржуазии, то она занимала лишь четвертое место и контролировала только 15 % торговых операций и 12 % ремесел и промышленности. Изгнание греков и армян позволило ей со временем занять ведущие позиции в частном секторе турецкой экономики, но это произошло уже при преемниках Ататюрка.

Эпоха войн для Кемаля навсегда закончилась с завершением греко-турецкой войны. Он оказался одним из самых успешных полководцев за всю историю страны. Кемаль практически не знал поражений. Даже когда ему приходилось отступать в Падестине и Сирии в 1918 году, он совершил то, что казалось невозможным, и отвел в порядке основные силы своих войск, избежав капитуляции. Его успех был тем более удивителен, что турецкая армия эпохи Первой мировой войны не отличалась особенно высокой боеспособностью. По большей части она состояла из неграмотных крестьян. Ей не хватало грамотных офицеров с опытом современной войны. Кроме того, за Оттоманскую империю, а потом за национальную Турцию более или менее с энтузиазмом сражались только этнические турки. Представители других народов часто дезертировали и даже, как арабы, порой переходили на сторону противника. Теперь, после победы над греками, он стал настоящим национальным героем, и его реальная власть была большей, чем у любого из султанов.

Вместе с тем Кемаль оставался сложной, противоречивой личностью. Европейские традиции у него сочетались с азиатскими. Его жизнь была связана с армией, а армия в Оттоманской империи являлась главной и едва ли не единственной модернизирующей силой, старавшейся воспринять передовые военные достижения Европы. Неудивительно, что почти все лидеры младотурок имели военное образование. Военная карьера для Кемаля стала прологом для его политической карьеры. Ему также удалось подобрать себе преданных помощников из бывших подчиненных. Он всячески поддерживал лиц из своего окружения, но только до тех пор, пока они не начинали восприниматься в качестве политической угрозы его власти.

По справедливому мнению известного британского историка Арнольда Тойнби, даже самые передовые идеи, даже «потрясающее прозрение и демоническая энергия» Кемаля вряд ли «смогли бы разбудить турок и вытащить их из спячки их великого консерватизма, если бы после Первой мировой войны перед ними не встала острая проблема неизбежного выбора между окончательной и бесповоротной вестернизацией или полным уничтожением».

Отказавшись от панисламистских и пантюркистских лозунгов, Кемаль стремился объединить всех турок под лозунгами патриотизма и национализма. После победы в войне за независимость 1919–1922 годов популярными стали лозунги создания национальной турецкой промышленности, национальной банковской системы, национальной авиации, национального производства сахара, тканей, металлов, строительных материалов и т. п. После завершения строительства первых текстильных комбинатов тогдашний министр экономики Джеляль Баяр призвал соотечественников покупать в первую очередь турецкие ткани. Начало действовать законодательство по защите национальной валюты – лиры. Создавалась военная промышленность, находившаяся под контролем государства. Законы помогали турецким бизнесменам занять важные позиции в сферах строительства, промышленности, внешней и внутренней торговли, прежде контролируемых иностранным либо местным греческим, армянским, еврейским и левантийским капиталом.

Активно используя механизм однопартийной авторитарной власти, Кемаль Ататюрк создал целую систему идеологического воздействия на население, представляющую европейский путь развития как наиболее приемлемый для построения развитого турецкого общества, которому предстоляло догнать развитые европейские страны. Была также создана теория происхождения турецкого народа, его культуры едва ли не от хеттов, что, кстати сказать, не имело ничего общего с реальными научными данными. Тюркизм стал официальной идеологией. Кемаль считал, что именно тюркизм спас страну от уничтожения и в будущем должен привести турецкое общество к прогрессу, обеспечив туркам достойное место в семье европейских народов.

Но для того, чтобы повести Турцию путем европейского развития, Кемаль считал необходимым упразднить султанат и халифат, олицетворявшие в его глазах Средневековье и отсталость. Ему на руку было то, что в глазах народа султан скомпрометировал себя сотрудничеством с оккупантами.

Абдул-Меджид, сын султана Абдулы-Азиза и кузен правящего султана Мехмеда VI и наследник престола, в отличие от правящего султана, имел неплохую репутацию. Он любил поэзию и музыку, неплохо говорил по-французски и по-немецки, баловался живописью, слыл просвещенным человеком и предпочитал модные европейские костюмы. Абдул-Меджид не любил младотурок и считал Энвера-пашу «посредственным политиком, ведущим себя порой как настоящий бандит». Принц открыто проявлял симпатии к националистам. С весны 1919 года он не раз пытался убедить султана взять на себя ответственность и перестать считать Кемаля мятежником. В конце лета 1920 года в крыле дворца Долмабахче, где он пребывал, и на его вилле на Босфоре британскими оккупантами был проведен обыск. Распространялись слухи, будто Абдул-Меджид написал султану, требуя, чтобы тот отрекся от престола и «передал трон империи в более надежные руки в этот ответственный исторический момент». Принц тайно встречался с офицером, прибывшим из Анатолии с тремя письмами, одно из которых было подписано Мустафой Кемалем. В этом письме якобы содержалось предложение присоединиться к националистам в Анатолии. Это приглашение льстило Абдуле-Меджиду, но осторожный кронпринц попросил время на размышление. Через два дня он передумал уезжать, чтобы «не ставить под угрозу положение султана и его семьи». В феврале 1921 года французские спецслужбы «перехватили» послание, в котором Кемаль якобы предлагал Абдуле-Меджиду султанат, но наследник якобы снова ответил отказом.

Зато в Анатолию направился Омер Фарук, сын Абдулы-Меджида, женившийся на Сабихе, дочери Вахидеддина, которую когда-то пытались свести с Мустафой Кемалем.

Фарук оставил письмо отцу: «Мое положение принца османской крови заставляет меня считать своим долгом отправиться в Анатолию, чтобы служить родине как османский солдат». Переодевшись в торговца овцами, Фарук на корабле прибыл в Инеболу, где толпа встретила его с восторгом. Многие думали, что это – Абдул-Меджид или даже султан.

Но Кемалю после победы при Сакарье связь с султанской семьей уже была не нужна. Теперь он не сомневался, что сам с успехом сможет заменить султана во главе Турции.

24 декабря 1921 года на закрытом заседании Национального собрания Кемаль познакомил депутатов с письмом принца Абдулы-Меджида. Он заявил: «Товарищи, принц Абдул-Меджид уже прислал мне несколько писем, полных двусмысленностей. Я ответил ему, что лично я ничего не значу, что он не добьется ничего, пытаясь установить отношения лично со мной, что он должен признать Национальное собрание, состоящее из представителей нашей нации, и устанавливать отношения именно с ним… Сегодня от него пришло письмо, адресованное непосредственно председателю Великого национального собрания… Ваше Высокое собрание может воспользоваться этим письмом: необходимо, чтобы вся нация узнала, что это письмо адресовано Великому национальному собранию, являющемуся ее единственным представителем».

В ходе обмена пленными в конце октября 1921 года англичанами был освобожден Хусейн Рауф вместе с сорока другими турками, находящимися в тюрьме на Мальте. 11 ноября он прибыл в Анкару после двухлетнего отсутствия. Рефет, Али Фетхи, освобожденный несколькими неделями ранее, Февзи, Аднан, Халиде Эдип и особенно Мустафа Кемаль радостно встретили друга и соратника. Но когда его кандидатура на пост министра труда получила в Национальном собрании 86 голосов против, Рауф был настолько шокирован, что потребовал повторного голосования.

Против него голосовала оппозиция – «Вторая группа». В нее входило менее трети депутатов Национального собрания. Оппозиция была довольно неоднородна – в нее входили закоренелые консерваторы – сторонники султаната и халифата, сторонники Энвера и других вождей младотурок, а также левые радикалы.

После победы при Сакарье «Вторая группа» недоумевала, почему армия немедленно не переходит в наступление, чтобы разгромить греков. «Оставьте военные дела тем, кто в этом разбирается», – бросил им Кемаль. Адвокат Хусейн Авни, полковник Кара Васыф, один из немногочисленных военных во «Второй группе», преподаватель Зия Хюршит и другие оппозиционеры выступали, по словам Халиде Эдип, за «экстрадемократическую» политическую систему. Они считали Кемаля диктатором.

В действительности для Кемаля во всей Турции только два человека имели определенный вес: Исмет и Февзи Чакмак, возглавлявший Генеральный штаб с 1922 года. Но это ни в коем случае не был род триумвирата. Решающее слово всегда было за Кемалем, и Февзи и Исмет были для него лишь советниками, но не партнерами.

24 ноября оппозиция предложила проект закона об ответственности Совета министров. С точки зрения Кемаля, этот проект, ограничивавший его власть, предполагал совершенно недопустимый пересмотр недавно принятой конституции.

1 декабря Кемаль заявил: «Правительство Великого национального собрания, какое оно – демократическое или социалистическое? Нет, наше правительство ни демократическое, ни социалистическое. Оно не похоже ни на одно из правительств, описанных в книгах. Это правительство национального суверенитета, национальной воли! Если следовало бы дать определение нашему правительству на основе социологических и научных критериев, можно было бы сказать, что это правительство народа… Наш народ и правительство, его представляющее, мы хотим, чтобы все наши единоверцы на всей планете были счастливы… но мы не практикуем пантуранизма или панисламизма».

Кемаль утверждал: «Я читал Жана Жака Руссо от начала и до конца. Пока я читал его, я верил тому, что читал. А затем я заметил, что автор основывался на двух принципах: страдание и безумие. Это меня озадачило, и я стал изучать его как личность. И тогда я понял, что он действительно безумен. Да, безумен!» Философию Просвещения отец новой Турции принимал с определенными ограничениями и вполне успешно сочетал ее с режимом личной власти.

В тот же день, 1 декабря, в Стамбуле на обложке журнала «Улыбающееся лицо» представлен рисунок, изображающий мужчину во весь рост, с саблей на поясе, окруженного шестью молодыми женщинами, одетыми по-европейски: «Мустафа Кемаль-паша, победоносный главнокомандующий, и его шесть возлюбленных». Греция – на коленях, закрыв лицо руками, Персия сосредоточенно глядит себе под ноги, Албания уцепилась за его пояс, Россия опирается на его правое плечо, Азербайджан опустил глаза под взглядом паши и Афганистан у его левой руки.

Тем временем возник раскол в окружении Кемаля. Рефет ушел в отставку с поста министра национальной обороны, ревниво относясь к власти, приобретенной начальником Генштаба Февзи, и возмущенный тем, что он, по его мнению, недооценил его вклад в победу при Сакарье.

Рауф же ушел в отставку с поста министра труда, считая его для себя слишком незначительным. Он негативно относился к стремлению Кемаля сосредоточивать всю власть в своих руках.

Кемаль же был убежден, что только он может выполнить миссию по построению Новой Турции. А для этого ему необходимо обладать всей полнотой власти. Во время заседания Великого национального собрания в связи со второй годовщиной его создания Кемаль подсчитал число новых врачей, появившихся с 1920 года (их оказалось 52), объявил проекты о введении оседлости кочевников и об открытии факультета права. «Полная независимость не существует без экономической независимости!» – воскликнул он, отдавая должное крестьянам, «хозяевам нашей земли» и «спасителям Анатолии». Гордость за сделанное и предвидение будущего отличали Кемаля, равно как и нелюбовь к политическим интригам.

Оппозиция утверждала, что Юсуф Кемаль, министр иностранных дел Национального собрания, отправленный с поручением в Париж и Лондон, встречался с султаном в Стамбуле. Мустафа Кемаль не поставил в известность Национальное собрание об этой миссии и не запрещал Юсуфу встречаться с султаном, лишь указав: «Ты скажешь ему, что Великое национальное собрание признает халифат и хочет, в свою очередь, чтобы халифат признал Великое национальное собрание». Когда же депутаты услышали, что Вахидеддин заявил, что готов принять «одного из представителей нации, управлением которой он гордится», они потребовали объяснений. По поводу признания Национального собрания султан заявил, что надо будет подождать: «На нашей земле греки, и только после того, как они покинут Анатолию, можно будет вернуться к этому вопросу; необходимо быть осмотрительным. Это мне посоветовал генерал Пелье» (французский военный комендант).

После обсуждения результатов встречи с Вахидеддином 156 депутатов проголосовали за доверие правительству при 8 против и 27 воздержавшихся. Но когда в начале мая 1922 года правительство потребовало обновить закон о власти главнокомандующего, Национальное собрание отказалось его поддержать. Полковник Кара Васыф, бывший представитель анатолийцев в Стамбуле, прервал выступление министра обороны вопросом: «Каковы военные планы нашей армии?» – «Изгнать врага из страны», – ответил ему Кязым, но Кара Васыф возразил: «Армия не способна перейти в наступление. Нас хотят обмануть с этим законом. Ни сегодня, ни завтра армия не сможет начать наступление!» Депутаты заподозрили, что Кемаль только ищет повода, чтобы лишить Национальное собрание его полномочий. Когда Рауф, Февзи и Кязым сообщили об отказе Национального собрания, Кемаль не придал этому существенного значения. Поскольку армия без главнокомандующего не может существовать, он, не считаясь с законом, конфиденциально телеграфировал военачальникам, что прежний порядок подчиненности сохраняется. Тем не менее Кемаль попросил Национальное собрание на следующий день собраться на закрытое заседание. Он не хочет превращаться в латиноамериканского каудильо. Еще совсем недавно Кемаль утверждал, что турецкая армия полностью доверяет Национальному собранию и уважает его решения. А теперь он заявил: «Я был вынужден выполнять функции главнокомандующего, чтобы не подвергать родину опасности, которую представляет отказ снова утвердить закон о полноте власти». Оппозиционеры возмутились. Окружив Хусейна Авни и Али Шюкрю, они выхватили пистолеты и сабли и стали выкрикивать оскорбления. Невозмутимый Кемаль парировал: «Национальное собрание – это не сельская кофейня».

Кемаль убедил тех, кто голосовал накануне против, что нельзя во время войны урезать полномочия главнокомандующего. И победил. При повторном голосовании возобновление закона получило 177 голосов за, 11 – против и 15 – воздержавшихся.

Позднее Кемаль говорил Халиде Эдип, считая, что некоторые члены «Второй группы» заслуживают, чтобы их линчевала толпа из-за той опасности, какую представляет для общества их безответственность. Но если Национальное собрание опасается его диктатуры, надо успокоить депутатов. Кемаль не возражал против проекта закона, отнимающего у него право назначать министров и ставящего на голосование пост председателя Совета министров. Он даже уговорил Рауфа баллотироваться на этот пост, поскольку тот – более приемлемая фигура для оппозиции. «Вторая группа» рассчитывала, что бывший морской офицер и герой войны будет придерживаться умеренных взглядов, чтобы нравиться консерваторам, но при этом достаточно энергичным, чтобы удовлетворить армию.

Рауф был не против возглавить Совет министров, но опасался, что Кемаль будет по-прежнему вмешиваться в дела правительства. И предупредил, что в случае такого вмешательства «я был бы вынужден уйти с этого поста; я считаю, что важно, чтобы ты был во главе армии». «Брат мой, – ответил ему сердечно Кемаль, – я даю тебе слово, что соглашусь с тем, чтобы председатель Совета министров формировал правительство, и я уверяю тебя, что не буду вмешиваться».

Рауф был избран председателем Совета министров. А Кемаль покинул пост президента «Первой группы», фракции большинства, который он доверил Али Фуаду.

Вернувшись в Чанкая, Кемаль принял душ и работал в своем кабинете, украшенном бюстами Наполеона и Мольтке, его военных и политических кумиров. А через несколько часов прибыл в Национальное собрание в форме маршала и поклялся депутатам, что вскоре «драгоценный Измир», «прекрасная Бурса», «наш Стамбул» и «наша Фракия» присоединятся к родине-матери: «Итак, я снова займу место, отведенное мне, когда мы начали защиту нашей священной цели». И Национальное собрание наделило Кемаля всей полнотой власти, как военной, так и политической, но теперь уже на неограниченный срок.

После изгнания из страны греческих оккупантов в сентябре 1922 года существовавший единый национальный фронт начал постепенно распадаться. Как мы помним, еще в начале 1922 года депутаты правой оппозиции, среди которых было немало бывших иттихадистов, в противовес первой группе Общества защиты прав, организованной Мустафой Кемалем в 1921 году из поддерживавших его депутатов, создали т. н. «Вторую группу» того же общества. Члены «Второй группы» настаивали на соглашении с союзниками и возвращении власти султану наряду с сохранением халифата.

Рауф-бей, ставший в июле 1922 года главой правительства, заявлял, что «предан султану и халифу душой и сердцем и что его долг остаться верным своему падишаху».

С другой стороны, султанское правительство во главе с Тевфиком-пашой считало, что после победы над греками власть безоговорочно должна быть возвращена султану-халифу в Стамбуле. «Достигнутая победа, – телеграфировал последний в истории великий визирь Мустафе Кемалю-паше, – уничтожила всякий конфликт и раздвоенность между Стамбулом и Анкарой и обеспечила национальное единство». В принципе Кемаль с этим был согласен, но полагал, что двоевластие должно быть ликвидировано самороспуском султанского правительства с возможным включением некоторых его членов в состав национального правительства в Анкаре.

Рефет 22 октября, через три дня после прибытия в Стамбул, заявил в университете, что нация спасена не одним человеком, а идеей о национальном суверенитете. Он заявил, что Турции нужна не монархия, не республика, а правительство, отстаивающее национальный суверенитет, и халифат, освобожденный от властных полномочий султаната.

25 октября Вахидеддин принял французского военного коменданта и пожаловался на недопустимые претензии «молодых людей из Анкары».

Султанское правительство наравне с кемалистским правительством было приглашено союзниками принять участие в мирной конференции в Лозанне. По мнению оппозиционных депутатов анкарского парламента, объединенную делегацию на переговорах о перемирии должен был бы возглавить бывший морской министр младотурецкого правительства Рауф-бей. Однако кемалисты сорвали эти планы, председателем турецкой делегации стал командующий Западным фронтом Исмет-паша, который также был назначен министром иностранных дел Турции.

29 октября великий визирь телеграфировал Мустафе Кемалю, предлагая отправить на мирную конференцию одну общую делегацию, состоящую из представителей Стамбула и Анкары, чем только подтолкнул его к скорейшей ликвидации султаната.

В этот же вечер Кемаль собрал совещание в Чанкая с участием Февзи и Фетхи. После обсуждения перспектив Лозаннской конференции, он заявил: «Час настал. Сначала мы разделим султанат и халифат, а затем упраздним султанат, доказав, что верховная власть нации принадлежит Великому национальному собранию». Обращаясь к Фетхи, он добавил: «Позаботься о том, чтобы Совет министров поддержал это единогласно». Фетхи пообещал: «Завтра же перед заседанием Совета министров поговорим с Рауфом, выскажем ему наши доводы. С ним обязательно надо обсудить это, ведь он – председатель Совета министров».

Мустафа Кемаль решил убить одним ударом двух зайцев – заявить свою делегацию на переговоры, а также полностью ликвидировать институт султаната. Чтобы сделать это, он созвал 30 октября Национальное собрание.

Чтобы положить конец антинациональной деятельности оппозиции, 30 октября 1922 года на заседании Национального собрания было внесено предложение о привлечении к судебной ответственности членов султанского правительства за государственную измену и о ликвидации института султаната. Это предложение обсуждалось на заседаниях трёх комиссий – конституционной, юридической и шариатской. Представители духовенства выступили против ликвидации султаната, считая, что отделение светской власти от духовной является покушением на основы религии. На объединённом заседании трёх комиссий под председательством ходжи Мюфрида-эфенди кемалисты потерпели поражение, так как большинством голосов законопроект об отделении султаната от халифата был отвергнут. После этого Кемаль доходчиво объяснил депутатам, что «суверенитет и власть никому не могут быть переданы в результате академической дискуссии». Кемаль явно не собирался никому отдавать с таким трудом завоеванную власть. От былой дружбы с наследным принцем Вахидеддином не осталось и следа, и никакого почтения к институтам султаната и халифата он не испытывал. А его угрозу депутаты оценили вполне серьезно и стали более сговорчивыми.

Кемаль в своих «Воспоминаниях» утверждал, что во время одной из бесед Рауф говорил ему о своей преданности «трону и халифату».

Но 30 октября Рауф осудил в парламенте телеграмму великого визиря и подписал вместе с Мустафой Кемалем, Фетхи, Али Фуадом, Аднаном, Кязымом Карабекиром и семьюдесятью пятью другими депутатами резолюцию, предлагающую упразднение султаната и создание государства, управляемого Великим национальным собранием, при сохранении халифата. 30 депутатов заклеймили Мехмеда VI как узурпатора и предателя родины. При голосовании эту резолюцию поддержали 132 депутата из 136. Она передается в комиссию, где дебаты продолжаются до 1 ноября.

Заседания комиссии по вопросу отмены султаната проходили до 1 ноября. Комиссия возглавлялась юристами, но её члены в свою очередь в своих суждениях основывались на Коране и других священных текстах, как делали османы еще в XII веке. Оппозиция подозревала Кемаля в намерении установить диктатуру. Религиозные деятели опасались нарушения шариата. Кемаля все больше раздражала эта академическая дискуссия. После долгих дебатов Кемаль выступил с большой речью. В этой речи он, сделав экскурс в историю халифата и Оттоманской династии, в частности, заявил, что некогда «Турция… отправляла послов в Китай и… принимала послов из Франции», когда было создано огромное государство в Центральной Азии, когда турки наступали на запад, всё больше расширяя границы своих владений. В этой славной истории султаны, за редким исключением, играли второстепенную роль. Заключил же он речь следующим утверждением: «В конце правления Вахидеддина, 36-го и последнего падишаха Оттоманской династии, турецкая нация оказалась поверженной в бездну рабства. Эту нацию, которая в течение тысячелетий являлась благородным символом независимости, хотели ударом ноги сбросить в пропасть. Так же, как ищут какую-нибудь бессердечную тварь, лишённую всяких человеческих чувств, для того, чтобы поручить ей затянуть верёвку на шее осуждённого, так же для того, чтобы нанести этот удар, нужно было найти предателя, человека без совести, недостойного и вероломного. Те, которые выносят смертный приговор, нуждаются в помощи со стороны такой подлой твари. Кто мог бы быть этим подлым палачом? Кто мог бы положить конец независимости Турции, покуситься на жизнь, честь и достоинство турецкой нации? Кто мог бы иметь бесславную смелость принять, выпрямляясь во весь рост, смертный приговор, провозглашённый в отношении Турции? (Крики: “Вахидеддин, Вахидеддин!”, шум.) Да, Вахидеддин, которого, к несчастью, эта нация имела в качестве главы и которого она назначила сувереном, падишахом, халифом… (Крики: “Да проклянёт его Аллах!”)»

Кемаль продолжал: «Почти два часа я слушаю вашу болтовню! Суть проста: суверенитет принадлежит народу страны. Но дом Османа присвоил себе привилегии силой, и именно через насилие её представители правили турецкой нацией и поддерживали своё господство в нем в течение десяти веков. Теперь нация восстала против узурпаторов и забирает себе право эффективно осуществлять свой суверенитет. Теперь это свершившийся факт, который ничто не сможет отменить. Было бы целесообразно для каждого члена комиссии смотреть на вопросы с точки зрения естественного права. В противном случае мы ничего не сможем изменить и рано или поздно снова вернёмся к султанату… И этот факт будет неизбежно реализован. Если собравшиеся здесь, Национальное собрание и другие считают это естественным, очень хорошо. В противном случае реальность проявит себя каким бы то ни было образом, и в этом случае вполне вероятно, что некоторые головы могут пасть…» Кемаль сопроводил последнюю фразу красноречивым жестом правой рукой, который понятен каждому. Президент комиссии, ходжа, принес извинения за то, что они рассматривали этот вопрос несколько в ином свете.

Председатель и члены комиссии приняли законопроект, прекрасно понимая, что в случае строптивости могут потерять не только должности, но и жизнь. Поэтому особых препятствий при принятии законопроекта не возникло. После принятия закона Ататюрк заявил: «Существует выход из тупика, в котором мы находимся. Парламент принял закон, разделяющий султанат и халифат, отменяющий султанат и изгоняющий султана Мехмеда из страны. Национальная Ассамблея постановляет, что Конституционный закон 20 января 1921 относится ко всем территориям Турции. Следовательно, вся Турция теперь управляется правительством Анкары, турецким народом. Управление из Стамбула уже стало историей».

Национальное собрание в итоге проголосовало так, как того требовал Кемаль-паша. 1 ноября 1922 года он официально упразднил Османский султанат, а халифат и султанат были отделены друг от друга. Все члены султанской семьи вместе с султаном Мехмедом VI были насильно депортированы.

Судьба законопроекта была решена. 1 ноября 1922 года, когда Национальное собрание благополучно приняло закон об отделении султаната от халифата и о ликвидации султаната с передачей ВНСТ всей полноты власти в стране, а также об избрании нового халифа из представителей Османской династии. Таким образом, политическая реальность Турции была приведена в соответствии с законом «Об основных организациях», действовавшим с января 1921 года. Вместе с ликвидацией султаната прекратило свое существование султанское правительство и закончилось формально существовавшее двоевластие. Правительство ВНСТ приняло постановление № 308 о том, что «Османская империя канула в историю, и на её месте возникло новое национальное государство Турция. Отныне султанат ликвидирован, его заменяет Великое национальное Собрание Турции», власть которого распространяется на территории, указанные в Национальном обете, тогда как «находящиеся ныне в Стамбуле учреждения незаконны, подчинены иностранной силе», а стамбульское правительство перестало быть таковым «начиная с 16 марта 1336 (1920) года», то есть с момента союзной оккупации бывшей столицы. Что касается халифа, то Национальное собрание обещало назначить на этот пост «достойного и уважаемого представителя дома Османов».

Упразднение султаната позволило турецкому национализму открыто говорить о единстве турецкого народа и законности своей власти.

Кемаль как-то признался Мужену, представителю посольства Франции в Анкаре, на следующий день после 1 ноября: «Примером служит Великая французская революция; правда, мы отстаем от нее на полтора века».

4 ноября 1922 года в отставку вместе со всем своим кабинетом ушёл последний великий визирь Османской империи Ахмед Тевфик-паша, который доставил атрибуты своей власти Мехмеду VI в Йылдыз.

Рефет тут же заявил, что население столицы теперь должно подчиняться Национальному собранию, и объявил властям союзников, что министерства в Стамбуле превращаются в отделы, подчиняющиеся Анкаре. Он также потребовал вывода войск союзников из зоны Стамбула, но получил отказ с резонной ссылкой на то, что перемирие в Муданье вывода союзных войск из Стамбула не предусматривает.

9 ноября на вокзале Сиркеджи собралась толпа, чтобы проводить в Лозанну турецкую делегацию, возглавляемую Исметом-пашой. В то же время военные коменданты и генералы союзных войск объявили в Стамбуле осадное положение. Несмотря на мнение британского генерала Харингтона, что 24 тысячи солдат союзных войск не смогут противостоять 160 тысячам турок, английский военный комендант Румбольд сумел навязать решение об осадном положении и добиться одобрения его Лондоном и Парижем.

16 ноября 1922 года Мехмед VI, формально ещё остававшийся халифом, обратился к британским военным властям с просьбой вывезти его из Стамбула. Оказавшийся в полной изоляции бывший султан стал опасаться за свою жизнь и 16 ноября направил письмо генералу Харингтону, новому британскому верховному комиссару в Стамбуле: «Сэр. Полагая, что в Стамбуле моя жизнь находится в опасности, я отдаюсь под защиту британского правительства и прошу как можно быстрее обеспечить мой переезд из Стамбула в другое место».

Уже на следующее утро во дворец Йылдыз прибыли два санитарных автомобиля, которые забрали Вахидеддина и членов его семьи, в том числе десятилетнего сына Эртугрула. Жены экс-султана должны были присоединиться к нему позднее. Из Йылдыза автомобили направились в Долмабахче, где Мехмед VI и сопровождавшие его лица на моторном баркасе были доставлены на борт британского линкора «Малайя», который взял курс на Мальту.

17 ноября Рефет отправляет в Анкару следующую телеграмму: «Этой ночью Вахидеддин… исчез из дворца. Я направил во дворец начальника полиции и командующего войсками Стамбула, чтобы уточнить ситуацию… Имею честь передать Вам также письмо и заявление генерала Харингтона».

«Мы официально заявляем, – писал Харингтон, – что Его Османское Величество по причине опасностей, угрожающих в настоящее время его жизни и свободе, попросил британской защиты как халиф всех мусульман; одновременно Его Величество решил покинуть Константинополь. Его желание исполнено этим утром…» За несколько часов до этого Харингтон прибыл, чтобы встретиться с султаном в одном из укромных уголков императорского сада. Мехмед VI, сопровождаемый сыном Эртугрулом, сел в машину, а его главный камергер, главный дирижер императорского оркестра, врач, главный парикмахер, дворецкий и слуга, ответственный за трубки и табак, втиснулись во вторую машину. Султан взял с собой Коран и три тысячи турецких фунтов.

17 ноября бывший султан прибыл на Мальту. Через день после отъезда последнего султана Национальное собрание лишило Мехмеда VI титула халифа, указав в соответствующей фетве, что «он перешёл на сторону противника, сражавшегося с защитниками веры, посеял семена братоубийственной резни, отдался под защиту иностранной державы и дезертировал из столицы халифата, укрывшись на борту английского корабля». Бывший султан поселился в Италии, где и умер в 1926 году.

Пост халифа через Рефета предложили наследному принцу Абдуле-Меджиду, сыну султана Абдулы-Азиза от его первой жены и одновременно старшему из всех оставшихся в живых представителей Османов по мужской линии.

Абдул-Меджид принял титул халифа, и 19 ноября 1922 года Мустафа Кемаль-паша телеграммой известил его, что Национальное собрание избрало его халифом: «18 ноября 1922 г. в своём 140-м пленарном заседании Великое национальное собрание Турции единогласно постановило в соответствии с фетвами, изданными министерством культа, низложить Вахидеддина, который принял оскорбительные и пагубные для ислама предложения неприятеля посеять несогласие между мусульманами и даже вызвать среди них кровавую бойню». Сохранение халифата было всего лишь кратковременной уступкой «Второй группе», сохранявшей некоторое влияние в стране, особенно среди мусульманских национальных меньшинств. На этот раз «Вторую группу» поддерживала и так называемая «генеральская оппозиция» во главе с Рауфом-беем. К тому времени в Стамбуле возобновила свою деятельность партия «Единение и прогресс». Стамбульские газеты, остававшиеся под влиянием младотурок, вели активную пропаганду в пользу халифата.

Новый халиф ограничился только одним условием: он не должент судить Мехмеда VI. В то же время он не стал оспаривать права Национального собрания избирать нового халифа для всего мусульманского сообщества, хотя некоторые депутаты были против этого. 20 ноября 1922 года Абдул-Меджид был провозглашен халифом мусульман и хранителем святых мест, интронизация проходила в соответствии с традиционной церемонией в присутствии делегации Национального собрания. Единственным отступлением по требованию кемалистов было то, что новый халиф был облачен во фрак (в его турецком варианте) вместо исторической мантии, унаследованной от султана Мехмеда II, покорителя Византии.

Три депутата «Второй группы», составляющей оппозицию, – полковник, журналист и юрист, 2 декабря 1922 года представили в Национальном собрании проект закона, согласно которому депутатами могут быть только лица, родившиеся в пределах настоящих границ Турции или прожившие не менее пяти лет в одном из турецких городов.

Этот законопроект был явно направлен против Мустафы Кемаля, родившегося в Салониках. Разъяренный Кемаль поднялся на трибуну и с пафосом заявил: «Да, я рожден за пределами настоящих границ, но это не является ни моим выбором, ни моей ошибкой… Если бы я стремился следовать этому законопроекту, то не стал бы защищать Арыбурну и Анафарту, что нам позволило сохранить Стамбул. Если я должен был бы жить в течение пяти лет в одном и том же городе, то не смог бы сражаться с врагом, угрожающим Дьярбакыру после того, как были захвачены Битлис и Муш. Если бы я попытался выполнять условия, предложенные этими господами, я не смог бы сформировать армию в Алеппо… Я верю, что своими действиями завоевал симпатию и любовь своего народа и, возможно, всего мусульманского мира». Впрочем, и без этого блестящего выступления законопроект о месте рождения и пятилетнем цензе оседлости не имел никаких шансов быть принятым.

Очень быстро чрезмерная активность нового халифа стала раздражать Кемаля. Он заявил в день избрания халифа и неоднократно повторял впоследствии, что национальный суверенитет не делится на части и принадлежит нации и только ей одной.

6 декабря 1922 года Кемаль собрал представителей «Национального суверенитета» и двух других газет и просил опубликовать обращение «ко всем патриотам, деятелям науки и искусства», призывая их «разработать программу на демократической основе». А претворять эту программу в жизнь будет создаваемая им Народная партия, быстро переименованная в Народно-республиканскую. Правящая Народно-республиканская партия создавала не только местные парторганизации, но и культурные очаги, народные дома, сельские комнаты.

Для Кемаля-паши инструментом модернизации стала Народно-республиканская партия, сформированная 9 августа 1923 года взамен всех других политических организаций. Ее программа состояла из «шести стрел», которые должны были поразить шесть главных целей. Этими стрелами были: республиканизм, национализм, популизм, этатизм, секуляризм и революция. Решено было создать политическую партию. Кемаль, разъясняя в ходе поездки по стране цели новой партии, заявив, что существующие в стране социальные классы не являются антагонистическими, а дополняют друг друга и составляют одно целое – нацию. Поэтому вновь создаваемая Народная партия будет выражать и защищать интересы всех социальных классов, всей нации.

Народная партия должна была стать для Кемаля источником легитимной политической власти и вытеснить с политической сцены оппозиционную «Вторую группу». Для этого у нее был мощный административный ресурс и почти монопольное положение на рынке СМИ.

С середины января до середины февраля 1923 года Кемаль предпринял поездку по Западной Анатолии, затем, после трех недель в Анкаре, отправился в Центральную и Причерноморскую Анатолию, где провел вторую половину марта.

Кемаль вел себя подчеркнуто скромно. Однажды он отказался сесть в приготовленное для него позолоченное кресло. А слушая молодого человека, сравнившего его с Бисмарком и Наполеоном, паша прервал его:

– Кто такой Наполеон? Человек, ищущий приключений и власти. А Бисмарк – верный слуга своего монарха. Я не из их числа и никогда таковым не буду!

– Я просто хотел подчеркнуть ваш авторитет и славу, – стал извиняться молодой человек.

– Какой авторитет, какая слава? Мой авторитет и слава – это лишь слава и честь моего народа, – скромно отрекомендовался Кемаль.

Во время поездки он разъяснял законы и перспективы новой Турции, уже без султана: «Наше правительство – это правительство народа. Это правительство Национального собрания. Новая Турция стоит на позициях национального суверенитета». Он подчеркивал, что «Национальное собрание не принадлежит халифу, это невозможно. Национальное собрание принадлежит только нации», хотя «халиф должен быть достаточно сильным, чтобы защищать мусульманские страны, а Турция с ее восьмимиллионным населением не имеет достаточно средств, чтобы обеспечить это». Прямо призывать к отмене халифата Кемаль считал преждевременным. Зато он рисовал впечатляющие перспективы экономического роста: «Мы хотим, чтобы у нас в стране было много миллионеров и миллиардеров… Мы – не враги рабочих. Стране нужны рабочие». Кемаль агитировал и за технический прогресс: «Следует признать, что народ, не использующий технику, оказывается в стороне от прогресса… Плуг – это не меч. Тогда как рука, размахивающая мечом, быстро устает, тот, кто работает за плугом, всё лучше овладевает им и обрабатывает землю. Из двух соперников (меч и плуг) победителем всегда оказывается плуг».

Немалое значение Кемаль придавал эмансипации женщин: «Наша задача превратить турецкую женщину в партнера и друга мужчины в социальной, экономической, научной сферах». Он также ратовал за модернизацию системы образования по европейским образцам: «Если в стране нет армии образованных людей, то даже самых блестящих побед на полях сражений недостаточно; только армия образованных людей принесет стране радикальные результаты».

Едва Кемаль прибыл в Эскишехир, первый пункт поездки, как получил телеграмму, отправленную из Измира его адъютантом Салихом и принесшую печальную весть: его мать Зюбейде 14 января умерла. В последние недели состояние здоровья семидесятилетней женщины ухудшилось, и только ее железная воля заставила Зюбейде отправиться в Измир, чтобы познакомиться с Латифе и умереть в этом освобожденном городе. «Я знаю, что мама умерла этой ночью, – признался Кемаль, – я видел сон, будто мы вдвоем прогуливаемся в поле, и вдруг налетел ураган и унес ее». Кемаль попросил Салиха похоронить мать со всеми почестями, а сам продолжил поездку по Анатолии.

В Измире смерть свекрови оплакала Латифе. В течение месяца она заботилась о матери Кемаля и всячески старалась облегчить ее страдания. А в 1926 году Кемаль скажет о Зюбейде, что она «олицетворяла в его глазах добродетель, чистосердечность и все достоинства знатной дамы».

Через пять дней после похорон матери Кемаль прибыл в Бурсу. 27 января Кемаль объявил Латифе, что через 48 часов состоится их свадьба. «Я хочу, чтобы турецкая женщина походила на американскую», – признавался он в 1918 году в доверительной беседе с одной знакомой. Латифе казалась ему близкой к этому идеалу. «Он женился на идеале», – вспоминал один из присутствовавших на свадьбе.

Латифе сопровождала его в дальнейшей поездке. Особенно ей запомнился день 17 февраля в Измире. Там Кемаль произнес речь на открытии Экономического конгресса, собравшего три тысячи участников – делегатов и гостей.

Среди 1135 делегатов, сгруппированных в четыре секции (коммерсанты и банкиры, аграрии, рабочие и ремесленники, промышленники), наиболее организованными и внимательными слушателями были коммерсанты и мусульмане Стамбула. Коммерсанты Стамбула, объединившиеся в конце 1922 года в Турецкий национальный союз ассоциаций ремесленников и Генеральный союз рабочих Стамбула, стремились использовать националистов для борьбы с иностранными предпринимателями. Кемаль произнес речь, понравившуюся всем и содержащую призыв к классовому сотрудничеству и агитацию в пользу создаваемой им Народной партии: «Товарищи, вы представляете все классы общества, то есть народ… Среди нас нет соперничества классов или профессий. Все они тесно сплочены и образуют одно целое: народ, нацию, одним словом – Турцию. Это и есть Народная партия, партия, представляющая народ Турции, – это не какая-то фракция, она сама по себе и есть нация, она – Турция».

Конгресс завершил работу через две недели, приняв Экономический пакт в либерально-националистическом духе. Интересно, что конгресс отказался распределять землю крестьянам, а также от участия профсоюзов в защите интересов предприятий.

Латифе прибыла в Анкару 20 февраля вместе с Кемалем и Исметом, вернувшимся из Лозанны. Провинциальная Анкара ей не слишком понравилась, поскольку не выдерживала сравнения ни с Парижем, ни с Лондоном. Когда первое удивление прошло, Латифе стала выполнять обязанности хозяйки. Ковры, изящные безделушки, новые занавески и букеты цветов украсили резиденцию Кемаля в Чанкая. Начались первые семейные разногласия. Кемаль одобрял желание супруги присутствовать на открытии парламентской сессии или на дипломатических приемах, но ему не нравилось, что слуги в Чанкая стали прислуживать в белых перчатках.

После поездки по Восточной Анатолии отношения между Кемалем и Латифе ухудшились, хотя Исмет пытался помирить их. Исмет, сам примерный семьянин, всегда беспокоился о бурной личной жизни Кемаля, которая все хуже сказывалась на его здоровье. Исмет надеялся, что Латифе сможет изменить Кемаля, «уравновесить» его. В день развода он пригласил в Чанкая двух лучших подруг Латифе и признался им: «Я задумал огромные реформы для моей страны, но сейчас я ничего не могу делать». И, помолчав несколько секунд, объявил: «Я решил сегодня развестись с Латифе, и я не увижу ее больше». И они больше ни разу не увиделись с бывшей женой.

Теперь у Кемаля место Латифе занимал Мехмед Нури (Конкер), которого связывала с Кемалем братская дружба. Он был первым представителем националистов в Берлине и членом Национального собрания. Семья Нури стала и его семьей.

29 марта Национальное собрание узнало об исчезновении одного из лидеров оппозиции, Али Шюкрю. Последним, с кем его видели живым, был Осман Хромой, командир лазов личной охраны Кемаля. Труп Шюкрю обнаружили через несколько часов. Рауф после беседы с Кемалем отдал приказ арестовать Османа Хромого. В ночь на 2 апреля жандармы окружили его дом, но Осман Хромой предпочел покончить с собой. Можно предположить, что, убивая лидера оппозиции, телохранитель, скорее всего, действовал по своей инициативе, а не по поручению Кемаля.

В рамках первого Национального собрания по отношению к Кемалю начала формироваться сильная оппозиция. Возглавляли ее Рауф, Карабекир, Рефат-паша, Али Фуад, Найреддин и Ариф. Для установления более сильного контроля над собранием Мустафа Кемаль решил провести новые выборы.

1 апреля 120 депутатов выступили с предложением распустить Национальное собрание. Сам Исмет поддержал это предложение: «Необходимо обновить Национальное собрание, чтобы доказать конференции в Лозанне, что всё, что мы будем говорить, и те решения, которые мы примем, будут отражать последнюю волю нации». Оппозиция с радостью поддержала это предложение, которое соответствовало ее требованиям.

Чтобы нейтрализовать оппозицию, Кемаль добился роспуска ВНСТ и проведения новых выборов. 8 апреля 1923 года была опубликована декларация об организации Народной партии, которая была официально учреждена чуть позже, 9 августа 1923 года, на базе кемалистской «группы защиты прав» в меджлисе и названа Народно-Республиканской. Ещё весной Кемаль провозгласил девять принципов, направленных на защиту и укрепление государства, завоевание экономической самостоятельности, а также на борьбу против опасности реставрации султаната. Эти принципы предусматривали:

1) сосредоточение всей полноты власти в руках нации;

2) безраздельное осуществление верховной власти в стране Великим национальным собранием Турции;

3) охрану безопасности страны как самую важную задачу нации;

4) реорганизацию судопроизводства;

5) всяческое содействие развитию национальной экономики;

6) сокращение срока действительной военной службы;

7) материальное обеспечение инвалидов войны и их семей;

8) реорганизацию и упорядочение работы правительственных учреждений;

9) поощрение вложений в экономику средств общественных организаций и частных лиц.

Эти принципы одновременно стали программной установкой кемалистов на выборах в меджлис второго созыва, проведенных в июне – июле 1923 года.

4 августа председатель Совета министров подал в отставку. Как только стало известно о подписании Лозаннского договора, Рауф в сопровождении Али Фуада поспешил в резиденцию Кемаля и прямо заявил:

– Я не смогу работать с Исметом-пашой.

– Мой милый Рауф, не знаю, что тебе сказать, – ответил Кемаль и добавил: – Ты прав, эта среда делает человека безнравственным.

– Мой паша, не беспокойся, найдется дюжина честных соратников, с кем ты сможешь управлять страной.

Тут в разговор вступил Али Фуад:

– Кто же будет твоими апостолами?

– У меня нет апостолов. Есть те, кто готов служить нации и стране. И эти «апостолы» должны доказать свою силу и возможности.

Перевыборы в Национальное собрание прошли 13 августа 1923 года. Под влиянием успеха в Лозанне сторонники Кемаля одержали убедительную победу. Мустафа Кемаль-паша был единогласно переизбран председателем меджлиса и смог продолжить реализацию программы создаваемой Народной партии. Новое правительство возглавил Фетхи Окъяр, а министром иностранных дел остался Исмет-паша.

Как только 2 октября 1923 года союзники завершили эвакуацию Стамбула, правительство смогло решить вопрос о переносе столицы в Анкару. Помимо прочего, Стамбул был слишком уязвим с моря, особенно в отсутствии у Турции военного флота. 13 октября 1923 года Национальное собрание приняло закон, сделавший столицей Турции Анкару.

Соответствующее предложение внес Исмет-паша по поручению Кемаля. Анкара стала столицей новой Турции. Столица была перенесена из Стамбула в Анкару в том числе и для начала эффективной борьбы с коррупцией, которая была большой проблемой Османской империи. Ещё во время борьбы за независимость Кемаль выбрал этот город для своей штаб-квартиры, так как он был связан железной дорогой со Стамбулом и в то же время был вне досягаемости для вражеских армий и флотов. В Анкаре состоялась первая сессия Национального собрания, и Кемаль провозгласил город столицей. Не меньшую роль играла и цель дистанцироваться от космополитического Стамбула, символизировавшего существовавшую ещё вчера Османскую империю.

В 1923 году Анкара уже представляла собой небольшой торговый центр с населением около 30 тысяч человек. Её позиции как центра страны укрепились впоследствии благодаря строительству железных дорог в радиальных направлениях.

В соответствии с этим законом иностранные дипломатические представительства должны были переехать в Анкару. Западные дипломаты первоначально отказывались туда ехать. Была угроза, что дипломатические представители Англии, Франции и Италии могут быть назначены в Анкару не в ранге послов, а только посланников. Антанта предпочла бы, чтобы турецкая столица оставалась под прицелом иностранных линкоров. Правительство Кемаля в ответ заявило, что будет назначать своих дипломатических представителей в любую страну точно в том ранге, в каком прибывают в Анкару представители этой страны.

Англия и Франция, назначив состав своих посольств в Анкару во главе с послами, не спешили отправлять послов в новую столицу, направляя туда лишь второстепенных чиновников. Только после неоднократных напоминаний турецких властей, в 1926 году, послы западных держав наконец перебрались в Анкару.

Как вспоминал Исмет: «Многие товарищи считали, что провозглашать Республику еще не время». «Гиблая идея», – публично говорил Рефет, тогда как Рауф был сторонником конституционной монархии и считал, что политический режим должен быть свободно выбран самим народом, без давления сверху. Учитывая оппозицию, Кемаль не включил создание республики в «новые принципы» Народной партии.

24 октября Фетхи ушел с поста министра внутренних дел, который он совмещал с должностью председателя Совета министров. На следующий день Али Фуад тоже ушел в отставку, а Рауфа избрали первым вице-президентом Национального собрания, тогда как кандидат правительства на пост министра внутренних дел проиграл представителю внутренней оппозиции в Народной партии. Поэтому 27 октября правительство ушло в отставку с согласия Кемаля.

28 октября Кемаль пригласил нескольких друзей на обед в Чанкая. Исмет, Али Фетхи, министр обороны Казым и еще четверо близких ему депутатов выслушали его неожиданное предложение. «Завтра мы провозгласим республику, – объявил Кемаль. – Сами, ты потребуешь завтра заседания Народной партии и сделаешь так, чтобы партия попросила моего вмешательства с целью приостановить кризис. А мы с тобой, Исмет, останешься здесь, и мы подготовим вместе текст обращения к Национальному собранию».

Через несколько дней после того как Анкара официально стала новой столицей, 29 октября 1923 года, меджлисом был принят Закон № 364 «Об изменении некоторых статей конституции». В статье 1-й декларировалось, что «власть в стране принадлежит нации» и что «формой управления Турецким государством является Республика». 2-я статья гласила, что «религия турецкого государства – ислам, а официальный язык – турецкий». Статья 4-я подтверждала, что государство управляется Национальным собранием посредством исполнительной власти, представленной правительством, глава которого назначается президентом. Статья 10-я вводила должность президента и устанавливала порядок его избрания. Статья 11-я гласила, что «президент является главой государства и при необходимости руководит меджлисом и правительством».

В 18 часов началась работа Национального собрания; завязалась острая дискуссия. В 20 часов 30 минут председатель заседания воскликнул: «Да здравствует республика!» Через 15 минут Мустафа Кемаль был избран президентом республики единогласно при 158 голосовавших. Его первые слова были адресованы Исмету: «Мой паша, будь счастлив, какое доброе дело сделано для нации!»

В тот же вечер 29 октября в результате тайного голосования в Национальном собрании первым президентом Турецкой Республики стал Мустафа Кемаль-паша. В соответствии с конституцией выборы президента страны проводились раз в четыре года, и Великое национальное собрание Турции избирало Ататюрка на этот пост в 1927, 1931 и 1935 годах.

На следующий день после его избрания было сформировано первое республиканское правительство во главе с Исметом-пашой.

Турецкая республика начинает строиться на основополагающих принципах: «суверенитет принадлежит без ограничений или условий для нации» и «Мир в стране, мир во всем мире».

Кемаль убеждал своих соратников: «Нам необходимо радикально изменить систему. Поэтому я решил, что Турция будет авторитарной республикой, управляемой президентом, который имеет в руках всю исполнительную власть и часть законодательной власти также. Форма правления турецкого государства является республикой. Она находится в ведении Великого национального собрания, которое управляется различными ведомствами, кабинетом министров и выбирает из своих членов Президента Республики. Список членов правительства должен быть представлен Президенту Республики для утверждения Ассамблеей».

Чем больше Кемаль упрочивал свои позиции, тем чаще заявлял о необходимости европеизации и секуляризации. 29 октября 1923 года, в день провозглашения Турции республикой и своего избрания президентом, Кемаль в интервью французскому журналисту Морису Перно заявил: «Наша политика, наши традиции, наши устремления будут направлены на то, чтобы Турция стала европейской страной, или, точнее, страной, ориентирующейся на Запад».

Но он также подчёркивал, что «турецкая демократия, хотя и следовала по пути, начатом французской революцией, развивалась в соответствии со своими, присущими ей особенностями. Каждый народ осуществляет свои реформы согласно закономерностям развития собственного общества, в соответствии с внутренней обстановкой и требованиями времени».

Кемалистская элита по своему социальному происхождению представляла османское прошлое, но духовно была привержена идеям обновления, и в том числе идеям Великой французской революции. Самой прочной опорой Кемаля-паши являлись молодые офицеры, неоднократно демонстрировавшие преданность его взглядам на модернизацию страны по западным образцам. Влиятельных представителей турецкой национальной буржуазии, почти исключительно торговой, в первой половине 20-х годов можно было буквально пересчитать по пальцам. Среди стамбульских, измирских и аданских торговцев преобладали люди с греческими, армянскими, еврейскими, левантийскими именами.

Ещё в период правления младотурок турецкий предпринимательский вакуум в Турции стал заполняться верхушкой бюрократии, которая занималась скупкой земли и предпринимательской деятельностью в тесной связи с коррупционной составляющей. В собственность республиканскому государству перешло немало государственных и вакуфных земель, и именно этот фонд стал базой земельных реформ и других форм распределения земли, например переселенцам. Активное участие в захвате земель принимали участники кемалистского движения и видные члены Народно-республиканской партии. В их руки перешли имения и поместья иностранцев, бежавших из страны греков и армян, а также земли погибших солдат и офицеров турецкой армии.

Хотя новый халиф Абдул-Меджид неоднократно заявлял о своей поддержке националистов, он стремился сохранить некоторую самостоятельность и, кроме того, получал значительные субсидии из казны и имел немало сторонников, в том числе и тех, кто являлся противником Кемаля и его реформ. А тот был сторонником не только модернизации и вестернизации, но и секуляризации жизни в Турции, в том числе изъятия в пользу государства вакуфных земель. Поэтому дни халифата после провозглашения республики были сочтены. Да и постоянные требования новым халифом денег все больше раздражали и Кемаля, и турецкое общество.

В начале ноября стамбульская пресса обратилась к халифу с вопросом, намерен ли он уйти в отставку. «Я не вижу никаких причин покинуть мой пост халифа», – ответил Абдул-Меджид. А президент коллегии адвокатов Стамбула уточнил, что «это было бы бедствием для мира». Кемаль уже начал борьбу с халифом, сократив на треть средства, выделяемые на содержание халифа и его окружения. Торжественная церемония выезда халифа по пятницам в мечеть превращается теперь в скромную процессию.

В середине ноября 1923 года Кемаль ощутил острую боль в груди. Сердечный приступ довел его до потери сознания. Врачи, прибывшие из Стамбула, поставили диагноз – нервные спазмы, обусловленные сильным переутомлением. Они прописали строгий режим и никакого алкоголя, только кофе. В Измире в течение двух недель Кемаль пытался вести размеренную жизнь. За это время Исмет переслал ему письмо личного секретаря Абдулы-Меджида. Халиф требовал большего внимания и дополнительных средств для выполнения своих функций. Кемаль ответил Исмету: «Халиф и весь мир должны осознать, что функционирование халифата лишено смысла как религиозного, так и политического». Затем он пригласил в Измир журналистов из Стамбула и сообщил: «Я собираюсь отменить халифат». Проходит десять дней, но никаких публикаций о халифате не появляется. 15 февраля в Измире начинаются военные учения. Тактические задачи этих маневров, в которых участвуют лучшие части турецкой армии, – отразить вражескую атаку в районе Искендеруна (Александретты). Кемаль также хотел обсудить с офицерами последствия военного соглашения между Грецией и Италией, равно как и отмену халифата и деполитизацию армии. Он считает, что генералитет должен выбрать между военной и политической карьерой, и предлагает подчинить начальника Генерального штаба непосредственно президенту республики. Армия согласилась с грядущей отменой халифата. 27 февраля газета «Илери», близкая Кемалю, написала, что нужно устранить все помехи, препятствующие действиям правительства. А поскольку «религия – это дело совести каждого», то «не должно быть никакого посредника между Богом и его слугами».

Неожиданно стамбульские газеты «Танин», «Тефхиди Эфкяр» и «Икдам» опубликовали 5 декабря 1923 года письмо, отправленное из Лондона Исмету мусульманскими лидерами Индии Агой-ханом и Амиром Али. Они просили правительство уважать халифа и остановить вторжение гражданских властей в религиозную сферу. Мусульманские авторитеты требовали у турецкого правительства, чтобы были восстановлены честь и власть халифата. Они заявляли: мы всегда защищали турок, даже в самые трудные времена, и мы присудили Мустафе Кемалю титул «Меч Ислама»; взамен обеспечьте халифу «положение, внушающее доверие и уважение мусульманских наций и придающее, таким образом, Турецкому государству исключительную силу и достоинство».

Письмо из Лондона о защите халифата Кемаль в пропагандистских целях истолковывает как доказательство связей между английскими «империалистами» и халифом. Анкара немедленно реагирует на этот выпад. В Стамбуле создается Трибунал независимости, оказываются арестованными владельцы и главные редакторы всех трех газет, опубликовавших письмо, а заодно и президент коллегии адвокатов Стамбула. Правда, вскоре всех, кроме президента коллегии адвокатов, отпустили. Оппозицию же Кемаль пригрозил судить по статье закона, запрещавшей проявление симпатий к старому режиму.

29 февраля 1924 года состоялась последняя традиционная церемония пятничного посещения последним халифом Турции мечети в Стамбуле. А на следующий день, открывая очередное заседание Национального собрания, Мустафа Кемаль произнёс обвинительную речь по поводу векового использования исламской религии в качестве политического инструмента, потребовав вернуть её «к истинному предназначению», чтобы срочно и самым решительным образом спасти «священные религиозные ценности» от разного рода «темных целей и вожделений». Таким образом, 1 марта 1924 года Кемаль пообещал парламентариям «освободить политику от исламского рабства», а «ислам очистить от политики». 1 марта на открытии парламентской сессии Кемаль поднимается на трибуну и произносит речь: республика должна быть защищена от любых атак, откуда бы они ни исходили. Государство, и только оно одно должно заниматься народным образованием, политика и религия должны быть разделены в интересах самого же ислама. Вскоре группы депутатов, по 50 человек в каждой, предлагают три проекта закона. Первый проект предлагает отменить халифат и изгнать из страны членов Османской династии; второй – унифицировать образовательную и юридическую системы, а третий – упразднить религиозные институты, в том числе духовные школы и религиозные суды, а заодно перевести начальника Генерального штаба в подчинение президента республики. Но Исмет отметил в своих «Мемуарах»: «Насколько легкой была отмена султаната, настолько ожесточенное сопротивление встретило упразднение халифата». В течение пяти часов депутаты обсуждали достоинства светского государства.

Когда в конце концов все три проекта закона были приняты, Кемаль признался полковнику Мужену, представителю посольства Франции в Анкаре: отмена халифата и изгнание династии были необходимы для того, чтобы республика нормально жила и развивалась. Народ, утомленный и ошеломленный событиями четырех последних лет, не встал на защиту халифа и принял республиканский режим.

3 марта 1924 года Мустафа Кемаль предложил тотальную секуляризацию Турции, которую парламентарии приняли единогласно. Национальным собранием под председательством Кемаля были приняты среди других законы об отмене в Турции шариатского судопроизводства и о передаче вакуфного имущества в распоряжение создаваемого генерального управления вакуфами. Кемаль провел еще ряд законов, направленных против халифата. Первый из них упразднял министерство канонического права и тем самым – действие кодекса, основанного на законах шариата. Второй закон устанавливал единую систему общественного образования и упразднял исламские школы. Третий же закон вообще упразднял халифат. Хотя в парламенте были депутаты-исламисты, этот пакет законов благодаря авторитету Кемаля был принят сравнительно легко.

Принятый 3 марта 1924 года Закон об упразднении халифата провозглашал: «Халиф низложен. Ввиду того, что предназначенность халифата отражена в основных концепциях правительственной власти и республики, халифат как властная инстанция ликвидируется». Всем членам султанско-халифатской семьи, а их насчитывалось 144 человека, включая 36 мужчин, 48 женщин и 60 детей, запрещалось пребывание на территории Турецкой республики. Им предписывалось в течение 10 дней с момента принятия закона покинуть пределы страны. Указанным лицам также запрещалось получать гражданство республики и владеть недвижимостью на её территории. Рано утром 4 марта 1924 года Абдул-Меджид, последний халиф Османской династии, был доставлен на станцию Чаталджа и поездом отправлен в Швейцарию. В тот же день, 4 марта, было учреждено Управление по делам религии, и поныне регулирующее от имени государства всю религиозную деятельность в Турции. Муфтии становились простыми служащими этого управления. Под его контроль перешли не только мечети, но и различные религиозные обители, места пребывания дервишей и их орденов.

Абдуле-Меджиду, информированному об упразднении халифата, было предложено немедленно покинуть территорию Турции. Ранним утром 4 марта, после молитвы, Абдул-Меджид в сопровождении жены, сына и двух принцесс сел в старую машину Вахидеддина. Прежде чем шофер тронулся, последний халиф обратился к присутствующим помощникам: «Я заявляю, что никогда не сделал ничего плохого моей нации и никогда не сделаю. Напротив, я буду молить Аллаха о ее возрождении до самой моей смерти и после нее». По лицу Абдулы-Меджида текли слезы, когда он садился в машину. В сопровождении эскорта экс-халиф направился к вокзалу Чаталджа на окраине Стамбула, откуда поезд увез его в изгнание. Остальная часть его семьи получила отсрочку на десять дней для подготовки к отъезду.

Государству передавалось «все движимое и недвижимое имущество двора на территории Турции» – земли, дворцы, иные строения, в том числе переданные в аренду, султанская казна, накопленные султанами-халифами сокровища и драгоценности. В распоряжении членов османской династии новый закон оставлял средства, вполне достаточные для их безбедного существования за границей.

Когда Абдул-Меджид покинул Стамбул и отправился в Швейцарию, за ним последовало большинство членов султанской семьи. Так окончилось правление турецких султанов, длившееся почти 600 лет. Вскоре были приняты законы, отделяющие исламские суды от государства, отменяющие запрет на употребление алкоголя и упрощающие процедуру развода и получения наследства. Хотя ислам остался официальной государственной религией Турции, фактически он был устранен из государственной и частной жизни. Религиозные общества были лишены поддержки спонсоров и не могли больше играть политической роли.

Использование исламского фактора в практической, политической и идеологической деятельности кемалистов также имело место и проявилось в призывах к народу защищать ислам и бороться против креста, освободить «священную особу халифа» из «унизительного плена неверных» (английских, французских и итальянских оккупантов). Присвоение Мустафе Кемалю титула Гази также было во многом религиозным актом, так как этот титул означал великого воина, борца за веру и победителя неверных.

Секуляризация в Турции первоначально была принята лишь небольшой частью общества. В сельской местности ее успехи в период правления Ататюрка были значительно скромнее, хотя многие формальные запреты проникали и туда. Как вспоминал бывший президент Тургут Озал, хотя его семья была религиозной, но «я не мог научиться даже в доме совершать намаз, ибо такое было время… В итоге моя мать – учительница, отец – чиновник, они – функционеры режима… По моим воспоминаниям, в касабах (волостных центрах. – А.В.) и городах устраивались республиканские балы, новогодние балы. Людей туда привозили, заставляли танцевать… Сегодня это невозможно. Даже говорили: меняй супругу, так делают на Западе. Мать и отец ходили на эти балы, не знаю, по своей воле или нет. Могли это делать в новинку. Религию я начал познавать с первого курса Технического университета».

Власти продолжали работать над статусом своего нового Управления по делам религии (УДР) при Совете министров. Оно занималось организацией религиозной службы и строго соблюдало требования власти – «религия должна оставаться вне политики и над политикой». Первым председателем УДР стал анкарский муфтий Мехмет Рифат (Бёрекчизаде), активный участник войны за независимость. Он получал зарплату и привилегии министра. В феврале 1937 года в конституцию была принята поправка о том, что Турция – светское государство. Кемаль был убежден, что «религия должна оставаться сферой личной жизни человека, потому что тогда, когда она затрагивает общество, она провоцирует вмешательство государства».

Мустафа Кемаль был убежден в том, что ислам является естественной и разумной религией, идеально подходящей для турецкого народа. Эта идея о разумности ислама занимала особое место в его взглядах. Он ни в коем случае не был атеистом или агностиком. Для Кемаля ликвидация халифата означала прежде всего освобождение ислама от вредных политических наслоений. Вместе с тем, Кемаль изначально отвергал роль религии как фактора спонтанного выражения народного единения, предпочитая консолидацию на национальных началах. Но до упразднения султаната и халифата Кемаль неоднократно во время путешествия по стране посещал мечети, участвовал в пятничном намазе и даже поднимался на кафедру мечетей (мимбар) для произнесения торжественных речей. После упразднения халифата он, как лицо государственное, отказался от публичных посещений мечетей и молитв, подчеркивая тем самым, что религия в Турции отделена от государства и государство является институтом исключительно светским. Дискуссий по поводу реформирования ислама Кемаль не открывал. Основатель новой Турции был убеждён в том, что многие толкователи религии были глубоко невежественными людьми, которые пользовались забитостью и отсталостью народа, и потому считал крайне необходимым просвещение и гуманизацию самого ислама.

Кемаль ввёл всеобщий запрет на лечение религиозной терапией, травами, снадобьями, гомеопатией и другими методами народной медицины, которые практиковали и улемы. 1 сентября 1925 года по инициативе Кемаля был созван первый Турецкий медицинский конгресс, на котором впервые собрались профессиональные врачи со всей страны, а религиозным целителям была официально запрещена медицинская деятельность.

Первым условием модернизации, по мнению Кемаля, было создание светского республиканского государства. В период национальной борьбы ставить вопрос об этом он считал преждевременным. Ведь в качестве одной из активных сил в борьбе за независимость Турции против армян и греков выступали и исламисты. В период деятельности первого состава меджлиса в нём было достаточно широко представлено исламское духовенство. По меньшей мере 20 % депутатов меджлиса являлись улемами, а 8 депутатов были шейхами. Тогда не могло быть никакого негативного отношения к исламу, который порой даже идентифицировался с национализмом. Более того, национальные лозунги зачастую облекались и в религиозные формы. Традиции, унаследованные из исламской культуры классической эпохи, сохранялись во многих сферах духовной и культурной жизни турок – в литературе, поэзии, искусстве, философии и т. д.

Из многочисленных выступлений Кемаля и его соратников следует, что ислам у них ассоциировался не просто с халифатским и султанским режимом, но и со всем косным, отсталым, консервативным, что превратило Турцию в полуколонию Европы, а затем привело к военному поражению. Они стремились вытеснить ислам из общественной жизни, сделав его лишь частью частной жизни граждан Турции.

Упразднение халифата положило началу преобразованию системы образования в Турции на светский лад. Ранее светскими в Турции были иностранные, как правило, миссионерские учебные заведения различных ступеней, пользовавшиеся режимом капитуляций, а неисламскими – также пользовавшиеся автономией школы для национальных меньшинств – армян, греков и евреев.

Первым законодательным актом, определившим систему образования в новой Турции, был закон № 430 «О едином образовании», принятый 3 марта 1924 года одновременно с законом о ликвидации халифата. Этот весьма лаконичный закон, состоящий всего из семи статей, действует и поныне. Он входит в список первых революционных законов, не подлежащих отмене любой властью. Его 1-я статья устанавливала, что все научные и учебные учреждения Турции переходят в подчинение министерства просвещения. 2-я статья особо оговаривала необходимость такого перехода для министерства по делам шариата и вакуфов. Все руководимые ранее этим министерством медресе и школы (имамов и хатибов) передавались в ведение министерства просвещения, хотя и сохраняли свой религиозный характер. Закон предписывал этому же министерству учредить при Стамбульском университете факультет по подготовке специалистов-богословов, а также создать «особые школы по подготовке служащих, которым надлежит обеспечивать отправление религиозных услуг». Принятая вскоре, в апреле 1924 года, первая республиканская конституция Турции в 87-й статье обязывала всех турок, независимо от пола, получать в государственных школах начальное образование.

Ранее в Турции существовали три типа учебных заведений. В медресе изучали преимущественно Коран и другие священные тексты. Идади и султани – школы, созданные в эпоху Танзимата, как называли эпоху реформ в Османской империи, длившуюся с 1839 по 1876 год. В этих средних школах наряду с религиозными преподавались и светские дисциплины.

Наконец, существовали колледжи и другие школы европейского типа, которые проводили обучение на иностранных языках и использовали современные модели обучения. После реформы все школы стали работать по современным, европейским методам обучения. Проводилось прямое заимствование целых программ из Европы, в частности из Австрии и Германии. Кемаль стремился к ликвидации неграмотности и образованию женщин. Все научные и учебные заведения были переданы в распоряжение министерства просвещения. В стране была создана единая светская система национального образования. Отдельно были организованы религиозные факультеты и школы, обучавшие новых имамов. Все они также были подчинены централизованной системе образования. Данные распоряжения распространялись и на иностранные учебные заведения, и на школы национальных меньшинств.

Однако попытка установления всеобщего равноправия в стране между мужчинами и женщинами натолкнулась на препятствия в виде старых османских традиций. Изменения в законодательстве были радикальными, так как Кемаль взял за основу французскую модель светского общества, максимально ограничивающую влияние религии в обществе. Суть европейской модели заключалась в гарантии свободы совести (свободы исповедования любой религии), в отделении религии от государства, прекращении использования гражданских фондов в религиозных целях, выводе законодательной системы из-под контроля религии, освобождении системы образования от религии, в толерантном отношении ко всем, кто меняет религию или объявляет себя атеистом. Она предусматривала снятие религиозных ограничений для лиц, занимающих государственные должности, и создание новой государственной системы образования, очищенной от ислама и законов шариата, а также создание структуры законов на основе Швейцарского гражданского кодекса.

Исламское право отныне не могло регулировать гражданские и политические взаимоотношения в стране. Множество необходимых в начале 20-х годов XX века законодательных принципов в исламском праве начисто отсутствовали. Не было и разумного регулирования деловых отношений в условиях рынка, сохранялся исламский запрет на получение прибыли. Также отсутствовали современные криминальные кодексы. Уже к началу XIX века почти все уголовное законодательство в Османской империи было практически парализовано из-за запредельной коррупции, устаревших правовых норм и средневековой системы их отправления.

После того как в Европе прошла эпоха Просвещения, христианское и мусульманское законодательства стали весьма сильно отличаться между собой. Реформы Ататюрка провозгласили официальную отмену практически всех исламских законов. Важным шагом стало и принятие уголовного кодекса по образцу итальянского. Устанавливались либеральные светские принципы гражданского права, определялись понятия собственности, владения недвижимым имуществом – частным, совместным, кооперативным и т. д.

Одним из важнейших шагов правительства Кемаля, подрывавших позиции исламских норм, стал официальный запрет многожёнства и разрешение гражданских браков. В то же время влияние ислама оставалось очень сильным, полностью преодолеть его влияние в общественной жизни не удалось, а многие реформы, по сути, не были продуманы. Принятие Швейцарского гражданского кодекса многое изменило в семейных отношениях. Запретив полигамию, закон предоставил теперь женщине право развода, ввел в практику бракоразводный процесс, уничтожил юридическое неравенство между мужчиной и женщиной. Конечно, новый кодекс носил вполне определённые специфические черты. К примеру, он предоставлял женщине право потребовать у мужа развода, если тот скрыл, что он безработный. Однако условия общества, установившиеся веками традиции сдерживали применение новых брачно-семейных норм на практике. Для девушки, которая хочет выйти замуж, непременным условием считалось (и до сих пор считается) девственность. Если муж обнаруживал, что его жена – не девственница, он отсылал её обратно родителям, и до конца жизни она несла позор, как и вся её семья. Иногда её просто убивали без жалости отец или брат, и прямого наказания за это кодексом не было предусмотрено.

Кроме гражданского, страна получила новые кодексы для всех отраслей жизни. На уголовный кодекс оказали влияние законы фашистской Италии. Статьи 141–142 использовались для расправы с коммунистами и всеми левыми оппозиционерами.

Принятый в 1926 году гражданский кодекс устанавливал буржуазные светские принципы гражданского права. К ним можно отнести положения о физических и юридических лицах, обществах, браке, семье, имуществе, порядке его наследования и раздела и т. д. Особенно детально были перечислены условия владения земельной собственностью. Был также принят закон об авторских правах.

Турецкий кодекс был переписан с текста Швейцарского гражданского кодекса, который в то время был самым передовым в Европе. Таким образом, ушёл, наконец, в прошлое Меджелле – многотомный свод османских законов, сохранявший еще во многом положения шариата, а также архаичный Земельный кодекс 1858 года.

Защиту светских правовых принципов отражали и некоторые статьи Уголовного кодекса Турции 1926 года. Его 163-я статья запрещала использование религии в политических и личных целях. В ней, в частности, говорилось: «Всякий, кто учреждает, организует общество, либо руководит обществом, целью которого является хотя бы частичное внедрение в социальную, экономическую, политическую, правовую основы государства религиозных принципов и убеждений, противоречащих принципу светскости, подлежит уголовному наказанию сроком от восьми до пятнадцати лет. Те же, кто входит в такого рода общества или способствует вступлению в них, подлежит осуждению на срок от 5 до 12 лет». Предусматривалось также уголовное наказание на срок от 5 до 10 лет за пропаганду в любой форме, осуществляемую с вышеуказанной целью внедрения религии в общество, а также «ради достижения политической цели, либо обеспечения политических выгод путем использования религии или религиозных чувств либо предметов культа». Преследованию подвергались граждане и организации Турции, занимавшиеся политической деятельностью, квалифицируемой 141-й и 142-й статьями Уголовного кодекса как «коммунистическая».

Особую значимость для Кемаля имело уравнивание в правах женщин и мужчин. Ведь исламские принципы, не ограничиваясь богословской сферой, пронизывают и частную жизнь мусульман. Ислам ограничивает женщину и в общественной и политической деятельности, и в правовой области, и в сфере частной жизни.

Женщины были допущены на коммерческие факультеты ещё во времена Первой мировой войны, а в 20-е годы они появились и в аудиториях гуманитарного факультета Стамбульского университета. С 1920 по 1928 год число женщин, окончивших университеты, возросло с нуля до 10 % от общего числа всех, получивших дипломы. Раньше женщины занимались только воспитанием детей, ведением домашнего хозяйства и шитьем одежды. Теперь им разрешили учиться и выбирать любую профессию, вплоть до летчиц, а также разрешили находиться на палубах паромов, которые пересекают Босфор. На паромах им дозволяли плавать и в эпоху Османской империи, только вот из кают не выпускали. Ныне женщинам разрешали ездить в тех же отделениях трамваев и железнодорожных вагонов, что и мужчинам.

Уже в июне 1923 года феминистка Незихе Мухеттин основала первую в стране партию женщин. Однако так как декларация о провозглашении республики была принята позже, партию так и не зарегистрировали официально.

Впервые в Турции официально было запрещено многожёнство, и наказание за нарушение запрета было установлено в виде 2 лет лишения свободы. В одной из своих речей Мустафа Кемаль решительно обрушился на чадру: «Она причиняет женщине большие страдания во время жары. Мужчины! Это происходит из-за нашего эгоизма. Не будем же забывать, что у женщин есть такие же моральные понятия, как и у нас. Обычай закрывать лицо женщинам делает нашу нацию посмешищем. Наша религия никогда не требовала, чтобы женщины стояли ниже, чем мужчины. Бог повелел мужчине и женщине открывать мир знаний и науки… Турчанки в этом отношении наиболее просвещённые во всём мире, самые достойные и самые моральные».

Президент потребовал, чтобы «матери и сестры цивилизованного народа» вели себя подобающим образом. Мустафа Кемаль решил внедрить эмансипацию женщин, чтобы не отставать от Западной Европы. 3 апреля 1930 года, в соответствии с Указом № 1580, женщины впервые получили право голоса в стране на местных выборах. В 1930 году в Турции появилась первая женщина-судья. 5 декабря 1934 года было официально установлено полное равноправие полов. Женщины получили право голосовать и быть избранными в муниципалитеты и в парламент. Как ни странно, но в Турции эта реформа была проведена раньше, чем во многих других странах мира. Уже в 1935 году в меджлис было избрано 18 женщин-депутатов.

В то же время на практике даже к моменту смерти Ататюрка полное равноправие достигнуто не было. Женщине по-прежнему было крайне сложно возглавлять бизнес, а для выезда за границу требовалось специальное разрешение.

Но следует учитывать, что в Турции секуляризация первоначально была принята лишь небольшой частью общества, и преимущественно в городах, в то время как для сельского населения, почти полностью безграмотного и составляющего подавляющее большинство жителей страны, понадобился период формирования влиятельной светской элиты и долгой трансформации общественной идеологии и бытовой культуры в условиях диктатуры Кемаля-паши и его преемника Исмета Инёню, когда вековые шариатские каноны в умах населения были заменены идеями национализма и европеизма.

Мустафа Кемаль видел в халифате связь с прошлым и исламом. Поэтому вслед за ликвидацией султаната он уничтожил и халифат. Кемалисты открыто выступили против исламской ортодоксии, расчищая путь для превращения страны в светское государство. Почва для преобразований кемалистов была подготовлена и распространением передовых для Турции философских и социальных идей Европы и все более широким нарушением религиозных обрядов и запретов. Офицеры-младотурки считали делом чести пить коньяк и закусывать его ветчиной, что выглядело страшным грехом в глазах ревнителей мусульманства.

Ещё первые османские реформы в XIX веке ограничили могущество улемов и отняли у них часть влияния в области права и образования. Но богословы сохраняли огромную власть и авторитет. После уничтожения султаната и халифата они оставались единственным институтом старого режима, который сопротивлялся кемалистской революции.

Кемаль властью президента республики упразднил древнюю должность шейх-уль-ислама – первого улема в государстве, министерства шариата, закрыл отдельные религиозные школы и колледжи, запретил шариатские суды. Новый порядок был закреплён республиканской конституцией 1924 года.

После упразднения халифата все религиозные учреждения стали обязательной частью государственного аппарата. Департамент религиозных учреждений занимался мечетями, монастырями, назначением и смещением имамов, муэдзинов, проповедников, наблюдением за муфтиями. Коран перевели на турецкий язык, что на тот момент было страшным грехом. Призыв на молитвы стал звучать на турецком языке, хотя попытка отказаться от использования арабского языка на молитвах так и не удалась, так как в Коране важно не только содержание, но и мистическое звучание многих непонятных арабских слов. Выходным днем кемалисты объявили воскресенье, а не пятницу, мечеть Айя-София в Стамбуле превратилась в музей. В быстро растущей столице Анкаре практически не строили культовых сооружений. По всей стране власти были против открытия новых мечетей и сдержанно приветствовали закрытие старых. Турецкое министерство просвещения взяло под свой контроль все религиозные школы. Медресе, существовавшее при мечети Сулеймание в Стамбуле, которое готовило улемов высшего ранга, было передано богословскому факультету Стамбульского университета. В 1933 году на базе этого факультета был открыт Институт исламских исследований.

Однако сопротивление лаицизму (от латинского laicus, не принадлежащий к священству, как называли в Турции меры по секуляризации), оказалось сильнее, чем ожидали. Когда в 1925 году началось курдское восстание, его возглавил один из дервишей-шейхов, призывавших свергнуть «безбожную республику» и восстановить халифат.

В Средние века дервиши нередко выступали в качестве руководителей и вдохновителей религиозно-социальных восстаний. В другие времена они проникали в аппарат правительства и оказывали огромное, хотя и скрытое, влияние на действия министров и султанов. Среди дервишей шло жестокое соревнование за влияние на массы и на государственный аппарат. Они оказывали серьезное влияние на крестьян и ремесленников.

Когда в Турции начались реформы, именно дервиши оказывали наибольшее сопротивление секуляризации. Борьба порой принимала жестокие формы. В 1930 году мусульманские фанатики убили молодого армейского офицера Кубилая. Его окружили, повалили на землю и медленно отпилили ему голову ржавой пилой, выкрикивая: «Аллах велик!», в то время как толпа одобрительными возгласами поддерживала убийц.

Жёсткая политика властей в отношении исламистов привела к формированию официального, «государственного» ислама, деятельность которого строго лимитировалась. Народный же ислам со своими шейхами и дервишами ушёл в подполье, а порой поднимал вооруженные восстания, беспощадно подавляемые властями. Последним крупным выступлением исламистов среди турок стал мятеж в Менемене близ Измира в декабре 1930 года. 23 декабря полдюжины дервишей вошли в небольшой городок Менемен, затерянный среди оливковых полей, в 30 километрах от Измира. Толпа, поддерживающая их, разрасталась, люди выкрикивали требования отменить все реформы; жандармы призвали на помощь военных.

Бунт возглавил дервиш Мехмед, призвавший верующих «спасти священную веру ислама и восстановить шариат». Он организовал расправу над бывшим учителем начальной школы Кубилаем, призванным из запаса в звании лейтенанта запаса. Мятежники развернули зелёное исламское знамя, взятое из соседней мечети, и водрузили на городской площади. Они объявили о скором прибытии армии халифата численностью в 70 тысяч человек. Дервиш провозгласил себя мехди (мессией) и призвал свергнуть безбожную власть.

Два офицера напрасно упрашивали толпу разойтись, затем туда был направлен взвод из 30 солдат. «Чего вы хотите? – спросил Мустафа Фехми Кубилай, молодой офицер, командующий солдатами. – Вы собираетесь выступать против правительства?» Дервиш, возглавлявший толпу, приблизился к Фехми и сразил его пистолетным выстрелом, а затем обезглавил. С тех пор Кубилай считается одним из мучеников кемализма. Кубилай выстрелил холостым патроном. Дервиш заявил, что он неуязвим для пуль, и выстрелил сам, смертельно ранив Кубилая. Затем тело Кубилая было перенесено во двор мечети, где дервиш отрезал ему голову и насадил на шест под возгласы одобрения своих сторонников. Два охранника, открывшие огонь по толпе, были убиты. Прибывший вскоре полк разогнал мятежников, дервиш и пять его спутников были убиты.

Со своими противниками кемалисты расправлялись также без малейшей жалости. Мустафа Кемаль последовательно преследовал дервишей. В 1925 году он закрыл их монастыри и упразднил их ордена, запретил собрания, церемонии и особую одежду. Уголовный кодекс запретил политические ассоциации на базе религии. Это был удар в самую глубину, хотя он и не достиг полностью цели: многие дервишеские ордена бекташи были в то время глубоко законспирированы и избежали ликвидации. Как отмечал британский востоковед Эндрю Манго, в отношении ордена бекташи «была применена взвешенная доза террора, чтобы на время отбить охоту к дальнейшим выступлениям религиозных энтузиастов».

Кемаль возмутился, что население Менемена приветствовало убийц офицера. Правительство ввело смертную казнь на территории Западной Анатолии и направило на место события военный трибунал. Кемаль собрал во дворце Долмабахче совещание, затем отправился в Анкару и там собрал правительство. Он потребовал, чтобы Менемен был провозглашён «проклятым городом» и сровнен с землей, а его жители переселены. Кемаль призвал «раздавить» орден накшбенди, к которому принадлежал убитый дервиш. По приговору суда было казнено 28 зачинщиков бунта. Преследованиям подвергались все религиозные организации, если в их программах, учениях или тайных уставах присутствовало положение о ликвидации светской власти и установлении шариатского режима в Турции. Руководство ордена бекташей бежало в Албанию, другие ордена обосновались в Сирии и Боснии и Герцеговине. Народный ислам оказался в подполье, иногда выплескиваясь в ходе восстаний, главным образом на курдских территориях. Так, крупное восстание курдов под исламскими лозунгами произошло в восточных вилайетах Турции, на границах с Ираном, в 1936–1937 годах.

После событий в Менемене Национальное собрание было распущено. На новых выборах 1176 кандидатов от НРП были выставлены в 287 избирательных округах. Еще 30 мест было зарезервировано для независимых кандидатов при условии, что они будут честными республиканцами, сторонниками светских реформ и националистами. Но таких кандидатов удалось зарезервировать лишь 13.

Настоящая оппозиция была устранена; Фетхи не был избран в Национальное собрание, а был назначен послом в Лондон в 1933 году. В парламенте безраздельно властвовала Народная партия, больше не делившаяся на фракции. «Опыт либеральной партии и драма в Менемене свидетельствуют о том, что в течение длительного времени Народная республиканская партия должна направлять турецкую молодежь на защиту всего того, что нам дорого», – утверждала газета «Вакыт».

С 1932 года в Турции возникла целая сеть из 210 народных домов, которыми руководила секция культуры Народной партии. В то же время в Турции так и не было создано политической полиции. Не было и единой молодежной организации правящей партии. Кемаль открыл турецкую границу многочисленным беженцам с университетским образованием, евреям и неевреям, изгнанным нацистами, что обеспечило расцвет нового университета в Стамбуле. «Я – не диктатор, – писал Ататюрк в 1935 году в письме к одной американской корреспондентке, – я хочу, чтобы правительство не разбивало сердца, а завоевывало их». А когда какой-то юноша спросил его: «Говорят, что вы – диктатор», Кемаль заметил: «Если бы я был диктатором, осмелились бы вы задать мне подобный вопрос?»

Однако в другом случае Ататюрк не постеснялся признать себя диктатором и даже гордился этим. Когда некий французский журналист написал, что Турцией правят один-единственный пьяница (Мустафа Кемаль был известен пристрастием к алкоголю), один глухой (премьер-министр) и триста глухонемых (парламент), Ататюрк сказал: «Этот человек ошибается, Турцией управляет один пьяница».

Он с гордостью говорил о Гражданском кодексе новой Турции: «Турки – граждане демократически свободной страны; они – защитники Турецкой Республики и ее хозяева». Упоминал он и о декабрьском законе 1934 года, предоставившем женщинам равные политические права с мужчинам. Правда, он не упомянул, что в условиях срежессированных выборов толку от этих прав было чуть. В 1935 году в Национальное собрание было избрано семнадцать женщин вместе с 366 мужчинам. Среди депутатов был человек, чья история была весьма поучительна. Кязым Гюлек, молодой человек двадцати пяти лет, вернулся в Адану, завершив обучение в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Однажды около полуночи к нему в дом явилась полиция и без объяснений переправила его в Анкару. Изумленного и испуганного Кязыма Гюлека принял сам Ататюрк в своей резиденции. Президент Турции получил письмо от президента Колумбийского университета, который отмечал блестящие способности молодого человека и рекомендовал использовать его талант на благо страны. В течение двух часов Ататюрк расспрашивал Кязыма о Соединенных Штатах Америки и существующем там президентском режиме, который он квалифицировал как «президентскую диктатуру». В конце беседы Ататюрк объявил молодому человеку, что решил сделать его депутатом Национального собрания.

Кемаль во многом ориентировался на американскую президентскую республику, как на сильную президентскую власть. Только он не стал создавать в Турции ни независимого от президента парламента, ни самостоятельной судебной власти. Все ветви власти замыкались на него самого, как на президента, лидера правящей и единственной партии и отца нации.

Кемаль продолжал поддерживать ислам, отделяя его при этом от государственной власти. Для разграничения прав и полномочий он создал Ведомство по религиозным делам, которое исполняло всю работу, связанную с верой, поклонением и этикой ислама, распоряжалось святыми местами и должно было просвещать народные массы относительно ислама.

Согласно Ататюрку, элементами, которые укрепляют турецкий национализм и единство нации, являются:

1. Пакт о национальном согласии.

2. Национальное воспитание.

3. Национальная культура.

4. Единство языка, истории и культуры.

5. Турецкое самосознание.

6. Духовные ценности.

Турецкое гражданство было законодательно отождествлено с этничностью, и все жители страны, включая курдов, составлявших более 20 процентов населения, были объявлены турками. Все языки, кроме турецкого, были изъяты из сферы публичного обращения. Вся система просвещения базировалась на воспитании духа турецкого национального единства. Эти постулаты были закреплены в конституции 1924 года, особенно в её статьях 68, 69, 70, 80. Национализм Кемаля противопоставлял себя не соседям, а национальным меньшинствам Турции, пытавшимся сохранить свою культуру и традиции: Кемаль последовательно строил моноэтническое государство, силой насаждал турецкую идентичность, подвергая дискриминации меньшинства, пытавшиеся отстаивать свою религиозную и этническую самобытность.

Кемаль откровенно заявил 2 февраля 1923 года: «В Турции отныне нет никаких национальных меньшинств – турки, греки, армяне, евреи, чеченцы и все другие – полноправные граждане нашей республики».

Лозунгом турецкого национализма стала фраза Ататюрка: «Как счастлив говорящий: “Я турок!”», означающая смену самоидентификации нации, ранее называвшей себя османами и мусульманами.

Еще Измирский конгресс 1923 года принял «Экономический обет», основанный на принципах национального единства и предотвращения классовой борьбы. В нём утверждалось, что «турки любят друг друга от души, без различия классов и убеждений». Так Кемаль надеялся преодолеть последствия гражданской войны, раскола общества, разрешения межнациональных и социальных противоречий. Он ставил перед собой задачи консолидации общества на идеях здорового национализма, и ислам только мешал ему в решении этой задачи. В течение многих веков Османская империя играла важную роль в мировой политике. Это наложило своеобразный отпечаток на сознание и образ мышления многих турок. Преодолеть имперский стереотип было очень трудно. Тем более что турецкий султан был одновременно халифом всех правоверных, а турки считали свою страну центром исламского мира. В годы младотурецкой революции главной доктриной выступал оттоманизм, т. е. стремление превратить всех жителей империи в единую нацию, что в идеале предполагало ассимиляцию турками других народов империи. Однако упорное сопротивление этой политике, а также отпадение от Османской империи многих территорий с преимущественно нетурецким населением в Северной Африке и на Балканах вынудило младотурок отказаться от концепции оттоманизма и перейти к концепции пантюркизма. Во внутренней политике пантюркизм предполагал ассимиляцию нетюркских народов, а во внешней политике подразумевал подчинение господству турок других тюркских народов от Босфора до Алтая. Идея пантюркизма сочеталась с огромным влиянием идей панисламизма, основанного на объединении мусульман под властью турецкого султана-халифа. Однако у Османской империи не было ресурсов ни для внешней экспансии, ни для внутренней ассимиляции, поэтому пантюркизм младотурок так и остался на уровне лозунгов.

Мустафа Кемаль отделил тюркизм от пантюркизма. Уже во время освободительной войны за независимость он понял, что победа возможна только за счёт консолидации турецкой нации, а не всего населения бывшей Оттоманской империи. Утрата провинций, говорящих на арабском языке, и переселение турок из Греции превратили Турцию в более однородное в этническом плане государство, что создало почву для объединения на почве турецкого национализма.

Таким образом, Кемаль и его соратники впервые в турецкой истории поставили вопрос об отказе от имперских амбиций и признании права ранее покорённых народов самостоятельно решать свою судьбу и создавать собственные национальные или многонациональные государства. Идея национального единства сыграла настолько значительную роль, что новая турецкая армия смогла остановить наступление превосходящих греческих войск и разгромить их. Данного рода национализм, нацеленный на своих граждан, а не на соседей, обуславливался необходимостью отказа от имперского прошлого и объединения этнически и культурно неоднородной в тот момент Турции.

Еще весной 1923 года, во время одной из своих поездок по стране, Кемаль провел в Измире закрытые переговоры с Карой Кемалем, считавшимся влиятельным политиком в стамбульских кругах. Мустафа Кемаль спросил его: «Что планируют делать дальше иттихадисты?» Чтобы выяснить мнение своих единомышленников, Кара Кемаль организовал 12–13 апреля 1923 года собрание примерно 15–20 видных деятелей партии «Единение и прогресс» на дому у бывшего султанского министра финансов Джавида. Выяснилось, что младотурки выступают за принятие новой конституции и непременное сохранение Стамбула в качестве столицы, что, по всей видимости, подразумевало сохранение конституционной монархии. Кемаль же в это время вел Турцию прямо к республике.

Программа же младотурок отразилась в программе созданной вскоре Прогрессивно-республиканской партии. Младотурки в обмен на собственную легализацию готовы были поддержать Кемаля на выборах. Но тот чувствовал себя настолько уверенным, что отверг их предложение. А уже 8 апреля 1923 года, еще до совещания, созванного Карой Кемалем, была опубликована декларация об организации Народной партии.

Когда распространились слухи о совещании иттихадистов, Кемаль заявил Анатолийскому агентству, что партия «Единение и прогресс» была распущена в 1918 году, и никто не имеет права выступать от её имени. На парламентских выборах в июле 1923 года были выбраны только кандидаты Кемаля, и прежних оппозиционеров в новом меджлисе не осталось.

Однако и в этом меджлисе во второй половине 1923 года возникла новая оппозиция, состоявшая из участников национального движения в Анатолии. В ее состав вошли такие видные кемалисты, как Рефет (Беле), Рауф (Орбай), Али Фуад (Джебесой) и Казым Карабекир. Но это не помешало выработке текста новой конституции.

Вторая конституция Турецкой республики, действовавшая до 1961 года, была принята 23 апреля 1924 года и включала в себя 105 статей. Она стала первой полноценной конституцией кемалистской Турции. Самые первые ее статьи подтверждали, что Турция – республика, её религия – ислам, государственный язык – турецкий и столица – Анкара. Устанавливались такие демократические права и свободы, как право и свобода договора, передвижения, трудовой деятельности, приобретения и владения имуществом, создания торговых товариществ, свобода слова, свободные выборы. На самом деле свободы существовали только на бумаге. В стране реально существовала цензура прессы и однопартийная политическая система во главе с авторитарным диктатором. Выборы не были свободны, и на них гарантированно побеждали кандидаты правящей Народной партии. Другие свободы, в частности свобода передвижения, существенно ограничивались массовыми депортациями нетурецкого населения.

Конституцию 1924 года Кемаль в значительной мере писал собственноручно, но при участии ряда видных турецких юристов. В ней сочеталась сильная власть президента американского типа с европейской парламентской системой, которая, однако, была лишь ширмой авторитарного президентского правления, поскольку парламент принимал все законы, диктуемые президентом, и реально не имел права законодательной инициативы, пусть даже и прописанного в конституции. Конституция распространила гражданство на курдов, армян и евреев, впервые в турецкой истории дав им право служить в армии. Фактически это была конституция личной власти Кемаля, полностью контролировавшего правительство и парламент, но формально правительство не возглавлявшего. Это позволяло избежать того, чтобы на Кемаля проецировалось недовольство населения теми или иными действиями правительства. Во многих видных националистах он теперь видел своих соперников, и всеми силами стремился исключить их из политической жизни. Главным среди них был победитель Восточного фронта Карабекир (Казим), герой флота Рауф (Орбай), армейские генералы Фуад (Джебесой) и Рефет (Беле), а также заместитель председателя парламента доктор Аднан (Адрвар). Большинство из них оказалось в оппозиции к созданной Кемалем Народной партии и были высланы из Турции, а некоторые, как мы увидим дальше, даже казнены.

30 августа по случаю второй годовщины победы при Думлупынаре, открывшей дорогу на Измир, Кемаль участвовал в открытии памятника Неизвестному солдату. Кемаль выступал десятым и последним после Февзи, Али Фетхи и других известных представителей нации. Он произнес замечательную речь, посвященную задачам новой Турции, которая должна стать высокоцивилизованной страной путем экономического развития и социального обновления. Мужчинам и женщинам, которых он обещает уравнять в правах, молодежи, в чьих руках будущее страны, Кемаль предложил подлинно светскую религию вместо ислама. В своей пламенной речи он призвал к революции сердца и сознания.

Крейсер с Кемалем пересек Мраморное море и поднялся по Босфору. В европейской и азиатской частях Стамбула собрались огромные толпы в ожидании: не остановится ли победитель греков в бывшей столице? Но полиция, опасаясь покушения, отговорила Кемаля от этого шага. А Латифе, сопровождавшая Кемаля, утомила его своими истериками. Кемаль заявил ей, что «мой брак – это одна из ошибок, какие я совершил в жизни», и отослал ее в Анкару.

Через неделю после возвращения в Анкару Кязым Карабекир подал в отставку с должности инспектора 1-й армии, чтобы полностью посвятить себя депутатской работе. Вслед за ним подает в отставку Али Фуад, инспектор 2-й армии. Они регулярно встречаются с Рауфом. Все трое уверены, что за ними следит полиция и что их почту перлюстрируют. Они единодушно заключают: Кемаль порвал со старыми друзьями, слушает только льстецов и скатывается к диктатуре.

Кемаль вспоминал: «В день отставки Али Фуада я пригласил его на ужин к себе в Чанкая. Я ожидал его довольно долго, но он так и не пришел». Впрочем, Али Фуад в своих «Мемуарах» утверждает, что не получал никакого приглашения, и сомневается, что оно вообще было. Хуже того, он оспаривает существование такого приглашения.

Кемаль теперь уверен, что против него плетут нити заговора. Он потребовал, чтобы шесть генералов-депутатов покинули Национальное собрание. Четверо из них подчинились приказу, но Джевад и Кафер Тайяр ослушались. Они считают, что нельзя обращаться с бывшим начальником Генерального штаба армии и с бывшим командующим военным сопротивлением во Фракии как с мальчишками! Тем не менее, позабыв их высокие должности, заслуги и старую дружбу, Кемаль лишил Джевада и Кафера Тайяра депутатских мандатов. Кемалю удалось избежать кризиса: представители армии не присоединятся к парламентской оппозиции.

Паши-оппозиционеры выступили против непродуманных реформ, отсутствия консультаций правительства с депутатами и превращения Национального собрания в палату, регистрирующую законы. Они опасались, что под прикрытием республики создается новый абсолютизм. «Самодержец, носящий имя президента республики, управляет по своей прихоти», – утверждала оппозиционная газета «Танин» в Стамбуле. И напомнила, что Гаити тоже считается республикой.

8 ноября Национальное собрание подтвердило доверие правительству Исмета 147 голосами из 167 голосовавших. На следующий день Аднан, Исмаил Канболат, Рефет, Рауф и семь других депутатов вышли из Народной партии. Разрыв завершен. Партия теперь превратилась из Народной в Народно-республиканскую. А в Стамбуле бывшие члены Народной партии были встречены многочисленной толпой, поддержавшей их решение, и создали Прогрессивную республиканскую партию.

«Да, действительные хозяева Турции – крестьяне!» – провозгласил Кемаль в 1922 году с трибуны Национального собрания. Они составляли 80 % населения, но земельная реформа была отвергнута конгрессом в Измире. И Кемаль предпочел не восстанавливать против себя землевладельцев, начиная реформу, которая грозит падением товарности сельского хозяйства. В этой сфере все ограничивается реформой аграрного банка, организацией сельскохозяйственных выставок и бесплатным распределение зерна и материалов. Большое внимание уделяется также строительству железных дорог, что должно облегчить реализацию сельскохозяйственной продукции. Изначально протяженность железных дорог составляла всего 4500 километров. 80 процентов из них управлялись иностранными компаниями. Сеть дорог вела только к портам, и ни одной линии не существовало к востоку от Анкары.

17 февраля 1925 года Национальное собрание проголосовало за замену ашара, натурального налога, составляющего свыше десятой части урожая, современным земельным налогом.

В ряде городов, и в первую очередь в Стамбуле, были запрещены газеты и арестованы журналисты. Рауф осмелился заявить, что «республика не была в опасности». Вслед за этой критикой последовал приказ о роспуске партии: в начале июня все отделения партии были закрыты по приказу правительства. Оппозиционную партию обвинили в использовании религии во время политических дискуссий и в организации реакционного движения, связанного с бывшим халифом. Рауфа, бывшую правую руку Кемаля, вызвали в полицейский комиссариат. Но ни один из вождей запрещенной партии не был брошен в тюрьму или осужден. Зато были репрессированы 70 членов исламской организации, заподозренной в подготовке восстановления султаната, и 20 коммунистов. 11 исламистов были казнены, а еще 20 брошены в тюрьму, как и большинство арестованных коммунистов. Коммунистов освободили в конце 1926 года, но снова арестовали в 1927 году.

Кемаль заявил в частной беседе в середине августа: «Наш народ еще не готов к демократическому и конституционному режиму. Мы, основатели республики, должны его подготовить к этому. На 10–15 лет мы, и только мы одни должны взвалить на свои плечи государственное управление. После этого турецкому народу будет позволено создавать политические партии, чтобы свободно обсуждать внутренние и внешние вопросы. Но до этого момента турецкий народ должен заниматься сельским хозяйством, торговлей и работой на промышленных предприятиях, а для развлечения ему лучше предаваться плотским удовольствиям, а не опасным политическим играм».

17 ноября 1924 года была официально учреждена Прогрессивно-республиканская партия (ПРП), претендовавшая на роль лояльной оппозиции кемалистам. Её учредителями стали выходцы из Народной партии – Али Фуад (Джебесой), Казым Карабекир, Рауф (Орбай), Аднан (Адывар), Рефет (Беле) и некоторые другие.

Это была легальная оппозиционная партия, та, которую нередко называют «оппозицией его величества», претендовавшей на то, чтобы критиковать власть, но не стремиться, пусть даже легальными политическими методами, отобрать власть у Кемаля. Программа ПРП была близка иттихадистской программе 1923 года, но видные иттихадисты в партии не были представлены. В программе ПРП утверждалось, что либерализация экономики в новых условиях послевоенного кризиса не возродит систему прежней зависимости от иностранных держав и капитала, что «покровительственная политика является не целью, а средством», поэтому не следует «защищать всякую отрасль, неспособную к развитию, увеличивая тем самым дороговизну жизни в стране и попадая в затруднительное положение при переговорах о торговом договоре» из-за обвинений в протекционизме. Программа настаивала на необходимости снижения таможенных тарифов и широкого привлечения иностранного капитала. Тем не менее Мустафа Кемаль назвал эту партию «прибежищем и опорой реакционных мятежных элементов».

Так случилось, что вскоре после учреждения ПРП, в феврале 1925 года, началось восстание курдов под руководством шейха накшбенди Саида. Это привело к ликвидации Прогрессивно-революционной партии. На юго-востоке Турции курды добивались независимости, обещанной им Севрским мирным договором. Подавлять его Кемаль отправил своего друга Исмета-пашу.

20 февраля Исмет был срочно вызван из Стамбула в связи с восстанием курдов. Кемаль заявил ему: «Кажется, восстание курдов принимает серьезный оборот». Ночью Кемаль собрал Совет министров и объявил в Восточной Анатолии чрезвычайное положение. Фетхи был сторонником более умеренного курса по отношению к курдам, но Кемаль и Исмет настаивают – республика в опасности, необходимо защитить ее всеми силами и средствами. «Мы воспользуемся этим случаем, чтобы предпринять такие меры, какие исключат возможность повторения подобного восстания», – заявил Кемаль.

Восстание курдов быстро разросталось. Саид во главе 30 тысяч повстанцев двинулся на Дьярбакыр и разорил Хлат. Кемаль был уверен, что Лондон спровоцировал восстание курдов, чтобы показать Лиге Наций, что курды не хотят турецкого суверенитета в Мосуле, и что только Англия должна контролировать этот регион.

2 марта НРП критиковала бездействие премьер-министра Фетхи в присутствии Кемаля. Фетхи подал в отставку и был заменен Исметом, который бросает против курдов более 45 тысяч солдат и несколько эскадрилий самолетов. К 15 апреля восстание было подавлено с исключительной жестокостью. Чтобы покарать восставших курдов, кидавшихся в атаку с криком: «С вами ваши великие паши, а с нами наш Великий Аллах!», правительство переселило часть мятежников в Западную Анатолию.

В районе Дьярбакыра 25 тысячам солдат регулярной турецкой армии противостояли 15 тысяч плохо вооруженных повстанцев. Парламент предоставил Кемалю право вводить чрезвычайное положение. Он приказал беспощадно подавить восстание курдов. Шейх Саид и 46 его ближайших соратников были схвачены и повешены по обвинению в измене. После этого по отношению к курдам Кемаль проводил «политику отрицания», продолжавшуюся до 2009 года. В ее рамках отрицалось существование курдской нации, курдского языка и культуры.

Только в 1925 году суды независимости осудили 800 человек, в том числе 70 человек – к смертной казни. Всего по закону о чрезвычайном положении было арестовано 7446 человек, и 660 из них были казнены.

3 марта 1925 года Фетхи ушел в отставку с поста премьера, его сменил Исмет-паша. На следующий день был принят закон о введении чрезвычайного положения, восстановлены суды независимости, близкие по своим функциям к военным трибуналам. Подавив курдское восстание 1925 года, власти вскоре запретили Прогрессивно-республиканскую партию. Не помогли заявления ПРП о необходимости подавления курдского восстания. 3 июня 1925 года партия была запрещена. Были также закрыты оппозиционные стамбульские газеты, а некоторые журналисты задержаны в рамках закона о чрезвычайном положении. 28 июня 1925 года суд независимости приговорил шейха Саида и его сподвижников к смертной казни, и приговор был приведен в исполнение той же ночью.

В связи с этим Республиканская народная партия оставалась единственной партией в парламенте до 1945 года, установленную конституцией 1924 года систему можно лишь формально считать многопартийной. Оппозиционные партии в ее рамках если и возникали, то существовали очень недолго. Лишь в 1950 году прежде оппозиционная Демократическая партия стала лидером парламента, по сути изменив политическую систему. В течение 1930 года некоторое время существовало несколько небольших партий, однако все они были распущены либо запрещены.

20 мая 1926 года Кемаль прибыл в Бурсу после короткой поездки по югу страны. Он провел там три недели. Вечером 13 июня Кемаль выехал в направлении Балыкесира, чтобы затем посетить Измир.

Тайные организации, такие как «Каракол», все еще действовали в Турции. Возмжно, они были причастны к неудавшемуся покушению на Кемаля, вызвавшему беспрецедентную волну репрессий. События лета 1926 года вошли в историю как «заговор против Кемаля». Непосредственными исполнителями покушения принято считать иттихадистов. Учитывая нестабильную экономическую и политическую обстановку в стране, Кемаль решил одним ударом вывести из игры всех своих политических конкурентов.

Сначала заговорщики планировали обстрелять автомобиль Кемаля в Анкаре при выезде президента из резиденции в Чанкая. Также рассматривался вариант его убийства в президентской ложе в меджлисе. Однако в дальнейшем было решено, что в столице Кемаля слишком тщательно охраняют, и легче будет устранить его во время поездок по стране. По утверждению Али Фуада Джебесоя, была версия, что покушение готовилось правительством.

На пути в Измир Кемаль почувствовал себя плохо и задержался в Балыкесире. 15 июня властями Измира была получена информация о готовившемся заговоре с целью покушения на президента. В нескольких отелях Измира были арестованы наёмные убийцы. Из полученных потом показаний киллеров следовало, что покушение готовилось более года.

На следующий день, вопреки предусмотренной программе, Кемаль задержался в Балыкесире. И тут он получил телеграмму от губернатора Измира о раскрытии заговора. Хозяин моторной лодки, который должен был помочь заговорщикам бежать из Турции после покушения, пришел с повинной и выдал четырех непосредственных участников подготовки покушения, которые тотчас были арестованы. Заговор возглавлял бывший депутат Зия Хюршид, один из лидеров «Второй группы» в период войны за независимость. 16 июня Кемаль прибывает в Измир, где его встретила восторженная толпа. Он заявил: «Придет день, когда мое скромное тело превратится в прах, но Турецкая Республика останется навсегда, а турецкая нация пойдет по пути цивилизации согласно принципам, гарантирующим счастье и безопасность».

Еще за год до заговора в Измире Кемаль уже говорил, что смерть не пугает его: «Есть два Мустафы Кемаля. Один из них перед вами, это тленный Мустафа Кемаль. Но есть и другой, но это не я, это вы, кого он олицетворяет, все те, кто понесет во все уголки страны новый идеал, новый образ мышления. Я представляю вашу мечту. Все, что я предпринимаю, направлено на то, чтобы реализовать их надежды».

Заговорщиков на выездной сессии судил Анкарский суд независимости. Председателем суда был Али Четинкая, бывший член «Единения и прогресса» и адъютант Нури-паши. Он отличился в войне с греками и был безгранично предан Кемалю. Его считали безжалостным человеком. В составе суда были также депутаты меджлиса.

Арестованных группами направляли в Измир. К началу процесса было арестовано около 200 человек, включая 15 депутатов меджлиса. В их числе были бывшие активисты ПРП, члены «Второй группы» и иттихадисты. Процесс начался 26 июня 1926 года в зале кинотеатра «Милли синема». «Не может быть и речи о парламентской неприкосновенности, когда это касается явного преступления», – заявил спикер Национального собрания. Среди арестованных оказались видные участники войны за независимость: Рефет, Бекир Сами, Али Фуад, Кафер Тайяр, бывший министр и член «Единения и прогресса» Кавит, Исмаил Канболат; Кара Васыф и Ариф. Узнав об аресте Кязыма Карабекира, своего старого друга и героя войны, Исмет приказал освободить его. Ордеры на арест были выписаны также для доктора Аднана и Рауфа, находившихся за рубежом, и Кары Кемаля, который успел бежать.

Суд независимости грозил арестом самому Исмету за «обструкцию правосудию», выразившуюся в освобождении Карабекира. Но Исмет сумел убедить Кемаля, заявив: «Я не думаю, что организаторы заговора могли быть связаны с лидерами партии прогрессистов». Тем не менее до суда Карабекира вернули в тюрьму.

Суд обвинил Партию прогрессистов и иттихадистскую организацию Стамбула в том, что они стали вдохновителями заговора и предали, из чувства зависти и собственных амбиций, обновление страны и реформы, предпринятые Кемалем.

11 июля суд вынес пятнадцать смертных приговоров, что было на три больше, чем того требовал прокурор. За организацию заговора против конституции и правительства, а также Национального собрания, в тот же вечер Зия Хюршид, Исмаил Канболат, Ариф и десять других заключенных были казнены. Кара Кемаль, которому смертный приговор был вынесен заочно, покончил с собой, оставаясь на свободе, а первый губернатор-националист Анкары, также осужденный заочно, был арестован и казнен 13 августа. Один из осужденных заявил палачу: «Если ты хочешь что-нибудь сказать своему деду, скажи мне, так как я скоро его увижу». Старая дружба с Кемалем спасла Али Фуада, Рефета, Кафера Тайяра, Бекира Сами и Казыма Карабекира, которые были оправданы. На следующий день после казни заговорщиков они были оправданы и освобождены. Но до смерти Ататюрка эти люди фактически были лишены возможности участвовать в политической жизни.

Суд обвинил в участии в заговоре Партию прогрессистов, но оправдал подавляющее большинство ее лидеров. Кемаль не хотел казнить или сажать в тюрьму старых соратников, которые непосредственно в заговоре не участвовали. К тому же он опасался, что их казнь может вызвать недовольство в армии, которая оставалась его главной опорой.

Второй процесс по Измирскому заговору начался уже в Анкаре 1 августа и длился до 23 августа. На это раз перед судом предстали пятьдесят арестованных, в их числе Рауф, доктор Аднан, Кавит и другие, являвшиеся в прошлом членами «Единения и прогресса». Процесс в Анкаре стал еще более политическим, чем в Измире. На нем было осуждено поведение лидеров «Единения и прогресса» во время мировой войны, их будто бы существовавшие «заговоры» против Кемаля во время войны за независимость, связь Энвера с Коминтерном и действия против Кемаля и новой Турции, предпринимавшиеся иттихадистами с 1923 года. 26 августа четверо обвиняемых приговорены к смертной казни, среди них Кавит, бывший министр финансов и эксперт турецкой делегации в Лозанне. Даже вмешательство Ротшильдов и французского правительства не спасли его. А Рауф был заочно приговорен к десяти годам тюремного заключения.

Непосредственным организатором неудавшегося покушения был Зия Хуршид, непримиримый и последовательный критик Кемаля еще в первом Национальном собрании, постоянно обвинявшем его в создании культа собственной личности. Когда после сакарийской победы все депутаты вышли приветствовать Кемаля, Хуршид один остался в зале и написал на школьной доске: «Народ сам создает себе идола, а потом сам же ему поклоняется». 1 сентября 1926 года Гиритли Шевки, сообщивший о заговоре, получил награду в 6500 лир.

За рубежом процессы в Измире и Анкаре и осуждение Рауфа и Кавита вызвали широкое неодобрение, но в Турции многие говорили: «Мы ничего не понимаем, мы не знаем деталей; но если они действительно участвовали в заговоре против Мустафы Кемаля, то должны быть наказаны». Кемалю уже верили безоговорочно.

После разгрома заговора власть Кемаля упрочилась и более никем не оспаривалась. Исмет Инёню позднее писал в своих мемуарах, что не считает, что недавние соратники Кемаля действительно участвовали в заговоре на его жизнь. Он полагал, что причины их конфликта с Кемалем заключались в том, что президент отказывался согласовывать с ними принимаемые им принципиальные решения о судьбах страны. «Они считали, – писал Инёню, – что с самого начала были вместе с Кемалем, вместе с ним одержали победу и все вместе должны заниматься строительством нового государства, а потому должны иметь равное право голоса в принятии решений». Ататюрка, однако, подобное коллективное руководство не устраивало, и он решил избавиться от соперников. Но он обошелся с ними по-божески, не только не расстреляв, но даже не посадив никого из тех, кто ранее действительно был ему близок, в том числе свидетеля на своей свадьбе Карабекира.

Халиде Эдип утверждала, что после подавления восстания в Курдистане, разгрома Прогрессивно-республиканской партии, Измирского процесса и принятия закона об охране порядка в Турции установилась диктатура. С этим трудно спорить, но необходимо подчеркнуть, что по сравнению с другими европейскими диктаторами того времени Кемаль Ататюрк был очень милосердным диктатором. Число казненных по политическим обвинениям в период его правления исчислялось сотнями, тогда как в Советском Союзе при Сталине – сотнями тысяч. Если бы репрессии при Ататюрке приобрели сталинский размах, то, учитывая размеры населения Турции в сравнении с СССР, число казненных по политическим статьям должно было бы исчисляться десятками тысяч.

По прибытии в Измир Кемаль распорядился привести к нему Хюршида. Президент пытался понять, как бывший соратник дошел до того, что собирался его убить. Кемаль спросил:

– Зия Хюршид-бей, мы долго работали вместе во имя общей цели, не правда ли?

– Да, мой паша, – невозмутимо ответил Зия.

– Тогда почему ты оказался во главе банды заговорщиков?

– Да, это так, мой паша; я готовил покушение, но оно не удалось…

– Я не ожидал такого от вас.

– Мир полон событий, которых никто не ожидает, – философски заключил Хюршид-бей, не сомневаясь, что его повесят.

Не только у Кемаля, но и у его современников не было никаких сомнений, что заговор действительно существовал. Хюршид-бей был давним и непримиримым врагом Кемаля, и сам, без всяких пыток, признал подготовку покушения. И хозяин моторной лодки мог донести на заговорщиков потому, что, как и подавляющее большинство турок, искренне любил Кемаля и не желал его смерти. Правда, не исключено, что один из сообщников Хюршида был полицейским агентом правительства, и заговорщики уже давно находились под контролем спецслужб. 29 июня губернатор Анкары сообщил журналистам, что за заговорщиками была установлена слежка еще с зимы 1925 года. Но вот участие в заговоре других известных политиков вызывает большие сомнения. Скорее всего, Кемаль просто воспользовался реальным заговором для устранения оппонентов с политической арены.

Во время торжественной церемонии, организованной в конце октября 1926 года по случаю третьей годовщины республики, шквал оваций встречает Гази, а когда он покидает трибуну, то приказывает военным, ограждающим его от толпы, расступиться и погружается в восторженную толпу. Удивленные мужчины и женщины почтительно расступаются, и Кемаль, словно гипнотизер, долго шествует по образовавшемуся коридору. Один из помощников предлагает ему вернуться в машину, и Гази, словно пробуждаясь от волшебного сна, говорит ему: «Ты, наверное, любил. Но был ли ты когда-нибудь любим? Это наслаждение, не сравнимое ни с чем. Особенно если тот, кто любит тебя, это турецкий народ. Позволь мне еще немного насладиться этим».

9 марта 1927 года были упразднены суды независимости. Всего они рассмотрели дела 7446 арестованных, из которых 4122 были оправданы. Было вынесено 640 смертных приговоров, половина из них – заочно.

30 июня 1927 года маршал Мустафа Кемаль официально покинул ряды армии, отчего она не перестала быть его главной опорой. В тот же день Кемаль отбыл на поезде в Стамбул, где не был уже восемь лет. В конце мая 1927 года у него случилось несколько сердечных приступов, и врачи рекомендовали ему отдохнуть на берегах Босфора.

27 августа полицией был убит черкес Хаджи Сами, бывший соратник Энвера-паши, который с группой сообщников прибыл из Греции, чтобы подготовить еще одно покушение на Кемаля. Во время судебного процесса в ноябре 1927 года сообщники убитого признались в связи с Этхемом-черкесом и утверждали, что если бы покушение удалось, они пригласили бы султана вместе с младотурками возглавить страну. Подсудимые сообщили, будто в Турции насчиывается 3,8 миллиона сторонников младотурок и конституционной монархии, но им никто не поверил.

Выборы в Национальное собрание теперь превратились в простую формальность. Кемаль сам назначал кандидатов, а заодно требовал, чтобы они отказались от участия в частных или государственных компаниях, дабы не плодить коррупцию. Но она была непобедима.

Посол Франции так описывал выборы в Стамбуле: «Избирательные урны, украшенные яркими цветами и зеленью, выставлены на открытом воздухе в общественных местах, они окружены флагами. На избирательном участке центральное место занимает большой портрет Кемаля-паши, который как бы следит за происходящим, а члены избирательной комиссии выдают бюллетени избирателям, которым остается только опустить их в урну… Подведение итогов будет происходить в Центральной избирательной комиссии в помещении муниципалитета… Специальный кортеж доставляет туда урны. Жителям на берегу Босфора предоставлены катера, украшенные зелеными ветками, перевозящие публику, официальных лиц и музыкантов на концерт». Естественно ни о каком тайном голосовании или о том, чтобы хотя бы вычеркнуть неугодного кандидата, и речи не могло быть.

В Стамбуле партия кемалистов получает 1477 голосов выборщиков из 1481. В новом Национальном собрании правящая партия имела 429 депутатов из 433. На открытии сессии парламента Кемаль произнес речь, которую так и назвали «Нутук» (Речь). Она вошла в историю как своеобразные мемуары Гази. Кемаль произносил ее с 15 по 20 октября 1927 года. Как отмечал поверенный в делах Франции в Анкаре, «подготовке выступления Мустафы Кемаля предшествовала оживленная дискуссия, выявившая две фракции внутри Народной партии – умеренную, представляемую Исметом, и ультранационалистическую».

В своей речи Кемаль осветил события с момента своего вступления в войну за независимость 19 мая 1922 года и до провозглашения в 1923 году Турецкой республики. «Я высадился в Самсуне 19 мая 1919 года. Ситуация в это время была следующей…» – такими словами начал он «Нутук». Две трети выступления было посвящено критике политических противников и соперников, включая Хусейна Рауфа, Рефета, Бекира Сами, Кару Васыфа, Казыма Карабекира, Али Фуада, Кафера Тайяра и многих других. Кемаль хотел политически похоронить своих оппонентов. Естественно, в речи утверждалось, что Мустафа Кемаль всегда поступал правильно и все предвидел заранее. Речь заканчивалась обращением к турецкой молодежи с призывом защитить конституцию и нацию.

Кемаль говорил в течение шести дней в общей сложности 36 часов и 33 минуты. Текст «Нутука» занимает 543 страницы на турецком языке и 724 страницы на английском. На следующий день после государственного переворота в мае 1960 года генералы-кемалисты транслировали «Нутук» по радио целиком.

Заслушав «Нутук», парламент работал еще в течение трех дней, чтобы принять несколько важных законов. Теперь кандидатуры на все ответственные должности в политических, экономических, общественных, административных и культурных организациях должны были отбираться по согласованию с правящей партией, названной «всеобъемлющим национальным органом».

Через пять дней после завершения сессии парламента в Турции прошла первая перепись населения. Всем жителям страны было приказано оставаться дома до конца мероприятия. Выяснилось, что турецкое население превысило 13,5 миллиона жителей, значительно увеличившись за период, прошедший после окончания Первой мировой войны. Стамбул остался самым крупным городом с 700-тысячным населением, а в Анкаре насчитывалось почти 75 тысяч жителей. Газета «Миллиет» с гордостью писала: «Четырнадцать миллионов – это означает, что пятьсот тысяч турецких пехотинцев охраняют границы Фракии и Анатолии».

Секуляризация турецкого общества в представлении Кемаля должна была идти нога в ногу с вестернизацией. Он мечтал сделать из Турции европейскую страну. В рамках политики вестернизации Кемаль 23 августа 1925 года объявил, что традиционная турецкая красная феска должна быть заменена на европейскую шляпу. Женщины отныне не должны были носить паранджу, полигамия была запрещена, и признавались только гражданские, а не религиозные браки.

В одной из речей Мустафа Кемаль объяснял свои намерения следющим образом: «Было необходимо запретить феску, которая сидела на головах нашего народа как символ невежества, небрежности, фанатизма, ненависти к прогрессу и цивилизации, и заменить её шляпой – головным убором, которым пользуется весь цивилизованный мир. Таким образом, мы демонстрируем, что турецкая нация в своём мышлении, как и в других аспектах, ни в коей мере не уклоняется от цивилизованной общественной жизни». А в другой раз на эту же тему он говорил так: «Друзья! Цивилизованная международная одежда достойна и подходящая для нашей нации, и мы все будем носить её. Ботинки или башмаки, брюки, рубашки и галстуки, пиджаки. Конечно, все завершается тем, что мы носим на голове. Этот головной убор называется “шляпа”».

Был издан декрет, который требовал от чиновников носить костюм, «общий для всех цивилизованных наций мира». Сначала обычным гражданам позволялось одеваться, как они хотят, но затем фески объявили вне закона. Это очень напоминало бритье бород боярам и принудительное обряжение их, а потом и других сословий в европейское платье, практиковавшееся русским императором Петром Великим. Как и в России, принудительный «перевод» населения Турции на ношение европейской одежды стал важной вехой в деисламизации и европеизации турецкого общества.

В конце августа 1925 года Кемаль отправился в поездку в Кастамону, а затем в Инеболу. В дороге он оделся в европейскую одежду, а вместо традиционных папахи или фески держал в руке панаму. Визиты он наносил в маршальской форме. На встрече в муниципалитете Кастамону он поднял вопрос о дресс-коде. Ведь нигде не сказано, подчеркнул Кемаль, что мусульманин обязательно должен носить особую, отличающую его от немусульман одежду. В Инеболу Кемаль продолжил разговор об одежде, спрашивая у собравшихся: почему турки одеваются не так, как одеваются люди во всем мире, и прежде всего в Европе? Почему женщина не может открывать своё лицо, как это делают мужчины?

30 августа, возвращаясь в Анкару через Кастамону, Кемаль сделал историческое заявление: «Турецкая республика не может быть страной шейхов, дервишей, мюридов и их приверженцев. Самый верный, самый истинный путь (тарикат) – это путь к цивилизации. У цивилизации одно требование, одно веление – быть человеком, и этого вполне достаточно».

Необходимо отметить, что все встречавшие Кемаля в Анкаре люди были уже в шляпах, да и он сам держал в руке европейскую шляпу, так что вся сцена была заранее тщательно отрепетирована.

Исмет Инёню вспоминал, что в то время ношение европейской одежды турками, и прежде всего горожанами, имело для Кемаля особый смысл, наглядно доказывая, что население, по крайней мере городское, поддерживает секуляризацию и вестернизацию.

Итоги этой поездки президента были подведены в меджлисе в конце ноября 1925 года, когда были приняты законы о запрете носить фески и папахи, о переходе к европейской одежде, а также о закрытии мест религиозной деятельности и поклонения – текке и завии (обители дервишей) и тюрбе (усыпальницы дервишских святых) и об упразднении общественного статуса их служителей. Таких «святых мест» регионального паломничества и общения приверженцев народного ислама было тогда по всей стране еще немало.

В 1829 году по распоряжению султана Мехмеда II все чиновники должны были носить феску, которой султан заменил традиционный тюрбан. Турки сначала возмущались, так как в фесках они уподоблялись грекам.

Появление Кемаля без фески, со шляпой в руке перед толпами восторженных почитателей подписало смертный приговор феске. Направляясь в казарму, Кемаль облачился в маршальский мундир с единственной наградой – Медалью независимости. Он обратил внимание на плакат: «Один турок стоит десятка врагов. Вы верите в это?» – спросил он одного офицера. «Да, мой паша». – «Нет, это не так. Один турок стоит всего мира. Но турок должен быть цивилизованным. Вот феска, она украшена вышивкой. Всё это приносит деньги иностранцам. (Фески импортировались из Австрии. – А. В.) Мы должны стать цивилизованными людьми. Мы вынесли много страданий из-за того, что не понимали окружающий мир. Наши идеи и наш образ мышления должны быть полностью цивилизованными… Надо двигаться к прогрессу, он неизбежен. Нация должна понять, что цивилизация сжигает и уничтожает всех, кто игнорирует ее».

27 августа Кемаль произнес знаменитую «речь о шляпе». Вспомнив об отмене султаната и халифата и создании светского государства, он заявил: «Турецкий народ, создавший республику, – цивилизованный народ. Это историческая реальность». И обращаясь к толпе, где одни были в фесках, а другие в шляпах, Кемаль объяснил, как должен одеваться настоящий турок: «На ногах – ботинки или туфли, брюки, жилет, рубашка, галстук, и венчает всё это шляпа, защищающая нас от солнца». И продемонстрировал свою. Кемаль продолжал: «Те, кто выступает против шляпы, невежественны. Почему носить греческий головной убор феску можно, а носить шляпу – нет?… В деревнях и городах я вижу, что лица женщин, наших соратниц, полностью закрыты. Я уверен, что особенно в жаркое время года они от этого мучаются. Мы, мужчины, эгоисты. Но нам надо быть честными и внимательными к женщинам. Женщины чувствуют и мыслят, как и мы. Пусть они покажут свои лица миру и сами внимательно посмотрят на мир. Им нечего бояться».

После появления Кемаля в шляпе фески стали быстро исчезать. Но Кемаль тем не менее не питает иллюзий. Накануне своего возвращения в Анкару он обрушился с критикой на секты и братства дервишей как угрозу власти: «Мы знаем, что шейхи, дервиши и другие религиозные деятели – не сторонники республики. Цель реформ – превращение Турецкой Республики в современное общество. Те, кто не понимают этого, будут уничтожены».

В Стамбуле фески исчезли первыми. Здесь выстраивались очереди за шляпами. Но в Сивасе, Кайсери, Эрзуруме, Ризе, Мараше, Гиресуне, Самсуне и многих других городах Анатолии против шляп бурно протестовали: «Мы не хотим, чтобы наши чиновники были похожи на гяуров!»

Кемаль отвечал им: «Пусть в Бурсе будет столько же фабрик, сколько мечетей».

Некоторое время спустя, в 1926 году, были приняты действовавшие затем десятилетия два важнейших закона, утверждавших и защищавших светский путь Турции на уровне как гражданского, так и уголовного права.

Для современного европейца насильственная смена одного головного убора другим – это нечто комическое. Для мусульманина же это было делом большой важности и означало огромный психологический сдвиг. С помощью одежды турок-мусульманин отделял себя от гяуров-неверных. Феска в то время была самым распространенным головным убором мусульманина-горожанина. Вся остальная одежда могла быть европейской, но на голове оставался символ османского ислама – феска. Кемаль же с этим символом покончил, переведя турок в разряд европейцев.

Реакция на действия кемалистов в мире была довольно примечательной. Ректор университета Аль-Азхар и главный муфтий Египта писал: «Ясно, что мусульманин, который хочет походить на немусульманина, принимая его одежду, кончит тем, что воспримет немусульманские верования и действия. Поэтому тот, кто носит шляпу из склонности к религии другого и из презрения к своей собственной, является неверным… Разве не сумасшествие отказаться от своей национальной одежды, чтобы принимать одежду других народов?» Заявления такого рода цензура не разрешала публиковать в Турции, но многие турки, особенно в сельской местности, разделяли подобные взгляды.

Когда османские султаны в первой половине XIX века впервые стали проводить преобразования по европейскому образцу, они прежде всего облачили солдат в европейские мундиры, то есть в костюмы победителей, в чьей силе они убедились после многочисленных войн против австрийцев, русских и французов. Тогда и был введён вместо тюрбана головной убор, названный феской. Он настолько привился, что спустя столетие превратился в главную отличительную черту турка. Кемалем же был издан декрет, который требовал от чиновников носить костюм, «общий для всех цивилизованных наций мира». Сначала обычным гражданам позволялось одеваться, как они хотят, но затем фески полностью объявили вне закона. Кроме того, данная реформа имела и экономический подтекст, поскольку шить европейские костюмы разрешалось только из ткани турецкого производства, что стимулировало развитие текстильной промышленности.

Мустафа Кемаль, сняв феску с головы турка и введя европейские юридические кодексы, одновременно пытался привить соотечественникам вкус к изысканным развлечениям. В первую годовщину республики он устроил бал. Большинство собравшихся мужчин были офицерами. Но президент заметил, что они не решались приглашать дам на танец. Женщины отказывали им, потому что стеснялись. Тогда Кемаль остановил оркестр и воскликнул: «Друзья, я не могу себе представить, что в целом мире найдётся хоть одна женщина, способная отказаться от танца с турецким офицером! А теперь – вперёд, приглашайте дам!» И сам подал пример. В этом эпизоде Кемаль тоже выступил в роли турецкого Петра I, тоже насильно вводившего европейские обычаи, угрозами затаскивая своих дворян на первые ассамблеи.

Социальные реформы, связанные с введением европейской одежды, были настолько радикальными, что вызвали сильное сопротивление в турецком обществе. Искилипли Мехмет Атиф Ходжа стал первым турком, которого казнили за неисполнение закона об одежде уже 4 февраля 1926 года.

В 1930 году Кемаль основал Турецкое историческое общество, задача которого заключалась в том, чтобы турки знали свое богатое историческое прошлое. В 1932 году было основано Турецкое лингвистическое общество, главной задачей которого стало изучение тюркских языков.

Одной из главных задач лингвистического общества являлось уменьшить и постепенно удалить арабские и грамматические заимствования, многие из которых закрепились в турецком литературном языке.

Радикалы из лингвистического общества хотели максимально очистить язык от арабских и персидских слов и публиковало список чужеродных слов, осуждённых на выселение. Исследователи собирали «чисто турецкие» слова из диалектов, других тюркских языков и древних текстов, чтобы заменить арабские и персидские выражения. А вот термины европейского происхождения гонениям не подвергались, поскольку должны были заполнить пустоту, создавшуюся после изгнания из языка арабских и персидских слов.

В 1935 году новая директива остановила на некоторое время изгнание привычных слов и восстановила часть арабских и персидских заимствований. Тем не менее турецкий язык менее чем за два поколения существенно изменился. Несмотря на сопротивление и противоречия, результаты реформы алфавита были благотворны. В новой Турции язык газет, книг и правительственных документов приблизился к разговорному языку городов.

В Анкаре открывается около 20 тысяч национальных школ для обучения населения новому алфавиту. За год около полмиллиона турок научатся писать и читать, а между 1928 и 1935 годами грамотность выросла на 10 процентов. Правительство приняло решение наказывать начальников тюрем, если выходящий на свободу после полугода заключения не научился читать и писать.

Пресса, потерявшая треть своих читателей в момент реформы, и бизнесмены тоже отказались от арабского алфавита.

Кемаль способствовал созданию турецкой национальной мифологии, согласно которой турецкий язык был тем «солнечным» первоязыком, от которого произошли все остальные. В 1926 году в стране стал развиваться культ Кемаля, в общественных местах появлялось все больше его статуй и портретов. Это был также способ покончить с исламским запретом на изображение человека. Впервые в Турции появились выставки искусства и скульптуры, а также первые музеи, открытые для посещения туристов. С 1923 года музеями были объявлены все дворцы Стамбула (включая дворцы Топкапы и Долмабахче). В 1935 году специальным указом Ататюрка знаменитая Айя-София была превращена из действующей мечети в музей. Были проведены работы по очищению стен от штукатурки, скрывавшей мозаику и старый интерьер церкви.

В 1927 году было запрещено писать цитаты из Корана на общественных зданиях. Был введен европейский григорианский календарь, и день отдыха был перенесен с традиционной для мусульман пятницы на воскресенье. В 1931 году Кемаль ввел метрическую систему, которая заменила существовавшую в Оттоманской империи сложную систему мер и весов.

1 ноября 1928 года по настоянию Кемаля парламент принял закон о ликвидации неграмотности, согласно которому все турки обязаны были выучить и научиться использовать латинский алфавит. Этот алфавит был проще прежде использовавшегося в турецком языке арабского алфавита, и ликвидация неграмотности значительно продвинулась вперед с его введением. В том же 1928 году из 2-й статьи Конституции было изъято положение о том, что государственной религией Турции является ислам. Отмена арбского алфавита также стала составной частью политики деисламизации, так как отдаляло турецкий язык от исламской арабской и персидской традиции. Введение латинского алфавита вместо арабского и фамилий на европейский манер вместо прежних имен и титулов облегчило взаимодействие турецкой и европейской культур, равно как и ликвидацию неграмотности, но в то же время эта реформа затруднила изучение и усвоение прежнего культурного наследия, написанного арабским алфавитом.

Турецкий язык в султанский период активно заимствовал не только слова, но и целые выражения и даже грамматические правила из персидского и арабского, что делало его все более тяжеловесным и неудобным для передачи живой разговорной речи. В период правления младотурок пресса начала использовать несколько более упрощённый турецкий язык, что соответствовало нуждам армии и пропаганды.

Использование латинского алфавита для турецкого языка было предложено ещё в 1862 году, в эпоху Танзимата Мюнюф-пашой, но тогда эта реформа не была принята, так как казалась слишком радикальной. В начале XX века похожая реформа предлагалась группой писателей, поддерживавших младотурецкое движение, в том числе Хусейном Кахитом, Абдуллой Цевдетом и Келалом Нури, но из-за Балканских и Первой мировой войны проведение реформы было отложено. К ней вернулись в 1923 году, причем предложения были самые разные. Некоторые члены комиссий предлагали просто добавить несколько новых букв в арабский алфавит и изменить звучание существующих букв, чтобы лучше передавать звуки турецкого языка.

Арабский алфавит действительно не слишком подходил для турецкого языка. Временное введение латиницы для тюркских языков в Советском Союзе подтолкнуло Кемаля к использованию латиницы для турецкого языка. Созданная языковая комиссия должна была адаптировать латинский алфавит под турецкое произношение звуков, а также транскрибировать новые звуки старым оттоманским письмом. Итоговая версия современного турецкого алфавита была подготовлена 29-летним армянином Агопом Мартыяном всего за несколько недель. Алфавит включал в себя все основные латинские символы и несколько дополнительных букв. Из средства общения элиты турецкая письменность постепенно стала письменностью масс.

Во время одного из праздников Кемаль-паша обратился к собравшимся: «Друзья! Наш богатый и гармоничный язык сможет наконец-то выразить себя новыми турецкими буквами. Мы должны освободиться от непонятных значков, которые в течение веков держали наши умы в железных тисках. Мы должны быстро выучить новые турецкие буквы. Мы должны обучить им наших соотечественников, женщин и мужчин, носильщиков и лодочников. Это наша патриотическая обязанность. Не забывайте, что для нации служит позором то, что грамотных у нас всего 10–20 процентов».

20 мая 1928 года Национальное собрание принло решение о переводе турецкого алфавита на латиницу. Арабский алфавит был слишком сложным для большей части населения. Народ ограничивался «скудным языком пастухов», как его именовали правительственные чиновники. Необходимо «приблизить» наш язык к западноевропейскому, причем следует начать с армии и медицинских училищ, заявил Кемаль во время войны за независимость. Этот вопрос поднимался на конгрессе в Измире, но председательствующий Кязым Карабекир отклонил его, утверждая, что принятие латинского алфавита принесет Турции те же трудности, что и в Азербайджане, где впервые пытались ввести латинский алфавит еще в 1863 году.

9 августа Кемаль гулял в саду Сарайбурну. Парк раскинулся у подножия императорского дворца Топкапы, где у Золотого Рога воды Босфора встречаются с Мраморным морем. Неожиданно он приказал: «Пусть прекратят эту музыку и дайте мне тетрадь!»

Кемаль написал несколько фраз в тетради и протягивает ее Фалиху Рыфкы. Название «Текст Сарайбурну» написано латинским шрифтом. Кемаль просит кого-нибудь прочесть текст. Молодой человек начал было читать, но испугался, увидев незнакомые знаки. «Наш юный друг удивлен, так как не знает настоящий турецкий алфавит. Я попрошу прочесть текст одного из своих друзей», – заявил Кемаль и протянул его Фалиху Рыфкы. Рыфкы зачитывает слова Кемаля о том, что турецкая письменность – это не арабская письменность и турецкая музыка – тоже не арабская. В финале записки утверждалось: «Если 80 процентов нации неграмотно, то это не наша ошибка, а тех, кто, не зная характера турок, загружал его голову многосложным грузом. Настало время исправить эти ошибки. И мы их исправим. Я призываю соотечественников активно участвовать в искоренении этих ошибок. В течение года, в крайнем случае двух, всё турецкое население должно выучить новый алфавит. Своей письменностью и образом мышления наш народ покажет, что занимает свое место в цивилизованном мире!»

Толпа устроила Кемалю овацию. Он завершил свой триумф со стаканом раки в руке, заявив: «В прошлом лицемерные самозванцы имели привычку пить намного больше. Я – не самозванец, и я пью в честь моей нации». Следуя его примеру, окружающие подняли бокалы.

Все чиновники были принуждены ходить на курсы нового алфавита, и губернатор должен написать слова «жандарм» и «абрикос», Самым способным оказался молодой служащий, доставивший большую радость Кемалю. «Вы увидите, наш народ будет читать и писать гораздо раньше, чем мы думаем», – восклицал Кемаль.

Выйдя на улицу, Кемаль встретился с имамом:

– Ходжа, знаете ли вы новый алфавит?

– Нет, мой паша, я пока еще не выучил его.

Тогда Кемаль дал имаму бумагу и попросил написать молитву старым алфавитом. Имам написал, а Кемаль тотчас переписал ее латинским шрифтом: «Постарайтесь быстро выучить новые буквы и призывайте всех это делать. В следующий раз вы должны будете это знать».

1 ноября Национальное собрание проголосовало за введение нового алфавита. К тому времени движение за изучение нового алфавита охватило всю страну. Кемаль посетил побережье Черного моря и часть Центральной Анатолии и сам выступил в роли учителя, обучая офицеров и чиновников, торговцев и школьников. Все депутаты были мобилизованы для пропаганды нового алфавита, так как Кемаль откровенно угрожал противникам латиницы: «Все те, кто попытается встать на моем пути, будут безжалостно уничтожены. Мои соратники и я сам, мы пожертвуем нашими жизнями, если это понадобится, чтобы добиться триумфа этой цели».

С 1 января 1929 года было запрещено использовать старый алфавит в официальных учреждениях. Адаптационный период комиссией предлагался в размере 5 лет, но Ататюрк посчитал его «слишком долгим» и уменьшил до 2 месяцев. В то же время Ататюрк призывал все тюркские народы переходить на латиницу.

Доля неграмотных среди женщин составляла в 1927 году 91,8 %, причем почти все женщины были лишены возможности учиться. Даже среди мужчин доля неграмотных достигала 76 %.

Согласно конституции 1924 года начальное образование стало обязательным и бесплатным для всех турок, женщин и мужчин, а армия отныне должна была обучать новобранцев методам ведения сельского хозяйства. В 1926 году число учащихся в школах по сравнению с 1923 годом удвоилось, но более половины детей, в том числе четыре пятых девочек, все еще не ходили в начальную школу, а число неграмотных по-прежнему достигало 90 процентов. К середине 20-х годов в Турции было примерно 600 выпускников школы государственного управления, 500 выпускников факультета права и 900 врачей, получивших образование в Османской империи. Большинство из них были турками и почти единодушно поддержали республику. Большинство министров и многие парламентарии имели университетское образование и стали основой новой турецкой элиты. Но и в 1935 году из 40 тысяч деревень 35 тысяч еще не имели школ и только 350 тысяч детей из 1,9 миллиона обучались грамоте. Ситуация разительно изменилась к настоящему времени, но полная грамотность все еще не достигнута. Согласно данным Турецкого института статистики, в 2012 году 5,08 % турок не владели грамотой. Среди женщин этот процент составляет 8,4 %, среди мужчин – 1,74 %.

Эти данные означают, что в стране в настоящее время 2 784 257 человек не владеют грамотой, а 3 784 667 жителей могут читать и писать несмотря на то, что они не получили систематического образования. В Анталии уровень неграмотности ниже всего – здесь не умеют писать и читать всего 1,73 % жителей. Самый высокий процент неграмотного населения до сих пор остается в восточных областях Ширнак, Ван, Муш, Шанлиурфа и Агры, где этот показатель достигает 15 %. Только 12 096 830 человек (22 % населения Турции) окончили среднюю школу. Всего 121 619 турок имеют докторскую степень. Но по сравнению с временами Ататюрка эти показатели выросли в десятки раз, и процесс ликвидации неграмотности начался в его президентство.

21 июня 1934 года парламент принял закон, согласно которому каждый турок обязан был взять себе фамилию. В соответствии с Законом о фамилиях, 24 ноября 1934 года турецкий парламент присвоил ему фамилию «Ататюрк» («отец турок» или «великий турок», сами турки предпочитают второй вариант перевода). Существовавшие в Оттоманской империи титулы «паша» и «бей» были упразднены. Вместо них были введены обращения «господин» и «госпожа». Отныне Кемаль стал зваться Мустафа Кемаль Ататюрк. Среди рекомендованных фамилий, которые могли выбрать турки, были «Настоящий турок», «Большой турок», «Суровый турок».

Это было очень важное и необходимое решение. В Османской империи основная масса населения имела только имена, что создавало в стране большую путаницу. Соответствие европейской цивилизации требовало введения фамилий для всех турок.

Закон начал действовать с начала 1935 года. Каждый старался найти себе турецкую фамилию, поскольку иностранные окончания были запрещены. Таким образом, это способствовало ассимиляции армян и греков. Исмет стал Инёню в память о двух сражениях, выигранных им во время войны за независимость. Нури взял фамилию Конкер – это название местности, где он сражался бок о бок с Гази во время битвы за Дарданеллы. Министр иностранных дел стал Арас – это название реки, где он вел переговоры; Халиде Эдип взяла фамилию Адывар («Та, у которой есть имя»). Дочь Кемаля Афет взяла фамилию Инан («закон» и «вера»), а другая приемная дочь, Сабиха, ставшая пилотом, выбрала Гекчен («Приходящая с неба»). Саффет Арыкан, бывший генеральный секретарь Народной республиканской партии, предложил Мустафе Кемалю взять фамилию Тюрката – «ата» означало одновременно «отец» и «предок». Все одобрили выбор «ата» и его соединение с определением «тюрк», но большинство парламентариев посчитало, что хотя «Тюрката» грамматически и более точно, но менее гармонично, чем Ататюрк. 24 ноября 1934 года Национальное собрание единогласно предложило Кемалю стать «Ататюрком», поскольку он – истинный турок, и он обладает всеми качествами отца, одновременно доброго и строгого, для всей нации.

Французский военный атташе Курзон счел, что введение фамилий вскоре после языковой реформы и запрета восточной музыки – это некоторый перебор. И добавил: «Принятие имени “отца нации”, возможно, еще не вершина для Мустафы Кемаля. История таких великих завоевателей, как Цезарь и Александр, с которыми характер Кемаля имеет ряд общих черт, свидетельствует о том, что этих великих гениев посещали мечты, еще более амбициозные». Но вот о чем о чем, а о мировом господстве Кемаль никогда не мечтал, реалистически оценивая и шансы Турции, и свои собственные.

В 1934 году Ататюрк предоставил женщинам право голоса наряду с мужчинами. Система образования была сделана полностью светской, а в преподавании гуманитарных дисциплин упор был сделан на турецкую идентичность, а не на общеисламские корни Оттоманской империи.

В экономике Ататюрк поставил задачу добиться самообеспечения продукцией сельского хозяйства, а для поощрения промышленности использовал плановую политику, в чем-то напоминавшую советские пятилетние планы. В результате быстрыми темпами стали развиваться производство угля и стали и текстильная промышленность.

В 1936 году Ататюрк добился заключения международной конвенции в Монтрё, согласно которой был урегулирован проход судов через Черноморские проливы. Он провозгласил лозунг «Мир дома, мир за границей», который стал основой турецкой внешней политики в довоенный период. Ататюрк придерживался принципа национализма во внешней политике, и, отринув пантюркистский аспект, нашел возможность проводить миролюбивую политику в отношении всех бывших территорий Османской империи на Балканах и Ближнем Востоке, в отсутствие каких-либо притязаний в отношении этих территорий, а также стран, где проживают другие тюркские этносы. Это, безусловно, способствовало росту международного авторитета Турецкой Республики и внесло вклад в укрепление мира во всем мире. Был создан дух национального единства, усилено среди турок чувство национальной гордости, различные социальные страты объединены вокруг общих целей.

Стремление новой Турции жить со всеми в мире и дружбе неоднократно высказывалось Кемалем Ататюрком и другими турецкими руководителями. После нескольких лет разрухи, вызванной войной и иностранной интервенцией, турецкие правящие круги нуждались в такой внешней политике, которая могла бы обеспечить стране мирное, независимое существование. Ни с одним из соседних государств или подмандатных территорий Турция не в состоянии была самостоятельно вести войну с надеждой на успех. Но и коалиций, в которые бы Турция могла вступить, на мировой арене также не просматривалось.

Первой в 1920 году кемалистскую Турцию признала и поддержала Советская Россия. Дружеские отношения между двумя государствами были продолжены и в мирное время и закреплены рядом торгово-экономических и общеполитических договоров и соглашений. В развитие советско-турецких отношений 17 декабря 1925 года в Париже был заключен советско-турецкий договор о дружбе и нейтралитете. Он предусматривал, согласно статье 1-й, что «в случае военного выступления против одной из договаривающихся сторон со стороны одной или нескольких третьих держав другая договаривающаяся сторона обязуется соблюдать нейтралитет по отношению к первой». Каждая из сторон, согласно статье 2-й, также обязалась воздерживаться от всякого нападения на другую сторону и не принимать участия ни в каком союзе, политическом соглашении или ином акте одной или нескольких третьих держав, направленном против другой стороны, причём разъяснялось, что под соглашениями «политического характера» подразумеваются также все финансовые или экономические соглашения между державами, направленные против другой договаривающейся стороны. Надо добавить, что попытка советской стороны при подготовке договора включить в него положение, фактически облегчающее проход через проливы советских военных судов, окончилась неудачей, поскольку «турецкое правительство хотело не обострять, а укреплять отношения с другими государствами», чему могла помешать уступка в вопросе о проливах, сделанная СССР в нарушение лозаннских договоренностей. После заключения договора с СССР турецкие дипломаты начали активно проводить в жизнь тезис Кемаля Ататюрка о том, что «Турция должна быть мостом между Западом и Востоком».

Парижский советско-турецкий договор неоднократно дополнялся анкарскими протоколами 1929, 1931 и 1935 годов и, соответственно, пролонгировался в общей сложности вплоть до 1945 года.

После Лозаннской конференции Турция установила дипломатические отношения со многими европейскими странами – Германией, Австрией, Болгарией, Венгрией, Польшей, Югославией и др.

Важным стало подписание 22 апреля 1926 года в Тегеране договора о нейтралитете между Турцией и Ираном, что способствовало нормализации ирано-турецких отношений, носивших до этого напряжённый характер вследствие частых пограничных конфликтов, связанных прежде всего с волнениями и восстаниями среди курдов, как иранских, так и турецких. Согласно этому договору, стороны отказались от всяких актов агрессии друг против друга, обязались не вступать ни в какие политические, экономические или финансовые соглашения, направленные против другой договаривающейся стороны, а в случае военного нападения на другую сторону сохранять нейтралитет, включая вооружённый, если будет иметь место попытка использовать территорию одной договаривающейся стороны для враждебных действий против другой договаривающейся стороны. Договор предусматривал также обязательство обоих государств не допускать на своей территории организации или групп, преследующих цели, враждебные другой стороне, и принимать меры против преступной деятельности пограничных, преимущественно курдских племён.

Несмотря на этот договор, ирано-турецкие отношения и в дальнейшем неоднократно обострялись из-за пограничных конфликтов. Окончательное урегулирование спорных пограничных вопросов между Ираном и Турцией произошло только в 1932 году. Тогда же указанный договор 1926 года был возобновлён на новый срок.

Большое значение Мустафа Кемаль Ататюрк придавал официальному визиту в Турцию иранского шаха Резы Пехлеви в июне 1934 года. Маршрут визита пролегал от турецко-иранской границы через Карс и Эрзурум до Трабзона, откуда шах на броненосце «Явуз» прибыл в Самсун, а оттуда поездом – в Анкару. Здесь, на вокзале, он в торжественной обстановке был встречен президентом Турции и членами правительства. Кемаль устроил ему пышный прием, какого не удостаивался до этого ни один из иностранных визитеров. Высокого гостя, с энтузиазмом относящегося к кемалистским реформам, всюду встречали восторженные толпы людей. Шах посетил не только Анкару, но и другие города и военные гарнизоны.

Кемаль не терял надежды решить в свою пользу в будущем некоторые отложенные проблемы. После победы над греками он заявил в интервью газете «Фигаро»: «Мы требуем себе все территории, которые пока остались вне нашего контроля и которые являются чисто турецкими». На просьбу уточнить, о каких именно турецких землях идёт речь, Кемаль ответил: «Фракия до Стамбула и Марицы, Анатолия, район Мосула и половина Ирака».

В сентябре 1932 года в беседе с американским генералом Макартуром в Анкаре Кемаль-паша подтвердил свою решительность: «Даст Бог, если буду живым, Мосул, Киркук и острова Эгейского моря возьму обратно». Но этой мечте не суждено было сбыться.

Среди основных проблем, которые ждали своего решения после Лозанны, были: урегулирование внешней задолженности Турции перед странами Антанты и США; Мосульский вопрос, возникший в результате захвата Англией нефтеносных районов Мосула и Киркука на территории прежней Месопотамии; восстановление дипломатических отношений с США, разорванных после начала Первой мировой войны (здесь серьезной проблемой, мешавшей нормализации отношений, был геноцид армян); возвращение Турции санджака Хатай (Александретта), удерживаемого Францией в качестве её подмандатной территории в составе Сирии. К более частным вопросам можно было отнести обмен населением с Грецией; принятие нового таможенного тарифа вместо прежнего, весьма невыгодного для турок; условия деятельности в стране иностранных концессий, школ, торговых палат и других учреждений. Большинство указанных проблем были более или менее удовлетворительно для Турции разрешены еще в период правления Кемаля.

Спор о территориальной принадлежности Мосула был одной из главных проблем после лозаннских переговоров. Англичане захватили район Мосула в ходе Первой мировой войны в 1918 году, уже после заключения перемирия, и, учитывая его стратегическую важность и нефтяные богатства, включили в состав Ирака, ставшего в августе 1920 года по решению Лиги Наций подмандатной территорией Англии. Турецкие власти не признали этот захват, утверждая, что вилайет населён в значительной степени турками и входит в национальные пределы новой Турции.

В Лозанне спор так и не был решен. 2-й пункт статьи 3-й Лозаннского договора устанавливал девятимесячный срок достижения соглашения по проблеме Мосула между Англией и Турцией, а если это не произойдёт, вопрос передавался на рассмотрение Лиги Наций. Уже в мае 1924 года прошли переговоры по судьбе Мосула в Стамбуле между турками и англичанами, но стороны не смогли договориться, и вопрос перешел в ведение Лиги Наций. Совет Лиги Наций образовал комиссию в составе представителей Швеции, Бельгии и Венгрии для изучения проблемы на месте. В её докладе признавалось, что население Мосула, состоящее преимущественно из курдов, предпочитает не присоединяться ни к одной из сторон. Однако комиссия вместе с тем предлагала, исходя из «потребностей нормального развития» Ирака, считать Мосул частью иракской территории и продлить английский мандат над Ираком, включая Мосул, на 25 лет.

Вынужденный отказ от Мосула до сих пор оценивается многими турецкими историками и публицистами как крупнейшая территориальная и экономическая потеря Турции. Тем самым Турция лишилась возможности стать крупной нефтедобывающей страной. Сегодня она обеспечивает свои растущие потребности в нефти за счёт внутренних ресурсов и лишь на 10–15 %, причем из региона, находящегося в непосредственной близости от Мосула и Киркука.

Ввиду отказа Турции признать обязательным арбитраж Лиги Наций, оказавшийся неблагоприятным для Турции, эта организация запросила Гаагский трибунал, устанавливает ли Лозаннский договор обязательную силу для обеих сторон за решением Совета Лиги Наций по мосульскому вопросу. Постановление Гаагского трибунала признало это решение обязательным, и 16 декабря 1925 года Совет Лиги Наций вынес окончательное решение о границе в Мосульском регионе. В основном она пролегла по так называемой Брюссельской линии, фактической границе, существовавшей на 24 июля 1923 года – день подписания Лозаннского мирного договора. Англии предлагалось согласиться с продлением мандата на Ирак на 25 лет и заключить с Турцией соглашение по Мосулу. Не рискуя ввязываться в новый вооружённый конфликт, Кемаль санкционировал отказ от Мосула. 5 июня 1926 года все споры завершились подписанием англо-ирако-турецкого договора о Мосуле. Договор признавал Брюссельскую линию с небольшими исправлениями, оставляя Мосул в пределах Ирака. Турции предоставлялось право либо получать в течение 20 лет 10 % с доходов иракского правительства от мосульской нефти, либо капитализировать эту свою долю доходов в сумме 500 тыс. ф. ст. Подписание договора способствовало дальнейшей нормализации отношений Турции с Англией, а также с Францией.

6 августа 1923 года в Уши под Лозанной был подписан турецко-американский договор, предусматривавший восстановление дипломатических отношений и повторивший в основном положения Лозаннского мирного договора. Однако в Сенате США договор вызвал недовольство, прежде всего из-за признания в нем отмены капитуляционного режима. Договор поступил в Сенат в мае 1924 года, а в 1927 году под давлением демократов был окончательно отвергнут. Тем не менее дипломатические отношения между Турцией и США были восстановлены в 1927 году посредством простого обмена письмами между верховным комиссаром США в Турции адмиралом Бристолем и министром иностранных дел Турции Тевфиком Рюштю.

Большое значение для нормализации отношений Турции с соседней Грецией, а также для экономики Стамбульского и Измирского вилайетов имело урегулирование вопроса об обмене населением. Он был в основном завершён к концу 1924 года. Из Турции было выселено около 200 тыс. греков, а из Греции – свыше 300 тыс. турок. Кроме того, свыше 1 млн греков покинули Турцию как беженцы в дни контрнаступления турецкой армии в 1922 году. Всей этой огромной массе людей пришлось первоначально жить в Греции в крайне тяжелых условиях. Для Турции же отъезд из страны в короткие сроки более 1 млн человек означал потерю значительной массы квалифицированной рабочей силы, особенно в сфере ремесла, торговли и услуг. Новые собственники оставленных греческими предпринимателями фабрик и мастерских не сразу сумели освоить и пустить в дело брошенные предприятия.

Договор о дружбе и торговле между Грецией и Турцией, подписанный в октябре 1930 года, снял в значительной мере взаимные претензии по вопросам компенсации за оставленное имущество.

30 мая 1928 года в Риме был подписан договор Турции с Италией о нейтралитете. Но с марта 1934 года, после речи Муссолини об «исторических задачах Италии в Азии и в Африке» в турецко-итальянских отношениях наблюдалось некоторое похолодание.

Экономическая политика Кемаля призвана была модернизировать неразвитую социально-экономическую структуру Турции. В 1927 году из почти 14 млн населения Турции около 77 % проживало в деревнях, 81,6 % было занято в сельском хозяйстве, 5,6 % – в промышленности, 4,8 % – в торговле и 7 % – в сфере услуг. Доля сельского хозяйства в национальном доходе составляла 67 %, промышленности – 10 %. Большая часть железных дорог оставалась в руках иностранных компаний. В банках, страховых компаниях, муниципальных предприятиях, а также в горнодобывающей отрасли также господствовал иностранный капитал. Функции Центрального банка выполнял Оттоманский банк, контролируемый английскими и французскими компаниями. Местная промышленность была представлена почти исключительно ремеслами и мелкими кустарными промыслами. Она удовлетворяла лишь самые необходимые потребности в еде и одежде, но и здесь не могла избавить страну от импорта. Спрос на промышленную продукцию также обеспечивался за счет импорта. Несколько государственных фабрик работали не на удовлетворение, а лишь на армию, поставляя ей сукно, ткань, сапоги, порох, пушки, ружья и иное военное снаряжение.

По 65-й статье Лозаннского договора Турция признавала права союзников на «имущество, права и интересы, которые существуют и могут быть опознаны на территориях, оставшихся турецкими ко дню вступления в силу настоящего договора». В одном из обменных писем, приложенных к договору, глава турецкой делегации Исмет-паша подтверждал, что «концессионные контракты и последующие соглашения, заключённые до 29.Х.1914 года с Оттоманским правительством относительно Анатолийской, Багдадской, Мерсин-Аданской и Восточных железных дорог и порта Хайдар-паша, сохраняются в силе» и будут «приведены в соответствие с новыми экономическими условиями».

Кемаль не собирался ликвидировать в Турции иностранный капитал или отказываться от иностранной финансовой и экономической помощи. Но он подчеркивал, что иностранные компании в Турции должны подчиняться «её законам и языку», и подтверждал: «Мы всегда готовы дать необходимые гарантии иностранному капиталу при условии признания наших законов».

Тем не менее в 1924 году была ликвидирована крупнейшая табачная монополия «Режи», принадлежавшая французскому капиталу, в том же году было отклонено соглашение о передаче англичанам концессии на Анатолийскую железную дорогу. Турецкие власти начали выкуп железных дорог и муниципальных предприятий у иностранцев. Плата за них осуществлялась как в иностранной валюте, так и посредством поставок турецких товаров. Не все иностранные компании национализировались подобным принудительным образом. Часть компаний реорганизовывалась в турецкие акционерные общества со смешанным капиталом. Некоторые из них существуют до сих пор.

Заинтересованные не только в финансовых средствах и иностранных капиталах для развития экономики, но и в подготовке национальных кадров, турецкие власти достаточно осторожно подошли к решению судьбы иностранных учебных заведений в Турции. Министерство просвещения уже в начале 1924 года издало несколько распоряжений о прекращении в иностранных школах, главным образом французских, американских и итальянских, преподавания религии и принятии ими турецкой официальной программы обучения. Невыполнение этих требований привело к тому, что десятки иностранных школ были закрыты. В результате длительных и сложных переговоров иностранные школы все-таки приняли условия властей и возобновили работу.

Еще Экономический конгресс, созванный в Измире в феврале 1923 года, поставил задачу перехода от мануфактуры и мелкого производства к крупным фабрикам и заводам, создания отраслей промышленности, для которых в стране имелось сырье, формирование государственного банка. Основание банковской системы Турцией в 1924 году, когда возник Деловой банк, было необходимо, чтобы справиться с вызовами времени. Требовалось кредитование экономики, аккумуляция денежных средств и финансирование начавшейся в Турции с большим запозданием промышленной революции. К концу 1920-х годов в стране произошел акционерный бум. В период 1920–1930 годов в Турции была создана 201 акционерная компания с суммарным капиталом 112,3 млн лир, в том числе 66 компаний с участием иностранного капитала с суммарной капитализацией в 42,9 млн лир. Весьма сложной была проблема Оттоманского долга. Лозаннский договор устанавливал, что долг необходимо распределить между всеми государствами, территории которых входили в состав бывшей Оттоманской империи, поэтому на Турцию приходится лишь часть долга. Однако в договоре не был определен размер этой части, так же как не была названа валюта, в которой Турции следует производить платежий. Всё это пришлось решать на переговорах, последовавших за ратификацией и вступлением в силу Лозаннского мирного договора.

Ввиду возникших сразу же разногласий фактически по всем главным вопросам выплат решение было передано Лигой Наций арбитражному суду, который решил, что на долю Турции приходится 62,23 % выплат по займам, предоставленным Оттоманской империи до 17 октября 1912 года, и 76,53 % по займам, предоставленным после этой даты. В денежном исчислении это равнялось сумме в 84,6 млн лир.

После 1925 года проблема Оттоманского долга свелась к согласованию размера оставшегося долга, к определению вида валюты, в которой происходили выплаты ежегодных взносов, и к установлению размеров этих ежегодных платежей. Турецкая сторона неизменно подтверждала готовность выплатить внешний долг, но настаивала, чтобы названные 84,6 млн лир исчислялись в бумажных, а не в золотых лирах. Западные же кредиторы, главным из которых была Франция, считали, что все выплаты должны быть в валюте с золотой основой.

Однако в ходе последующих переговоров кредиторы пошли на уступки, и в 1928 году было подписано соглашение об урегулировании условий выплат. Общая сумма долга с учетом сумм, не выплаченных в 1924–1928 годах, составила 104,7 млн золотых лир. Но это соглашение действовало немногим более года. Выполнив два ежегодных платежа в различной валюте и вновь подтвердив готовность расплатиться, Турция заявила о приостановке платежей ввиду валютных и финансовых трудностей, вызванных мировым экономическим кризисом, и предложила Совету Оттоманского долга начать новые переговоры о сокращении как долга в целом, так и ежегодных платежей. Только в апреле 1933 года вопрос Оттоманского долга был решен окончательно. За 10 лет турки фактически так и не приступили к выплате долга, за исключением частичных платежей 1929/30 и 1930/31 годов. Соглашение 1933 года стало успехом турецкой финансовой дипломатии. Согласно этому соглашению, вместо доли Турции по Оттоманскому долгу учреждался новый долг, именуемый «Турецкий долг 1933 года». Выплаты исчислялись в 7,5 % годовых, а общая сумма долга в золотом исчислении определялась в 8,6 млн лир. Рассрочка платежей распределялась на 50 лет путем выкупа выпускаемых по этому случаю специальных облигаций. Ежегодные выплаты устанавливались в 700 тыс. золотых лир (6 млн бумажных лир) с некоторыми отклонениями по годам. С этого времени выплаты по долгу стали постоянной статьей расходной части платежного баланса Турции вплоть до 1954 года, когда она смогла досрочно погасить Оттоманский долг.

В годы кризиса подтвердилась слабость турецкой экономики и её зависимость от мирового хозяйства. Опасность социальной и политической дестабилизации усилилась, что напомнило обстановку первой половины 1920-х годов. Экономист Ахмет Хамди (Башар) писал в июле 1931 года в своей книге «Экономический этатизм»: «На значительной части территории нашей страны нельзя не увидеть картины страданий и мучений. Повсюду невзгоды, кризис, безработица, недовольство… В деревнях, особенно в тех, где занимаются выращиванием пшеницы, царит предчувствие опасности и беды». Посевные площади под пшеницей сократились с 2,9 млн га в 1928 году до 2,4 млн га в 1929 году, а посевные площади ячменя – соответственно с 1,5 млн га до 1,3 млн га. Посевная площадь под табаком, важнейшей статьей турецкого экспорта, с 1928 по 1929 год упала на 32,5 %, а сбор его упал почти наполовину – с 69,6 тыс. т до 36,5 тыс. т. В 1932 году табачного листа было собрано еще меньше – 18 тыс. т. Кризис сказался также и на хлопководстве. Сбор хлопка в 1927 году составил 69,3 тыс. т, а в 1929 г. – лишь 45 тыс. т. Это было вызвано главным образом уменьшением спроса на внутреннем рынке. Турецкая текстильная (главным образом кустарная) промышленность испытывала трудности в сбыте своей продукции из-за увеличившегося импорта хлопчато-бумажных тканей. В животноводстве поголовье крупного рогатого скота уменьшилось в 1927–1933 годах с 26 млн голов до 21,3 млн. Наблюдалось резкое падение цен на пшеницу, ячмень, хлопок, табак, фрукты, шерсть и другую продукцию сельского хозяйства.

В промышленности, ремесленных и кустарных мастерских положение было не лучше. Она не могла конкурировать с продукцией пищевой и текстильной промышленности, ввозимой из Европы, нередко по демпинговым ценам.

Необходимость чрезвычайных мер государственного вмешательства в экономику, первоначально не предусмотренных проводимой Кемалем политикой умеренного этатизма, стала неизбежной, иначе грозил социльный взрыв. Было решено «закрыть» турецкую экономику с помощью протекционистских мер. В принятом в 1929 году Законе о валютных биржах устанавливалось, что все валютные операции могли совершаться только через названные биржи и что «отдельные лица и учреждения не могут прямо или косвенно закупать и продавать валюту и движимость, если в этом нет необходимости – такую необходимость должно определять министерство финансов». В том же году был принят Закон № 1499 о таможенном тарифе, который давал право правительству увеличить таможенные пошлины и вводить импортные ограничения. В феврале 1930 года меджлис принял закон о защите турецкой валюты, уполномочивший Совет министров регулировать и ограничивать покупки, продажи и экспорт девизов, монет, акций и облигаций.

Для поддержки курса турецкой лиры и торговли валютой в марте 1930 года был учреждён временный консорциум, в который вошли все крупнейшие национальные и иностранные банки, действовавшие в Стамбуле, а также министерство финансов Турции. Спустя шесть месяцев после создания консорциуму было предоставлено право эмиссии. Дальнейшим шагом в упорядочении курса турецкой лиры стало учреждение в июне 1930 года Центрального банка Турции, начавшего свою деятельность только в октябре следующего года. Тогда консорциум был ликвидирован, а право эмиссии перешло к Центральному банку.

Таким образом, Оттоманский банк, основанный ещё в XIX веке и контролировавшийся иностранцами, перестал играть доминирующую роль в турецких финансах. Для усиления государственного контроля иностранцы были лишены права работать в банках и занимать должности в Центробанке.

Все эти меры резко ограничили возможности вывоза прибыли из Турции в твердой валюте. Учреждение механизма государственного контроля над внешнеэкономической деятельностью стало одним из краеугольных камней политики жесткого этатизма. Появились реальные возможности накопления валюты внутри страны и монополизации её государством.

Власти передали за выкуп или безвозмездно в собственность земледельцев около 1,1–1,2 млн га пригодных для обработки земель, что составляло примерно 10 % обрабатывавшихся в то время сельскохозяйственных площадей. В результате земельными собственниками стали около 270 тыс. семей. Перечисленные мероприятия правительства не могли существенно улучшить положение крестьянства, но в результате увеличилась прослойка мелких земельных собственников и укрепился сектор мелкотоварного производства. В феврале 1937 года меджлис принял следующее дополнение к статье 74-й конституции страны о праве частной собственности: «Отчуждение земель и лесов, осуществляемое с целью наделения крестьян землей, и огосударствление лесов, а также определение стоимости отчуждаемых угодий и условия оплаты этой стоимости регулируются особыми законами». Оно создавало правовую основу для возможности прямого вторжения государства в отношения земельной собственности, но разразившаяся вскоре Вторая мировая война стала хорошим поводом для того, чтобы отложить выработку закона об аграрной реформе, которая растянулась на два десятилетия.

Уже в 1925 году была предпринята первая попытка создать под Анкарой сельскохозяйственное производство на государственных началах – Ататюрк Орман Чифтлиги. Это имение, специализировавшееся на производстве продукции животноводства, а также пива и вина для снабжения населения Анкары, занимало площадь в 9 тыс. га. Оно было основано самим Кемалем на пустом болотистом участке, приобретённом у частного владельца. Позже в нескольких регионах страны было основано более 20 государственных имений.

Развитие промышленности в эпоху реформ Ататюрка стимулировалось активной политикой импортозамещения. Создавалось множество государственных компаний и банков. По всей стране строились государственные фабрики сельскохозяйственной, текстильной и машиностроительной промышленности.

В декабре 1925 года, как мы помним, была принята норма стимулирования текстильной промышленности. Государственных служащих обязали носить одежду, изготовленную из тканей только отечественного производства, даже если эти ткани стоили дороже, чем импортные. Разница в цене покрывалась бюджетами государственных учреждений и муниципалитетов.

Закон о поощрении промышленности, вступивший в силу с 1 июля 1927 года, предусматривал, что промышленник, намеревавшийся строить предприятие, мог получить безвозмездно земельный участок площадью до 10 га. Он освобождался от налогов на крытые помещения, на земельный участок, на прибыль и некоторых других. На материалы, импортируемые для строительства и производственной деятельности предприятия, не налагались таможенные сборы и налоги. В первый год производственной деятельности каждого предприятия на стоимость выпускаемой им продукции устанавливалась премия в 10 % стоимости.

Изначально Ататюрк активно поддерживал частную инициативу в стране. Однако большая часть торговцев, получив полную свободу, начали вкладывать деньги в развитие торгового бизнеса и перепродажу товаров по спекулятивным ценам, что никак не стимулировало промышленное развитие. Кемалю очень не нравилось, что частные предприниматели игнорировали призывы правительства вкладывать деньги в создание промышленности.

Турецкий табак, одна из главных сельскохозяйственных культур страны, выращивался исключительно французскими компаниями. Торговля табаком и сигаретами контролировалась двумя французскими монополиями – «Режи Компани» и «Нарквиле тобакко». В зависимость от Франции попало большинство турецких крестьян. В связи с этим в 1925 году компания «Режи» была национализирована и переименована в «Текел».

Важным шагом правительства Кемаля стала национализация всех построенных в стране железных дорог. Их издавна контролировали европейские компании. Турецкому правительству принадлежали лишь на некоторые вокзалы в стране. 31 мая 1927 года были основаны «Турецкие железные дороги». Уже 1 июня началась реструктуризация Анатолийской и Транскавказской железнодорожных магистралей, при помощи которых было организовано первое международное сообщение, контролировавшееся турецким государством. При помощи государства начала быстро увеличиваться и сеть внутренних железных дорог. В 1927 году ускорилось и дорожное строительство. К тому времени в Турции имелось лишь 13 885 км дорог без асфальтированного покрытия, и только 4450 км дорог с асфальтированным покрытием, а также 94 моста. В 1935 году было создано Государственное дорожное объединение.

В 1924 году в Турции стали осуществляться регулярные воздушные пассажирские перевозки. Осуществляла их итальянская компания «Аэро эспрессо итальяно». Начав с почтовых рейсов между Анкарой, Стамбулом и Измиром, она затем стала обслуживать международную линию Стамбул – Афины – Бриндизи. В том же году пассажирские перевозки по линии Анкара – Стамбул начала осуществлять германская компания «Юнкерс», а с 1933 года линию Анкара – Стамбул обслуживала американская компания «Кертис-Райт», располагавшая двумя пятиместными самолетами. Деятельность иностранных авиакомпаний продолжалась вплоть до 1936 года, когда эксплуатация воздушных линий перешла в руки государства.

В сентябре 1926 года впервые в Турции, в Анкаре, была введена в строй автоматическая телефонная станция. Она в 1933 году обслуживала 1697 абонентов. Радиовещание было представлено в столице сначала маломощным передатчиком в 5 квт, установленным в 1928 году фирмой «Тюрк тельсиз телефон ТАШ», причём часть акций фирмы принадлежала Деловому банку. В 1936 году радиовещание перешло в руки государства.

Перенос столицы страны в Анкару вызвал здесь настоящий строительный бум. Ведь в качестве столицы город приходилось отстраивать почти с нуля. Сначала турецкие строители работали только в качестве служащих иностранных строительных фирм, а затем и сами становились подрядчиками.

Мировой экономический кризис больно ударил по экономике Турции. Тогда Ататюрк и особенно Исмет больше внимания стали уделять государственному регулированию экономики. Эта политика получила название этатизма. Правительство значительно расширило государственный сектор в сфере промышленности и транспорта, одновременно открыв рынки для иностранных инвесторов.

В 1933 году, по окончании Великой депрессии, было объявлено о проведении первой пятилетки по образцу СССР. Этот план был разработан для того, чтобы стимулировать компании увеличивать добычу и переработку турецкого сырья. Первыми крупными турецкими компаниями стали заводы по производству сахара и цемента. В 1928 году правительство начало строить мощные электростанции, чтобы обеспечить новые производства электроэнергией. По всей стране стали строиться литейные, сталелитейные, керамические и химические заводы, наладилось производство бумаги. Благодаря проводимой Кемалем Ататюрком экономической политике в 30-е годы Турция заняла третье место в мире по темпам промышленного развития.

Ататюрк полагал, что в условиях Турции нельзя полагаться лишь на результаты экономической деятельности индивида, поскольку успех больших и важных дел обеспечивается участием государства.

Заметим, что впервые применил термин «этатизм» в Турции премьер Исмет Инёню. В речи 30 августа 1930 года он заявил: «Либеральные взгляды трудно воспринимаются в нашей стране. В экономике мы практически умеренные этатисты… Каждый в нашей стране ищет повсюду помощи у казны. Город, не имеющий электричества, район, лишённый порта, человек, не находящий работу, – все обращаются к правительству… Можно ли понять эту страну, если полностью отказаться от этатизма и любое благополучие ожидать от деятельности владельцев капитала?»

Во время обсуждения в октябре 1930 года правительственной программы Инёню заместитель министра экономики Шереф говорил о том, что понятие национальной экономики означает не замену частного предпринимательства государственным, а их сотрудничество, поскольку государственное вмешательство должно поощрять и укреплять частную инициативу. В то же время он отмечал, что «в экономике существуют определенные доминирующие позиции… Никогда правительство не позволит частной инициативе свободно и бесконтрольно занимать эти позиции… Государство всегда и полностью будет владеть ими и благодаря этому сможет поддерживать и частную деятельность… Если важнейшие позиции в экономике отдать в анархическое распоряжение либерализма, то за один год будут растрачены результаты усилий, предпринятых за десятилетие».

О начале этатистских мероприятий в экономике говорил и Кемаль-паша. В январе 1931 года он заявил: «Программа нашей партии по своему направлению – полностью демократическая и народная программа; вместе с тем, с экономической точки зрения она – этатистская». Кемаль также подчёркивал, что этатизм не противостоит частной инициативе: «В развитии страны большое значение имеет деятельность крупных торговцев, владельцев фабрик, крупных землевладельцев, владельцев чифтликов. Нормально работающие и использующие технику владельцы капитала пользуются льготами и поддержкой».

В сельском хозяйстве Кемаль поощрял механизацию в деревне, которая проводилась главным образом в интересах владельцев современных ферм. В рамках этой программы освобождались от воинской обязанности крупные землевладельцы; предоставлялись таможенные льготы на ввоз горючего и химикатов, используемых в механизированных хозяйствах; и предоставлялись государственные льготы при закупках земледельцами сельскохозяйственных машин.

На конгрессе правящей Народно-республиканской партии в мае 1931 года была принята обновленная партийная программа, в основе которой лежала концепция этатизма. Локомотивом экономики был назван промышленный сектор, а его основным инвестором – государство.

С 1933 года преобладающее, а порой монопольное участие государства в создании новой экономики за счёт бюджетных ассигнований приобрело плановый характер и сопровождалось активной пропагандистской поддержкой партийных структур НРП, народных домов и т. п. Переход к этатистским мерам в экономике сопровождался полемикой в печати. Этатизм оспаривали идеологи Либерально-демократической партии (ЛДП), созданной в августе 1930 года с согласия Мустафы Кемаля его сподвижником Фетхи (Окьяром). Кемалисты вновь пытались создать послушную оппозиционную партию, на этот раз названную Либерально-демократической. Однако, как и в 1925 году, карманная оппозиционная партия в короткое время стала центром притяжения и для реальной оппозиции, что предопределило ее судьбу. К тому же идеи либерализма казались неактуальными в условиях мирового экономического кризиса и краха либеральных экономических концепций. Поэтому партия Фетхи уже в ноябре 1930 года вынужденно объявила о самороспуске.

Либерально-демократическая партия рождалась так. Кемаль попросил Фетхи направить ему письмо с проектом создания новой партии. Тот согласился, но тотчас обратился к председателю Народно-республиканской партии с пожеланием, чтобы обе партии работали в тесном сотрудничестве. Тот согласился, а Кемаль уверил Фетхи: «Я буду вам искренне помогать, для начала вам необходимы деньги, скажите, сколько вам потребуется».

Кемаль был очень доволен и объяснил: «Очень хорошо иметь две партии в Национальном собрании. Это позволит обсуждать проблемы, критиковать недостатки и изыскивать новые возможности развития. Таким образом, мы сможем избежать вооруженных выступлений против нашего режима». И пообещал: «Я дам вам сорок или пятьдесят наших друзей… Сколько депутатских мест хотели бы вы на будущих выборах?» – «Нужно сто двадцать депутатов, примерно треть нынешнего состава, чтобы партия смогла работать серьезно и быть достойно представлена в Совете министров», – пояснил Фетхи. Исмет, однако, счел, что новоявленной оппозиции хватит и 50 мест. В конце концов сторговались на 70.

«Обе партии будут как мои приемные сыновья, – объяснял Кемаль Фетхи и Исмету. – Я буду словно ваш отец и буду одинаково относиться к обеим партиям. Уверяю вас». Друг Кемаля Нури стал генеральным секретарем Либерально-демократической партии, а его сестра Махбуле стала членом новой партии.

11 августа 1930 года Кемаль писал Фетхи: «Я рассматриваю как принцип республиканского режима, что партия, созданная на его основе, свободно обсуждает национальные проблемы». И напомнил, что президент Народно-республиканской партии – Исмет, а потому он, Кемаль, заверяет, что будет беспристрастен к обеим партиям, причем Либерально-демократическая партия будет свободно действовать на всей территории Турецкой Республики.

Новая партия выступает за то, чтобы снизить налоги, замедлить темп промышленного строительства, привлечь иностранные капиталы, уменьшить вмешательство государства в жизнь граждан и частных предприятий, расширить политические права женщин и активизировать сотрудничество с Лигой Наций. Когда оппозиция критиковала диктатуры Сталина и Муссолини и высказала крамольную мысль о контроле парламента над правительством, Исмет ответил: «Иностранные капиталы – это займы, угрожающие национальному суверенитету; только промышленное развитие, осуществляемое государством, способно эффективно защитить нас, а европейская демократия – всё еще слишком большая роскошь для нас». «Вы – идеалист, вы совершенно не знаете жизни, – заявил Исмет одному из лидеров ЛДП Ахмету Агаоглу, когда тот упрекнул его в том, что он предоставил только десять минут в Национальном собрании для дискуссии по важному закону. – Люди хотят денег! А политики претворяют в жизнь свои прихоти. Этого вы так и не поняли».

Когда Фетхи 5 сентября прибыл в Измир, сорок тысяч энтузиастов на лодках устремились к его кораблю с лозунгами: «Да здравствует наш спаситель, да здравствует свобода!» Его автомобиль с трудом проехал сквозь толпу, так как все стремились поцеловать ему руку, дотронуться до его одежды. Вдруг произошло столкновение между сторонниками Фетхи и манифестантами, мобилизованными правительством и НРП. Докеры объявили забастовку, а здание партийной газеты «Анатолия» окружили демонстранты. Полиция стреляет по демонстрантам, когда они атакуют редакцию. В результате был убит четырнадцатилетний подросток, его труп отец приносит Фетхи со словами: «Вот первая жертва. Мы готовы на другие. Только спаси нас!»

Губернатор Измира, бывший адъютант Кемаля, запретил Фетхи выступить с речью. Тогда глава ЛДП обратился к Кемалю. Тот приказал Исмету, министру внутренних дел и губернатору, разрешить Фетхи высказаться. Они нехотя подчинились. Исмет оправдывался: «Я вынужден был его остановить», – и показал Кемалю фотографии демонстрантов с оружием в руках и разгромленной типографии «Анатолии». В ответ Кемаль определился со своей партийной принадлежностью: «Я – президент Народной партии, наследник Общества защиты прав Анатолии и Румелии. Я связан с ними историей, и ничто не может и не сможет порвать эту связь». 10 сентября Кемаль снова стал президентом партии. Фетхи он объяснил: «Народ потянулся к вам. А партия, поддерживающая государственную власть, нуждается в моей помощи…»

В 1930 году Ататюрк пошел на эксперимент с «управляемой демократией», попытавшись создать ручную оппозиционную партию во главе со своим давним другом и соратником Али Фетхи. Но видя ее немедленный и ошеломляющий успех, Ататюрк поспешил упразднить ее. Вся проблема «карманной» оппозиции заключается в том, что правительство не предполагает ее прихода к власти, но деятели оппозиции власти хотят и стремятся завоевать популярность у народа. Тем самым они невольно дестабилизируют политическую ситуацию и авторитарный режим, и это становится началом их конца. ЛДП в этом отношении не была исключением.

Муниципальные выборы, проходившие до 22 октября, характеризовались тем, что впервые с момента создания республики женщины принимали участие в голосовании. Исмет запустил в ход весь административный ресурс, чтобы обеспечить победу своим кандидатам. Избирательная кампания протекала в напряженной обстановке. В момент объявления официальных результатов кандидаты Либеральной партии победили только в одном городе – Самсуне; через несколько недель Государственный совет признал выборы там недействительными. Как Фетхи, так и иностранные наблюдатели отмечали нарушения во время выборов: манипуляции с урнами, избиение либеральных кандидатов и исключение их из списков в ряде районов Стамбула, отсутствие бюллетеней Либеральной партии в Зонгулдаке. 15 ноября 1930 года Али Фетхи обвинил власти и конкретно министра внутренних дел в фальсификации выборов. Дебаты продолжались около 15 часов в присутствии Кемаля и дипломатического корпуса.

Десять депутатов проголосовали за недоверие министру, только десять, хотя четырнадцать депутатов были членами Либеральной партии. Как далеко это от пятидесяти, семидесяти или ста двадцати депутатов, принявших участие в дискуссии в Ялова. 17 ноября Фетхи направил Кемалю письмо, сообщающее о роспуске Либеральной партии, которая «могла бы составить политическую оппозицию Мустафе Кемалю»: «Как основатель партии, я считаю невозможным поддерживать политическую организацию, находящуюся в подобной ситуации».

– Какая партия выиграла? – спросил Кемаль у одного из своих доверенных лиц.

– Разумеется, наша партия, мой паша!

– Нет, никакая партия не выиграла.

– Почему мой паша?

– Выиграла партия админстративного ресурса. Партия губернаторов, супрефектов, чиновников, полиции, жандармерии. Запомни это!

На муниципальных выборах Либеральная партия получила примерно одинаковое количество голосов с Народной партией в Адане; 70 процентов голосов Народная партия получила в Трабзоне и треть голосов – в Стамбуле.

«Правильно ли мы поступили, создав Либеральную партию?» – спросил Кемаль своих соратников. Все шестеро единодушно ответили «да».

Мэр-либерал Самс прибыл на официальный обед с опозданием, и когда Кемаль поднял свой бокал, мэр не дотронулся до своего.

– Господин председатель муниципального совета, вы считаете, что пить грешно?

– Нет, я уже отобедал!

– Как? Вы игнорируете мое прибытие?

– Нет, я знал об этом и даже ожидал вашего прибытия!

– Тогда вы могли бы подумать о том, что мы будем обедать вместе!

– Действительно, я надеялся на это. Но я не получил приглашения!

Гази повернулся к губернатору: «Вы предупредили мэра о нашем прибытии и совместном обеде?»

Губернатор не отвечает. Через несколько мгновений, когда мэр собрался покинуть президентский стол под предлогом: «Завтра у меня слишком много дел», Кемаль взорвался. Через два дня губернатор был отправлен в отставку вместе с начальником полиции и руководителем местного отделения Народной партии.

Об основных направлениях пятилетнего плана 9 января 1934 года сделал заявление для прессы министр экономики Джеляль-бей (Баяр), будущий президент Турции: «Создать возможности производства товаров, необходимых и в мирное и в военное время – наша экономическая необходимость… Прежде всего речь идёт о производстве текстильных товаров, для чего в стране имеется сырьё в достаточном количестве. Имеется в виду план строительства фабрики в Кайсери, он готов и в ближайшее время строительство начнётся и закончится в 1935 году. Вторая фабрика будет построена в Назилли, где завершение строительства планируется на 1936 год».

Комментируя эту информацию, газета «Актам» отмечала, что выполнение пятилетки возложено на государство, поскольку частный сектор реализует план слишком медленно и преследует свои собственные интересы прибыли, а не ориентируется на «высшие экономические интересы нации». К тому же частное предпринимательство обладает ограниченными возможностями, гонится за лёгкой прибылью. Другая газета, «Ени Асыр», писала 12 января 1934 года, что «западные капиталисты лишены теперь возможности эксплуатировать народы так, как это было раньше. Огромная Россия закрыла свои двери перед промышленностью Запада, в Индии объявлен бойкот иностранным товарам, в умах всех народов утвердилось сознание национальной независимости и национальной экономики». Эти идеи, несомненно, были близки Ататюрку.

В 1935 году принцип этатизма был повторен в новой редакции программы НРП, а в 1937 году его включили и в конституцию. Некоторые кемалисты идею этатизма стали провозглашать в качестве третьего мирового пути для Турции, в отличие от капиталистического и социалистического. Различия в оценках целей этатизма были и в руководстве государства. Исмет Инёню больше абсолютизировал предназначение этатистских мер, чем Ататюрк, что грозило неконтролируемым ростом бюрократии. Кемаль Ататюрк больше склонялся на сторону министра экономики Дж. Баяра, считавшего этатизм лишь вынужденной, временной мерой, вызванной кризисом, и выступавшего за поощрение частного предпринимательства и за развитие свободного рынка там, где это будет возможно.

В эти годы среди наиболее важных этатистских мер надо отметить принятие законов о создании государственных экономических организаций (ГЭО) – Сумербанка и Мореходного банка (1933 год), Этибанка (1935 год) и Народного банка (1938 год.) и Управления сахарных заводов (1935 год). 27 мая 1938 года состоялось подписание в Лондоне соглашения о предоставлении Англией кредита Турции в размере 16 млн фунтов стерлингов на строительство металлургического комбината, а в 1939 году было учреждено Управление металлургических предприятий Турции.

Учреждение государственных предприятий, банков и обществ было связано не только с национализацией собственности иностранных компаний и банкротством некоторых частных национальных компаний, попытавшихся заняться железнодорожным строительством, горнодобывающей, цементной и сахарной промышленностью. Не менее важную роль играло строительство на бюджетные средства новых предприятий.

Система госзакупок постепенно распространилась на значительную долю собранного урожая зерна, сахарной свёклы, табака, чая, фундука, изюма, хлопка, шерсти, тифтика и другой продукции. Это позволяло в известной степени регулировать закупочные цены в деревне.

В июле 1931 года турецкое правительство приняло новый закон о земельном налоге, который распространял налогообложение на все частновладельческие земли, включая пустоши, и освобождал от налогов образцовые и опытные поля, сады, орешники, фермы, принадлежавшие государству, муниципалитетам или организациям и ставившие цель улучшение методов земледелия. Налоговые льготы получали «владельцы образцовых хозяйств», то есть сельские бизнесмены.

Некоторую роль в развитии сельского хозяйства играли государственные имения, начало которым положило создание по инициативе Кемаля лесного хозяйства в окрестностях Анкары. Они были расположены в различных климатических регионах страны и обладали правом льготного импорта элитных семян, садовых саженцев, породистого скота, сельхозоборудования, удобрений и т. п. с последующим снабжением всем этим частных хозяйств.

Подобные мероприятия правительства не могли существенно улучшить положение крестьянства, страдавшего от многочисленных феодальных пережитков, но в результате их реализации постепенно увеличилась прослойка мелких земельных собственников и укрепился сектор мелкотоварного производства.

Однако и в конце 1930-х годов, в конце правления Ататюрка, основной для крестьянства вопрос о земле оставался нерешённым. Стремясь не допустить обострения политической ситуации в деревне, меджлис еще в 1935 году начал разработку законопроектов о земельной реформе. В феврале 1937 года он принял поправку к 74-й статье конституции страны о праве частной собственности. Государство получило право вмешиваться в отношения земельной собственности, но начавшаяся вскоре Вторая мировая война заставила отложить вопрос об аграрной реформе, так как в условиях военного времени нельзя было допустить падения товарного сельскохозяйственного производства, неизбежного в первые годы проведения реформы. Поэтому выработка закона об аграрной реформе растянулась на долгие годы.

В среде турок существовала относительно небольшая группа крупных торговцев. На экономическом конгрессе 1923 года в Измире семейства Авундукзаде, Немлизаде (Стамбул), Ушакизаде (Измир), Кыннаджызаде (Анкара) и другие требовали всемерно поддержать национальный частный сектор в противовес иностранным и нетурецким компаниям. От имени созданного в Стамбуле Национального турецкого союза они настаивали на роспуске Стамбульской торговой палаты, поскольку в её руководстве преобладали немусульмане и деятельность палаты не отвечала интересам торговцев-турок. Последние требовали организовать крупный торговый национальный банк для предоставления дешевых кредитов турецкому национальному частному капиталу. В 1924 году, уже через год, такой банк, названный Деловой, был учреждён при личном участии Кемаля и ряда депутатов меджлиса, прежде занимавшихся торговлей, в качестве учредителей-акционеров среди них был и Ушакизаде (в то время – тесть Кемаля). На создание этого банка Кемаль распорядился выделить 250 тыс. лир из средств, собранных от пожертвований различных мусульманских организаций, главным образом в Индии, в фонд борьбы против империалистов. Было выпущено 100 тыс. акций достоинством 10 лир каждая, за первые четыре месяца деятельности банка его оплаченный капитал возрос до 409 тыс. лир. Уже в первые годы деятельности он приобрел 40 % акций компании «Тюрк тельсиз телефон ТАШ», построил крупнейший тогда в Анкаре отель «Анкара-палас», купил и реорганизовал фабрику шерстяных тканей, предоставил кредиты нескольким анкарским торговцам, экспортировавшим тифтик и шерсть. В 20-е годы в Турции появилось 135 акционерных компаний с местным (турецким и инонациональным) капиталом, который составлял в сумме около 70 млн лир.

Свои первые успехи в торговле в 1920–1930-е годы ярко запечатлел первый турецкий миллионер Вехби Коч, в то время ещё не являвшийся им. Он вспоминает в своих мемуарах, что тогда вся торговля Анкары была в руках армян, греков и евреев. Турки-мусульмане жили скромно и в своем большинстве трудились под началом инонациональных капиталистов.

А во внутренней торговле активную роль играли партийные и государственные функционеры. Писатель Петр Павленко, побывавший в 1927 году в Турции, отмечал: «Секретари кемалистских райкомов торгуют шерстью, агитаторы приписались к биржам».

С 1 июня 1927 года промышленникам были предоставлены немалые льготы. Так, бизнесмен, намеревавшийся строить предприятие, мог рассчитывать на получение безвозмездно земельного участка до 10 га. Он освобождался от налогов на крытые помещения, на земельный участок, на прибыль и т. п. С материалов, импортируемых для строительства и производственной деятельности предприятия, не взимались таможенные сборы и не платились налоги. Перевозка такого рода материалов по железной дороге и на судах осуществлялась со скидкой в 30 %. В первый год производственной деятельности каждого предприятия на стоимость выпускаемой им продукции устанавливалась премия в 10 % стоимости.

Кемалистское государство стремилось также смягчить неблагоприятное воздействие на турецкую промышленность таможенного тарифа. Приложенная к Лозаннскому договору торговая конвенция устанавливала, что на пятилетний период с 1924 по 1929 год ввозными тарифами в Турции «будут оттоманские тарифы, вступившие в силу 1 сентября 1916 года». Это означало, что в течение пяти лет турецкое правительство не могло по своему усмотрению повышать таможенные тарифы на импорт. Благодаря этому было выгодно ввозить потребительские товары. Поэтому в 1924 году текстиль и продукты питания составляли около 70 % турецкого импорта, а в 1928 году – около 52 %.

Средством смягчения неблагоприятного воздействия тарифа стало установление государственной монополии на продажу или производство табака, соли, спичек, сахара, нефтепродуктов, алкоголя и взрывчатых веществ. Государство, предоставляя на эти товары концессии или действуя в этой сфере самостоятельно, обеспечивало от монополий пятую часть бюджетных поступлений. В 1929 году, когда был установлен полный контроль государства над внешнеторговым регулированием, был принят таможенный тариф, предусматривавший увеличение пошлин примерно на 50 %.

При Кемале национальный частный капитал получил возможность развиваться также в текстильной промышленности, прежде всего хлопчатобумажной. Она была привязана к районам производства хлопка и его вывоза и размещалась в достаточно развитых Аданском и Эгейском районах, вдали от влиятельных стамбульских импортёров нетурецкого происхождения, специализировавшихся на импорте дешёвой мануфактуры. В этой отрасли строились крупные государственные текстильные предприятия, в том числе с советской помощью. Однако и частный сектор здесь сохранял важные позиции. Его доля в производстве хлопчатобумажной пряжи составляла в 1942 году 64 %, а шерстяной пряжи – 54 %. Строжайший валютный контроль, введенный после мирового кризиса начала 30-х годов, также стимулировал промышленное развитие.

Для аграрной Турции утверждение заимствованного у Европы права частной собственности, в том числе на землю, стало подлинной революцией. Гражданский кодекс 1926 года закрепил ее результаты. Теперь помещики стали собственниками своих прежде формально арендуемых у султана земель. Среди крестьян от введения права частной собственности на землю выиграли прежде всего те, кто арендовал землю непосредственно у государства. Они тоже стали полноправными собственниками.

Ататюрк и Исмет Инёню считали оправданным и необходимым установление государственного контроля в экономике. Главной их целью было экономическое развитие Турции, устранение иностранного влияния в экономике и создание единого внутреннего рынка. Иногда от иностранного влияния стремились избавиться любой ценой, не думая о последствиях. Так, было принято неоправданное решение об отказе от полной эксплуатации Стамбульского торгового порта, так как там господствовали иностранные компании. Основные торговые потоки были перенаправлены в другие, менее развитые порты, что способствовало развитию городов, но не покрывало убытки, получаемые от ограничения эксплуатации Стамбульского порта. В то же время, несмотря на этатизм, благодаря Ататюрку в стране поощрялась частная инициатива. Он считал ее важнейшим элементом развития экономики и не собирался копировать советскую модель с полным огосударствлением собственности.

В то же время реформы Ататюрка затронули главным образом города. А ведь в деревне до сих пор живет почти половина населения Турции, а при Ататюрке жило свыше 80 % населения.

Экономический конгресс, созванный в Измире в феврале 1923 года, поставил задачу перехода от мануфактур и кустарного производства к крупным фабрикам и заводам, основания отраслей промышленности, для которых в Турции имелось небходимое сырьё. Правительство активно поощряло использование сельскохозяйственных машин. С этой целью был принят ряд законов, поощрявших тех крестьян, которые активно применяли сельскохозяйственную технику. Если в 1925 году во всей Турции насчитывалось лишь 20 тракторов, то уже в 1953 году их стало 34 000. Для улучшения орошения земель в период правления Ататюрка было построено около 15 тысяч оросительных сооружений. Правительство также помогало кооперативам, снижая железнодорожные тарифы на перевозку фруктов, инжира, зерна и другой продукции сельского хозяйства.

В 1924 году было учреждено Министерство продовольствия, земледелия и скотоводства, которое занялось организацией образцовых ферм, призванных показать туркам, как наилучшим образом можно и нужно вести хозяйство.

Османские военачальники и офицеры османской армии издавна были крупными землевладельцами и владели поместьями и роскошными усадьбами. Крестьяне же в эпоху Османской империи были бесправными и никакими правами собственности не обладали.

При Ататюрке государство распределяло среди безземельных и малоземельных крестьян национализированную вакуфную собственность, государственные земли и земли покинувших Турцию или умерших армян и греков. При этом поощрялось создание сельскохозяйственных кооперативов.

Важным шагом стала отмена натурального налога ашара, в рамках которого собиралась в качестве налога десятая часть приплода домашних животных.

Феодальный ашар, давая от четвертой до пятой части всех доходов бюджета, был чрезвычайно обременителен и для помещиков, и для крестьян.

Земельная реформа оказалась одной из самых растянутых по времени из проведенных Ататюрком реформ и продолжалась еще много лет после его смерти. Он была начата еще в середине 30-х годов, лишь к 1945 году она была обеспечена необходимой законодательной базой. Однако и принятые законы было сложно интерпретировать и исполнять. Например, согласно Закону № 4753, фермеры получали право владения землёй, но закон на практике исполнялся далеко не всегда. Многие крестьяне просто не понимали суть реформы, а чиновники неверно интерпретировали отдельные ее пункты. Наделение крестьян землей растянулось на долгий срок, хотя феодальные пережитки были ликвидированы достаточно быстро.

До 1945 года правительство так и не приступило к переделу земли в пользу крестьян. Была лишь разрешена продажа в рассрочку и распределение казённых и покинутых земель, но все эти угодья передавались главным образом лишь туркам-мухаджирам (иммигрантам, прибывшим в 1920-х годах из Балканских стран в рамках программ обмена населения с Турцией, и тем, кто был переселён по политическим мотивам из одних районов страны в другие. Безземельные и малоземельные крестьяне мало выиграли от осуществленной в 1925–1935 годах передачи казённых и вакуфных земель в руки частных владельцев. Эти земли смогли купить лишь наиболее зажиточные крестьяне. Правда, законодательство предусматривало продажу государственных и вакуфных земель в первую очередь безземельным крестьянам и лишь потом крестьянам, располагавшим участками менее 4,5 га. Однако наиболее доходные земли – виноградники, оливковые плантации и орешники – подлежали продаже с торгов и доставались лицам, предложившим наибольшую сумму, т. е. помещикам и кулакам.

Аграрные преобразования Ататюрка наряду с ростом частной земельной собственности предусматривали и формирование товарных крестьянских хозяйств и тем самым расширение социальной базы режима. Закон о поселении от 14 июня 1934 года предписал министерству внутренних дел выработать единую программу освоения и заселения районов страны. Вся территория Турции была разделена на три зоны: а) области с населением, «принадлежащим к турецкой культуре»; б) области, куда следует перемещать население, «приобщающееся к турецкой культуре», то есть ассимилируемые нетурецкие группы населения; в) области, в которых по социально-экономическим, военно-стратегическим и иным причинам поселение временно запрещено. Этот закон касался в первую очередь перемещений представителей национальных меньшинств, что способствовало процессу ускорения их туркизации. Прежде всего, речь шла о языковой ассимиляции курдов, а также черкесов, армян и греков. Последующие дополнения к этому закону коснулись прежде всего еврейского населения. Уже в июне 1934 года местные власти начали массовое выселение евреев из Восточной Фракии и Дарданелл. Переселение евреев происходило часто без предварительного извещения, поэтому переселяемые вынуждены были оставлять всё своё имущество.

Принятый 21 июня 1934 года Закон о необходимости иметь «каждому турку кроме имени так же и фамилию» вынуждал представителей национальных меньшинств – евреев, греков и армян отказываться от своих традиционных фамилий и принимать новые турецкие фамилии в ходе кампании «гражданин, разговаривай по-турецки».

Когда изменения в законодательстве вступали в противоречие с конституцией 1924 года, в неё вносились поправки. Так, прежняя редакция 2-й статьи («Религия Турецкого государства – ислам, официальный язык – турецкий, столица – Анкара») в 1937 году была расширена за счет включения в неё «шести стрел» разработанной Ататюрком программы НРП, в том числе принцип этатизма.

В 1930-е годы получила развитие муниципальная собственность. Закон 1930 года о муниципалитетах предоставил им широкие полномочия по установлению прав владения над вакуфными участками, а также бесхозными, ничейными земельными участками и другим недвижимым имуществом. Прежде всего имелась в виду недвижимость, брошенная греческими и армянскими беженцами. Устанавливалось, что одна из обязанностей муниципалитета – контроль над ценами. На практике речь шла о таких товарах местного производства, как мясо, хлеб, дрова, каменный уголь для отопления, овощи и фрукты.

Появление на рынке фабричной продукции национального производства (сахар, цемент, ткани и т. п.) сопровождалось установлением на них государством фиксированной цены. В 1936 году был принят закон № 3003 о контроле и установлении властями производственных и продажных цен на промышленные изделия. Власти старались пресечь попытки некоторых бизнесменов завышать цены, например, на хлопчатобумажные ткани, используя новые защитительные тарифы. В течение 1930-х годов турки-предприниматели все активнее проникали в различные сферы коммерческой деятельности.

В ноябре – декабре 1925 года Советский Союз посетила турецкая сельскохозяйственная делегация во главе с министром сельского хозяйства Сабри-беем. Советско-турецкая торговля во внешней торговле Турции тогда не превышала 3–4 %. Турция нуждалась прежде всего в промышленной продукции Германии, Франции, Англии, Италии, США, куда она экспортировала свои традиционные табак, сухофрукты, хлопок. Роль СССР была значительна лишь в снабжении Турции нефтепродуктами, обгоняя в этом отношении даже американскую «Стандард Ойл».

Вопрос о советском опыте обсуждался, когда премьер-министр Турции Исмет-паша посетил СССР с официальным визитом с 25 апреля по 10 мая 1932 года. А через десять дней, 22 мая, Исмет-паша и министр иностранных дел Тевфик Рюштю Арас отправились пароходом в Италию. Там они были приняты королём Италии и Муссолини. Последний обещал кредит в 300 млн итальянских лир (32 млн турецких лир), из них треть – деньгами, но из него была предоставлена лишь небольшая часть.

Более успешно развивалось сотрудничество с СССР. «В Москве нас встретили с большими почестями, – писал Ф.Р. Атай, – среди встречавших были Молотов, Литвинов. Официальный протокол был полностью соблюдён, нам было оказано большое уважение». В Кремле переговоры начались встречей со Сталиным, Молотовым и Литвиновым. Основными вопросами стали экономическая помощь Турции, торговые отношения и вопрос о кредите. Атай писал: «Феномен пятилетнего плана в России следует рассматривать не с точки зрения требований экономики, а как требование борьбы за независимость. Это примерно так же, как мы потребовали самопожертвования от народа Турции во имя победы у Сакарьи. Строительство Днепрогэса, Харьковского тракторного завода и т. п. стало таким же самопожертвованием, потребованным Москвой от русского народа. Когда русские приступили к выполнению пятилетнего плана, европейцы говорили: столь тяжкие трудности люди не выдержат, восстанут; русская техника не сможет обеспечить работу этих заводов, режим рухнет. Однако восстание не произошло, заводы заработали».

Турецкий журналист, равно как Кемаль и другие турецкие политики, вряд ли представляли, какую страшную цену, в том числе миллионы человеческих жизней, которые унесли голод и насильственная коллективизация, пришлось заплатить Советскому Союзу за предвоенные пятилетки. Было решено попробовать пятилетнее планирование и в Турции.

Интересно, что турецкий план как единый документ так и не был найден. Судя по газетным сообщениям, в виде серии докладов по отдельным отраслям турецкий план был подготовлен в течение 1933 года и с 17 апреля 1934 года начал официально выполняться. План был введён в действие согласно краткой записке правительства в адрес генеральной дирекции Сумербанка. Это были документы, доклады, списки, уже позже объединённые в название «Первый пятилетний промышленный план». «Можно считать, – писал в 1964 году Мехмет Тургут, будущий министр промышленности Турции, – что с принятием первого плана экономического развития Турции в стране было положено начало этатизму».

Под впечатлением визита в Италию в главе о фашизме Ф.Р. Атай писал, что если наступивший кризис продолжится, установление нового порядка не ограничится мелкими коррективами к экономике: «Либерализм нашёл для себя самую приемлемую модель в демократии. Новый порядок, несомненно, будет искать свою собственную модель… Критика в адрес демократии началась после того, как демократии не смогли найти способы предупреждения анархии и кризиса… Народ устал от болтовни». Тем не менее ни при жизни Ататюрка, ни после его смерти дело до установления в Турции тоталитарного режима так и не дошло. Да и по части репрессий по отношению к своим оппонентам кемалистский режим значительно уступал не только тоталитарным диктатурам, но и многим современным ему авторитарным режимам в Европе.

Фалих Рыфкы Атай, сравнивая визиты в СССР и в Италию, писал о необходимости «извлечь опыт из ленинизма в России, муссолинизма в Италии». Он отметил, что именно мировой кризис породил понятие плановой экономики: «Ныне повсюду на первом месте, в прессе, исследованиях, оказываются плановики. Одновременно с разговорами о кризисе используются термины дирижируемая экономика, плановая экономика. Как вы назовёте таких плановиков – коммунистами, социалистами, фашистами, государственниками? Среди плановиков есть все, они противостоят друг другу, но несомненно, что они едины в одном – индивидуалистическая и либеральная экономическая система умерла, идут поиски нового режима».

Подписание окончательного протокола о советском кредите Турции состоялось 21 января 1934 года. Кредит предоставлялся в виде машин и оборудования для строительства двух текстильных комбинатов. Советская сторона обеспечивала также помощь в проектировании, строительстве комбинатов и монтаже оборудования. Кредит был беспроцентный, сроком на 20 лет. Предусматривалось, что оборудование будет поставлено в течение 4 лет с момента вступления протокола в силу. Турецкая сторона обязывалась дважды в год осуществлять платежи по кредиту в турецких лирах в пересчете на доллары по курсу, существующему на день платежа на биржах Лондона, Нью-Йорка и Стамбула. На суммы, подлежащие выплате, советская сторона закупала в Турции необходимые товары. Советский кредит давал возможность Турции сделать первые практические шаги в деле индустриализации страны на государственные средства. Он дал треть всех финансовых средств, предназначенных для исполнения турецкого пятилетнего плана.

Строительство первого в Турции современного хлопчатобумажного комбината в Кайсери Туркстрой осуществил в 1934–1936 годах, а второго, в Назилли, – в 1935–1937 годах. 16 сентября 1935 года состоялось торжественное открытие комбината в Кайсери в присутствии Ататюрка, членов правительства, советских специалистов и десятков тысяч турецких зрителей. Джеляль Баяр в своём выступлении отметил, что недавний мировой кризис показал: будущее стран, сосредоточивших свои усилия только на сельском хозяйстве, трагично. «Статистика свидетельствует, что первое место в списке импортируемых в страну товаров занимают ткани. Получается, что Турция за бесценок продаёт своё сырье, а за изготовленные из него изделия платит дорого… Комбинат в Кайсери станет не только памятником турецко-советской дружбы, но и блестящим примером заново созданной и удивившей весь мир крупной советской индустрии… Советские специалисты и рабочие показали блестящие образцы трудовых усилий, спасибо им».

В такой же торжественной обстановке, и опять в присутствии Ататюрка и Баяра, 9 октября 1937 года был открыт комбинат в Назилли, включавший в себя первую в Турции фабрику набивного ситца. Численность рабочих на комбинате составила 2400 человек.

В период строительства было подготовлено в СССР для работы на комбинатах больше 140 квалифицированных турецких рабочих, мастеров и техников, прошли стажировку более 15 инженеров. При комбинате в Кайсери было создано профессионально-техническое училище, которое готовило квалифицированных рабочих не только для названных комбинатов, но и для других текстильных фабрик страны. После завершения строительства оба комбината поступили в ведение Сумербанка.

Летом 1932 года Турция была принята в Лигу Наций. В 1930-е годы Турция предприняла в целом успешные шаги по определению своего места в международной политике, основываясь на принципах Лозанны, на провозглашенном Ататюрком лозунге «мир в стране, мир в мире». В 1930 году произошло историческое событие – визит премьер-министра Греции Венизелоса в Турцию. Два бывших врага встретились почти как друзья. Греческое правительство установило мемориальную доску на доме в Салониках, где было написано: «Гази Мустафа Кемаль, выдающийся борец за турецкую нацию и активный участник Балканского союза, родился в этом доме».

Румыно-турецкий договор 1933 года о дружбе, арбитраже и ненападении, предшествовал, вместе с другими договорами, созданию Балканской Антанты (Балканского пакта). Этот союз Греции, Румынии, Турции и Югославии был заключен в Афинах в 1934 году, чтобы сохранить сложившееся после Первой мировой войны соотношение сил на Балканах.

В мае 1928 года король Аманулла стал первым главой государства, посетившим республиканскую Турцию. Отношения Анкары с Афганистаном, Ираном и Ираком увенчались в 1937 году заключением Саадабадского пакта, оформившего политический блок этих стран. Он был подписан в Саадабадском дворце Тегерана и предусматривал неприкосновенность общих границ, отказ от агрессии, невмешательство во внутренние дела и т. д. В преамбуле пакта отмечалась общая цель всех четырех участников пакта: «обеспечение мира и безопасности на Ближнем Востоке путём предоставления гарантий в дополнение к тем, которые предусмотрены Соглашением Лиги Наций».

Начиная с 1933 года, турецкая дипломатия стала зондировать возможность пересмотра Лозаннской конвенции 1923 года, чтобы добиться ремилитаризации проливов. Ведь пока что Турция была обязана демилитаризовать Босфор и Дарданеллы и допустить в Стамбул международную комиссию по наблюдению за выполнением конвенции. Военные корабли нечерноморских держав могли заходить в Чёрное море фактически без каких-либо серьёзных ограничений. В результате инициативы Турции, поддержанной СССР, в июне – июле 1936 года на международной конференции в Монтрё была выработана новая международная конвенция о проливах, действующая и поныне.

Советская сторона поддержала требование Турции о ремилитаризации проливов и даже изъявила готовность сама их вооружить. Но турки такое предложение отвергли, справедливо полагая, что при наличии советских войск и флота в проливах турецкий суверенитет будет существенно ограничен.

Англию не удовлетворяли предполагаемые ограничения прохода через проливы для военных кораблей нечерноморских держав, короткие сроки их пребывания в Чёрном море и обязательно фиксируемая цель посещения Чёрного моря. Советская же сторона была против пункта об ограничении прохода через проливы военных судов черноморских держав.

Оказалась неприемлемой для советской стороны и турецкая позиция, предусматривавшая ограничение тоннажа военных кораблей черноморских стран при проходе через проливы. Турцию интересовала прежде всего ремилитаризация проливов, режим самого Чёрного моря и безопасность черноморских стран её интересовали в меньшей степени. Стало очевидным в этом вопросе совпадение интересов Турции и Англии, в ущерб интересам СССР.

Глава турецкой делегации Арас заявил: «Турция является столь же черноморской, как и средиземноморской страной. Поэтому я больше интересуюсь вопросом о проливах. Что касается остального, я желаю, чтобы было достигнуто соглашение между черноморскими и средиземноморскими державами».

В конце концов был достигнут компромисс. Советская делегация при согласии Турции добилась для черноморских государств права проводить через проливы свои военные суда без ограничения тоннажа. 18 июля 1936 года участники конференции подписали новую конвенцию о режиме проливов. Турция восстанавливала свой полный суверенитет над зоной проливов; ликвидировалась международная комиссия по контролю над проливами, её функции полностью перешли к турецким властям. Подтверждалась полная свобода прохода через проливы торговых судов всех стран в мирное время с соблюдением общепринятых правил санитарного досмотра. Некоторые ограничения предусматривались для торговых судов невоюющих стран, если сама Турция участвовала в военных действиях, а также если считала себя находящейся под угрозой непосредственной военной опасности.

Положения конвенции, касавшиеся военных судов, определяли, что нечерноморские государства могли проводить через проливы в мирное время лёгкие надводные корабли, малые боевые суда, вспомогательные суда, в количестве не более 9 единиц и максимумом общего тоннажа в момент прохода 15 тыс. т. Всего же в Чёрном море нечерноморские державы могли держать каждая корабли общим тоннажем не более 20 тыс. т, а все вместе – не более 30 тыс. т. Срок их пребывания в Черном море ограничивался 21 днём.

В случае увеличения в будущем тоннажа флота самой крупной черноморской державы лимит общего тоннажа в Чёрном море флота нечерноморских держав также мог превысить цифру в 30 тыс. т, но не более чем до 45 тыс. т. Что касается черноморских государств, то они могли проводить через проливы линейные корабли тоннажем свыше 15 тыс. т и подводные лодки.

Конвенция предоставляла Турции исключительное право толковать конвенцию и проводить её в жизнь по своему усмотрению. Это вытекало из принятого на конференции принципа суверенитета Турции над проливами.

18 июля ночью 30-тысячная турецкая армия в соответствии с условиями принятого конференцией протокола вступила в демилитаризованную зону, где её ожидал «застоявшийся» турецкий флот во главе с линкором «Явуз». В целом конвенция Монтрё стала большой победой турецкой дипломатии, полностью восстановившей суверенитет Турции над проливами.

17 июня 1934 года, после банкета в Анкаре в честь шаха Ирана, Ататюрк предложил английскому послу Перси Лорэну поиграть в покер. Игра продолжалась до утра. Затем состоялась беседа, которая завершилась к 10.30 утра. Ататюрк заявил, что питает величайшее уважение к Англии и стремится к дружбе с ней. И спросил: «Почему мы не можем быть ближе друг к другу?» В ответ посол намекнул на наличие «препятствия» в виде близости между Турцией и Россией, хотя и добавил, что для англо-турецкой дружбы это обстоятельство препятствием быть не может.

Успешное развитие турецко-английских отношений достигло своего апогея, когда 4 сентября 1936 года английского короля Эдуарда VIII торжественно встречал на стамбульской набережной президент Турции Мустафа Кемаль Ататюрк. А 20 ноября корабли турецкого флота прибыли с дружеским визитом на Мальту. После всех этих торжеств в Турции об Англии впервые стали писать как о дружественной державе.

Теперь Турция начала предоставлять военные заказы преимущественно английским фирмам. На строительство металлургического комбината в Карабюке английской фирмой «Брассерт» в 1936 году был предоставлен кредит на 3 млн фунтов стерлингов. Однако самым крупным торговым партнером Турции стала Германия. В 1938 году общая сумма кредитов Германии Турции достигала 87 млн лир, причем тогда доллар был равен лире. В октябре 1938 года было подписано соглашение с Германией о кредите в 150 млн марок.

Успешным стало решение Турцией территориального спора с Францией, имевшей мандат Лиги Наций на управление Сирией и присоединившей к ней Александреттский санджак (Хатай), который Турция считала своей территорией.

Долгое время, вплоть до 1936 года, Турция официально не возвращалась к этому вопросу, хотя в санджаке не раз по разным поводам случались столкновения турецкого населения с французскими колониальными властями. Но 9 сентября 1936 года был наконец парафирован франко-сирийский договор, предусматривавший прекращение через три года французского мандата и вступление Сирии в Лигу Наций, причём по этому договору Александреттский санджак вошёл в состав Сирии. Франко-сирийский договор спровоцировал в Турции громкую кампанию против Франции. Появились требования о том, чтобы санджак получил такую же самостоятельность, как Сирия и Ливан.

В октябре 1936 года начались официальные переговоры и дипломатическая переписка между турецким и французским правительствами по поводу Хатая. Турция утверждала, что прежние договорённости о санджаке достигнуты были ею не с Сирией, которой в то время не существовало, а с Францией, причем санджак был передан Франции не безусловно, а условно. Если теперь Франция отказывается от власти в этом районе, суверенитет над ним должен перейти к населению санджака. Франция не имеет права передавать без согласия Турции свои договорные права третьему государству.

Франция в ответных нотах заявляла, что не может согласиться на независимость санджака, в частности, поскольку создание третьего самостоятельного государства – Александреттского (Хатайского) – явилось бы расчленением подмандатной территории (т. е. Сирии) и нарушением условий мандата. Ранее достигнутые договорённости обеспечивали санджаку лишь автономный административный режим, а не особый политический статус. Прежний же автономный режим сохранялся бы и после отмены французского мандата на Сирию. Турция добивалась независимости Александреттского санджака, имея в виду в более или менее близком будущем присоединить его к Турции. Возник таким образом новый конфликт, сопровождавшийся волнениями в санджаке.

Турецкое население отказалось участвовать в выборах в сирийский парламент, происходили столкновения с властями, сопровождавшиеся человеческими жертвами. Турция и Франция перенесли решение Хатайского вопроса в Лигу Наций. Франко-турецкие переговоры прервались, Ататюрк созвал несколько совещаний с начальником Генерального штаба и совершил демонстративную поездку на юг Турции. Распространились слухи о сосредоточении турецких войск на границе с Сирией. Турецкие газеты намекали на возможность «стихийного» выступления приграничного населения для помощи александреттским туркам.

10 декабря 1936 года посол Франции и военный атташе появились в «Павильоне», кабаре в «Анкара Паласе». Едва они расположились, как к ним подошел адъютант Гази и передал, что тот приглашает их к своему столу. С 11 вечера до 3 часов утра «под звуки оркестра и на фоне номеров, исполняемых танцорами», Ататюрк объяснял собеседникам, «что он необычайно ценит дружеские отношения с французами, что их необходимо поддерживать любой ценой и что дипломаты должны найти решение, чтобы передать Хатай Турции». 4 января 1936 года Ататюрк написал своей приемной дочери Афет в Женеву: «Последнее время меня очень беспокоит проблема Хатая».

22 июля 1936 года, через два дня после подписания конвенции в Монтрё, Афет Инан, прибывшая из Женевы, где она проходила обучение, встретилась с Ататюрком в Стамбуле и радостно приветствовала его словами:

– Ну, всё хорошо, у нас больше нет проблем!

– Вовсе нет, у нас проблемы, причем настоящие, – мрачно ответил приемный отец.

– Какие же?

– Искендерун (Александретта)!

– Что ты собираешься делать? – поинтересовалась Афет.

– Мы ее возьмем! – уверенно заявил Кемаль.

– Каким образом?

– Ты увидишь! – пообещал он.

И ведь действительно Ататюрк получил Хатай назад, причем без применения силы. Не желая окончательно испортить дружественные отношения с Турцией, Франция пошла на уступки. В конце января 1937 года на сессии Совета Лиги Наций был принят компромисс, согласно которому Александреттский санджак, сохраняя связи с Сирией в вопросах внешней политики, денежной системы и таможен, должен получить полную самостоятельность в своих внутренних делах и будет оставаться под контролем Лиги Наций. Франция и Турция совместно гарантировали его территориальную целостность. Конституция и статут санджака должны быть утверждены Советом Лиги Наций. Турция получила специальные привилегии по использованию Александреттского порта для своих транзитных перевозок. В мае 1937 года Совет Лиги Наций утвердил конституцию и статут Александреттского санджака. Тогда же в Женеве были подписаны соответствующие франко-турецкие соглашения. Однако зимой 1937–1938 годов конфликт разгорелся снова, когда выборы в парламент санджака не дали туркам ожидавшегося подавляющего большинства голосов. Турецкое правительство винило в этом французские власти и присланную Лигой Наций комиссию наблюдателей, заявляя, что турецкое население санджака подвергается насилиям, что его принуждают отказываться от турецкой национальности и т. д. Французы в свою очередь обвиняли местных турок в провоцировании волнений. Недовольство выражали и сирийские арабы, протестовавшие против отторжения санджака от Сирии.

Весной 1938 года уличные столкновения в санджаке переросли в настоящую войну между турками и арабами. Франции вновь пришлось уступить, чтобы не потерять поддержку Турции в восточном Средиземноморье. 3 июля 1938 года в Антакье (Антиохия) между французским и турецким генеральными штабами было подписано соглашение, предусматривавшее введение в санджак турецких войск в количестве, равном французскому контингенту (2500 человек). На следующий день, 4 июля, в Анкаре был парафирован франко-турецкий договор о дружбе, и турецкие войска немедленно вступили на территорию санджака. Состоявшиеся несколько дней выборы в парламент санджака принесли туркам абсолютное большинство. Из 40 мест в Законодательной ассамблее 22 получили турки, 9 – арабы-алавиты, 5 – армяне, 2 – арабы-сунниты, 2 – арабы-православные. Новое государство назвало себя турецким именем Хатай, приняло в качестве своего флага турецкий флаг и в качестве гимна – турецкий «Марш независимости». С этого времени санджак фактически стал турецким, хотя до 29 июня 1939 года формально продолжало существовать государство Хатай, которое затем было аннексировано Турцией с согласия Франции.

Демонстрацией союзных отношений между Грецией и Турцией стал визит в Афины в 1937 году турецкого премьер-министра Исмета Инёню. Греция и Турция, обеспокоенные аншлюсом Австрии, подписали 27 апреля 1938 года в Афинах новый договор, по которому взяли на себя обязательство вооружённого нейтралитета в случае нападения одной или нескольких держав на другую сторону. Греко-турецкий союз получил косвенное подтверждение в англо-франко-турецком договоре 1939 года, согласно которому Турция обязалась выступить на стороне Англии и Франции в случае возникновения военных действий в бассейне Средиземного моря и, в частности, если Англия и Франция начнут военные действия в связи с гарантиями, данными ими Греции (и Румынии).

25 октября 1937 года произошла отставка правительства Исмета Инёню и был сформирован кабинет во главе с Джелялем Баяром, человеком относительно новым в близком окружении Кемаля, и одним из немногих, кто не был военным. Будучи первым руководителем Делового банка, а потом министром экономики, он хорошо знал экономические проблемы страны. К тому времени диктатура Ататюрка НРП сделала почти бесполезным существование меджлиса, где лишь штамповались правительственные законы. На выборах побеждали только кандидаты Народно-республиканской партии, а голосовало на выборах не более четверти избирателей.

Кемаль боролся с коррупцией. Некоторые губернаторы, мэры и начальники полиции были смещены за злоупотребление властью и взятки. Министр финансов запретил таможенникам получать бакшиш, но через девять месяцев пришлось назначать премии тем, кто будет доносить на чиновников, получающих взятки. А с расширением государственного сектора экономики поле для коррупции значительно расширилсь, так что борьба Ататюрка с ней напоминала борьбу Дон Кихота с ветряными мельницами.

Введение государственного контроля над производством сахара и бензина, выкуп у иностранных компаний 85 процентов железных дорог, налоговая реформа лежали в рамках политики огосударствления экономики. Налогом обложили даже публичные дома. Но в городах непрекращался ропот по поводу того, что государственные служащие должны платить меньше налогов, чем наемные работники. Промышленная палата Стамбула была недовольна, что от налогов были освобождены только государственные предприятия. В то же время крестьяне, преподаватели и военнослужащие были освобождены от налога с доходов. В дальнейшем всё возрастающий разрыв между бюджетными средствами и необходимыми затратами на управление железными дорогами вынудил правительство уступать дорогостоящие концессии иностранным компаниям.

Кемаль много говорил о «власти нации», «союзе здоровых национальных сил», «верховенстве парламента», но до конца жизни правил исключительно авторитарно, превратив меджлис в сугубо декоративное учреждение.

Кемаль создал в своей беседке в Ялова библиотеку из восьмисот книг. Ататюрк любил чтение, музыку, танцы, верховую езду и плавание, питал чрезвычайный интерес к танцам зейбек, борьбе и народным песням Румелии, получал большое удовольствие от игры в нарды и бильярд. Он был очень привязан к своим питомцам – коню Сакарья и псу по кличке Фокс. Ататюрк очень любил природу и охоту.

Свои отпуска он посвящал изучению турецкой расы. Летом 1928 года археологи обнаружили в Анатолии следы цивилизации времен палеолита. Кемаль больше не сомневается в том, что предки турок появились в Анатолии на заре цивилизации, а греки прибыли туда на несколько веков позже, хотя таких громких выводов ученые не делали. Кемаль создает специальную комиссию по истории турецкой нации.

При Ататюрке турки окончательно осознали себя нацией. Между тем армяне и греки справеливо считали себя коренным населением Малой Азии, а турок – пришельцами-завоевателями из глубин Центральной Азии. Вот что писал турецкий социолог Джахит Танйол об истоках национализма Кемаля: «Как и других представителей османской интеллигенции, Ататюрка беспокоила необходимость исторически обосновывать анатолийский тюркизм, его принадлежность Анатолии. Он боялся, что после того, как мы, турки, потеряли европейские территории империи, разделу подвергнется и Анатолия. Он боялся враждебности западного империализма по отношению к туркам».

Выходцы с Кавказа при Кемале считались турками черкесского происхождения и подвергались туркизации. Черкесская верхушка издавна занимала высокое положение в правящей элите сначала империи, а затем республики. В то же время в Турции были учреждены общества кавказской культуры. Однако подавляющее большинство черкесов утратило кавказские языки и перешло на турецкий.

После некоторого размышления Кемаль окончательно определил турецкую нацию как мусульманское население Анатолии, причём упор был сделан на этнических турок и их язык за счёт других мусульманских групп, прежде всего курдов и черкесов.

Именно благодаря Ататюрку почти официальной стала версия о том, что тюрки всегда в своей долгой истории стремились создавать самостоятельные государства – будь это Шумер (4000 лет до н. э.) или бейлики, ханства и империи, созданные тюрками – от древнего Тюркского каганата до дожившей до XX века Османской империи.

В начале июля 1932 года Кемаль открыл Первый конгресс истории в Народном доме Анкары. Он осознал, что нельзя строить будущее, не зная прошлого, и что турецкому народу необходимо испытывать гордость за свою историю, чего новые реформы не могли ему дать. Кемалю требовалась не подлинная история турецкого народа, а этническая мифология, максимально удревляющая тюркский этнос и утверждающая, что предки современных турок издавна жили в Малой Азии и на Балканах, задолго до появления там греков и армян. Согласно некоторым свидетельствам, Кемаль посвятил истории турок небольшую поэму:

На Кемаля сильно повлияли две книги знаменитого английского фантаста Герберта Уэллса, автора «Войны миров». Первая из них называлась «Очерки истории Вселенной». У Кемаля было пять экземпляров этой книги – один на французском, два на английском и два на турецком языках. Вторая книга Уэллса – «Краткая история мира». Он был потрясен этими книгами, в которых едва упоминаются турки-османы. И напротив, Уэллс посвящает длинные и лестные комментарии древним тюркам, вынужденным из-за невыносимой засухи покинуть Центральную Азию, где обитали их предки. Кемаль был поражен также «черной дырой», перед которой оказался Уэллс, как и все историки, когда пытались объяснить происхождение шумеров, хеттов или этрусков. В энциклопедии «Ларусс XX века», изданной в 1928 году, было сказано: «Происхождение шумеров пока неизвестно». Ненамного больше было информации и о хеттах, чей язык – «наиболее древний свидетель» индоевропейской семьи и чья столица находилась в нескольких километрах от Анкары.

Самым поразительным и сомнительным с научной точки зрения было утверждение о том, что «население греческих колоний Малой Азии состояло в основном из коренных азиатов, анатолийцев: теперь мы называем их турками». Подобная теория делает турок первыми поселенцами в Анатолии намного раньше, чем там появились греки, армяне, курды. Однако хетты принадлежали к индоевропейской языковой семье, а тюрки – к Алтайской, что исключает родство между ними.

Кемаль, однако, заставил себя и своих сторонников поверить в великий тюркский миф о самой древней в мире нации. А генеральный секретарь Ассоциации историков Турции в заявлении, переданном по радио, произнёс: «Последние научные данные позволяют признать две человеческие формации, различающиеся формой черепа. Одна из них заселяла равнину Центральной Азии. Коренное население этого региона всегда называлось турками». А после объяснения, что турки распространялись до Китая, Перу, Исландии, России и Греции, последовало столь же «научное» заключение: «Цивилизация зародилась в Центральной Азии. Тюрки – первая цивилизация в мире». В общем, теория, которая так нравилась Кемалю, сродни анекдоту о России – родине слонов.

В сентябре 1932 года, через месяц после конгресса истории, Кемаль созвал Первый конгресс по лингвистике, чтобы «изучить и определить словарь турецкого языка в соответствии с его происхождением и необходимостью учесть прогресс науки и цивилизации». Поскольку «Универсальный словарь Ларусс содержит 92 тысячи слов, а турецкий словарь – только 40 тысяч, то, по мнению участников конгресса, турецкому словарю недостает еще как минимум 52 тысячи слов. Через два года, накануне Второго конгресса по лингвистике, пресса с гордостью сообщила о том, что найдено еще 33 тысячи турецких слов. Один из выступавших даже развил теорию о связи языка майя с турецким языком.

А через несколько месяцев лингвистическая политика достигла нового этапа: был опубликован османо-турецкий словарь; таким образом, османский язык (с арабской графикой) был объявлен иностранным в Турции! Осенью 1935 года Кемаль увлекся «солнечной» языковой теорией австрийского лингвиста Квергича, связывающей солнце с первыми звуками и восклицаниями, издаваемыми человеком. Турки были представлены как древнейшая нация, и именно турецкий язык теория Квергича неожиданно соединила с солнцем.

Еще до того, как экономический кризис заставил Кемаля отступить от либерального пути развития экономики, он заявлял, что демократия европейского образца не может рассматриваться как цель для Турции. В речи «Нутук» он заявил: «Те, кто проник в глубину человеческих отношений и познал истину, должны признать, что самый главный долг на земле – это поднять жизненный уровень людей и дать им образование и, насколько это возможно, вести их к цели». Через два года Кемаль добавил: «Акты, направленные на нарушение общественного порядка среди турецкого народа, осуждены. Турецкий народ не будет терпеть презренные цели и тайную подрывную деятельность предателей, трусов и космополитов, выступающих против высших интересов страны… Те, кто захочет встать на ее пути, будут безжалостно раздавлены».

Под диктовку Кемаля его приемная дочь Афет записала: «Революция меняет насильственным путем существующие государственные институты; после уничтожения существовавших институтов, которые тормозили развитие турецкой нации в течение нескольких веков, созданы новые институты, чтобы облегчить прогресс нации в соответствии с требованиями наиболее развитой цивилизации. В жизни государства революция стала частью наших социальных традиций». И Афет добавляет в скобках несколько слов, чтобы уточнить то, что уже записала: «Лаицизм, гражданский кодекс и демократия».

Казалось, жизнь Ататюрка в последние годы сосредоточилась вокруг его знаменитого стола. С молодости он очень ценил беседы с друзьями за бутылкой ракии и национальными закусками (вяленой дыней и брынзой). По анатолийской традиции во время этих дискуссий забывали о времени, высказывались свободно и откровенно. Начинаясь в 8–9 часов вечера в бильярдном зале, эти встречи редко заканчивались раньше часа ночи. Это объясняет, почему Кемаль часто начинал свой день около или даже после полудня. И всё это время друзья говорили на самые разные темы.

В конфиденциальном письме, адресованном в сентябре 1934 года генералам Гамелену и Вейгану, военный атташе Франции в Турции полковник Курзон тем не менее намекал, что «Ататюрк… переходит границы». Французский полковник полагал, что у подчиненных Кемаля все большее раздражение вызывали «ежедневные оргии», которым он предавался в кругу собутыльников, а иногда и «нескольких женщин, будь то жены товарищей, или женщины из публичных домов, либо и те и другие одновременно». И Курзон описывает пребывание Ататюрка в Стамбуле и его ночные визиты в «Парк Отель», фешенебельную гостиницу и ресторан на берегу Босфора: «Возвращаясь пешком с вечеринки около трех часов утра, я увидел у “Парк Отеля” множество машин и полицейских. Мне захотелось рассмотреть, что там происходит… Мустафа Кемаль расположился в кресле, а рядом сидела венгерская дама, живущая в отеле, чей муж был в отъезде. Он что-то быстро говорил ей, обняв за талию, а другой рукой поглаживая ее белокурые волосы… Периодически он увлекал женщину на тур вальса. С суровым видом и недобрым взглядом, без улыбки он совершал три или четыре круга, вцепившись в напарницу, нетвердо держась на ногах, а затем снова усаживался в кресло и пил… Во время первого визита Мустафы Кемаля в “Парк Отель” он бросает дерзкий вызов обществу. Рядом с террасой “Парк Отеля” находилась древняя мечеть, над которой возвышался величественный минарет. До сих пор, когда муэдзин провозглашал свою молитву, музыка умолкала из уважения к нему, а следовательно, останавливались и танцы. Но когда Кемаль, сидя со своим привычным стаканчиком ракии за столиком, услышал “Аллах акбар” муэдзина, он просто сказал: “Это здесь неуместно. Уберите минарет”. И минарет снесли той же ночью». Курзон заканчивает описание несколько зловеще: «Кемалю 53 года, это возраст, когда здоровье часто резко ухудшается у тех, кто хочет слишком многого от жизни».

Но то, о чем сугубо конфиденциально рассказал полковник Курзон, знал если не весь Стамбул, то его добрая половина. Турки, несмотря на мусульманскую веру, очень любят ракию, да и вино и другие спиртные напитки уважают. Поэтому стамбульцы в своем большинстве не были шокированы обильными возлияниями и даже запоями Кемаля. Национальному лидеру прощали известные человеческие слабости. Но все-таки Кемаль старался не очень светиться на публике. Однажды, в 1934 году, он с друзьями ужинал в «русско-турецком» баре Стамбула. Одному молодому художнику удалось проникнуть в зал, и, усевшись напротив президента, он быстро набросал его карандашный портрет. Кемаль попросил показать портрет и тут же заявил:

– Не пойдет!

– Почему?

– Вы изобразили меня со стаканом в руке. Уберите стакан.

– Хорошо, но тогда вы подпишитесь под портретом.

Кемаль задумался, но через несколько мгновений, бросив друзьям: «Вы – свидетели», – он подписал: «Гази М. Кемаль».

В начале 1935 года состоялись выборы в Национальное собрание. Впервые женщины не только участвовали в голосовании, но и могли быть избраны в депутаты. Выборы, как и прежде, были двухступенчатые, через коллегию выборщиков, а право голоса было предоставлено всем гражданам, достигшим 23 лет. Избирательная кампания проходила в атмосфере всеобщей апатии. Турки давно уже привыкли, что от парламента ничего не зависит. За неделю до выборов Кемаль пригласил в Стамбул главных министров и Реджепа Пекера, генерального секретаря НРП. Ататюрк объявил о своем желании, чтобы в новое Национальное собрание было избрано 17 «оппозиционеров». Если верить Курзону, Инёню и Пекер были против этой игры в демократию. Тем более что они не могли понять, почему оппозиционеров должно быть именно 17. Ататюрк, однако, по словам французского военного атташе, «преследуемый мыслью о том, что дни его сочтены… считал, что его дело должно быть усовершенствовано и расширено». Он хотел сделать первый, пусть робкий шаг по пути к подлинной демократии. Правда, в итоге было избрано всего тринадцать независимых депутатов, среди которых были Рефет Беле и Али Фуад Джебесой, два турка греческого происхождения, один турок с армянскими корнями и два турка, приверженцы иудейской веры.

В 1935 году ислам окончательно перестал быть государственной религией. Конституция провозглашала принципы национализма, утверждая напрямую, что национализм «материально и духовно присутствует в республике». Базовыми принципами конституции стали лаицизм, социальное равенство, равенство всех граждан перед законом и неделимость Турецкой Республики и турецкого народа. Турецкая Республика объявлялась унитарным национальным государством, базирующимся на принципах светской демократии. Власть впервые официально была разделена на законодательную, исполнительную и судебную в рамках Турции. При этом разделение власти между исполнительной и судебной властью было очень жёстким, а между исполнительной и законодательной нечётким. Но это разделение существовало только на бумаге, поскольку в Турции сохранялась диктатура Ататюрка. К чести Ататюрка надо сказать, что ни он сам, ни близкие к нему люди никогда не были замечены в коррупции, так что он никогда не использовал свою огромную власть в интересах личного обогащения.

По мнению многих политологов, только благодаря длительной однопартийной системе и авторитарному режиму Турция смогла свершить впечатляющий экономический рывок и решить целый ряд внешних и внутренних проблем, доставшихся в наследство от Оттоманской империи.

Реджеп Пекер, генеральный секретарь НРП, требовал максимальной интеграции партии и государства, за что в июне 1936 года по настоянию Ататюрка и Инёню был смещен со своего поста. Кемаль ни с кем не собирался делиться своей властью, хотя чувствовал себя все хуже и хуже и, наверное, сознавал, что ему осталось жить уже не так долго.

16 января 1937 года Ататюрк с нескрываемой печалью написал Афет Инан: «К переживаниям из-за Хатая примешивается печаль, вызванная смертью Конкера».

Вот уже пять дней, как не стало Нури Конкера, боевого товарища и самого близкого друга. Ушли из жизни и другие друзья Кемаля, но Нури занимал особое место: обаятельный, человечный, друг детства, верный соратник, один из умнейших людей в окружении Кемаля, человек абсолютно незаменимый. Ататюрк не скрывал своей печали, а когда Салих Бозок, другой друг детства, оплакивал эту невосполнимую утрату, Кемаль заявил ему: «Ты оплакиваешь не Нури-бея, а самого себя, так как ты отождествляешь себя с ним».

Нури больше не вернется. А 4 мая дипломаты наконец нашли решение проблемы Хатая. С согласия Лиги Наций Хатай был объявлен демилитаризованной зоной, а Франция и Турция взяли на себя обязательство гарантировать целостность территории. «Мы попали в переплет», – вздохнул один французский дипломат, понимая, что теперь ничто не помешает Турции вернуть санджак Хатай.

С первых лет своего пребывания в Анкаре Ататюрк, как мы помним, создал в окрестностях новой столицы образцовую ферму (или имение). В начале 1937 года он решил ее продать. Узнав о предложенной цене передачи прав на ферму, Инёню возражал, считая, что это имение, где находится пивной завод, обойдется слишком дорого государству. Ататюрк соглашается с ним и меняет свое решение. Посетив Трабзон в июне 1937 года, он заявил: «Эта собственность обременяет меня. Я почувствую облегчение, если передам ее в дар своему народу. Богатство человека состоит в нравственности его личности. Я хочу дать еще больше моему великому народу». Затем он направляет Инёню телеграмму, подтверждая передачу фермы в дар народу. В этот вечер Ататюрк пел, танцевал и пил ракию с жителями Трабзона.

Ататюрк решил собрать Совет министров у себя за столом. Раздраженный Инёню, выпивший несколько порций виски, стал критиковать Ататюрка по поводу его фермы и завода. Ататюрк, с чашкой чая в руке, советовал другу успокоиться, но тот злится еще больше и возмущается, что «теперь мы принимаем государственные решения за столом».

Потом Инёню написал Ататюрку, принося извинения. Инёню думал, ехать ли ему в Стамбул на Второй конгресс Турецкого исторического общества, но в конце концов поехал. В поезде Инёню и Ататюрк приходят к решению, что Исмету лучше уйти из правительства. Инёню говорит, что слишком устал и ему надо отдохнуть. Но вопрос пока не решен. И тут случается новый скандал.

Окончательным поводом к отставке послужили различия в инструкциях, которые получал министр иностранных дел Тевфик Рюштю Арас от Инёню из Анкары и от Ататюрка из Стамбула во время работы международной конференции в Нионе в связи с потоплением в Средиземном море советских теплоходов «Тимирязев» и «Благоев», доставлявших оружие республиканской Испании. В нападении на них подозревали итальянский флот. 14 сентября 1937 года было подписано Нионское соглашение СССР, Великобритании, Франции, Турции, Греции, Югославии, Румынии, Болгарии и Египта. Государства, его подписавшие, обязались защищать своими военными флотами торговые суда «всех стран, не участвующих в войне в Испании» (статья 1-я). Флоты Великобритании и Франции должны были обеспечить безопасность мореходства в Средиземном море вплоть до Дарданелл (статья 4-я). Соглашение также устанавливало специальный порядок плавания подводных лодок и торговых судов договаривающихся стран (статьи 5-я и 6-я). Нионское соглашение способствовало почти полной ликвидации пиратских нападений на торговые суда различных стран в Средиземном море.

Но это не означает разрыва личных отношений между ними. 25 октября 1937 года Исмет Инёню официально ушел в отставку. Ататюрк тут же назначил преемником Инёню на посту премьера Джеляля Баяра, бывшего генерального директора Делового банка и министра экономики с 1932 года.

Но влияние Исмета на политику страны сохранилось. Приемная дочь Кемаля Сабиха Гекчен иногда выполняла роль курьера между Инёню и Ататюрком. И они встречались не реже чем раз в неделю в Анкаре.

В последние годы жизни из-за прогрессирующего алкоголизма и плохого здоровья Ататюрк редко появлялся на публике. Он обладал чувством юмора, любил женщин и веселье, однако сохранял трезвый ум политика. Его уважали в обществе, хотя его личная жизнь отличалась скандальностью и распущенностью. Кемаля часто сравнивают с Петром I. Как и русский император, Ататюрк питал слабость к спиртному и к разврату.

К концу 1937 года здоровье Ататюрка заметно ухудшилось. Дали о себе знать заболевания печени и почек, тем более что щадящую диету он не соблюдал, хотя все чаще из-за болезни не мог работать.

На открытии годичной сессии Национального собрания Ататюрк взошел на трибуну. Он говорил о восстании курдов в Тунселе в Восточной Анатолии, заявил, что землю надо дать каждому крестьянину и что необходимо как можно скорее покончить с неграмотностью. Ататюрк также объявил о создании университета в Ване в Восточной Анатолии и закончил свое выступление лозунгом: «Наша сила уникальна, так как это сила народа». Это была последняя речь, произнесенная Ататюрком с трибуны Национального собрания, и впоследствии она стала восприниматься как его политическое завещание.

Уже 28 декабря 1937 года посол Великобритании в Париже отправил в Лондон тревожную телеграмму. По данным спецслужб, полученным в окружении Ататюрка и поступившим в министерство иностранных дел Франции, «моральное и физическое состояние президента Турции ухудшилось». Все чаще Ататюрк впадает в состояние оцепенения, которое длится несколько часов; во время его поездки по Центральной Анатолии приходилось неоднократно вносить изменения в программу и даже остановить поезд в открытом поле.

Через два месяца британский посол в Анкаре ответил на телеграмму из Парижа: «Я не располагаю фактами, подтверждающими информацию о плохом состоянии здоровья Ататюрка, и, как я уже писал, я этому не верю». И чтобы убедить начальство, что не стоит тревожиться о здоровье Ататюрка, посол процитировал мнение, высказанное Тевфиком Рюштю Арасом, врачом по образованию и министром иностранных дел по должности: «Ататюрк остается железным человеком», перенесенный недавно грипп ослабил его, но он выправился и «проживет еще долго». «Если бы что-нибудь было, я бы вас предупредил». То ли посол сам очень хотел верить, что Ататюрк здоров, то ли забыл, что глава турецкой дипломатии все равно никогда не сообщит ему о тяжелой болезни, если только о ней не было объявлено официально.

Но с середины января 1938 года в мире, по крайней мере в правительственных кругах, было достаточно широко известно, что Ататюрк тяжело болен. Приехав в Ялова на лечение термальными водами, он пожаловался на болезненное покраснение кожи. Врачи провели полное обследование и обнаружили, что печень значительно увеличена.

1 февраля Ататюрк прибыл в Бурсу. Он пытался бодриться и отправился на бал, заказал оркестру народные танцы и присоединился к танцующим, энергично выделывая довольно сложные фигуры. Когда оркестр умолк, Ататюрк весело засмеялся.

А вот в Анкару он вернулся только после того, как целую неделю вынужден был провести в кровати. Его состояние постоянно ухудшалось, но он старался не показывать окружающим, что болен, и не прислушивался к неутешительным прогнозам врачей. Ататюрк принял глав делегаций Пятой конференции Балканских стран, проходившей в Анкаре. «Не нужно, чтобы Европа узнала о моей болезни, – предупредил он Джеляля Баяра, – тогда твоя работа намного усложнится». Но Европа-то уже знает.

А с 30 марта все турки уже осведомлены, что Ататюрк болен и что его обследовал профессор Флессинже, специально приехавший из Парижа. Официально всё звучит оптимистично: Ататюрку предписан отдых в течение шести недель, и Арас объявил, что президент, чье «сердце в прекрасном состоянии», после своего выздоровления сможет «снова управлять страной двадцать лет», хотя понимает, что счет идет уже только на месяцы.

Флессинже уверенно утверждает: «Всё будет хорошо, если он будет следовать моим советам». Он предписал Ататюрку диету и полный отдых в течение трех месяцев, чтобы излечить цирроз печени. Ататюрк должен отдыхать до конца июня, но уже 19 мая он покинул Анкару и отправился в Адану, на юг Анатолии, рядом с Хатаем. Он пытается скрыть усталость и участвует в официальных манифестациях.

Вернувшись в Анкару, он решает немедленно отправиться в Стамбул. Окружающие обращают внимание на нездоровый цвет его кожи. Такая кожа обычно у человека, у которого отказали печень и почки.

Теперь скрыть серьезность болезни уже невозможно. Вероятно, Кемаль понимает, что он обречен. 26 мая 1938 года тяжелобольной Ататюрк на специальном поезде вновь выехал из Анкары в Стамбул. Ему пришлось ехать в первом вагоне поезда, чтобы сократить путь по платформе. В Стамбул Ататюрк на катере сразу же направляется во дворец Долмабахче.

С 27 мая 1938 года Ататюрк находится в Стамбуле, где проведет пять последних месяцев своей жизни. Вскоре он перебирается из дворца на свою яхту «Саварона», где, как ему кажется, дышать гораздо легче, чем во дворце. «Я так мечтал об этой яхте, словно ребенок об игрушке, и вот теперь она превращается в мой госпиталь», – с грустью замечает Ататюрк. В середине июня в письме дочери Афет он посетовал на то, что «болезнь вовсе не останавливается, а, напротив, прогрессирует» и что Флессинже предписал ему «абсолютный покой и новое лечение». Но он еще пытается успокоить Афет: «Мое общее состояние хорошее. Я надеюсь окончательно выздороветь. Я желаю тебе успешно сдать экзамены, не волнуйся. Обнимаю тебя с любовью…»

Али Фетхи, старый друг Кемаля, навестивший его 8 июля, нашел человека, тело которого разрушено болезнью, «но дух сохранил всё ту же энергию и былое совершенство». День ото дня болезнь прогрессировала, и атмосфера становилась всё более грустной, но Ататюрк оставался верен себе. Совершая прогулки на яхте по Мраморному морю, он находил достаточно сил, чтобы стоя приветствовать аплодировавшую ему толпу. А когда он принимал короля Румынии, то вспылил в ответ на критику гостем «упрямства» президента Чехословакии: «Тевфик Рюштю, спроси у его величества, чего он ожидает от президента республики, который является гарантом независимости и целостности государства. Не хочет ли он, чтобы доктор Бенеш согласился на расчленение своей страны?»

25 июля было решено перевезти Ататюрка во дворец Долмабахче. Ему уже очень плохо. Несмотря на бриз на Босфоре, больной задыхается и просит Кылыча Али позвонить матери с просьбой найти рецепт от боли. Ночью, при погашенных фонарях, без прислуги, Ататюрк, отказавшийся от носилок, был переведен во дворец.

21 августа 1938 года выборы в Хатае дали желаемое турецкое большинство, и через несколько дней Национальное собрание избрало турка, ответственного за Народный дом в Антакье. 3 июля в последний раз Париж подписал соглашение с Анкарой об уступке Хатая, и по требованию Ататюрка оно было выполнено немедленно. Он успел осуществить одну свою мечту, вернуть Хатай, буквально за пять минут до полуночи.

Ататюрку осталось выполнить свой последний долг – составить завещание. Тщательно выбритый, в халате из красного шелка, с сигарой в руке, Ататюрк продиктовал, что завещает всё свое имущество Турецкому историческому обществу и Турецкому лингвистическому обществу, предусмотрев ежемесячное содержание сестре Махбуле и своим пятерым приемным дочерям: Афет, Сабихе, Юлькю, Рукийе и Небиле. Махбуле пожизненно отходит ее дом в Чанкая. Особенно удивительным многим кажется то, что дети Исмета Инёню получили пособие, позволяющее им завершить высшее образование. Сам Инёню был тяжело болен с начала лета 1938 года, и Ататюрк, вероятно, считал, что он тоже вскоре может умереть.

В последние дни жизни в состоянии здоровья Ататюрка наступило некоторое улучшение. Врачи сделали прокол, операция прошла удачно. Больной даже смог совершить прогулку на машине по лесу в окрестностях Стамбула. Но он продолжал слабеть. «Создавалось впечатление, – напишет позже Кылыч Али, – что великий человек от часа к часу становился меньше ростом в своей кровати». Кемаль пытался держаться бодро, даже следил за делами и регулярно принимал Джеляля Баяра.

25 сентября, после второго прокола, Ататюрк на несколько часов впал в кому. Когда он очнулся, то признался Бозоку: «Я утратил память, я стал иным, Салих. Я всего лишь старик, не более того». В середине октября после публикации первого бюллетеня о его здоровье все сознают ужасную правду. Смерти создателя новой Турции ожидают со дня на день. Министры в Анкаре потрясены, а дворец Долмабахче постепенно превращается в место паломничества.

И за несколько дней до смерти Кемаль верил, что еще успеет вернуться в Анкару, чтобы присутствовать на стадионе на праздновании 15-летия республики. Для этой цели даже был приготовлен специальный подъёмник в президентской ложе. Но сил для этого подвига у Ататюрка больше не осталось. 29 октября День Республики Анкара впервые отметила без своего первого президента. Хотя он прожил еще почти две недели.

5 ноября Ататюрк в последний раз принял Джеляля Баяра. Врачи разрешают премьер-министру беседовать с больным пятнадцать минут, но дискуссия длится дольше. Последнее напутствие Ататюрка звучит так: «Друг мой, нужно действовать быстро! У нас осталось два года. Ясно, что не позднее этого срока разразится мировая война, и мы не можем оставаться неподготовленными к ней, сохраняя бюджет мирного времени».

8 ноября французский посол объявляет, что «после кризиса конец ожидается от часа к часу, Кемаль на короткое время пришел в себя, но остается в Стамбуле, так как он нетранспортабелен». На следующий день Ататюрк на рассвете спросил: «Который час?» – «Семь часов». – «Который час?» – снова повторяет он в агонии и опять впал в кому.

Ататюрк скончался 10 ноября 1938 года в 9 часов 5 минут. Этот день с тех пор отмечается в Турции как день национального траура. Уже в день его смерти группа парламентариев – членов Народной партии собралась вечером, чтобы выдвинуть своего кандидата на пост президента республики. Были названы три имени: Исмет Инёню, Али Фетхи Окьяр и Февзи Чакмак. Али Фетхи Окьяр, гражданский, умеренный политик, уехавший в 1934 году в Лондон в качестве посла после неудачного эксперимента с Либерально-демократической партией, в качестве серьезной кандидатуры не рассматривается. Больше шансов у Февзи Чакмака. За ним – поддержка армии. Но и у его соперника Исмета Инёню армейская поддержка ничуть не меньше. «Большинство Национального собрания поддержит вас», – якобы говорил Чакмаку Джеляль Баяр. Но начальник Генерального штаба отклонил это предложение: «Нет, Джеляль-бей, я далек от политики. Я хочу продолжать помогать вам в армии». После отказа Чакмака Исмет Инёню был вне конкуренции. 11 ноября его избрали в Национальном собрании практически единогласно.

В тот же день, 11 ноября, Национальное собрание избрало новым президентом страны Исмета Инёню. Был сформирован новый кабинет министров во главе с Дж. Баяром. Вместо Араса министром иностранных дел стал Шюкрю Сараджоглу, будущий премьер-министр.

16 ноября 1938 года в Долмабахче началось прощание с Ататюрком. Толпы скорбящих людей устремились во дворец поклониться человеку, столько сделавшему для нации. Желающих проститься было так много, что в толпе началась давка и паника, и десяток людей погибли в этой давке. Через два дня гроб Ататюрка, покрытый национальным флагом, поставили на пушечный лафет, чтобы перевезти на линкор «Явуз».

До 19 ноября 1938 года он находился во дворце Долмабахче. Затем его доставили морем до Измитского порта и далее специальным поездом был доставлен в Анкару. Жители новой столицы два дня прощались с Ататюрком у тогдашнего здания Великого Национального собрания на площади Улус. Потом гроб был водружен в Этнографическом музее. Там телу Ататюрка пришлось пролежать целых 15 лет, пока в 1953 году не был уже с почестями перевезён (10 ноября) в специально построенный мавзолей и там, под траурным залом, погребен.

В начале 1939 года была создана парламентская комиссия, возглавляемая Фалихом Рыфкы Атаем, для выбора места захоронения, достойного Ататюрка. Атай и его сторонники считали, что Ататюрка следует похоронить в Чанкая, где он проводил столько времени, но не смогли переубедить в этом тех, кто хотел похоронить Ататюрка в месте, более удаленном от тех мест, где была сосредоточена власть, – от Чанкая, официальной резиденции президента, и от здания Национального собрания. В результате было решено избрать для захоронения высокий холм в Новом городе Анкары. В 1942 году было представлено 19 проектов будущего мавзолея, а в конце 1943 года строительство было наконец поручено двум турецким архитекторам. Прошло еще десять лет, и 10 ноября 1953 года Ататюрк был перезахоронен в мавзолее, возведенном в его честь. Когда Инёню обвиняли в том, что он не уделял должного внимания памяти Ататюрка, он отвечал, что решал другие, более приоритетные проблемы, чем его захоронение, продолжая дело Кемаля.

Уже на выборах в Национальное собрание в марте 1939 года четыре ближайших соратника Ататюрка – Тевфик Рюштю Арас, Шюкрю Кайя Муфтизаде, Юнус Нади и Кылыч Али – не войдут в список кандидатов партии. В НРП произошла смена караула.

На прошедших в конце марта 1939 года выборах в меджлис в списках кандидатов некоторые «традиционные» при Ататюрке персоны были вычеркнуты, вместо них было включено несколько опальных лиц, известных своей оппозиционностью к проводимым Ататюрком реформам. Так, депутатом от Стамбула был избран отставной генерал Казым Карабекир. Его интервью 2 апреля 1939 года газете «Тан» содержало критику Ататюрка и вызвало резкую ответную критику и в кемалистской прессе, так что генералу пришлось выступать с разъяснениями.

Интересна судьба яхты Ататюрка. В 2010 году культовая яхта «Саварона», которая в 1930-е годы принадлежала Ататюрку, сегодня в центре публичного секс-скандала. На борту 27-метрового фешенебельного судна задержали банду из четырнадцати человек, которая, предположительно, занималась проституцией. По данным жандармерии, в полицейский участок доставили 10 несовершеннолетних девушек из России и Украины. Предполагаемый главарь банды – казахский бизнесмен Тевфик Ариф. В Турции он является совладельцем сети отелей. Участников банды схватили, когда яхта стояла на рейде неподалеку от средиземноморского города Гечек. Нарастающий скандал турецкая пресса дружно окрестила «посягательством» на святое имя Ататюрка. Осквернителей его памяти предлагалось предать самому суровому наказанию… Местом увеселений и отдыха знаменитостей «Саварона» стала в 1989 году, когда яхту сдали в аренду на 49 лет турецкому бизнесмену Кахраману Садык-оглу. В ее переоснащение он вложил 25 миллионов долларов. С 1992 года полностью обновленная «Саварона» ходит в круизы по Средиземному морю. Стоимость ее аренды – от 200 до 400 тысяч долларов в неделю. Символично, что срок ее аренды должен был истечь в 2038 году – к столетней годовщине со дня смерти Мустафы Кемаля Ататюрка.

Среди многих иностранных делегаций в траурной церемонии прощания с Ататюрком с 16 по 26 ноября участвовала и советская делегация во главе с Владимиром Потёмкиным, первым заместителем наркома иностранных дел. От Севастополя до Стамбула делегация прибыла на борту эсминца (лидера) «Москва» под флагом командующего Черноморским флотом флагмана 2-го ранга Ивана Юмашева. «Москва» произвела салют наций в 21 выстрел. А еще на траурной церемонии присутствовали британский линкор «Малайя», французский крейсер «Эмиль-Бертин», немецкий крейсер «Эмден», румынский эсминец «Реджина-Мария» и греческий эсминец «Гидра». 19 ноября в течение двух часов все корабли приняли участие в эскорте линейного крейсера «Явуз» с телом Ататюрка до Принцевых островов.

Ататюрк не оставил какого-либо политического завещания, ограничившись личным завещанием. Вскрытие пакета с завещанием Ататюрка состоялось 28 ноября 1938 года в помещении третьего мирового суда Анкары в присутствии министров юстиции, внутренних дел, иностранных дел, генерального секретаря НРП, а также сестры Ататюрка, представителей прокуратуры Анкары, нескольких депутатов меджлиса, судей и адвокатов. Там, в частности, говорилось: «Все принадлежащие мне наличные денежные средства и акции, движимое и недвижимое имущество в Чанкая оставляю и завещаю Народно-республиканской партии на следующих условиях: 1) наличные денежные средства и акции должны быть, как и сейчас, помещены в оборот Деловым банком; 2) из ежегодного дохода будет предоставляться ежемесячно Макбуле – 1000, Афет – 800, Сабихе Гекчен – 600, Улькю – 200, Рукие и Небиле, как и сейчас, по 100 лир в течение их жизни и пока сохраняется их уважение ко мне; 3) Сабихе Гекчен, кроме того, предоставить денежные средства для приобретения дома; 4) в распоряжении Макбуле, пока она жива, остаётся дом, в котором она живёт в Чанкая; 5) детям Исмета Инёню должна быть оказана помощь, необходимая для завершения высшего образования; 6) оставшаяся часть ежегодного дохода должна двумя одинаковыми долями ассигноваться “Турецкому историческому обществу” и “Турецкому лингвистическому обществу”. К. Ататюрк».

Единственной наследницей Ататюрка по закону оставалась его младшая сестра Макбуле-ханым, жившая с ним вместе в Чанкая. Другая сестра, Наджие, умерла ещё в 1901 году. Все имевшиеся на его счетах средства Ататюрк передавал Народно-республиканской партии.

Среди отдельных лиц, указанных в завещании, на первом месте стоит родная сестра Мустафы Кемаля – Макбуле. В указанное время ей было 53 года, а умерла она в 1956 году в возрасте 71 года.

Следующей в завещании названа Афет (Инан), приёмная дочь Ататюрка. Он помог ей получить высшее образование в Европе. С 1929 года она преподавала историю в открытом в Анкаре музыкальном педагогическом училище. Позднее Афет Инан защитила докторскую диссертацию и стала профессором истории.

Сабиха Гёкчен также с помощью Ататюрка получила образование. Она часто болела и лечилась в Европе. В 1935 году Сабиха поступила в только что открытую лётную школу и окончила её со специальностью «пилот», а в следующем году поступила в военно-воздушное училище.

Благодаря завещанию Ататюрка хорошее техническое образование получили дети Исмета Инёню – сыновья Омер (1924 год) и Эрдал (1926 год) и дочь Озден (1930 год).

В завещании упоминянута Улькю, дочь Васфие, воспитанницы матери и сестры Ататюрка. Когда Васфие выросла, она вышла замуж и несколько лет жила отдельно от семьи Ататюрка. Но личная её жизнь сложилась неудачно, и за восемь-девять лет до смерти Кемаля она обратилась к нему за помощью. Ататюрк принял участие в судьбе Васфие, выдал её вторично замуж и появившейся на свет девочке дал имя Улькю («Идеал»). Он был очень привязан к ребенку, и когда в 1937 году Улькю заболела возвратным тифом, ежедневно ездил, несмотря на протесты врачей, из пригорода Стамбула Флории во дворец Долмабахче, где она лежала. Почти до самых последних дней жизни Ататюрка пятилетняя Улькю находилась при нём.

Рукие и Небиле – этот две воспитанницы Ататюрка, получившие с его помощью образование и впоследствии выданные им замуж.

В 1957 году после соответствующего ходатайства Сабихи Гёкчен, где говорилось об «изменившихся условиях существования», Деловой банк увеличил вдвое суммы ежемесячных пособий оставшимся к тому времени в живых лицам, перечисленным в завещании Ататюрка.

Первая выплата ассигнований двум обществам, созданным Ататюрком, была сделана в 1940 году и составила по 49 тыс. лир каждому. В последующие годы ассигнования каждому из обществ достигали сотни тысяч лир, а начиная с 1964 года составляют ежегодно около 2 млн лир. До настоящего времени благодаря завещанию Ататюрка оба общества имеют возможности для проведения исследований по турецкой истории и лингвистике.

26 декабря 1938 года собрался чрезвычайный съезд Народно-революционной партии, на котором президент Инёню был провозглашён Национальным шефом (лидером) и бессменным Генеральным председателем партии. Свою основную задачу Иненю видел в том, чтобы, продолжая курс Кемаля, удержать Турцию вне надвигавшейся Второй мировой войны. Он решительно проводил его, несмотря на давление как союзников, так и Гитлера. Между прочим, турецкая газете «Джумхуриет» 22 июня 1941 года утверждала, что Гитлер – это единственный лидер, понимавший Ататюрка, хотя они не встречались.

Наметившиеся с середины 1930-х годов признаки переориентации Турции на Францию, а ещё более на Англию стали устойчивой тенденцией турецкой внешней политики. Инёню стал еще активнее сближаться с Англией и Францией.

В циркулярном письме МИД Турции от 4 мая 1939 года, в частности, отмечалось: «Правительство Республики с самого возникновения гитлеровского режима с полным беспристрастием отнеслось к наблюдаемой в Германии динамике, а позже таким же образом оценило наблюдающееся сближение между Римом и Берлином; оно не отказалось от продолжения своих дружеских отношений с обоими государствами, особенно с Германией, основанных на экономических связях, предоставив таким образом великим державам право самим решать свои разногласия».

Первым актом германской политики, привлекшим внимание Турции, стала ликвидация Чешского государства, поскольку это ясно показало, что Гитлер способен на неспровоцированную агрессию и не соблюдает даже такое выгодное для него соглашение, как Мюнхенское.

По мнению турецких историков, переговоры Сараджоглу в Москве с 25 сентября по 18 октября 1939 года «стали поворотным моментом в советско-турецких отношениях. До этого Турция действовала, постоянно консультируясь с Россией, всегда в своей внешней политике учитывала русские интересы, не входила в какие-либо антироссийские пакты, старалась не заключать каких-либо соглашений, не ставя об этом в известность Россию. Такое поведение привело Россию к убеждению, что она может добиться от Турции всего, что захочет. Россия же продемонстрировала, что её совершенно не интересуют турецкие интересы и она учитывает лишь интересы собственные». После неудачи в Москве 19 октября 1939 года в Анкаре был подписан англо-франко-турецкий договор о взаимной помощи. Этот документ, в частности, предусматривал, что Турции будет оказана помощь со стороны Франции и Англии, «если Турция будет вовлечена в военные действия с европейской державой в результате агрессии, совершённой этой державой против Турции»; также предполагалась помощь со стороны Турции «в случае акта агрессии, совершённого европейской державой и приведшего к войне в зоне Средиземного моря, в которую будут вовлечены Франция и Соединенное Королевство». Также этот договор обусловил помощь в ряде случаев Греции и Румынии со стороны Турции. После краха в 1940 году Франции о какой-либо помощи Турции Англией речи уже не шло. 18 июня 1941 года, за четыре дня до нападения Гитлера на СССР, германо-турецкий пакт о дружбе и ненападении был подписан. Турция лавировала между двумя блоками, стремясь сохранить свой нейтралитет и остаться вне войны, к активному участию в которой ее армия не была подготовлена. Тут сказалось то, что Ататюрк, занятый экономической и социальной модернизацией страны, не наращивал ускоренными темпами военных расходов и не участвовал в гонке вооружений. Он полагался на поддержание хороших отношений со всеми соседями и всеми европейскими великими державами, рассчитывая, что в случае возникновения мирового конфликта все его участники будут больше нуждаться в нейтралитете Турции, чем в ее участии в войне. Этот расчет в конечном счете оправдался, так как Турция в итоге объявила войну Германии только 23 февраля 1945 года, всего за два с половиной месяца до германской капитуляции, и участия в боях так и не приняла.

Ухудшение советско-турецких отношений было целиком спровоцировано советской стороной уже после смерти Ататюрка. Это выразилось в денонсации Москвой советско-турецкого договора о дружбе 19 марта 1945 года. Для Анкары не было секретом, что Советский Союз еще в годы Второй мировой войны стремился установить свой контроль над проливами и иметь там свои военные базы. Этот вопрос, в частности, обсуждался на переговорах главы Советского правительства Вячеслава Молотова в Берлине в ноябре 1940 года, и советское стремление укрепиться на Балканском полуострове и в проливах как раз и привело к решению Гитлера напасть на Советский Союз еще в 1941 году. Во время войны Турция, опасаясь как советского вторжения на Кавказ, так и действий германских и болгарских войск с территории Греции и Болгарии, вынуждена была держать свои войска в боевой готовности на всех возможных театрах боевых действий. Сразу же после окончания Второй мировой войны в Европе, в июне 1945 года, Советский Союз потребовал от Турции совместного контроля над проливами с размещением там советских военных баз, а также возвращения территорий в Закавказье, отошедших к Турции по Московскому договору 1921 года. Разумеется, в такой ситуации преемники Ататюрка поняли, что более невозможно придерживаться политики нейтралитета. Анкаре ничего не оставалось, как принять американскую военную помощь, а затем вступить в военно-политический союз НАТО.

Внешняя политика Ататюрка оправдала себя прежде всего тем, что в результате Турция осталась единственной страной Центральной и Юго-Восточной Европы, которой удалось практически до самого конца остаться вне Второй мировой войны и в то же время не допусить оккупации своей территории ни одной из противостоявших друг другу коалиций.

Инёню пришлось несколько отступить от политики, проводимой его предшественником. В армии снова появились священнослужители, в школе по требованию родителей вводили религиозное обучение, был создан факультет теологии в университете Анкары, таким образом, правительство Инёню отступило от жесткого лаицизма Ататюрка, но это не спасло его от поражения на выборах 1950 года. Собственно, Инёню стал первым турецким президентом, при котором в 1945 году с возникновением Демократической партии возникла реальная двухпартийность, а в 1950 году прошли первые действительно демократические выборы. При этом их удалось провести на основе конституции, принятой Ататюрком. У власти оказались Баяр и Мендерес.

Чтобы положить конец диктаторскому правлению Мендереса, армия совершила государственный переворот в мае 1960 года. Военный трибунал приговорил к смерти Мендереса и двух других министров – они были повешены. Джеляль Баяр, тоже приговоренный к смерти, был помилован в силу его преклонного возраста. Он умер в возрасте 103 лет в 1986 году.

В 1961 году, после того как был применен закон о защите памяти Ататюрка, чтобы запретить публикацию «Мемуаров» Кязыма Карабекира, и принята конституция прогрессистов, военные вернулись в казармы.

В дальнейшем в Турции периоды демократии чередовались с военными переворотами. Более или менее непрерывный период демократического развития наступил в Турции только с середины 80-х годов XX века. Демократизация в Турции, равно как и турецкое экономическое чудо конца прошлого века, во многом были обусловлены реформами, осуществленными Ататюрком.

Ататюрк показал себя не только выдающимся полководцем, но и, наверное, еще более выдающимся политиком. Он совершил то, что казалось невозможным, – поднял из руин Турцию, поверженную в Первой мировой войне, сделал из «больного человека Европы» жизнеспособное государство с немалым потенциалом развития. Ему и во внешней политике удалось достичь того, кто никто не ожидал: помириться со всеми бывшими противниками в Первой мировой войне, не ухудшив при этом отношений с Германией. А потом Турция стала единственной страной региона, которая не подверглась иностранной оккупации в годы Второй мировой войны.

Ататюрк оставил после себя светское республиканское государство и кемализм как турецкую национальную идеологию, не связанную с исламом. Исламская одежда, прежде всего, феска, не приветствовались, а турецкий был почищен от арабских и иранских заимствований, которым находили турецкие синонимы. Историю Оттоманской империи во времена Кемаля переписали, чтобы подчеркнуть тюркские истоки и достижения преимущественно турок. Тем самым Ататюрк создал турецкую историческую национальную мифологию.

Кемаль основал идеологию турецкого национализма, которую в его честь стали называть кемализмом. Это идеология ограниченного либерализма, основанная в значительной мере на учениях французских мыслителей Монтескьё и Руссо. Доныне она остается официальной идеологией Турецкой Республики. Кемализм представляет собой вариант радикальной революционной вестернизации традиционного азиатского общества, во многом остававшегося в условиях феодализма. В основе кемализма лежат «шесть стрел». Первые четыре «стрелы» были сформулированы Кемалем в 1927 году, а в 1931 году он добавил к ним еще две «стрелы». Доктрина «шести стрел» была закреплена в турецкой конституции 1937 года.

Первая «стрела», республиканизм, предусматривает создание демократической республики вместо монархии, абсолютной или конституционной, какова была Османская империя в последние годы своего существования. Республиканизм означает избираемость верховной власти, президента и парламента (меджлиса) и её подотчетность народу.

Вторая «стрела», национализм, – это создание национального Турецкого государства, патриотически воспитывающего своих граждан в духе преданности турецкой нации. Национализм понимался Ататюрком по французскому образцу – как идеология политической нации в границах Турецкой Республики (а не тюркской этнической нации, как это было особенно развито у пантюркистов), отвергался исламистский и панисламистский компонент, свойственный младотуркам, с заменой ислама как высшей санкции существования нации – народом и «народностью». Нация мыслилась Ататюрком как включающая в себя всех граждан, а не только этнических тюрок, однако на основе турецкого этнического самосознания; нетюрки подлежали воспитанию в духе такового, то есть ассимиляции. Единая нация, по Кемалю, должна была иметь общее гражданство, общий язык, общую территорию, общее происхождение, общую историю и менталитет. Вот что говорил в мае 1925 года Исмет-паша: «Мы – открытые националисты. Национализм – единственный фактор нашей деятельности. Мы должны отуречить какой бы то ни было ценой тех, кто живёт в нашем отечестве».

Третья «стрела», народность, или популизм, означала борьбу против классового неравенства и сословных привилегий, единство турецкого общества и межклассовую солидарность внутри его, а также суверенитет (верховную власть) народа и Великого национального собрания Турции как его представителя.

Четвертая «стрела», секуляризм, означала светский характер государства и отделение государства от ислама. Одной из первых реформ Кемаля была отмена шариатского права. Затем был введен запрет на религиозное образование, а все школы были подчинены министерству просвещения.

Пятая «стрела», этатизм, сводилась к построению смешанной экономики при ведущей и регулирующей роли государства. Фактически этатизм привел к национализации экономики, при сохранении частного сектора в ряде отраслей промышленности, а также в сельском хозяйстве.

Наконец, последняя, шестая «стрела» – курс на вестернизацию и борьбу с пережитками традиционного общества, опора на прогресс и просвещение. В интервью французскому журналисту Морису Перно Мустафа Кемаль Ататюрк заявил: «Наша политика, наши традиции, наши устремления будут направлены на то, чтобы Турция стала европейской страной, или, точнее, страной, ориентирующейся на Запад».

Алиев Г.З. Турция в период правления младотурок. М.: Наука, 1972.

Гасанова Э.Ю. Лаицизм и ислам в республиканской Турции. Баку: Нурлан, 2002.

Данилов В.И. Политическая борьба в Турции. М.: Наука, 1985.

Жевахов А. Ататюрк. Пер. с фр. М.: Молодая вардия, 2008.

Кемаль М. Путь новой Турции. Т. 1–4. М., 1929–1934.

Киреев Н.Г. История Турции – XX век. М.: Крафт+, 2007.

Фрили Дж. Тайны Османского двора. Частная жизнь султанов. Смоленск: Русич, 2004.

Шахинлер М. Кемализм: зарождение, влияние, актуальность. Пер. с фр. М.: Печатный дом, 1998.

Erickson, Edward J. Mustafa Kemal Ataturk. Leadership, Strategy, Conflict. Oxford: Osprey Publishing, 2013.

Erickson, Edward. Ordered to Die: A History of the Ottoman Army in the First World War. Westport, Connecticut: Greenwood Publishing, 2001.

Hart, Peter. Gallipoli. London: Profile Books, 2011.

Bay, Austin. Ataturk, Lessons in Leadership from the Greatest General of the Ottoman Empire, New York: Palgrave Macmillan, 2011.

Bean, C. E. W. Official History of Australia in the War of 1914–1918: The Story of ANZAC, vol. 1–2, Queensland: University of Queensland Press, 1981 (reprint of 1942 edition).

Erickson, Edward J. Gallipoli, The Ottoman Campaign, Barnsley, UK: Pen & Sword, 2010.

Erickson, Edward J. Ordered To Die, A History of the Ottoman Army in the First World War, Westport, Connecticut: Greenwood Press, 2000.

Hickey, Michael. Gallipoli, London: John Murray, 1995.

James, Robert Rhodes. Gallipoli, New York: Macmillan, 1965.

Lee, John. A Soldier’s Life, General Sir Ian Hamilton 1853–1947, London: Macmillan, 2000.

Mango, Andrew. Atatürk, The Biography of the Founder of Modern Turkey, Woodstock, New York: Overlook Press, 1999.

Oral, Haluk. Gallipoli 1915: Through Turkish Eyes, translated by Amy Spangler.

Istanbul: Türkiye ˙I Bankası Kültür Yayınları, 2007.

Poulton Hugh. Top Hat, Grey Wolf and Crescent. Turkish Nationalism and the Turkish Republic. N.-Y. University Press, 1997.

Prior, Robin. Gallipoli, The End of the Myth, New Haven: Yale University Press, 2009.

Sanders, Liman von. Five Years in Turkey, London: Bailliere, Tindall & Cox, 1928.

Shaw, Stanford J., and Ezel Kural Shaw. History of the Ottoman Empire, Volume 2: Reform, Revolution, and Republic: The Rise of Modern Turkey, 1808–1975, Cambridge: Cambridge University Press, 1977.

Smith, Michael Llewellyn. Ionian Vision, Greece in Asia Minor 1919–1922, New York: St. Martin’s Press, 1973.

Uyar, Mesut, and Edward J. Erickson. A Military History of the Ottomans, from Osman to Atatürk, Santa Barbara, CA: Praeger Publishing, 2009.

Wavell, Archibald, Allenby. A Study in Greatness, New York, Oxford University Press, 1941.

Салоники – город, где родился Ататюрк. Фото конца XIX в.

Полагают что так мог выглядеть отец Ататюрка, османский офицер Али Риза-эфенди. Фото 1871–1876 гг.

Зюбейде-ханым – мать Ататюрка

Оттоманская военная академия. Конец XIX в.

Мустафа Кемаль в 1904 и 1905 гг.

Мустафа Кемаль в 1905 г.

Открытка, посвященная младотурецкой революции 24 июля 1908 г.

Провозгдашение младотурецкой революции. 1908 г.

Мустафа Кемаль на маневрах в Пикардии. 1910 г.

Тройственный союз. Открытка. 1914 г.

Германский кайзер Вильгельм II и Энвер-паша 1914 г.

Мустафа Кемаль-паша со своим автомобилем. Галлиполи. 1915 г.

Турецкое береговое орудие. Дарданеллы. 1915 г.

Высадка в Галлиполм. 1915 г.

Шеват-паша. 1918 г.

Отто Лиман фон Сандерс. 1916 г.

Мустафа Кемаль-паша – командующий 7-й турецкой армией. 1918 г.

Мустафа Кемаль-паша в битве при Иненю. 1921 г.

Мустафа Кемаль-паша и Исмет-паша. Смотр войск после битвы при Иненю. 1921 г.

Султан Мехмед VI покидает дворец Долмабахче в Константинополе через несколько дней после своего низложения. 1922 г.

Прибытие султана Мехмеда VI на Мальту 9 декабря 1922 г.

Мустафа Кемаль-паша принимает участие в молебне перед открытием Великого Национального Собрания 28 мая 1922 г.

Первое здание Великого Национального собрания. На переднем плане – конное изваяние Ататюрак. 1935 г.

Подписание Лозаннского договора. 1923 г.

Лозаннский договор от 24 июля 1923 г.

Ататюрк в Сивасе во время кампании за новый турецкий алфавит, 1928 г.

Ататюрк приветствует женщин в Сакарье 5 июня 1928 г.

Паспорт Ататюрка. 1934 г.

Президент Турции Мустафа Кемаль Ататюрк. 1930-е гг.

Ататюрк на смертном одре. 10 ноября 1938 г.

Сообщение о смерти Ататюрка. 11 ноября 1938 г.

Похороны Ататюрка. 1938 г.

Мавзолей Ататюрка в Анкаре