А вот что написано об этом времени у Олеся Бузины:

«В русскоязычной „Википедии“ исчезла статья „Киевская Русь“. Вместо неё теперь — „Древнерусское государство“. Колыбель „трёх братских народов“ сдана на склад истории.

Россия и Украина отдаляются друг от друга не только в политике, но и в трактовках общей истории. Ещё в 80-е годы нас учили, что Киевская Русь — колыбель трёх братских народов: русского, украинского и белорусского. Но новая „феодальная раздробленность“, последовавшая за развалом Советского Союза, потихоньку перекочёвывает в труды исследователей и школьные учебники.

В Украине с начала 90-х годов официальной стала концепция председателя Центральной Рады Михаила Грушевского, ещё в начале XX века объявившего Русь исключительно „древнеукраинским государством“. Россия долго отмалчивалась и наконец нанесла ответный „удар“.

Привычное словосочетание „Киевская Русь“ теперь без лишнего шума исчезает из научных работ и школьных учебников Российской Федерации. Его заменяет лишённый географических привязок к Киеву, оказавшемуся за границей, термин „Древнерусское государство“. Политика в очередной раз перекраивает историю для масс.

Справедливости ради заметим, что Киевской Руси как официального названия раннесредневекового государства восточных славян никогда не существовало. Летописи, на основе которых выстраивают свои схемы современные историки, именовали эту державу просто Русью, или Русской землёй. Именно под этим названием она фигурирует в Повести временных лет, написанной современником Владимира Мономаха киевским монахом Нестором на рубеже XI–XII веков.

Но та же справедливость заставляет напомнить, что термин „Киевская Русь“ был придуман не в Киеве, а в… Москве, в XIX столетии. Авторство его одни исследователи приписывают Николаю Карамзину, другие — Михаилу Погодину. Но в широкий научный обиход он попал благодаря профессору Московского университета Сергею Соловьёву (1820–1879), широко употреблявшему выражение „Киевская Русь“ наряду с „Русью Новгородской“, „Русью Владимирской“ и „Русью Московской“ в знаменитой „Истории России с древнейших времён“. Соловьёв придерживался так называемой концепции „смены столиц“. Первой столицей древнеславянского государства, по его мнению, был Новгород, второй — Киев, третьей — Владимир-на-Клязьме, четвёртой — Москва, что не мешало Руси оставаться одним государством.

После Соловьёва „Киевская Русь“ из учёных трудов проникла и в книги для средней школы. К примеру, в многократно переизданном „Учебнике русской истории“ М. Острогорского (на 1915 год он выдержал 27 изданий!) на стр. 25 можно прочитать главку „Упадок Киевской Руси“. Но в дореволюционной России история оставалась элитарной наукой. Половина населения была неграмотной. В гимназиях, семинариях и реальных училищах учился ничтожный процент населения. По большому счёту, феномена массового исторического сознания ещё не существовало — для мужиков, встретивших 1917 год, всё, что происходило до их дедов, случилось „при царе Горохе“.

Не было нужды в концепции „колыбели трёх братских народов“ и у царского правительства. Великороссы, малороссы и белорусы до Великой Октябрьской революции официально считались тремя русскими народностями. Следовательно, они ещё, образно говоря, лежали в одной русской колыбели. Никто не собирался перевешивать её на тысячу лет назад — в полуземлянки летописных полян, древлян и кривичей, которым из их X века тоже было наплевать, как их обзовут потомки в веке XX — „древнерусскими“ или „древнеукраинскими“ племенами. Или древнебелорусскими, как вариант.

Всё изменили революция и… Сталин. Обещая массам прекрасное коммунистическое будущее, большевики с не меньшим рвением взялись переделывать и прошлое. Точнее, переписывать его картину. Курировал работы лично вождь и учитель, отличавшийся завидным трудолюбием и организаторскими способностями. В середине 30-х годов советские школьники получили учебник „Краткий курс истории СССР“, где безо всяких сомнений чётко и однозначно было написано, как вырублено топором: „С начала X века Киевское княжество славян НАЗЫВАЕТСЯ КИЕВСКОЙ РУСЬЮ“. Учебник этот предназначался для третьеклассников. Таким образом, с помощью сталинизма и тоталитаризма в головы нескольких поколений ВПЕРВЫЕ МАССОВО было вбито словосочетание „КИЕВСКАЯ РУСЬ“. И кто бы посмел спорить с товарищем Сталиным и его Наркоматом образования, что именно так она и называлась в X веке? Да ну её к бесу, эту историю! Тут бы уцелеть во время ВЕЛИКИХ ПЕРЕЛОМОВ!

Целых двадцать страниц занимал раздел под названием „Киевская Русь“ в сталинском учебнике „История СССР“ для 8 класса под редакцией профессора Г. Панкратовой. Кстати, несмотря на то, что официальная советская историческая наука до самого распада Советского Союза воевала с варягами, отрицая их вклад в создание Руси, учебник Панкратовой не был свободен от пережитков дореволюционного норманизма. По крайней мере, скандинавское происхождение основателя династии Рюриковичей он не отрицал.

Цитирую эту „Историю СССР“ для 8 класса, с сохранением всех особенностей орфографии оригинала по-украински — на том языке, на котором изучали этот идеологически важный предмет учащиеся украинских школ в Украинской Советской Социалистической Республике: „Через землі, зайняті східними слов’янами, проходив водний шлях, що з’єднував Балтійське море з Чорним: „путь з варяг у греки“, тобто з країни варягів — Скандінавії — у Візантію… Цим шляхом в IX ст. ходили, шукаючи наживи, ватаги варягів, як у Східній Європі називали жителів Скандінавії — норманнів… Окремі варязькі ватажки зi своїми дружинами захоплювали найзручніші пункти на „путі з варяг у греки“ і накладали данину на околишнє слов’янське населення. Іноді вони знищували або підкоряли собі місцевих слов’янських князів і ставали на їх місце. За переказом, у середині IX ст. один з таких шукачів пригод — Рюрик — утвердився в Новгороді, який був ключем з півночі до дніпровського шляху“.

Дальше шёл рассказ о новгородском князе Олеге, захватившем Киев у людей с явно неславянскими именами Аскольд и Дир. Но школьникам оставалось только догадываться, в какой связи он находился со своим предшественником Рюриком и почему это явно волевое захватническое действие новгородского князя по отношению к Киеву следует считать „объединением“ маленьких славянских государств — Новгородского и Киевского — под властью князя Олега.

Привирал сталинский учебник и по поводу Рюрика. Ведь тот утвердился в Новгороде не „по сказанию“, а согласно сообщению „Повести временных лет“ Нестора Летописца, который так рассказывает о решении новгородцев: „В год 6370 от сотворения мира (в 862 году н. э.) изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом.

И сказали себе: „Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву“. И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные варяги — норманны и англы, а ещё иные — готландцы, вот так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: „Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами“. И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде… И от тех варягов прозвалась Русская земля“.

Ни слова о Киевской Руси, правда? Только о Русской земле. Причём первоначально на севере — в районе Новгорода. Уже эта Русь была многонациональной. Ведь кроме славянских племён словен и кривичей среди тех, кто призвал варягов, значатся финские народцы чудь и весь (первый жил в Прибалтике, второй — восточнее Невского озера). Это те самые ненавидимые нашими националистами финно-угры (они их считают предками „москалей“), которые, согласно летописи, стали Русью раньше, чем киевские поляне! Ведь полян Рюриковичам ещё только предстояло покорить, чтобы и они „обрусели“. Как сказано у Нестора: „Поляне, которые теперь называются Русью“.

Ох уж эта история! Ну никак она не хочет безоговорочно сдаться политике! Ведь если верить Нестору, то выходит, что не только Киевской Русью, но даже просто Русью Киев не был до его захвата новгородским князем Олегом, дружины которого состояли из скандинавов-варягов („руси“), северных славян (словен и кривичей) и финнов (чуди и веси).

Сталин был прежде всего политиком, а не историком. Он внедрял через школу и университеты в массовое сознание миф Киевской Руси, чтобы отвлечь внимание от длительного периода, ей предшествовавшего.

По летописи, новгородский князь Олег захватил Киев в 882 году. К этому моменту варяги хозяйничали на севере, в районе Ладоги и Новгорода, уже почти столетие. Приплывая из-за Балтийского моря, они брали дань со славянских и финских племён. Ладога стала первым опорным пунктом викингов. Новгород после того, как там утвердился Рюрик, — вторым. Имена первых русских князей были скандинавского происхождения. Олег (Хельги), Игорь (Ингвар), Аскольд (Хаскульд) говорят сами за себя. Очень уж не похожи они на славянских Владимиров и Святославов.

Всё это вызывало многочисленные вопросы о подлинной истории происхождения Руси, на которые Сталину не хотелось отвечать. Так почему бы не перевести разговор на другую тему? Зачем копаться в истории появления варягов в Новгороде и оценивать их роль в создании Древнерусского государства? Давайте просто напишем, что Олег свалился в Киев из Новгорода, не вдаваясь в подробности его происхождения. А Русь назовём Киевской, чтобы жители Советской Украины помнили, что они тоже хоть чуть-чуть, а всё-таки русские.

Товарищ Сталин провозгласил, что Русь основали не шведы, а славяне, и дал соответствующие по этому поводу указания. Никто из историков даже помыслить не мог его ослушаться. Историческому „вредительству“ и проискам норманистов был объявлен решительный бой! „Советская историческая наука, следуя указаниям Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, положив в основу замечания товарищей Сталина, Кирова и Жданова на „Конспект учебника истории СССР“, разработала теорию о дофеодальном периоде… уже в теоретических построениях основоположников марксизма нет и не может быть места норманнам как создателям государства среди диких восточно-славянских племён“, — писал в 1949 году в работе „Борьба с норманизмом в русской исторической науке“ декан исторического факультета Ленинградского университета Владимир Мавродин.

К этому моменту несчастные норманисты — и мёртвые, вроде дореволюционных Карамзина и Соловьёва, и живые, забившиеся под кафедры, были окончательно „разбиты“ академиком Борисом Грековым. Этот Лысенко от истории, родившийся в Миргороде и преподававший до революции в женской гимназии, уже успел прославиться точным исполнением сталинских инструкций в монографиях „Киевская Русь“ и „Культура Киевской Руси“, вышедших в свет в 1939 и 1946 годах. Особого выбора у него не было. Борис Греков висел на крючке у Сталина: в 1930-м его арестовывали по так называемому „Академическому делу“, вспомнив, что в 1920 году будущий академик оказался в Крыму у Врангеля. Коллеги-историки хорошо понимали, что Греков придумывает „Киевскую Русь“, обслуживая заказ режима. Но возражать ему означало спорить со Сталиным.

Все эти подробности со временем забылись. Нынешние украинские школьники, которым преподают эту самую никогда не существовавшую Киевскую Русь, ничего не знают ни о Грекове, ни о его подлинном вдохновителе с кавказскими усами. Они тоже не задают лишних вопросов, чтобы без проблем сдать тесты. Но мы-то с вами знаем, что Русь была просто Русью. И не древней. И не киевской. Ни приватизировать её, ни сдать в архив истории не удастся. Уверен, эту страну ещё ждут удивительные превращения. Просто мы не в состоянии их пока представить.

До того, как покорить Киев, Русь насчитывала не меньше века своей истории. Первой столицей её была Ладога на реке Волхов, основанная пришельцами из Швеции — Руотси.

Я сам не ожидал накала страстей, который вызвала первая глава моей книги, опубликованная в киевской газете „Сегодня“. Людям хочется знать правду. С детства, со школы в их памяти застряли отдельные фразы, вроде „Киев — мать городов русских“ (хотя в Повести временных лет дословно сказано не „мать городов“, а „мать городАМ“!), громкие имена князей вроде Олега или Святослава и в лучшем случае — одна дата, 988 год, который принято считать официальной датой крещения Руси. Всё остальное покрыто тайной и мраком.

Между тем ранняя история Руси полна удивительных открытий, лежащих буквально на поверхности и неизвестных широкому читателю только из-за косности и трусливости украинских историков, служащих не науке, а политической конъюнктуре. Они-то и поддерживают сказку о Киевской Руси, возникшую в Москве только в XIX веке.

Но Русь как государство насчитывало почти столетие своей истории до знаменитого захвата новгородским князем Олегом Киева в 882 году. Эта дата, впрочем, достаточно условна по мнению большинства исследователей. И началась Русь на севере — в тех краях, которые при царском режиме именовались Петербургской губернией, а ныне — Ленинградской областью Российской Федерации (именно так, хотя областной город её с 1991 года снова носит имя Петербург!). Но таковы уж парадоксы нашей истории. И если уж Петербург находится в Ленинградской области, что вносит путаницу в мозги обывателей, то что говорить о временах Рюрика и варягов?

Тут мне припоминается спор, приключившийся у меня в 2009 году с академиком Петром Толочко — яростным отрицателем норманской теории. Оказавшись по приглашению Петербургского университета профсоюзов на одной и той же научной конференции, мы уселись в экскурсионном автобусе, ехавшем в Юсуповский дворец, на соседних сиденьях и заспорили о вечном варяжском вопросе. Создавали они Русь, или она сама создалась из славян, потягивавших медовуху? Я был, естественно, за варягов (как, кстати, и Нестор Летописец!). А Пётр Петрович как верный продолжатель школы Грекова и Рыбакова — против. И тогда я спросил его: „Ладно, пусть, по-вашему, Нестор Летописец врёт и никакого призвания варягов из Скандинавии не было, но скажите, почему тогда финны до сих пор называют Швецию — Русью (Руотси), а Россию — Венедией (Веняия)? Скажите хоть тут, в тех местах, где эта история когда-то завязывалась!“

Увы, академик Толочко не нашёлся что ответить и весьма на меня обиделся. Хотя наша газета в любую минуту может предоставить ему возможность для ответа. Но сути дела это не меняет. Ведь всё равно остаются те же „проклятые“ вопросы. Почему все первые киевские князья, от Аскольда и Дира до Игоря и Ольги, носят скандинавские имена? Почему в договоре, заключённом от имени князя Олега с Византией в 911 году, с „нашей“ стороны подписались тоже исключительно „пацаны“ с варяжскими прозвищами? Цитирую по той же Повести временных лет: „Мы от рода русского: Карлы, Инегелд, Фарлоф, Вельмоуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фаслав, Рюар, Актевоу, Труян, Лидул, Фаст, Стемид, иже посланы от Олга великого князя Русского“. Почему среди них нет ни одного славянского Добрыни, хотя бы захудалого?! Или какого-нибудь Толочко?

И, в конце концов, почему не только Олег Вещий, но и почти всякий русский князь, утверждавшийся надолго на киевском столе, приходил в город на Днепре с севера — из Новгорода? И Святослав, и Владимир Святой, и Ярослав Мудрый проделали именно этот путь, чтобы стать киевскими князьями. Причём два последних, как и их предшественник, Олег, сделали это с помощью ЗАВОЕВАТЕЛЬНЫХ ПОХОДОВ. Ведь тогда выходит, что их база и опора — Новгород — был сильнее Киева?

А так и есть. Как написал один средневековый трубадур: „Хотите вы иль не хотите, а доблестнее победитель“. Именно опираясь на Новгород, Олег захватил Киев у Аскольда, Владимир — у своего брата Ярополка, а Ярослав — сначала у Святополка, а потом — и у Мстислава. Интересно, почему же официальная „столица“ этих новгородских претендентов с далёкого севера не заломала, как охотник медведя? Да потому, что Новгород был самым богатым городом на Руси. Его населяли исключительно пассионарные люди, видевшие смысл жизни в накоплении богатства и подвигах. Поезжайте и убедитесь.

Доказательства налицо и сегодня. К примеру, в Киеве НИКОГДА в древнерусские времена не было каменных оборонительных стен (тут везде только валы и деревянные заборы), а Господин Великий Новгород был одет в сплошное кольцо каменных укреплений, сохранившихся до сих пор. И это как ничто другое свидетельствует о его тогдашней экономической мощи. Новгород был богаче Киева.

Значительно богаче! И даже гривна новгородская весила 200 г серебра, а киевская — только 160. Поэтому в Киеве из камня возводили только ворота (Золотые, Софийские, Лядские и др.), а в Новгороде — и ворота, и стены. Да и Русь дошла до Новгорода куда раньше. По причине географической близости с Русью изначальной — то есть Швецией, которую финны называют Руотси.

Тут я должен напомнить об одном „научном“ скандале, прогремевшем в Петербургской Академии наук всего через двадцать четыре года после её основания императором Петром I. 6 сентября 1749 года академик Герхард Миллер — немец по происхождению — прочитал коллегам по Академии доклад „О происхождении народа и имени российского“.

В ответ академики рассвирепели и принялись крыть бедного Миллера отборнейшим русским матом. Особенно орал академик-астроном (все астрономы, физики и математики, как известно, считают себя крупными специалистами ещё и в гуманитарных науках!) Никита Петров. „Ты, Миллер, позор нашей науки!“ — вопил он, чем-то неуловимо напоминая обезьяну, слезшую с ветки прямо в академический зал заседаний. А как крыл „немца-вредителя“ талантливейший народный самородок родом из-под Архангельска Михайло Ломоносов, возомнивший себя великим историком! Прямо на поморском диалекте!

Академики, стопудово, ещё и наломали бы Миллеру бока. Но он был мужчиной большой физической силы и отменного бесстрашия. К тому же вооружённый шпагой, полагавшейся академикам по форме. Поэтому учёная братия, опасаясь, что обученный фехтованию немец пропорет им животы, если они посмеют напасть на него даже скопом, просто накатала на Миллера донос президенту Академии наук, ГЕТМАНУ Кириллу Разумовскому, заложив тем самым ЛУЧШИЕ ТРАДИЦИИ отечественной исторической науки. Не можешь переспорить оппонента? Обвини его в антирусскости, антиукраинскости или антисоветчине. Одним словом, в неприятии официального политического курса. Впрочем, на Западе с этим дела тоже обстоят немногим лучше. Не дай Бог в Европе и США попасть в число тех, кого считают „неполиткорректными“. Это же ужасное „преступление“!

Что же такого страшного сообщил коллегам академик Миллер? А всего лишь то, что Киевскую Русь основали НЕ славяне, а ВИКИНГИ, приплывшие из Швеции. Их Нестор Летописец называл в Повести временных лет „варягами“. „И от тех варягов прозвалася Русская земля“, — писал он в Повести временных лет.

Но президент Академии наук Кирилл Разумовский — сын свинопаса из села под Киевом — не разбирался ни в каких науках. И главой Академии, и гетманом Украины он стал только потому, что был братом любовника императрицы Елизаветы Петровны — Алексея Разумовского, такого же сына свинопаса и специалиста по пению. Елизавета заметила его в придворной церкви, где он драл глотку во славу Божию. Как большой барин (из хама — пан), гетман-академик ни в чём лично разбираться не стал. Это отвлекало его от игры в карты и амурных подвигов. Он поручил расследовать варяжский вопрос самому автору доноса — Михаилу Ломоносову. А тот пришёл к выводу, что доклад Миллера оскорбителен для подданных Российской империи.

„Ежели положить, что Рурик и его потомки, владевшие в России, были шведского рода, — настрочил Ломоносов Разумовскому, — то не будут ли из того выводить какого опасного следствия… Оно российским слушателям будет весьма досадно и огорчительно“… Видите, как переживал за нас с вами!

После этого академику Миллеру запретили заниматься происхождением Руси, а доклад его уничтожили. До конца жизни Миллер (а прожил он немало — почти 80 лет!) изучал историю открытия Сибири.

Но и в более гуманные времена происхождение Руси оставалось физически опасной для историка темой. Причина тому крылась не в исторической науке, а в БОЛЬШОЙ ПОЛИТИКЕ.

В XVIII столетии Россия трижды воевала со Швецией — при Петре I, Елизавете Петровне и Екатерине Великой. Поэтому рассказывать, что Русь основали именно шведы, считалось жутчайшей крамолой. Особенно ярой антишведкой была Екатерина II. По происхождению немка, она больше всего боялась упрёков в „нерусскости“ своей политики.

Только при Александре I — внуке Екатерины, — в 1811 году закончилась последняя русско-шведская война. Тогда же, после окончательной победы над шведами, стало возможным не только читать Нестора Летописца о происхождении Руси, но и делать выводы из прочитанного.

Все самые авторитетные историки XIX столетия — Николай Карамзин, Сергей Соловьёв и Василий Ключевский — в споре Миллера и Ломоносова принимали сторону Миллера и… Нестора Летописца, на которого Миллер опирался. Их называли норманистами, потому что основатели Руси, шведы, были норманнами. В дословном переводе норманны — „люди Севера“.

Теперь, когда мы это выяснили, давайте вернёмся в далёкий VIII век и бросим взгляд на карту тогдашней Европы. Никакой Руси в наших краях ещё нет. Как нет ни древнерусских, ни древнеукраинских, ни древнебелорусских племён. Себя эти люди называют дреговичами, кривичами, радимичами, древлянами, полянами, северянами и прочими красивыми именами, говорящими о том, в каких условиях они живут (в „дрягве“ — болоте, или в чистом поле), или же об именах их первых предводителей — Радим, Вятко. Даже деление на восточных, западных и южных славян ещё достаточно условно. Славяне живут единым массивом от Балтики до Адриатического моря. Венгры, которые вторгнутся на территорию Паннонии и сделают из неё Венгрию, разделившую славян на три ветви, придут чуть позже — в следующем, IX столетии.

Да и различия между славянами ещё мизерны. Почти один язык, различающийся пока только полногласием на востоке и неполногласием на западе. Предки русских говорили „молоко“, „ворота“, а сербов и чехов — „млеко“, „врата“. (Полногласие — это когда в языке только открытые слоги, заканчивающиеся на гласный звук, а неполногласие — когда есть и закрытые.) Вятичи и радимичи, ставшие впоследствии основой великороссов (нынешних русских), пришли, согласно Повести временных лет, „от ляхов“ — то есть с территории нынешней Польши. А поляне живут и в Польше, и под Киевом. Наличие двух племён с одинаковыми названиями свидетельствует, что когда-то это было ОДНО племя, разделившееся в процессе расселения славян по Европе…

Во второй половине VIII века викинги, приплывшие из Швеции, основывают свою укреплённую факторию в Ладоге на реке Волхов. Тогда это была земля финнов, а теперь — Ленинградская область. Эти первые русы берут дань с окрестных племён (в основном мехами и красивыми девушками) и везут этот товар на Волгу, чтобы обменять в городе Булгар на „доллары Средневековья“ — серебряные дирхемы, которые чеканят в Арабском халифате — самой сильной державе тогдашнего мира. До Рюрика ещё почти сто лет! Интересно, как описывает эти события наша древнейшая летопись — Повесть временных лет? А вот как: „Собирали дань варяги из заморья с Чуди и со Словен, и с Мери, и с Веси, и с Кривичей“…

Чудь, меря и весь — это финские по происхождению племена. Словене и кривичи — славянские. И что же было дальше? „Изгнали варягов за море, — продолжает Нестор Летописец, датируя это событие 862 годом, — и не дали им дани, и начали сами собой управлять, и не было среди них правды, и встал род на род, и была среди них усобица — воевать стали между собой“…

Ну просто как в наши дни, не правда ли? Изгнали Гитлера с его дивизией „Викинг“ и начали усобицу, выясняя, кто больший славянин. А теперь ищем новых варягов. Точно, история повторяется!

Археологические раскопки показали, что Нестор и его летопись говорят правду. Скандинавы основали Ладогу в середине VIII столетия, а ровно через сто лет город подвергся внезапному нападению и был сожжён. На пожарище полно наконечников стрел славянского и финского типа. Наверняка задрал своей „цивилизаторской“ миссией варяжский форпост окрестных славян и финнов. Однако сто лет — это очень большой отрезок времени. Есть даже перечень скандинавских королей Ладоги, известный благодаря сагам!

Автор Повести временных лет не знал имён норманнских конунгов, правивших в Ладоге до того, как она была разрушена после восстания славян в середине IX века. Для него они были просто „варягами из заморья“, которые „имаху дань на Чюди и на Словенех, на Мери и на Веси, и на Кривичах“.

Но скандинавские саги сохранили воспоминания об этом первом периоде Руси — в том числе и о первых королях Ладоги, которую норманны называли Альдейгюборгом (от финского Аллоде-йоки — Нижняя река). Эта информация хорошо известна историкам. И российским, и некоторым украинским…

Табу на норманскую теорию происхождения Руси пало в конце советской эпохи. В 1986 году московское издательство „Прогресс“ выпустило замечательную книгу „Славяне и скандинавы“. В неё вошли статьи советских и зарубежных историков, исследовавших встречное движение славян с юга и викингов с севера на излёте раннего Средневековья. Этот межэтнический контакт и произошёл в районе Ладоги в IX веке. На землях, которые до них заселяли малочисленные племена финской чуди, столкнулись две волны завоевателей…

Итак, призвание Рюрика — не выдумка летописца, составившего Повесть временных лет. А Иоакимова летопись не придумана Татищевым, как утверждают некоторые скептики. Её информация ничем не противоречит скандинавским сагам и данным археологии. Захватившие Ладогу „руотси“ столкнулись с противодействием славянского и финского населения. Крепость норманнов, в которой на протяжении века правили различные норманнские конунги — говоря попросту, предводители соперничающих бандитских кланов, — разгромили местные „крутые пацаны“ — славянско-финская группировка.

Но среди них не было согласия („воста род на род“), началась междоусобица, торговля с Западом по Балтийскому (Варяжскому, как оно тогда называлось) морю прекратилась. И тогда лидер прозападной группировки среди славян Гостомысл (обратите внимание на его говорящее имя: „гость“ в переводе означает „заморский купец“) решил сделать ставку на викинга Рюрика и его клан. Так на севере нынешней России утвердилась династия Рюриковичей.

Давайте не идеализировать эту первую Русь. Ни святости, ни утончённой культуры, ни высокой цивилизации она не несла. Викинги были жестокими и грубыми людьми, интересовавшимися прежде всего наживой…

В то время, когда норвежцы и датчане свирепствовали на Западе, взоры шведов обратились на восточное побережье Балтики. Тут жили финны. А южнее их — славянские племена. Норманны обнаружили, что славянские женщины красивы и умеют любить настоящих мужчин.

Но любовь быстро надоедает. Особенно если женщины в избытке. Вскоре норманны поняли: чтобы избавиться от надоевшей девушки, её лучше всего… ПРОДАТЬ! А покупатели уже были тут как тут.

Неподалёку, на слиянии Волги и Камы, находился город Булгар. Викинги стали отвозить туда живой красивый товар и продавать его арабским купцам, приезжавшим из Багдада. Славянские красавицы стали украшением гарема багдадского халифа. Именно этих викингов, торговавших славянскими девушками в Булгаре, арабы и называли русами. В IX–X веках арабские путешественники чётко отличали русов от славян…

Ещё один арабский географ — Ибн Русте, живший в начале Х века, — писал: „Русы живут на острове, окружённом озером, лесистом и болотистом. Его размеры исчисляются тремя днями пути вдоль и поперёк. Жители острова имеют правителя, которого называют каганом русов. Они ходят в походах на ладьях на славян, берут их в плен и отвозят на продажу булгарам. Численность народа рус — 100 тысяч человек. Они не пашут и живут тем, что берут у славян. Многие славяне поступают к ним на службу, чтобы таким образом обеспечить себе безопасность“.

Этот описанный арабами „остров русов“ долго вызывал недоумение у историков. Пока они не обратили внимание на то, что саги викингов называли „городом на острове“ — Хольмгардом — тот, что мы именуем Новгородом! Хольмгард в переводе — „крепость на острове“. Хольмгард-Новгород был столицей Руси ещё до Киева. Сама же Русь возникла как обычная экономическая компания викингов, промышлявших разбоем и работорговлей…

Приглашённый новгородскими словенами навести порядок конунг Рюрик считал себя прямым потомком бога Одина. Получается, Русь создала чисто арийская династия.

Существуют две версии происхождения этого основателя династии, которая правила Русью целых 700 лет — с IX по XVI век! По одной из них Рюрик принадлежал к датско-шведскому королевскому роду Скьелдунгов, считавших своим прародителем ни много ни мало(!) одноглазого бога Одина. Поверье, ходившее в Скандинавии, гласило, что сын Одина — Сигрлами — правил какой-то частью Гардарики (так скандинавы называли территорию Руси) за девять поколений до короля Ивара Широкие Объятья — то есть примерно в IV в. н. э. Наш Рюрик якобы и был прямым наследником этого Сигрлами Одиновича.

Вторая, менее распространённая версия гласит, что Рюрик — это Эйрик Эмурдарсон, король шведского города Упсала…

Одно время логовом Рюрика был Виринген (Варяжский остров) у побережья Нидерландов. Грабил же купцов и германские города по Рейну этот молодчага с такой обстоятельностью и преданностью разбойничьему ремеслу, что заслужил у хронистов почётное прозвище Язва Христиан. „Бертинские анналы“ — хроника монастыря Сен-Бертен во Франции на берегу Ла-Манша — даже отметила его „подвиги“, совершённые в 850 г. особой статьёй: „Рёрик, Харальдов племянник, недавно бежавший от Лотаря, набрал целое войско норманнов и множество судов, после чего опустошил Фризию и остров Бетуве и другие места в окрестностях, плывя вверх по Рейну и Ваалу. Лотарь, будучи не в состоянии одолеть его, принял в свои вассалы и дал ему Дорестад и другие графства“.

Попасть в „Бертинские анналы“ для тех времён было так же круто, как сегодня — на первую полосу популярной газеты. Видите, как бродяге Рюрику повезло! Почти двенадцать веков с его рождения пронеслось, а о нём не забыли, благодаря монаху, царапавшему по пергаменту в аббатстве Сен-Бертен, от которого до наших дней дошли только эта летопись да каменные развалины.

Зато теперь мы с полной уверенностью можем утверждать, откуда у нашего князя Святослава такая страсть к грабежам и это обаятельное „Иду на вы!“, произносимое перед очередным походом. От Рюрика! Ведь тот приходился Святославу родным дедушкой. Наверняка маленькому княжичу в детстве столько героической всячины нарассказывали о предке, что он и дня не мог усидеть в Киеве — всё рвался в новые земли, где есть чем поживиться благородному человеку! А у дедушки — криминальный талант был от одноглазого Одина. Таким образом, получается, что наши Рюриковичи — прямые потомки скандинавского бога. И гнушаться этим родством не стоит…

От Эльбы до верховьев Волги славяне разговаривали тогда на ОДНОМ языке. Ни польского, ни русского, ни украинского ещё не существовало. Но каждое славянское племя ЛЮТО (недаром же одно из них так и называлось — лютичи!) ненавидело другое. Потому и платили кривичи и словене дань варягам, а поляне, северяне и вятичи — хазарам.

Рюрикова прививка строгого германского духа, тяготеющего к порядку, и впрыск холодной норманнской крови в бурлящую брагой своеволия кровь славянскую спасла нас от судьбы несчастных лютичей. Прав был Гостомысл!

В отличие от официальных историков мы смотрим на раннюю историю Древней Руси как на обычные бандитские разборки — „рюриковских“ с „аскольдовскими“…

Не стоит воображать, что, хапнув около 862 года Ладогу и Новгород, Рюрик оказался монополистом по эксплуатации славяно-финских угодий. Корпорация Рюриковичей на тот момент всего лишь освоила участок Аустрвега (Восточного пути), что начинался в устье Невы. Другой его отросток шёл по Западной Двине до Полоцка. Там тоже хозяйничали варяги. Только, как говорится, из конкурирующей фирмы. Эту „контору“ поглотит лишь правнук Рюрика — будущий князь Владимир Святой, когда посватается в 978 году к Рогнеде — дочери полоцкого князя Рейнгвальда (Повесть временных лет называет его Рогволодом), происходившего, как и Рюриковичи, из варягов.

Рогнеда, как известно, Владимиру отказала, а он в ответ взял её силой, а папашу и братьев убил.

Чтобы укрепиться в Полоцке, стать общепризнанным правителем и наплодить детей, нужны годы. Следовательно, примерно в то время или чуть позже, когда Рюриковичи появились в Новгороде, то есть где-то в конце IX — начале X века, предки Рангвальда укрепились в Полоцке — столице славянского племени полочан.

За обширными полесскими болотами, чуть южнее того места, где с запада в Днепр впадает Припять, а с востока — Десна, в земле полян, располагался Киев — маленький, но чрезвычайно перспективный благодаря географическому положению городишко. До прихода викингов поляне платили дань другим рэкетирам — хазарам. Но тут объявились викинги и всё исправили самым лучшим образом. Причём не без чёрного юмора…

Варяжская русь (те самые „руотси“) не только изгнали из Киева хазар, но и охотно брали славянских юношей в свои отряды. У варягов не было к славянам религиозных предубеждений — и те и другие были язычниками. Хазары же в правление кагана по имени Булан (середина VIII в.) приняли иудаизм — религию „избранного народа“, отгородившую их непроницаемой стеной от соседей.

Через два-три поколения после появления в Киеве скандинавские викинги слились с местным населением, переженившись на славянских девушках. Победа варяжских русов над хазарами стала восприниматься потомками полян как „своя“. Произошло так называемое вытеснение — исчезновение из рассказа одного из элементов. Причём самого важного — викингов! Тем более что рассказчики были уже потомками этой победившей хазар руси и славянских полян, слившихся в один новый народ с названием от скандинавского предка и языком от славянского. Нестор записал народное предание о дани мечами в конце XI столетия. Но он помнил, что поляне стали называться русью только после прихода варягов, что и отразил в однозначной формулировке: „поляне, которые ныне зовутся русью“. Так-то!..

Рюрик оказался варягом тёртым. Он никого спрашивать не стал, что ему делать и какую форму правления выбирать. А спросил бы — не было бы и сегодня никакой Руси. Одно вече с утра до ночи вещало бы по всем каналам и радиоточкам бесконечным ток-шоу и воплями: „Что делать?“ и „Кто виноват?“

Рюрик знал, что делать. Знал это и Олег, оставшийся опекуном при малолетнем сыне Рюрика — Ингваре, когда старый разбойник отдал концы и торжественно отбыл в царство богини смерти Хель. Он собрал варягов, чудь, словен, мерю, весь и кривичей, добрался до Киева и, выдав себя за купца, замочил Аскольда. Аскольд грустил, оставшись без сына. Войско его потопло в походе на Константинополь… Прирезать такого беднягу было проще простого.

И только теперь Олег торжественно провозгласил: „Се буди мати градом русским!“ То есть до этого торжественного момента никакой „матерью“ русским городам Киев НЕ БЫЛ. Его на эту должность назначил великий реформатор Олег. Видимо, парень малограмотный и совершенно не смущавшийся тем, что слово „Киев“ — мужского рода. Двоечник вы, князь Олег!..

Но всё это наше прошлое. Хотя норманнских корней у него не меньше, чем славянских. В начале XX века Российский императорский флот пополнился несколькими кораблями, названными в честь первых русских князей и их сподвижников. Были среди них „Варяг“, „Рюрик“, „Боярин“, а также „Аскольд“ и „Олег“. Корабли, носившие имена двух заклятых врагов, оказались в одном строю. Вот так и надо относиться к истории!»

— На основе этих описаний можно сделать вывод, что Российское государство было образовано норманнами, — сделал заключение Семён, — которые занимались грабежами. Этот момент следует запомнить, так как он может нам пригодиться.

— Пригодится и вывод о том, — добавил Аркадий, — что создание государства подразумевает уже образование неравенства.

О рабстве на Руси пишут следующее:

«Практически во всех древних сообществах практиковалось рабство. Восточные славяне исключением не были, хотя во многом угнетение было гораздо меньшим, чем в других рабовладельческих странах.

Например, невольник мог со временем стать полноправным членом общества и даже взять в жёны местную девушку. Но с таким же успехом можно было угодить на жертвенный алтарь, своей смертью добывая для хозяев удачу в бою и обильный урожай на полях.

Соломенное чучело, которое разрывают на части или сжигают во время „проводов зимы“ — это не что иное, как отголосок обычая ритуального жертвоприношения. В современных условиях обряд не требует убийства. Но в давно минувшую эпоху место чучела занимал живой человек. Его смерть, по мнению древних славян, помогала умилостивить богов.

Материалом для ритуальных жертвоприношений зачастую становились пленники, захваченные славянами в ходе удачных военных походов. Многие несчастные отправлялись на жертвенный алтарь сразу же после сражения. Так, по окончанию битвы князя Святослава с греками при Доростоле (971 год) для проведения погребального обряда собственных погибших воинов умертвили множество пленных. Лев Диакон, писавший об этих событиях, утверждал, что для обряда использовались женщины, мужчины и дети.

В ходе погребения трупы погибших воинов были собраны в одном месте и сожжены. По славянскому обычаю при этом закололи немало взрослых пленников, затем было удушено несколько младенцев и петухов.

Человеческие жертвы имели место не только на похоронах. Титмар Мерзебургский отмечает, что поморские славяне по возвращении из удачных походов непременно благодарили своих богов за успех с помощью кровавого ритуала.

Уцелевшие полоняне могли надеяться на возвращение в родные земли. У славян существовала традиция отпускать рабов, получая выкуп. Такой исход считался наиболее благоприятным, так как был эффективной и приемлемой формой обогащения. Римская и византийская элиты пользовались такой возможностью, предлагая славянам за сородичей порой внушительные суммы.

Применение рабской силы в ведении собственного хозяйства также практиковалось. Но такой исход был менее привлекательным. Главной целью славян оставалась награда за рабов, не попавших по жребию на жертвенный алтарь.

Рабы стали чаще оставаться трудиться у нового господина после образования больших княжеских дворов. Но даже оставшись работать на чужбине, без прав и имущества, рабы имели реальную перспективу обрести свободу. Как пишет советский историк В. Мавродин, пленники не оставались рабами на всю жизнь. По истечении установленного срока такие люди становились полноправными членами среди антов и склавинов, могли заводить семью, участвовать в общественной жизни. Также была возможность и вернуться на родину, но если выкуп не был внесён родственниками, то его необходимо было заплатить самому. Тогда дорога домой открыта.

Следует отметить, что рабами могли стать не только пленники, но также преступники, обнищавшие крестьяне, беглые закупы (крестьяне, взявшие ссуду).

Рабство не означало беспросветную нищету и унижения для потомков, этим древнерусское общество отличалось от других народов, где диктовались более строгие социальные предписания для детей невольников. Ярким примером тому стал Владимир Святославович, креститель Руси. Мать знаковой исторической личности — Малуша — была невольницей. Она служила княгине Ольге ключницей.

Торговля людьми приносила прибыль, поэтому славяне продолжали совершать военные походы, захватывая в том числе живой товар. По положениям Раффельштеттенского таможенного устава размер пошлины за невольника был примерно равен пошлине за лошадь.

Удаётся составить представление об индивидуальной стоимости рабов. В среднем киевская цена мужчины составляла сумму, идентичную 45–90 граммам золота, женщины продавались значительно дешевле — их стоимость была ниже на 50–70 %, за старика или ребёнка давали не более 10 граммов золота. На константинопольском рабовладельческом рынке цена на живой товар увеличивалась вдвое, так же дело обстояло в средиземноморских мегаполисах, специализирующихся на работорговле.

Чем дальше от крупных городов, тем дешевле можно было купить раба. Также на падение цен сказывалась удача в походе и количество вновь пленённых. Так, в середине XII века, когда новгородцы поработили особенно много людей из соседнего княжества, девушку-рабыню можно было приобрести за две ногаты. Это в три раза дешевле свиньи или овцы.

Хотя работорговля и являлась делом прибыльным, она не стала одним из значимых направлений экономики в Древнерусском государстве. Купцы экспортировали в основном традиционные товары: соболей, олово, воск и „некоторое число рабов“. Такое свидетельство путешественника Мухаммеда Ибн Хаукаля подтверждает, что работорговля на Руси большого развития не получила.

Об этом также свидетельствует отсутствие специализированных рынков. Живой товар везли в Константинополь, Булгарию или Крым, где торговля людьми осуществлялась гораздо более оживлённо.

Условия труда рабов в Древнерусском государстве нельзя сравнивать с теми, что были в Греции или Римской империи. Скудная отвратительная еда, изнурительный труд, принуждение кнутом, преждевременная смерть от истощения — такое невольникам на Руси не грозило.

Если верить историкам, то славяне эксплуатировали рабский труд, не причиняя вреда здоровью бесправного человека. Невольнику могли поручить тяжёлую работу, или ту, которая считалась недостойной для полноправного члена общины. Но об истощении или увечье говорить в этом случае нельзя. Как правило, раб трудился вместе со своим хозяином».

В работе «Неудобные страницы российской истории» читаем:

«В истории России немало страниц, которые российская историография всегда старалась скрыть. Пытаться их прочесть было и остаётся небезопасным. Риск для историка, в зависимости от характера политического режима, варьировался от профессиональной обструкции до расстрела. На умалчивании этих страниц строится вся мифология о „духовных скрепах“ или (как, ввиду полной дискредитации вышеприведённого термина, стали теперь чаще выражаться) „исторических устоях государства Российскаго“.

Начнём с истоков. Не будем, правда, затрагивать специальные вопросы догосударственной, дописьменной истории славян и Руси. Ситуация здесь любопытная. С одной стороны, некоторые „патриотические“ круги (как церковные, так и чисто академические) являются ярыми противниками раскапывания большей древности русской истории, чем это принято традиционно — от конца IX века.

С другой стороны, нередко именно по этой теме развёртываются спекуляции о тождестве „руссов“ чуть ли не с древними кроманьонцами (почему уж тогда сразу — не с австралопитеками?), которые вовсю поддерживаются, опять же, некоторыми „патриотическими“ кругами. На самом деле здесь имеется ряд вполне серьёзных научных проблем, излагать которые пришлось бы слишком долго и специализированно. Поэтому перейдём лучше к временам не столь отдалённым.

В последние десятилетия вновь, как незыблемый канон, утвердилась версия о „крещении“ Руси только из Византии. На полном серьёзе, как подлинную историю этого события, школьникам и студентам преподают хрестоматийную легенду о „выборе вер“ князем Владимиром I (придуманную на самом деле в XVII веке, как давно доказано историками). Вообще, в этой области только в 1970–1980-е гг. наметился подлинный научный прорыв.

Раньше коммунистов вполне удовлетворяла та же „византийская“ легенда. Она позволяла, сильно не мудрствуя, связывать „отсталость“ России с принятием „реакционного варианта“ христианства. И только благодаря в первую очередь работам историков А. Г. Кузьмина и О. М. Рапова стала проясняться подлинно историческая картина проникновения христианства на Киевскую Русь и постепенного его утверждения там.

Выяснилось, что христианство проникало на Русь по меньшей мере пятью различными путями: из Византии на юг Руси, из Болгарии туда же, с Северного Кавказа (от алан и абхазов) тоже на юг Руси, из Германии на север и на юг Руси и из Ирландии на север Руси. Памятью о множественности истоков русского христианства служат как различия в устройстве церкви и церковной терминологии в различных частях древней Руси, так и сохранившиеся до сих пор невизантийские, западные термины „поп“ (от латинского „папа“) и „церковь“ (от латинского „циркус“ — круг; ср. немецкая Kirche, английская Church и т. д.; по-гречески же церковь — „экклезиа“, откуда её названия в романских странах: итал. Chiesa, франц. Eglise и т. д.).

Первая церковь, выстроенная в Киеве Владимиром I после крещения, была названа Десятинной, так как на её содержание шла десятая часть княжеских доходов.

Но обычай церковной десятины был свойствен как раз западной, католической церкви и никогда — византийской. Ещё любопытно, что в Риме долгое время прославляли русского князя Ярополка — предшественника Владимира Святого — как крестителя Руси…

Но докапываться до исторической истины в этой области — значит подрывать авторитет РПЦ МП, её претензии на идеологическую монополию и, прежде всего, на её привилегию изображать собой всё „историческое русское христианство“.

Первыми „святыми“ русскими правителями стали Борис и Глеб, убитые, по позднейшему русскому преданию, их братом Святополком (прозванным за это Окаянным). Но согласно скандинавской „Саге об Эймунде“, где описываются княжеские усобицы на Руси после смерти Владимира, убийцы к Борису и Глебу были подосланы Ярославом. Ярослав же позднее убил подобным образом и Святополка. Кроме скандинавского источника есть и другие аргументы в пользу версии о невиновности Святополка в убийстве братьев (подробнее см. статью о Святополке в „Википедии“).

Так что, возможно, именно князя Ярослава, известного как Мудрый (несколько лет назад даже канонизированного РПЦ), следовало бы назвать Окаянным. Впрочем, эти страницы принадлежат не столько истории России, сколько истории Украины.

Перейдём к непосредственным истокам того, что позднее стало называться Россией. Здесь мощным монументом стоит фигура князя Александра по прозвищу Невский. Святого, разумеется. Победитель недавнего конкурса „Имя Россия“. В общем, такой оплот национального самосознания. И поэтому любая попытка рационально осмыслить его политику и его значение для истории страны наталкивается на обычное: „На святое покусились!“

Конечно, сейчас невозможно обосновать, могло ли быть успешным в то время сопротивление Руси Орде, если бы Александр решился поддержать тех князей, кто стал сопротивляться, а не опёрся на Орду, чтобы устранить их как препятствие своей личной власти. Невозможно также точно доказать, что тогдашние походы шведских и ливонских войск на север Руси были, по сути, мелкими феодальными пограничными столкновениями. Все суждения такого рода всегда останутся субъективными.

И всё же имеют полное право на своё законное место в историографии оценки специалистов, вроде той, что дал академик В. Л. Янин, великий знаток истории Новгорода: „Александр Невский, заключив союз с Ордой, подчинил Новгород ордынскому влиянию. Он распространил татарскую власть на Новгород, который никогда не был завоёван татарами. Причём выкалывал глаза несогласным новгородцам, и много за ним грехов всяких“.

Точно таким же душителем русского сопротивления иноземным поработителям, ордынским холопом, наводившим ордынцев разорять русские земли, предстаёт первый великий князь московский Иван I по прозвищу Калита, как ни пытайся его оправдать и идеализировать. И вообще вся история „возвышения Москвы“ предстаёт как история сплошного вероломства и насилия московских князей по отношению к другим русским князьям и их лизоблюдства по отношению к Золотой Орде.

Можно, разумеется, возразить, что в те времена почти все вели себя так, стараясь извлечь выгоду, и доля истины в этом, конечно, будет. Но всё-таки вещи нужно называть своими именами, а не возводить порок и преступление в нравственную добродетель. Да, любое европейское государство в Средние века (да и позднее) утверждалось железом и кровью, и Россия здесь не исключение. Но именно — не исключение. Следовательно, нет никаких оснований считать процесс возникновения России с её деспотической властью чем-то более возвышенным и „духовным“, чем процесс возникновения централизованных монархий Франции, Испании, Англии примерно в то же самое время».

Что касается Ярослава Мудрого, то о нём пишут следующее:

«Обстоятельства прихода к власти Ярослава Мудрого были в чём-то схожи с событиями почти 40-летней давности, когда Киев был захвачен его отцом, Владимиром Святославичем.

Продолжительная междоусобная война унесла жизни большинства претендентов на власть, но далеко не всех. В Полоцке княжил внук Владимира Брячислав, в Тмутаракани и Пскове братья Ярослава — Мстислав и Судислав. Таким образом, молодому киевскому князю, чтобы не пополнить печальный мартиролог, было самое время подумать о союзниках. Среди Рюриковичей искать их было бесполезно: Брячислав зарился на Новгород, а Мстислав — на всю южную Русь; шведские родственники по жене немного помогли, но их дружины были малочисленны. Следовательно, надо было привлечь на свою сторону городские общины.

Определённый опыт Ярослав уже имел. В 1015 г., готовясь к войне с отцом, он привёл в Новгород шведскую дружину. Ничего хорошего из этого не получилось: шведы начали приставать к женщинам и задирать новгородцев, а те, в свою очередь, перебили часть приглашённой дружины. Князь отомстил, вырезав 1000 „лучших мужей“. После тяжёлых переговоров горожане простили князя и согласились идти с ним в поход на Киев. Видимо, репрессиям подверглись не все старейшины, а только те, кто непосредственно избивал варягов.

Так или иначе, новгородцы получили очень много. Помимо огромных денежных выплат — старостам 10 гривен, смердам и новгородцам по гривне — князь пожаловал горожанам „Русскую правду“, видимо, первое на Руси записанное законодательство.

Как правило, авторство Ярослава признают за первыми 18-ю статьями закона, которые так и называют: „Правда Ярослава“. Достаточно беглого взгляда на текст, чтобы понять: статьи закона регулируют отношения горожан и дружины. Основное место занимают санкции за драки (убийства и телесные повреждения) и кражи (имущества и челяди). Теперь, с одной стороны, жители города могли чувствовать себя в безопасности, а с другой — княжеская дружина представляла себе наказания за преступления против горожан.

Наладить отношения с Киевом Ярославу частично „помог“ и сам Святополк. Поддерживавшие его поляки, видимо, основательно разграбили не только столицу, но и окрестные города. Настолько основательно, что сам киевский князь был вынужден дать санкцию на истребление союзников. Второй силой, выступавшей на стороне Святополка, были ненавистные киевлянам печенеги. Ярослав умудрился в эти годы сцепиться с ними дважды, а если верить В. Н. Татищеву — трижды. Киевлянам было очевидно, что без князя, пусть и не совсем удачливого в военных делах, им будет совсем плохо. Ярослав же, захватив столицу, делал всё, чтобы укрепить завоёванную репутацию, совершив походы против полоцкого князя Брячислава и на польские земли.

Похоже, прозвище Мудрый Ярослав получил недаром: основные уроки, полученные в борьбе за власть ещё его отцом, он усвоил и обогатил политический опыт собственными находками. Очень скоро его политическая линия подверглась жестокому испытанию.

Завоевав касогов, предков современных черкесов, тмутараканский князь Мстислав Владимирович начал поход на север. Главной его целью был Киев. Ярослав в то время находился в Новгороде. Оставшаяся без князя столица казалась лёгкой добычей, но „не приняли его киевляне“.

Городская община однозначно осталась на стороне новгородского князя. Кстати, несмотря на положительный образ в Повести временных лет, отношение к Мстиславу в Киеве было скептическим: в Киево-Печерском патерике он назван „лютым“. Не приняли Мстислава и после разгрома новгородского войска у Листвена, хотя сам Ярослав в Киев не возвратился и правил с помощью своих бояр. В 1026 г. киевский и черниговский князья заключили мир.

В дальнейшем, вплоть до смерти Мстислава в 1036 г., Ярослав появлялся на юге нечасто, но важнейшие принципы политики Владимира не забывал: оборона киевских земель от печенегов и внешнеполитическая активность. В 1030 г. Ярослав побеждает чудь и основывает город Юрьев, а в 1030–1031 гг. Ярослав и Мстислав, воспользовавшись смутой в Польше, возвращают русские города, захваченные польским королём Болеславом в годы междоусобной войны. Когда же умер Мстислав, Ярослав Владимирович остался единственным князем на юге и стал „самовластцем Русской земли“.

После ареста псковского князя Судислава (1036 г.) и смерти Брячислава (1044 г.) опасаться ему было нечего. Однако киевский князь продолжал поддерживать тесные контакты с городскими общинами. Спасение Киева от печенегов (1036 г.) и многочисленные военные походы на ятвягов, литву, мазовшан были продолжением традиции. Но Ярослав развил достижения отца — серьёзно занялся образованием горожан, переводя и переписывая церковные книги, набирая учеников в храмовые школы.

На этот раз сопротивления не было, постепенно стали появляться отечественные клирики. Росту престижа Киева способствовало строительство каменных церквей — Софийского собора, Георгиевского и Ирининского монастырей, а также новой линии укреплений, увеличившей площадь города в несколько раз и украшенной могучими Золотыми воротами. Активное церковное строительство шло и в других городах. В Новгороде Ярослав Владимирович построил Софийский собор, в Чернигове достраивался Спасский собор.

Ярослав способствовал активному проникновению на юг византийской церковной организации. При нём был поставлен на Русь греческий митрополит Феопемт, но, когда Русь оказалась в состоянии конфликта с Византией, киевский князь возводит на митрополичий престол русского главу церкви — Илариона. С именем Илариона связано не только „Слово о законе и благодати“, но и ещё одно правовое творение киевского князя — „Устав Ярослава“. Я. Н. Щапов доказал, что древнейшая основа этого документа восходит к совместной деятельности Ярослава и Илариона. Устав регулировал не только внутрицерковные, но, что было гораздо важнее, бытовые отношения.

Однако главную проблему — предотвращение междоусобиц — Ярослав так и не смог решить. Самым „сильным“ аргументом в пользу мирного сосуществования его многочисленных сыновей стал тот факт, что все они родились от одной матери. Ярослав раздал крупнейшие города Руси своим сыновьям: Изяславу — Киев, Святославу — Чернигов, Всеволоду — Переяславль, Игорю — Владимир, а Вячеславу — Смоленск. Однако по какой-то причине „забыл“ про племянника Ростислава. Увы! Через 10 лет на Руси началась новая усобица…»

А об Александре Невском пишут так:

«Невский в представлении массового обывателя также ассоциируется с пресловутой твёрдой рукой, но без проявления жестокости в отношении гражданского населения.

Деятельность князя считается образцом патриотической мудрости и доброты к простому народу. Он безапелляционно преподносится как сильный государственный лидер, обладавший стратегическим мышлением и продвигавший, как сегодня говорят, антизападную повестку дня.

Имидж Невского активно эксплуатируется российской элитой с петровских времён, позволяя гасить противоречия и укреплять единство страны в критические периоды. Неслучайно знаменитый фильм Сергея Эйзенштейна стал шедевром советского кинематографа. Правда, в 1939 году картину „Александр Невский“ положили на полку и начали массово показывать только после нападения Германии на СССР в 1941 году.

Между тем трезвый научный взгляд позволяет сделать вывод о том, что достоверных сведений о великих свершениях, которые приписывают Невскому, не так уж и много.

С большой вероятностью новгородский князь действительно был незаурядным политиком и талантливым полководцем. Однако масштаб его личности и значение поступков оказались впоследствии сильно преувеличены. Причём формирование культа вокруг Невского было сознательным и хорошо продуманным идеологическим процессом.

Александр Ярославич Невский родился во влиятельном на тот момент городе Переславле-Залесском (Ярославская область, в 140 км от современной Москвы). О точной дате рождения историки продолжают спорить — будущий новгородский князь появился на свет либо в мае 1220 года, либо в том же месяце 1221 года.

Принято считать, что прозвище Невский Александр получил после так называемой Невской битвы, произошедшей 15 июля 1240 года в районе впадения реки Ижора в Неву (нынешняя Ленинградская область). Этот эпизод часто признаётся как судьбоносный в жизни молодого князя и истории всей Руси.

Если верить распространённым в нашей стране описаниям битвы, то с обеих сторон по меркам Средневековья присутствовало большое количество войск. Так, с русской стороны выступили 300 княжеских дружинников, 500 конников и столько же пеших ополченцев. Видимо, и шведский десант должен был состоять как минимум из нескольких сотен человек.

Однако современные историки уверены, что сражение носило характер небольшого локального боестолкновения. Такой вывод основан на том, что в зарубежных хрониках не сохранилось ни одного упоминания (!) о битве на Неве, а в русских источниках присутствует лишь в Новгородской первой летописи.

Данное обстоятельство наталкивает исследователей на вывод о том, что масштабы сражения были очень скромными. Скорее всего, в схватке сошлись несколько десятков человек с обеих сторон.

Сильно преувеличены масштабы ещё одной битвы с участием Александра. Речь идёт о так называемом Ледовом побоище 5 апреля 1242 года. О нём существует упоминание в пяти источниках — четырёх русских и одном зарубежном („Ливонская рифмованная хроника“).

Последний источник был написан через 40 лет после этих событий по документам крестоносцев. В нём говорилось о том, что потери нашего врага составили лишь около двух десятков рыцарей, шестеро было взято в плен. Более того, в „Ливонской хронике“ не содержится упоминания о закрепившейся в умах наших граждан сцене потопления тяжёлых немецких конников.

В российской историографии полностью упускается и тот факт, что Ледовое побоище носило оборонительный для нашего противника характер. Дело в том, что сражение происходило на земле эстов (предков современных эстонцев), сеньором которых было Дерптское епископство. То есть фактически Александр вторгся на чужую территорию.

Кроме того, совсем рядом находился Псков, заключивший ранее с иноземцами соглашение о военной защите, в том числе от восточных русских соседей.

Новгородцы же захватили Псков и начали грабить земли эстов (на этот факт есть намёк даже в русских летописях). Немцы выступили против „агрессора“, действуя в рамках существующего договора и желая предотвратить разорение подконтрольных территорий.

Да, союзное соглашение, которое заключили псковичи, было не совсем добровольным. Например, по его условиям в Пскове находилось два немецких фогта (управляющих), но чужеземное влияние характер оккупации не носило. Как раз наоборот, псковичи, мягко говоря, недолюбливали новгородцев.

Причина враждебности псковичей к восточным соседям заключалась в постоянных грабительских набегах рыцарей и новгородцев друг на друга. От них сильно страдал Псков, находившийся между этими двумя мощными центрами силы.

В этой ситуации псковичи тяготели больше к союзу с рыцарями. Подтверждением этого тезиса является Битва при Сауле (Шауляйская битва) 22 сентября 1236 года, где на стороне сражавшихся с Литвой меченосцев выступили около 200 псковских воинов.

Об этом крайне неудобном эпизоде в нашей официальной историографии вообще не принято упоминать. Шауляйская битва и договор Пскова с рыцарями никак не встраиваются в идеологическую концепцию о борьбе русских княжеств с экспансией крестоносцев на восток, которые якобы мечтали насадить на Руси католичество.

Такой взгляд на события 1230–1240-х годов был выгоден всем правителям России. Царскому режиму он позволял отстаивать тезис о необходимости защиты православной веры от чужеземцев. В свою очередь, советская власть трактовала победы Александра над шведами и немцами как пример неизбежного возмездия Западу за агрессивную политику.

В наше время культ небольших по масштабу Невской битвы и Ледового побоища используется в целях пропаганды как важности защиты православия, так и собственной территории от экспансии Запада.

Тем не менее реальная деятельность новгородского князя на западном направлении была очень противоречивой и совершенно не встраивается в существующий более трёх столетий стереотип ярого защитника Руси от проникновения западной культуры. Достаточно сказать, что после победы над ливонскими войсками Александр разрешил установить в Пскове католический храм (!).

Чрезвычайно запутанными были отношения у новгородского князя и с Золотой Ордой. В борьбе за власть на Руси он оказывал открытую поддержку монголам. Так, в 1252 году хан Неврюй совершил карательный поход против брата Невского, великого князя Владимирского Андрея Ярославича.

Ордынцы разорили Владимир и ряд городов Северо-Восточной Руси.

Нам по-прежнему неизвестно, действовал ли Неврюй по просьбе Невского или нет. Как бы то ни было, новгородский князь не предпринял достаточно усилий, чтобы иначе решить проблему с братом и заодно уберечь многострадальные русские города.

Неудивительно, что после Ледового побоища рассказ о великих свершениях Александра прерывается. В учебниках часто записываются скупые строки о том, что Невский был умелым дипломатом и смог спасти Русь от нового монгольского нашествия, осознавая невозможность достойного сопротивления ордынцам.

Возможно, что тезис о дипломатическом таланте Александра действительно в какой-то степени верен.

В чрезвычайно тяжёлых, почти безвыходных условиях он пожертвовал братом и несколькими городами, а не всем государством.

Однако в силу вполне объективных факторов Невского (кстати, происхождение данного прозвища по-прежнему остаётся загадкой — с битвой оно никак не связано) нельзя назвать судьбоносной фигурой для Руси. Александр не был защитником от проникновения католичества и не совершал никакого антизападного цивилизационного выбора, который ему приписывают.

В то же время новгородский князь был, без сомнения, сильной, прагматичной, умной и влиятельной в Восточной Европе фигурой. Об этом лишний раз говорит его переписка с Папой Римским.

Вся вышеизложенная информация находится в открытом доступе и поддерживается серьёзными отечественными историками. Однако в силу политических причин и сложившейся традиции почитания Александра как безусловного морального авторитета (он причислен к лику святых) и образцового руководителя наши граждане практически ничего не знают о непростой истории нашего Отечества в середине XIII века».

О взаимоотношениях Александра Невского с Золотой Ордой говорится ещё в одной статье:

«„Одним носы резал, а другим глаза выкалывал“, — говорит летопись о казнях, которым Александр Невский подверг некоторых новгородских бояр в 1257 году. Летопись прибавляет, что такого прежде не делалось в Русской земле.

Во время монголо-татарских нашествий на Русь в 1237–1240 гг. Новгород не пострадал, и его граждане продолжали считать себя свободными. Но в своём заблуждении они пребывали недолго.

Получив от верховного хана Менгу ярлык на великое княжение владимирское и изгнав с помощью монгольских войск в 1252 году своего брата Андрея, Александр Невский перебрался из Новгорода во Владимир. В Новгороде остался править его сын Василий. В 1255 году новгородцы попытались воспользоваться своим (как они наивно полагали) правом менять князей и „указали путь“ Василию из города. На его место был приглашён из Пскова брат Александра Невского, Ярослав.

Александр разгневался на новгородцев и вооружился, чтобы покарать их за вольность. Тогда новгородцы согласились снова принять на княжение его сына Василия и изгнали Ярослава. Но Александр не удовольствовался этим и потребовал, чтобы новгородцы выдали ему посадника Ананию как виновного в измене.

Это было неслыханным делом. Посадник был выборным лицом новгородских граждан. Старинная формула новгородской свободы выражалась словами: „Вольны в посадниках и в князьях же“. Эту фразу произнёс в 1218 году посадник Твердислав Михалкович. В том году князь Святослав Мстиславич хотел сменить его по своему произволу, но посадник остался на месте. Наоборот, киевскому князю Мстиславу Романовичу пришлось тогда послать княжить в Новгород вместо Святослава другого своего сына — Всеволода.

Однако времена переменились, Александр Невский был не Мстислав Старый. Летопись рассказывает, что интрига со сменой посадника была затеяна нелюбимым новгородцами Михалком Степанычем, который сам метил на место посадника. Тщетно новгородцы увещевали Александра: „Анания — добрый гражданин. Зря князь верит новгородским клятвопреступникам больше, чем Новгороду. Не виним Александра, но будем тверды. За нами Бог и Святая София“. И приготовились дать отпор.

Александр согласился не на выдачу ему Анании головою, а на его смену. Тогда Анания сам покинул Новгород во избежание кровопролития, и на его место заступил Михалко. Это был первый посадник, выбранный в Новгороде по указке князя. Инцидент 1255 года обнажил не только разгоравшийся конфликт между притязаниями Александра Невского на деспотическую власть и старинной новгородской свободой, но и продемонстрировал возросшую силу великого князя. Вражда пролегла между Александром и Великим Новгородом.

В 1257 году Александр с монголо-татарскими баскаками нагрянул в Новгород и потребовал всеобщей переписи населения для выплаты дани в Орду. Новгородцы возмутились — они считали себя свободными от этого ярма, наложенного на другие русские земли. Общество раскололось.

Летопись сообщает, что недовольство возбуждалось „мизинными“ людьми — бедными слоями населения. В то же время богатые больше уговаривали покориться. Историки объясняют это тем, что дань была подворной, выплачивалась „с дыма“, то есть с одного домохозяйства, независимо от его доходности. Бедный и богатый платили одинаково, в результате у одних отнималось всё, для других дань казалась лёгкой. Эта разница была особенно чувствительна в торговом Новгороде с большим имущественным расслоением в среде его граждан.

Сын Александра Василий, как передаёт Карамзин, „по внушению своих бояр уехал из Новгорода в Псков, объявив, что не хочет повиноваться отцу, везущему с собою оковы и стыд для людей вольных“. Посадник Михалко, пуще всех уговаривавший граждан подчиниться монголам, был убит. Последовательность всех этих событий не совсем ясна. Сомнительно, чтобы они происходили в присутствии Александра в городе. Скорее всего, они разыгрались, как только прошёл слух о приближении к Новгороду великого князя с ханскими чиновниками.

Невский приказал догнать своего сына Василия во Пскове, схватить его и отвезти под стражей во Владимир. Никто не посмел оказать ему в этом сопротивления. Вслед за этим Александр подверг казням бояр — советников своего сына. Считалось, что это они подбили Василия на неповиновение отцовской воле. Впрочем, Василий больше нигде не княжил, а на его место в Новгороде Александр назначил другого своего сына — Дмитрия.

Применение уродующего членовредительства в качестве наказания к знатным людям было устрашающим прецедентом на Руси. Оно знаменовало как возросшую власть великого князя по отношению к подданным, так и насаждение на Руси неведомых ей дотоле жестоких ордынских обычаев».

— Из описанного можно сделать вывод, — заключил Семён, — что это было время кровавых междоусобиц, когда из-за жажды власти брат шёл войной на брата, отец на сына, сын на отца. И этот вывод нам тоже пригодится.

Для полноты картины следует рассказать и о ушкуйниках, которые сыграли определённую роль в истории, а московские князья приказали вымарать из летописей всякое упоминание о них.

Первые ушкуйники появились в IX–XI веках в Новгородской республике. Так стали называть профессиональных воинов, которые объединялись в вооружённые дружины.

«Одни исследователи называют ушкуйников первым русским спецназом, служившим Новгородской республике, защищая её от внешних угроз. Другие — русским вариантом викингов, перенявшим в результате тесных контактов их стиль поведения, по сути — пиратами, руководствовавшимися исключительно своими интересами и работавшими ради наживы. Третьи видят в ушкуйниках первооткрывателей и покорителей новых земель, предшественников Ермака с его казачьими отрядами. Четвёртые — профессиональных наёмников, которых финансировали новгородские купцы, чтобы собирать дань на подконтрольных им территориях и охранять торговые караваны, — говорит историк Анатолий Лысенко. — На мой взгляд, наиболее обоснованная точка зрения состоит в том, что ушкуйники были пассионарной частью жителей Новгорода Великого, которая в зависимости от обстоятельств могла выступать в самых различных ролях.

Своё прозвище ушкуйники получили по имени кораблей, на которых плавали — ушкуев. Это были лёгкие, манёвренные и скоростные суда, которыми можно было управлять как вёслами, так и с помощью парусов. Их название, по одной из версий, происходит от поморского слова „ошкуй“ — полярный медведь. На высоком носу ушкуев красовалась вырезанная из дерева голова именно этого животного. В одну ладью могло поместиться до 30 человек. На этих судах ушкуйники и совершали свои стремительные походы, многие из которых изменили ход истории.

Если перечислять самые впечатляющие деяния ушкуйников раннего периода их существования, то именно они вынудили Шведское королевство в 1323 году подписать с Новгородской республикой Ореховский мирный договор. А полутора веками ранее, в 1187 году, объединившись с карелами, настолько основательно разграбили древнюю столицу Швеции Сигтун, что город так и не смог до конца оправиться от разрушений. Так они отомстили шведам, которые первые напали на Новгород. Обратите внимание: некоторые исследователи полагают, что дружины ушкуйников были совсем небольшими. Но разве в этом случае они могли бы брать города? — продолжает рассказ Анатолий Лысенко. — Ушкуйники несколько веков снились в страшных снах всем скандинавским соседям Великого Новгорода, на чьи земли они совершали набеги с завидным постоянством. Кстати, существует мнение, что одним из их предводителей был посадник Василий Буслаев, главный герой новгородского былинного эпоса.

В 1348 году шведский король Магнус решил нарушить Ореховский мир и снова напал на Новгородскую республику. Ему даже удалось взять крепость Орешек. И тогда в ответ ушкуйники вторглись в шведскую провинцию Халогаланд и захватили хорошо укреплённую крепость Бьаркей. Это настолько поразило шведского короля, что он сразу же прекратил войну, а в своём завещании написал: „Приказываю своим детям, своим братьям и всей земле Шведской: не нападайте на Русь, если крест в этом целовали; нет нам в этом удачи…“

К середине XVI века, во многом благодаря усилиям ушкуйников, серьёзные военные действия на севере Руси фактически прекратились. Попыток организовать новые крестовые походы Ливонский орден больше не предпринимал, как и Швеция, Литва и Норвегия. И тогда оставшиеся без дела новгородские воины нашли себе нового противника — Золотую Орду.

В 1360 году ушкуйники по Волге дошли на своих ладьях до ордынского города Жукотин, который был расположен неподалёку от современного Чистополя, и перебили почти всех его жителей, — рассказывает Анатолий Лысенко. — Этот их поход привёл в восторг Святителя Дионисия Суздальского, но он же, как и следовало ожидать, вызвал горячее возмущение Золотой Орды. Хизр-хан, правивший в тот период, потребовал от великого князя Дмитрия Суздальского схватить и выдать ему ушкуйников.

И когда те по дороге домой „пропивали зипуны“ в Костроме, русские князья схватили победителей, связали и отослали в Орду, где они были проданы в рабство. Разумеется, такой исход не устроил их товарищей, оставшихся на свободе. Они организовали несколько новых походов, заставив ордынских ханов пожалеть о своём решении. А через 14 лет ушкуйники захватили и саму столицу Золотой Орды, город Сарай. И в этот же год основали город Хлынов, который позднее стал Вяткой, а потом — Кировом».

Историк Николай Костомаров писал: «Нет ничего в русской истории темнее судьбы Вятки и земли её. Начало этой колонии летописец Вятской земли относит к 1174 году и несколько противоречит сам себе: в одном месте говорит, что жители новгородские отправились в путь самовольно и отделились от Великого Новгорода, а в другом — что они отправились с согласия Великого Новгорода. Вероятнее первое, потому что эта колония не признавала власти Новгорода, несколько раз являлась враждебною Новгороду, никогда не бывала с ним во взаимодействии и испытывала против себя — по сказанию той же местной летописи — злобу своей метрополии».

«Если не забывать, что Хлынов был основан ушкуйниками, то никакой загадки в этом нет. Новгороду, который много веков пользовался их услугами, конечно, не могло понравиться, что они решили отделиться и жить самостоятельно, — рассказывает историк Виктор Хохрин. — Тем более что вольный Хлынов очень быстро рос. Ушкуйники устроили в нём всё по своему вкусу: многие исследователи называют созданное ими государство Вятской вечевой республикой. По сути, порядки в Хлынове были такими же, как в Великом Новгороде. В нём было собственное вече, но не было посадников и князей. Чтобы сохранить независимость, маленькое государство периодически объединялось то с одними, то с другими князьями, но не подчинялось им, что категорически не устраивало ни Великий Новгород, ни Москву.

Получив в распоряжение собственное государство, ушкуйники не отказались от прежних привычек, не осели на месте и продолжали ходить в походы. Так, в 1471 году они совершили ещё один набег на столицу Золотой Орды — город Сарай — во главе с воеводой Костей Юрьевым. Об этом даже говорится в Типографской летописи. После разграбления столицы экономическое могущество Сарайской Орды было окончательно подорвано, и московские князья наконец-то перестали платить ханам дань.

Конец существованию Вятской вечевой республики положили московские князья. В 1489 году великий князь Иван III, расправившийся ранее с Великим Новгородом, отправил на захват Вятки 64-тысячное войско во главе с боярами Даниилом Щеней и Григорием Морозовым. Они осадили город. Вятичи пытались подкупить воевод, но всё, чего сумели добиться щедрыми подарками, — затянуть капитуляцию. Правда, это тоже оказалось не бесполезным — части жителей за это время удалось сбежать. Зато остальных ждала не менее суровая кара, чем ранее жителей Новгорода. Часть казнили, остальных расселили по другим городам московского княжества. Даже само название города Хлынов на несколько десятилетий исчезло изо всех документов.

Часть уцелевших от разгрома ушкуйников ушла жить на Дон и Волгу. Вскоре там сформировалось волжское казачество, чьи обычаи поразительно напоминали обычаи ушкуйников, а стремление к вольной жизни и речным походам было не меньшим, чем у них. А лингвисты видят черты сходства в говоре новгородцев, вятичей и донских казаков. Кстати, само слово „казак“ впервые упоминается в летописях именно в роковом для Хлынова 1489 году».

«Историк Вадим Теплицын приводит ещё один веский аргумент — предводителей ушкуйников называли ватаманами, — рассказывает Анатолий Лысенко. — Это слово напомнило ему английское слово waterman, что можно перевести как „гребец“, „человек, живущий у воды“. Сложно сказать, насколько оправданна параллель с английским словом, но зато сходство с казачьим „атаманом“ опровергнуть сложно.

В летописях сохранилось совсем немного упоминаний об ушкуйниках — победители, московские князья, приказали вымарать из документов всякое упоминание о них.

Поэтому намного больше сведений об этих воинах можно найти в эпосах „О Куликовом поле“ и „Стояние на реке Угре“».

«Многострадальная Русская земля за свою историю испытала всякое: усобицы князей, борьбу с крестоносцами и набеги кочевников разных сортов, монгольское владычество и даже средневековую гражданскую войну начала XV в. Но чтобы в этой войне победил и далее управлял Русским государством слепой правитель — такую страницу первым и единственным вписал великий князь Василий II (Тёмный), лишившийся зрения в ходе жестокой братоубийственной войны за власть в России в середине XV в. Он родился в холодный и солнечный день 10 марта 1415 г., когда на огромных пространствах Русского государства ещё не остыла память победы над татаро-монголами на Куликовом поле. Однако по городам и весям гуляла княжеская вольница своемыслия, не желавшая подчиняться новому порядку наследования великокняжеской власти — от отца к сыну. Великий князь Дмитрий Иванович (Донской) прекрасно понимал гибельность прежнего престолонаследия (по „лествичному праву“ — от старшего в роду) и поэтому заручился поддержкой митрополита. Но преданность князей традициям оказалась сильнее. Теряя власть, взбунтовались близкие родственники, и первым — брат Василия I, Юрий Дмитриевич, возжелавший сесть на княжеский престол, не обращая внимания на новый порядок. Предусмотрительность политики великого князя за 36 лет правления дала свои плоды — московское княжество не ощутило каких-либо крупных внутренних потрясений. За этот период времени Москва лишь единожды, в 1408 г., подверглась нашествию сил Орды, но хан Едигей так и не смог взять город. И всё-таки, чувствуя огромные перемены, „шаталось“ и боярство, не зная, к кому из „сильных князей“ перебежать. Шайки боярских и княжеских холопов рыскали по землям, надеясь получить службу для кормления. И заодно грабили всё, что было можно. В 1425 году Василий I умер и на престол при поддержке митрополита Исидора вступил его 10-летний сын, Василий II. Русские князья признали его главным правителем на Руси. Тем не менее, несмотря на выраженную поддержку, положение маленького Василия было крайне шатким. Единственной причиной, по которой его никто не смел тронуть, был его дед — могущественный литовский государь Витовт. Но он был совсем стариком и в 1430 году скончался. Теперь судьба Василия II прямо зависела от правителей Золотой Орды, поскольку в период татаро-монгольского владычества её ханы контролировали князей Руси, выдавая им ярлыки на княжение и только позволяя Рюриковичам занимать какой-либо престол.

Обычно такая установившаяся традиция не мешала обычному престолонаследию, если только претендент не дерзил кочевникам. Ослушники же ханских решений наказывались разорительными нападениями кровожадной орды на их удел. Потомки Дмитрия Донского всё ещё обязаны были получать ярлыки на великое княжение и платить дань, несмотря на то, что Золотая Орда, погрязшая в распрях, страдала от собственных междоусобиц. В 1431 году подросший Василий II отправился в Золотую Орду, чтобы получить от хана ярлык на княжение. Одновременно с ним в степь поехал Юрий Дмитриевич в стремлении доказать хану, что имеет больше прав на московский престол, чем его племянник. Властелин Золотой Орды Улу-Мухаммед решил спор в пользу Василия Васильевича. Князь Юрий для видимости признал власть племянника, но, как многоопытный хищник, затаился и дружины свои держал наготове, выжидая удобного момента, чтобы заявить о своих притязаниях на великокняжеский трон. И со смертью Витовта эта возможность ему предоставилась — никто теперь не мог помешать ему лишить племянника княжеской власти.

Наша история знает много примеров клятвопреступления, и в этом смысле Юрий Дмитриевич не сильно отличался от многих своих современников и предшественников. В то же время нарушил своё обещание и Василий. На ханском суде он обещал дяде дать в компенсацию город Дмитров, однако так и не сделал этого. В княжеских землях московское боярство распалось на две группировки, которые лишь ждали повода побороться за власть. И очень скоро такой повод нашёлся. На пышной свадьбе молодого князя Василия II c дочерью удельного князя Ярослава Боровского Марией неожиданно вспыхнул скандал — какая уж свадьба без драки: в разгар торжества мать жениха, вдова Василия I Софья Витовтовна (вспыльчивая и своенравная дочь князя литовского), сорвала с сына Юрия Дмитриевича, тоже Василия, веселившегося на торжестве, расшитый золотом пояс. Во всеуслышание заявила, что пояс краденый — он якобы входил в приданое невесты Дмитрия Донского, но был подменён и похищен.

За 65 лет, миновавших со дня пропажи, пояс вряд ли можно было опознать — много воды утекло, но сам факт публичного обвинения в воровстве родственников Юрия Дмитриевича стал глубоким оскорблением. Его сыновья в бешенстве покинули свадьбу и отправились в Галич, где находился их отец. По дороге дружинники оскорблённых князей из чувства мести разграбили принадлежавший великому московскому князю Ярославль. Оскорблённый до глубины души, князь Юрий выступил с войском против московского владыки. Так начался вооружённый конфликт, растянувшийся на четверть века. Обычно его называют феодальной войной, но, с известной поправкой, его можно назвать и первой кровопролитной гражданской войной в истории нашей страны. Василий II не отличался полководческими талантами, но всё же вызов принял, двинувшись с войском навстречу. Болотистые берега реки Клязьмы стали немым свидетельством позора великого князя. Юрий Дмитриевич, торжествуя, въехал в Москву, и, естественно, объявил себя великим князем московским. А побеждённому и свергнутому с престола племяннику он милостиво отдал в кормление Коломну. Тут можно было бы и решить, что война вроде как и не начиналась. Цели достигнуты, все довольны.

Но самозванный великий князь глубоко ошибся. Чуть ли не каждый день к нему стали приходить воеводы с докладом: „Княже, слышали мы, что верхние бояра мыслят противу вас худое и подбивают остальных в бега к великому князю Василию в Коломну. Да и по сей день обозы многие служилых людей туда идут…“ Ко всему прочему и сам князь напрочь разругался с сыновьями из-за неотданных им уделов. Обидевшись, они тоже перебежали на сторону кузена, на время оставив обиды в стороне. Не прошло и полугода, как князь Юрий остался вообще без сильных бояр и воевод, принёс племяннику повинную и вернул ему Москву.

Вот здесь великому князю и проявить бы мудрость государя — простить провинившегося. Но не тут-то было. Вспыльчивость и гневливость князя сыграли с ним злую шутку. Возгордившись своим мнимым величием и наслушавшись угодливых советов, Василий II начал репрессии против сторонников князя Юрия. Не понял князь, что его руками шло новое распределение земельных владений в пользу многих бояр за его спиной. Боярская верхушка снова качнулась на сторону князя Юрия. Новая битва и новое поражение великого князя на реке Устье. Князь Юрий, этот ненавистный дядя по крови, в 1434 году становится снова великим князем московским. Впрочем, ненадолго. Хроники свидетельствуют, что смертельный недуг, с князем случившийся, „руками твориша бысть“. В общем, он был отравлен. Василий II не стал больше испытывать судьбу и послушался своих советчиков.

Однако маховик войны уже был раскручен полностью, и в дело вступили обиженные властью дети самозванного великого князя, которым он завещал престол. Теперь войну продолжил один Василий Юрьевич, то самый, с кого Софья Витовтовна сорвала золотой пояс. Полученный московский трон ему пришлось оставить — против него выступили даже братья, быстро перебежавшие на сторону Василия II. В 1436 году фортуна окончательно отвернулась от Василия Юрьевича — в сражении у села Скорятино он был разбит княжеским войском. Победители вспомнили жуткий пример императора Византии Василия II Болгаробойцы, ослепившего десятки тысяч пленных болгар, перед тем как отпустить их. К великому князю, разгорячённому битвой, подступил один из воевод с вопросом: „Княже, что с Васильем-бунтовщиком делать прикажешь?“ „Ослепить его на один глаз“ — был ответ. К сожалению, такая византийская „мода“ вернётся к самому Василию II глубокой печалью. Василий Юрьевич, получивший прозвище Косой, был заключён в тюрьму, где и провёл 12 лет до самой своей смерти. В Московском княжестве ненадолго установилось затишье. Боярство ещё некоторое время негодовало такой расправой, но потом притихло.

Наступил 1445 год. Сыновья казанского хана Улу Мухаммада — Махмуд и Якуб — снова вторглись с набегом в московские земли. Помощи князю было ждать неоткуда, и русское войско потерпело жестокое поражение в битве под древним городом Руси — Суздалем. В то время как великий князь сражался на поле брани, московский трон по своим правам захватил брат Василия Косого — Дмитрий, по прозвищу Шемяка. Бездарно проиграв битву, Василий II оказался в ханском плену и тут блестяще показал себя в области обещаний и унижений. За огромный выкуп и территориальные уступки захватчикам московский князь сумел убедить хана Мухаммада вернуть ему великокняжеский трон и даже дать на время покомандовать татарскими туменами для возвращения власти.

Дмитрий Шемяка рисковать не стал: ворота Москвы перед этим войском отворил, жалея москвичей, и трон уступил, справедливо считая, что сражение с великим князем ещё не закончено, однако на сей раз москвичи крайне враждебно отнеслись к самому Василию II. Военные поражения, плен, огромный выкуп, возвращение при помощи злейших врагов Москвы, татар, — авторитет князя рухнул катастрофически. Ропот, начавшийся среди народа, умело направляли и поддерживали бояре Дмитрия Шемяки, и уже на следующий, 1446 год, на волне народного недовольства вернул себе трон московского князя. Более того, он же придумал, как вообще отделаться от великого князя — заманить его в ловушку и расправиться. Так и было сделано.

Среди заговорщиков оказался можайский правитель Иван Андреевич и Борис Тверской. Эти два князя помогли Шемяке вероломно пленить Василия Васильевича в священных стенах Троице-Сергиевской лавры, куда он приехал на богомолье. Там его ждали нанятые Шемякой профессиональные палачи. Скрутив князю руки, заплечных дел мастера потащили его в подвал, где Василий II был обвинён Шемякой во всех смертных грехах, включая ослепление любимого брата и „наведение татар“ на Русь. Подумав недолго, что бы такое сделать со знатным пленником, родственник играть в благородство не стал и решил отомстить — пленённому князю палачи выкололи глаза раскалённым шилом и бросили в темницу. Это случилось 16 февраля 1446 года.

Расправа оправдывалась тем, что Василий-де князь пошёл на сговор с ордынцами. Кроме того, он сам когда-то повелел ослепить своего врага. Таким образом Шемяка мстил за судьбу своего старшего брата Василия Косого. Переждав некоторое время, Василия II, который за свою слепоту получил прозвище Тёмный, искалеченного, со скрученными за спиной руками вывели из подземелья, бросили в сани и по стылой заснеженной дороге повезли в ссылку на север, в Углич. Так Василий II стал Тёмным, то есть слепым. Следом, тем же грустным обозом, увезли и его семью — супругу, княгиню Марию Ярославну и малолетнего сына, будущего великого правителя Ивана III.

Тяжкое увечье, полученное великим князем от рук врагов, потрясло боярство. Трагедия расправы с пленником прибавила ему сторонников в среде знати. Ослепление также образумило большинство князей вне Московского княжества, которые стали ярыми противниками Шемяки. Увечье князя не остановило. Война продолжалась. Мария Ярославна, как и её супруг, не пала духом. Когда к сосланному князю начали возвращаться сторонники, созрел план по захвату Москвы. Из Углича, места последней ссылки, в 1447 году Василий с благословения игумена Ферапонтова монастыря выдвинулся на Москву. Вышло так, что Шемяка рано торжествовал победу. Как и отцу с братом, ему не удалось закрепиться в Москве. Среди крупных и влиятельных бояр взяли верх сторонники возвращения к власти Василия II. Опираясь на них, слепой князь сумел одолеть противника.

17 февраля 1447 года Василий Тёмный торжественно въехал в Москву, на сей раз окончательно утвердившись на троне. Но ещё долгие шесть лет Дмитрий Шемяка пытался развернуть ситуацию в свою пользу, пока в 1453 году после серии военных неудач подкупленный людьми Василия II повар Шемяки не накормил своего господина отравленной курицей. Так закончилась самая изнурительная междоусобица в Московском государстве, длившаяся без малого 30 лет. Василий Тёмный, не искушённый в военном деле, был чрезвычайно успешен на ниве организации политических убийств…»

Тут следует сделать некоторое отступление:

«История намеренных отравлений конкурентов уходит в глубь веков. Мало кто удивится рассказам о ядах, которые становились безотказным орудием в руках коварного преступника. Подобных эпизодов множество в исторических сочинениях о Средневековье.

Особенно популярным решением династических споров яд служил во Франции и Италии. Но и русские не отставали от просвещённой Европы. Летописи пестрят подобными историями по свидетельству посещавших Московию иноземцев.

Наиболее популярными ядами на Руси были мышье зелье, сулема и трупный яд.

О том, что использование ядов было привычной деталью жизни средневекового общества, свидетельствуют уставные документы того периода. В юридической практике имело место строгое наказание как для отравителей, так и для изобретателей ядовитых смесей. И „статьи“ эти были, как правило, смертными. По „Уставу“ времён Ярослава Мудрого супругу, попытавшуюся отравить собственного мужа, разлучали с ним с наложением на преступницу большого штрафа.

Уголовным правом немцев Средневековья предписывалось колесовать отравителей мужского пола, а женщин — подвергать пыткам, после чего топить в реке. При венгерском правителе конца XI века Ладиславе за производство ядов при первом задержании налагался крупный штраф. Если же у преступника денег не водилось, его попросту сжигали заживо. Наказания, как видно, были страшными, но даже они редко останавливали людей, решившихся на тёмные дела.

С середины XIII века жизнь на Руси протекала в тесной связи с монгольскими кочевниками-завоевателями. Очень часто посещения русскими князьями ордынских ханов заканчивались трагически. Таким образом и погиб в 1246-м родитель Александра Невского — князь Ярослав. Об этом писал итальянский историк-путешественник Джованни Плано Карпини. Он рассказывает, что Ярослава пригласили на обед к матери хана, после чего он резко заболел и умер спустя неделю.

Та же участь, по мнению Карпини, ожидала и самого Невского. После посещения Орды в 1263-м князь Александр почувствовал недомогание и по дороге домой скончался. Судя по всему, сила тихих ядов была хорошо известна азиатским кочевникам, которые таким способом привычно ликвидировали врагов и соперников. В „Монгольском обыденном изборнике“, посвящённом жизнедеятельности Чингисхана, рассказывается, как от отравления погиб его отец Есугей-Баатур, севший за один стол с татарами и проживший после этого всего несколько суток.

О том, что яды занимали отдельную нишу дипломатической жизни в русском обществе, свидетельствовала показательная находка на территории Московского Кремля в 1843 году царских ледников. Тогда неглубоко под землёй обнаружили медный кувшин времён правления Дмитрия Донского с пергаментными грамотами и глиняный сосуд с ртутью. Ртуть и мышьяк считались самыми расхожими ядами Средневековья. Жестокая схватка за власть присутствовала и среди внуков Донского.

С одной стороны, на престол претендовали и галицкие, и звенигородские князья Василий Косой, Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный, а с другой — великий князь Василий II. Летописи подробно зафиксировали историю гибели Красного. Недуг Дмитрия Юрьевича так и не был идентифицирован лекарями, потому как симптомы нельзя было подвести ни под одно известное заболевание. После резкого ухудшения состояния князь впал в беспамятство, а спустя несколько дней скончался. Столь стремительное развитие недуга типично именно для отравления, да и судьба его брата наталкивала очевидцев на подозрения.

В 1453 году, вслед за братом, отравили и московского князя Дмитрия Шемяку. История его смерти особенна тем, что известны все участники этого заговора. Причиной такой расправы стали междоусобные разборки с Василием II, которого Шемяка в своё время отстранил от власти и отправил в ссылку. Вернувший своё влияние Василий Тёмный жёстко отомстил мятежнику, скрывшемуся после поражения в Великом Новгороде. В официальных хрониках того периода скоропостижную смерть Шемяки предпочли не анализировать, ограничившись голым фактажом.

Однако кроме официальных столичных „погодных“ сводов были и иные источники информации, популярные в оппозиционной к центровласти среде. К таким относилась Новгородская летопись, где обозначалось, что в 1453 году Шемяку отравили. Детальное описание этой истории содержалось и в других летописях. На основании Львовской и Ермолинской легко проследить всю цепочку событий.

Через вхожих в дом Шемяки агентов Василия Тёмного был подкуплен княжеский повар, который и накормил хозяина смертельно ядовитым мясом. Отравление князя подтверждается современными исследованиями его частично мумифицированного тела. Исследовавшие его печень и почки химики установили, что Шемяка умер от употребления большой дозы мышьяка, что и могло объяснять процесс мумификации.

Судьба высокопоставленных женщин не так часто влекла летописцев. Но об одной загадочной смерти подробно упоминалось в нескольких источниках. Речь о первой супруге великого князя Ивана III Марии Борисовне. Очевидцы зафиксировали, что княжна преставилась после употребления сильного яда. Отличавшийся жёстким и недоверчивым нравом Иван III Васильевич отдал приказ начать расследование. Выяснилось, что в деле замешана ворожея и супруга придворного дьяка.

Были сделаны выводы, что задумывалась попытка лишить княгиню возможности деторождения либо же просто убить до появления престолонаследника. В 2001 году учёные подтвердили эти факты. После вскрытия гробницы Марии Борисовны был проведён микроэлементный анализ её костей. Учёные обнаружили громадное превышение на фоне допустимых норм цинка (более чем в 200 раз), ртути и свинца. Неестественно высокое содержание вредных соединений в организме, без сомнения, убило 23-летнюю женщину».

Однако мы отвлеклись:

«…Правление Шемяки в Москве оставило по себе тяжёлую память. Отныне выражение „Шемякин суд“ стало на Руси синонимом неправедного суда. Внутренняя междоусобица, на которую ушла практически вся жизнь, а заодно и здоровье Василия Тёмного, всё-таки имела положительный момент — за четверть века борьбы были истреблены и подавлены все серьёзные внутренние конкуренты великого князя московского. Своим наследникам Василий II Тёмный передавал власть куда более устойчивую, нежели когда-то получал сам. Во многом благодаря этому его сын Иван III, воспитанный и хорошо обученный отцом в управлении государством, значительно продвинется в объединении русских земель и в 1480 году окончательно покончит с ордынским игом. В юном возрасте князь Василий II не отличался дальновидностью. Он не жалел своих подданных в случае войны и часто допускал стратегические ошибки, становившиеся причиной кровопролития. Ослепление сильно изменило его характер. Он стал смиренным, спокойным и, может, даже мудрым. Окончательно утвердившись в Москве, Василий занялся устройством мира со своими соседями.

Серьёзно повлиял Василий Тёмный и на жизнь церкви. Именно при нём в 1448 году митрополитом был избран русский епископ Иона, которого в сан посвятил не константинопольский патриарх, а собор русских архиереев, что стало шагом к полной независимости русской церкви. Василий II Тёмный умер 27 марта 1462 года в возрасте 47 лет. На сей раз обошлось без яда — мастера отравлений в могилу свёл неправильно леченный обычный туберкулёз и возникшая гангрена».

Далее события развивались следующим образом:

«Старший сын Василия II Васильевича Тёмного принимал участие в междоусобной войне 1452 года. Из-за ослепления отца Иван III рано включился в процесс управления государством (с 1456 года). Великий князь московский с 1462 года. Продолжая политику по расширению территорий Московского княжества, Иван III огнём и мечом, а иногда и путём дипломатических переговоров подчинил себе княжества: Ярославское (1463), Ростовское (1474), Тверское (1485), Вятскую землю (1489) и др. В 1471 году совершил поход на Новгород и разбил противников в Шелонской битве, а затем в 1478 году окончательно уничтожил независимость Новгородской республики, подчинив её Москве. Во время его правления Казань также стала лояльна Московскому князю, что было важным достижением его внешней политики.

Иван III, вступив на великое княжение, впервые со времён Батыева нашествия отказался ехать в Орду для получения ярлыка. В попытке вновь подчинить себе Русь, не платившую дань с 1476 года, хан Ахмат в 1480 году двинул на Московское княжество большое войско. В этот момент силы Москвы были ослаблены войной с Ливонским орденом и феодальным мятежом младших братьев великого князя. К тому же Ахмат заручился поддержкой польско-литовского короля Казимира. Однако силы поляков удалось нейтрализовать благодаря мирному договору Ивана III с крымским ханом Менгли-Гиреем. После попытки Ахмата форсировать реку Угру в октябре 1480 года, сопровождавшейся четырёхдневной битвой, началось „стояние на Угре“. „Угорщина“, в ходе которой силы сторон располагались на разных берегах притока Оки, закончилась 9–11 ноября 1480 года бегством противника. Таким образом, победа на Угре ознаменовала окончание 240-летнего монголо-татарского ига.

Не менее важным был успех в войнах с Великим княжеством Литовским (1487–1494; 1500–1503), благодаря которому к Руси отошли многие западные земли.

В результате побед над внешними врагами Иван III смог уничтожить большинство уделов и тем самым сильно укрепить центральную власть и роль Москвы.

Москва как столица нового большого государства сильно преобразилась во время правления Ивана III: был возведён Успенский собор и заложен Архангельский собор, началось строительство нового Кремля, Грановитой палаты, Благовещенского собора. Важную роль в строительстве обновлённой столицы сыграли итальянские мастера, к примеру Алевиз Новый, Аристотель Фиораванти.

Новое большое государство, каким стало Московское княжество при Иване III, нуждалось в новой идеологии. Москва как новый центр христианства была представлена в „Изложении пасхалии“ митрополита Зосимы (1492). Монахом Филофеем была предложена формула „Москва — третий Рим“ (уже после смерти Ивана III). Основой этой теории явился тот факт, что Московское государство (после захвата Константинополя турками в 1453 году) осталось единственным независимым православным государством в мире, а возглавивший его государь — единственным заступником всех православных христиан на земле. Иван III имел и формальные причины считать себя наследником Византии, поскольку был женат вторым браком на племяннице последнего византийского императора Софье (Зое) Палеолог.

Усиление центральной власти сделало необходимым создание новых органов государственного управления — приказов. В это же время появляется и законодательный кодекс объединённой Руси — Судебник 1497 года, дошедший до нас, к сожалению, лишь в одном экземпляре. Дабы заручиться поддержкой служилых людей, великий князь гарантировал им экономическое благосостояние путём регламентации перехода крестьян от одного хозяина к другому: крестьяне получили право перехода только один раз в году — за неделю до осеннего Юрьева дня (26 ноября) и неделю после. Правление Ивана III современные историки связывают также с началом процесса европеизации, обеспечившего обороноспособность и экономическое процветание страны».

Иван IV (Грозный) родился в 1530 году. У Олеся Бузины читаем:

«Не так давно вскрыли московскую гробницу Ивана Грозного. Провели все необходимые анализы… Больше всего внешне этот первый русский царь был похож на свою бабку именно по отцовской линии — византийскую принцессу Софью Палеолог. Те же средиземноморские черты лица, тот же греческий тонкий нос. Выходит, унаследовал государь Всея Руси через своего официального отца не только внешность, но и родство с последней императорской династией Константинополя…»

Из других источников:

«Уже в трёхлетнем возрасте как старший из сыновей был благословлён на царство отцом, Василием III. После того как в 1546 году он стал полноправным правителем Руси, то вместе с шапкой Мономаха он автоматически получил звание помазанника Божьего, что немедленно поставило молодого амбициозного царя в один ряд с римскими цезарями. Но и это ещё не всё.

Спустя ещё несколько лет руководители Восточной Церкви признали Ивана IV василевсом, то есть он сравнился по рангу уже с византийскими императорами. С этого момента Москва получила неофициальный статус Третьего Рима, и, руководствуясь данным вектором, русский правитель стал выстраивать политику подчинённого ему государства. Теперь Россию Иван Васильевич именовал не иначе как Израилем, а себя — Царём Израильским. Если исходить из истории с Иаковом, после победы над ангелом получившим новое имя Израиль, то Русь периода Ивана IV стала государством, имеющим власть над силами. Сам же молодой царь мог именовать себя как Избранный либо Принц Божий.

Дополнительным фактом, свидетельствующим о том, что Иван Грозный именовал свою страну Израилем, а себя его правителем, является случай победы над Казанским ханством, описанный в Никоновской летописи. В одном из её фрагментов говорится, что, победив Казанское ханство, Русь обрела небесный Сион, или Иерусалим. А раз так, то вполне естественно, что в Москве должен был появиться Новый Иерусалим. Им стал возведённый в честь победы над Казанским ханством в самом центре города, на Красной площади, собор Покрова на Рву, больше известный как храм Василия Блаженного. Созданное русскими мастерами сооружение стало настоящим символом Небесного Иерусалима, а согласно Священному Писанию, он прилагается к Царствию Божию, в котором властвуют добро, свет и красота.

Даже сейчас, спустя полтысячи лет после построения, собор привлекает к себе всеобщее внимание, что действительно является воплощением мечты о Небесном Иерусалиме. Мало того, храм Василия Блаженного стал базисом русской государственности и культуры.

Примечательно, что понятие Израиль в отношении к русскому государству в те времена было вполне естественным. Подтверждением этому служит переписка между Иваном IV и боярином Андреем Курбским, сбежавшим из России в Речь Посполитую. В своих посланиях друг другу они абсолютно естественно апеллировали понятием Израиль именно в отношении Российского государства, а подданных страны называли (в данном случае речь шла о боярах, якобы подвергавшихся гонениям) израильтянами.

Как ни пафосно это звучит, но Россия при Иване Грозном из бывшего осколка Золотой Орды превратилась в действительно мощное государство, с требованиями которого приходилось считаться другим европейским правителям. Об этом говорят хранящиеся в архивах письма канцелярии германского императора, в которых посланник писал своему руководству, что московский правитель стал вторым по могуществу человеком в Европе после турецкого султана. А раз так, то с ним требуется заключить союз, от которого христианскому миру будет большая польза.

К сожалению, европейские правители пошли другим путём, сделав ставку на разрушение России, что на долгие годы привело к уходу этой страны с мировой политической сцены, зато на Европу навлекло множество бед со стороны усилившихся османов. Но идея России как второго Израиля сохранилась и в ХХI веке обрела новое понимание».

Ещё в одном месте читаем:

«Согласно отчётам европейских послов своим правителям, Иван IV Грозный не курил, не употреблял алкоголя, не замечен в любовных похождениях, отличался невероятной работоспособностью.

Именно Иван IV Грозный, получив в наследство, по факту, одну лишь Московскую и Новгородскую области, создал из них Россию с её современными (европейскими) границами и основал как минимум четверть ныне существующих городов. Именно он отменил в России феодализм, юридически уровняв простых крестьян со знатными князьями, именно он ввёл всеобщую выборность в местные законодательные и исполнительные органы власти, именно он гарантировал всем слоям населения представительство в высшем законодательно-совещательном органе государства, Земском соборе, и именно он ввёл в России всеобщее начальное образование.

Иван IV Грозный за свою жизнь не проиграл ни одной войны. Даже Ливонская война закончилась разгромом Польши и Швеции и мирными договорами с оными на условиях „Мир в обмен на возвращение всех захваченных территорий“».

«Внутри России шла просто борьба за власть — жестокая, беспощадная, где или бояре царя, или царь бояр. Ведь все эти бояре были вчерашними удельными князьями — представителями той самой феодальной раздроблённости на Руси, которую Иван Грозный изводил, дробя кости».

«К концу 60-х годов Иван Грозный жил в постоянном страхе перед восстанием, заговором и цареубийством. Поэтому он приказал создать мощное воинское подразделение — опричное сыскное ведомство, которое по современным меркам можно считать неким подобием тайной полиции или службы государственной безопасности.

Вопреки расхожему мнению, опричник Малюта Скуратов вовсе не стоял у истоков этого ведомства, но сумел достичь высот именно на данной службе. Он вёл дознания, причём часто — при помощи жестоких пыток. Также по приказу Малюты казнили дворян и бояр, земли отходили царю, а имущество — главному опричнику.

Биография Малюты Скуратова не сохранила данных о дате и месте его рождения. Известно, что настоящее имя этого человека — Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский. Своё прозвище Малюта он получил за маленький рост и за часто повторяемую фразу „Молю тя“, старинный аналог „Я тебя умоляю“. Скуратов был выходцем из мелкого дворянского рода, члены которого на протяжении многих лет были холопами государей. Впервые его имя упоминается в 60-х годах XVI века как одного из приближённых царя Ивана Грозного. Но это не означает, что ранее за Малютой не могло быть каких-то значительных дел. Просто в 1568 году по приказу царя прекратили вести летопись, и многие ранние документы были уничтожены. В полной мере Скуратов „разгулялся“ при погромах в Торжке, Твери и Новгороде, когда свирепость сыскного ведомства привела к гибели многих городских жителей.

Нужно отметить, что доказательств государственной измены опричники не слишком искали, достаточно было доносов. И как через много веков „тройки“ Иосифа Сталина — на месте приводили приговор в исполнение. Именно Малюте Иван Грозный поручил арестовать своего двоюродного брата, князя Владимира Старицкого, которого обвинили в желании занять трон.

В 1556 году митрополит Московский и всея Руси святитель Филипп отказался благословить погромы и обвинил царя в ненужной жестокости, после чего его нашли мёртвым. На протяжении многих столетий считается, что митрополита Малюта Скуратов убил лично, задушив его подушкой. Хотя понятно, что никаких свидетельств и исторически подтверждённых фактов этого злодеяния не существует.

Этот человек был не только придворным соглядатаем, но и принимал участие в военных действиях. Например, в должности воеводы он ходил в походы во время Ливонской войны, а также в качестве посла вёл переговоры с Крымским ханством и с Речью Посполитой.

О личной жизни Малюты Скуратова известно немного, по крайней мере намного меньше, чем о личной жизни его детей. Согласно официальным данным, он был женат только один раз, его супругу звали Марья, и эта женщина принимала активное участие в дворцовой жизни. Между прочим, Скуратов был не просто приближённым царя, но и в некоторой степени его роднёй. Когда скончалась вторая жена самодержца Мария Темрюковна, Малюта поторопился женить его на своей дальней родственнице Марфе Собакиной, причём на свадьбе Скуратов выступал дружкой. Впрочем, Марфа пробыла царицей всего 15 дней, после чего её отравили.

…Известно, что у главного опричника было три дочери, каждую из которых он весьма удачно выдал замуж. Старшим зятем Малюты Скуратова стал двоюродный брат царя Иван Глинский, средняя дочь Мария вышла замуж за небезызвестного Бориса Годунова, а младшая, Екатерина, стала женой князя Василия Шуйского. Второй и третий зять Малюты Скуратова впоследствии побывали на царском престоле. По официальным летописям, сыновей у опричника не было, и род Скуратовых прервался. Хотя Алексей Толстой в романе „Князь Серебряный. Повесть времён Иоанна Грозного“ упоминает, что якобы у Малюты всё же был сын Максим Скуратов.

В памяти людей он остался как беспощадный каратель, садист, убийца и царский угодник. Народ называл его „вельможным палачом“, а себя Малюта величал не иначе как „кровавым псом“, имея в виду собачью преданность Ивану Грозному. Кстати, многие историки полагают, что именно влияние Малюты создало из Иоанна того авторитарного самодержца, образ которого тоже стал каноническим.

Но по иронии судьбы он погиб вполне геройской смертью. В первый день 1573 года опричник принял участие в штурме немецкой крепости Вейсенштейн, где и получил смертельное огнестрельное ранение. По приказу царя Малюту отвезли в Иосифо-Волоколамский монастырь и похоронили рядом с могилой отца.

Известно, что Иван Грозный на помин души покойного пожаловал сумму, намного превышавшую те средства, что он жертвовал после смерти братьев и жён. Также царь распорядился выплачивать вдове Скуратова пожизненную пенсию, что по тем временам было невиданным прецедентом. Из-за того, что могила Малюты не сохранилась, в народе появилась легенда, будто бы опричник дожил до прибытия в монастырь, где покаялся во всех страшных грехах и уговорил захоронить его у входа в священную обитель. И якобы с тех пор прах великого грешника попирается ногами каждого входящего».

«В 1571 году Иван IV Грозный перенёс свою столицу в Великий Новгород, в котором на месте Ярославого дворища был построен дворец площадью 14,5 га, а также проведены масштабные работы по благоустройству города. В Новгород были перевезены казна, царская семья, все госслужбы. В 1572 году, когда вся русская армия сражалась с татаро-османской армией под Молодями, а Иван Грозный вместе со свитой и личной охраной отправился осаждать Вейсенштейн (крепость, естественно, была взята; в ходе штурма многие бояре из личной свиты царя получили ранения, командир царской охраны Малюта Скуратов погиб), царская семья и казна находились исключительно под охраной новгородцев. Уверенность Ивана IV Грозного в преданности новгородцев с одной стороны и их исключительная верность с другой (никаких данных о волнениях или протестах горожан против царя нет) наглядно доказывают, что о „новгородской резне 1570 года“, о которой сообщают западные правозащитные организации, ни царь, ни сами новгородцы в XVI веке ничего не знали.

Митрополит Филипп, малоизвестный провинциальный игумен, назначен на свой пост Иваном IV Грозным вопреки сопротивлению церковных иерархов, в момент спора за кафедру митрополита между архиепископом новгородским Пименом и архиепископом казанским Германом, уже успевшем сесть на это место. Митрополит Филипп являлся верным союзником Ивана Грозного и хорошо известен проповедями в осуждение заговорщиков, принявших участие в крамоле Фёдорова-Челядина. Свергнут в результате заговора архиепископа Пимена, убит участником заговора приставом Стефаном Кобылиным, получившим за своё преступление пожизненный срок. Ни о каких разногласиях между Иваном Грозным и митрополитом Филиппом в исторических документах нет ни единого упоминания.

Убийство царевича Ивана, о котором сообщают западные правозащитные организации, Иван IV Грозный не мог совершить по медицинским показаниям — царь был парализован.

Казни многочисленных русских воевод и государственных деятелей, о которых сообщают западные правозащитные организации — таких как князь Михайло Воротынский, епископ Печорский Корнелий, думный боярин Михаил Колычев, магистр фон Фюстенберг, князь Афанасий Вяземский, князь Иван Шишкин, князь Иван Шереметьев, дети князя Владимира Старицкого и ещё многие, многие другие бояре и священники — по неведомым причинам проходят для „казнённых“ незамеченными, ибо по росписям Разрядного приказа после своей смерти жертвы террора продолжали ходить на службу, командовать полками, жениться и выходить замуж, рожать детей. Например, дважды казнённый Михайло Воротынский через три года после второй (!) казни исхитрился составить первый в истории устав пограничной службы („Боярский приговор о станичной и сторожевой службе“), а отравленная, удушенная дымом и утопленная в Шексне Мария Старицкая через год после своей казни уезжает в Европу в качестве жены датского принца Магнуса.

После своей смерти Иван IV Грозный оставил наследникам богатую, сытую и обширную державу с мощнейшей в мире армией и полной казной. Во всяком случае в течение 20 лет после его смерти, до самой Смуты, ни одна собака не рискнула начать с Россией новой войны. В 1585 году в России была построена крепость Воронеж, в 1586 — Ливны. Для обеспечения безопасности водного пути от Казани до Астрахани строились города на Волге — Самара (1586), Царицын (1589), Саратов (1590). В 1592 году был восстановлен город Елец. На Донце в 1596 году был построен город Белгород, южнее в 1600 году был выстроен Царёв-Борисов. В период с 1596 по 1602 годы было построено одно из самых грандиозных архитектурных сооружений допетровской Руси — Смоленская крепостная стена, которую впоследствии стали называть „каменным ожерельем Земли русской“. Сиречь: после смерти Ивана IV Грозного обширное строительство по всей России активно продолжалось — то есть золота в глубокой царской казне хватало на все текущие расходы и даже на многие излишества!»

О поведении Ивана Грозного в личной жизни говорит такой эпизод:

«Ясным морозным осенним днём 1573 года Александровская слобода бурлила. На царский пруд, где ловили рыбу для государева стола, нагнали два десятка здоровых мужиков.

Им предстояло прорубить огромную полынью. Для чего, они не знали, но Никита Мелентьев, поставленный командиром, покрикивал громко и время от времени раздавал направо и налево тумаки.

Все уже давно привыкли к царским причудам, но в этот раз всё было необычно. Зеваки, столпившиеся на берегу, со смехом спрашивали у стоявших стражников:

— А прорубь-то зачем?

Охрана, сама ничего не знавшая, в ответ ехидничала:

— Сейчас лёд прорубят, так дружно раков ловить полезете.

И только приближённые к Ивану Васильевичу, да и сам монарх прекрасно знали зловещую тайну царского пруда.

История эта произошла ровно через год, как Иван Васильевич, заподозрив свою четвёртую жену в супружеской неверности, отправил её в монастырь.

Развеявшись и вдоволь погуляв, решил царь, что негоже в холостяках прозябать, а потому решил снова жениться.

И невеста сразу подвернулась, бывшая сенная девушка прежней жены, Мария Долгорукая. Статная, пышная, круглолицая — такая зазноба никого не оставит равнодушным.

Дело оставалось за малым. Чтобы свадебку сыграть, необходимо было найти священника, который смог бы их обвенчать.

Почему смог? Да потому что по канонам Русской Православной церкви более трёх раз христианин венчаться не мог. А Иван Васильевич под венец уже в пятый раз шёл.

Хорошо, что среди подданных (из бывших опричников) протопоп Никитка сыскался. Уж он для царя всё что угодно готов сделать был. Венчаться — значит венчаться.

В Спасо-Преображенском соборе горели сотни огоньков.

Протопоп Никита в новой ризе благословлял новобрачных. Сегодня он был на удивление трезвым и серьёзным. Как-никак не каждый день государя Русского венчает.

Приглашённые гости поздравляли „молодых“, в пояс кланялись, и только Иван Васильевич был не рад. Да и как радоваться? Церковные иерархи разрешение на брак не дали, вот и пришлось Никитке приказывать.

„Ничего, погодите, я вам ещё устрою“, — думал Иван Васильевич, проходя вокруг аналоя.

А потом начался пир, самый весёлый, самый богатый и многообещающий.

На улицах Москвы появилось множество столов, ломившихся от еды и питья.

Приехали именитые гости поздравить царя-батюшку. Все ликовали, и никто тогда не мог и подумать, что их ждёт завтра.

Царица сидела за столом с государем и смотрела на всех свысока. Государю нравилась новая жена: её пышное тело пробуждало молодые желания.

А в царском алькове уже стелили свадебный подарок английской королевы Елизаветы — английские шёлковые простыни.

Вот только наступившее утро не предвещало ничего хорошего.

Государь вышел из спальни поникший и злой. Пройдя мимо Малюты, он махнул рукой и приказал закладывать сани.

Не спеша царский поезд покинул Кремль, направляясь в Александровскую слободу.

Молодая царица впервые в жизни ехала рядом с великим правителем, с любопытством смотрела на народ и радовалась отдаваемым ей почестям. Тогда она ещё не знала, куда, зачем и для чего.

Всё выяснилось значительно позже, когда через несколько часов из ворот Александровской слободы появилось важное шествие.

Возглавлял его сам монарх, сидя на коне. Позади ехали пошевни, в которых… лежала без памяти Мария Долгорукая. Всю процессию завершали опричники, ехавшие позади.

Царский поезд двигался не спеша к пруду, где совсем недавно простые русские мужики под командованием Никиты Мелентьева так тщательно прорубали прорубь.

На берегу уже собралась толпа зевак. Никто не мог понять, что происходит. Люди шептались, рассказывали друг другу версии, но понять происходящее было невозможно. Любопытных становилось всё больше и больше.

Подъехав к пруду, Иван Грозный остановился, сошёл с коня и уселся в приготовленное кресло.

— Начинай! — крикнул царь.

Услышав приказ своего хозяина, Малюта Скуратов подбежал к пошевням, вытащил из-за пазухи нож и уколол запряжённую лошадь. Она сделала скачок и бросилась вперёд, прямо к полынье. Раздался всплеск, из проруби полетели брызги, и пошевни погрузились в ледяную воду. Через несколько минут всё успокоилось.

Иван Васильевич встал, поднял руку и произнёс:

— Свершилась воля Господня.

Народ слободы, потрясённый зрелищем, ещё долго стоял на берегу пруда, судачил и не расходился.

Что же произошло той ночью? Какие же причины побудили царя Ивана Васильевича на такие действия?

Казимир Валишевский, польский историк, объяснял это так:

„После первой же ночи Иван бросил её. Одни говорят, что Грозный заподозрил её в любви к другому. Другие же утверждают, что она оказалась уже женщиной“.

Биограф Ивана Грозного Анри Труайя высказался немного по-другому, но смысл тот же:

„Новая жена, Мария Долгорукова, огорчает царя ещё больше, чем предшественницы: во время первой брачной ночи он понимает, что она не девушка. Этот обман выводит его из себя — это кажется ему надругательством не только над государем, запятнан сам Бог“.

Так это было или иначе, но самое ужасное заключалось в том, что никто ничего не расследовал. Всё было решено одним приказом царя, одной монаршей волей.

И удивительно, что речь шла не о преступнике, покусившемся на монарха, а о молодой женщине, на свадьбе у которой день назад все дружно гуляли».

Избавляться от неугодных жён начали ещё при Иване III. Но не так коварно, как это сделал Иван Грозный. На протяжении многих веков тюрьмой для царственных узниц служил Суздальский монастырь.

«Женский монастырь в Суздале был заложен в 1364 году на правом берегу реки Каменки. Согласно легенде, именно в этом месте ладью правителя Нижегородско-Суздальского княжества Андрея Константиновича захватила страшная буря. Перед лицом смерти князь пообещал в случае спасения построить на берегу новый девичий монастырь, и непогода тут же утихла.

Исполняя обет, правитель основал новую обитель, правда, от тех первых деревянных строений до нашего времени не осталось ничего. Монастырь долгое время не был примечателен, пока здесь не приняла постриг старшая дочь Ивана III Александра. Начиная с этого момента обитель в Суздале стала пользоваться популярностью у знати.

С каждой новой монахиней из родовитой семьи монастырь получал достаточно крупные подарки от родственников, в результате чего за несколько веков все деревянные постройки были заменены на каменные. Заново были построены Покровский собор, величественная надвратная Благовещенская церковь и массивная стена с восьмигранными башнями.

Если по поводу инокини Александры историки точно не уверены — возможно, что постриг она приняла добровольно, хотя, может быть, и стала заложницей интриг своего брата Ивана Молодого против второй жены отца Софьи Палеолог, то большинство остальных знатных женщин и девушек попадали в эту обитель не просто из желания найти покой от мирской суеты.

Несколько десятков знатных пленниц приняли постриг в стенах Покровского монастыря, и большинство из них здесь же были похоронены. Ссылали женщин как неудобных наследниц, некоторые были жёнами, не сумевшими в срок родить сына — продолжателя знатной фамилии, многие принимали постриг после гибели мужа на плахе.

Четыре инокини выделяются в этом печальном списке особо — они попали в монастырь сразу с царского трона. Первая из них — инокиня Софья, в миру была женой Василия III. Великая княгиня московская Соломония Сабурова когда-то была выбрана царём из 500 невест, собранных со всей страны. После 20 лет брака царица так и не родила.

Развод государя и ссылка бывшей жены в монастырь до сих пор на Руси не случались. Выступавшие против расторжения брака Вассиан Патрикеев, митрополит Варлаам и преподобный Максим Грек также были сосланы, причём митрополит впервые в русской истории был лишён сана. Такими путями Иван III шёл к новому браку.

„Соломония, оказывается, энергично сопротивлялась постригу и растоптала монашеское одеяние. Тогда один из ближайших советников Василия III, Иван Шигона, не только выразил ей резкое порицание, но и ударил её бичом. После того как Шигона сказал, что пострижение производится по воле государя, Соломония смирилась со своей участью“ (из Записок Сигизмунда фон Герберштейна, дипломата Священной Римской империи).

Существует легенда, которую пересказывает тот же Герберштейн, что царица во время пострига была беременна и поэтому так яростно сопротивлялась. Якобы уже в Суздальском монастыре она родила мальчика Георгия, отдала его на воспитание, а сама устроила ребёнку ложные похороны, чтобы отвести от него возможных убийц.

Согласно народной молве, Георгия вывезли в Керженские леса, где тайно воспитывали в лесных скитах, а выросший царский отпрыск стал затем знаменитым разбойником Кудеяром и доставил много волнений своему брату — Ивану Грозному.

Инокиня София постепенно примирилась со своей участью, она жила как обычная монахиня и после смерти была причислена к лику святых как преподобная София Суздальская. После неё такая же судьба постигла ещё четвёртую супругу Ивана Грозного Анну (всего через год после свадьбы она наскучила государю) и жену Василия Шуйского (царица Мария Буйносова-Ростовская превратилась в инокиню Елену).

Последней царственной пленницей святого места стала Евдокия Лопухина, жена Петра I. „Здравствуй, свет мой, на множество лет! Просим милости, пожалуй, государь, буди к нам, не замешкав. А я, при милости матушкиной, жива. Женишка твоя Дунька челом бьёт“, — так ласково писала молодому мужу Евдокия Лопухина, поджидая государя из очередной поездки.

Историки считают, что сначала этот брак был вполне счастливым, однако Пётр быстро охладел к жене, даже несмотря на рождённых ею наследников. В 1697 году через посредников царь попытался уговорить надоевшую супругу уйти в монастырь по доброй воле, однако она отказалась. В Суздальский Покровский монастырь женщину привезли под конвоем, там она была пострижена под именем Елены. Как объяснил Пётр позднее в манифесте, — „…за некоторые её противности и подозрения“.

Содержания ей выделено не было, поэтому сначала Евдокия была вынуждена молить своих родственников: „Хоть я вам и прискушна, да что же делать. Покамест жива, пожалуйста, поите, да кормите, да одевайте, нищую“. Однако позднее ей начали оказывать покровительство многие высокопоставленные лица, и зажилось бывшей царице за монастырскими стенами не так уж и плохо.

Для неё выстроили отдельный дом, где она жила как мирянка и даже нашла новое сердечное увлечение. Закончилась эта весёлая жизнь опять по прихоти Петра. Через 20 лет после пострига он надумал искать у бывшей супруги доказательства измены по делу своего сына Алексея. Обнаружив, что бывшая царица вовсе не замаливает грехи, а живёт в своё удовольствие, он разошёлся не на шутку.

Любовник Евдокии Степан Глебов после долгих пыток был посажен на кол; монахов, монахинь, игумена и даже митрополита, уличённых в содействии блуду, судили, били кнутом, ссылали, некоторых казнили. Собор священнослужителей приговорил и саму бывшую царицу к наказанию кнутом, и она была выпорота в их присутствии.

После опальную пленницу, из которой не получилось даже хорошей монахини, много лет держали „в строгом режиме“ — сначала в Ладожском Успенском монастыре, а затем в Шлиссельбурге. Спас Евдокию от тяжёлой участи уже только её внук, Пётр II, который, взойдя на трон, перевёз бабушку в Москву. Практика ссылки неугодных царских жён в Суздаль после царя-реформатора прекратилась».

А в Европе в те времена была уже другая жизнь, со своими обычаями и культурой.

«Средневековье обидно называют „немытым“, но это совершенно несправедливо. Во многих городах ещё долгое время работали термы, оставшиеся со времён Римской империи. В XII веке в Британии на месте таких терм на деньги церкви были построены общественные бани. Публичные комплексы для мытья появлялись по всей Европе вместе с ростом городов. Рассчитаны были эти купальные заведения на все классы, так что их облагали пошлинами наподобие мельниц и кузниц.

Существовали и общественные туалеты. В средневековом Лондоне их было не менее дюжины, причём один из них размещался на Лондонском мосту — главной транспортной артерии, соединявшей две половины города.

Средневековых людей часто изображают с ужасными почерневшими зубами, и это ошибка. На самом деле в то время кариес был очень редок, потому что в рационе людей было мало сладкого. Однако была другая существенная проблема — износ зубов. И виноват был в этом хлеб. Из-за каменных мельничных жерновов в муке оказывался песок, который затем попадал в хлеб и буквально стирал зубную эмаль и дентин.

Люди заботились о гигиене полости рта. Они чистили зубы и дёсны с помощью грубой льняной ткани, использовали пасты и порошки, например из шалфея и кристаллов соли. От неприятного запаха жевали семена фенхеля, петрушку или гвоздику.

Одна из самых ярких „модных тенденций“ Средневековья — обувь с очень длинным носком. Такие башмаки назывались пуленами, их носили как мужчины, так и женщины, и они часто становились эпицентром скандала и поводом для недовольства. Некоторые считали, что такая обувь „больше похожа на когти демона, чем на украшение для мужчины“, а король Эдуард IV издал закон о роскоши, запрещающий носить пулены с носком длиннее двух дюймов.

Эта обувь была настолько популярна, что стала даже частью доспехов. Предполагалось, что в таких латных ботинках будут сражаться всадники. Однажды после битвы на поле было найдено множество подобных башмаков с отрубленными носами. Рыцарям пришлось сделать это, чтобы продолжить сражение после того, как они вынуждены были спешиться.

Одной из валют в средневековой Европе были… угри. В „Книге Судного дня“ говорилось о том, что англичане задолжали налогов на сумму 500 тыс. угрей. Доктор наук Джон Уайет Гринли использовал конвертер средневековых валют Британского архива, чтобы „вычислить“ угря в долларах. В какой-то момент он подсчитал, что, например, членство в Amazon Prime будет стоить от 150 до 300 угрей.

Размер сельскохозяйственных животных в Средние века существенно отличался от современного. Например, взрослый бык был размером с сегодняшнего телёнка. По данным зооархеолога Идойи Грау-Сологестоа, между VIII и IX веками н. э. размер домашнего скота упал до минимума. Исследователь связывает это с тем, что животным фактически самостоятельно приходилось добывать себе пропитание.

Одним из самых популярных видов досуга в средневековой Европе был футбол. В нём участвовало неограниченное количество игроков и было очень мало правил, поэтому любимая многими игра часто причиняла вред как людям, так и имуществу. Жалобы лондонских торговцев привели к тому, что король Англии Эдуард II в 1314 году запретил футбол в британской столице. Причина запрета звучала так: „…В городе большой шум, вызванный мельтешением больших мячей, из-за которых может возникнуть много бедствий“. Нарушение указа грозило тюрьмой.

Перед судом мог предстать не только человек, но и животное. В 1474 году петуха признали виновным в „неестественном преступлении“ — несении яйца, крысы часто получали строгое письмо с просьбой покинуть помещение, а в 1596 году в Марселе шёл судебный процесс над дельфинами».

«Во времена Средневековья преступник мог избежать наказания, если оказывался в нужном месте. Называли его „азиль“, и, по мнению исследователей, произошло это слово от латинского asylum, что переводится как „убежище“».

В старой Руси подобный правовой институт сложился к середине ХI века. Преступник мог укрыться от преследования на территории религиозного учреждения или же покинув пределы княжеской юрисдикции. Кроме того, существовала практика прощения преступлений тем лицам, которые по доброй воле вступили в официальные войска. Скорее всего, это объясняется тем, что военные относились к особому сословию, а военная служба была престижной.

Прибежищем многих беглых преступников было Донское войско.

Часто мужчины, совершившие преступление или несогласные с политикой властей, покидали княжества. Они приобретали статус вольных людей, уходя в донские степи, а также беглецы укрывались в Запорожской Сечи. До ХVIII века Донское войско существовало по собственным, старинным обычаям. Донское самоуправление признавалось царями Михаилом Фёдоровичем, Алексеем Михайловичем, Фёдором Алексеевичем. Существовал даже негласный закон, который звучал как «С Дона выдачи нет».

Беглые холопы, прожив на Дону некоторое время, в дальнейшем смело приезжали в Москву, где их никто не трогал.

Ситуацию переломил Пётр Первый. Он начал отправлять в степи казацкие военных, которым было приказано ловить, наказывать и возвращать помещикам беглых людей. Эти меры воспринимались казаками очень негативно, вызывая волну протестов, вплоть до восстаний. В дальнейшем казачьи войска покорились государственным законам. Однако отдельные традиции вольницы сохранялись достаточно долго.

После принятия на Руси христианства были распространены законы, которые работали в Византийской империи, — церкви принимали людей, просящих помощи, и давали им укрытие. Это могли быть и преступники. Представители государственных органов не могли силой забрать разбойников с территории церквей и монастырей. Русские религиозные деятели подавали властям прошения о помиловании лиц, которые скрывались в церквях и монастырях. Такие просьбы назывались «печалования».

В то время, когда власть была заинтересована в распространении христианства, такие прошения удовлетворялись. Это делалось с целью укрепления авторитета православных иерархов. Когда же цель была достигнута, ситуация начала меняться. В XVI веке «печалования» о преступниках стали классифицировать как вмешательство церкви в дела органов правопорядка.

Церкви стало сложнее влиять на светскую жизнь, хотя некоторые преступники по-прежнему укрывались в монастырях и скитах. Иногда им позволялось стать послушниками и искупить вину честным трудом. Уже во времена правления Ивана Грозного в некоторых религиозных учреждениях были организованы тюрьмы не только для преступников, но и для политических — раскольников, еретиков, сектантов. Известен Соловецкий монастырь, в который ссылали бунтовщиков.

Отчаянные разбойники находили убежище в Поволжье и Предуралье. Никого не боящиеся «лихие люди» нередко нападали на купеческие суда, присваивая дорогие товары из Китая и Персии. Когда Казань и Астрахань были завоёваны войсками Ивана Грозного, в Поволжье стали активно строить русские крепости. Нижнее Поволжье представляло большой интерес с военно-стратегической точки зрения. Это был крупный транспортный узел, из которого по всей Руси расходились торговые караваны.

Чтобы Астрахань была связана с иными регионами, построили немало населённых пунктов, ставших затем городами, — стоит вспомнить Самару, Царицын, Саратов. Крепости в Поволжье также возводились с целью отрезать крымским татарам путь к Поволжью и Предуралью. Чтобы заселить эти постройки, требовались люди. Скрывающиеся беглецы прекрасно справлялись с этой задачей, поэтому власти их не преследовали.

Русское государство стремилось заселить окраинные земли собственными подданными. Берега Днепра, Дона и Волги представляли собой огромные территории со стратегическим и экономическим значением. Строящиеся здесь русские крепости делали возможной постепенную колонизацию окраин.

Одновременно сильный крепостной гнёт в центре Руси вынуждал несогласных бежать в отдалённые регионы, именно на окраины. Властями было ужесточено наказание за приют и невыдачу беглых крепостных. Люди не хотели попасть «под раздачу», и беглецам просто некуда было деваться. Что им оставалось? Бежать как можно дальше от мест, где их угнетали. По сути, Москва таким образом решила сложную и очень важную проблему по освоению и заселению территорий на окраинах.

Казаки пусть и не имели писаных законов, но порядок у себя поддерживали, хотя порой и весьма радикальными способами.

«Несмотря на разгульную жизнь, чубатые казаки-„лыцари“ имели что-то вроде уголовного законодательства и все проступки своих братов-товарищей карали строго. Обратимся к Николаю Гоголю. „Разгульные обычаи Сечи и немногосложная управа и законы казались иногда даже слишком строгими среди такой своевольной республики. Если козак проворовался, украл какую-нибудь безделицу, это считалось уже поношением всему казачеству: его, как бесчестного, привязывали к позорному столбу и клали возле него дубину, которою всякий проходящий обязан был нанести ему удар, пока таким образом не забивали его насмерть.

Не платившего должника приковывали цепью к пушке, где должен был он сидеть до тех пор, пока кто-нибудь из товарищей не решался его выкупить и заплатить за него долг. Но более всего произвела впечатленья… страшная казнь, определённая за смертоубийство… Вырыли яму, опустили туда живого убийцу и сверх него поставили гроб, заключавший тело им убиенного, и потом обоих засыпали землёю…“

Не менее жесток был суд и у донских казаков. У них большое распространение получило „сажание в воду“. Вот что говорит об этом один из иностранцев, ставший свидетелем такой казни: „На преступников, подлежащих смерти, надевали мешки, которые наполняли песком и каменьями, и так бросали в воду, а тем, которых преступления не столь важны были, насыпали песку в платья и с тем их на несколько времени в воду сажали“».

А вот что написано в мемуарах некоего Фабрициуса, который был очевидцем событий, произошедших в России во время царствования Алексея Михайловича. Иностранец был лично знаком с мятежным казацким атаманом Степаном Разиным. Фабрициус писал в своих мемуарах: «Проклятия, грубые ругательства, бранные слова, а у русских есть такие неслыханные и у других народов не употребительные слова, что их без ужаса и передать нельзя, — всё это, а также блуд и кражи Стенька старался полностью искоренить. Ибо, если кто-либо воровал у другого что-либо хоть не дороже булавки, ему завязывали над головой рубаху, насыпали туда песку и так бросали его в воду. Я сам видел, как одного казака повесили за ноги только за то, что он походя ткнул молодой бабе в живот».

Ещё при жизни Ивана Грозного видное место в его окружении занял Борис Годунов. Родился Борис Фёдорович в 1552 году в семье Фёдора Ивановича Годунова, в Вяземском уезде. Годуновы были помещиками средней руки и дополнительно несли поместную службу государю, владели небольшой вотчиной в Костроме.

Новая жизнь началась у Бориса Годунова после смерти отца. В 1569 году он начал жить в семье его дяди, Дмитрия Годунова. Земли в районе Вязьмы, которыми владел Дмитрий Годунов, отошли к опричным владениям, и не очень знатный Дмитрий Годунов сориентировался и поступил в опричный корпус. Здесь он очень быстро дослужился до высокого чина главы Постельного приказа.

Складывается и судьба Бориса Годунова. Сначала он становится опричником, а уже в 1571 году он — дружка на свадьбе царя Ивана Грозного. В том же году он породнился с самим Малютой Скуратовым, женившись на его дочери Марии Григорьевне Скуратовой-Бельской. В 1578 году Борис Годунов стал кравчим, и ему было жаловано звание боярина.

Борис Годунов всегда отличался осторожным характером, держался в тени, но постепенно его роль при дворе возрастала. Вместе с Б. Я. Бельским он стал особо приближённым царя.

28 марта 1584 года умер Иван Грозный, преемником стал его третий сын, Фёдор Иоаннович. Сам Иван Васильевич считал, что Фёдор — плохой государственный руководитель. У нового царя действительно не было никаких задатков для управления страной, он был слаб здоровьем и требовал постоянной помощи. Учитывая данные обстоятельства, был создан регентский совет из четырёх человек.

В день венчания на царство, 31 мая 1584 года, роль Бориса Годунова при юном царе значительно возросла. Он получил чин конюшего, звание ближнего боярина и наместника Казанского и Астраханского царств. Борьба боярских группировок за власть принесла свои результаты. Основное место возле царя занял Борис Годунов. В результате все годы правления Фёдора Иоанновича фактически Россией правил Борис Годунов.

Здесь надо учитывать и родственные отношения Бориса Годунова с молодым царём. Его родная сестра Ирина была женой Фёдора Иоанновича.

Находясь в тени нового царя, Годунов сделал очень много для укрепления государственности. Именно благодаря его усилиям был избран первый патриарх. Им стал московский митрополит Иов.

Это было время, когда во внутренней политике больше учитывался здравый смысл и расчёт. В стране началось масштабное строительство крепостей в Диком поле. Укреплялась безопасность судоходства на Волге. В Сибири появился первый форпост России — город Томск. С большим уважением власть стала относиться к строителям и архитекторам.

Москва превращалась в мощную крепость. Дополнительно вокруг города были возведены башни и стены Белого города, на месте Садового кольца была выстроена ещё одна линия обороны. В Московском кремле появился водопровод. Очень скоро всё это принесло свои плоды. Летом 1591 года войска крымского князя Гирея не смогли штурмовать город, а уже в ходе отступления понесли тяжёлые потери.

«Смерть младшего сына Ивана Грозного царевича Дмитрия (1582–1591) вызвала долгий политический кризис, породила много загадок и легенд. Самой популярной из них является версия об его умышленном убийстве. Дмитрий погиб в Угличе 15 мая 1591 года. В этот день, по свидетельству очевидцев, он играл в „тычку“: бросал заострённый нож в землю. Внезапно у него начался приступ „чёрной немочи“, то есть эпилепсии, и царевич или упал на нож, или им „покололся“. Рядом с Дмитрием в этот момент были мамка Василиса Волохова, кормилица Арина Тучкова и постельница Марья Колобова. Услышав крики, во двор выбежала царица и увидела своего единственного сына мёртвым. Следственная комиссия, присланная Годуновым, в которую входил будущий царь князь Василий Шуйский, установила смерть от несчастного случая.

Трагическая гибель царевича Дмитрия была интерпретирована народной молвой как убийство, совершённое по наущению Бориса Годунова с целью расчистить себе путь к трону. Это событие, по сути, положило начало Смутному времени и вызвало появление „лжедмитриев“. Царевич Дмитрий в 1606 году был канонизирован в лике благоверного».

«Со смертью Фёдора Иоанновича не остаётся других прямых наследников династии Рюриковичей. Были предложения избрать царицей вдову умершего царя Ирину, но они не нашли общей поддержки, и в результате Земский собор остановился на кандидатуре шурина царя — Борисе Годунове. Это состоялось 17 февраля 1598 года. 1 сентября того же года он был венчан на царство.

Борис Годунов продолжил свою политику, которую начал, будучи главным советником царя. Ещё активнее стали приглашать иноземцев на русскую службу. В Москве уже никого не удивляли заморские купцы, лекари, промышленники, военные, учёные люди. Все они получали должности и жалованье, земли с крестьянами.

Не удалась попытка Годунова создать в Москве университет. Этому воспротивилось духовенство, которое больше знаний боялось всяких ересей. В российское государство всё активнее проникали элементы европейской культуры. В первую очередь это касалось одежды, жилья, светских церемоний. Впервые стало практиковаться отправление русских людей на учёбу в Европу.

Борис Годунов очень хорошо чувствовал шаткость своего положения из-за того, что он не Рюрикович. Подозрительность и недоверчивость преследовали его повсюду. В этом он очень походил на Ивана Грозного. Постепенно он начал сводить счёты с боярами, в искренности которых усомнился.

И если царствование Бориса началось довольно успешно, то постепенно череда опал породила уныние, а после двойного неурожая разразилась настоящая катастрофа — начался голод. Цены на продовольствие выросли в 100 раз. Борис Годунов всячески старался помочь голодающим, устраивая массовые раздачи хлеба. Но одни проблемы порождали другие.

Результатом всех проблем стало крупное восстание под руководством Хлопка (1602–1603 годы), в котором приняли участие крестьяне, холопы и казаки. Волнения охватили 20 уездов, и, объединившись, восставшие двинулись на Москву.

В ожесточённом сражении под Москвой восставшие были разбиты. Командующий войсками Басманов был убит в бою. Хлопок был тяжело ранен, а затем и казнён.

Новой проблемой для Бориса Годунова стало распространение молвы, что царевич Дмитрий жив. Слух этот активно шёл из Польши, где под руководством Лжедмитрия стали готовиться силы для похода на Москву. Всё это очень беспокоило Бориса Годунова. В январе 1605 года правительственные войска отбили первую атаку войск самозванца, и они были вынуждены уйти в Путивль, где он продолжил собирать силы.

Ещё одной проблемой стало состояние здоровья Бориса Годунова, жалобы на которое появились уже в 1599 году. Со временем лучше не становилось. 13 апреля 1605 года царю стало плохо, он лишился чувств и вскоре умер в возрасте 53 лет».

А вот как описывает события тех лет Олесь Бузина:

«По большому счёту, всё, что знает нынешний читатель о загадочном „царевиче“, — это драма Пушкина. Кстати, где эта „литовская граница“, которую перешёл Лжедимитрий? Под Киевом! В 1604 году, когда маленькая армия „сына Ивана Грозного“ выступила на Москву, Чернигов и Новгород-Северский принадлежали России. Чтобы попасть в московские пределы самым коротким путём, нужно было просто переправиться через Днепр. Это и сделал Лжедимитрий в районе Вышгорода, чуть выше Киева. Войско его было навербовано из авантюристов — мелких польских шляхтичей, которых дали князья Вишневецкие, да отрядов запорожцев, готовых пограбить что угодно — хоть Стамбул, хоть Москву.

Пикантности предприятию добавляет и то, что „польскими“ этих шляхтичей назвали только историки в XX веке. Сами себя они называли „русскими“, или „руськими“, и были они православными. Как православными были, и князья Вишнёвецкие, разглядевшие в загадочном беглеце из Москвы „истинного царя“. Первым католиком в их роду станет только знаменитый Ярема Вишневецкий. Но до его рождения в год похода Лжедимитрия оставалось ещё целых восемь лет. Русь шла на Русь. Западная на Восточную. И, боюсь, католиком в армии Лжедимитрия был разве что один из десяти! Даже французский капитан Жак Маржерет, который сначала воевал в войске Бориса Годунова против царевича, а потом перешёл на его сторону, вполне мог быть протестантом — ведь во Франции только-только отгремели религиозные войны между католиками и гугенотами, разбросавшими „лишних людей“ со шпагами в руках вплоть до далёкой Московии.

Кстати, Маржерет, в отличие от современных историков, был убеждён, что Димитрий — настоящий. Никакой не „лже“. Он, конечно, мог ошибаться. Но, по сравнению с историками, у него всё-таки есть одно преимущество: он знал этого удивительного человека лично и даже дослужился до капитана его гвардии.

Книга Маржерета, изданная в Париже вскоре после смерти Лжедимитрия и возвращения автора во Францию, называется пространно, как было принято в те времена: „Состояние Российской империи и Великого княжества Московии с описанием того, что произошло там наиболее памятного и трагического при правлении четырёх императоров, именно, с 1590 года по сентябрь 1606“».

Рассказывая о финале царствования Бориса Годунова, бравый капитан пишет: «В 1604 году обнаружился тот, кого он так опасался, а именно Димитрий Иоаннович, сын императора Иоанна Васильевича, которого, как было сказано выше, считали убитым в Угличе. Каковой примерно с четырьмя тысячами человек вступил в Россию через границы Подолии».

Подолией Маржерет называет Правобережную Украину, входившую тогда в состав Польско-Литовского государства. Потому-то и граница «литовская». По словам мемуариста, Димитрий «осадил сначала замок под названием Чернигов, который сдался, затем другой, который также сдался, затем они пришли в Путивль, очень большой и богатый город, который сдался, и с ним многие другие замки, как Рыльск, Кромы, Карачев и многие другие, а в стороне Татарии сдались Царьгород, Борисов Город, Ливны и другие города. И поскольку его войско выросло, он начал осаду Новгород-Северского, это замок, стоящий на горе, губернатора которого звали Пётр Фёдорович Басманов (о котором будет сказано ниже), каковой оказал столь хорошее сопротивление, что он не смог его взять».

Человек, который вёл это войско на Москву, объявился на территории Речи Посполитой несколькими годами ранее. Он пришёл сюда из московских пределов и некоторое время провёл в Киево-Печерской Лавре, а потом подался на Запорожье. Современники отмечали хорошее умение Лжедимитрия держаться в седле и владеть саблей. Если бы он был просто беглым монахом, как утверждало правительство Бориса Годунова, то откуда у него военные навыки? Природный талант? Возможно.

Но перед тем, как обратиться за помощью к князьям Вишневецким и сандомирскому воеводе и одновременно к старосте самборскому Ежи Мнишку, самозванный принц, если он действительно был самозванным, недаром наведался к запорожским казакам. Только среди этой вольницы можно было найти более-менее значительный контингент для похода на Москву. Это было что-то вроде разведки. Тот, кого мы знаем под именем Лжедимитрия, должен был убедиться, что Сечь действительно обладает достаточным количеством безработных головорезов.

В Польше, точнее, на Украине (тогда этим словом называли окрестности Запорожья — пограничье с Диким Полем), действительно появился, как выразился популярный историк начала XX века Казимир Валишевский, «выходец с того света». Ведь официально сын Иоанна Грозного царевич Димитрий считался мёртвым с 1591 года. Согласно следствию, проведённому по заказу Бориса Годунова, он упал горлом на нож во время припадка падучей — то есть эпилепсии. Правда, молва утверждала, что мальчишку просто убили подосланные агенты Бориса. Годунову, чья сестра была замужем за бездетным старшим братом Димитрия Фёдором Иоанновичем, смерть царевича открывала путь к трону.

И вот «кровавый мальчик» восстал! Более того, он нашёл покровителя в лице князя Адама Вишневецкого, которому тот же Валишевский даёт такую характеристику: «Князь Адам — крупный магнат, племянник знаменитого Димитрия Вишневецкого, злосчастного кандидата на молдавский престол, полурусский-полуполяк, питомец виленских иезуитов и, однако, ревнитель православия, принадлежал к знаменитому роду кондотьеров».

Владения Вишневецких незадолго до этого перевалили за Днепр. Они как раз начинали колонизировать Полтавщину — только-только захватили Снятин и Прилуки. Потом московские войска отбили эти городки. У Вишневецких был зуб на Москву, страсть к авантюрам и хорошая информация о том, что происходило в Московском царстве. Ведь тот же Дмитрий Вишневецкий по прозвищу Байда некоторое время успел послужить Ивану Грозному, перед тем как отправиться в роковой молдавский поход.

Человек, утверждавший, что он сын царя Ивана, чудом выживший и прекрасно владевший саблей, был для Вишневецких истинной находкой. Если князь Острожский, поговорив со Лжедимитрием, отказался его спонсировать, то Адам Вишневецкий дал будущему московскому царю стартовый капитал. Чтобы было на что вербовать запорожцев.

И тут мы снова возвращаемся к вопросу: кем же был Лжедимитрий? Подлинным царевичем, который чудом спасся? Или блистательным актёром, сыгравшим эту роль настолько хорошо, что более четырёх столетий не утихают споры о том, что же зрители увидели на исторической сцене: грязную подтасовку или правду, настолько невероятную, что в неё просто не отваживаются верить?

Повторяю: Жак Маржерет был убеждён в том, что перед ним именно Димитрий. В своей книге он писал, что к концу царствования Ивана Грозного на власть в России претендовали различные группировки. Одна из них пыталась протолкнуть на царство сына последней жены Грозного Марии Нагой — малолетнего Димитрия. Во главе другой стоял брат жены другого сына Ивана Грозного — Фёдора — Борис Годунов. Ситуация осложнялась тем, что Мария Нагая была невенчанной женой Ивана Грозного. По одному счёту, седьмой. По-другому — даже восьмой. Церковь не признавала этот брак. Следовательно, Димитрий был незаконнорождённый. Его права на престол можно было оспаривать. Тем не менее у Годунова юридических оснований занять трон было ещё меньше.

Но он обладал инстинктом власти, реальными административными талантами и пытался купить любовь народа, как сказали бы сегодня, с помощью пиара собственных достижений: «Борис Фёдорович, тогда достаточно любимый народом и очень широко покровительствуемый сказанным Фёдором, вмешался в государственные дела и, будучи хитрым и весьма сметливым, удовлетворял всех… Считают, что с этих пор, видя, что у сказанного Фёдора, кроме дочери, скончавшейся трёх лет от роду, больше нет детей, он начал стремиться к короне и с этой целью начал благодеяниями привлекать народ. Он обнёс стеной вышеназванный Смоленск. Он окружил город Москву каменной стеной вместо ранее бывшей деревянной. Он построил несколько замков между Казанью и Астраханью, а также на татарских границах».

Борис убеждал своими делами москвичей: я вас защищаю, я построил вам новую крепость вокруг города, чтобы вы жили в безопасности от татарских набегов, какая вам разница, законно или незаконно я надену шапку Мономаха, если я вам полезен? Ведь совсем недавно, при Иване Грозном, татары сжигали всю Москву, кроме Кремля! Но, видимо, одних добрых дел было мало. Ведь если царство упорядочено, то всегда найдутся желающие его отобрать. Димитрий — пусть незаконный и малолетний — всё-таки оставался претендентом на престол. Поэтому его следовало удалить из Москвы.

Жак Маржерет был убеждён, что Годунов не только выслал царевича с матерью в Углич, но и был заказчиком его убийства в 1591 году: «Обеспечив таким образом расположение народа и даже дворянства, за исключением самых проницательных и знатных, он отправил в ссылку под каким-то предлогом тех, кого считал своими противниками. Наконец, и императрицу, жену сказанного покойного Ивана Васильевича, с сыном Димитрием выслал в Углич — город, удалённый на 180 вёрст от Москвы. Как считают, мать и некоторые другие вельможи, ясно предвидя цель, к которой стремился сказанный Борис, и зная об опасности, которой младенец мог подвергнуться, потому что уже стало известно, что многие из вельмож, отправленных им в ссылку, были отравлены в дороге, изыскали средство подменить его и поставить другого на его место.

После он предал смерти ещё многих невиновных вельмож. И так как он не сомневался более ни в ком, кроме как в сказанном принце, то, чтобы окончательно избавиться, он послал в Углич погубить сказанного принца, который был подменён. Что и было исполнено сыном одного человека, посланного им в качестве секретаря для матери. Принцу было семь или восемь лет от роду; тот, кто нанёс удар, был убит на месте, а подложный принц был похоронен весьма скромно».

Таким образом, две самые вкусные версии завязки этой истории восходят к французскому искателю приключений, оказавшемуся в России начала XVII века. Именно он утверждал, что Борис Годунов пытался убить Димитрия, но, благодаря предусмотрительности родных, тот спасся и убежал в Польшу.

В противовес этим утверждениям, которые в те времена разделяли многие, правительство Бориса Годунова утверждало, что Лжедимитрий — это беглый монах Гришка Отрепьев. Однако в последнее тоже трудно поверить. В момент похода на Москву в 1604 году современники описывают Лжедимитрия как молодого человека, которому едва перевалило за двадцать. А реальный Отрепьев был лет на десять его старше…

Кем бы ни был Лжедимитрий — беглым московским чернецом Гришкой Отрепьевым, блистательным актёром неведомого происхождения или марионеткой заговорщиков-бояр, вырастивших его в детстве в убеждении, что он «настоящий царевич» (есть и такая версия), но на царский трон его занесла волна народного гнева. Никто в России не верил в непричастность Бориса Годунова к убийству истинного Димитрия. Из кремлёвских палат шла ложь. Ложь сверху. И народ инстинктивно чувствовал это. Ложь сверху порождала ложь снизу — ответную. Вы утверждаете, что царевич сам горлом упал на нож. Но это «чудо», в которое мы не хотим верить. Лучше поверьте в наше «чудо» — царевич жив, он спасся и идёт мстить самозванцу Бориске за себя и за народ.

Ведь кем был Годунов? Разве не самозванцем? Он ведь тоже сам себя позвал в Кремль, убедив силой, что лучшего правителя России не найти. До поры до времени этой силе подчинялись, зная, что любая сила рано или поздно слабеет. Тиран постареет. Слуги его утратят бдительность. И тогда — восстание, бунт! Был бы повод! Ведь причина — невероятная концентрация власти наверху при полном её отсутствии внизу — как пружина, заводит весь механизм самодержавного государства, являясь причиной и великих свершений, и не менее великих смут.

А в 1605 году для смуты сложились просто идеальные условия. Несколько лет подряд бесконечные дожди приводили к неурожаю. Нищие и голодающие со всех концов Российского царства стекались в Москву. Климатический катаклизм воспринимался народом как Божья кара за «неправедного» царя. Люди были убеждены, что страдают, ибо не уберегли законного наследника и дали убийце ребёнка занять место Божьего помазанника.

Несмотря ни на какие аргументы, всё равно находятся сторонники того, что Борис Годунов не имел отношения к смерти Димитрия в Угличе в 1591 году. Но никто не станет отрицать, что после этой неожиданной кончины именно рука Годунова потянулась к царскому скипетру. Он знал, какие пересуды порождает это его решение. И тем не менее всё равно схватил и скипетр, и шапку Мономаха. Как в этом похожи на него наши некоторые кандидаты в народные депутаты, которые бегут в Раду, имея по нескольку возбуждённых против них уголовных дел за воровство! Остановитесь, неразумные! Гречка, чай и чашки, бесплатные билеты в музеи, где сидят директрисами ваши жёны, вас не спасут! Расплата всегда приходит. Как пришла она к тому же лжецарю Борису Годунову от царя Лжедимитрия!

И ведь Годунов тоже пытался купить любовь «избирателей» подачками! В голодные годы он устроил раздачу хлеба из собственных запасов. Он хотел убедить: я добрый, я забочусь о вас. А народ брал этот хлеб и думал: сколько же он награбил, если зерна у него полные закрома, хотя он не пашет и не сеет — только собирает с нас «царёво тягло». Это же наш хлеб он нам и раздаёт — ворюга! Как тут было не поверить в истинность воскресшего Димитрия?!

Именно поддержка народа принесла самозванцу победу. Не военные таланты, не численность армии, а убеждённость, что Годунов преступник. Чем-то это действительно напоминало современные выборы. Только с оружием. Причём «избирательная кампания» Лжедимитрия была организована отвратительно, что не помешало ему одержать полную победу.

«Царевич» перебрался через Днепр осенью 1604 года. Шли дожди. Профессиональные «избиратели» наполовину состояли из буйных запорожцев, навербованных на Сечи. «Админресурс» и финансовые возможности Годунова превосходили претендента раз в пятьдесят! Он мог выставить против четырёхтысячного отряда Лжедимитрия стотысячную армию. За ним были Боярская дума, приказы (тогдашняя админсистема), казна, стрельцы, дворянское ополчение и стены крепостей. Причём стены Годунов отстроил отличные — именно при нём в камень оделись многие приграничные крепости, в том числе и стратегически важный Смоленск. А у самозванца не было ни одной пушки! Поэтому он пошёл на Москву кружным путём, обходя каменные крепости. По грязи. И буквально в самом начале похода без единого выстрела (зачем пушки, если за тебя сердца?) захватил Чернигов.

Ему не везло. Огромная царская армия разбила самозванца у Добрыничей. Деньги кончились. Наёмные поляки разбрелись по домам. Лжедимитрий становился перед ними на колени, унижался, просил остаться, но они всё равно уходили, не желая воевать без зарплаты. Одна из польских банд, покидая службу, даже стащила в качестве компенсации за невыплаченное жалованье шубу прямо с плеч «царевича». Он дрался, кричал, выходил из себя. Жалел, что взялся за это гиблое дело. И вдруг случилось чудо — сначала сдался Путивль, а потом, по-видимому, от инсульта, не выдержав перенапряжения, умер Борис Годунов.

В сверхцентрализованном механизме российского государства возник вакуум власти. Этот механизм создавали под себя такие властные энергичные люди, как Иван Грозный и Борис Годунов, чья карьера состоялась благодаря опричнине. Грозный механизм требовал грозного царя. Иначе он становился бесполезной игрушкой. Но Борис был мёртв. А его сыну Фёдору едва исполнилось шестнадцать лет. Книжный, образованный мальчик, один из первых русских картографов, Фёдор Борисович, может, и стал бы в будущем энергичным правителем. Но весной 1605 года его просто никто не хотел слушать в Москве. Не нашлось политической группы, которая поставила бы на потомство непопулярного в народе Годунова.

В окружении Лжедимитрия был прямой предок великого поэта дворянин Гаврила Пушкин. При Иване Грозном он ходил в походы на Крым во главе отряда… касимовских татар — маленькой степной орды, поступившей на службу московским великим князьям и поселённой возле города Касимова. Потом командовал стрелецкой сотней.

А при Годунове попал в опалу. Как всякий энергичный человек, способный к самостоятельным поступкам. Пушкин был обижен и, считая себя ни в чём не хуже безродного Годунова, поступил на службу к Лжедимитрию — поверил, что он настоящий сын Ивана Грозного.

Видимо, Гаврила Пушкин обладал даром слова. Именно этого Гаврилу после смерти Годунова самозванец отправил в Москву с посланием русским людям. Гаврила в сопровождении отряда казаков смело приехал в столицу, взобрался на плаху на Лобном месте (там на Красной площади рубили головы и зачитывали царские указы) и провозгласил весть, что в Москве скоро будет настоящий царь. Народ ликовал. Точь-в-точь, как в Киеве во времена «оранжевой революции». Верили, что завтра всё изменится и что наконец-то всем будет хорошо. И царю, и людям.

На этой вере Лжедимитрий и въехал в Кремль. Царевич Фёдор был задушен боярами. Его сестра Ксения, по словам летописца, девица «зелною красотою лепа, червлёна губами и телом изобилна», приглянулась «воскресшему царевичу» Димитрию и стала его наложницей. Новый царь стремился вознаградить себя за тяготы походной жизни и взять всё от жизни царской. Пока в Москву ехала Марина Мнишек, он тешился в бане с Ксенией Годуновой и радовался внезапному вознесению.

Не надо считать людей той эпохи примитивными дураками. Они были такие же, как сегодня. Только без компьютеров и мобильных телефонов. А некоторые высказывали удивительно здравые суждения. Один из них — автор «Написания вкратце о царех московских» — оставил объективный портрет Лжедимитрия: «Рострига же возрастом мал, груди имея широкы, мышцы толсты; лице же своё имея не царсково достояния, препростое обличие… остроумен же, паче и в научении книжном доволен, дерзостен и многоречив зело, конское рыстание любляше, на враги своя ополчитель смел, храбрость и силу имея, воинство же велми любляше».

Иными словами, современник Смуты отметил как энергичность, красноречивость и храбрость Лжедимитрия, так и отсутствие у него царского достоинства. Народ снова начал подозревать, что царь ненастоящий! Он забавлялся конными скачками, построил потешную крепость, которую брали штурмом стрельцы, не носил бороды, отличался простотой в обращении и полным отсутствием царского величия. Жулик какой-то на троне!

Ничего нельзя было поделать с этим народным выводом. Экзальтированная поддержка масс стала охладевать на глазах. Ещё вчера рейтинг Димитрия зашкаливал. А сегодня уже говорили, что он обычный расстрига и что в грамотах Годунова всё-таки содержалась правда по поводу происхождения самозванца.

Власть — это ведь не игрушка. Она даётся не для того, чтобы организовывать шоу. Или, скажем так, не только для того. А Лжедимитрий как шоумен оказался куда сильнее политика. Он не сумел сориентироваться в хитросплетении московских интриг и понять суть противоборства околокремлёвских кланов. Бояре задушили сына Годунова накануне вступления Лжедимитрия в Москву. Но точно так же они могли задушить и его. Тем более что для этого имелись все основания.

Вместе с Лжедимитрием в Кремль вошли казаки, наёмники, польские шляхтичи, худородные дворяне. Они сумели потеснить старую московскую знать, но управлять ещё не научились. Лжедимитрию нужно было или устроить репрессии, как Ивану Грозному, проредив правящий класс и заменив его своими людьми, или хотя бы попытаться стравить между собой различные боярские группировки.

Но он говорил о реформах, готовил поход против Турции, пировал, развлекался с девицами и вёл себя не как царь, а как казачий атаман. Правда, атаман очень образованный и «прогрессивный». Он даже собирался открыть в Москве университет — за полтора века до Ломоносова!

Это был такой первый пробный экземпляр московского западника — прототип Петра Великого. Но Москва ещё не созрела в начале XVII века к модернизации по европейскому образцу. Особенно к той модернизации, которая исходила не от природного царя, правящего согласно воле Божьей, а от весёлого вертлявого проходимца, явившегося с «литовской границы».

Глухим недовольством москвичей воспользовался потомок Рюрика князь Василий Шуйский — тот самый, что в 1591 году руководил следствием по делу убиения Димитрия, а в день пришествия в Москву самозванца признал его воскресшим царевичем. Этот проходимец организовал новый заговор. Лжедимитрия прикончили прямо во дворце и прахом его действительно выстрелили из пушки в сторону Польши, а заодно и Украины, входившей тогда в Речь Посполитую. Мол, заберите своё.

Хотя это было наше общее дело и наша общая дурь. Удивительно наблюдать, как совершенно «по-украински» вели себя тогда московиты, меняя царей, как гетманов. Впрочем, и Московия, и Украина тогда назывались общим именем Русь. Это была наша общая Смута в нашем триедином народе. Такая же общая, как и смута сегодняшняя, в которой самозванцев тоже хватает.

О Василии Шуйском пишут так:

«Россия знала разных лидеров — выдающихся, заурядных, великих главным образом великими злодействами. Двое остались в памяти потомков с репутацией ничтожеств, проваливших всё, к чему прикасались, — Александр Керенский и Василий Шуйский.

Шуйский — единственный правитель, добровольно уступавший иностранцам территории. Некоторые исследователи проводят параллель с Брестским миром, но весной 1918 года немцы и без согласия Ленина могли взять всё, что хотели. Он также единственный, кто оказался в плену и кончил век на чужбине.

Исторический парадокс состоит в том, что человек, приведший Россию на грань утраты государственности, всегда выступал с позиций ультрапатриотизма, исконного православия и антизападничества. Под этим флагом он свергнул и убил предшественника, за это ему рукоплескали сторонники — пока они были…

Василий Шуйский родился в 1553 году, то есть ко времени воцарения ему было 53 года — весьма солидный возраст по меркам того времени.

Род князей Шуйских происходил от брата Александра Невского Андрея и являлся одним из знатнейших.

Дед Василия Андрей Шуйский стал первой жертвой Ивана Грозного. В 1544 году 13-летний Иван приказал своим псарям его удавить и именно с этого момента стал править „своим разумением“.

На весь род опала наложена не была. Василий начал придворную службу с двадцати лет и впоследствии выполнял почётные обязанности дружки жениха на одной из многочисленных царских свадеб.

Люди сколько-нибудь порядочные и независимые при Грозном долго не жили. Василий всю жизнь терпел, молчал, отклонялся куда угодно вместе с генеральной линией и ждал своего часа.

В 1591 году Шуйский возглавлял комиссию, выехавшую в Углич разбираться с делом царевича Димитрия, и подписал заключение, относившее смерть младшего сына Грозного на несчастный случай. Впоследствии он прилюдно божился, что царевич настоящий и мёртвым он его объявил, чтобы спасти от преследования, а ещё через год — что Димитрий таки погиб в Угличе, но он признал самозванца, чтобы свалить Годунова, который тоже был нехорош.

Сразу после воцарения Димитрия Шуйский затеял против него заговор, был уличён и приговорён судом к смерти, но Димитрий помиловал его. Шуйский „в избытке благодарности“ организовал новый путч и уж во второй раз не промахнулся.

Поляки, приехавшие в Москву на свадьбу Димитрия и Марины Мнишек, действительно вели себя разнузданно, шумели, приставали к женщинам и затевали драки. С другой стороны, москвичей раздражало всё на свете, например музыка и танцы. 68 иноземных музыкантов впоследствии перебили до последнего человека.

„Как ни оскорбляла наглость пришельцев русский народ, он всё-таки настолько любил своего царя, что не поднялся бы на него и извинил бы ему ради его свадьбы. Погибель Димитрия была устроена путём заговора“, — писал Николай Костомаров.

Димитрий был убит в ночь с 16 на 17 мая 1606 года. Следовало созвать Земский собор для избрания нового царя. Соборы 1598 и 1613 годов, выдвинувшие на царство Бориса Годунова и Михаила Романова, были юридически безупречны.

Однако Шуйский уже через два дня собрал представителей одной Москвы, якобы для того чтобы посоветоваться о текущих делах, но его сторонники завели речь о том, что лучшего царя и искать не нужно, а время не терпит. Подсчёта голосов не велось. По меткому определению современников, Шуйского не выбрали, а „выкрикнули“ на царство.

Но дело было не только в отсутствии легитимности.

„Мелочный, скупой до скряжничества, завистливый и подозрительный, постоянно лживый и постоянно делавший промахи, он [Шуйский] менее чем кто-нибудь способен был приобрести любовь подвластных, находясь в сане государя“, — указывает Костомаров.

„Этот приземистый, измождённый, сгорбленный, подслеповатый старик с большим ртом и реденькой бородкой отличался алчностью, бессердечием, страстью к шпионству и наушничеству; он был невежествен, занимался волхвованием и ненавидел всё иноземное. Он проявлял мужество и крайнее упорство только в отстаивании своей короны, за которую уцепился с лихорадочностью скряги“, — писал историк XIX века Александр Трачевский.

Первым государственным деянием Шуйского стал перевоз из Углича в Москву „нетленных мощей“ царевича Димитрия, возле которых сразу начали происходить „чудесные исцеления“, но уже в день открытия мощей в Архангельском соборе Кремля народ взбунтовался и едва не побил Шуйского камнями. Вскоре противники отплатили новому царю его же монетой: отыскали больного, о котором было известно, что он вот-вот помрёт, и принесли его к мощам, где тот и скончался при большом стечении народа.

15 июня на Красной площади опять вспыхнули беспорядки. Пять человек схватили и высекли кнутом.

В середине лета под Калугой и Тулой началось восстание Ивана Болотникова, представлявшегося „большим воеводой“ якобы чудом спасшегося Димитрия. Советские историки называли его антифеодальной крестьянской войной, но, словно в насмешку над теорией классовой борьбы, к болотниковцам примкнули недовольные Шуйским рязанские помещики во главе с братьями Ляпуновыми.

Впоследствии они отстали от мятежников, убедившись, что имеют дело с обыкновенными разбойниками, но Болотников продолжал контролировать южные волости и смущать умы до октября 1607 года, когда был осаждён в Туле войсками Шуйского. Он сдался на честное слово, однако Шуйский велел его ослепить и утопить в реке. Возможно, свою участь Болотников заслужил, но вероломство уважения к царю не прибавило.

И тут царь допустил роковую ошибку. Находясь в смертельном страхе, он 28 февраля 1609 года заключил Выборгский договор со Швецией, уступив территорию современной Ленинградской области в обмен на помощь в борьбе с „вором“. В Россию вступил пятитысячный корпус шведских наёмников под командой генерала Делагарди.

Хуже всего оказалось то, что польский король Сигизмунд, находившийся в состоянии войны со Швецией, расценил присутствие шведских войск на российской территории как недружественный акт и получил предлог для интервенции. Летом 1609 года поляки осадили Смоленск.

Не успели управиться с Болотниковым, а в июне 1607 года в белорусском местечке Пропойске объявился новый претендент на престол, называвший себя Димитрием и вошедший в историю как Тушинский вор.

История повторилась дважды, в первый раз как драма, потом как фарс. В подлинность второго „Димитрия“, в отличие от первого, с самого начала практически никто не верил. Вокруг самозванца собрался отъявленный сброд да польские авантюристы, на свой страх и риск отправившиеся в Россию пограбить.

При нормальном состоянии умов и грамотном руководстве справиться с проходимцем не составило бы труда. Однако в атмосфере всеобщего развала „вор“ в июне 1608 года дошёл до Москвы и стал лагерем в Тушино. Бояре, потеряв стыд, принялись на всякий случай „перелетать“ из Кремля в Тушино и обратно.

Власть „вора“ признали Великие Луки, Псков, Суздаль, Владимир, Ярославль, Углич, Ростов Великий. Из ярославской ссылки к тушинскому „двору“ прибыла Марина Мнишек. Разыгралась чудовищная сцена, когда она „признала“ самозванца тем, с кем венчалась в 1606 году и чей прах был давно развеян по ветру.

Ситуация складывалась не в пользу „вора“. Чинимые его людьми дикие грабежи, насилия и кощунства отвратили от него народ. Всё больше людей приходили к выводу, что лучше уж держаться Шуйского, каким бы он ни был.

В этот момент в России появился человек, способный спасти страну, — талантливый молодой воевода Михаил Скопин-Шуйский, доводившийся царю четвероюродным племянником. В союзе со шведами он начал лихо бить и отряды „вора“, и поляков. По мнению современного исследователя Льва Усыскина, он и без Делагарди вполне справился бы со своей задачей.

Растущая популярность Скопина-Шуйского вызывала откровенное недовольство царя. В апреле 1610 года 26-летний народный герой скоропостижно скончался, испив на кремлёвском пиру из почётной чаши, поднесённой женой брата Василия Шуйского Дмитрия Ивановича Екатериной, доводившейся дочерью Малюте Скуратову.

Вообще-то в то время смерть любого сколько-нибудь заметного и нестарого человека немедленно вызывала толки об отравлении. Но в данном случае обстоятельства были очень уж подозрительными, а выгода Василия Шуйского — слишком очевидна. Общество не сомневалось, что он, испугавшись за свою власть, подло загубил единственную надежду России.

Окончательно добило авторитет Шуйского сражение с поляками под Клушино 23 июня 1610 года. Вместо Скопина-Шуйского он назначил воеводой своего брата Дмитрия, а тот, имея, по одним данным, вдвое, по другим вчетверо больше сил, чем гетман Жолкевский, был наголову разбит и бежал с поля, умудрившись при этом увязнуть в болоте и потерять сапоги.

„Не то было бы с русскими, если бы ими начальствовал доблестный Скопин. Но его извели, и счастье изменило московским людям“, — заявил Делагарди.

17 июля 1610 года Шуйского, по выражению современников, „свели с царства“.

Переворот возглавил, выражаясь по-современному, авторитетный полевой командир Захар Ляпунов, некогда воевавший на стороне Болотникова. Собрав за Арбатскими воротами единомышленников-дворян, он направился с ними в Кремль и, увидев Шуйского, заявил: „Долго ли за тебя кровь христианская будет литься? Ничего доброго от тебя не делается. Земля разделилась, разорена, опустошена. Ты воцарился не по выбору всей земли. Сойди с царства!“.

Щуплый Шуйский кинулся на здоровенного Ляпунова с ножом, но тот быстро его скрутил.

Будучи насильно постригаем в монахи, бывший царь отказался произносить положенные при этом слова, и за него говорил дворянин Тюфякин, а Ляпунов крепко держал за руки, чтобы не брыкался.

Власть взяла так называемая семибоярщина — совет из семи знатнейших князей, предложивший шапку Мономаха сыну польского короля принцу Владиславу.

Вероятно, это был не самый плохой выход. Согласно заключённому 17 августа договору, Владислав должен был перейти в православие и править в согласии с боярами и выборными от земли. С учётом его иностранного происхождения и отсутствия опоры в обществе это могло бы привести к ограничению самодержавия.

Принцу было всего 15 лет; живя в Москве, он быстро бы обрусел, а немного европейского влияния России не помешало бы.

Но тут сыграла роковую роль позиция его отца. Фанатичный католик, Сигизмунд видел единственный смысл войны в насаждении на Руси унии. Условия, предложенные его сыну, короля не устроили. Презрительно швырнув на стол договор, привезённый гетманом Жолкевским, он заявил: „Я не допущу сына моего быть царём московским!“.

Сигизмунд продолжил осаждать Смоленск, то есть, если серьёзно относиться к правам Владислава, отвоёвывать территорию у сына, и всячески дискредитировал его в глазах русских, давая понять, что договариваться о чём-либо следует только с ним.

В октябре 1610 года Жолкевский вывез низложенного русского царя из подмосковного монастыря в королевский лагерь под Смоленском, заявив, что делает доброе дело, поскольку тот голодает, а монахом быть не хочет. Семибоярщина не возражала.

Смоленский воевода Шеин и горожане присягнули Владиславу, но пустить в город войска Сигизмунда отказались.

3 июня 1611 года, взорвав стену, поляки ворвались в город.

После взятия Смоленска Сигизмунд направился в Краков, прихватив с собой бывшего русского царя. Придворные льстецы сравнивали его с римскими триумфаторами. Это и впрямь был миг наивысшего торжества Польши в вековом противостоянии с Россией.

29 октября 1611 года Шуйского в царском облачении и двух его братьев в присутствии сената, панов и духовенства поставили перед королевским троном. Жолкевский держал речь: „По воле и благословению Господа Бога, мужеством и доблестью польского войска стоят они жалкими пленниками и, падая на землю, молят о пощаде и милосердии“.

Гетман выдал желаемое за действительное: Василий Шуйский оказался в плену не благодаря военной силе поляков, а из-за смуты и кризиса в его стране и собственной бездарности.

Справедливости ради следует заметить, что он не падал на землю и никого ни о чём не молил, а лишь один раз молча поклонился, сняв шапку и коснувшись пальцами пола. На протяжении всей церемонии свергнутый царь сохранял полное безразличие к происходящему, по мнению одних наблюдателей, тупое, на взгляд других, стоическое.

Встал отец Марины Юрий Мнишек и призвал покарать Шуйского за убийство его зятя Димитрия и оказавшихся в мае 1606 года в Москве поляков, но сочувствия не встретил.

Шуйского разместили под стражей в Гостынском замке и назначили ему приличное содержание, судя по списку вещей, переданных по его завещанию русским пленным.

Владислав, ставший после смерти отца польским королём, до 1634 года считал себя законным российским государем.

Условия договора, заключённого им с царём Михаилом Романовым, предусматривали выдачу на родину праха Василия Шуйского.

Михаил Фёдорович не питал к предшественнику большого уважения, но считал национальным позором то, что останки русского монарха покоятся в чужой земле, и похоронил его в царской усыпальнице в Архангельском соборе.

Под трагедией Смутного времени была подведена последняя черта».

Но Москва лежала в руинах, многие города были разрушены и сожжены, в Угличе сломаны все мосты. Воспользовавшись бедственным положением в стране, на неё пошли войной поляки и шведы.

«К осени 1611 г. положение России было близко к отчаянному: поляки заняли Москву, Смоленск и другие русские города на западе. Шведы захватили всё побережье Финского залива и Новгород. Вся западная часть государства оказалась фактически оккупированной. В стране процветало мародёрство, организованная и обычная преступность.

В этот тяжёлый для страны момент огромную роль сыграло русское духовенство. Под руководством игумена Троице-Сергиева монастыря архимандрита Дионисия, впоследствии канонизированного Русской Православной Церковью, монахи стали призывать русский народ к ополчению для того, чтобы изгнать врагов земли русской, прежде всего шляхтичей. Аналогичные воззвания и грамоты рассылал и патриарх Гермоген, множество других священников ходило по городам и деревням, призывая народ к освобождению страны. Церковное, особенно монастырское, слово имело тогда огромный авторитет.

Одна из грамот патриарха Гермогена попала в Нижний Новгород, в руки земского старосты Козьмы Минина (Сухорука). Род Мининых, посадских людей, был хотя и богат, но не знатен и ничем особенным до событий Смутного времени не прославился, а значит — никаких документов, которые фиксировали бы путь этого рода в истории, не только не сохранилось, но не существовало вовсе. Принято считать Кузьму Минина выходцем из Балахны, где его отец был солепромышленником.

Призыв церкви к ополчению был им услышан, он немедленно приступил к делу и стал собирать людей. „Захотим помочь московскому государству, так не жалеть нам имения своего, не жалеть ничего, дворы продавать, жён и детей закладывать, бить челом тому, кто бы вступился за истинную православную веру и был у нас начальником“.

Минин собирал пожертвования, объясняя народу, куда пойдут их деньги, став практически финансовым директором ополчения.

Командующим ополчением был избран князь Дмитрий Михайлович Пожарский, принадлежавший к потомкам Рюрика. Князь верно служил и Борису Годунову, и Василию Шуйскому, и взошедшему потом на престол шестнадцатилетнему князю Михаилу Романову. Пожарский всегда занимал высокие должности, имел опыт успешного руководства несколькими военными операциями.

Именно этим двум людям предстояло сыграть центральную роль в освобождении страны от иноземных захватчиков. Вместе с Пожарским Минин возглавил образованное при ополчении временное земское правительство „Совет всея Земли“. Был составлен приговор о принудительном сборе со всех хозяев города и уезда „пятой деньги“, то есть пятой части имущества, приглашены в ополчение бездомные скитальцы — смольняне, и выбран в воеводы князь Дмитрий Пожарский. По его предложению Минину было поручено заведование казной ополчения. Со званием „выборного человека“ простой нижегородец стал рядом с князем Пожарским — а после, под Москвой и в Москве, и с князем Трубецким — во главе ополчения и образовавшегося в нём правительства. Принимая участие во всех правительственных делах, Минин главным образом заведовал казной и обеспечением ратных людей необходимыми запасами и припасами, и денежным жалованьем, с чем успешно справился, несмотря на трудности сборов в разорённой Смутой стране.

Дмитрий Михайлович Пожарский, став во главе ополчения, олицетворял собой власть над Русской землёю и возглавил „Совет всея Земли“. Пожарский сыграл исключительную роль в освобождении Москвы.

За зиму 1611–1612 гг. к ополченцам Нижнего Новгорода присоединились многие другие из отечественных городов и весей, недовольные засильем иноземцев. До того как идти на Москву, Пожарскому пришлось усмирить бунты в Поволжье. На это ушло всё лето 1612 г. Зимой Пожарский собрал Земский Собор в Ярославле и передал ему управление всей Московской землёй. На Собор прибыли представители всех сословий почти из всех русских городов, чтобы обсудить план дальнейших действий, в том числе и похода на Москву. Но вскоре стало известно, что польский король Сигизмунд уже выслал большое войско, и Пожарский решил, не откладывая, сразу же выступать в поход.

22 октября 1612 года ополчение приступом взяло Китай-город, а затем и Кремль. Поляки вынуждены были ретироваться. Минин и Пожарский в одночасье стали лидерами нации».

«Царская благодарность людям, спасшим Россию, прогнавшим поляков и фактически посадившим Михаила Романова на престол, была воистину „фантастической“.

Итак, свершилось, в России новый царь. 11 июля 1613 года Михаил Романов венчается на царство. Кто же главный на венчании? Боярин Иван Никитич Романов! Он, предатель, служивший всем самозванцам и полякам, держит новому царю шапку Мономаха! А боярин князь Мстиславский, глава Семибоярщины, открывший Кремль и впустивший поляков, осыпает государя золотыми монетами.

А Кузьму Минина даже не пустят на коронацию как недворянина! Лишь на другой день венчаний, 12 июля, Кузьма Минин был пожалован в думные дворяне. Его специально наградили лишь на следующий день, чтобы не пускать на коронацию.

Один из руководителей Земского ополчения умер через три года после венчания на царство Михаила Романова.

В честь венчания на царство Михаил сделал огромные пожалования и подарки. Так, колоссальное количество земель получили Иван Никитич Романов, Шереметевы и прочая родня Михаила. Кузьме Минину было царём подарено аж целое… село.

Минина сделают членом Боярской думы, и бояре-изменники, служившие полякам и самозванцам, будут насмехаться над Мининым. Он не выдержит, быстро умрёт. И у его потомков заберут даже пожалованный дом и землю в Нижнем Новгороде. У Минина были близкие родственники, но им ничего не дадут, в то время как „виртуальные“ родственники легендарного Сусанина получат от царя невиданные привилегии. После смерти Минина могила его на столетия будет утрачена. Очень уж неприятен оказался бывшим предателям спаситель Отечества — Минин.

Гробница Кузьмы Минина в Спасо-Преображенском соборе Нижегородского кремля была возведена лишь в 1874 году. После того, как в 1930 году собор был снесён, точное местопребывание праха Козьмы Минина обозначить уже невозможно. Формально его перенесли в Михайло-Архангельский собор Нижегородского кремля, но многочисленные свидетельства говорят о том, что перенесён был совсем другой прах, а останки героя Смутного времени были просто закатаны бульдозерами.

Правда, в тот момент нельзя ещё совсем задвинуть подлинных героев освобождения Руси. На венчании Михаила на царство боярин Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, глава Первого народного ополчения, держит скипетр, а новый боярин князь Пожарский — яблоко (державу). Михаил принимает скипетр и державу из их рук, из рук подлинных спасителей страны! Символичное отражение событий реальной жизни. Но этого героям не простят…

В грамоте об избрании Михаила, липе, состряпанной задним числом, подпись князя Пожарского поставят 42-й. Новая власть будет преследовать князя Пожарского унизительной клеветой. Его, Рюриковича, потомка удельного князя Стародубского, будут обвинять в худородстве! И что же получает второй спаситель Отчества Пожарский от новой власти?

В то время, когда новый царь после венчания на царство щедро награждает землями и деньгами родню и других изменников, Пожарский в качестве награды за подвиг получает… нет, не новые земли, а грамоту, что у него не отберут ту землю, которой его наградил царь Василий Шуйский. Шуйский награждал многих изменников-„перелётов“, и ни у кого из „перелётов“ Михаил земли и не думал забирать.

А вот в отношении Пожарского встал вопрос: а можно ли Пожарскому оставлять землю, которую тому пожаловал Шуйский? Хотя Пожарский получил землю не за „перелёт“, а за победу в важной битве с поляками! И вот царь Михаил задумался: можно ли Пожарскому оставить эту землицу? И добрый царь решил не отнимать землю у героя.

А награждён за свой подвиг Дмитрий Пожарский был лишь пять лет спустя, в 1618 году, и получил герой позолоченный серебряный кубок и атласную шубу на соболях с серебряными и позолоченными пуговицами. Вот так наградила новая власть Пожарского за все его подвиги… Да, не снискал богатств и милости у Кошкиного потомства великий Рюрикович князь Пожарский!

И будут царские историки сочинять сказку о том, как „благословил“ Пожарский Михаила на царство…

Самого князя Пожарского ждёт долгая жизнь. Но на „42-м месте“. Задвинут его подальше и вспоминать станут лишь в периоды неминуемых бедствий. В самые сложные дни 1612–1619 годов именно он будет на крайних рубежах. Ведь война с Польшей продолжалась. Бродила по стране масса бандитских шаек и сброда, а со стороны Северской Украины орудовали отряды авантюриста Лисовского. Осенью 1616 года отряд под командованием королевича Владислава и изрядно битого, но неугомонного „джокера“ Речи Посполитой гетмана Ходкевича вновь вторгся на Русь. К октябрю 1618 года польские отряды, соединясь с гетманом Сагайдачным, подошли к Москве и заняли Тушино, опять Тушино!

В это время наблюдали комету („явившаяся комета стояла над самым Кремлём“), которая, по слухам, предвещала взятие Москвы. А ведь прошло только шесть лет после тяжёлого освобождения Москвы, и вот опять враги под Москвой. А ещё и комета! Жители в ужасе ждали грядущего. И одна надежда на… ну уж, конечно, не на царя Мишу и мать его, а на Пожарского! Минина, увы, уже нет. Но Пожарский — „русский джокер“, — несмотря на „благодарность“ новой власти, жив. И он спас Москву!

Битва началась 1 октября у стен Белого города (в районе Арбатских ворот). Владислава выбили, и он отступил к Троице-Сергиевому монастырю. Оборону монастыря возглавлял настоятель Дионисий, который спустя время тоже будет „вознаграждён“ царём: по его приказу архимандрит Дионисий будет пытан и заключён в застенок.

…Похоронят Пожарского в родовой усыпальнице в суздальском Спасо-Евфимиевом монастыре. А спустя некоторое время, как и с Мининым, могилу забросят, усыпальницу сломают „за ветхостью“ и прочно забудут, где похоронен Пожарский. Забудут на 200 лет! Лишь в середине XIX века в ходе не государственных, а частных раскопок, проходивших по личной инициативе археолога графа А. С. Уварова, погребение будет обнаружено и снова забыто.

Усыпальница князей Пожарских уничтожалась несколько раз. В первый её разобрали „за ветхостью“ в 1766 году. В 1885 году её восстановили на народные деньги. В 1933 году её опять разобрали и закатали бульдозерами, отправив мраморные плиты на строительство Московского метро. И только в 2009 году мемориал был восстановлен. Даже потомков Пожарского будет преследовать „милость“ Романовых. Сыновей и внуков будут затирать по службе, не давая продвинуться. Так что уже в 1682 году род Пожарских по мужской линии вообще прекратится.

Потомок Дмитрия Пожарского князь Сергей Волконский не сломится в „глубине сибирских руд“ и станет прообразом князя Андрея Болконского!

…Начали расправляться и с другим героем освобождения России. Лидеру Первого народного ополчения князю Дмитрию Трубецкому дали в сентябре 1613 года заведомо невыполнимое задание: отвоевать у шведов Новгород. И дали на это аж 1000 казаков. А зачем новой власти давать больше, помогать Трубецкому, который имеет огромный авторитет у войска, древний род и ореол героя — освободителя Москвы?

Что там исконные русские земли! Новой власти, боявшейся любой конкуренции, гораздо важнее было истребить героев-полководцев, дабы скрыть собственное ничтожество. И так, увы, будет почти всегда на протяжении всех 300 лет правления Романовых. К счастью, в течение 300 лет будут короткие периоды исключений, например петровский. Лишь благодаря этим кратковременным периодам Россия будет удерживать свои позиции в мире.

Но при последних царях династии эта боязнь власти талантливого окружения превратится в паранойю. Так, по молчаливому согласию царской семьи убьют героя Балканских войн и присоединения Средней Азии сверхпопулярного в армии генерала Скобелева. Сотрудник царской охранки застрелит популярного премьера Столыпина, и довольный Николай II скажет новому премьеру: „Надеюсь, вы не будете меня заслонять!“ Будет власть преследовать и генерала Брусилова за его прорыв и разгром немцев в Первую мировую и не даст ему довершить этот разгром.

Не нужны победители романовской семье, нужно серое окружение. Дабы на таком фоне выглядеть хоть какими-то властителями. Вот такая программа и закладывалась уже в первый год правления Михаила Романова.

В декабре 1618 года Михаил в селе Деулине (близ Троице-Сергиева монастыря) подписывает позорное Деулинское перемирие на четырнадцать с половиной лет. Заключение этого мира лоббируют монахи Троице-Сергиевого монастыря, которые боятся очередной осады, выступают и „подмазанные“ поляками бояре, но главное — за этот мир сам Миша с мамой.

Потом историки будут лгать, оправдывая царя, что, дескать, нужно было заключать мир. Но честные специалисты знают, что подписать „такой мир мог только сумасшедший или преступник“. Михаил Романов отдаёт Польше богатейшие территории. По Деулинскому перемирию Михаил отдаёт смоленские, черниговские и новгород-северские земли. Отдаёт Смоленск и всю Северскую землю! А ведь в Северскую землю в начале XVII века входили богатейшие территории на юго-западе России.

Веками будут обвинять Отрепьева в том, что он обещал полякам за помощь половину Северской земли. Половину. Обещал. Но не отдал! Но при этом официальные историки как-то забывали, что Михаил Романов отдал полякам всю Северскую землю! И всё ради того, чтобы они отпустили отца — Филарета. Как тут не вспомнить: „Я солдат на фельдмаршалов не меняю!“. Михаил менял.

…Да, царь Михаил Фёдорович был человеком мягким, добрым, сильно больным… Неспособностью и равнодушием к государственным делам он лишний раз подтверждал слухи о том, что „царь кроткий, а вот окружение плохое“. Ох и любим мы эту вековую сказочку…

Поэтому если свершалась какая-нибудь гадость или несправедливость, то сваливали всё на советников. Вот и ненавидел народ люто не Михаила, а инокиню Марфу (а впоследствии и Филарета) и её родню, которой она окружила трон. Ведь именно Марфа со своими родственниками и приверженцами со свойственной ей энергией занялась государственными делами и дворцовыми интригами. Романовы, Черкасские, Салтыковы, Морозовы и Шереметевы правили страной и слабовольным самодержцем.

А дела были тяжёлые. К концу 1618 года территория Русского государства, вернее, то, что от неё осталось после Столбового и Деулинского соглашений, была освобождена от врагов, и надо было наводить порядок. Но на месте сотен сёл остались лишь развалины. Нужны были деньги. Поэтому вводили всевозможные налоги и поборы. Росла чиновничья рать. С целью улучшения деятельности центральных учреждений было увеличено количество приказов, возросло число дьяков и их значение.

Но средства немилосердно разворовывались, особенно окружением. Так, худородный и сильно вороватый родственник Марфы постельничий Михалков взял из казны в долг 50 рублей, огромные в то время деньги, но не вернул, и Михалкову их „списали“. И этот вор, увы, далеко не единственный.

Новое правительство пересмотрело старые земельные пожалования. Михаил не уважал грамоты, по которым жаловал земли король Сигизмунд или царь Шуйский, а вот грамоты тушинского вора признавал. Ну ещё бы, как сыну тушинского воровского патриарха не признать воровские грамоты, подписанные с благословения его, Михаилова, батюшки — Филарета!

Чего же было ждать простому люду? Чего же ждать Джону-Ивану? „Три короля из трёх сторон“. Двух королей, польского и шведского, разбил. Но процветала на Руси чудовищная коррупция, взымались разорительные платежи, захватывались сильными неправедно земли и промыслы, процветали бандитизм и кровопролитие, потеряло последнюю совесть чиновничество, погрязло в разврате и сребролюбии духовенство… И стали витать в народе мечты о справедливом царстве, приходили на память события не столь давних лет, когда неправедных бояр карали, а награбленное у воров конфисковывали… А люд простой силу имел и в уважении был… И уже бегает по земле маленький мальчик, имя которого потрясёт правление второго Романова. Степан Разин! Но это уже совсем другая история…»

— А вот интересно, — прервал чтение Аркадий, — как бы повернулась российская история, если бы на защиту царства не встали нижегородский староста Козьма Минин и Князь Дмитрий Пожарский?

— Конечно, интересно, — согласился Семён. — Но, к сожалению, история не имеет сослагательного наклонения. Как известно, после Михаила Романова на престол вступил его сын Алексей.

«Русский царь Алексей Михайлович Романов, сын первого царя династии Романовых Михаила Фёдоровича от брака с Евдокией Стрешневой, родился 29 (19, по другим источникам 10 по старому стилю) марта 1629 года.

Воспитывался под надзором „дядьки“ боярина Бориса Морозова. В 11–12 лет у царевича была собственная детская библиотека, среди её книг — „Лексикон“ (своего рода энциклопедический словарь), „Грамматика“, „Космография“. Алексей отличался православным благочестием: строго соблюдал посты и посещал церковные службы.

Своё правление Алексей Михайлович начал в 14 лет, после избрания Земским собором. В 1645 году, в 16 лет, потеряв вначале отца, а вскоре и мать, Алексей Михайлович вступил на престол.

По своему характеру Алексей Михайлович был спокойным, рассудительным, добрым и уступчивым. В истории за ним сохранилось прозвище Тишайший.

Первые годы правления Алексея Михайловича были ознаменованы созывом Боярской думы. Финансовая политика правительства Алексея Михайловича была ориентирована на увеличение налогов и пополнение за их счёт казны. Установление в 1645 году высокой пошлины на соль привело к народным волнениям — соляному бунту в Москве в 1648 году. Восставший народ требовал выдачи боярина Бориса Морозова. Своего „дядьку“ и родственника (Морозов был женат на сестре царицы) Алексею Михайловичу удалось спасти, отправив в Кириллов монастырь. Пошлина на соль была отменена. Во главе правительства был поставлен боярин Никита Одоевский, распорядившийся увеличить жалованье войску (стрельцам), которые подавили восстание.

Под руководством князей Одоевского, Фёдора Волконского и Семёна Прозоровского Алексей Михайлович подписал в начале 1649 года текст Соборного уложения — новых основ законодательства России. Документ утверждал принцип централизованного государства с авторитарной властью царя.

Закреплённая Соборным уложением отмена „урочных лет“ для сыска беглых крестьян укрепила позиции дворян. Существенно изменилось и положение посадских низов: все городские слободы были отныне „повёрстаны в тягло“, то есть должны были нести полное налоговое бремя.

Ответом на эти изменения в системе налогообложения были восстания 1650 года в Пскове и Новгороде. Их подавлением руководил новгородский митрополит Никон, ранее заслуживший доверие царя. Ещё в 1646 году, будучи игуменом Кожеезерского монастыря, приехав за сбором милостыни в Москву, он поразил Алексея Михайловича духовностью и обширными познаниями. Молодой царь назначил его сначала архимандритом Ново-Спасского монастыря в Москве, где была родовая усыпальница Романовых, а затем новгородским митрополитом. В 1652 году Никон был посвящён в патриархи.

В 1650–1660-х годах проводилась церковная реформа, которую на первых порах возглавлял патриарх Никон, приведшая к расколу Русской православной церкви и отлучению старообрядцев. В 1658 году в результате конфликта с царём Никон оставил патриаршество. В 1666 году по инициативе Алексея Михайловича был созван церковный Собор, на котором Никон был низложен и отправлен в ссылку.

По распоряжению Алексея Михайловича было проведено государственное реформирование — учреждены новые центральные приказы (органы центрального управления): Тайных дел (1648), Монастырский (1648), Малороссийский (1649), Рейтарский (1651), Счётный (1657), Литовский (1656) и Хлебный (1663). При Алексее Михайловиче началось первое в XVII веке реформирование русской армии — введение наёмных „полков нового строя“.

Особое внимание Алексей Михайлович уделял внешней политике государства. Крупным достижением русской дипломатии во времена его правления было воссоединение Украины с Россией».

«Лист Богдана Хмельницкого, посланный из Черкас царю Алексею Михайловичу, с сообщением о победах над польским войском и желании украинского народа объединиться с Россией.

8 июня 1648 г.

Наяснийший, велможний и преславний цару московский, а нам 33 велце милостивий пане и добродию.

Подобно с презреня божого тое ся стало, чого ми сами соби зичили и старалися о тое, абихмо часу теперишного могли чрез посланцов своих доброго здоровья вашей царской велможности навидити и найнижший поклун свой отдати. Ажно Бог всемогущий здарив нам от твоего царского величества посланцув, хоч не до нас, до пана Киселя посланих в потребах его, которих товариши наши козаки в дорози натрафивши, до нас, до войска завернули. Чрез которих радостно пришло нам твою царскую велможност видомим учинити оповоженю вири нашое старожитной греческой, за которую з давних часов и за волности свои криваве заслужоние, от королей давних надание помир[ем] и до тих час от безбожних ариян покою немаем.

[Тв]орець избавитель наш Исус Христос, ужаловавшис кривд убогих людей и кривавих слез сирот бидних, ласкою и милосердем своим святим оглянувшися на нас, подобно, пославши слово свое святое, ратовати нас рачил. Которую яму под нами били викопали, сами в ню ся обвалили, же дви войска з великими таборами их помог нам Господь Бог опановати и трох гетманов живцем взяти з иншими их санаторами: перший на Жолтой Води, в полю посеред дороги запорозкои, комисар Шемберк и син пана краковского ни з одною душею не втекли. Потом сам гетман великий пан краковский из невинним добрим чоловиком паном Мартином Калиновским, гетманом полним коронним, под Корсуном городом попали обадва в неволю, и войско все их квартянное до щадку ест розбито; ми их не брали, але тие люди брали их, которие нам служили [в той м]ире от царя кримского.

Здалося тем нам и о том вашому [царскому] величеству ознаймити, же певная нас видомост зайш[ла от] князя Доминика Заславского, которий до нас присилал о мир просячи, и от пана Киселя, воеводи браславского, же певне короля, пана нашего, смерть взяла, так розумием, же с причини тих же незбожних неприятелей это и наших, которих ест много королями в земли нашой, за чим земля тепер власне пуста. Зичили бихмо соби самодержца господаря такого в своей земли, яко ваша царская велможност православний хрестиянский цар, азали би предвичное пророчество от Христа Бога нашего исполнилося, што все в руках его святое милости. В чом упевняем ваше царское величество, если би била на то воля Божая, а поспех твуй царский зараз, не бавячися, на панство тое наступати, а ми зо всим Войском Запорозким услужить вашой царской велможности готовисмо, до которогосмо з найнижшими услугами своими яко найпилне ся отдаемо.

А меновите будет то вашому царскому величеству слишно, если ляхи знову на нас схотят наступати, в тот же час чим боржей поспешайся и з своей сторони на их наступати, а ми их за Божею помощу отсул возмем. И да исправит Бог з давних виков ознаймленное пророчество, которому ми сами себе полецевши, до милостивих нуг вашему царскому величеству, яко найуниженей, покорне отдаемо.

Дат с Черкас, июня 8, 1648.

Вашему царскому величеству найнизши слуги. Богдан Хмельницкий, гетман з Войском его королевской милости Запорозким».

«8 января 1654 года Переяславская Рада утвердила присоединение ряда украинских земель к России.

В 1667 году победоносно закончилась 13-летняя война с Польшей, и России были возвращены Смоленск, Киев и вся левобережная Украина. При этом Алексей Михайлович лично участвовал во многих из военных походов, руководил дипломатическими переговорами, контролировал деятельность русских послов.

На востоке страны трудами русских первопроходцев Семёна Дежнёва и Василия Пояркова к России были присоединены земли Сибири. Были основаны города Нерчинск (1656), Иркутск (1659), Селенгинск (1666). Успешно велась при Алексее Михайловиче борьба за безопасность южных границ России с турками и татарами.

В экономической политике правительство Алексея Михайловича поощряло промышленную деятельность, покровительствовало отечественной торговле, защищая её от конкуренции иностранных товаров. Этим целям служили Таможенный (1663) и Новоторговый (1667) уставы, содействовавшие росту и внешней торговли.

Просчёты в финансовой политике — выпуск медных денег, приравненных к серебряным, что обесценило рубль, — вызвали недовольство населения, переросшее в 1662 году в Медный бунт. Бунт был подавлен стрельцами, а медные деньги отменены. Вскоре после Медного бунта в Соловецком монастыре вспыхнуло восстание недовольных церковными реформами (1666). На юге России возникли народные волнения под предводительством донского казака Степана Разина (1670–1671).

В 1648 году царь заключил брак с Марией Милославской. До самой её смерти царь был примерным семьянином, у них родилось 13 детей, среди которых будущие цари Фёдор и Иван, а также царевна правительница Софья. После смерти Марии Милославской Алексей Михайлович в 1671 году женился на Наталье Нарышкиной, родственнице дворянина Артамона Матвеева, который стал оказывать большое влияние на монарха. Молодая жена родила царю троих детей и, в частности, будущего императора Петра I.

Алексей Михайлович скончался 8 февраля (29 января по старому стилю) 1676 года в возрасте 46 лет и был похоронен в Архангельском соборе Московского Кремля. По завещательным документам 1674 года наследником престола был назначен его старший сын от брака с Марией Милославской Фёдор».

Итак, какие земли назывались Россией в допетровскую эпоху.

«До сих пор соревнуются разные версии происхождения названия „Русь“, но ни у одной из них нет пока решающих доказательств. Однако достоверно известно, что уже в середине Х века Русью называлось всё пространство восточных славян от Чёрного до Балтийского моря и от Карпат до Верхней Волги.

Об этом говорится в договоре князя Игоря с Византией (944 г.), где послы из разных городов — Киева, Новгорода, Ростова Великого и др. — совокупно именуют себя „родом Русским“.

В летописях фигурирует и более узкое употребление термина „Русь“. Нередко в них говорится, что кто-то из князей „пошёл в Русь“ из того же Новгорода, Ростова или Галича. В этом случае под Русью подразумеваются земли вокруг Киева, Чернигова, Переяславля, Новгорода-Северского, Курска. Это понимание Руси часто встречается в источниках, восходящих к XI–XII вв. Академики Б. А. Рыбаков и В. В. Седов потратили немало усилий, чтобы доказать, что именно на этой территории некогда жило неизвестное источникам славянское племя русь.

Название „Россия“ происходит из греческого языка. Этим словом — Ρωςια — в Византии также с Х века обозначали Древнерусское государство. С конца Х — начала XI века в Западной Европе по отношению к Киевской Руси начинают применять термины с корнем Russ- (или Ruzz-, Rusc-). С XI века всё чаще употребляется название Russia. С XII века, по тогдашней моде сближать названия современных народов с античными, Русь на Западе часто именуют Ruthenia (рутены были одним из галльских племён, которые покорил Юлий Цезарь).

Таким образом, слова Русь, Russia, Ruthenia, Ρωςια были синонимами и обозначали одну и ту же страну, даже в тот период, когда она раздробилась на множество государств, а после подпала под владычество монгольских ханов. Сами жители Руси именовали себя русинами независимо от того, в каком княжестве жили (для обозначения государственной принадлежности использовалось название главного города земли — новгородцы, суздальцы, смоляне, рязанцы и т. д.). Дольше всего имя „русины“ (именно в таком звучании) удерживалось в Западной Украине, где ещё в 30-е годы XX века так величали себя многие славяне Закарпатья.

Раздробленность Руси и монгольское господство привели к сокращению связей между Северо-Восточной Русью (из которой потом выросла Россия) и Западной Европой. На Западе в XIV–XV вв. привыкли именовать Russia славянские земли Великого княжества Литовского, из которых это государство состояло более чем на 90 %. И когда в конце XV века Москва объединила под своей властью остальные русские земли, на Западе с удивлением обнаружили, что, кроме литовской Russia (то есть нынешних Украины и Беларуси), есть ещё и какая-то московская Russia.

Вопреки распространённому убеждению, жители Московского царства никогда не именовали себя московитами. Это западный термин, введённый для того, чтобы отличать русских — подданных великого князя Московского — от русских — подданных великого князя Литовского и короля польского. Вместе с тем само название „русин“ также исчезает из обихода московских подданных. Последние обычно именуют себя по конфессии — православные христиане, так как считалось, что после завоевания Константинополя и всех балканских стран басурманами (турками) Московская Русь осталась единственным в мире православным царством.

Но официальное название — Московское государство — используется в русских актах до конца XVII столетия (в частности, в Соборном уложении от 1649 г.). Наряду с этим и в тех же документах всё чаще встречается название Росия или Русия, бывшее калькой с греческого Ρωςια. Следует различать применение терминов „Московское государство“ и „Росия/Русия“. Для русских царей и их подданных XVI–XVII вв. Московское государство — это только политическая единица, находящаяся под властью московского монарха.

Росия/Русия же — страна, где говорят по-русски и исповедуют православную веру; то есть Росия/Русия включала в себя Украину и Беларусь, входившие в Речь Посполитую (созданную в 1569 г. окончательным объединением Польши и Литвы). Титул московских государей, прибавлявшийся к перечислению принадлежавших им столиц и стран, — „и всея Руси(и)“, впервые появился при князе Симеоне Гордом (1340–1353 гг.) и символизировал их „вотчинное право“ на всё наследие Рюрикова дома. От этого „права“ не отказались и Романовы, воцарившиеся в 1613 году.

Монарший титул „и всея Руси“ был напрямую заимствован из титула главы Русской церкви. Русская митрополия до середины XV века оставалась единой. Митрополиты, формально называясь Киевскими, с 1299 года жили во Владимире, а с 1328 года главным образом в Москве. Когда же православному духовенству Великого княжества Литовского удалось выхлопотать для себя в Константинополе особого митрополита, московские митрополиты (с 1588 г. патриархи) продолжили прибавлять „и всея Руси“ к своему титулу.

В XVII веке укрепляются связи Московии/Росии с Западной Европой. Привычное название под влиянием термина Russia опять подвергается трансформации. В слове появляется второе „с“. С начала XVIII века написание „Россия“ становится преобладающим. Окончательно утвердилось оно, когда в 1721 году после победы в Северной войне Пётр I официально наименовал государство Российской империей. Тогда же во всех русских документах, а вскоре и на Западе исчезает понятие Московского государства, Московии.

В XVIII — начале ХХ в. (до 1917 г.) Россия имела три значения: 1) всё государство, находящееся под властью императора всероссийского; 2) страна, населённая русским народом в широком смысле слова (то есть включая украинцев/малорусов и белорусов), но без „инородческих“ окраин империи; 3) страна только великорусского племени (без учёта малорусов и белорусов)».

«К концу XVII века изменилось и геополитическое положение России. Присоединив в 1654 году Левобережную Украину, она стала граничить с Османской империей (Турцией), одним из сильнейших государств этого времени. Вскоре стало понятно, что столкновение между странами неизбежно. Это привело к радикальному повороту русской внешней политики. Россия впервые в своей истории вступила в международный союз — антитурецкую коалицию европейских держав, так называемую Священную лигу.

Это очень важный и резкий поворот в мышлении. До этого внешняя политика основывалась на представлении о том, что Русь — это место, где сохраняется единственно истинная православная вера. Её окружают либо проклятые латиняне (католики), либо мусульмане, и её нужно защищать. Полностью закрыться от этого враждебного внешнего мира невозможно, но контакты с ним надо сводить к минимуму. Это психология осаждённой крепости. А в конце XVII века происходит кардинальное изменение: Россия становится союзницей Священной Римской империи, Венецианской республики и Речи Посполитой и через противостояние с Турцией входит в Европу».

В этот период особое место в Российской истории занимает Пётр Первый.

«Пётр Алексеевич родился 9 июня 1672 г. Его отцом был русский царь Алексей Михайлович Романов, а матерью Наталья Нарышкина — вторая жена царя. В четырёхлетнем возрасте Пётр потерял отца, который умер в 47 лет. Воспитанием царевича занимался Никита Зотов, который по меркам тогдашней России был очень образованным. Пётр был младшим в большой семье Алексея Михайловича (13 детей)».

«В конце XVII века никакого установленного законом порядка престолонаследия не существовало, но традиционно власть передавалась от отца к старшему сыну. Трон унаследовал пятнадцатилетний Фёдор, старший сын Алексея Михайловича от первого брака.

Фёдор был довольно образованным человеком. Принято считать, что он осознавал проблемы, с которыми столкнулась Россия в конце XVII века, и собирался проводить какие-то реформы. В частности, в 1682 году по его распоряжению было ликвидировано местничество — архаичная и неэффективная система, при которой на государственные должности назначались бояре в зависимости от знатности их рода. Но о дальнейших преобразовательских планах Фёдора мы можем только догадываться: царь был совсем слаб здоровьем и в 1682 году, на двадцатом году жизни, умер бездетным. С этого момента началась борьба за власть между двумя знатными родами — Милославскими и Нарышкиными.

У Фёдора остались два брата — пятнадцатилетний Иоанн (сын первой жены царя Алексея Михайловича, Марии Милославской) и девятилетний Пётр (сын второй жены Алексея, Натальи Нарышкиной). У Иоанна тоже были серьёзные проблемы со здоровьем, и было очевидно, что как самодержавный государь он править не сможет. Нарышкины, выражаясь современным языком, подсуетились: воспользовавшись поддержкой духовенства, они созвали нечто вроде земского собора (хотя некоторые историки сомневаются, был ли этот собор действительно собран) и провозгласили царём Петра.

Провозглашение царём малолетнего Петра означало, что править за него будут Нарышкины. Это, конечно, не устраивало партию Милославских. Как считается, они инициировали Стрелецкий бунт, результатом которого стало провозглашение царями обоих братьев, Иоанна и Петра. Это важный сигнал перемен, которые происходили в сознании людей того времени. Ведь для традиционного сознания царь — это воплощение Бога на земле. То, что царей может быть два, разрушает привычную тогда картину мира.

Регентом при царях (одном малолетнем, другом больном) стала их старшая сестра Софья. Именно она фактически правила страной следующие семь лет. Среди некоторых историков бытует мнение, что Софья, как и Фёдор Алексеевич, осознавала необходимость перемен. Насколько нам известно, конкретной программы у неё не было, но те исследователи, которые придерживаются этой точки зрения, предполагают, что она надеялась сперва стать полноценной самодержавной государыней, а уже потом приступить к реформам.

Принято также считать, что какой-то план преобразований был у ближайшего к Софье человека — князя Василия Васильевича Голицына. Но сведения об этом довольно скудные: французский дипломат де ла Нёвилль в своих записках сообщает, что Голицын был образованным человеком, знал иностранные языки, носил европейское платье и говорил Нёвиллю о каких-то преобразованиях. О серьёзности и масштабе этих планов мы можем только догадываться. Однако уже вступление России в Священную лигу говорит о многом.

Петра поначалу мало интересовали государственные дела: он часто навещал Немецкую слободу, где познакомился со своими будущими соратниками Лефортом и генералом Гордоном. Большую часть времени Пётр проводил в подмосковных сёлах Семёновском и Преображенском, где им были созданы потешные полки для увеселения, ставшие впоследствии первыми гвардейскими полками — Семёновским и Преображенским.

В 1689 году происходит переворот. Традиционная версия такова: до Петра, который в это время находится в селе Преображенском, дошли слухи о том, что Софья организует новый стрелецкий бунт, целью которого является поход стрельцов на Преображенское и убийство царя. Узнав о готовящемся заговоре (сегодня историки по большей части склонны думать, что на самом деле это были ложные слухи: заговора не существовало), Пётр бежит в Троице-Сергиев монастырь.

В последующие дни патриарх и духовенство выказывают поддержку Петру, и из Москвы на защиту монастыря выдвигаются полки. Софья, понимая, что власть уходит у неё из рук, тоже едет в Троицу, но на полпути её останавливают и приказывают вернуться в Москву. Затем Софью заключают в Новодевичий монастырь — и таким образом отстраняют от власти, а Голицын лишается боярства и отправляется в ссылку. Очередной Стрелецкий бунт 1697 года, который, как считал Пётр, был также инспирирован Софьей, закончился провалом; в 1704 году Софья умерла.

После заточения Софьи в монастырь Россией ещё некоторое время формально правили два царя, но реальная власть находилась в руках Петра и семьи Нарышкиных. В 1694 году умерла Наталья Кирилловна Нарышкина, а в 1696 году — царь Иоанн. С этого момента начинается единоличное правление Петра».

«Рубеж XVII–XVIII веков принято считать началом нового этапа в русской истории — всё, что было раньше, называют допетровским. Конечно, понятие „эпоха“ всегда условно, но в данном случае вполне можно говорить об этом времени как об эпохе Петра. Его реформаторская деятельность распространялась на все сферы русской жизни. Своим характером и своими увлечениями царь определял движение страны; он был безусловным инициатором всего самого существенного и заметного, что произошло тогда.

Пётр понимал, что положение России не позволяет ей полностью реализовывать свои внешнеполитические планы, а также стабильно развиваться внутренне. Было необходимо получить выход к незамерзающему Чёрному морю, чтобы придать дополнительный стимул отечественной торговле и промышленности. Именно поэтому Пётр продолжает дело, начатое Софьей, и активизирует борьбу с Турцией в рамках Священной лиги, но вместо традиционного похода в Крым молодой царь бросает всю свою энергию на юг, под Азов, взять который в 1695 году не удалось, но после постройки зимой 1695–1696 годов флотилии в Воронеже Азов был взят. Дальнейшее участие России в Священной лиге, однако, начало терять смысл — Европа готовилась к войне за испанское наследство, поэтому борьба с Турцией переставала быть приоритетом для австрийских Габсбургов, а без поддержки союзников Россия не могла противостоять османам.

Пётр был человеком Нового времени — любопытным и способным к восприятию нового. В 1697–1698 годах Пётр инкогнито путешествует по Европе в составе Великого посольства под именем бомбардира Петра Михайлова. Тогда он заводит личные знакомства с монархами ведущих европейских стран. За границей Пётр получил обширные знания в навигации, артиллерийском деле, кораблестроении. После встречи с Августом II, саксонским курфюрстом и польским королём, Пётр решает перенести центр внешнеполитической активности с юга на север и выйти на берега Балтийского моря, которые предстояло отвоевать у Швеции, самого мощного тогда государства на Балтике.

Будучи человеком очень любознательным, он хотел всё увидеть своими глазами и всему научиться. Он стал первым правителем России, покинувшим территорию своего государства.

Уже возвращаясь из Великого посольства в Москву, Пётр встретился с саксонским курфюрстом Августом Сильным, и тот подсказал ему новое направление внешней политики — шведское. Они договорились о военном союзе, Пётр заключил мир с турками и объявил войну Швеции.

Пётр воплощал в себе очень многие, казалось бы, противоречивые черты. Он мог быть одновременно и жестоким, и милостивым, справедливым и вспыльчивым. Пётр был человеком нервным, порывистым, известно, что он страдал эпилептическими припадками, много пил. Он мог издать какой-то указ, а потом забыть про него. Но именно эта странная смесь и позволила Петру осуществить многое из задуманного».

«Стремясь сделать государство более эффективным, Пётр I провёл реформы государственного управления. Модернизационные реформы Петра I уникальны, во-первых, своей радикальностью, а во-вторых, тем, что преобразования инициировались исключительно сверху. Прежде ничего подобного в мире никто не предпринимал.

О готовности общества к реформам говорит то, что практически все петровские нововведения довольно быстро прижились и не были отторгнуты после его смерти. Но важно помнить, что под „обществом“ в данном случае понимается не всё российское население, а только те его части, которых действительно коснулась европеизация, то есть политическая и хозяйственная элита. Возьмём для примера знаменитый петровский указ об обязательном ношении немецкого платья. В России в то время ещё никто не производил платье иностранного образца, то есть его надо было привозить из-за границы; по сравнению с традиционной русской одеждой оно было очень дорогим. Конечно, переодеть всё население страны разом было бы физически невозможно — и Пётр был не настолько безумен, чтобы этого не понимать. Поэтому эти мероприятия касались только городского населения и, условно говоря, дворянства, но не затрагивали духовенство и крестьян.

В России появились другие продукты, другая мебель, другие предметы для украшения интерьера. Пётр первым начал покупать в Европе живопись, чтобы украшать стены дворцов. Понимая отсталость России в промышленном развитии от ведущих европейских держав, Пётр использовал их опыт в самых различных областях — в мануфактурном деле, в торговле, в культуре. Государь уделял огромное внимание и даже насильно заставлял дворян и купцов развивать необходимые стране знания и предприятия. К этому можно отнести: создание мануфактур, металлургических, горных и других заводов, верфей, пристаней, каналов. Пётр прекрасно понимал, насколько важны военные успехи страны, поэтому лично возглавлял армию в Азовских походах 1695–1696 годов, принимал участие в разработке стратегических и тактических операций в ходе Северной войны 1700–1721 годов, Прутского похода 1711 года, Персидского похода 1722–1723 годов.

Очень важным в этом отношении было основание Петербурга, построенного по совершенно иным принципам, чем древнерусские города: он был из камня, с прямыми улицами, на которые выходили фасады домов. Внутреннее пространство дворцов петербургских вельмож тоже было устроено совершенно иначе, чем дома старой московской знати. Например, какая-то часть дома теперь была „публичной“, чтобы владелец мог принимать у себя гостей. В новом городе всё было создано для нового образа жизни.

Пётр разбил в Петербурге Летний сад и выписал для него из Италии скульптуры — до этого в России не было пространств, где люди могли бы гулять, общаться друг с другом и смотреть на что-то красивое. Пётр создал первый русский музей — Кунсткамеру, которая должна была знакомить посетителей с тем, как устроен мир. В стране появлялись не только новые предметы и новые пространства, но и совершенно новые практики, новые способы времяпрепровождения.

Всё это меняло самоощущение людей. Традиционное платье, которое прежде носили российские аристократы, было очень тяжёлым, сковывало движения, заставляло двигаться медленно и величаво. Европейское платье, наоборот, давало свободу движений. Петровская эпоха и реформы Петра — это ещё и значительное ускорение темпа жизни, и в этом смысле переодевание в европейское платье было очень важным и с символической, и с практической точки зрения».

«Главной целью Северной войны был выход к Балтийскому морю. Из Западной Европы Пётр, помимо прочего, вернулся с идеей о том, что Россия должна развиваться как торгово-промышленная держава, а для торговли выход к морю был необходим.

Но нельзя забывать и про ещё одно обстоятельство: Северная война началась, когда Пётр был совсем молодым человеком. В нем бурлила энергия, ему очень хотелось воевать. Для войны с Турцией в Европе союзников не нашлось, и, когда во время Великого посольства появились союзники для войны со Швецией, он тут же этим шансом воспользовался.

Вероятно, именно молодостью можно объяснить то, что в начале войны Пётр вёл себя довольно легкомысленно. Объявляя войну, он не обратил внимания на то, что одним союзником у него уже стало меньше: шведы успели разбить Данию. Русские войска неторопливо двинулись в сторону Прибалтики и осадили крупную шведскую крепость Нарву — тоже довольно лениво, потому что во время осады ядра русских пушек даже не долетали до нарвских стен. Пётр, видимо, полагал, что войска короля Швеции Карла XII будут двигаться к крепости с обычной для того времени скоростью, а значит, придут не очень скоро, и на время оставил Нарву. Но Карл совершил мгновенный бросок и оказался под Нарвой на несколько дней раньше, чем его там ждали.

Шведская армия численно уступала русской, но была обучена по новейшим методикам и очень дисциплинирована. В русскую армию в то время уже входили так называемые „полки нового строя“ — то есть полки, обучавшиеся по европейским уставам, которыми командовали европейские офицеры (они начали создаваться ещё в 30-е годы XVII века); были там и первые петровские, так называемые потешные, полки, которые Пётр начал создавать ещё в детстве, организованные и обученные не хуже самых современных армий Европы. Но основу русского войска составляло старое дворянское ополчение, совершенно не готовое к новым способам ведения войны. И в ноябре 1700 года состоялось сражение, закончившееся для России страшным поражением. Русская армия была фактически уничтожена.

Если бы после битвы при Нарве Карл XII решил пойти на Москву, вся русская история могла бы повернуться совершенно иначе: путь ему был практически открыт. Но Карл решил, что с Петром покончено, и увёл свою армию в Польшу, которую счёл более сильным и важным противником.

Это дало Петру возможность быстро набрать и оснастить новую армию, которая сначала стала грабить прибалтийские города и селения, а затем захватила Ингерманландию. Карл тем временем победил Польшу и обрёл славу непобедимого воина, а шведская армия стала считаться самой сильной в Европе. Решив, что, несмотря на все усилия, Россия не сможет выиграть эту войну, Пётр начал переговоры о мире.

И тут случилась парадоксальная вещь. Шведы потребовали отдать им земли, которые Россия успела захватить в Прибалтике. Но Пётр ни за что не соглашался их отдавать. Дело в том, что там уже началось строительство Петербурга, и Пётр сразу в него влюбился. Это удивительно: найти более неудачное место для строительства города было сложно. Но именно это и привлекало Петра — строя город на болоте, он возводил памятник победе человеческого разума над природой. Он был готов отдать шведам даже Новгород, но Карл XII упёрся, и переговоры зашли в тупик.

Тем временем в России продолжались реформы, в результате которых армия постепенно крепла. В 1705 году Пётр ввёл рекрутскую повинность: теперь все, кроме дворян и духовенства, должны были по мере надобности поставлять в армию рекрутов, по одному от определённого числа мужчин. Поскольку это число могло меняться, ресурсы пополнения русской армии стали практически неисчерпаемыми.

В 1708 году Карл решил, что пора окончательно разобраться с Россией, и начал наступление. На этот раз ошибку в расчётах допустил он: исходя из своих представлений о том, как должна вестись война, Карл полагал, что победит Петра в генеральном сражении. Но русские начали отступать, используя при этом тактику выжженной земли: оставляя территории, они угоняли оттуда скот и вывозили зерно.

По мере продвижения ряды шведской армии редели — за счёт заболевших, отставших и дезертировавших. Карл вернулся в Украину и осадил Полтаву. Туда же подошла русская армия, на этот раз численно значительно превосходящая шведскую, — и Россия победила в Полтавской битве.

Накануне битвы под Полтавой 8 июля 1709 года Пётр призвал солдат сражаться не за царя, а за „Россию и российское благочестие“. Карл действовал куда более приземлённо, обещав бойцам, что завтра они будут сытно обедать в русском обозе с большой добычей. Карлу в тот момент было 27 лет, Петру — 37 лет. Он хорошо усвоил уроки Нарвы.

Под Полтавой царь добился не только превосходства в вооружении и оснащении армии, но и прочувствовал логику врага, разгадав его хитрость. Пётр знал, что любой перебежчик (а таковые всегда находились) расскажет противнику о слабом звене русских рядов: светло-серой форме новобранцев, неопытных, наспех обученных крестьянских парней. А Карл, решил Пётр, непременно воспользуется этим шансом и ударит в самое уязвимое место. Так что царь переодел в серое сукно опытных бойцов Новгородского полка. У них со шведами были давние счёты. Они шли мстить за павших товарищей, хотя знали, что по ним придётся самый мощный удар. Шведы, ударив по серым рядам „необученных мужиков“, нарвались на жёсткий ответ ветеранов и обратились в бегство. Конечно, не только это принесло победу.

Но факт остаётся фактом, под Полтавой удача изменила Карлу. Битва завершилась полным его разгромом. Дальнейшая история известна — понадобилось всего три дня, чтобы уничтожить и шведскую армию, и шведское великодержавие. Бежать удалось лишь Карлу с Мазепой и горсткой солдат. Король скрывался у турецкого султана, без особого успеха стараясь поссорить того с Петром и вместе идти на Россию.

Швеция своё поражение не признала. После этого война продолжалась ещё больше десяти лет. В 1718 году Карл инициировал мирные переговоры, но погиб до их завершения, и война затянулась ещё на три года. В конце концов после нескольких серьёзных побед российского флота шведы окончательно поняли, что война проиграна, и заключили мир.

По этому миру Россия получила Эстляндию и Лифляндию — то есть выход к Балтике. Но этим значение Полтавской победы не ограничилось. Самым главным её итогом стало то, что Северная война изменила расклад сил в Европе. Швеция, которая вот-вот должна была стать одной из самых мощных европейских держав, утратила все свои позиции — как писал шведский историк Петер Энглунд в книге „Полтава“, „шведы покинули подмостки мировой истории и заняли места в зрительном зале“. Россия же, наоборот, стала империей и постепенно превратилась в одну из ведущих европейских держав, заняв своё место внутри сложной системы европейских отношений».

«В XVII веке в социальной мысли Западной Европы (в работах Джона Локка, Томаса Гоббса и других) возникла совершенно новая система идей о том, что такое государство и какова роль каждого его подданного. Государство — это не творение Бога; оно возникает в результате „общественного договора“, то есть договора, заключённого населением и правителями. Цель этого договора — создание общего блага, и все люди, включая самого монарха, должны трудиться, чтобы её достигнуть.

Для того чтобы их труд был эффективным, нужно прописать чёткую систему правил, законы — то есть всё регламентировать. Но этого мало: нужно ещё сделать так, чтобы все этим правилам следовали. Так, одной из главных функций государства становится полицейская. Пётр писал: „полиция есть душа гражданства“. При этом полиция понималась не только как учреждение, но как система отношений государства и подданных, при которой государство контролирует все сферы жизни. Именно полиция создаёт стройную конструкцию регулярного государства и следит за тем, чтобы каждый человек выполнял свою функцию в соответствии с написанными правилами, „регламентами“.

Увлёкшись этими идеями, Пётр стал строить в России регулярное государство — чётко отлаженный механизм, в котором каждый человек имеет свою функцию.

Во-первых, он полностью изменил социальную структуру общества, сделав её более чёткой и простой. Теперь всё общество было разделено на небольшое число групп, у каждой из которых были ясные обязанности по отношению к государству. Боярство фактически перестало существовать. Из разных категорий людей, нёсших военную или административную службу, была сформирована новая группа — дворянство. Все дворяне были обязаны служить государству — в армии, при дворе или в государственных учреждениях. Вводилось строгое правило: любой человек должен был начинать подниматься по карьерной лестнице с нижней ступени и продвигаться по ней постепенно, в зависимости от усердия, успехов и срока службы. Остальные социальные группы (кроме духовенства) должны были платить новый налог — подушную подать.

Во-вторых, Пётр организовал новую систему административного управления — чётко организованные коллегии с ясно разделёнными функциями — и упразднил устаревшую систему приказов (хотя несколько из них продолжили существование), не справлявшуюся с быстрой реализацией новых петровских решений.

Наконец, он создал политическую полицию. Её функции исполняли Преображенский приказ и Тайная канцелярия.

Насилие, несомненно, было основным инструментом осуществления петровской политики. Были целые социальные группы, активно противившиеся его реформам. Например, казачество, лишённое своих традиционных вольностей, конечно, стало сопротивляться: так возникли крупные восстания — Булавина и Астраханское, которые были жестоко подавлены. Мы знаем, что Пётр лично участвовал в казнях и пытках стрельцов в 1698 году. Есть основания полагать, что он участвовал в пытках собственного сына царевича Алексея. Историки говорят о том, что на строительстве Петербурга погибло примерно 200 тысяч человек — Пётр людей не жалел.

Пётр считал насилие необходимостью. В одном письме он написал, что ученики не хотят учиться, пока их не заставишь. А во-вторых, нужно помнить, что в начале XVIII века отношение российского общества к насилию вообще было совершенно иным. Именно благодаря петровским реформам русская общественная мысль стала питаться в том числе европейскими идеями — сначала Просвещения, потом романтизма и гуманизма. Именно благодаря этому постепенно в России сформировалось иное отношение к насилию. Парадоксально, но это тоже стало следствием чрезвычайно жёстких петровских реформ».

«До Петра никаких законодательных актов, регулирующих проблему престолонаследия, не существовало. И перед Петром встал вопрос, кто будет править после него. Естественным претендентом на престол был царевич Алексей Петрович, его старший сын от первого брака, с Евдокией Лопухиной. С ней Пётр развёлся сразу после возвращения из Великого посольства, и затем у него возникла многолетняя связь с лифляндской пленницей Мартой Скавронской, которую после православного крещения стали называть Екатериной Алексеевной.

В 1712 году Пётр узаконил свои отношения с Екатериной. Наследником при этом оставался царевич Алексей. Царь пытался приучить его к государственным занятиям, давал ему разные поручения, но Алексей выполнял их неохотно. Он был человек совершенно иного склада: религиозный, довольно пассивный, хотя и неплохо образованный. Царь был им недоволен, их отношения портились. Люди, недовольные реформами, стали возлагать определённые надежды на Алексея».

«Дело царевича Алексея.

Алексей Петрович родился 18 (28) февраля 1690 года в Преображенском.

В первые годы жил на попечении своей бабушки Натальи Кирилловны. С шести лет стал учиться грамоте у Никифора Вяземского, человека простого и малообразованного, которого иногда поколачивал. Равным образом драл „честную браду своего радетеля“ духовника Якова Игнатьева.

После заточения в монастырь в 1698 году своей матери передан под опеку своей тётки Натальи Алексеевны и перевезён к ней в Преображенский дворец. В 1699 году Пётр I вспомнил про сына и хотел отправить его вместе с генералом Карловичем учиться в Дрезден. Однако изза смерти генерала в качестве наставника был приглашён саксонец Нейгебауэр из Лейпцигского университета. Он не сумел привязать к себе царевича и в 1702 г. потерял должность.

В следующем году место воспитателя занял барон Гюйссен. Пётр пытался приобщать сына к государственным делам, брал его в поездки по стране (в 1702 г. в Архангельск) и в военные походы (в 1704 г. к Ниеншанцу и Нарве), поручал наблюдение за оборонительными работами, заготовкой провианта для армии, формированием новых воинских частей. Однако общего языка государь и царевич найти не смогли в силу различия воспитания, политических взглядов и темпераментов.

В 1708 году Н. Вяземский доносил, что царевич занимается языками немецким и французским, изучает „четыре части цифири“, твердит склонения и падежи, пишет атлас и читает историю. Продолжая до 1709 г. жить далеко от отца, в Преображенском, царевич находился в окружении лиц, которые, по его собственным словам, приучали его „ханжить и конверсацию иметь с попами и чернцами и к ним часто ездить и подпивать“. Тогда же в момент продвижения шведов в глубь континента Пётр поручает сыну следить за подготовкой рекрутов и строительством укреплений в Москве, однако результатом работы сына остаётся недоволен — особенно царя разозлило, что во время работ царевич ездил в Суздальский монастырь, где находилась его мать.

В 1707 году Гюйссен предложил в супруги Алексею Петровичу 13-летнюю на тот момент принцессу Шарлотту Вольфенбюттельскую, сестру будущей австрийской императрицы. В 1709 году в сопровождении Александра Головкина и князя Юрия Трубецкого ездил в Дрезден с целью обучения немецкому и французскому языкам, геометрии, фортификации и „политическим делам“. В Шлакенверте весной 1710 года увиделся со своей невестой, а через год, 11 апреля, подписан был контракт о бракосочетании. Свадьба была пышно отпразднована 14 октября 1711 года в Торгау.

В браке у царевича родились дети — Наталья (21 июля (1 августа) 1714-22 ноября (3 декабря) 1728) и Пётр (12 (23) октября 1715-19 (30) января 1730), впоследствии император Пётр II. Вскоре после рождения сына Шарлотта скончалась, и царевич выбрал себе из крепостных Вяземского любовницу, именем Ефросинью, с которой ездил в Европу.

Рождение сына и смерть жены Алексея совпали с рождением долгожданного сына у самого Петра Великого и его жены Екатерины — царевича Петра Петровича. Это пошатнуло положение Алексея — он больше не представлял для отца интереса даже как вынужденный наследник. В день похорон Шарлотты Пётр передал сыну письмо, в котором отчитал за то, что тот „не выказывает склонности государственным делам“, и убеждал исправиться, в противном случае грозясь не только отстранить его от наследования, но то и похуже: „ежели жени, то известен будь, что я весьма тебя наследства лишу яко уд гангренный, и не мни себе, что я сие только в устрастку пишу — во истину исполню, ибо за Моё Отечество и люд живота своего не жалел и не жалею, то како могу Тебя непотребного пожалеть“.

В августе 1716 г. Пётр I под угрозой лишения наследства поставил сына перед выбором — либо отправляться в действующую армию, либо в монастырь: „Ибо за моё Отечество и людей живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя непотребнаго пожалеть?“.

Алексей Петрович не желал отказываться от престола, но и не хотел постригаться в монахи, поэтому решился бежать под покровительство свояка, австрийского императора Карла VI Габсбурга, женатого на сестре покойной Евдокии. В Австрии царевич получил политическое убежище и скрывался в тирольском замке Эренберг.

В Вене он вёл сепаратные переговоры с европейскими правителями, включая и самого Карла VI. Для сохранения секретности австрийцы переправили Алексея в Неаполь. Алексей планировал дождаться на территории Священной Римской империи смерти Петра, который в этот период тяжело болел, и стать русским царём, опираясь на помощь австрийцев.

Согласно его показаниям на следствии, он был готов ради захвата власти опереться на австрийскую армию. В свою очередь австрийцы планировали использовать Алексея как свою марионетку в интервенции против России, но отказались от своего намерения, посчитав такое предприятие слишком опасным.

Русскому послу в Вене А. П. Веселовскому было поручено разыскать беглеца. Посредством угроз, уговоров и обещаний полного прощения удалось добиться возвращения Алексея Петровича в Россию. В феврале 1718 г. он был привезён в Москву, где состоялась церемония его отречения от престола и примирения с отцом.

Однако уже на следующий день началось следствие по делу об антигосударственном заговоре с целью выявления тех, кто способствовал бегству царевича за границу. На следствии выяснилось, что за Алексеем стояли достаточно близкие к Петру люди, которые, как и царевич, хотели замедлить темпы истощавших страну преобразований — А. В. Кикин, Голицыны, Б. П. Шереметев и другие.

Следствие раскрыло враждебный план Алексея в отношении Петра, заключавшийся в том, чтобы ликвидировать большую часть преобразований отца и вернуться к допетровской старине.

Лишь некоторые из подозревавшихся в заговоре были казнены, остальные 24 июня (5 июля) 1718 г. подписали решение верховного суда в составе 127 человек, приговорившего царевича к смертной казни.

26 июня (7 июля) измученный пытками Алексей Петрович при невыясненных обстоятельствах погиб в Петропавловской крепости. Несмотря на обстоятельства, связанные с его смертью, царевич был похоронен в родовой усыпальнице Романовых в Петропавловском соборе».

В причинах и обстоятельствах дела царевича Алексея разбирался профессор Высшей школы экономики Александр Каменский. Он считает так:

«Заговора в современном понимании, безусловно, не было. Не существовало разработанного плана, который предполагалось бы осуществить в определённый момент. Были разговоры, и не только с духовником, а со многими людьми, в ходе которых собеседники выражали недовольство, ворчали по поводу происходившего в стране.

Дело было не только и не столько в борьбе нового и старого, а в том, что Пётр держал всех в постоянном напряжении. Простой человек мог в любой момент угодить в солдаты или „в работу навечно“, служилый — получить приказ оставить дом и семью, скакать во весь опор на другой конец России и заниматься чем-то, к чему не имел ни малейшей склонности. Плюс многолетняя изнурительная война. (…)

Психологическая несовместимость была, это сомнений не вызывает. Вид царевича и всё его поведение раздражали Петра.

О том, как воспринимал его Алексей, мы можем судить в гораздо меньшей степени. Дмитрий Мережковский утверждал, что сын изо всех сил пытался заставить себя полюбить отца и не мог, но это мнение писателя.

Он его всегда побаивался, и небезосновательно. Пётр был крутого нрава, вспыльчив и в гневе тяжёл на руку. А главное, Алексей не мог не сознавать, что злит его. (…)

В России начала XVIII века, да и в Европе отношение к детям было не таким, как сейчас. Дети рождались постоянно, умирали часто, у бедных росли, как трава, на улице, у богатых вручались на попечение слугам. Хотя назвать Петра хорошим отцом сложно даже по меркам того времени. Что касается поездки Алексея в Суздаль (навестить мать), для Петра имели значение не человеческие отношения, а политика. Сочувствие к матери воспринималось как осуждение поступка отца. Люди непременно узнают, станут говорить, сделают выводы. (…)

Мы знаем, что в реальности произошло после смерти Петра.

С одной стороны, определённая корректировка, сворачивание некоторых проектов, поскольку страна была экономически истощена. Даже Меншиков заговорил о том, что солдата без работника не бывает, как души без тела, и необходимо сокращать госрасходы.

Как показывает история, в том числе современная, после интенсивных реформ общество всегда нуждается в передышке.

С другой стороны, модернизация оказалась необратимой. Вернуться в прошлое было невозможно, да никто и не пытался.

Думаю, нечто подобное, возможно, со слегка иными акцентами, произошло бы и в том случае, если бы Алексей Петрович оказался у власти. (…)

Трудно представить Алексея запрещающим светские науки или разгоняющим регулярную армию и вновь собирающим дворянское ополчение. (…)

Для Петра политические соображения были важнее любви и дружбы, но постоянными нашёптываниями ему внушили, что он поступает в высших интересах, что иного выхода нет. (…)

Пётр не мог не задумываться о том, что будет после него.

Появляется ребёнок от любимой женщины, которого он уж воспитает как надо, вырастит достойного преемника. С этого момента все его мысли в отношении Алексея сводятся к тому, каким образом того отставить. Хотя о физическом уничтожении он ещё, возможно, не думал. (…)

С современной точки зрения, Алексей правильно сделал (бежав за границу). Но тогдашняя идеология требовала от каждого служить царю и безропотно умереть, если так решит царь. Иван Грозный укорял Курбского: „Почто не восхотел от меня смерть прияти?“

С 1379 года, когда Дмитрий Донской отрубил голову бежавшему в Тверь боярину Ивану Вельяминову, и до 1762 года, когда Пётр III издал указ „О вольности дворянства“, отъезд к другому монарху рассматривался в России как измена и карался смертной казнью.

К тому же речь шла не о простом человеке или даже вельможе, а о легитимном наследнике престола. Пётр опасался политических последствий. (…)

Надо лишь иметь в виду, что политическая ситуация может меняться. Допустим, Алексей отъехал бы в какую-нибудь третью страну, а там другие игроки, с иными интересами. Так что потенциальную опасность его пребывание за границей всё же представляло. (…)

Толстой был человек необычайно хитрый и коварный. Он использовал все возможности: и Евфросинью обхаживал, и австрийцев подкупал, даже писал Петру, что ради государственного дела выковырял и продал бриллианты из своего ордена. (…)

Первая встреча вернувшегося Алексея с Петром была достаточно мирной. Не исключено, что Пётр действительно собирался его помиловать, ограничившись официальным лишением наследственных прав, объявленным 3 февраля 1718 года, но затем изменил мнение.

Вероятно, повлияли интриги Меншикова и Толстого. Внушили, что в этом деле всё не просто, „щуку съели, а зубы остались“, дали прочесть показания Евфросиньи, а затем самого Алексея. (…)

В реальности никакого заговора не было, и Пётр это понимал. Зачем казнить нужных и важных лиц, показывать, что в стране имеется серьёзная оппозиция? Но он чрезвычайно болезненно воспринял то, что так много людей из его окружения, оказывается, недовольны им, что верить никому нельзя. (…)

Можно предположить, что в душе многие сочувствовали Алексею, но каждый боялся это показать. А формальное основание приговорить его к смерти, следуя букве закона того времени, имелось. (…)

С человеческой точки зрения, конечно, ужасающая бесчувственность и безнравственность.

Говоря о „деле царевича Алексея“, необходимо понимать главное. Тогдашние законы — Соборное уложение 1649 года и Воинский артикул Петра, заменявший при нём Уголовный кодекс — предусматривали наказание вплоть до смертной казни за „изменные“ слова и мнения. (…)

Вспомним указ 1723 года, предписывавший священникам нарушать тайну исповеди.

Лишь Екатерина II под влиянием европейских юристов стала писать, что карать следует за дела, а не за мысли. Да и то не всегда следовала собственным принципам. (…)

После смерти Петра почти 40 лет ярких личностей на троне не видели, и с Россией тоже ничего катастрофического не произошло. Не было нужды губить сына ради отечества.

Это вопрос философский и вечный. Одни восхитятся: сыном пожертвовал ради идеи! Другие ужаснутся: если человеку сына или самого себя не жалко, что же он с остальными сделает?».

«Наследником теперь должен стать младший сын Петра и Екатерины, но в 1719 году он умирает. Остаётся сын царевича Алексея, тоже совсем маленький. И в 1722 году Пётр I издаёт Указ о престолонаследии, согласно которому царь вправе сам назначить себе любого наследника — даже не члена царской семьи. Единственное, там оговаривается, что наследник должен быть официально объявлен при жизни государя. Но сам Пётр этого сделать не успевает.

Вероятно, поначалу он собирается назначить наследницей свою старшую дочь, цесаревну Анну Петровну, но затем изменяет планы и решает выдать её замуж за голштинского герцога Карла-Фридриха. Видимо, теперь он хочет оставить трон жене, потому что в 1724 году её (впервые в русской истории) коронуют в качестве императрицы. Но выясняется, что у Екатерины роман с Виллимом Монсом, её камергером. Вскоре, 8 февраля 1725 года, Пётр умирает, так и не сделав соответствующего распоряжения.

Из возможных наследников остаются его внук, девятилетний сын царевича Алексея Пётр, и две дочери — Анна Петровна, которая должна сейчас выйти за голштинского герцога, и Елизавета Петровна. Понятно, что Пётр по малолетству не смог бы править сам, и в результате самодержавной императрицей становится вдова Петра I Екатерина. В мае 1727 года она умирает, оставив престол Петру II — внуку Петра Великого и сыну Алексея Петровича. Но когда спустя ещё три года умирает и он, в стране случается династический кризис.

Прямых потомков Петра Великого по мужской линии не остаётся. Есть сын Анны Петровны, который родился полтора года тому назад, — но он потомок по женской линии. И тогда Верховный тайный совет вспоминает о старшей ветви Романовых, потомках царя Иоанна Алексеевича, и приглашает на престол курляндскую герцогиню Анну Иоанновну. Эта ситуация делает неизбежной череду дворцовых и государственных переворотов. Они продолжатся до 1762 года, когда власть будет узурпирована человеком, никаких прав на неё не имеющим, — Екатериной II».

Предшествующие воцарению Екатерины II события коротко можно описать так:

После непродолжительного правления Анны Иоановны наследником предполагался будущий сын Анны Леопольдовны (племянницы Анны Иоанновны). Только в 1739 году Анна Леопольдовна была выдана замуж за находившегося на русской службе с 1733 года Антона Ульриха, принца Брауншвейг-Люнебург-Вольфенбюттельского. Его кандидатура в качестве супруга племянницы императрицы лоббировалась Австрией.

В августе 1740 года у Анны Леопольдовны и Антона Ульриха родился первенец, которого назвали династическим именем этой линии рода Романовых — Иван (Иоанн).

За несколько дней до смерти Анна Иоанновна подписала завещание в пользу Иоанна Антоновича, а затем назначила регентом до его совершеннолетия курляндского герцога Бирона. В случае преждевременной смерти Иоанна Антоновича, не оставившего потомства, наследником становился следующий потенциальный сын Анны Леопольдовны и Антона Ульриха.

25 ноября 1741 года Иоанн Антонович был свергнут с престола в результате переворота, во главе которого стояла дочь Петра Великого — Елизавета Петровна.

В царствование Елизаветы Петровны «брауншвейгское семейство» — Анна Леопольдовна, Антон Ульрих, Иоанн Антонович и другие их дети (Екатерина и родившиеся затем Елизавета, Пётр и Алексей) находились в заключении и ссылке (Анна Леопольдовна скончалась в 1746 году). Единственным наследником незамужней императрицы был её племянник, голштинский герцог Карл Петер.

В 1742 году он прибыл в Петербург, где в ноябре того же года принял православие с именем Пётр Фёдорович и был официально объявлен наследником престола. В 1745 году состоялся брак Петра Фёдоровича с Екатериной Алексеевной (до принятия православия София Фредерика Августа), дочерью князя Анхальт-Цербстского. По матери Екатерина также происходила из рода герцогов Гольштейн-Готторпских и доводилась своему мужу троюродной сестрой.

«София Августа Фредерика, принцесса Ангальт-Цербстская, будущая русская императрица Екатерина II, родилась в 1729 году. Ангальт-Цербст, как и большинство других немецких княжеств, сам по себе мало что значил на политической карте мира и почти полностью зависел от своего мощного соседа — Пруссии. Зато подобные крохотные княжества были в то время настоящим инкубатором невест для дворов Европы. С одной стороны, статус их правителей позволял их дочерям считаться подходящей партией для европейских монархов. С другой, такие союзы накладывали мало обязательств: слишком ничтожно было значение этих княжеств, так что искать мужей и жён для многочисленных принцев и принцесс там можно было, не втягиваясь или почти не втягиваясь в сложные политические коалиции.

София, видимо, с самого начала была девушкой исключительно амбициозной и волевой. К тому же она была хорошо образованна, много читала и интересовалась философской литературой, что было довольно нетипично для провинциальной немецкой принцессы. При этом она росла в очень небогатой по королевским стандартам семье, и брак с наследником престола, великим князем Петром Фёдоровичем, был для неё колоссальным шансом. Конечно, для европейской лютеранской барышни выход на большую политическую арену огромной, дикой, непонятной страны должен был быть сильным жестом. Но, судя по всему, никаких колебаний у неё не было — наоборот, это было то, к чему она стремилась. При этом надо иметь в виду, что в Россию она отправилась всего в 14 лет, а замуж вышла в 16.

Императрица Елизавета Петровна любила роскошь, пышность, балы с маскарадами и так далее. Так что, оказавшись у неё при дворе, София Августа Фредерика — теперь уже Екатерина Алексеевна — очутилась в условиях, максимально непохожих на ту среду, в которой она воспитывалась. Полунищий лютеранский Цербст на задворках Европы был полной противоположностью огромному ослепительному двору тёти её супруга — самодержицы всероссийской. В своих записках Екатерина позднее писала — и этому, скорее всего, можно верить, — что, едва приехав в Петербург, взяла за правило прежде всего нравиться мужу, затем — императрице, и потом — народу. Судя по всему, в отношении Елизаветы ей это поначалу удавалось.

Про степень близости Екатерины с Петром в начале их брака известно очень мало. Единственный источник — записки самой Екатерины, в которых она утверждает, что супружеских отношений между ними не было. Якобы, когда Елизавета спросила у неё, почему нет наследника, она ответила, что нет причин, от которых он мог бы быть.

От брака Петра Фёдоровича и Екатерины Алексеевны в 1754 году родился сын — Павел Петрович. Ходили слухи о том, что Павел Петрович был в действительности сыном любовника Екатерины графа Салтыкова, которого, чтобы он это не разболтал, отправили в Швецию, а потом в Гамбург. Противники этой версии указывают на большое внешнее сходство Павла с Петром III и на то, что сам Павел твёрдо считал последнего своим отцом и возвёл в культ память о нём. Более серьёзных аргументов нет ни у сторонников отцовства Салтыкова, ни у противников, так что истина неизвестна.

Каковы бы ни были интимные отношения Петра и Екатерины, в царствование Елизаветы Петровны они представляли собой единую политическую силу, долгое время воспринимавшуюся как оппозиция правящей императрице. Особенно сильно это проявилось в годы Семилетней войны. В 1756 году Елизавета резко сменила проанглийскую позицию на профранцузскую и объявила войну союзнице Англии — Пруссии. При этом Двор великих князей, Петра и Екатерины, или Малый двор, занимал отчётливо пропрусскую позицию.

Пётр, тоже проведший детство в немецких землях как Карл Петер Ульрих, сын герцога Гольштейн-Готторпского, восхищался прусским королём Фридрихом II и созданным им военным порядком, для него Пруссия была образцом идеального, правильно управляемого государства. Екатерина состояла в близких дружеских отношениях с английским послом. Она также нашла поддержку у графа Алексея Бестужева, бывшего тогда канцлером Российской империи, и, когда Елизавета тяжело заболела, писала на фронт главнокомандующему армией Апраксину с указаниями не вести активных наступательных действий против Пруссии. Подобный поступок был, по сути, не чем иным, как государственной изменой.

Как только императрица выздоровела, поднялся невероятный скандал. Бестужев и Апраксин были арестованы, Екатерину Елизавета собиралась выслать обратно в Цербст. Но состоялось длиннейшее объяснение, в результате которого ей каким-то образом удалось оправдаться.

Это было совершенно невероятно, учитывая серьёзность обвинений (сейчас ещё известно — скорее всего, Елизавета этого не знала, — что Екатерина к тому же получала деньги от английского посольства). Как происходил их разговор, неизвестно, но совершенно очевидно, что здесь проявилась поразительная способность Екатерины очаровывать людей. Не было ни одного человека, оставившего о ней мемуары, который не писал бы о том, насколько она была очаровательна, насколько умела располагать к себе.

Неизвестно, когда между великим князем и его женой начался фундаментальный разлад, но к началу его царствования это была уже ситуация глубокого и непримиримого конфликта. Екатерина была практически отстранена и от принятия решений, и от самого императора. Вокруг Петра находились новые люди, он держал любовницу — само по себе это не было таким уж большим событием (у Екатерины до этого тоже были отношения и с тем же Салтыковым, и с будущим королём Польши Понятовским), но Пётр делал это совершенно открыто и даже вызывающе…»

«Остаток дней государыни Елизаветы Петровны — последней из тронных особ, лично знавших Петра Великого, — был окрашен в грустные тона. Здоровье её резко ухудшалось, с ней случались глубокие обмороки, она с трудом держалась на ногах и не хотела показываться в свете. Придворные медики прописывали разнообразные лекарства, но капризная властительница всеми силами отбивалась от „невкусных“ снадобий. Врачам и вельможам приходилось подолгу уговаривать коронованную пациентку, а иногда — словно ребёнку — тайком класть таблетки или подсыпать порошки в конфеты, мармелад и фрукты.

Вообще суеверная самодержица панически боялась смерти — до такой степени, что при ней нельзя было даже произносить это слово. Зато она всё чаще проводила время в прекрасном Царском Селе, где Франческо Растрелли возвёл для неё — на месте старой постройки — сказочный по красоте Екатерининский дворец. Название сей резиденции сохранили неслучайно: Елизавета, очень любившая мать, Екатерину I Алексеевну (в честь кого, кстати, нарекла и свою неродную невестку, жену племянника-престолонаследника Петра Фёдоровича, приезжую немку Софию Фредерику), повелела оставить величественным царскосельским покоям милое сердцу материнское имя.

Впрочем, и здесь венценосная дама скучала и вздыхала, не касалась важных дел, которые лежали невостребованными чуть не по полгода. Она не принимала во внутренних комнатах почти никого, кроме духовных лиц и молодого фаворита Ивана Шувалова, являвшегося „по совместительству“ создателем и куратором Московского Императорского университета. Но ни сладостная лень, ни глухое уединение уже не помогали поправить загубленное многолетними ночными попойками и пирушками царственное здоровье. Жизнь неумолимо шла к своему досрочному закату.

Монархиня скончалась в праздник — в два часа дня 25 декабря 1761 года, в Рождество Христово. Эскулапы, делавшие вскрытие государева тела, отмечали, что, веди Елизавета Петровна нормальный образ жизни — ложись вечером и вставай поутру, — она спокойно дотянула бы до 80-летнего возраста. Таким крепким и могучим казался её богатырский организм, подточенный, увы, неумеренными бдениями и возлияниями. Умершая в пятьдесят два — с неделей! — года повелительница была через месяц с небольшим, в феврале 1762-го, похоронена в столичном Петропавловском соборе, рядом со своим грозным отцом».

После смерти Елизаветы Петровны, последней представительницы собственно рода Романовых, в декабре 1761 года императором стал Пётр Фёдорович под именем Петра III.

Теперь на русском троне пресекалось мужское колено романовской династии и укоренялась линия, идущая с женской, материнской стороны. Формально Россией, как и встарь, правили Романовы, а фактически — Гольштейн-Готторпы.

Справка.

Начиная с Петра III (1761–1762) все царственные престолонаследники были немцами, происходившими по голштейн-готторпской линии, с небольшой примесью австрийской, английской, голландской, датской и греческой крови. Екатерина II (1762–1796) была принцессой Ангальт-Цербстской, в девичестве носила имя Софьи Фредерики Августы.

Сын Петра III и Екатерины II Павел I (1796–1801) был женат на принцессе Вильгельмине Луизе Гессен-Дармштадтской (Наталья Алексеевна) и принцессе Софье Доротее Вюртембергской (Мария Фёдоровна). Сын Павла I Александр I (1801–1825) женился на Луизе Марии Августе, принцессе Баденской Дурлах (Елизавета).

Другой сын Павла I, Николай I (1825–1855), женился на принцессе Луизе Шарлотте Вильгельмине Прусской, дочери короля Фридриха Вильгельма III (Александра Фёдоровна). Сын Николая I Александр II (1855–1881) женился на принцессе Максимилиане Вильгельмине Августе Софье Марии Гессен-Дармштадтской (Мария Александровна).

«День смерти Елизаветы Петровны стал для её заботливого племянника в полном смысле именинами сердца. Он долго стоял у окна временного, деревянного Зимнего дворца, который был возведён на углу Мойки и Невского, пока трудолюбивый Растрелли созидал роскошные каменные апартаменты — нынешний Эрмитаж. И, стоя у окна, повествует знаток старого Петербурга Михаил Пыляев, Пётр упоённо любовался выстроенными перед дворцом стройными рядами императорской гвардии. Затем чуть не полночи ездил с факелами вдоль и поперёк притихшей столицы».

Пётр III был провозглашён императором 5 января 1762 г. — через 11 дней после смерти Елизаветы Петровны. За полгода своего царствования он издал множество манифестов, именных и сенатских указов, резолюций, которые, как уже говорилось, во многом стали фундаментом для последующего царствования Екатерины II. Вот лишь важнейшие решения Петра III, связанные с преобразованием государственной системы России:

• упразднение Тайной канцелярии — секретной государственной полиции, наводившей ужас на всех без исключения подданных империи, запрещение пыток и проведение амнистии;

• объявление свободы вероисповедания для всех своих подданных («Пусть они молятся кому хотят, но — не иметь их в поругании или в проклятии»), что было немыслимым для того времени шагом: даже в просвещённой Европе ещё не было полной свободы вероисповедания;

• отмена церковного надзора за личной жизнью подданных («О грехе прелюбодейном не иметь никому осуждению, ибо и Христос не осуждал»);

• снятие ограничения на вступление вдовцов в брак;

• введение запрета на пострижение в монашество мужчинам до 50 лет, а женщинам — до 45 лет;

• предписание крестить младенцев не в холодной, а в тёплой воде;

• освобождение всех монастырских крепостных, которые должны были впредь платить лишь рублёвый налог, и назначение для содержания духовенства «собственного жалования» из государственной казны;

• разрешение дворянам беспрепятственного выезда за границу;

• введение в Российской империи гласного суда;

• запрет преподносить сенаторам и чиновникам подарки крестьянскими душами и государственными землями и предписание использовать для поощрения высших чиновников только ордена и медали;

• решение о необязательности службы в армии.

И это всё за полгода! Можно ли верить утверждениям Екатерины II и её приближённых о «беспробудном пьянстве» «духовного ничтожества» и «голштинского солдафона»? Надо сказать, что часть решений Петра III после его смерти была существенно скорректирована Екатериной II, а часть вовсе отменена.

«Свежеиспечённый император (так и не успевший, по краткости отмеренного небесами срока, короноваться в Успенском соборе Московского Кремля) подписал — в апреле 1762-го — мирный договор с прусским монархом Фридрихом II. Тем самым Россия выходила из кровопролитной Семилетней войны. Но какой ценою? Безумный 34-летний германофил „соизволил“ вернуть берлинскому двору все победно завоёванные земли, включая многополезный Кёнигсберг. Сверх того, он заключил с Фридрихом союз, „подверстав“ свои войска к пруссакам, дабы совместно действовать против австрийских дивизий — недавних союзников русской короны. Вынашивались даже планы новой боевой сечи — с маленькой Данией, дабы забрать назад некогда отнятый у Голштинского герцогства Шлезвиг. Более значимых задач официальный Петербург найти для себя, видимо, не мог».

Ломоносов в оде в честь восшествия Екатерины на престол писал: «Слыхал ли кто из в свет рождённых, / Чтоб торжествующий народ / Предался в руки побеждённых? / О стыд, о странный оборот!»

«Такие действия вызывали жгучее раздражение в обществе и особенно в армии. Русские, писал впоследствии известный историк Василий Ключевский, скрежетали зубами от досады. А царёк словно не замечал этого. Он одел нашу гвардию в пёстрый и, по словам Ключевского, „антично узенький прусский мундир“, которым зачем-то сменил старый просторный тёмно-зелёный кафтан, данный гвардейским удальцам ещё в эпоху Петра Алексеевича. Правда, Пётр III и сам облачился в столь же модное платье. Страсти подогревались ещё тем, что этот, с позволения сказать, монарх откровенно пренебрегал церковно-православными обрядами и публично глумился над русским религиозным чувством.

Так, во время богослужения в придворной церкви он принимал иностранных послов, ходил взад-вперёд, будто у себя в кабинете. Иногда разговаривал повышенным тоном, показывая — понятно, резвясь! — язык священникам.

А однажды в Троицын день, когда на молебне все опустились на колени, „повелитель“ с весёлым хохотом вышел из храма. Святейшему синоду было предписано нечто экстравагантное: „очистить“ русские церкви, то есть оставить там только иконы Спасителя и Божией Матери, вынеся всё прочее с глаз долой. Православным же батюшкам царь приказал сбрить бороды и наряжаться на манер протестантских пасторов».

И хотя исполнение гениального замысла отложили, духовенство, светское общество и даже простонародье забеспокоились не на шутку. Всесословная Россия настороженно шептала: «Люторы идут!» Но даже это не могло разогреть страну, переболевшую полвека назад бурливыми реформами Петра Преобразователя, до точки кипения. Главную роль сыграла донельзя раздражённая гвардия. В её рядах опасались, что взбалмошный «вождь» раскассирует элитные подразделения по армейским полкам и гарнизонам, как намечал некогда герцог Бирон, фаворит Анны Иоанновны.

Обстановка накалилась до такой степени, что в любом поступке Петра III усматривали бессмысленную капризность августейшего самодура. Это, указывал Василий Ключевский, «вызвало дружный ропот, который из высших сфер переливался вниз и становился всенародным. Языки развязались, как бы не чувствуя страха полицейского; на улицах открыто и громко выражали недовольство, без всякого опасения порицая государя. Ропот незаметно сложился в военный заговор, а заговор повёл к новому перевороту».

Некоторым людям из старшего поколения казалось, что возвращается хмельная осень 1741 года, когда кипела подготовка к елизаветинскому путчу против безвольной и доверчивой регентши Анны Леопольдовны, племянницы покойной государыни Анны Иоанновны и к тому же двоюродной племянницы самой цесаревны Елизаветы Петровны. Действительно, сквозило определённое сходство лиц и обстоятельств. И там, и тут во главе гвардейских «инсургентов» — основной ударно-ниспровергательской силы — стояли честолюбивые женщины. И там и тут целили в мужскую «мишень» — малолетнего императора Ивана Антоновича и малоумного деспота Петра Фёдоровича. И там и тут «повелители» даже не успели короноваться в Кремле.

9 (20) июня 1762-го в сданном наконец «в эксплуатацию» Зимнем дворце был дан парадный обед по случаю недавно ратифицированного мира с Пруссией. Тёплый воскресный вечер располагал к изысканному застолью. В залах и Куртажной галерее уютно устроились четыреста избранных персон — высшие сановники, армейская элита и дипломатический корпус. Преисполненный лучших эмоций Пётр III поднял фужер с искристым шампанским и провозгласил тост «про здравие императорской фамилии». Под музыку труб и литавр гости стремительно вскочили со своих мест.

По специальному знаку в Петропавловской крепости гулко ударила пушка. Собравшаяся на набережной толпа радостно гаркнула «ура». Но взгляды присутствующих скользили по Екатерине: осушая бокал, она, вопреки церемонии, не соизволила встать с кресла. На вопрос венценосного супруга, почему Фике не поднялась вместе со всеми, она спокойно ответила, что не сочла это нужным, «понеже императорская фамилия состоит из трёх человек — Вашего Величества, меня самой и нашего семилетнего сына — престолонаследника Павла». Ну а за себя саму, пояснила Екатерина, она вправе пить сидя.

«Что? — изумлённо возопил монарх. — А мои августейшие дяди, принцы Голштинские? Их вы к царствующему дому не относите?»

И, обернувшись к стоявшему за его спиной генерал-адъютанту Андрею Гудовичу, повелел подойти к Екатерине и сказать ей в посрамление бранное слово. Однако, тревожась, что учтивый служака смягчит ругательную «пощёчину», перегнулся через стол и выкрикнул во всеуслышание: «Folle!» («Дура!»). Императрица зарыдала. Тем же вечером разгневанный Пётр приказал своему флигель-адъютанту Ивану Барятинскому арестовать государыню, посадив её под караул. Князь, испугавшись столь экстатического всплеска, не спешил с исполнением высочайшей воли. Случайно встретив в прихожей принца Голштинского Георга Людвига, дядю обоих нежных благоверных, он поведал ему обо всех перипетиях счастливой семейной жизни. Принц Георг чуть не на коленях умолил Петра Фёдоровича отменить грозный приказ.

С той поры Екатерина превратилась в саму осмотрительность. Она стала внимательно вслушиваться в советы своих друзей из гвардейского кружка, объединявшегося вокруг удалых братьев Орловых. Один из сих богатырей, артиллерийский офицер Григорий, отчаянный любитель широких попоек и кулачных боёв «насмерть», учиняемых обычно на городских окраинах, давно уже находился в интимной связи с императрицей. Связи тщательно скрываемой, но от этого не менее плодоносной. Буквально за два с половиной месяца до дворцового переворота Фике родила от Орлова внебрачного сына — Алексея. Мальчонку тотчас же спрятали в одном из камердинерских домов. Впоследствии всемогущая мать дала отпрыску звучную фамилию — Бобринский (по поместью Бобрики в Тульской губернии). Любопытно, что гораздо позднее единоутробный — по матушке — брат Алексея Григорьевича государь Павел Петрович признал сего бастарда своим истинным родственником и присвоил ему графский титул.

Именно Григорий и его братья стали невралгическим узлом будущего мятежа. Заговорщики, уточнял Василий Ключевский, делились на четыре группы, коими руководили «кружковые» лидеры, время от времени собиравшиеся на совещания. Конкретного плана у «орловцев» не было — они уповали на удачный случай. Гвардия, в принципе, ждала сигнала, полагая, что Екатерина и есть та престольная фигура, ради которой не грех рискнуть, подраться и, конечно же, победить. Как бы то ни было, накануне эпической схватки Фике насчитывала в своём активе около 40 офицеров и до 10 тысяч солдат. Гвардия чистила оружие!

За неделю до вспышки по Петербургу бродили толпы простонародья, в открытую браня и понося государя Петра III. Досужие наблюдатели считали дни и часы до его свержения.

А он, легкодумный, играл на скрипке и развлекался в Ораниенбауме с Лизой Воронцовой.

Гвардия сознавала, что её вот-вот могут отрядить на безумную войну с датчанами, и хотела, естественно, выступить против Петра III до переброски ратей в Европу. Точно так же двадцать один год назад гвардейцы Преображенского полка намеревались не уходить из столицы на очередную шведскую брань до свержения Брауншвейг-Люнебургского дома под началом Анны Леопольдовны. Ныне же граф Никита Панин, ярый сторонник Екатерины Алексеевны, считал наиболее удобной для переворота «точкой» приезд Петра Фёдоровича из Ораниенбаума в Петербург для того, чтобы проводить батальоны за границу.

Но дождаться этого не довелось. Мятежники выступили раньше, аврально, и толчок к этому дали превентивные меры самого правительства. 27 июня (8 июля) 1762-го был внезапно «повязан» энергичный участник заговора капитан Преображенского — опять Преображенского! — полка Пётр Пассек. Его арест всполошил всех «злоумышленников», перепугавшихся, что спустя несколько часов будут озвучены «с пытки» их имена и чины. Нужно было безотлагательно, срочно действовать. Почин взяли на себя братья Григория Орлова — Фёдор и Алексей (по кличке Алехан). Они чётко распределили обязанности: Фёдор отправился к президенту Академии наук Кириллу Разумовскому (брату бывшего елизаветинского возлюбленного — Алексея Разумовского) и поведал, что Алехан — везде одни Алексеи! — немедленно едет в петергофский Монплезир, чтобы забрать оттуда государыню и доставить её в Измайловский полк, где служат многие преданные ей офицеры.

Граф Кирилл Григорьевич спокойно кивнул и сразу после ухода Фёдора распорядился поставить «под пар» все типографские машины в академической словолитне, дабы — даст Бог, приведётся — напечатать манифест о восшествии на престол государыни Екатерины Алексеевны. По мнению историка Евгения Анисимова, в успехе дерзкого предприятия хитрый сановник не сомневался ни минуты. Разумовский не прогадал. Процесс, выражаясь позднейшим языком, уже шёл полным ходом.

Ранним утром 28 июня Алексей Орлов «бесчинно» ворвался в спальню к Екатерине и, сообщив об аресте Пассека, прокричал: «Вставайте, всё готово, чтобы провозгласить вас!» Фике молниеносно оделась, захватила с собой фрейлину Катю Шаргородскую и, сев в карету, заторопилась в Измайловский полк. Алехан по-рыцарски расположился на козлах. Екатерина ничем не выдала своего волнения. Более того, всю дорогу она от души потешалась над своей перетрусившей товаркой, которая впопыхах забыла в монплезирском будуаре некую очень интимную деталь дамского туалета.

Екатерина устремилась в Измайловскую слободу, что лежала между Фонтанкой и Обводным каналом. Туда явился граф Кирилл Разумовский — не только российский обер-учёный, но и, по гармоничному сочетанию, командир гвардейцев-измайловцев. Полковой священник сразу же привёл солдат и офицеров к крестоцеловальной присяге на верность обожаемой монархине.

Ландо с Екатериной, окружённое бравыми измайловцами, двинулось дальше — к молодцам-семёновцам. Так Измайловский полк, наречённый по царскому дачному предместью Измайлово под Москвой и переброшенный тридцать лет назад, осенью 1731 года, на берега Невы, дабы подготовить Петербург к переезду в него государыни Анны Иоанновны (из Москвы, куда легкомысленно перенёс столичный центр вздорный мальчишка Пётр II), поднял на щит августейшую повелительницу Екатерину Алексеевну. Поднял, хотя его, этот полк, создавали когда-то для укрепления власти романовско-милославской линии и для отражения претензий дорогих родственников — сиречь романовско-нарышкинской ветви.

Забывшие недавнюю историю бранные герои вручали ныне власть, каковую императрица Анна, дочь Ивана V, желала оставить своему внучатому племяннику — колыбельному кесарю Ивану VI Антоновичу, совсем другим людям — тем, кто фамильно «примкнул» к соперничающему нарышкинскому клану. Честолюбивой женщине, ставшей супругой бездарного Петра Фёдоровича, кому монархиня-тётушка Елизавета Петровна, дочь Петра I, вознамеривалась «переадресовать» корону и скипетр низвергнутого ею младенца Ивана Антоновича. Пришлой немецкой принцессе, которая по крупному счёту не имела ни малейших прав на русский державный престол, но — воздадим должное! — обладала запредельными политическими амбициями и бесспорными административно-управленческими талантами.

…У семёновских казарм гостей восторженно приветствовали тамошние служилые. Повторилась волнующая сцена крестоцелования. Вскоре подоспели преображенцы, извинившиеся за задержку: пришлось-де заключить в «холодную» несколько несогласных с переворотом офицеров. Чуть позже на Невском проспекте монархиню чествовала Конная гвардия — в латах, с огнестрельным и холодным оружием, с развёрнутым полковым знаменем.

Над столицей разносилось громоподобное триумфальное «ура». Войска лихо, в ногу маршировали, а рядом бежал возбуждённый народ. Процессия проехала в храм Рождества Богородицы (стоявший приблизительно там, где сегодня высится воронихинский Казанский собор). Под сводами сего дома Божия Екатерину провозгласили самодержавной государыней. И вновь ирония судьбы: именно тут, в этой скромной церкви, некогда, в июле 1739-го, бракосочетались злополучная Анна Леопольдовна с бессчастным Антоном Ульрихом, а спустя шесть лет, в августе 1745-го, сама Фике с Петром Фёдоровичем. Суля друг другу любовь да совет…

Оттуда кавалькада помчалась в Зимний дворец, где собрались высшие инстанции державы Российской — Сенат, Синод, сановники и вельможи. Все они, впечатлённые сопровождавшими Екатерину 14 тысячами бойцов, беспрекословно присягали новой хозяйке жизни. Путь же Петра III подходил к краю обрыва… И в манифесте о восшествии на трон матушка-царица возвестила любезному населению, что: «Мы принуждены были, приняв Бога и Его правосудие себе в помощь, а особливо видев к тому желание всех верноподданных явное и нелицемерное, вступить на престол Наш всероссийский самодержавно, в чём и все Наши верноподданные присягу Нам торжественную учинили…»

«29 июня император, поражённый предательством самых доверенных людей и не желая ввязываться в борьбу за опостылевшую корону отрёкся от престола. Он желал лишь одного: чтобы его отпустили в родную Голштинию с любовницей Екатериной Воронцовой и верным адъютантом Гудовичем. Однако по приказу новой правительницы низложенного императора отправили во дворец в Ропше, где 18 июля 1762 г. он был задушен Алексеем Орловым и его собутыльником князем Фёдором Барятинским. Официально было объявлено, что император „умер от воспаления в кишках и апоплексического удара“».

Сохранилась записка Алексея Орлова, брата фаворита Екатерины Григория, в которой он просит у императрицы прощения, извиняется и говорит, что не знает, как так вышло.

Пётр III был отрешён от престола с гениальной формулировкой «по воле всех сословий, а особливо гвардейских».

В начале царствования Екатерины II при попытке освобождения (в соответствии с определённым предписанием) был убит находившийся в заключении в Шлиссельбургской крепости бывший император Иоанн Антонович. Антон Ульрих скончался в ссылке в 1776 году, четверо его детей были отправлены Екатериной к их тётке, датской королеве, в 1780 году (последняя из них, Екатерина Антоновна, скончалась в Дании в 1807 году).

«При Екатерине II начала складываться история государства Российского. Она как любой правитель понимала, что история государства, которым она безраздельно правила в течение почти тридцати пяти лет (1762–1796), имеет огромное значение: политическое пропагандистское, воспитательное, любое.

Не случайно и Сталин, и сегодняшний правитель России озадачивались единым учебником истории, очевидно, преследуя те же цели. Екатерина II вообще многое делала исходя из пропагандистских целей, и создание истории России было частью её пропагандистской машины.

Но какие бы цели императрица ни преследовала, благодаря ей стали собираться и печататься древние источники и документы о России, послужившие основанием создания Н. М. Карамзиным „Истории государства Российского“.

Она щедро финансировала печать первоисточников и летописей, даже пригласила из Франции Габриэля Сенака де Мельяна, писателя и историка, в расчёте, что он напишет историю России. Но Мишле из него не получился, и Екатерина вскоре отставила его от двора.

Но ещё до его прибытия в Санкт-Петербург она излагает Габриэлю план истории России, которая должна была состоять из восьми глав: первая — история происхождения русской нации, её нравов и религии, вторая — от Рюрика до Петра I и т. д.

Надо сказать, что Екатерина II обладала очень хорошим литературным языком и находила утешение и отдохновение в литературной деятельности, написав множество комедий, стихов, воспоминаний… Читать её произведения даже спустя двести с лишним лет вовсе не скучное занятие, тем более удивительно, что она до приезда в Россию не знала русского языка, но так его освоила, что её можно смело назвать русским писателем».

«Как и у большинства российских императоров, оказывающихся у власти, у Екатерины были планы тотального переустройства страны. Она ощущала себя наследницей Петра I, а к остальным своим предшественникам относилась иронически. У неё были замыслы грандиозного просвещённого Золотого века, и эту идею она пропагандировала на Запад, переписываясь с важными философами и публицистами — Вольтером, Гриммом и Циммерманом.

Будучи исключительно высокого мнения о себе и своих возможностях, Екатерина собиралась довести дело Петра Великого до конца. По словам придворного поэта Александра Сумарокова, „Пётр дал нам бытие, Екатерина — душу“: Пётр создал русскую элиту — дворян, одел их, побрил, приучил к европейским манерам и этикету; Екатерина решила вырастить из них новую породу людей — наделённых душой, способных правильно чувствовать. Для этого она занялась театром, журналами и, конечно, образованием: создала новую кадетскую школу, реформировала университет, основала Смольный институт. Смольный стал её любимым детищем: закрытое учебное заведение, в котором девушки проводили много лет, не выезжая домой и лишь изредка видясь с родителями, должно было полностью перевоспитать их в духе новой эпохи — с тем чтобы потом они так же воспитывали собственных детей.

Центром реформ должен был стать созыв в 1767 году Уложенной комиссии из представителей всех сословий. Этот орган должен был выработать новое полное законодательство (до этого империя формально жила по Соборному уложению 1649 года). Однако очень быстро Екатерина поняла, что ничего не выйдет: депутаты в основном занимались её прославлением, все обсуждения ни к каким результатам не приводили. После начала войны с Турцией комиссия была распущена под предлогом того, что среди участников было много офицеров, которым следовало отправляться в войска.

Екатерина и сама думала по крайней мере об ограничении крепостного права. Была идея объявить свободными всех новорождённых, разные другие идеи. Как писал Василий Ключевский, до выпущенного Петром III Манифеста о вольности дворянства, отменявшего обязательную службу, запрещавшего телесные наказания для высших сословий и так далее, закрепощены в России были вообще все. 18 февраля 1762 года вышел этот манифест, и — опять же по словам Ключевского — 19 февраля, по логике, должен был последовать указ об отмене крепостного права. Он и последовал 19 февраля, только 99 лет спустя, в 1861 м. Всё это время все российские правители, за исключением Павла, считали крепостное право злом, но так и не приступили к освобождению крестьян.

Было страшно вытащить фундамент государственного устройства. К тому же никто не знал, что делать с огромной крестьянской массой, даже с бюрократической точки зрения: перепись, налоги, суды, рекрутский набор — за всё это отвечали помещики, чиновников было слишком мало, государственный аппарат был слабым. У Екатерины, очевидно, не было ни политического, ни административного, ни финансового ресурса для этой реформы. При этом во время работы Уложенной комиссии она задавала Вольному экономическому обществу задачу выяснить, что лучше — когда крестьяне нанимаются на обработку земли или когда они являются крепостными, — и все три первые премии получили сторонники свободного крестьянства. То есть позиция государыни не вызывает сомнений».

«Перестраивать бюрократическую систему Екатерина начала с реформы государственного самоуправления: создания наместничеств, губерний, уездов, определения обязанностей генерал-губернаторов, городовых и так далее, — с построения стройной и единообразной системы. До этого где-то были губернии, а где-то провинции, границы не были чёткими, зона ответственности губернаторов не была прописана. Созданная Екатериной система просуществовала до 1917 года, а в некотором виде сохраняется и до наших дней.

Другая реформа второй половины царствования Екатерины — Жалованная грамота дворянству, о дворянских правах и привилегиях. В первую очередь она подтверждала положения Манифеста о вольности дворянства Петра III и определяла, что земля на веки вечные принадлежит дворянству (планы на реформу крепостного права, видимо, были Екатериной уже окончательно похоронены). Однако помимо этого грамотой регулировалась система сословного самоуправления: вводились дворянские собрания — представительства на местном уровне, определялись полномочия дворянских судов и так далее. Другая Жалованная грамота — городам — вводила организацию городского самоуправления, фиксировала права горожан. Планировалась и грамота государственным крестьянам.

На протяжении большей части царствования Екатерины южное направление (условно говоря, турецкое) было для неё ключевым. Определённую роль в этом сыграло личное соперничество с Петром I. Постоянно подчёркивалось: если в таком неудобном месте, как Петербург, Пётр добился столь выдающихся успехов, сколь же много можно сделать на благодатных, плодородных южных землях. Поначалу планов активной экспансии у Екатерины не было, однако в 1768 году Османская империя развязала первую Русско-турецкую войну. После того как запорожские казаки разграбили несколько турецких городов, Екатерина принесла извинения, но это не помогло.

В ходе этой войны, протекавшей довольно успешно для России, оформилось то, что впоследствии назвали Греческим проектом. Планировалось установить контроль над значительной частью христианских территорий Османской империи, создать сеть вассальных государств между ней и Россией и даже возродить Византийскую империю со столицей в Константинополе. В Греции велась бурная агитация, с тем чтобы спровоцировать восстание и провозгласить независимость под патронажем России. Была организована Морейская экспедиция Алексея Орлова (Мореей в Средневековье называли греческий полуостров Пелопоннес). В 1770 году он отплыл из Петербурга, через Атлантический океан вошёл в Средиземное море, разгромил турецкий флот в Чесменской битве и даже присоединил к Российской империи несколько островов в Эгейском море.

В ходе первой Русско-турецкой войны Греческий проект осуществить не удалось — но Екатерина планировала его реализацию в будущем, даже если не при своей жизни. Второго её внука назвали Константином и наняли ему гречанку-кормилицу, которая должна была учить его греческому языку: планировалось, что он станет правителем будущей возрождённой Византийской империи.

Вплоть до второй половины XVIII столетия Османская империя оставалась вершительницей судеб на всём Востоке Европы. Султан был недоволен усилением влияния новой русской царицы Екатерины в Польше (включая Правобережную Украину) и решил противодействовать ему, нанеся мощный удар по Российской империи. В 1768 г. между державами разразилась война».

«В 1770 г. благодаря применению новой тактики русские войска под командованием Петра Румянцева нанесли сокрушительные поражения туркам в Южной Бессарабии (при Ларге и Кагуле). В этих сражениях русская армия существенно уступала в численности вражеским силам, но благодаря бессарабским победам смогла очистить от османов всё левобережье Дуная: Молдавию, Валахию, вплоть до границы с Сербией.

В 1770–1771 годах армия Румянцева создала на Дунае эффективную систему подвижной обороны, сковала здесь крупные османские силы. В это время вторая русская армия Василия Долгорукого практически беспрепятственно заняла Тавриду.

В марте 1772 г. между Россией и Турцией было заключено перемирие, начались переговоры, которые шли целый год без особого успеха.

Фактически русские войска контролировали всё Северное Причерноморье и Дунайские княжества. Однако соседние европейские державы были против сохранения над этими территориями власти Петербурга. Австрия демонстративно готовилась к войне на стороне турок. Главный российский союзник — король Пруссии Фридрих II вступил в сепаратные переговоры с австрийцами.

Для сохранения геополитического равновесия Петербург скрепя сердце был вынужден дать согласие Берлину и Вене на Первый раздел Польши. Однако по мере затягивания войны аппетиты германских держав росли, и уже появились проекты окончательного раздела Речи Посполитой, что негативно воспринималось российским правительством.

Османская империя господствовала на Чёрном море, имела огромные людские ресурсы и поэтому могла довольно долго находиться в состоянии войны с Россией. Ресурсы Петербурга, напротив, были ограничены, к тому же в сентябре 1773 г. в глубоком тылу вспыхнуло восстание Емельяна Пугачёва, охватившее Оренбургский край, значительные территории в Поволжье, на Урале, в Западной Сибири.

Ключевыми вопросами русско-турецких мирных переговоров был послевоенный статус Крымского ханства, а также организация русской торговли в Чёрном море. И если по первому вопросу после подписания русско-крымского Карасубазарского трактата 1772 г. была хоть какая-то ясность (всё шло к тому, что Крымское ханство обретёт большой объём самостоятельности), то по второму вопросу Порта была непреклонна.

Турецкие переговорщики на мирных конгрессах в Фокшанах и Бухаресте соглашались с тем, что русский торговый флот должен получить право свободного передвижения в Чёрном море. Вот только они были категорически против выделения России гаваней в акватории Чёрного моря.

Вести торговлю только через российский Таганрог было затруднительно: во-первых, Азовское море мелководно, во-вторых, контролируя Керчь и Еникале, султан или крымский хан мог в любой момент заблокировать сообщение через Керченский пролив.

В ноябре 1773 г. в этой переговорной позиции турок произошло незначительное смягчение.

Они соглашались уступить России Кинбурнский замок с одноимённой косой у входа в Буго-Днепровский лиман при условии, что русские откажутся от претензий на Керчь и Еникале. Беда была лишь в том, что Кинбурн абсолютно не подходил для устройства гавани „по причине великих мелей, далеко в море и залив распространившихся“, как писалось в дипломатической переписке.

Весной 1774 г., когда восстание Пугачёва близилось к своему пику и повстанцы уже были на подступах к Казани, полномочия заключения мира с Турцией перешли к графу Румянцеву.

Екатерина II пошла на объединение в одних руках функций главнокомандующего и главного переговорщика для того, чтобы максимально ускорить завершение затянувшейся войны. Одновременно командующий дунайской армией готовил стремительный удар по турецким войскам в Северной Болгарии.

В апреле Румянцев получил от императрицы „последние кондиции“ для будущих переговоров с великим визирем. В них выражалась готовность российского правительства идти на большие уступки. Графу разрешалось пойти на передачу татарам Керчи и Еникале при условии признания Портой независимости Крымского ханства, а также получения Россией Кинбурнского замка „с надлежащим к нему округом всей… степи, по Буг реку“. Румянцеву предлагалось также требовать от визиря уступки или разрушения Очаковской крепости, но на этом пункте рекомендовалось не настаивать.

Таким образом, по итогам победоносных военных кампаний Россия уже была готова согласиться на весьма скромные приобретения.

Но Румянцев в статусе главного российского переговорщика проявил самостоятельность. Так, он запросил в числе османских компенсаций за оставление русскими крепостей на Керченском полуострове Гаджибейский замок (на месте нынешней Одессы). Тем самым граф повысил цену российских уступок в Крыму, что вызвало обеспокоенность в Стамбуле.

Вполне ожидаемо этот вариант территориального размена получил отрицательный ответ. Однако в начале мая 1774 г., когда по переписке визирь Мухсун-заде намекал на необходимость более серьёзных уступок с русской стороны, войска Румянцева перешли Дунай.

Их вступление на Балканы было неожиданно для турок, поскольку всем своим видом ранее дунайская армия демонстрировала подготовку к оборонительным действиям. Кроме того, показательно усиливались русские эскадры в Средиземноморье и на Азовском море. Румянцев предлагал также организовать осаду Очакова, но эта операция была запланирована на более поздний срок.

За Дунаем Румянцев ставил перед корпусами Михаила Каменского и Александра Суворова задачу — не ввязываясь в крепостную войну, продвигаться к Шумле, где размещалась ставка великого визиря. Спустя месяц главные силы русской армии во главе с Румянцевым также переправились через Дунай и блокировали Рущук и Силистрию с сильными турецкими гарнизонами.

20 июня 1774 г. объединённый отряд Каменского и Суворова (около 24 тыс. человек) одержал победу над основными силами (40 тыс. человек) турецкой армии в многочасовом бою у Козлуджи (ныне — город Суворово в Болгарии).

В итоге визирь был блокирован и вынужден был направить Румянцеву послание с предложением объявить новое перемирие и начать мирный конгресс. На этот раз уже русский главнокомандующий ответил отказом: „… если хотите мириться, то пришлите полномочных, чтобы заключить, а не трактовать главнейшие артикулы… И доколе сии главнейшие артикулы не утверждены будут, действия оружия никак не перестанут“.

16 июля османские уполномоченные Ресми-Ахмед эфенди (хранитель султанской печати) и Ибрагим-Мюниб (канцлер, министр иностранных дел) прибыли для ведения переговоров в деревню Кючук-Кайнарджи, где находилась ставка Румянцева.

В связи с тем, что сотрудники русской дипломатической службы (во главе с Алексеем Обресковым) задерживались на левом берегу Дуная, Румянцев назначил российским уполномоченным генерал-поручика Николая Репнина и особо оговорил — переговоры должны занять не более пяти дней.

К вечеру следующего дня были достигнуты договорённости по всем основным вопросам мирного урегулирования.

Крымское ханство получало политическую независимость, при сохранении духовной связи с султаном. Россия оставляла за собой Керчь, Еникале и Кинбурн, а также участок черноморского побережья между Днепром и Бугом. Все иные крепости в Крыму, на Тамани и Кубани возвращались ханству. Торговля по Чёрному морю, равно как по Дунаю и Средиземному морю, „взаимным образом обеим империям дозволена“. Кроме того, Турция обязалась выплатить контрибуцию в размере 4,5 млн рублей.

Российская империя взамен уступала Порте занятые русскими войсками Очаковскую область, Бессарабию, Дунайские княжества, все острова в Средиземноморье, „выговоря для жителей островских и помянутых провинций свободное отправление веры, облегчение в податях и сохранение при их привилегиях“.

Таковы были предварительные условия мирного договора. В ночь на 18 июля они были оправлены визирю.

Тем временем русские войска продолжали теснить турецкие отряды, уничтожали продовольственные запасы вокруг осаждённых османских крепостей.

Мухсун-заде попытался оспорить передачу татарам турецких крепостей на Таманском полуострове и Кубани, однако русский генерал-дипломат был непреклонен. Вечером 22 июля Кючук-Кайнарджийский мирный договор был подписан на предложенных Румянцевым условиях.

Главнокомандующий нарочно старался приурочить заключение этого судьбоносного документа к годовщине не столь радостного для России Прутского мирного договора с Турцией (от 23 июля 1711 г.) Таким образом Пётр Румянцев стремился окончательно перевернуть страницу истории, омрачавшую правление его крёстного отца (по некоторым данным, будущий полководец был последним крестником Петра I, в честь которого и был назван).

В донесении императрице Румянцев с гордостью рапортовал, что подписание мира свершилось „без всяких обрядов министерских, а единственно скорою ухваткою военной…“.

26 июля в ставке русского командования состоялся размен текстов договора, подписанных сторонами. В тот же день всем имперским войскам и флотам была отдана команда прекратить боевые действия.

Кючук-Кайнарджийский трактат был с восторгом воспринят в Петербурге. Ещё бы, ведь он был существенно лучше переговорных директив, изначально направленных Румянцеву. Приобретения на Керченском полуострове позволяли России не только контролировать вход в Азовское море, иметь мощный рычаг влияния на Крымское ханство, но и получить первую гавань на Чёрном море. В 1783 г. 11 русских фрегатов, совершивших стремительный переход в Ахтиарскую бухту после обнародования рескрипта о присоединении Крыма, сосредотачивались именно в Керчи.

В междуречье Днепра и Южного Буга Россия получила возможность создать новые верфи и военно-морские базы, рядом с которыми выросли города Херсон и Николаев. Сама возможность строить не только гражданские, но и военные суда на Чёрном море также проистекала из условия Кючук-Кайнарджи, нежданного в Петербурге.

Дело в том, что дискриминационная для России статья Белградского договора о запрете на строительство и содержание военного флота на Азовском и Чёрном морях отменялась (как и весь договор), а в новом мирном соглашении эта тема обходилась молчанием. Поэтому скорые военно-корабельные проекты в Херсоне осуществлялись Петербургом „по умолчанию“.

Екатерина II осыпала графа Румянцева за его военные и дипломатические победы в той войне высшими государственными наградами, среди которых особо выделялись фельдмаршальский жезл и почётное наименование Задунайский.

Через год после этих событий в честь полководца были организованы грандиозные торжества и народные гуляния в Москве на Ходынском поле.

Императрица тогда посетила имение Румянцевых в деревне Троицкое неподалёку от Первопрестольной, где также проходили празднества, и, по местной легенде, повелела его именовать Троицкое-Кайнарджи. Здесь же по заказу Петра Румянцева в 1778 г. в память о тех событиях был возведён Троицкий храм. Это строение выполнено в весьма необычном для Подмосковья стиле французского классицизма».

Завоевание османского Крыма и присоединение его к России стало частью греческого проекта. «По условиям мира там было создано формально независимое государство, но в 1783 году Григорий Потёмкин, душа и центр Греческого проекта, уже переставший быть фаворитом Екатерины, но сохранивший своё влияние, мирно и без всякой войны присоединил полуостров. Это стало причиной второй Русско-турецкой войны, но Крым остался за Россией.

Сворачивание Греческого проекта и присоединение к России территорий католической Польши привело к тому, что, помимо идеи союза православных государств, появилась идея единого славянского мира. Сама Екатерина к этой концепции относилась гораздо более прохладно, её основным двигателем было полонофильство всё того же князя Потёмкина, считавшего, что русско-польский союз станет основой славянского мира, с Россией в качестве старшего брата и Польшей в качестве младшего.

Интересно, что Екатерина стала, вероятно, самым активным экспансионистом в русской имперской истории: захват Польши, Крыма, присоединение огромных земель на юге. Ещё в начале царствования она считала, что у России и так много территорий и ничего больше не нужно, но логика внешней политики втягивала её в радикальный экспансионистский проект, к которому будут скептически относиться её сын и внуки…»

Можно перечислить факты деятельности императрицы Екатерины:

1. За всё время царствования Екатерины была совершена всего лишь одна казнь. Казнили Емельяна Пугачёва.

2. При её царствовании с 1762 по 1796 год население России возросло с 30 до 44 миллионов.

3. При Екатерине II впервые начали выпускать бумажные деньги.

4. За содействие распространению буддизма в России Екатерина II была причислена ламами Бурятии к одному из проявлений Белой Тары.

5. Императрица была вспыльчива, но умела владеть собой и никогда в порыве гнева не принимала решений.

6. Близкие Екатерине люди, которые её хорошо знали, говорили о её привлекательной внешности не только в молодые годы, но и в зрелости.

7. При Екатерине II появилось 216 новых городов.

8. Внешняя политика Екатерины Великой привела к значительному росту территории России. Внешняя политика Екатерины II была агрессивной. Императрица считала, что Россия должна вести себя как во времена Петра I.

9. Количество промышленных предприятий на территории империи возросло вдвое.

10. Томас Димсдейл, английский врач, был выписан из Лондона для введения в России прививок от натуральной оспы (от этой страшной болезни в 1729 г. умер юный император Пётр II). Зная о сопротивлении общества нововведению, императрица Екатерина II решила подать личный пример и стала одной из первых пациенток Димсдейла. В 1768 г. англичанин привил оспу ей и великому князю Павлу Петровичу. Выздоровление императрицы и её сына стало знаменательным событием в жизни русского Двора.

11. Императрица была искусной рукодельницей. Она вязала на спицах и «мастерски шила по канве». Обычно она занималась этим после обеда, в то время как И. И. Бецкой читал ей вслух. После окончания чтения Екатерина Великая переходила в Эрмитаж, где точила из дерева, кости, янтаря, а также гравировала, переводила на стёкла антики или играла в бильярд.

12. У входа в Эрмитаж во времена Екатерины на специальном щите появилась такая надпись: «Хозяйка здешних мест не терпит принужденья».

13. Екатерина была весьма равнодушна к моде. Она могла её даже не замечать, а также сознательно проигнорировать. По собственному признанию императрицы, она не имела творческого ума, но при этом писала пьесы, а некоторые из них даже отправляла на «рецензирование» знаменитому Вольтеру.

«Для монархов-мужчин слова „фаворит“ и „фаворитка“ значили принципиально разные вещи. В случае с императрицами, которых в России XVIII века было больше, эти понятия часто смешивались в одном человеке. Однако, к примеру, Потёмкин оставался фаворитом Екатерины в политическом смысле до самой своей смерти, хотя последние 15 лет интимных отношений между ними не было. Другие, такие как Васильчиков, Зорич, Дмитриев-Мамонов, наоборот, не играли никакой роли в управлении государством.

Помимо Павла у Екатерины был сын от графа Орлова, Бобринский Алексей Григорьевич.

Слухи о безумной распущенности Екатерины явно преувеличены, и всё же по крайней мере дюжина официальных фаворитов у неё была. Конечно, она часто их меняла, и в последние годы царствования, когда все они были гораздо моложе её, это выглядело достаточно одиозно. К тому же последний её возлюбленный, Платон Зубов, стал важной политической фигурой, не отличаясь при этом никакими выдающимися государственными дарованиями — в отличие от бывших фаворитами в начале её царствования Потёмкина и Орлова, — и это вызывало у придворных понятное раздражение.

Активную политическую роль играли немногие из фаворитов Екатерины. И уж точно никто из них не был её соправителем — даже Потёмкин, с которым они, возможно, тайно женились. Если внимательно прочитать их переписку, характер субординации не оставляет сомнений. Екатерина одна управляла страной и категорически настаивала на том, что единственная подходящая форма правления в России — это самодержавие. Орлов, Потёмкин, Зубов играли ровно ту политическую роль, которую она сама им отводила».

«Отношения с Екатериной у сына Павла были драматические — прежде всего потому, что после родов она практически его не видела. Императрица Елизавета забрала Павла у матери и не позволяла ей его воспитывать. Когда ему было семь лет, Елизавета умерла, и вся ответственность за воспитание наследника перешла к самой Екатерине: она писала программы, нанимала ему воспитателей и инструктировала их. Но доверия и близости между ними уже не установилось.

По мере взросления Павла Екатерина относилась к нему со всё большей подозрительностью. К тому же мать и сын долгое время были конкурентами. Её собственные права на престол были неочевидны: кто она — регент или императрица? Тем более у Павла и его окружения перед глазами был пример Австрии, где императрица-мать Мария Терезия и её сын Иосиф II правили совместно. Вполне вероятно, что они могли ожидать и от Екатерины чего-то подобного, но у неё самой таких мыслей не было. Сам Павел хорошо помнил о судьбе отца, так что у него был параноидальный страх за свою жизнь. Позже добавились и другие поводы для волнения: после того как Екатерина продолжила елизаветинскую практику и забрала себе на воспитание детей Павла, при дворе начали говорить, что она хочет лишить сына наследства и завещать престол внуку — Александру. Неизвестно, было ли это хотя бы отчасти правдой, но напряжение такие слухи создавали».

«29 июля 1792 года Екатерина II восстановила право помещиков продавать крепостных с публичных торгов. Во Франции провозгласили „Свободу, равенство и братство“, а у нас „братьев во Христе“ распродавали с публичных торгов.

„Если дворяне решают продать своих крепостных, они их выставляют вместе с жёнами и детьми в общественных местах, и каждый из них имеет на лбу ярлык, указывающий цену и их специальность“ (Шантро Voyage philosophique).

Как-то не осознаётся, что Петербург был столицей работорговли! Существовали настоящие невольничьи рынки, где выставлялись на продажу крепостные. (В пушкинские времена один находился напротив Владимирской церкви. Другой — рядом с Поцелуевым мостом.) Рынки для продажи людей имелись также на Лиговском канале, у Кокушкина моста и в Коломне. На Сенной площади существовал специальный „пятачок“ для торговли людьми (он назывался „рабий рынок“).

На российских работорговых рынках особенно хорошо шли молодые привлекательные рабыни, которых русские помещики покупали для „постельных утех и развлечений“.

Гарем из крепостных девок в дворянской усадьбе XVIII–XIX столетий — это такая же неотъемлемая примета благородного быта, как псовая охота или клуб. Дети от крепостных были и у Тургенева, и у Толстого. Дворян не смущало то, что их дети были рабами, подвергались телесным наказаниями, а при случае продавались.

Когда Тургенев рассказал Виардо, что у него есть дочь от крепостной, та пришла в ужас: „Твоя дочь — рабыня?!“. Хотела собирать деньги на выкуп, а наш гуманист-классик успокаивал, мол, не надо, она же наша крепостная.

„Твоя дочь — твоя рабыня?“ — это очень трудно перевести не столько на иностранный язык, сколько на западное понимание.

Сын Толстого от крестьянки был больше похож на отца, чем законные дети, служил кучером в Ясной поляне.

С. Л. Пушкин, отец поэта, подарил своей крестнице крепостную Пелагею Семёнову.

Рабами владела и церковь: православные продавали православных.

„Российская империя — это сто тысяч семей, считающих себя чем-то, и 54 миллиона людей-скотов, которых, как лошадей и быков, продают, дарят, меняют и стегают“ (Французский литератор Ж. — Б. Мей, 1829 год).

„При всех издержках крепостничества именно оно было главной скрепой, удерживающей внутреннее единство нации“ (Валерий Зорькин, председатель Конституционного суда РФ, 2014 год)».

«Став императором после смерти Екатерины 17 ноября 1796 года, Павел тут же торжественно перезахоронил прах Петра III, а его вероятного убийцу, престарелого Алексея Орлова, заставил идти за гробом с непокрытой головой. Тело ненавистного Потёмкина он приказал выкопать из могилы и выбросить из гроба — его перезахоронили где-то в неизвестном месте в Херсоне».

«В случае с императором Павлом I мы продолжаем судить о нём на основании мемуаров его убийц — нескольких десятков гвардейских офицеров. Заговорщики, убившие Павла, а также те, кто так или иначе поддержал цареубийство, много писали об „исступлённом безумии“ и „кровожадности“ царя. Согласно этой точке зрения, никакого заговора, в сущности, и не было, просто горстка патриотов приняла необходимые меры, чтобы обезопасить общество от больного человека.

Между тем нет никаких данных, позволяющих считать Павла душевнобольным. Уже одно то, что Павел был задушен, а не помещён в дом умалишённых, свидетельствует, что заговорщики признавали царя полностью вменяемым и ответственным за свои действия. Достоверно известно лишь то, что он страдал гастритом, сопровождавшимся сильными болями; эта болезнь была следствием чрезвычайной торопливости Павла в приёме пищи: за столом он спешил так же, как в своей государственной деятельности, и глотал куски пищи, почти не жуя.

Допустимо говорить о горячей, вспыльчивой натуре Павла, его взвинченных нервах и дурном характере, окончательно испорченном окружавшей его с детства обстановкой. Даже близко знавшие его люди единогласно говорили о его несдержанности, раздражительности, внезапных припадках гнева, подозрительности, нетерпеливой требовательности, чрезмерной поспешности в принятии решений, страстных и подчас жестоких порывах. Но в то же время они отмечали, что в спокойном, ровном расположении духа Павел был „неспособен действовать бесчувственно или неблагородно“.

В обычной обстановке он вовсе не был мрачным, суровым человеком, мизантропом и сумасбродом. Гвардейский офицер Саблуков утверждал, что в основе его характера „лежало истинное великодушие и благородство, и, несмотря на то, что он был очень ревнив к власти, он презирал тех, кто раболепно подчинялся его воле в ущерб правде и справедливости, и, наоборот, уважал людей, которые бесстрашно противились вспышкам его гнева, чтобы защитить невинного… Он был совершенным джентльменом, который знал, как надо обращаться с истинно порядочными людьми, хотя бы они и не принадлежали к родовой или служебной аристократии; он знал в совершенстве языки: славянский, немецкий, французский, был хорошо знаком с историей, географией и математикой“.

Павел обладал прекрасными манерами и был очень вежлив с женщинами, проявлял изрядную литературную начитанность, был склонен к шутке и веселью, тщательно оберегал достоинство своего сана, был строг в соблюдении государственной экономии и щедр при выдаче пенсий и наград, неутомимо преследовал лихоимство и неправосудие, ценил правду и ненавидел ложь и обман. К этому можно прибавить, что он был силён, ловок и великолепно держался в седле.

Многие его государственные распоряжения говорят о том, что Павел безошибочно видел зло и всеми мерами старался его искоренить. Наиболее ярко эта его черта проявилась в военных реформах. В екатерининской армии процветали произвол командиров, казнокрадство, жестокое обращение с нижними чинами, притеснения обывателей, несоблюдение строевых уставов (при Потёмкине высшие офицеры растащили для личных, неармейских нужд целый рекрутский набор — 50 тысяч человек, то есть восьмую часть армии!).

Борясь с этими злоупотреблениями, Павел учредил в армии институт инспекторов, урегулировал уставом телесные наказания, восстановил пошатнувшуюся дисциплину. Конечно, новая прусская форма была неудобна и даже вредила здоровью солдат (вспомним суворовское „штиблеты: гной ногам“), но её введение пресекло мотовство офицеров. При Екатерине офицер считал себя обязанным иметь шестёрку или на худой конец четвёрку лошадей, новомодную карету, несколько мундиров, каждый стоимостью в 120 рублей, множество жилетов, шёлковых чулок, шляп и проч., толпу слуг, егеря и гусара, облитого золотом или серебром.

Новый павловский мундир стоил 22 рубля; шубы и дорогие муфты были запрещены, вместо этого зимние мундиры подбивались мехом, а под них надевались тёплые фуфайки. (Кстати сказать, что во время царствования Александра I на гатчинскую форму продолжали нападать по привычке; мундиры, в которых ходили победители Наполеона, были не менее нелепы: Александр обрезал полы мундиров по пояс, поднял воротники по самые уши — и все не знали, как похвалить новую форму! Удобная форма, свободная, широкая, не стеснявшая движений, национальная по внешнему виду, появилась в русской армии лишь со времён Александра II.) Кое-что из армейских нововведений Павла дожило до наших дней, например одиночное обучение солдат. Вспомним и то, что Суворов совершил свой величайший подвиг — швейцарский поход — с солдатами, одетыми в гатчинские мундиры. Форма не помешала побеждать.

Павел „выкинул“ из гвардии всех недорослей, записанных в малолетстве в полки, и мещан, купивших гвардейский патент. По России раздался стон, потому что десятки тысяч бездельников от Риги до Камчатки привыкли пользоваться гвардейскими привилегиями. Он издал закон, укрепляющий дисциплину офицеров. Службу рекрутов он ограничил 25 годами».

«В гражданской сфере деятельность Павла имела свои положительные результаты. Под воздействием царя Сенат разобрал 11 тысяч нерешённых дел, скопившихся за предыдущее царствование, чиновники подтянулись, секретари стали подписывать бумаги без взятки, все почувствовали, что они находятся не у себя в вотчине, а на службе. Для укрепления финансов на площади перед Зимнем дворцом было сожжено ассигнаций на сумму 5 миллионов рублей, а пуды золотой и серебряной посуды переплавлены в звонкую монету; чтобы понизить цены на хлеб, была организована торговля из государственных запасов зерна. При Павле была налажена торговля с США, учреждено первое высшее медицинское училище; этот „кровожадный“ государь не казнил ни одного человека и сделал многое для облегчения положения крестьян.

Он, например, издал закон, не позволяющий помещикам привлекать крестьян на барщину более трёх дней в неделю.

Всё это, конечно, мало походит на поступки повредившегося в уме изверга. Напротив, мало кто из русских государей так искренне желал водворить порядок в вечно расстроенных российских делах. К несчастью, Павел не знал другого способа проведения своих решений в жизнь, кроме неограниченного самовластия. Желая сам быть своим первым и единственным министром, Павел вмешивался в мельчайшие подробности управления, привнося в работу и без того расшатанного государственного механизма свою вспыльчивость и своё нетерпение. Чиновники, привыкшие получать от царя личные распоряжения обо всём, боялись шагу ступить самостоятельно, а получив какой-нибудь приказ, со всем российским канцелярским рвением бросались бездумно исполнять его и из опасения не угодить требовательности государя проявляли такую строгость, что вызывали насмешки или ропот общества. Да и сам Павел, преследуемый мыслью о том, что он вступил на престол слишком поздно, что ему не успеть исправить все злоупотребления, проявлял ненужную торопливость. Давая больному лекарство, он не дожидался, когда оно окажет своё действие, а грозными окриками и пинками побуждал его скорее подняться с постели. В результате воздействие дисциплины на государственный механизм, которое при других условиях могло бы стать благотворным, было только внешним, внутри во всех государственных учреждениях господствовал хаос. А там, где хаос, у людей возникает вполне понятное стремление вернуться к прежнему, пускай дурному, но привычному строю жизни.

Характер Павла был испорчен окружавшей его с детства обстановкой. До 1762 года Екатерина II, его мать, и он чувствовали взаимную привязанность, но после коронования Екатерины II всё изменилось. Павел стал в её глазах лишь нежелательным претендентом на престол, имевшим на него, к тому же, гораздо большие права, чем она. В 1772 году императрица ничем не ознаменовала совершеннолетие сына. С этого времени началась и окрепла неприязнь Павла к матери, фактически вторично (после свержения супруга, Петра III) узурпировавшей престол.

Охлаждение между ним и Екатериной II увеличилось после того, как императрица взяла к себе на воспитание двух его сыновей: Александра и Константина. Окончательный же разрыв произошёл на почве различных взглядов матери и сына на многие вопросы государственного управления. Екатерина вела войны и приобретала новые земли, наследник выступал против этого; она не скупилась на милости к фаворитам, он считал, что „доходы государственные — государства, а не государя“. Ей, считавшей себя продолжательницей дела Петра Великого и состоявшей в переписке с Вольтером и Дидро, осмеливались напоминать, что свобода „не иным приобретается, как воспитанием, но оное не может быть иным управляемо, как фундаментальными законами, а сего последнего нет“; ей прозрачно намекали, что дело подданных (имелись в виду временщики) не управлять государством, а точно выполнять монаршьи инструкции и что только такой порядок ведения государственных дел может „дать им способ быть хорошими, отняв способ быть дурными“.

У Екатерины II не оставалось другого выбора, как отстранить Павла от власти, чтобы не увидеть разрушения всего ею созданного. Павел негодовал, впал в подозрительность, жаловался на несправедливость матери к нему; а когда Екатерина подарила ему Гатчину, он совершенно удалился от петербургской придворной жизни и замкнулся в кругу немногих друзей и единомышленников.

В Гатчине Павел выстроил школу, больницу и четыре церкви для разных вероисповеданий, приняв содержание духовенства на свой счёт. Чтобы дать населению заработок, завёл стеклянный и фарфоровый заводы, суконную фабрику и шляпную мастерскую, часто помогал крестьянам деньгами и землёй. Но самым любимым его делом было устройство своей маленькой армии по прусскому образцу. Гатчина стала для него моделью идеального государства, в которое он собирался превратить Россию после вступления на престол.

У императрицы созрел план устранить Павла от престола и передать верховную власть любимому внуку Александру. Когда Павел узнал об этом намерении матери, его душевное состояние стало ещё тяжелее. Он стал подозревать в покушении на свои права всех окружающих, и особенно Александра, хотя тот ясно дал понять отцу своё несочувствие планам бабки. „Объясните мне наконец, отчего это в других европейских монархиях государи спокойно вступают на престол один за другим, а у нас иначе?“ — горячился Павел перед французским послом Сегюром, заехавшим в 1789 году проститься с наследником перед отъездом во Францию.

Сегюр сказал, что причина этого — недостаток закона о престолонаследии, право царствующего государя назначать себе преемника по своей воле, что служит источником замыслов честолюбия, интриг и заговоров. „Да, надобно об этом подумать!“ — отвечал Павел. Следствием этих раздумий стало составление им закона о престолонаследии, опубликованного в день коронации Павла. Этот закон положил конец столетней неразберихе на российском престоле.

Екатерина умерла, не успев осуществить своих намерений передать власть Александру. Кончина императрицы и воцарение Павла произвели потрясающее впечатление в Петербурге. На пути из Гатчины в Петербург Павел поминутно встречал курьеров, посланных разными лицами оповестить его о смерти матери. Казалось, в столице не осталось ни одной души, кто бы не послал нарочного к наследнику, стараясь заслужить этим его милость. Даже придворный повар с рыбным подрядчиком, скинувшись, наняли курьера и послали его к Павлу.

Первым естественным побуждением Павла было установить лучший порядок в государственных делах, чем тот, который существовал при Екатерине II. Он развил кипучую деятельность. Впоследствии очевидец описывал начало царствования Павла так: „Царь сам за работой с ранней зари, с 6 часов утра. Генерал-прокурор… каждый день отправлялся с докладом во дворец в 5½ часов утра. Мир живёт примером государя. В канцеляриях, в департаментах, в коллегиях, везде в столице свечи горели с пяти часов утра. С той же поры в вице-канцлерском доме, что было против Зимнего дворца, все люстры и комнаты пылали. Сенаторы с 8 часов сидели за красным столом“.

Об энергии Павла можно судить хотя бы по тому факту, что за время его правления было издано более двух тысяч законодательных актов. В среднем он принимал 42 закона в месяц. Эта активная законодательная деятельность не могла сравниться ни с царствованием Екатерины, ни с правлением Петра Великого. При Павле началась военная реформа‚ подготовившая армию к войне 1812 года‚ был пересмотрен закон о престолонаследии, были предприняты первые шаги в ограничении помещичьей власти и первый шаг к отмене крепостного права… Им заложены основы всего законодательного корпуса Российской империи. Его преобразования оказали значительное влияние на государственное устройство будущей России».

«Интересно, что ни один закон „психически больного царя“ не был отменён его последователями.

Эти реформы не могли не вызвать ненависти у дворянства екатерининской эпохи. „Но для меня не существует партий и интересов, кроме государства! — говорил Павел. — При моём характере мне тяжело видеть, что дела идут вкривь и причиною тому небрежность и личные виды. Я желаю лучше быть ненавидимым за правое дело, чем любимым за дело неправое“. Эти слова Павла Петровича могли бы охарактеризовать и основное содержание политики Петра Великого.

Однако в отличие от своего державного прадеда Павел стал первым российским императором, который смягчил церковную политику. До него, начиная с Петра I, она была направлена на ущемление прав Церкви во имя государственных интересов. С восшествием Павла Российская церковь получила определённые надежды на религиозное возрождение. Император был неравнодушен к православию. Его законоучитель и духовный наставник митрополит Платон, венчавший потом Павла на царство, так писал о его вере: „Воспитанник, по счастью, всегда был к набожности расположен и рассуждение ли, разговор ли относительно Бога и веры были ему всегда приятны. Сие ему внедрено было с млеком покойною императрицей Елизаветой Петровной, которая горячо любила его и старалась воспитывать в вере“. Он увеличил вдвое оклады духовенству, утвердил ходатайство Синода об отмене телесных наказаний священникам, узаконил меры для обеспечения вдов и сирот духовного сословия. Впервые со времён екатерининской секуляризации епархиям и монастырям были выделены земельные угодья. При Павле создаются духовные академии в Петербурге и в Казани, а также открываются несколько новых семинарий.

Как-то Павел рассказал о своём видении державного прадеда: „Во сне ли это было или наяву, не знаю. Это случилось во время ночной прогулки по Петербургу, когда я был ещё цесаревичем. Ко мне подошёл незнакомец, закутанный в плащ. От него веяло холодом, словно он был сделан изо льда. Незнакомец сказал глухим и печальным голосом: „Бедный Павел! Бедный царевич!.. Прими мой совет: не привязывайся сердцем ни к чему земному, ты недолгий гость в этом мире… Живи честно и справедливо, по совести. Помни, что угрызения совести самое страшное наказание для великих душ“. Лишь уходя, он показал своё лицо — это был Пётр I!“. Всю жизнь Павел вспоминал это видение, стараясь жить по совету своего прадеда. Однако это стремление Павла сталкивалось со стеной непонимания окружавших его людей, тех, кто, по словам историка, „раскинулся слишком широко, кто должен быть стеснён и обуздан ради бесправных и слабых“. Это непонимание в конечном итоге привело к злодейскому убийству государя».

«При вступлении на престол император дал торжественное обещание сохранять и поддерживать мирные отношения с другими государствами. Были также отменены не только военные приготовления против Франции, но и рекрутский набор на 1796 год. Вождям польского восстания была объявлена амнистия. Костюшко получил предложение вступить в русскую службу, от чего он отказался и уехал на родину, получив на поезд около 100 тысяч рублей из кабинета его величества; Потоцкому было пожаловано 1000 душ. Не были забыты и русские политзаключённые — Радищев и Новиков, получившие свободу.

Много иронии и негодования было потрачено историками и писателями на указы Павла о запрете носить французские костюмы. Но регламентация одежды была в то время обычным правом государя, и не только в России. Выколачиванием французского духа из подданных занимался не один он — таково было общее состояние политической мысли того времени: думали, что революции можно запретить.

К числу исторических анекдотов обычно относят и посылку казаков на завоевание Индии. Но в то время планы военной экспедиции в английскую Индию посещали головы многих государственных деятелей и кондотьеров. Достаточно сказать, что египетский поход Наполеона был лишь подготовительным этапом для проникновения в Индию; первый консул готов был поддержать и это начинание царя, но Павел твёрдо решил пожать лавры единолично.

Примерно тогда же французскому правительству было представлено на рассмотрение два проекта изгнания англичан из Индии. Автор одного из них для успешного исхода дела считал достаточным восьми судов с трёхтысячным десантом. Конечно, этот проект выглядел авантюрой, но авантюрой не безнадёжной. Военные силы англичан в Бенгалии состояли всего-навсего из двух тысяч солдат и тридцати тысяч сипаев — туземцев, обученных европейским приёмам ведения войны, — чья верность британской короне была весьма сомнительна. Поэтому, посылая в Индию 40 донских полков (22 507 человек при 24 орудиях), Павел отнюдь не рисковал стать посмешищем всего света».

«Вообще политику Павла, внешнюю и внутреннюю, часто называли непредсказуемой и произвольной. Действительно, на первый взгляд может показаться, что она целиком зависела от его минутной прихоти. Но прихоти Павла имели в своей основе старомодное чувство рыцарской чести чуть ли не в средневековом его значении. Он желал быть монархом, чьи действия определяют не „интересы“, не „польза“, тем более не „воля народа“, а исключительно высшие понятия чести и справедливости. Именно исходя из этих соображений он стал гроссмейстером ордена св. Иоанна Иерусалимского, или так называемого Мальтийского ордена».

«Говоря о странных на первый взгляд указах Павла, не следует забывать, что многие из них намеренно искажались заговорщиками, во главе которых стоял не кто-нибудь, а государственный канцлер Никита Панин и генерал-губернатор Петербурга граф фон дер Пален, то есть лица, державшие в своих руках внешнюю политику страны и внутренний порядок в столице. Пален позже сам с удовольствием откровенничал о том, какими средствами он вызывал недовольство царём.

Так, воспользовавшись одной из светлых минут в настроении Павла, он выпросил у него амнистию всем высланным из столицы офицерам. Таким образом он вернул в Петербург своих сообщников — свергнутого фаворита Екатерины графа Платона Зубова и его братьев Николая и Валериана, а также генерала Беннигсена. Остальных опальных офицеров он распорядился не пускать в город, и они, оставшись без куска хлеба, возвратились назад, кляня Павла на все лады и сея смуту по всей России. Судя по всему, Пален приложил руку и ко многим другим несправедливостям, совершённым якобы Павлом. Недаром конец 1798 года, когда генерал-губернатор находился в отъезде, современники отметили как наиболее спокойный период царствования Павла.

С не меньшим коварством Пален и Панин привлекли к заговору великого князя Александра. Они сообщали ему о том, что отец будто бы готовится заключить его в тюрьму, пугали революцией, которая, по их словам, вот-вот готова вспыхнуть, и т. д. Пален с циничной откровенностью признавался: „Но я обязан в интересах истины сказать, что великий князь Александр не соглашался ни на что, не потребовав от меня предварительно клятвенного обещания, что не станут покушаться на жизнь его отца; я дал ему слово: я не был настолько лишён смысла, чтобы внутри взять на себя обязательство исполнить вещь невозможную; но надо было успокоить щепетильность моего будущего государя, и я обнадёжил его намерения, хотя был убеждён, что они не исполнятся“.

Зная всё это, не хочется повторять вздорные обвинения Павла в том, что он был излишне подозрительным государем. Как видим, для подозрений у него были все основания.

Сам образ действий заговорщиков в роковую ночь 11 марта свидетельствует о том, что это были не патриоты, защищавшие общество от тирана, а кучка перепившихся гвардейских шалопаев, мстящих Павлу за личные страхи и обиды. Две колонны цареубийц, по шестьдесят человек каждая, направились к Михайловскому замку прямо с попойки. Все офицеры были сильно навеселе, многие едва держались на ногах. На выходе Пален напомнил им: „Господа, чтобы приготовить яичницу, необходимо разбить яйца“.

Проводником второй колонны, во главе которой находился Беннигсен и братья Зубовы, был адъютант Преображенского полка Аргамаков, ежедневно подававший Павлу рапорт и потому знавший все тайные ходы дворца. С фонарём в руке он повёл заговорщиков сначала в Летний сад, потом по мостику — в дверь, сообщавшуюся с садом, далее по лесенке, которая привела их в маленькую кухоньку, смежную с прихожей, перед спальней царя.

Здесь, сидя и прислонившись головой к печке, безмятежно спал камер-гусар. По пути колонна Зубовых и Беннигсена сильно поредела, теперь с ними оставалось только четыре человека, которые со страху набросились на спящего гусара; один из офицеров ударил его тростью по голове, и тот спросонья поднял крик.

Заговорщики пришли в замешательство и остановились, ожидая, что их немедленно схватят. Четырёх офицеров простыл и след, Платон Зубов стоял едва живой, не в силах сделать шагу. Беннигсен схватил его за руку: „Как, князь? Вы довели нас до этих дверей и теперь хотите отступить? Мы слишком далеко зашли. Бутылка откупорена, её надо выпить, идём!“ (Видимо, вследствие обильного ужина всех заговорщиков в эту ночь посещали гастрономические метафоры.)

Его хладнокровие ободрило Зубовых; они направились в спальню царя. Но здесь их ожидало новое, ещё более сильное потрясение: кровать Павла была пуста! Уже считая себя мертвецами, Зубовы и Беннигсен принялись шарить по комнате и вдруг за одной из портьер — той, которая прикрывала дверь, ведущую в комнату императрицы, они обнаружили бледного Павла, стоявшего перед ними в одной ночной рубашке. (Дверь в спальню императрицы оказалась закрытой по приказу самого Павла: таким образом, он своими руками устроил себе ловушку.)

Держа шпаги наголо, заговорщики объявили: „Вы арестованы, Ваше величество!“ В эту минуту вошёл один из офицеров и шепнул Зубову на ухо, что его присутствие необходимо внизу, где опасались прибытия Преображенского полка, солдаты которого были привязаны к Павлу. Он вышел. Между тем комната стала наполняться офицерами из числа тех, кто входил во вторую колонну. Павел недоумённо смотрел на них.

— Арестован? Что это значит — арестован? — только и мог сказать он.

Один из офицеров закричал на него:

— Ещё четыре года тому назад следовало бы с тобой покончить!

— Что я сделал? — слабым голосом возразил Павел.

Взяв у него бумагу с подписью об отречении, Беннигсен направился к дверям, сказав царю: „Оставайтесь спокойным, Ваше величество, дело идёт о вашей жизни!“ Но, выйдя в коридор, он снял с себя шарф и отдал одному сообщнику со словами: „Мы не дети, чтоб не понимать бедственных последствий, какие будет иметь наше ночное посещение Павла для России и для нас“.

Офицеры, оставшиеся в комнате, всячески поносили того, от кого натерпелись столько страху, но никто ещё не осмеливался коснуться его. Мертвецки пьяный граф Николай Зубов (зять Суворова), человек атлетического сложения, прозванный „Алексеем Орловым из рода Зубовых“, подал пример другим, ударив царя в левый висок массивной золотой табакеркой. После этого ничто не могло удержать пьяную толпу, озверевшую от недавнего испуга. Царя повалили на пол и набросили ему на шею шарф Беннигсена. Однако Павлу удалось просунуть руку между шарфом и шеей. Выпучив глаза, он хрипел:

— Воздуху!.. Воздуху!..

В этот момент он заметил красный мундир одного из офицеров, который носили конногвардейцы, и, думая, что это великий князь Константин, их полковник, распоряжается его убийством, завопил:

— Пощадите, ваше высочество, пощадите из сострадания! Воздуху, воздуху!..

Это были последние его слова. Судьбе было угодно, чтобы он умер, виня в своей смерти того из сыновей, который не имел к ней никакого отношения.

Заговорщики схватили его руку, один из них вскочил на живот царю, другие принялись тянуть за концы шарфа. Даже тогда, когда они убедились, что Павел мёртв, многие ещё продолжали стягивать петлю, а другие, обезумев, принялись пинать труп. В это время Беннигсен, слышавший шум и вопли, раздававшиеся из спальни царя, спокойно разгуливал по галерее со свечой в руках, рассматривая висевшие на стенах картины.

Наутро подданные империи узнали, что император Павел Петрович внезапно скончался накануне от апоплексического удара. Мы хорошо знаем, что обыкновенно скрывается за подобного рода формулировками. Странно только, что мы до сих пор смотрим на Павла глазами дворян, обиженных на него тем, что им запретили носить круглые французские шляпы».

Одни называют Павла I оболганным «русским Гамлетом», другие считают вздорным самодуром и деспотом. Доктор исторических наук, руководитель Школы исторических наук факультета гуманитарных наук Высшей школы экономики Александр Каменский считает:

«Оба этих суждения вполне справедливы и не противоречат друг другу. Всё зависит от того, под каким углом зрения его рассматривать. Если говорить о Павле I как о человеке, то у него действительно сложилась тяжёлая и трагическая судьба, отягощённая гибелью в детстве отца и сложными отношениями с матерью (отсюда его нервозность и раздражительность). Но вторая оценка тоже объективна. Как государственный деятель Павел был типичным самодуром. Не столько деспотом, а именно самодуром на троне. По крайней мере именно так на него смотрели многие современники.

Эта традиция идёт ещё от Николая Карамзина. В 1811 году в своей „Записке о древней и новой России“ он писал про убитого десять лет назад Павла I, что тот „хотел быть Иоанном IV; но россияне уже имели Екатерину II, знали, что государь не менее подданных должен выполнять свои святые обязанности“.

Конец XVIII века — это эпоха серьёзных перемен, но российский император не понимал и не принимал их. Он был потрясён драматическими событиями Великой французской революции и стремился во что бы то ни стало оградить Россию от её влияния. Павел I искренне верил, что можно остановить время, ничего не меняя. Как мы знаем, таких правителей и сейчас немало в современном мире. Но исторический опыт показывает, что подобный путь всегда ведёт в тупик.

Главным методом Петра I было насилие, носившее широкий и всеохватный характер. Это, кстати, очень не одобряла Екатерина II, хотя она и объясняла такую политику особенностью Петровской эпохи и сложностью стоящих перед тогдашней Россией задач. Но для Павла I ключевым понятием было не столько насилие, сколько дисциплина и порядок. В империи все должны ему беспрекословно подчиняться и служить — вот ключевой тезис его царствования. Он искренне не понимал, что в конце XVIII века нельзя править такой огромной страной самолично, без опоры на кого-либо.

К тому же Павел I имел весьма архаичное представление о сущности верховной власти. Он воспринимал себя средневековым монархом, окружённым благородными и беззаветно преданными ему рыцарями. Разумеется, такой идеал никак не соответствовал окружающей его реальности. Но Петру I такой романтический и сакральный образ государя был чужд. Наоборот, он постоянно позиционировал себя как слугу отечества.

Екатерина считала, что чем больше люди смогут сами решать свои проблемы, тем меньше они захотят бунтовать. И она оказалась права, хотя Павел думал иначе и подобные нововведения посчитал опасными для своей самодержавной власти. Тем более у него перед глазами был пример революции во Франции, которая тоже началась с робких попыток ограничить абсолютную власть короля.

Во второй половине XVIII века понятия „самодержавие“ и „самовластие“, которые мы теперь друг от друга не отличаем, в головах людей чётко разделялись. Самодержавие считалось законной формой политической организации, а самовластие было синонимом деспотического самодурства.

Самодурство — это нежелание и неспособность правителя обрести прочную опору своей власти в элите. Как результат — нестабильность внутри правящего класса, представители которого теряли уверенность в завтрашнем дне. Но мириться с произволом монарха, как это было при Петре I, они уже не хотели. Это были совсем другие люди, выросшие в царствование Екатерины II и впитавшие в себя дух эпохи Просвещения. Они уже ощущали себя личностями, а не бесправными подданными самодержца.

Итальянский и Швейцарский походы А. В. Суворова 1799 года являлись частью войны Второй коалиции, где Россия и Великобритания были союзниками в борьбе с наполеоновской Францией. По вине австрийских союзников русский экспедиционный корпус в Швейцарии оказался на грани разгрома, которого удалось избежать благодаря полководческому таланту Суворова, а также мужеству и героизму русских солдат и офицеров. После захвата Мальты адмиралом Г. Нельсоном в 1800 году Павел I вышел из коалиции, разорвал отношения с Великобританией и стал готовиться к войне с ней в союзе с Францией.

Круглые шляпы, фраки и вальс тогда ассоциировались с ненавистной „французской заразой“, как тогда было принято говорить. Запреты на выезд и чтение иностранных книг имели те же причины — оградить русских людей от „гниющего Запада“ (хотя это словосочетание появилось гораздо позже, при Николае I).

Император своей экстравагантностью, взбалмошностью и непоследовательностью просто всем надоел. Свою роль сыграл резкий поворот во внешней политике, когда Павел I разорвал отношения с Англией. После этого он не просто стал готовиться к войне с ней, но и даже успел послать донских казаков завоёвывать Индию.

Это вызвало острое недовольство среди русских помещиков и купцов. Они терпели огромные убытки, поскольку именно Великобритания тогда была основным внешнеэкономическим партнёром России. Кстати, аналогичная ситуация повторилась в 1807 году, когда после заключения Тильзитского мира с наполеоновской Францией наша страна была вынуждена присоединиться к континентальной блокаде.

Но и без этого к 1801 году в русском обществе накопилось глухое раздражение Павлом I. Это заметно даже по переписке цесаревича Александра Павловича со своим воспитателем Лагарпом. В одном из писем наследник престола прямо писал о самовластии своего отца и пагубности его безумной политики для будущего России. Но переворот 1801 года всё-таки отличался от событий 1762 года своим масштабом. Если в свержении Петра III участвовали только гвардейские полки в Петербурге, то заговор против Павла I вышел далеко за пределы столицы.

Имеются конспирологические версии, что главным вдохновителем заговора стал бывший английский посол в Петербурге Чарльз Уитворт. Даже в русской Википедии про него написано, что он „поддерживал связь с англофильски настроенным кружком русских вельмож во главе с опальными братьями Зубовыми и их сестрой Жеребцовой“, через которых „содействовал организации убийства Павла I“.

Граф Платон Зубов, последний фаворит Екатерины II, и его братья без всякого английского посла имели все основания ненавидеть Павла I и плести против него интриги. Возможно, Уитворт с кем-то из них контактировал, но его роль была второстепенной. Я даже так скажу: называть высокопоставленных русских вельмож марионетками английского посла — это и есть настоящая русофобия. Потому что таким образом русским людям вообще отказывается в субъектности, в праве на свою волю и своё мнение.

Тут важно другое: заговор был бы невозможен без согласия цесаревича Александра Павловича. Единственным его условием было сохранить жизнь отцу, и ему это пообещали. Известно, что потом гибель Павла I нанесла ему глубочайшую психологическую травму на всю оставшуюся жизнь.

Так получилось спонтанно. В немалой степени этому способствовало то, что заговорщики перед тем, как проникнуть в Михайловский замок, основательно напились для храбрости. Когда они ворвались в покои Павла I с требованием отречься от престола, между ними и государем возникла ожесточённая перепалка. Император категорически отказался выполнять их требования, стал кричать и размахивать руками. После этого один из заговорщиков (скорее всего, кто-то из братьев Зубовых) и нанёс ему знаменитый удар табакеркой по голове.

Тут надо понимать, что отказ Павла I подписывать отречение не оставлял заговорщикам иного выбора. Что им было после этого делать: развернуться и разойтись?

Желание дать России конституцию и объявить республику в тот момент стало для Александра своего рода идеей фикс. Этих планов Александр I не оставлял на протяжении всей дальнейшей жизни (достаточно вспомнить, как в 1809 году он сохранил конституцию в Финляндии и в 1815 году ввёл её в Польше). Но его беда была в том, что после воцарения он попал в ловушку. Действовать напролом, как Пётр I или его отец Павел I, молодой государь не мог и не хотел.

Поэтому сразу после прихода к власти он создал Непременный совет и Негласный комитет, через которые и пытался осуществить свои преобразования. Александр I понимал, что конституция в России несовместима с крепостным правом. Но даже робкие предложения императора по его смягчению никто из придворных не поддержал. Наоборот, довольно быстро Александр I убедился, что в этом вопросе он натолкнулся на глухую стену всеобщего сопротивления.

Хотя были и другие причины, не позволившие Александру I осуществить свои радикальные реформаторские планы. Например, после победы над Наполеоном Россия оказалась связана обязательствами внутри Священного союза — коалиции европейских монархов для сохранения традиционного миропорядка и борьбы с революционным движением. Это был своего рода прообраз системы коллективной безопасности в Европе, созданный, кстати, по личной инициативе российского императора. В этих условиях вряд ли можно было надеяться на установление в России республики и конституции.

Все последующие Романовы, принимая те или иные решения, наверняка оглядывались на уроки павловского правления, особенно на его финал.

Павел I царствовал четыре года, четыре месяца и четыре дня. Это далеко не самое длительное правление в истории нашей страны стало переходным временем между эпохами Екатерины II и Александра I, между русскими XVIII и XIX столетиями. То, что для самого императора Павла Петровича оно закончилось так трагически, как ни странно, свидетельствует о зрелости тогдашнего русского общества.

Оно обрело достоинство и отказалось терпеть на троне самодура. Но я снова повторю, что ввиду отсутствия в то время каких-либо легитимных каналов обратной связи между обществом и верховной властью это сопротивление не могло проявиться иначе, как в такой искажённой и уродливой форме».

После последнего в истории России дворцового переворота и убийства Павла на престол взошёл его сын Александр I — и пообещал, что при нём всё будет «как при бабушке».

— Итак, — подвёл итог Семён, — можно сказать, что на всём протяжении российской истории от времени создания Российского государства до императора Александра Первого власть бралась путём переворотов и кровопролитий. Следовательно, все те, кто захватывал власть, были бандитами.

— Уж прямо-таки бандитами? — возразил Аркадий.

— Конечно. Согласно статье 77 УК РСФСР, бандитизм — организация вооружённых банд с целью нападения на государственные, общественные учреждения или предприятия либо на отдельных лиц, а равно участие в таких бандах и совершаемых ими нападениях.