Если вы приедете на Северный вокзал Парижа и покинете его через боковой выход, то попадете на длинную, узкую и прямую улицу, которая постепенно поднимается в сторону Монмартра.

Это улица Фобур Сан-Дени.

Она безобразна и вызывает уныние: вдоль этой улицы стоят высокие и угрюмые жилые дома, закопченные дымом паровозов, а также захудалые лавчонки и жалкие конторы.

В нижнем конце ее, напротив вокзала, находится пять или шесть ничем не примечательных кафе. Ни одно из них не вызывает желания зайти и приятно провести часок за кружкой пива или стаканчиком перно. Их посещают главным образом приезжие и служащие вокзала по пути на работу или домой.

Пожалуй, самым незаметным из этих кафе является небольшой бар под названием «О’Шассер»[1]. Наверное, это название было дано ему еще в давние времена, чтобы завлечь отъезжавших с этого вокзала охотников.

Зажатый между двумя более крупными и шикарными заведениями, бар «О’Шассер» выглядит довольно скромно. Вход в него настолько узок, что посетители с трудом протискиваются между оцинкованной стойкой и столиками. В конце бара имеется небольшое, частично отгороженное пространство и дверь с надписью: «Туалет». Можно было бы пройти мимо подобного заведения сотни раз и не заметить его, если бы не одна привлекающая внимание деталь. Это небольшая мраморная доска, прикрепленная к наружной стене дома, на которой вырезано:

Событие, увековеченное на мраморной доске, было одновременно и концом и началом: концом исключительно смелых и успешных действий, сопряженных с огромной опасностью для жизни, и началом мучений, которые, очевидно, могли иметь лишь один исход.

Эта книга рассказывает и о смелых действиях, и о мучениях. То, что она появляется так много лет спустя после описываемых событий, объясняется постоянной необходимостью напоминать нам о тех подвигах, которые способны совершить люди, а также о жертвах, принесенных во имя свободы.

Здесь рассказана правда, и каждое описываемое событие подтверждено свидетелями или же самими действующими лицами, большинство из которых еще живы.

В тот жаркий летний день казалось, что парижанами овладело скорее чувство безразличия к происшедшему, чем сильное волнение: они явно не были в ужасе от катастрофы, но покорились ей.

Такова реакция нации, которая потерпела поражение еще до того, как началось сражение. Люди испытывали чуть ли не облегчение из-за того, что неизбежный конец наступил так быстро: уж лучше быть нокаутированным сразу, чем подвергаться жестокому избиению в течение всех десяти раундов.

А теперь, когда все осталось позади, можно было заняться своими собственными делами. По крайней мере, так тогда казалось.

Настоящей паники не было даже тогда, когда столбы белого дыма, поднимавшиеся из дворов Кэ д’Орсэ, свидетельствовали о свершении этого пустого ритуала обреченной столицы — сжигании национальных архивов одетыми во фраки привратниками министерства иностранных дел.

Уже было известно, что правительство покинуло Париж, и парижане — по крайней мере те из них, кто имел возможность, — готовились поступить так же и теперь осторожно паковали или прятали свое наиболее ценное имущество, будто собираясь в длительный отпуск.

В большей части города царила какая-то странная тишина. Так бывало во второй половине дня по воскресеньям перед открытием кинотеатров. Все магазины и большая часть кафе были закрыты, однако по бульварам прогуливались горожане, будто все дела были ими уже сделаны.

В наиболее богатых районах города до отказа загружались автомобили. Грузились не только личные вещи, но и серебро, дорогие ковры и произведения искусства.

На Лионском и Аустерлицком вокзалах не столь зажиточные беженцы, выстроившись в длинные очереди и рассевшись на чемоданах, с надеждой ждали поездов. Зловещее густое облако дыма, поднимавшееся над разбомбленным нефтезаводом, медленно гнал на восток легкий летний ветерок.

В центре по изучению механики, баллистики и оружия — государственном учреждении для испытания опытных образцов вооружения, где Мишель работал с начала войны, — всем сотрудникам еще несколько дней назад было приказано эвакуироваться. Им предстояло самостоятельно добираться до военного завода фирмы Брандт в городе Тюль. В случае необходимости они могли задержаться в пути в Ла-Фьерте-Сан-Обене, где находился другой завод фирмы Брандт.

Мишель уже успел отправить свою семью в провинцию и не торопился с отъездом. В отличие от большинства французов он никак не мог свыкнуться с мыслью, что война проиграна столь быстро.

Он сражался с немцами во время первой мировой войны, уйдя добровольцем в армию в возрасте семнадцати лет, и был награжден «Военным Крестом». Он знал боевые качества французского солдата в никак не мог понять, почему так быстро и почти без боя были оставлены один за другим естественные оборонительные рубежи Франции.

Лишь когда Мишель узнал, что немцы форсировали Уазу и находятся в Персан-Бомоне, в сорока километрах от Парижа, он понял, что война проиграна.

Он помешкал еще немного и с большой неохотой стал готовиться к отъезду. Но когда на бульварах показались первые грузовики с отступающими солдатами, Мишель понял, что пора бежать. У него не было ни автомобиля, ни велосипеда; городской транспорт не работал, и все средства передвижения были реквизированы. Мишелю ничего не оставалось делать, как идти пешком.

Поскольку Мишелю пришлось отправляться в путь налегке, сборы были недолгими: смена белья, набор инструментов и несколько семейных фотографий, взятых в последнюю минуту. Со временем выяснилось, что фотографии он захватил зря. Около семи часов вечера 13 июня 1940 года он запер дверь своей квартиры и отправился в путь.

В течение всего дня полицейские автомашины с громкоговорителями курсировали по городу и увещевали жителей остаться. Но это лишь послужило для парижан сигналом к массовому бегству из города. Подсчитано, что в течение той недели столицу Франции покинуло около миллиона человек.

Избегая главных улиц, Мишель добрался до Потерн-де-Пёплье, где вышел на шоссе, ведущее в Орлеан. Все улицы были забиты людьми, идущими в том же направлении. У ворот какой-то фабрики рабочие садились в грузовики фирмы.

За Орлеанской заставой давка усилилась. Казалось, она увеличивалась с каждой минутой, по мере того как основной поток беженцев вырастал за счет притока людей из боковых улиц. Пешеходы, велосипедисты, автомобили и ручные тележки сбились в кучу и двигались черепашьим шагом. Временами в небе слышался гул самолета.

Прошагав около двух часов, Мишель добрался до Круа-де-Берни, расположенного сразу же за окраиной Парижа, там, где шоссе № 20 пересекается с другой крупной магистралью. Теперь это центр быстро растущего пригорода, но двадцать лет назад упомянутый район был лишь частично застроен редкими рядами домишек, стоявших среди пустырей.

Метрах в пятидесяти от перекрестка возвышалось несколько домов и лавок, около которых и остановились на ночь многие беженцы. Те, кто мог, спали в кузовах автомашин или на их крышах, а остальные расположились прямо на земле. Два единственных кафе оказались закрытыми. Мишель понял, что здесь он не сможет рассчитывать на гостеприимство.

Пройдя немного дальше, Мишель увидел участок между двумя домами, огражденный забором, и решил, что вряд ли сумеет найти лучшее место для отдыха.

Мишель ничего не ел с двенадцати дня, а с собой у него было лишь немного хлеба. Это и составило его скромный ужин.

Через открытое окно одного из домов доносились звуки парижского радио, и около репродуктора собралась кучка людей послушать новости. Незадолго до полуночи объявили, что премьер-министр Поль Рейно выступит с обращением к народу.

Выступление премьер-министра было кратким и касалось главным образом отрицательного ответа президента Рузвельта на просьбу Франции о помощи. Премьер-министр огласил полный текст ответа. В заключение он выразил уверенность в том, что Франция «воскреснет».

Эта последняя фраза показалась Мишелю зловещей: ведь воскресают только мертвецы.

Никаких сообщений о ходе боевых действий не последовало, за исключением лишь того, что Париж был объявлен «открытым городом», да никто и не ждал особых новостей. Все прекрасно понимали, что это конец, хотя никто еще не мог предвидеть, что принесет Франции будущее.

Мишель вернулся к месту своего ночлега и проспал несколько часов, несмотря на то что у него замерзли ноги.

В пять утра его разбудили выстрелы. Шоссе, накануне забитое беженцами, теперь было безлюдным. Ставни домов закрыты. Вокруг — ни души. Мишеля пронизало неприятное чувство полнейшего одиночества, будто он оказался последним живым человеком на земле.

Осмотревшись, Мишель вдруг увидел, что он не одинок. На перекрестке, направив орудие в его сторону, стоял огромный танк с черно-белой свастикой на борту.

Пока Мишель, охваченный скорее любопытством, чем страхом, смотрел на танк, появились два французских солдата. С винтовками в руках, пригнувшись, они пробежали вдоль стены. Танк открыл огонь. Мишель понял, что пора уходить.

Стараясь не попасть в поле зрения танкиста, Мишель перелез через забор, пересек несколько дворов, вышел к небольшой речушке и пошел вдоль ее берега, пока она не вывела его на шоссе, которое по-прежнему было забито людьми, двигавшимися в одном направлении.

По шоссе шла рота солдат. Вид у них был усталый. Мишель приблизился к офицеру и зашагал рядом.

— Скажите, пожалуйста, — спросил он, — что происходит?

Офицер пожал плечами:

— Понятия не имею. Мы идем из Лилля вот уже восемь суток. Солдаты от усталости с ног валятся.

— Куда вы направляетесь?

— Не знаю. Пытаемся отыскать свой батальон. А где он — неизвестно.

— Да. Искать его по всей Франции трудно.

— Советую не идти по шоссе. Его уже бомбили, и самолеты наверняка вернутся.

Мишель послушался совета и весь день шел по проселочным дорогам. На полях зрели хлеба. Работавшие на них мужчины и женщины как будто не знали, что творится вокруг. Они безучастно поглядывали на Мишеля. К ночи Мишель так устал, что решил прилечь в канаве, да так и уснул там.

Проснувшись, Мишель стал обдумывать свое положение. Он прошел лишь пятьдесят километров, а всего ему предстояло пройти пятьсот, но уже успел устать и стереть ноги. Он убедился, что надеяться на то, что его кто-то подвезет, не приходилось. К тому же машины ехали не намного быстрее пешеходов и могли попасть под бомбежку. Мишель решил идти к ближайшей железнодорожной станции, которая находилась в местечке Этам.

Билетная касса оказалась закрытой, но на платформе было много людей, главным образом солдат.

Когда Мишель вышел на платформу, какая-то женщина, увидев его, стала показывать на него пальцем и истерически кричать:

— Вот он! Вот он, парашютист!

Мишелю показалось, что она показывает на кого-то другого, и обернулся. В тот же момент раздался выстрел. Стоявший рядом с ним солдат вскрикнул и упал на землю. Оглянувшись, Мишель увидел, как другой солдат опускает винтовку.

Кричавшая женщина в изнеможении упала на лавку, а раненый солдат присел, держась за бедро. Все сгрудились вокруг них. Мишель решил, что нужно поскорее уйти из этого беспокойного места, и быстро зашагал прочь. Он свернул в первый же переулок и не замедлял хода, пока не почувствовал себя в безопасности.

Вскоре дорога привела его к железнодорожному переезду. Шлагбаум был опущен. Перед ним рабочие расчищали путь, заваленный спутанными электрическими проводами. За работой наблюдала группа зевак, собравшихся на соседнем поле. Стоявший на путях поезд, по-видимому, должен был отправиться в нужном для Мишеля направлении, и он подумал, что было бы неплохо забраться в один из вагонов и проехать хотя бы часть пути.

Пока Мишель думал об этом, в воздухе послышался гул моторов, и вскоре показался небольшой самолет, летевший довольно низко. Мишель видел, как от него отделились три черных предмета. Через несколько секунд совсем близко от него раздались два взрыва.

Женщина, которая находилась всего в нескольких метрах от Мишеля, при приближении бомбардировщика бросилась на землю и теперь лежала без движения. Даже не подходя к ней близко, Мишель понял, что она убита.

Немного дальше лежал мужчина. Мишель подошел к нему и заметил, что тот ранен в ногу. Перевязав рану и наложив жгут, Мишель с помощью двух других мужчин отнес раненого к дороге, по которой густой толпой двигались беженцы. Прошло довольно много времени, пока Мишелю удалось остановить военную машину и уговорить водителя взять раненого и доставить его в ближайшую больницу.

Тут Мишель вспомнил, что только две из трех бомб взорвались. Он вернулся на поле, где упали бомбы. Подобрал палку, привязал к ее концу тряпку и подошел к бомбе, намереваясь воткнуть палку рядом с ней и тем самым обозначить опасное место.

Увидев это, стоявшие рядом люди стали кричать, чтобы он не подходил к бомбе. Но Мишель не послушал их и все же установил предупреждающий знак. Но это было уже слишком, с точки зрения честных граждан. По их мнению, действиям Мишеля можно было дать только одно объяснение — он являлся вражеским агентом.

Мишель не заметил, как это началось, но через мгновение он оказался в центре орущей толпы. Его били, толкали, царапали, наконец сорвали одежду и повалили на землю.

Пока Мишель лежал на земле, с него сорвали остатки одежды и вытряхнули содержимое портфеля. Какой-то мужчина схватил одну из выпавших семейных фотографий — снимок его деда в годы первой мировой войны, — потряс ею в воздухе и завопил: «Вот вам его любимый фюрер!»

Услышав это, один из напавших на Мишеля — верзила в кожаной куртке и берете — достал пистолет и приставил дуло к виску Мишеля. Если раньше Мишель пытался оправдываться, то теперь решил, что лучше всего помолчать.

В этот момент Мишель заметил проходившую по шоссе группу сенегальских солдат. Стараясь не выдать своего волнения, он тихо сказал:

— Не лучше ли передать меня тем военным?

Последовало минутное колебание. Человек с пистолетом, который, по-видимому, был зачинщиком, опустил руку.

— Прекрасная мысль. Они знают, как с ним поступить.

Мишеля потащили через поле и голого передали солдатам, которые остановились, услышав обращенные к ним крики.

К счастью, возглавлявший их офицер сразу же понял обстановку.

— Хорошо, — сказал он, — мы им займемся.

Но толпа не хотела лишаться удовольствия. По-видимому, все рассчитывали, что задержанный будет казнен на месте, и не хотели упустить этого зрелища.

Зачинщик явно думал, что расстрел был бы излишней роскошью для Мишеля, и провел пальцем поперек горла, выразительно поглядывая на сенегальцев.

Офицер с трудом убедил людей, что так поступать нельзя и что арестованного необходимо отвести в ближайшую комендатуру. В конце концов он приказал солдатам разогнать толпу.

Одного из солдат послали подобрать вещи Мишеля. Его костюм остался целым, но майка, трусы и рубашка были изодраны в клочья. К счастью, солдаты смогли восполнить эту потерю.

Затем Мишеля отвели в сторону и посоветовали смыться, что он и сделал.

Таким образом, в течение дня Мишель дважды чуть было не погиб от руки соотечественников. Он пришел к выводу, что их следует опасаться больше, чем немцев, и принял твердое решение проявлять в будущем бо́льшую осмотрительность. Однако еще не все сюрпризы этого дня были позади.

С наступлением темноты Мишель добрался до окраины Орлеана и стал свидетелем сильного налета авиации. Собор охватило пламя, а в пяти или шести местах бушевали сильные пожары.

Конечно, было бы лучше не заходить в город, но тогда пришлось бы сделать большой крюк, и поэтому Мишель решил идти прямо. Его путь проходил неподалеку от собора, и он решил посмотреть, насколько сильно тот поврежден.

Там он увидел ужасную картину. Несколько человек, в основном женщины и дети, были отрезаны огнем, охватившим соседние здания, и пытались пробиться через густые клубы дыма.

Видя, что они могут задохнуться, Мишель подошел к нескольким женщинам и стал убеждать их пробраться через узкую брешь в кольце огня, через которую проник он сам. Одна или две последовали его совету, но остальные наотрез отказались, и ему пришлось выводить их из огня по очереди.

Мишель занимался этим примерно с полчаса. Вдруг он заметил двух мужчин, которые стояли поблизости и изредка посматривали на него.

Что-то в их поведении показалось ему зловещим. Инстинкт заставил его уйти от них подальше. Оглянувшись, он увидел, что его преследуют, и бросился бежать, не останавливаясь до тех пор, пока не добрался до моста через Луару. Мишель продолжал идти вперед, пока город не остался далеко позади. Здесь он нашел стог сена и устроился на ночь.

Мишель не сомневался в том, что, задержись он на секунду, — и еще одна толпа окружила бы его и устроила бы над ним самосуд, будучи глубоко убежденной, как и первая, что он — лазутчик противника.

В то время Мишелю было непонятно, почему его появление в толпе французов неизменно вызывало истерическую реакцию. Однако позднее он понял причину: в условиях паники, когда каждый придерживается лозунга «Спасайся, кто может», человек, который сохраняет хладнокровие и старается помочь другим, бросается в глаза и поэтому кажется подозрительным.

Это был полезный урок, и он помнил о нем в последующие четыре года, всегда стараясь ничем не выделяться в толпе.

Остальная часть пути прошла без волнений, Как и требовалось, Мишель прибыл в Ла-Фьерте-Сан-Обен. После кратковременного отдыха он снова отправился в путь. В дороге ему посчастливилось устроиться на машину, которая везла какие-то ценности Французского банка. Это была большая удача, так как машине разрешили проехать через полицейскую заставу, регулировавшую движение потока беженцев.

На машине Мишель добрался до города Брив, а оставшийся участок пути проехал на автобусе.

Прибыв в Тюль — новое местопребывание центра по изучению механики, баллистики и оружия, — Мишель сразу же увидел, что делать там нечего. Он мог бы и бездельничать, как другие сотрудники, и получать жалованье, но это ему было не по душе.

Мишель попросил предоставить ему отпуск, одолжил велосипед и отправился в Ганж, где находилась его семья. Через два дня он был уже там.

Мишель не виделся с семьей с сентября предыдущего года и был счастлив хотя бы некоторое время побыть с ней вместе.

Отдохнув несколько дней, Мишель в поисках работы отправился сначала в Безье, а затем в Лион. В Лионе он нашел работу, но заработная плата оказалась низкой, и вскоре Мишель начал искать что-нибудь получше.

Тем временем 25 июня было подписано перемирие[2]. Жизнь во Франции стала быстро возвращаться в нормальное русло, насколько это было возможно в условиях немецкой оккупации. В Париж стали возвращаться беженцы. Правительственные учреждения, которые были эвакуированы, в том числе и центр по изучению механики, баллистики и оружия, перебрались в столицу.

Мишель тоже решил вернуться. В середине июля он вместе со своей семьей прибыл в Париж и вновь поселился в квартире на Рю-де-Арен.

На следующий день он явился в центр. Директор центра встретил его радушно и предложил занять прежнюю должность.

— А на кого вы работаете? — спросил Мишель.

— На оккупационные власти, естественно.

— В этом случае ваша деятельность противоречит той, которой мы занимались раньше. Я вам благодарен, но я не приспособленец. К сожалению, я не могу принять ваше предложение.

Мишель встал, холодно поклонился и ушел.

Это был его первый конфликт с новым режимом, и он ему не понравился. Нет, Мишель отнюдь не был в восторге.

Мишелю был сорок один год, когда началась война. Внешне он ничем не отличался от других французских коммерсантов среднего достатка: рост — сто семьдесят сантиметров, худощавый, но атлетического телосложения, живые глаза и подвижное лицо, аккуратный темный костюм, выделяющийся только ленточкой «Военного креста» в петлице.

Шестнадцати лет Мишель бежал из дому, чтобы принять участие в первой мировой войне. Он год проработал санитаром в военном госпитале, пока не достиг совершеннолетия, и тогда его взяли на фронт.

К девятнадцати годам он был уже ветераном, награжденным за храбрость, а еще через год во главе взвода преследовал отступающих немцев. Однако перемирие прервало его военную карьеру. К этому времени он имел больше опыта общения с людьми, чем обычно человек приобретает за всю жизнь.

По сравнению с военным временем годы между двумя войнами показались Мишелю тусклыми: он с трудом приспособился к гражданской жизни. Школы он не успел закончить. Теперь ему надо было завершить свое образование и одновременно содержать себя, поскольку отец, хотя и был видным ученым, все же не мог помогать ему, так как должен был содержать большую семью.

Обстоятельства усложнились еще больше, когда Мишель влюбился и был помолвлен, вопреки возражениям обеих семей, с девушкой такого же, как и он, протестантского происхождения. Чтобы разлучить их, родители послали девушку на три года за границу, а Мишель использовал это время для того, чтобы стать достойным ее. В конце концов родители дали согласие на свадьбу. Вскоре появилось трое детишек, и обеспечение растущей семьи поглощало всю энергию Мишеля, оставляя очень мало времени для политики, музыки и литературы, к которым он питал глубокий интерес.

Мишель посещал вечернее отделение академии искусств и ремесел и со временем получил диплом специалиста в области механики, машиностроения и металлургии.

Благодаря своему трудолюбию Мишель постепенно продвигался по служебной лестнице в трудные межвоенные годы, работая в самых различных областях. Одно время он даже был владельцем небольшого таксомоторного парка.

Незадолго до начала войны Мишель оставил это дело и работал техническим представителем видной французской фирмы, производящей прокладки для тормозов. Будучи офицером запаса в звании капитана пехоты, он надеялся, что его возьмут в армию. Однако его год не подлежал мобилизации, и, несмотря на все усилия, Мишель оказался на штатской должности в подведомственном военному министерству учреждении.

Теперь он покинул эту должность, узнав, что центр по изучению механики, баллистики и оружия, используя все ресурсы французской оборонной промышленности, работал на противника при полном одобрении правительства Виши.

Нужно было решать, что делать дальше. Самая неотложная задача состояла, естественно, в том, чтобы найти работу. Война была проиграна, Франция повержена, и немцы хозяйничали в Париже. И тем не менее все равно необходимо было прокормить себя, жену и троих детей.

Тому, кто решил не помогать врагу, подыскать работу было очень трудно. С согласия правительства экономика Франции быстро переходила на службу Германии. Это в особенности относилось к машиностроению, где Мишель мог бы найти работу. Тут почти все крупные фирмы прямо или косвенно работали на военную машину Германии.

Вполне возможно, что именно это обстоятельство и побудило Мишеля бороться, но многое определялось и основными чертами его характера. Бескомпромиссность Мишеля явилась причиной того, что, не признав поражения, он пришел к единственному альтернативному решению — бороться против оккупантов, если потребуется, в одиночку, хотя в то время он еще не представлял себе, как это можно осуществить.

А пока Мишель продолжал искать работу. Он откликался на объявления, ходил на собеседования, получал предложения, но каждый раз отвергал их, как только узнавал, что характер работы противоречит его принципам.

В начале августа, когда деньги Мишеля были уже на исходе, он увидел объявление в одной дижонской газете, которое, казалось, отвечало его требованиям. Машиностроительная фирма, выпускающая газогенераторные установки для автомобилей, искала представителя для работы в Париже. Эти установки, работавшие на древесном угле, пользовались огромным спросом из-за отсутствия бензина.

На следующий день Мишель вернулся в Париж уже в качестве представителя фирмы. С довоенных лет у него были отличные связи в автомобильной промышленности, и через две недели он снова оказался в Дижоне с первой пачкой заказов.

В конце концов фирма назначила его своим генеральным уполномоченным в департаменте Сены, дала ему право заключать сделки и назначать собственных уполномоченных.

Эта работа помимо материального обеспечения давала Мишелю превосходное «прикрытие» для его тайной деятельности в течение последующих четырех лет. Он нашел ее совершенно случайно тогда, когда отчаянно нуждался в работе, тем не менее оказалось, что было бы трудно найти более подходящую должность для человека, активно участвовавшего в движении Сопротивления.

Как ни озабочен был Мишель безработицей, он всегда помнил о своей главной задаче — продолжать борьбу против Германии. Уладив дела с работой, он стал думать о методах и средствах этой борьбы.

Найти их было нелегко. Хотя в передачах Би-би-си уже начали проскальзывать сообщения о французском движении Сопротивления, фактически оно почти не существовало. Мишель наводил справки, но безрезультатно. В конце концов он решил, что единственный выход — установить непосредственный контакт с союзниками. Всю зиму 1940 года он думал об этой проблеме.

Тем временем газогенераторное дело процветало. Заказы поступали отовсюду, и даже трудно было удовлетворить их. Заказов оказалось бы еще больше, если бы Мишель не избегал снабжать продукцией фирмы немцев. Из-за этого он мог попасть в беду (так оно в конечном итоге и случилось), так как у немцев не хватало бензина и они все чаще и чаще применяли газогенераторные установки. Однако в тот период Мишель ухитрялся избегать их заказов и в то же время снабжать своих французских клиентов. Вначале он использовал для работы свою квартиру, но вскоре достаточно разбогател, чтобы нанять помещение для конторы на авеню Пармантье.

Чем успешнее развивалась коммерческая деятельность Мишеля, тем больше времени он мог уделять своим замыслам. Мишель обдумывал самые различные возможности. Пересечь Ла-Манш представлялось немыслимым: каждый метр побережья охранялся. Граница с Испанией была далеко от Парижа, и он ничего не знал об обстановке в том районе.

Оставалась Швейцария. Граница проходила сравнительно близко, он знал этот район, а самое главное, у него был хороший предлог для поездки в эту страну, что являлось бесценным преимуществом. Что могло быть более естественным, чем поездка генерального уполномоченного газогенераторной фирмы «Газожен» в район, богатый топливом для газогенераторов? Никто не сможет придраться к такому человеку, даже если он окажется близко к швейцарской границе.

Оставалось лишь одно препятствие. Чтобы попасть к границе, нужно было пересечь северо-восточную запретную линию и войти в так называемую «красную зону». Это был коридор шириной восемьдесят — сто километров, проходивший вдоль всей восточной границы Франции.

Для лиц, не проживающих в этой зоне, требовался специальный пропуск на въезд, которого Мишель получить не мог. Уже сама просьба о выдаче такого пропуска могла вызвать подозрение. Однако кто не рискует, тот ничего не добивается. И Мишель решил со временем попытаться преодолеть это препятствие.

Ранней весной 1941 года он начал готовиться к поездке. Каждую неделю он откладывал деньги и отдельными замечаниями готовил своих подчиненных к мысли, что он отправляется в приграничный район с целью повыгоднее приобрести древесный уголь.

Наконец все было готово: его секретарша знала, как отвечать на вопросы во время его отсутствия, запас денег на две недели и билет туда и обратно были в бумажнике. Вечером 15 мая Мишель ночным поездом выехал в Дижон. С собой он вез велосипед, вещевой мешок и портфель.

Прибыв в Дижон ранним утром, он сразу же отправился на газогенераторную фабрику. Утро провел на совещаниях.

Таким образом, Мишель подготовил себе алиби. Покинув фабрику, он выехал на шоссе, ведущее в Лангр, и отправился в опасный путь.

Он избрал это шоссе (оно идет на северо-восток от Дижона) после тщательного изучения основного препятствия на своем пути. Это был канал Марна — Сона, который служил западной границей «красной зоны». Канал проходил с севера на юг восточнее Дижона через густонаселенные районы.

Чтобы избежать их, Мишель решил ехать в местечко Кюсей, что в сорока километрах севернее Дижона. Его путь пролегал по ровной местности, и он быстро ехал на велосипеде, наслаждаясь свежим воздухом, теплом и красивыми сельскими пейзажами. Повсюду косили сено, и воздух был наполнен душистым, сладковатым запахом. Мишель рассчитывал доехать до Кюсея к сумеркам, и действительно, около семи вечера он был уже там.

Проезжая вдоль канала, он убедился, что пересечь его будет нелегко. Все мосты охранялись часовыми, а путь к шлюзу преграждался металлической оградой с колючей проволокой. Помимо этого, большая надпись предупреждала, что ограда заминирована.

Поскольку канал был довольно узким и, вероятно, неглубоким, то пересечь его можно было даже с велосипедом. Конечно, его могли обнаружить, но другого выхода не было.

Пока Мишель размышлял, спрятавшись за живой изгородью у дороги, вдали показались три велосипедиста. Они приблизились, и Мишель увидел, что это немецкий патруль.

Проехав в нескольких метрах от спрятавшегося Мишеля, немцы остановились у шлюза. Старший патруля слез с велосипеда, передал его одному из солдат и подошел к ограде.

Мишель находился так близко от старшего патруля, что мог видеть каждое его движение: немец замешкался было, а потом ухватился за ограду и толкнул ее. Как потайная дверь в комнате, обшитой панелями, какая-то часть ограды подалась внутрь, и открылось отверстие, достаточное для прохода человека.

Когда патруль прошел, старший поправил ограду, тщательно обтер ее, посмотрел, не наблюдает ли кто за ним, и последовал за своими товарищами через шлюзовые ворота.

Мишель с трудом верил своим глазам. Перед ним был шлюз, по которому только что безо всякого труда прошли люди, и взрыва мины, обещанного в объявлении, не произошло.

Повторив движения старшего патруля, Мишель оказался по другую сторону, ограды и закрыл ее за собой. Первое препятствие было преодолено.

За оградой стоял квадратный домик, в котором, видимо, жил смотритель шлюза. Когда Мишель проходил мимо, из домика вышел пожилой мужчина. Он был без пиджака и в шлепанцах, довольно худощавый, с рыжеватыми волосами и светлыми усами. Внешне он походил на француза.

Мишель был застигнут врасплох. Он подготовил соответствующее объяснение для немцев, но не подумал о том, что сказать, если его застанет за подозрительным занятием соотечественник. Что делать: бежать или открыться во всем?

Мишель остановился и приложил палец к губам.

— Послушайте, — сказал он, — я пробираюсь к границе. И мне не очень хотелось бы повстречаться с немцами.

Смотритель оглядел Мишеля с головы до ног, а затем кивком головы пригласил в дом. В небольшой гостиной Мишель увидел остатки ужина и бутылку вина.

Смотритель наполнил стакан и подал его Мишелю. Потом долил свой стакан, приподнял его и сказал: «Ваше здоровье». Другого объяснения не требовалось.

Смотритель шлюза, которого звали Вриньоном, хотел предложить своему гостю поужинать, но время было позднее, и Мишель должен был найти другой ночлег до наступления комендантского часа. Поблагодарив хозяина и пообещав вернуться, Мишель отправился в дорогу.

Эта встреча удивительным образом улучшила его настроение. Обнаружение безопасного места для проникновения в «красную зону» и встреча с надежным, сообщником были первыми ободряющими событиями в его деятельности, и ему стало казаться, что это хорошее предзнаменование.

Вриньон посоветовал Мишелю придерживаться проселочных дорог. Но поскольку было уже почти темно, а до того места, где он намеревался заночевать, оставалось около восьмидесяти километров, Мишель решил ехать по шоссе, то есть самым кратчайшим путем.

Он проехал около шестидесяти километров и подъезжал к какой-то деревушке, когда увидел двух немецких солдат, идущих в том же направлении. Он промчался мимо них на бешеной скорости и, не обращая внимания на их окрики, поехал дальше, пока они не скрылись из виду.

Около шести часов вечера на следующий день Мишель въехал в крошечную деревушку Ле-Сернуа, расположенную в нескольких километрах от швейцарской границы. Весь день шел дождь. Мишель очень устал и промок до нитки.

Он избрал Ле-Сернуа в качестве исходного пункта для перехода границы после случайного разговора в Париже. Один из его клиентов как-то упомянул, что знает местного таможенного чиновника и что тот ненавидит немцев.

Помещение таможни, которое одновременно служило таможеннику жильем, было самым большим зданием в деревушке.

На стук Мишеля дверь открыл сам таможенник.

— Я друг господина Н. Хотел бы поговорить с вами, — сказал Мишель.

Таможенник внимательно оглядел его.

— Хорошо. Зайдите в дом.

Он провел Мишеля в свою контору.

— Я полагаю, вы знаете, что у меня сейчас немцы, — проговорил таможенник.

— Нет, я этого не знал, но заметил во дворе несколько велосипедов.

— Это их велосипеды, и вам лучше поторопиться.

Мишель сказал таможеннику, что хочет перейти границу и должен вернуться. Ле-Сернуа он избрал по совету друга в расчете на его, таможенника, содействие и теперь надеется получить от него помощь.

Таможенник понимающе кивнул головой. Затем он подошел к висевшей на стене подробной карте района и показал нужный Мишелю маршрут.

Пока они разговаривали, в комнату вошел немецкий офицер. Не поворачиваясь и слегка повысив голос, таможенник сказал:

— Однако должен заметить, что наилучший лес почти целиком вырублен.

Офицер прошел мимо них, открыл дверь в другую комнату и исчез.

— В какое время лучше всего попробовать перейти границу? — спросил Мишель.

Таможенник посмотрел на часы.

— Сейчас. Все ужинают. Вы успеете до наступления темноты, если поторопитесь.

— А как быть с велосипедом?

— Я за ним посмотрю. Заберете его на обратном пути. Пройдете немного по дороге и свернете вправо. Там сразу же увидите тропинку.

Пожав таможеннику руку, Мишель двинулся в путь. Он прошел чуть больше полкилометра и еще не добрался до леса, когда впереди показался немецкий патруль: два солдата с винтовками на ремне шли прямо навстречу ему.

Мишель остановился и в отчаянии стал искать какое-нибудь убежище. Скрыться было негде, и к тому же его уже заметили. Ничего не оставалось, как попытаться обмануть немцев.

Не доходя до него метров пяти, немцы остановились. Можно себе представить, какое впечатление произвел на них Мишель, когда они увидели его на уединенной лесной тропинке в мокром и грязном костюме, с портфелем в руках!

Один из солдат стал задавать ему вопросы по-немецки. Куда он идет? Чем занимается? Какие у него есть документы?

Мишель, немного говоривший по-немецки, повторил то, что столько раз репетировал про себя: он идет осматривать леса. Так поздно вечером? Да, ведь весь день шел дождь, а, сейчас начало проясняться, и он не хотел терять времени. Немцам эти доводы показались неубедительными, и они решили отвести Мишеля в отделение полевой жандармерии.

Это обстоятельство несколько обеспокоило Мишеля. Солдаты не обратили внимания на его удостоверение личности, однако в полевой жандармерии наверняка узнают, что он проживает в Париже. Его определенно спросят, как он проехал в «красную зону».

В сопровождении патруля Мишель вернулся к домику таможенника. В доме никого не было, но во дворе стояла немецкая автомашина. На ней Мишеля и повезли в жандармерию, находившуюся в местечке Мут. По прибытии немцы отвели задержанного в небольшую комнату и заперли там на ночь.

Утром Мишеля отвезли на допрос в гостиницу «Гран пост» в городе Понтарлье. Следователь, молодой человек в форме немецкой армии, был очень строгим на вид. Он явно не собирался принимать объяснения Мишеля за чистую монету.

Помимо удостоверения личности у Мишеля был только один документ — статистическая сводка, которую он получил в одном из министерств в Париже. В ней приводились данные о выпуске военных автомашин для немцев на французских заводах. Мишель с шиком предъявил этот документ и объяснил, что он получил его в связи с тем, что его фирма занимается продажей газогенераторов.

На документе был проставлен официальный штамп министерства, и это произвело некоторое впечатление на немца, однако тот все же не был удовлетворен объяснением Мишеля.

Немец почему-то не задал Мишелю вопроса, которого он больше всего боялся: как он попал в запретную зону без разрешения? Но он мог задать этот вопрос в любой момент.

Допрос длился около тридцати минут, и конца ему не было видно. Неожиданно в голову Мишеля пришла счастливая мысль. Почему бы, предложил он, не передать его французским властям? Тогда он смог бы давать объяснения на своем родном языке, а французский судья наверняка сумеет разобраться, говорит ли он правду.

Немецкий офицер заколебался. Ему явно понравилось предложение Мишеля, так как это был самый легкий выход из положения. Но в то же время он был уверен, что здесь что-то не так. Немец внимательно посмотрел задержанному в глаза, но Мишель выдержал этот взгляд. Наконец офицер встал и сказал:

— Хорошо. Мы передадим вас французским властям.

Решение полевой жандармерии передать Мишеля французским властям было логичным с точки зрения политики Гитлера в тот период. Немцы стремились править без внешней жестокости, используя французские власти для осуществления своей политики. Чтобы показать себя достойным этого доверия, правительство Виши ревностно проводило в жизнь новые законы. В то же время оно пользовалось некоторой свободой действий, а поэтому судья в Понтарлье, когда перед ним предстал Мишель, хотел лишь убедиться, что он не отпускает опасного преступника, злодеяния которого позднее могут вызвать неприятности для него самого.

Мишель, естественно, не признавал себя виновным: он и понятия не имел, что поиски древесного угля заведут его так близко к границе. Конечно, он должен был изучить карту, но ему и в голову не приходило, что он нарушает закон, и так далее и тому подобное.

Никто не мог бы выглядеть честнее, чем Мишель, и его объяснение выглядело достаточно правдоподобным. Однако в нем было одно слабое место — незаконное проникновение в «красную зону». Казалось неизбежным, что рано или поздно его спросят об этом, и тогда истина откроется.

Однако Мишелю так и не задали опасного для него вопроса. Вероятно, это было настолько элементарным, что судья полагал: полевая жандармерия задала этот вопрос и получила удовлетворительное объяснение. Таким образом, Мишеля не в чем было обвинить, и после получасового допроса его отпустили на свободу, но при одном условии: он должен выехать с первым же поездом в Париж.

После того как Мишель с таким трудом избежал опасности, можно было бы предположить, что он откажется от попытки перейти границу и вернется в Париж. Но случившееся вызвало у него еще большую решимость довести дело до конца. Полицейские, которым было поручено проводить Мишеля до вокзала и посадить в поезд, ушли сразу же, как только он устроился в купе.

Мишель выждал несколько минут, открыл дверь с противоположной стороны и спрыгнул на пути. Затем он пересек железнодорожную линию и вернулся на станцию, неподалеку от которой, как он заметил еще раньше, стоял автобус.

Автобус направлялся в Морто, небольшое местечко в двадцати пяти километрах от Понтарлье, неподалеку от границы. Мишель побродил поблизости, пока не отошел парижский экспресс, а затем сел в автобус и углубился в чтение газеты. Вскоре автобус тронулся.

Так закончилось первое столкновение Мишеля с врагом. Он померился силами с немцами и их французскими приспешниками и вышел победителем. Это было обнадеживающим началом и придало ему новую уверенность в успехе.

Морто, куда он прибыл в полдень, было тихим местечком в предгорьях Юры на реке Ду. Мишелю оно понравилось. Тут не было ни немцев, ни полиции.

Он купил карту и за обедом в кафе тщательно изучил ее. Морто находилось всего в шести километрах по шоссе от швейцарской границы, но по шоссе идти было опасно. Рассматривая карту в поисках подходящего маршрута, Мишель обратил внимание на два названия: О-Дессю-де-ля-Фэн («Над концом») и Дерьер-ле-Мон («За горой»).

Ему почему-то понравились эти названия: в воображении возникали уединенные хутора вдали от больших дорог. К тому же в Дерьер-ле-Мон вела проселочная дорога, проходившая через лес.

Примерно через час пути впереди показались первые постройки крошечной деревушки. Когда Мишель подошел ближе, он увидел, что это лесопилка. Мишель вошел во двор, спросил хозяина, и его провели в контору. Вскоре появился пожилой мужчина. Он представился владельцем лесопилки. Звали его Сезар Гэфф. Мишель назвал свою фамилию и объяснил, что хотел бы приобрести древесный уголь.

Гэфф выразил готовность помочь Мишелю.

— Да, — сказал он, — здесь есть подходящий лес, который можно купить, однако нужно подняться в горы.

Гэфф рекомендовал Мишелю обратиться к местному возчику с просьбой быть проводником и показать дорогу.

Возчик, некто Поль Кюано, оказался типичным юрским крестьянином. Возраст этого худощавого и жилистого человека с редеющими волосами и сморщенным, обветренным лицом определить было невозможно. Ему можно было дать и тридцать, и шестьдесят лет. Увидев Мишеля, он очень внимательно осмотрел его, но ничего не сказал. Мишелю показалось, что возчик отнесся к нему сочувственно.

После короткого разговора они договорились, что Кюано проведет Мишеля в Мон Шателе — район, находившийся на одной из самых больших возвышенностей в этой местности. На ночь Кюано предложил Мишелю устроиться у Жако, владельца постоялого двора, в котором летом изредка останавливались туристы.

«Итак, все идет хорошо, — думал Мишель, лежа в постели. — Нужно только решить, как действовать дальше. Судя по карте, Мон Шателе находится на самой границе, и там будет нетрудно что-нибудь придумать, чтобы добиться поставленной цели».

В семь утра Кюано был около дома. Он вел небольшую лошадку с самодельной тележкой на резиновых шинах. На ней перевозились бревна. Это был единственный вид транспорта на узких лесных тропинках.

Мишель уже позавтракал и был готов отправиться в путь. Погода была чудесная. В воздухе стоял запах сосен. Мишель, привыкший к городским запахам Парижа, вдыхал его с удовольствием. Узкая тропинка вилась среди деревьев. Тишину лишь изредка нарушало журчание горного ручейка.

Пока путники взбирались на гору, Мишель обдумывал, как ему поступить: довериться ли возчику или лучше подождать, пока они приблизятся к границе, и тогда улизнуть от него? Мишель был уверен, что Кюано не предаст, однако доверяться посторонним всегда опасно.

За этими размышлениями Мишель не заметил, как они подошли к развилке тропинок. Кюано остановился и повернулся к Мишелю.

— Вот здесь быстрее всего, — сказал он, показывая влево. — Однако, мне кажется, лучше пойти по другой тропинке. Меньше шансов нарваться на бошей.

Мишель тут же принял решение.

— Вы совершенно правы, — ответил он, — особенно если учесть, что я собираюсь пересечь границу.

Кюано понимающе кивнул.

— Я так и подумал, когда увидел вас. Лучше бы вы мне сразу сказали правду. А что это вы говорили насчет древесного угля?

— Это только для отвода глаз.

— Я так и знал. Хорошо. Теперь я в курсе дел и могу провести вас в подходящее место.

Еще через час деревья начали редеть, и они вышли на другую тропинку, которая начала плавно спускаться в долину, к опушке леса. Внизу протекал ручей. За ним возвышался заросший травой склон. Потом снова начинался лес. Тропинка вела в гору. Кюано показал на вершину.

— Там, наверху, вы увидите каменный забор, — сказал он. — Это и есть граница.

«Вот она, земля обетованная», — подумал Мишель. После всех переживаний за минувшие четыре дня ему почти не верилось, что он у цели. Мишель только этим и жил в течение последних шести месяцев, и ему все время казалось, что он потерпит неудачу. Теперь же успех был почти обеспечен.

Внизу и немного правее в складке долины стоял деревянный дом. Кюано объяснил, что это заброшенная ферма, которую он теперь использует для хранения дров и сена.

— Идти нужно сейчас, — прошептал он. — Немцы непрерывно патрулируют долину. Смотрите! — Он показал на другую ферму, стоящую несколько повыше на противоположной стороне ручья. — Это один из их наблюдательных постов. Сейчас никого нет, и вы сумеете проскочить. Когда вы рассчитываете вернуться?

— Завтра, если все будет хорошо. Примерно в это же время.

— Прекрасно. Если все будет спокойно, я оставлю дверь сарая открытой. Если же она будет закрыта, значит, переходить границу опасно.

— Договорились. И спасибо вам за все.

— Не бегите. Идите спокойно, как будто знаете дорогу. Желаю удачи.

Не торопясь, Мишель дошел до ручья, перебрался через него и начал карабкаться в гору. Наконец показалась невысокая стена, сложенная из плоских камней. Это и была граница. Мишель перескочил через стену и оказался на свободной земле Швейцарии.

Это была незабываемая минута, но Мишель решил не задерживаться и поспешил вперед. Только отойдя на безопасное расстояние от границы, он оглянулся и посмотрел в сторону своей любимой Франции. Это было 21 мая 1941 года.

По узкой тропинке Мишель вышел к дороге. Вдали показался дом. Судя по внешнему виду, это была таможенная застава, и, как только Мишель поравнялся с домом, на веранду вышел таможенник. Мишель подошел к нему и показал свое удостоверение личности.

— Я только что перешел границу. У меня срочные дела в Швейцарии, но я не успел получить паспорт, — проговорил Мишель.

Таможенник взял его удостоверение и стал читать.

— Какие дела? — спросил он.

— Семейные, — спокойно ответил Мишель.

У Мишеля и в самом деле в Швейцарии жила сестра, которая была замужем за племянником видного швейцарского генерала, но он не хотел впутывать ее в свои дела.

— Сколько вы здесь пробудете?

— Сутки.

— Вернетесь этим же маршрутом?

Мишель утвердительно кивнул.

— Хорошо. Можете идти. Но удостоверение останется у меня. Получите его на обратном пути, — сказал таможенник.

— А если меня задержат?

— Скажите, что удостоверение у меня и что я пропустил вас.

— Спасибо. Буду здесь завтра.

— Буду вас ждать.

Путь для Мишеля был открыт.

До Ле-Локля было три часа ходу, а там Мишель надеялся сесть в поезд, идущий до Берна. Стоял яркий солнечный день. Мишель бодро шагал вперед, упиваясь свободой.

В деревнях, через которые он проходил, жители были одеты в лучшую воскресную одежду. Их веселые лица наполняли сердце Мишеля радостью. Мысль о том, что его действия могут приблизить счастливый для родины день, придавала ему силы.

В Коль-де-Роше Мишеля неожиданно остановил жандарм и предложил предъявить документы. Объяснения Мишеля показались швейцарцу неубедительными, и тот отвел Мишеля в ближайший полицейский участок. К счастью, дежурный сержант полиции сразу же связался по телефону с таможенной заставой, и все уладилось.

Сержант был в восторге от подвига Мишеля. Он высказал уверенность в том, что начальник отделения, который всегда интересовался людьми, прибывающими из Франции, захочет встретиться с Мишелем, и попросил Мишеля зайти к нему.

Мишелю не очень хотелось задерживаться, но он сознавал, что со швейцарцами нужно установить хорошие отношения, и поэтому согласился.

Сержант не преувеличивал интереса, который мог проявить к Мишелю начальник отделения. Тому было поручено собирать сведения, поступающие из-за границы, и Мишель был для него настоящей находкой.

Мишель же чувствовал себя неловко. Он шел предложить свои услуги англичанам, а не швейцарцам. Во всяком случае, у него не было сведений о дислокации немецких войск или другой подобной информации. Он просто рассказал о своих приключениях в пути.

К счастью, это вызвало у начальника отделения полиции большой интерес, и тот со счастливым видом записывал абсолютно все, что рассказывал Мишель. Начальник отделения, естественно, знал гораздо больше Мишеля о положении на границе. Однако он был крайне доволен, когда Мишель смог подтвердить, что вторая рота 3-го полка полевой жандармерии теперь находится в Морто.

Встав из-за стола, начальник отделения полиции подошел к подробной карте, которая занимала целую стену, отыскал один из бесчисленных флажков, которыми она была усеяна, и передвинул его в сторону на несколько сантиметров. Те, кто работали в разведке, поймут, какую радость испытал начальник и как он был благодарен Мишелю.

Сознавая, что он вряд ли заслужил благодарность, Мишель вытащил из кармана единственный имевшийся у него документ. Это был тот самый отчет о производстве военных автомашин во Франции, который он уже показывал немцам, чтобы доказать свою добропорядочность. Начальник отделения полиции нашел его очень ценным.

Наконец беседа была закончена. Мишель потерял два часа, но у него появился друг, который мог оказаться полезным в будущем. Что же касается начальника отделения полиции, то он был настолько доволен, что лично проводил Мишеля до станции и даже купил ему билет до Берна.

Вторая половина дня в воскресенье — не очень удачное время для визита в английское посольство, особенно для незнакомого человека. Внешний вид Мишеля также не способствовал успеху.

Мишель, безусловно, показался швейцару посольства бродягой, и на просьбу провести его к послу ответил только укоризненным и полным подозрения взглядом. После настойчивых просьб Мишеля швейцар все же отвел его в приемную к какому-то чиновнику посольства.

Мишель на всю жизнь запомнил эту комнату, точнее, плакат, висевший на одной из стен.

Мишель почти не знал английского, но за два часа ожидания он успел перевести (с помощью словаря, который был предусмотрительно оставлен в приемной) эти типично черчиллевские выражения, запомнить их. Посей день они остаются почти единственными английскими фразами, которые Мишель может произнести без подсказки.

Наконец дверь открылась, и появился высокий светловолосый англичанин в сером костюме. Он оглядел Мишеля, а затем, даже не представившись (позднее Мишель узнал, что это был помощник военного атташе майор Б.), холодно спросил, что ему нужно.

С показным безразличием чиновник выслушал Мишеля, и к его предложению служить союзникам отнесся с полным невниманием. Майор сказал тогда, что, к сожалению, не может воспользоваться предложением Мишеля по той причине, что для английского посольства в Швейцарии было бы непристойно заниматься шпионажем против той страны, с которой Швейцария находится в дружеских отношениях.

То, что его не встретили с распростертыми объятиями, не удивило Мишеля. Его внешний вид, как уже говорилось, не вызывал доверия, и к тому же у него не было документов, удостоверяющих личность. С точки зрения посольского чиновника, Мишель мог быть провокатором, подосланным швейцарцами или немцами, и Б. имел право действовать осторожно, хотя, возможно, ему следовало быть более тактичным.

Так или иначе, Мишель был взбешен. С трудом поборов гнев, он попросил листок бумаги и написал на нем несколько строчек.

— Вот адреса двух англичан: мужа моей сестры, Роберта Беста, видного бизнесмена в Бирмингеме, и Стерджа Мура, поэта и критика, вероятно известного вам. Если вы потрудитесь запросить их, они ответят на любой вопрос, касающийся меня, — сказал Мишель, передавая записку англичанину. Тот мельком взглянул на бумагу, а потом положил ее на стол с таким видом, будто она могла скомпрометировать его.

— Я вернусь через месяц, — продолжал Мишель. — Сейчас же я оставляю вам вот это, чтобы моя поездка не оказалась совсем напрасной. Вы можете положиться на точность этих сведений.

Видя, что продолжать разговор нет смысла, Мишель холодно поклонился, процедил: «До свидания, месье», — и, хлопнув дверью, вышел.

Без каких-либо происшествий Мишель вернулся к тому месту, где день назад перешел границу.

Укрывшись за деревьями, он внимательно осмотрел местность по другую сторону долины и увидел, что дверь сарая, принадлежавшего Кюано, открыта. Видимо, возчик выполнил свое обещание. Однако осторожность была не лишней. Ведь могло случиться так, что немцы скрытно вели наблюдение.

На этот раз, вместо того чтобы пересечь долину по прямой, Мишель решил пойти наискосок, не приближаясь к сараю.

Мишель быстро спустился по заросшему травой склону и перешел ручей. Через несколько минут он скрылся в лесу на французской стороне границы.

Опасность, естественно, еще не миновала: попадись он немецкому патрулю, ему было бы трудно объяснить, почему он находится так близко от границы, в запретной зоне.

Мишелю предстояло добраться до Ле-Сернуа, а это километров пятьдесят или шестьдесят пути. Он надеялся попасть туда в тот же день. Вспомним, что это была та самая деревушка, в которой он оставил свой велосипед незадолго до того, как его задержал немецкий патруль. И хотя существовала опасность снова повстречаться с немцами, Мишель твердо решил не возвращаться в Париж без велосипеда. Во-первых, он был нужен для проезда через «красную зону», а во-вторых, велосипеды ценились на вес золота.

Время было обеденное, и на пыльной дороге не оказалось ни души. Но когда Мишель подошел к таможне, показался немецкий солдат. Мишель предполагал такую возможность, но он никак не ожидал, что они оба одновременно узнают друг друга. Это был тот самый солдат, который задержал его несколько дней назад. Мишель остановился и вежливо сказал:

— Добрый день. Как видите, французы отпустили меня. Я пришел попросить разрешения забрать мой велосипед.

Немец скептически и не очень дружелюбно оглядел его, а потом кивнул в сторону таможни.

— Он там, — буркнул немец и пошел дальше.

В таможне никого не оказалось. Во дворе, где Мишель оставил свой велосипед, машины уже не было, однако, заглянув в несколько сарайчиков, он нашел ее. Мишелю не хотелось забирать велосипед тайком: это могло вызвать ненужные подозрения. Поэтому он вернулся в таможню, отыскал на столе листок бумаги и написал записку, в которой благодарил за хранение велосипеда.

Остальная часть пути прошла спокойно. Выехав из Ле-Сернуа, Мишель к вечеру прибыл в Доле. Ровно через трое суток после перехода границы из Швейцарии он очутился в Париже.

Мишель не добился своей цели, и англичане еще не признали его своим союзником. Но, пожалуй, он добился большего. Он доказал самому себе, что давно задуманный план практически осуществим. Мишель нашел путь для перехода границы и установил контакт с друзьями Франции в Швейцарии.

Мишель обещал Б. вернуться в Берн через месяц. Утром 16 июня он выехал поездом в Дижон.

Свою первую поездку он начал в приподнятом настроении. На этот раз Мишель испытывал какой-то страх. Он уже знал, насколько опасна эта поездка, и опасался, что англичане снова откажут ему. В этом случае все его усилия оказались бы тщетными.

В течение трех недель Мишель хранил свои планы в тайне. Его первая поездка заняла неделю, и теперь новое длительное отсутствие следовало как-то объяснить и жене, и своему секретарю. В конце концов все поверили его версии о затруднениях с получением древесного угля.

Появление Мишеля в Дижоне также не вызвало удивления, так как он заранее предупредил владельца газогенераторной фабрики, что снова едет на поиски древесного угля. Несколько часов после приезда в Дижон Мишель занимался делами фирмы, а затем выехал на велосипеде по знакомой дороге на Лангр.

Через три часа езды он был в районе Кюсея. Поскольку было еще светло и Мишель не решался днем приближаться к каналу, он отыскал небольшую таверну и оставался там до наступления темноты.

Когда стемнело, Мишель вышел из таверны и направился напрямик через поля к каналу. Он еще раньше увидел, что все мосты через канал охраняются, и если бы он ехал по дороге, один из часовых мог бы заметить его.

Шлюз с металлической оградой, как и раньше, казался неприступной преградой. Но теперь Мишель знал его тайну. Подойдя к нужному месту, он сразу же открыл проход и прошел с велосипедом.

В доме смотрителя еще горел свет, и осторожный стук вызвал его к двери. Вриньон сразу узнал посетителя.

— Это вы? — спросил он удивленно. — Я даже испугался, когда услышал стук.

— Я же говорил, что снова буду здесь.

— Вас никто не заметил?

— Нет. Я шел полем.

— Это хорошо. Часовых меняют с наступлением сумерек, и вы повстречались бы со сменой на дороге.

— Поэтому я и не пошел по ней.

— Вы занимаетесь опасным делом. Тут стало строже с тех пор, как вы были здесь.

— В таком деле приходится рисковать.

Смотритель оглядел Мишеля с головы до ног:

— Я не знаю ваших дел, но мы с женой решили, что вы занимаетесь не личными делами.

— Правильно, — подтвердил Мишель. — Я служу Франции.

— Я так и думал, — ответил Вриньон.

Мишель намеревался ехать дальше, не задерживаясь, но смотритель настойчиво советовал ему не делать этого, и Мишель согласился переночевать у Вриньона.

Проснувшись на рассвете, Мишель оделся и бесшумно спустился вниз, стараясь не разбудить хозяев. Однако госпожа Вриньон была уже на кухне и варила кофе. Она настояла, чтобы Мишель позавтракал.

Шел сильный дождь, когда Мишель выехал из Кюсея. Проехать сто шестьдесят километров на велосипеде в такую погоду было нелегким делом. К счастью, через два часа езды Мишеля нагнал автобус, идущий в Безансон, и следующие шестьдесят километров проехал с относительным комфортом.

Из Безансона Мишель снова продолжал путь на велосипеде вдоль долины реки Ду, пока не добрался до Авудрея. Здесь он свернул с главной дороги и поехал на юг через Ла-Гранд-Комб и Коль-де-Туне к Дерьер-ле-Мон, где, как помнит читатель, жил Кюано.

Мишель предупредил Кюано, что, возможно, вернется, но точной даты не назвал, и его приезд явился для Кюано полной неожиданностью.

У Кюано было девять детей в возрасте от десяти до двадцати лет. Когда Мишель вошел, все они сидели за длинным столом, на котором стояли миски с горячим супом и лежала огромная краюха черного хлеба. После долгой и утомительной поездки Мишель был рад гостеприимству хозяев. Простая крестьянская пища показалась ему вкуснее любых деликатесов.

Длинная низкая комната служила одновременно кухней и гостиной. В ней почти не было мебели. Однако отсутствие комфорта возмещалось гостеприимством всего семейства. Как и Вриньоны, Кюано ничего не знали о Мишеле кроме того, что он отказывался повиноваться немецким законам, но этого было достаточно, чтобы считать его другом.

Мишель очень торопился, и хотя проехал с утра почти сто шестьдесят километров, после ужина хотел сразу же отправиться в путь, чтобы успеть перейти границу этой же ночью. Кюано отговорил его делать это, так как опасность была слишком велика. Мишелю пришлось остаться.

Рано утром он снова двинулся в путь. Через час он был уже у долины, за которой находилась граница, а еще несколько минут спустя — на швейцарской земле.

На этот раз он поспешил пройти через лес и вышел на дорогу, которая вела к таможне в Ла-Бревине.

Здесь Мишелю встретилось первое препятствие. Таможенник прекрасно помнил его, но был далеко не дружелюбным. Он сказал, что Мишель должен немедленно вернуться тем же путем, каким пришел.

Видимо, таможеннику сделали замечание за то, что он в прошлый раз пропустил Мишеля без паспорта. Мишель попытался уговорить его и сказал, что будет жаль, если Швейцария не воспользуется важными военными сведениями, которыми он располагает. Ведь в прошлый раз начальник отделения полиции в Ле-Локле остался очень доволен.

Это произвело на таможенника впечатление, и тот отправился в дом, чтобы позвонить в полицию. Несколько минут спустя он вернулся и сказал Мишелю, что получил указание задержать его до прибытия офицера.

Офицер прибыл через два часа. Мишель повторил свой рассказ и попросил при нем связаться с начальником местного отделения полиции. К несчастью для Мишеля, оказалось, что его знакомый уже переведен из Ле-Локля. Тут на помощь Мишелю пришла память. Он вспомнил, что знакомый ему полицейский собирался перебраться в Коломбье.

По телефонному справочнику прибывший в таможню офицер отыскал нужный номер телефона и вскоре получил убедительное подтверждение тому, что Мишель говорил правду. Отношение к Мишелю сразу переменилось. Офицер даже выдал ему справку, разрешавшую свободный проезд по Швейцарии в течение всего следующего дня, помог устроиться на ночь в гостинице и приобрести билет для поездки в Берн.

Около девяти часов утра Мишель поездом прибыл в Берн и сразу отправился в посольство. Его провели в ту же приемную, и через несколько минут там появился майор Б. Помощник военного атташе все еще держался холодно, но выражение лица его уже было не таким мрачным, как в первый раз.

Он протянул руку и сказал:

— Рад вас видеть.

Затем провел Мишеля в другую комнату, где они уселись за стол друг против друга.

— Прежде всего я хотел бы задать вам несколько вопросов, — начал Б. — Назовите девичью фамилию вашей матери и скажите, когда и где она родилась.

Затем последовали другие вопросы, также сугубо личного характера. Какой университет кончил его отец? Сколько у него сестер и за кого они вышли замуж?

Пока Мишель отвечал, Б. поглядывал на лежавший перед ним листок с напечатанным на машинке текстом. Ответы Мишеля, видимо, удовлетворили его, и он, улыбаясь, протянул листок Мишелю.

«Если господина, о котором вы запрашиваете, — прочел Мишель по-французски, — зовут Мишель-Луи Оллар, который родился в Эпин-сюр-Сене 10 июля 1898 года у госпожи Оллар, девичья фамилия Моно, и у господина Огюста Оллара, доктора наук, профессора химии и пр., то это настоящий патриот, который в 1916 году добровольно пошел сражаться с немцами».

— Видите ли, — проговорил Б., — мы вынуждены принимать меры предосторожности. Когда вы пришли ко мне в первый раз, я ничего не знал о вас и, по правде говоря, заподозрил ловушку. Теперь же я знаю, что вы говорите правду, и готов принять ваше предложение, если только вы не передумали.

— Тогда бы я не пришел сюда.

— Прекрасно. Перейдем к делу. Прежде всего, как часто, по вашему мнению, вы сможете приезжать в Берн?

Мишель задумался. Ведь не так легко каждый раз находить предлог для поездки. Поиски древесного угля становились малоубедительным аргументом. Помедлив мгновение, Мишель ответил:

— Раз в три недели.

— Замечательно, — сказал Б. — Еще один вопрос: смогли бы вы добывать нужные нам сведения?

— Я не знаю, что вас интересует.

— Прежде всего дислокация и состав войск противника в оккупированной зоне.

Мишель был поражен. Он не ожидал такого простого задания.

— И это все? А как насчет аэродромов, складов горючего и боеприпасов? А оборонительные сооружения, которые немцы повсюду строят? Разве это не интересует вас?

— Конечно, — ответил Б., — все это интересует нас, но ваша основная задача — установить дислокацию и состав немецких войск, особенно бронетанковых дивизий.

— Неужели у вас еще нет этих сведений?

Б. улыбнулся:

— Конечно, у нас имеются эти сведения, но лишний раз проверить их не мешает.

Мишель ничего не сказал, но был явно разочарован. Тем не менее спорить было незачем: он предложил свои услуги, их приняли, и теперь нужно было подчиниться приказу.

— Хорошо, — произнес он, — задача мне ясна. Сделаю все, что смогу.

На этом беседа закончилась.

Мишель уходил из английского посольства с легкой душой. Он добился своей цели, и если первое задание не оказалось особо вдохновляющим, то зато оно не было особенно трудным: следовало только проявить известную наблюдательность. Мишель тогда еще плохо понимал, чем он занялся и к чему это может привести.

К полудню Мишель вернулся на вокзал. Перекусил на скорую руку и сел в поезд до Ле-Локля, а оттуда пешком отправился в Ла-Бревин. Через три часа он дошел до этой маленькой деревушки. Сделав кое-какие покупки, Мишель после короткого отдыха снова отправился в путь и вскоре уже был на границе. Не успел он вступить на французскую территорию, как увидел в десяти метрах от себя, в кустарнике, немецкого часового, осматривавшего долину в бинокль.

Мишель упал на землю и лежал без движения, почти не дыша. Он увидел, что бинокль направлен в его сторону. Может быть, стоило броситься к стене, до которой оставалось всего несколько метров. Но даже если бы он и достиг швейцарской территории, солдат наверняка выстрелил бы в него. Пока Мишель раздумывал, что предпринять, часовой закончил осмотр местности и, видимо не обнаружив ничего подозрительного, вышел из своего укрытия и удалился.

Мишель подождал еще с полчаса, затем, будучи почти уверенным, что патруль теперь не повстречается ему, спустился по склону, пересек ручей и быстро поднялся на другой склон. Через час он уже стучался в дверь дома Кюано.

Все в семье Кюано были рады благополучному возвращению Мишеля. Дети, хотя и не знали его тайны, почувствовали в таинственном незнакомце удивительного человека и уже успели окрестить его дядей Мишелем. После утомительного пути Мишелю нужно было отдохнуть, и он сразу же согласился с предложением Кюано переночевать у него в доме.

Он встал в пять часов утра, когда еще все спали, тихонько вышел из дома, нашел в сарае свой велосипед и отправился в путь.

Мишель ехал весь день, сделав только две короткие остановки, и в шесть часов был у шлюза в Кюсее. Вриньон сам открыл Мишелю секретный проход через шлюз и весело помахал ему рукой. Мишелю теперь предстоял последний этап марафонской дистанции — ведь за пять суток он прошел пешком и проехал на велосипеде около трехсот пятидесяти километров.

В девять вечера Мишель прибыл на вокзал в Дижоне, Парижский экспресс уже стоял у перрона. Мишель едва успел сдать велосипед в камеру хранения и занять свое место, как поезд тронулся.

Задача, поставленная Б., сначала показалась Мишелю несложной, однако, вернувшись в Париж, он понял, что решить ее будет нелегко.

В Париже было полным-полно немецких солдат, но это не значило, что все они постоянно находились в столице. Здесь проводили отпуска офицеры и солдаты из частей, дислоцировавшихся в других районах Франции и за ее пределами. По знакам различия, понять которые для иностранца было нелегко, практически нельзя было установить, находится ли данная часть в Париже.

Было известно, что в окрестностях Парижа дислоцировано несколько дивизий, но какие именно и где точно — выяснить было трудно. Как приступать к выполнению задачи, Мишель не знал. Вместе с тем он понимал, что если проявит слишком много любопытства, то может быстро попасться. К тому же Париж был не единственным местом, интересовавшим Б.

В течение недели Мишель ходил по парижским улицам, ездил в пригород и посещал кафе, где часто бывали немцы, но почти ничего не узнал.

Постепенно он пришел к выводу, что ничего не добьется в одиночку. Ему были нужны помощники, причем срочно и в большом количестве. Но где найти их? К кому можно обратиться, не подвергая себя опасности? Это происходило в июне 1941 года, и если французское движение Сопротивления тогда и существовало, то Мишель не имел с ним связи.

Однажды в контору к Мишелю зашел человек небольшого роста в одежде рабочего и спросил, нельзя ли приобрести газогенератор. В беседе с Мишелем он назвал себя Луи Марго и представился бывшим военнопленным, недавно репатриированным из-за ранений. Он приобрел старый грузовик и намеревался оборудовать его газогенератором, чтобы заняться перевозкой грузов.

Мишель принял от него заказ, обещал быстро исполнить и договорился, что Марго придет через несколько дней, когда газогенератор прибудет из Дижона.

На установку газогенератора и переоборудование грузовика ушло несколько дней, в течение которых Мишель имел возможность разговаривать со своим новым клиентом. Тридцатипятилетний Марго произвел на него впечатление живостью ума и твердостью характера, а самое главное — ярко выраженным патриотизмом.

В последний день, когда все было сделано, Мишель пригласил Марго к себе в кабинет.

— Мне думается, что вы могли бы помочь мне, — сказал он.

Марго был явно озадачен.

— Видите ли, — продолжал Мишель, — из наших разговоров я понял, что вам, как и мне, не нравятся наши новые хозяева.

— Конечно, они мне не нравятся. Разве такие могут понравиться французу?

— Согласен с вами. А в победу союзников вы верите?

— Как вам сказать… Если англичане выдержат, а американцы придут к ним на помощь…

— Англичане обязательно выдержат! А американцы обязательно помогут. Возможно, не в этом году, но рано или поздно помогут, как они сделали в прошлый раз. Но мы не вправе полагаться только на союзников. Французы должны сами позаботиться о себе.

Марго пожал плечами.

— Думаю, что вы правы. Но что можем сделать мы? — спросил он.

Мишель заколебался. Он был уверен в этом человеке, но понимал, что сильно рискует. Ошибка могла привести к катастрофе.

— Я знаю, что нужно делать, — сказал он негромко. — Однако уверены ли вы, что действительно хотите помочь мне?

Теперь настала очередь Марго заколебаться. Он понимал, что ему предстояло принять очень важное решение, но под спокойным взглядом Мишеля, как он признался позднее, он почувствовал, что выбора у него нет.

— Да, я хочу помочь.

— Вы понимаете, что это может быть опасным?

— Да.

— Хорошо. Тогда вот что надо сделать. У вас есть грузовик, и вы будете возить грузы между Парижем и пригородом. Немецкие войска дислоцированы вокруг города. В процессе работы узнайте все о них: где они точно расположены и их состав.

Марго не удивило такое задание. По-видимому, он еще раньше догадался, что ему могут предложить.

— Это не так уж трудно. В плену я хорошо ознакомился с немецкой армией.

— Как вам известно, у каждой дивизии есть своя эмблема, которая нарисована на ее автомашинах и вышита на знамени. Если вы заметите сосредоточение автомашин с одинаковыми эмблемами, то узнаете и место дислокации дивизии. Из разговоров с местными жителями можно узнать, где находится штаб, а также фамилию и имя командира дивизии.

— И это все?

— Это самое важное. Однако любые другие сведения тоже пригодятся, например сведения о складе горючего или боеприпасов, оборонительных сооружениях, посадочных площадках, расположении средств ПВО и так далее.

Марго кивнул.

— Записывайте как можно меньше, — продолжал Мишель. — Если придется делать записи, то не носите их с собой. Старайтесь все держать в памяти. Будьте точны. Одна точная деталь стоит больше, чем дюжина неясных фактов. Вам все понятно?

— Все понятно. Можете на меня положиться.

— Прекрасно. Вы всегда можете найти меня в гараже, когда у вас будет что передать мне. Найти подходящий предлог не трудно.

Через несколько дней Марго снова появился в конторе Мишеля под предлогом устранения какого-то мелкого дефекта в газогенераторе. Он принес свое первое донесение. Оно содержало гораздо больше сведений, чем можно было надеяться.

Мишель был в восторге. Наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки! Кроме того, первый успех придал Мишелю уверенность в возможности установления связи с другими людьми. В течение последующих недель он привлек к сотрудничеству еще нескольких помощников. Все они жили в районе Парижа. Один из них был железнодорожником, другой — владельцем кафе, третий — шофером такси. Все они собирали нужные Мишелю сведения в ходе выполнения своей повседневной работы.

Позднее Мишелю удалось привлечь к работе людей из департамента Сены, Дижона и из других крупных центров. К концу года он получал сведения из дюжины различных источников и регулярно передавал все Б.

При подборе людей Мишель полагался в основном на интуицию. Как правило, это были совершенно незнакомые ему люди, и он составлял мнение о них на основе весьма кратковременных личных наблюдений. Именно так Мишель познакомился с начальником станции в Порт-ле-Валансе, главном сортировочном узле на дороге Париж — Лион — Марсель, Луи Жуанэном и шофером крупной автотранспортной фирмы Луи Вийеттом. У каждого из них были хорошие возможности для сбора интересовавшей Мишеля информации. Как оказалось, интуиция не подвела Мишеля, и эти люди стали надежными помощниками. Жуанэн, в частности, уже неделю спустя после получения первого задания сообщил Мишелю много полезных сведений о немецких воинских перевозках. Вийетт был ценен тем, что имел пропуск в прибрежную запретную зону и по характеру работы мог часто бывать в Париже. Встречаясь с Мишелем раз в неделю, он передавал ему собранные во время поездок сведения. В частности, он передал Мишелю информацию о расположении батарей немецкой береговой артиллерии, план новой базы подводных лодок в Булони и подробное описание системы маскировки важного аэродрома в районе Абвиля.

Этот аэродром использовался немецкими ночными истребителями-перехватчиками. В свободное время немецкие летчики собирались в Нувион-ан-Понтье, где имелся прекрасный ресторан. Вийетт заезжал сюда после закрытия и получал от хозяина, который понимал по-немецки, полный отчет о разговорах за вечер. Молодые летчики, выпив стаканчик-другой, забывали о необходимости хранить военную тайну, и их рассуждения, обычно очень критические по отношению к собственному командованию, представляли большой интерес для английских ВВС.

Предвидя, что рано или поздно англичане разбомбят аэродром, Вийетт попросил Мишеля договориться, чтобы его предупредили об этом, и предложил передать по Би-би-си закодированное сообщение. Он, естественно, был в восторге, когда однажды в конце последних новостей после короткой паузы диктор добавил: «Передаем специальное сообщение: „Пиво хорошее“. Повторяю: „Пиво хорошее“». Это и был заранее обусловленный сигнал.

Через несколько дней аэродром в Абвиле бомбили. Противник был захвачен врасплох. Много самолетов было уничтожено на земле.

Успех Мишеля в привлечении помощников объяснялся частично его способностью правильно оценивать людей и частично — его личными данными. Он был прирожденным руководителем, а его собственная вера в победу заражала всех.

Только однажды он получил резкий отказ, и об этом случае следует рассказать.

Мишель получил сведения, что намечается крупная переброска войск, до сорока эшелонов, через Тулузу. Один из помощников Мишеля, по фамилии Тюркан был знаком с начальником станции в Тулузе. Мишель решил воспользоваться этим для привлечения к работе столь информированного человека и поехал в Тулузу.

Начальник станции встретил его недружелюбно. Видя, что дело двигается туго, Мишель решил упомянуть фамилию Тюркан.

— Да, я знаю его, — холодно сказал начальник станции.

— Рад это слышать, — ответил Мишель, — так как он мой друг, и это должно помочь тому, что я хочу обсудить с вами.

— Что вы имеете в виду?

— Вы француз и, по-видимому, как и все мы, ненавидите оккупантов. Я предлагаю вам сотрудничать с нами во имя освобождения родины.

— Боюсь, что я не понимаю вас, месье, — резко ответил начальник станции.

— Это весьма простое дело, — продолжал Мишель. — Я прошу вас дать мне некоторые сведения, которые представляют стратегический интерес для наших союзников. Я имею в виду крупную переброску войск, которую вы ожидаете. Мне нужно узнать состав войск, а также откуда и куда они следуют.

— Если вы пришли только за этим, то попусту потратили время, — отрезал начальник станции.

— Неужели?

— Безусловно.

— Разрешите узнать, почему? Несколько ваших коллег в других местах помогают мне с большой охотой.

— Я не собираюсь впутываться в политику.

— Однако это не совсем так. Выполняя свои официальные функции, вы тем самым помогаете Гитлеру, вместо того чтобы помочь нашим союзникам.

Начальник станции покраснел от гнева и привстал:

— Месье, мне нет нужды оправдываться перед вами за свои действия, Я сам знаю, в чем состоит мой долг. А теперь убирайтесь. Больше того, советую вам немедленно покинуть станцию. Если вы не уйдете в течение десяти минут, то вас уведет немецкая полиция.

Мишелю ничего не оставалось, как отступить. Однако он не покинул станцию. Он уже успел познакомиться с с одним из диспетчеров, кабинет которого находился чуть дальше вдоль платформы, и сумел получить от него некоторые интересующие его сведения.

Мишель продолжал наводить справки всю ночь. Он заехал в Сет и в Нарбонн и наконец прибыл в Ним. Здесь экспедитором работал некий Розье, который уже не раз помогал Мишелю. От него Мишель получил недостающие сведения. Как выяснилось, немцы перебрасывали в Италию целый армейский корпус. Через десять часов после того, как Мишель получил эти сведения, они были переданы английским друзьям в Швейцарию.

До этого момента Мишель в своей деятельности по сбору военной информации полагался на помощь добровольцев-информаторов. Эти люди в ходе своей легальной работы собирали сведения о немецких войсках и военных объектах. Результаты в общем-то были неплохими, но Мишеля сильно беспокоило непостоянство поступления информации. Такое положение объяснялось довольно просто. Ведь Мишель не мог предъявить своим помощникам строгих требований. Очень часто случалось и так: сначала с энтузиазмом взявшись за работу, человек постепенно утрачивал к ней интерес. Бывало и так, что после перевода на другую официальную работу тот или иной помощник Мишеля фактически утрачивал возможность получать нужную информацию.

Поэтому Мишель пришел к выводу, что нужно создать организацию, члены которой могли бы уделять все свое время выполнению порученных задач и подчинялись бы всем требованиям руководителя.

В конце 1941 года к Мишелю пришел молодой человек по имени Оливье Жиран. Он рассказал, что давно ищет пути к участию в активной борьбе против немцев и что даже пытался переправиться в Англию, но потерпел неудачу. Выяснилось, что юноша провел детство в Швейцарии, неподалеку от границы, и хорошо знает местность, по которой Мишель пробирался во время своих поездок в Берн. Это навело Мишеля на мысль, что неплохо было бы использовать Оливье в качестве постоянного курьера организации.

На предложение Мишеля юноша сначала реагировал отрицательно: он явно ждал гораздо более ответственного поручения. Когда же Мишель объяснил Оливье важность задачи, тот сразу согласился.

Мишель не хотел рисковать уже проверенным маршрутом, которым пользовался сам для перехода границы, и поэтому решил найти для Оливье другой путь.

В этом Мишелю помогли швейцарцы, давшие ему рекомендательное письмо к некоему Гранди — швейцарцу, проживавшему в небольшой деревушке в районе Понтарлье. Тот был управляющим фабрики, находившейся в пятистах метрах от границы и потому являвшейся прекрасным исходным пунктом для тайного перехода границы.

Именно здесь Оливье благодаря помощи Гранди в первый раз успешно перешел в Швейцарию. Кроме того, благодаря этому знакомству у него не было затруднений с швейцарскими пограничниками. Он благополучно прибыл в Берн и передал пакет Б., а затем вернулся тем же маршрутом.

Таким образом, Оливье стал курьером Мишеля. Кроме того, ему было поручено собирать сведения в районе Дижона. Он быстро проявил себя смелым, находчивым и энергичным человеком.

С приходом Оливье у Мишеля стало больше времени для сбора сведений и руководства деятельностью тех людей, которые согласились помогать ему.

Хорошим помощником Мишеля кроме Оливье стал также Жозеф Брокар. Мишель познакомился с ним в Швейцарии, где Жозеф безуспешно пытался вступить в вооруженные силы союзников. Мишель всегда искал людей с такими настроениями. Он договорился с Брокером встретиться в Париже и после краткой беседы получил от него согласие стать постоянным членом организации.

Несколько дней спустя с фальшивым удостоверением личности и справкой с работы, выданной на имя Жозефа Барта, новый разведчик выехал на свое первое задание — установить, какие немецкие воинские части дислоцируются в Бретани.

Барт, как его отныне называли, успешно выполнил это задание, и вскоре район его деятельности был расширен. Он не знал страха, был неутомим и исключительно точен в своих донесениях.

Только один раз Мишель остался недоволен им. Мишель требовал от каждого члена организации точной явки на встречу. Если один из участников встречи не появлялся в назначенное время, то это служило тревожным сигналом.

Однажды Барт, который обычно был очень пунктуальным, пришел на встречу с двухминутным опозданием. Мишель ничего ему не сказал, а просто отдал свои часы и попросил оставить их себе. Барт покраснел и молча положил их себе в карман. Он больше никогда не опаздывал.

В начале 1942 года Мишель привлек к постоянной работе в организации еще четырех человек, каждому из которых был назначен определенный район деятельности в оккупированной немцами зоне Франции. Их основная задача состояла в сборе сведений о дислокации и составе немецких войск.

Помимо постоянных членов организации Мишель использовал и добровольцев, но им он поручал наблюдение за стационарными объектами — аэродромами, складами, военными заводами и т. п.

Была у Мишеля и специальная группа добровольцев, которая собирала только сведения о перебросках немецких войск и военной техники. Все эти люди работали на железных дорогах и своей деятельностью помогали Мишелю уточнять сведения о дислокации войск противника.

Такова была организация, созданная Мишелем во второй половине 1941 года. С незначительными изменениями она просуществовала в этом виде до ноября 1942 года, когда оккупация немцами всей территории Франции потребовала расширения ее деятельности.

Мишель создавал организацию постепенно, не имея заранее составленного плана и руководствуясь одним лишь здравым смыслом. Каждый шаг его был экспериментом. Знания же его росли с ростом опыта.

Возможно, это было даже полезным. Не получая советов со стороны и не придерживаясь никаких правил, кроме тех, которые он сам установил для себя, Мишель подходил к каждой задаче без предвзятого мнения и решал ее по-своему. Все его решения основывались только на его собственной оценке положения.

Не меньшее значение для успеха группы имело то обстоятельство, что она была совершенно самостоятельной. Группа не получала никакой посторонней помощи и не полагалась на нее. Не было ни радиосвязи, ни системы «почтовых ящиков». Все эти атрибуты тайной деятельности, так часто приводившие разведывательные организации к провалам, не были даже известны Мишелю.

Конечно, отсутствие радиосвязи вело к потере времени при передаче сообщений в Лондон. Однако на самом деле разведывательные донесения редко бывают срочными, за исключением случаев, когда они касаются немедленно начинающихся операций. А то, что выгадывается во времени с помощью радиосвязи, не покрывает сопряженных с этим опасностей. Перехват радиопередач и засечка места, откуда они велись, являлись самым эффективным методом в руках гестапо в работе по выявлению разведчиков союзников. Кроме того, по радио можно передавать только очень краткие сообщения. Мишель, пересылавший свои закодированные донесения по швейцарской почте, имел возможность писать подробно. Через нейтральные страны можно было переслать в Лондон документы, чертежи, фотоснимки и другие материалы, которые нельзя передать по радио.

И наконец, самой главной гарантией безопасности была строгая личная конспирация Мишеля. Во всей его группе (а к концу своего существования она насчитывала более ста человек) единственным человеком, который знал всех ее членов, был Мишель, а каждый член группы знал только Мишеля. Таким образом, в случае ареста одного из членов группы опасность грозила одному Мишелю. Позднее Мишель назначил себе трех заместителей.

Все донесения передавались лично ему. Либо агент приезжал в Париж, либо Мишель сам выезжал в провинцию. Эти встречи, происходившие, как правило, регулярно, имели огромное значение. Они позволяли Мишелю непосредственно руководить всей работой.

Единственным недостатком такой системы была необходимость часто разъезжать. К счастью, коммерческая деятельность Мишеля служила надежным прикрытием. Большинство «штатных» помощников Мишеля также имело прикрытие — справки с места работы, в которых говорилось, что они коммивояжеры фирмы «Газожен».

После того как в январе 1942 года Оливье Жиран стал курьером Мишеля, он регулярно, раз в три недели, ездил в Берн. Оливье отлично знал Швейцарию, установил хорошие отношения с Б., и к тому же у него не было затруднений с швейцарскими властями, которые свободно пропускали Мишеля или его курьера в любое время в обмен на доставляемые ими сведения.

Однако в июне случилось несчастье.

У Оливье был приятель — молодой голландец, с которым он познакомился в голландской торговой палате в Париже. Как-то в начале весны этот голландец спросил Оливье, не может ли тот организовать переброску из Франции в Швейцарию группы молодых голландцев, которые недавно бежали из Голландии.

Оливье, который постоянно искал приключений, ухватился за эту просьбу, и они договорились, что он, Оливье, выедет из Парижа в тот же вечер вместе с этой группой.

К счастью, при проезде в «красную зону» не было проверки документов, и Оливье со своими попутчиками благополучно прибыл в Понтарлье. Оттуда они шли пешком, незаметно пересекли границу и прибыли в Ла-Кот-о-Фе.

Окрыленный успехом, Оливье вернулся в Париж, где его встретили с поздравлениями друзья из голландской торговой палаты.

Мишель узнал обо всем этом лишь несколько недель спустя. Понимая, насколько это опасно, он попросил Оливье больше не делать таких вещей. Но, к несчастью, к этому времени Оливье уже пообещал провести еще одну группу из девяти человек. Делать было нечего, и Мишель с неохотой дал на это свое согласие.

В одиннадцать часов утра 30 июня Оливье, прибыв в Дижон накануне вечером, пошел на вокзал встретить парижский поезд, на котором должны были прибыть голландцы. С ним пришел его школьный товарищ Жан Буэй.

Они ждали голландцев у выхода, через который проходили сошедшие с поезда пассажиры, однако никто из их группы не появлялся. Тогда Оливье решил поискать их на платформе, а Жану поручил вести наблюдение на улице.

Жан с тревогой ждал Оливье минут десять. Затем он увидел немецкого солдата с винтовкой. За ним вышли еще несколько солдат, конвоировавших группу людей в наручниках. Среди них был Оливье. Поняв, в чем дело, Жан поспешил скрыться.

Мишель узнал об этом три дня спустя, когда вернулся из очередной поездки. Ему сообщили об этом родители Оливье, которых поставил в известность Жан.

Мишель был потрясен и во всем винил себя[3].

Мишель порекомендовал матери Оливье съездить в Дижон и попытаться выяснить, не находится ли ее сын в местной тюрьме. Предположения Мишеля подтвердились: Оливье действительно находился в этой тюрьме. С помощью одного священника матери Оливье удалось передать сыну посылку с продуктами и записку. Через несколько дней она получила от Оливье ответ.

В результате Мишель узнал, что, несмотря на многочисленные допросы, Оливье никого не выдал. Он признался только в незаконном провозе денег. Немцы не считали это серьезным преступлением, и поэтому появилась надежда на скорое освобождение Оливье.

Однако в октябре произошло новое несчастье. Отец и мать Оливье были арестованы гестаповцами и оказались в одной тюрьме с сыном. Старики пробыли в тюрьме недолго ввиду отсутствия улик против них. Их освободили, но Оливье остался в заключении. Теперь ему уже были предъявлены более серьезные обвинения. Причина ареста родителей и резкого изменения отношения гестаповцев к самому Оливье долго оставалась неизвестной. В апреле 1943 года родители были извещены о казни их сына.

Тюремный священник переслал родителям последнее письмо Оливье и рассказал, как погиб их сын.

«Утром 16 апреля 1943 года, — писал священник, — примерно минут за двадцать до казни, его и двух других осужденных на смерть вывели из тюрьмы и посадили в крытый грузовой автомобиль. Я сидел рядом с вашим сыном. Он попросил меня уговорить солдат снять брезент с кузова грузовика, сказав при этом: „Такое чудесное утро, и все вокруг так красиво, что хочется смотреть и смотреть… Даю вам честное слово, что мы будем вести себя хорошо“.

Дорогой он спросил меня, хорошо ли я знаю Францию. Я ответил утвердительно. „Тогда, — сказал он, — вам понятно, почему не жалко умереть за такую страну. Она так прекрасна, и люди замечательные“.

Когда мы прибыли на место, осужденным завязали глаза. Приговор был зачитан по-немецки и по-французски.

Все кончилось за несколько секунд. Я слышал, как Оливье воскликнул: „Да здравствует Франция!“»

Последнее письмо Оливье начал писать за несколько дней до смерти и закончил утром перед казнью.

Этот глубоко трогательный документ слишком длинен, чтобы его воспроизвести здесь целиком, но следующие ниже выдержки дают представление о характере героя.

«Понедельник, 12 апреля 1943 года

Меня приговорили к смерти. Что теперь делать? Подать просьбу о помиловании? Я уже объяснил, почему не строю иллюзий на этот счет. Надежда слишком слабая, чтобы за нее цепляться. Остается только ждать.

В голове у меня сумбур. Мелькают обрывки мыслей. Но мне хочется, чтобы вы знали, что это за мысли.

Мне хочется, чтобы из всего того, что я пишу, вы запомнили две вещи: мою вечную благодарность за полную огромного и постоянного счастья жизнь, которую я прожил благодаря вам обоим, и силу моей любви к вам.

Больше об этом ничего говорить не буду. Есть вещи настолько великие, прекрасные и священные, что попытка говорить о них может только испортить их.

Пятница, 16 апреля

Я ничего не писал во вторник, среду и четверг — не располагала обстановка. Вчера мне вернули мой чемодан. А сегодня в семь утра объявили, что казнь назначена на девять часов.

Дорогие родители, простите меня! Боюсь, что вам перенести все это будет труднее всего. Должен сознаться, что до сегодняшнего дня я все еще не терял надежды.

Смерть уже близка, но столько еще нужно сказать вам!

При жизни я делал то, что считал своим долгом, и делал это с радостью в сердце. Идет война, и я пал, как пали другие. Я видел их на Марне, в длинных рядах могил. Теперь наступил мой черед. Вот и все.

Должен признаться, что нелегко оставаться спокойным. Эти последние минуты на земле бегут так быстро…

О, мои горячо любимые родители, как я переживаю за вас в эти минуты! У вас в жизни уже было столько печали и страданий! А теперь еще это… Но помните, что жизнь продолжается, и я вижу солнце, свободное и прекрасное, вечный символ света.

Можете быть уверенными, что я никого не выдал. Я никогда не был предателем. Сейчас, когда опускается занавес моей жизни, я могу сказать, что совесть моя чиста.

Остается всего несколько минут.

Франция будет жить! Франция непорочна, чиста и полна сил!

Я счастлив. Я умираю во имя служения моей родине.

Я счастлив, что люблю вас.

Прощайте!

Оливье».

Причину гибели Оливье Мишель узнал несколько позднее. Выяснилось, что весной 1942 года, когда Оливье уже работал курьером у Мишеля, он познакомился с молодым человеком по фамилии Карне, который жил в Морто вблизи швейцарской границы. Думая, что Карне может оказаться полезным, Оливье в какой-то степени посвятил его в свою деятельность и познакомил с родителями.

Вскоре после ареста Оливье на вокзале в Дижоне Карне был арестован при попытке перейти границу. Тогда ему предложили свободу в обмен на согласие работать на немцев. В то же время ему пригрозили, что в случае отказа будет арестована и его мать.

Под таким двойным давлением Карне принял предложение гестаповцев. Свою новую карьеру он начал с того, что предал Оливье, в то время находившегося в тюрьме. Читатель помнит, что сначала немцы поверили Оливье и полагали, что он занимался контрабандой валюты. Теперь же они знали гораздо больше, включая тот факт, что Оливье поддерживал связь с союзниками.

Не довольствуясь тем, что он обрек Оливье на смерть, Карне затем донес на его отца, и того вторично арестовали и заключили в концлагерь. В 1944 году он умер в Бухенвальде.

Как часто случается, человек, ставший на путь предательства, работает на врага усерднее, чем работал на своих. Так было и с Карне. Завоевав доверие немцев, он развернул свою деятельность и в Швейцарии. Выдавая себя за участника движения Сопротивления, он заманивал во Францию патриотов и выдавал их немцам.

В конце концов швейцарцы разоблачили Карне. На допросе в контрразведке он сознался во всем и рассказал, что выдал Оливье Жирана.

В 1945 году Карне приговорили к расстрелу, но приговор не был приведен в исполнение в связи с окончанием военных действий. По швейцарским законам смертная казнь была заменена Карне пожизненным заключением.

Пока решалась судьба Оливье, у Мишеля возникли неприятности иного плана. Как уже упоминалось, в своей коммерческой деятельности он стремился не вступать в деловые связи с оккупантами и избегал выполнения немецких заказов на газогенераторы.

Весной 1942 года в контору к Мишелю пришли два немецких офицера и передали ему приказ о реквизиции всей продукции фирмы. В соответствии с этим приказом поступающие с дижонской фабрики газогенераторы надлежало передавать оккупационным властям.

Мишель принял этот приказ, но не подчинился ему. Он договорился об отправке газогенераторов с фабрики непосредственно заказчикам.

Так продолжалось несколько недель, и вдруг однажды Мишель получил повестку о явке в суд. Он не пошел на слушание дела, и его заочно приговорили к шести неделям заключения в крепости д’Отвилль в Дижоне. В решении суда было сказано, что Мишель обязан в течение четырнадцати дней явиться к месту заключения.

Не подчиниться этому решению — значило оказаться вне закона и скрываться. Это отрицательно сказалось бы на тайной деятельности Мишеля и могло вызвать неприятности на официальной службе в фирме. Но в то же время казалось, что, подчинись Мишель решению суда, немцы оставят его в покое после того, как он отбудет наказание.

В течение нескольких дней Мишель раздумывал над тем, как поступить, и решил не являться в д’Отвилль.

За несколько дней до истечения срока Мишель почувствовал за собой слежку. Несколько раз ему передавали, что им интересовались в кафе и других местах, которые он часто посещал до инцидента с приказом о реквизиции газогенераторов. Мишель перестал ночевать дома и бывал у себя на квартире и в конторе, только убедившись в полной безопасности.

Однажды к нему на квартиру пришли два немецких офицера. Дома была только жена Мишеля. Она ничего не знала о деятельности мужа, но давно уже подозревала, что он связан с движением Сопротивления. С видом полного безразличия жена Мишеля сказала офицерам, что, по сути дела, уже давно разошлась с мужем, редко видит его и не знает, где он находится. Тут же она упомянула, что муж иногда присылает ей открытки, и выразила готовность сразу же сообщить куда следует, когда получит от Мишеля очередную открытку.

Это, по-видимому, удовлетворило посетителей. Как только они ушли, госпожа Оллар поспешила на улицу и позвонила в контору к Мишелю с просьбой передать ему, чтобы он связался с ней по телефону в известном ему месте. Она имела в виду кафе, куда Мишель обычно звонил ей, когда хотел передать что-нибудь срочное. Так ей удалось предупредить Мишеля о том, что немцы ищут его.

Тогда Мишель решил немедленно уехать из Парижа и распространить версию о прекращении деятельности своей конторы. В ту же ночь он сел на поезд, идущий в Тулузу. Оттуда он послал открытку жене, в которой сообщал, что намерен поселиться в этом районе. Жена Мишеля показала эту открытку гестаповцам, и те даже поблагодарили ее за «помощь».

Одновременно Мишель написал письмо своему секретарю, которое, по его расчетам, также должны были перехватить гестаповцы. В письме он давал указание закрыть контору. Немцы, конечно, не могли знать, что еще до отъезда из Парижа Мишель поручил своему секретарю подыскать новое помещение и открыть контору под другим названием.

После недельного отсутствия Мишель вернулся в Париж и к началу августа устроился в новом помещении на Рю-Бобур под новой вывеской: «Французское бюро газогенераторной техники». Сам он бывал в конторе редко, предоставив руководство делом своему секретарю.

Казалось, что его след потерян, но Мишель очень беспокоился о судьбе семьи. В сентябре он перевез ее в пансионат, а еще через несколько месяцев нашел для жены и дочери более надежное место в пригороде Парижа. Однако сам он вынужден был полностью перейти на нелегальное положение.

Рано утром 8 ноября 1942 года Мишель сидел в купе третьего класса в поезде, который шел из Дижона в Безансон. На нем был синий парусиновый пиджак, коричневые вельветовые брюки и берет — его обычная одежда при переходе границы. На полке над ним лежал забрызганный грязью вещевой мешок, наполовину заполненный картофелем, под которым он спрятал документы, предназначавшиеся для английского посольства в Берне.

Кроме Мишеля в купе были еще три пассажира. Двое из них — полная женщина лет сорока и мужчина средних лет — оживленно беседовали. Четвертый пассажир, сидевший напротив Мишеля, казалось, спал.

Разговор шел в основном о житейских трудностях. Мишель обращал мало внимания на беседующих, но когда разговор коснулся политики, он стал проявлять больше интереса.

Вскоре ему стало ясно, что оба беседующих — пораженцы. Хотя это и раздражало Мишеля, он решил не вмешиваться в разговор, но когда женщина заметила, что не имеет значения, кто победит, что, собственно говоря, никакой разницы между немцами и англичанами нет, он не удержался.

— То, что вы говорите, абсолютно неверно. Различие между немцами и англичанами такое же, как между рабством и свободой. И любой француз, думающий иначе, или невежда, или предатель.

Было около шести вечера, когда поезд подходил к Безансону. В конце платформы стояла сторожка, в которой размещалась комендатура немецкой железнодорожной полиции. Когда они проезжали сторожку, четвертый пассажир внезапно оживился, открыл окно и крикнул по-немецки:

— Фридрих! Зайди сюда с кем-нибудь!

Мишель, который достаточно разбирался в немецком, чтобы понять суть дела, почувствовал опасность. Когда поезд замедлил ход, он поднялся, чтобы выйти из купе. Тогда четвертый пассажир, заметив это, прыгнул вперед и попытался закрыть дверь. Мишель едва успел подставить ногу, и в последовавшей вслед за этим борьбе ему удалось просунуть в дверь голову и плечи. Когда же Мишель попытался весь протиснуться сквозь дверной проход, незнакомец, стремившийся раньше прижать его дверью, решил ударить Мишеля по голове. Удар оказался сильным, и над глазом у Мишеля появилась рана. Но незнакомцу пришлось отпустить дверную ручку, что позволило Мишелю открыть дверь. Одновременно он локтем ударил противника в живот.

Пока незнакомец корчился на полу, Мишель пронесся по коридору, открыл дверь и спрыгнул на пути. Через четверть часа он уже был на маленькой станции, где, возвращаясь из Швейцарии, всегда оставлял велосипед в камере хранения.

Рана над глазом кровоточила, и на одежде были следы запекшейся крови. Заметив, что железнодорожник подозрительно смотрит на него, Мишель сказал, что наткнулся на столб, и стал ругать железнодорожную компанию за плохое освещение вокзалов.

Железнодорожник пожал плечами.

— Не надо было так торопиться, — заметил он, возвращая Мишелю велосипед.

На этот раз все кончилось благополучно. Мишеля спасло то, что он ехал в первом вагоне, и поэтому в момент, когда поезд остановился, его отделяла от немецкого поста вся платформа. Если бы не это, Мишеля наверняка арестовали бы и к тому же нашли бы у него компрометирующие документы.

Виноват во всем этом был он сам.

Примерно через восемь часов после случившегося Мишель уже нажимал кнопку звонка у дверей посольства. Как и обычно, его встретил в холле Б., однако, вместо того чтобы проводить Мишеля в свой кабинет, англичанин постучал в соседнюю дверь и через несколько мгновений представил Мишеля своему начальнику, которого Мишель никогда раньше не видел.

Военный атташе полковник Картрайт, хотя и носил, как и Б., гражданскую одежду, несомненно, был настоящим солдатом. У него было обветренное лицо, блестящие голубые глаза и рыжие усы. Отлично сшитый костюм и безукоризненно вычищенные коричневые ботинки свидетельствовали о хорошем вкусе.

Вытянув вперед обе руки, он сердечно приветствовал Мишеля. Однако выражение его лица тотчас же изменилось, как только он заметил ссадину над глазом. Узнав о происшедшем, он стал отчитывать Мишеля и заявил, что не дело секретного агента ввязываться в разговор с незнакомцами, а тем более вступать с ними в спор.

Мишель покорно слушал и всем своим видом показывал, что переживает свою ошибку.

Убедившись, что Мишель глубоко прочувствовал все им сказанное, полковник Картрайт вновь резко изменил свое поведение и обратился к Мишелю, сияя улыбкой.

— А сейчас, — торжественно проговорил он, — я должен объявить вам важную новость. Англо-американские силы высадились в Северной Африке и уже прочно закрепились там.

Полковник подошел к буфету, достал бутылку и налил три стакана. Это было виски, которого Мишель не видел с самого начала войны. Все чокнулись и подняли тост за успех операции «Торч».

— А теперь за работу, — сказал полковник, опорожнив свой стакан. — Я приказал Б. привести вас, потому что мы нуждаемся в вашей помощи. Мы еще не знаем, что предпримут немцы, но они наверняка постараются усилить свои позиции в Африке и, возможно, оккупируют всю территорию Франции. Они могут даже ввести войска в Испанию или Италию. Как бы там ни было, нам необходимы сведения о перебросках войск противника, и эту задачу мы решили поручить вам. Вы уже передали нам много ценной информации, и я думаю, в будущем передадите еще больше.

Мишель впервые получал благодарность за работу и четкое задание на будущее.

Заканчивая беседу, Картрайт сказал:

— Запомните: мы на вас рассчитываем, но в дальнейшем, пожалуйста, никаких приключений в железнодорожных вагонах!

Для Мишеля, как и для большинства французов, высадка союзников в Африке была сообщением огромной важности. Даже оккупация немцами всей территории Франции была расценена как свидетельство готовящейся в ближайшее время высадки союзников на юге Франции. Народ Франции все активнее поднимался на борьбу с оккупантами.

Для Мишеля такой сдвиг в настроениях людей имел огромное значение. Это значило, что сейчас в большей мере, чем раньше, он мог рассчитывать на помощь честных граждан, причем там и тогда, где и когда она ему понадобится.

Оккупация всей территории Франции потребовала от немцев некоторого перераспределения сил. В то время как отдельные дивизии продвигались на юг, на их место прибывали другие. По шоссейным и железным дорогам непрерывно двигался поток войск и техники.

Союзникам, естественно, было крайне важно быстро узнавать обо всех этих изменениях. Войска стран оси уже высадились в Тунисе. Никто не знал, где Гитлер может нанести следующий удар.

Поскольку у Мишеля не было агентов на юге страны, потребовалось срочно найти и завербовать подходящих людей для наблюдения за шоссейными и железными дорогами, которые немцы использовали для переброски своих войск.

Из шоссейных дорог главной транспортной магистралью, ведущей на юг, было национальное шоссе № 7, проходившее из Лиона в Ниццу через Валанс, Авиньон и Э-ан-Прованс. Было крайне важно иметь на этом шоссе хотя бы одного агента. Одной из лучших гостиниц в этом районе был отель «Отейери де Пьерлат», находившийся примерно на полпути между Валансом и Авиньоном. Эта гостиница была излюбленным местом отдыха высокопоставленных немецких офицеров.

Мишель бывал в этой гостинице еще до войны и немного знал хозяйку — мадам Симону Буарель. Гостиницу она унаследовала от своего отца и теперь управляла ею вместе с мужем. Живая и энергичная, всегда улыбающаяся, она была отличной хозяйкой, умеющей расположить к себе гостей и позаботиться о нуждах каждого.

Через несколько дней после возвращения из Швейцарии Мишель появился в этой гостинице. Он уже проследил за переброской танковой дивизии из Лиона в Марсель и выяснил, что штаб дивизии разместился в гостинице «Ноэй». Мишель предложил мадам Буарель участвовать в работе его группы и информировать обо всех воинских перевозках по национальному шоссе № 7 и обо всех важных немецких офицерах, останавливающихся у нее в гостинице. Мадам Буарель сразу же согласилась.

Так началось сотрудничество, которое оказалось исключительно плодотворным в последующие два года. Симона Буарель сумела успешно сочетать свою официальную работу с тайной. Чем популярнее становилась она среди немецких офицеров, чем выше была репутация ее гостиницы в глазах немецкого генералитета, тем успешнее действовала она в качестве агента Мишеля.

Мадам Буарель легко заводила знакомства, и высокопоставленные гости с удовольствием выполняли ее просьбу прислать открытку с нового места службы. Обычно немецкие офицеры выполняли свое обещание, а иногда вместе с воспоминаниями о хорошо проведенном в гостинице времени сообщали о своих перемещениях по службе.

Поскольку Мишелю было опасно останавливаться в гостинице, его встречи с мадам Буарель происходили в поезде, когда он возвращался из поездки по югу. Поезд прибывал в Пьерлат в три сорок ночи. Мишель всегда ездил в последнем купе и по знаку Симоны открывал ей дверь. Пока они стояли в коридоре, беседуя, как случайные попутчики, она передавала Мишелю собранную информацию. На следующей станции Симона выходила из поезда и возвращалась в Пьерлат к пяти утра. О ее отлучке из гостиницы никто, кроме мужа, не мог и подозревать.

Организовав наблюдение за шоссе, Мишель занялся железной дорогой. Из Лиона на юг шли две основные магистрали, соответственно по левому и правому берегам Роны. К югу от Авиньона они объединялись в одну линию, которая через Тараскон шла на Марсель, Тулон и Ривьеру. Тараскон был, таким образом, узлом, где сходились все пути, ведущие к Средиземному морю.

Осторожно расспросив железнодорожных рабочих, Мишель узнал, что помощник начальника станции по фамилии Лемо мог бы стать полезным ему. И действительно, тот согласился работать в организации Мишеля, правда, после сравнительно долгих размышлений и уговоров.

Через неделю Лемо вручил Мишелю подробный отчет о каждом немецком воинском эшелоне, прошедшем через станцию за этот период. Свои первоначальные колебания он объяснил тем, что как раз перед появлением Мишеля был получен строгий циркуляр из Виши, в соответствии с которым всем железнодорожным служащим предписывалось под страхом сурового наказания оказывать полное содействие вермахту в железнодорожных перевозках.

Вскоре Мишель по предложению Лемо завербовал еще двух железнодорожников, занимавших важные посты на станциях Ле-Тей и Порт-ле-Валанс. Эти стратегически важные товарные станции контролировали все перевозки к югу по обоим берегам Роны.

От четырех новых агентов Мишель еженедельно получал полный отчет о немецких перевозках в южном направлении и все сведения передавал в Берн.

Все это, однако, было только началом. После того как противник оккупировал всю Францию, сфера действия Мишеля увеличилась почти вдвое, а это требовало расширения группы, которая теперь должна была охватывать территорию от Па-де-Кале до Средиземного моря и от Альп до Атлантического океана.

Сначала Мишель увеличил число постоянных членов организации с шести до десяти человек. Затем завербовал еще восемнадцать железнодорожников — начальников станций, ревизоров, диспетчеров. Они сообщали в основном о передвижениях немецких войск, хотя часто давали и другую ценную информацию.

В то же время Мишель обеспечил себе помощь со стороны новой категории осведомителей — гостиничной и домашней прислуги. Это были люди, обслуживавшие немецких офицеров в реквизированных гостиницах и частных домах. Они часто давали полезную информацию. Хотя немцы применяли обычные меры предосторожности, лакею было не так уж трудно узнать фамилию генерала, чьи брюки он гладил каждый день, а затем установить, чем этот генерал командует. Если же это ему не удавалось, он, по крайней мере, мог узнать владельца брюк на фотографиях, которые ему показывал Мишель.

Вскоре организация Мишеля начала действовать в шестнадцати городах юга. Она не только хорошо работала, но и сохраняла своих членов в относительной безопасности. Мишелю не было необходимости проникать в логово противника: он просто договаривался с осведомителем встретиться где-нибудь в городе в часы, когда осведомитель не был занят по службе.

К концу 1942 года в состав организации входило уже более шестидесяти человек, разбросанных по всей Франции.

Кроме того, в различных стратегических пунктах Мишель организовал так называемые надежные дома. Это были жилища патриотов, которые, зная, что Мишель находится вне закона, могли в любой момент предоставить ему или его агентам убежище, предупредить об опасности или просто передать донесение. Некоторые из этих надежных домов были в пригороде, где Мишель останавливался на пути к границе, другие — в городах, в которых он время от времени появлялся. Они были абсолютно необходимы и ни разу не подвели его.

Наконец, у Мишеля была «стоянка» около Компьена. Это были заброшенные, но частично оборудованные торфоразработки в Марест-сюр-Матц, в болотистой пойме Уазы, которые купил по настоянию Мишеля один из его богатых друзей.

Формально считалось, что здесь добывается газ для газогенераторных двигателей, но в действительности это было место, где мог укрыться человек, скрывающийся от гестапо, уклоняющийся от принудительных работ, и вообще любой, у кого были какие-либо неприятности с властями.

На торфоразработках действительно получали некоторое количество газа (с большими убытками для владельца-патриота), но все рабочие были снабжены необходимыми документами, свидетельствующими о том, что они занимаются законным производством газа.

«Стоянка» эта оказалась на редкость ценной и функционировала, причем без единого налета полиции, вплоть до ухода немцев из Франции. Она давала убежище и средства к существованию не только членам организации «Действие» (так Мишель решил назвать свою группу), но и лицам, которым надо было на какое-то время исчезнуть из поля зрения гестапо.

После ноября 1942 года произошло еще одно важное изменение в деятельности организации, о котором следует упомянуть. Вскоре после встречи Мишеля с полковником Картрайтом Б. познакомил его еще с одним англичанином, с которым они условились поддерживать связь по определенному адресу в Лозанне.

Это явилось большим событием в жизни Мишеля. Как представители военного министерства, военный атташе и его помощник интересовались прежде всего военными вопросами. Теперь же у Мишеля появилась связь с секретной службой, для которой интерес представляла информация по значительно большему кругу вопросов.

Хотя личные отношения Мишеля с Б. всегда были дружескими, Б. никогда не выходил из официальных рамок и всегда принимал донесения Мишеля несколько холодно. Он тщательно избегал их оценки и, за исключением своей первой директивы, никогда не высказывал никаких пожеланий, которые могли бы помочь Мишелю в работе.

Такая сдержанность была вполне оправданной, поскольку от атташе требовалась крайняя осторожность во избежание обмана со стороны двойника, то есть агента, работающего на обе стороны или притворяющегося, что он работает на одну сторону, в то время как в действительности он работает на другую. Агент должен доказать свою преданность, чтобы ему стали доверять. До этого от Мишеля принимали все, что он мог предложить, но ничего не давали взамен. Лишь после того, как англичане убедились, что Мишель полностью предан делу союзников и может внести в это дело свой вклад, они начали по-настоящему сотрудничать с ним.

Таким образом, важность изменения заключалась прежде всего в том, что Мишеля передали разведчикам-профессионалам. Из осведомителя, дававшего информацию лишь время от времени, он превратился в облеченного доверием союзника.

Его напарник, которого он знал только как О. П., оказался на редкость приятным человеком. О. П. был преуспевающим дельцом, который хорошо знал Европу и имел широкий кругозор. Он сразу же оценил достоинства Мишеля и стремился помочь ему.

Теперь Мишель получал вполне определенные задания. Ему давали ценные советы и информировали по отдельным вопросам. В результате у Мишеля появилось чувство, что англичане полностью поддерживают его.

И поощряли его не только морально. Почти до последнего своего визита в Берн Мишель никогда не просил у англичан ни гроша и все расходы организации оплачивал из своего собственного кармана, а расходы эти с расширением организации резко возросли.

Поэтому продолжать работу без финансовой поддержки практически было невозможно. Теперь ее охотно предлагали.

Имея в своем распоряжении шестьдесят агентов, которые работали в различных уголках страны и которых надо было регулярно посещать и инструктировать, Мишель теперь почти постоянно находился в пути. Ввиду резко увеличившегося объема информации и ее срочности он вынужден был участить свои поездки в Швейцарию и довел их до одного раза в две недели, но он едва успевал объездить всех своих агентов и собрать нужную информацию за те двенадцать дней, которые оставались у него после возвращения из поездки до следующего отъезда.

Агенты, действовавшие в северных и восточных районах, приезжали на встречу с ним в Париж, но оставалось еще сорок агентов в центре и на юге. Как правило, маршрут Мишеля включал Дижон, Шалон-сюр-Саон, Валанс, Лион, Ле-Тей, Пьерлат, Авиньон, Тараскон, Арль, Э-ан-Прованс, Ниццу, Тулон, Марсель, Ним, Монпелье, Сет, Безье, Нарбонн, Каркассон, Кастельнодари и Тулузу. Он ездил поездом.

Могут спросить: как ему удавалось разъезжать столь свободно? Ведь хотя немцы и оккупировали всю Францию, они по-прежнему сохраняли старую демаркационную линию между северной и южной зонами, и для пересечения ее требовался специальный пропуск.

Числясь представителем фирмы «Французское бюро газогенераторной техники», дела которой требовали его присутствия во всех точках страны, Мишель без труда получил аусвайс. Но как только Мишель пересекал демаркационную линию с севера на юг, он уже пользовался фальшивым удостоверением, чтобы не оставлять никаких следов.

Конечно, поездки в поезде всегда опасны. Помимо обычных пунктов проверки немцы часто устраивали обыски на ходу поезда, и пассажиры обязаны были предъявить документы и подготовить багаж к досмотру.

Вот почему вначале Мишель всегда сходил с поезда в Дижоне и въезжал в «красную зону» на велосипеде. Но в начале 1942 года немцы ослабили контроль и проводили проверку лишь время от времени. Через друзей по обе стороны демаркационной линии Мишель заранее узнавал, на какой день назначена проверка, и не ехал в этот день.

Но однажды его неправильно информировали, и о том, что в Оксонне будет проверка, он узнал всего лишь за пять минут до подхода поезда к этой станции. Поскольку он возвращался из Швейцарии с компрометирующими его документами, включая пачку фотографий высокопоставленных офицеров вермахта, и к тому же не имел разрешения на пребывание в «красной зоне», последствия могли оказаться очень серьезными. Единственная надежда заключалась в том, чтобы успеть спрятать документы.

Пройдя через весь поезд, Мишель добрался до багажного вагона, прицепленного сразу за паровозом. Вагон был устаревшего типа: Мишель не видел таких со времен первой мировой войны. С одной стороны его была небольшая кабина для охранника, а с другой — огороженное место, занимавшее весь тамбур по ширине, назначения которого Мишель не понял.

Охранник сидел в кабине.

— Я влип, — сказал ему Мишель, запыхавшись. — У меня нет пропуска, и если немцы найдут меня, я буду арестован. Можно мне где-нибудь у вас спрятаться?

Охранник пожал плечами.

— Только не здесь.

Мишель в отчаянии стал смотреть по сторонам. Багажный вагон был почти пуст. В одном из углов его стояло лишь несколько чемоданов.

— Тогда мне придется прыгать, — проговорил Мишель и пошел к двери.

— Но ведь это запрещено, — сказал охранник, поднимаясь со своего места.

Но Мишель уже открыл дверь и стоял на подножке, готовясь прыгнуть, как только поезд замедлит ход.

В этот момент он увидел в стене вагона рядом с собой небольшую дверцу. Он сразу узнал вход в собачью будку и понял, для чего служило огороженное место. Дверца снаружи была закрыта на висячий замок.

Охранник стоял у окна и раздумывал, как ему поступить.

— Можно мне там спрятаться? — спросил Мишель.

Охранник колебался.

— Никто туда не заглянет, — подбадривал его Мишель. — Но ты должен действовать быстро, иначе будет поздно.

— Хорошо. Сейчас достану ключ.

Дверь открыли. Мишель забрался внутрь и услышал, как за ним заперли дверь.

Поезд остановился на станции через несколько минут. Согнувшись в три погибели, Мишель через отверстия для вентиляции видел сапоги немецких железнодорожных полицейских, готовящихся к осмотру поезда. Он услышал, как они вошли в багажный вагон. Кто-то ударил сапогом по собачьей будке. Охранник что-то сказал, затем послышался топот удаляющихся шагов.

Наконец немцы сошли. Паровоз дал гудок, и поезд тронулся. Когда он отъехал от станции, охранник выпустил Мишеля и, взглянув на него, расхохотался. Будкой уже не пользовались много лет, и собравшаяся за эти годы грязь толстым слоем покрывала всю одежду Мишеля. Он выглядел так, будто только что вышел из угольной шахты.

Все это не имело значения. Мишелю удалось избежать ареста, а это для него было самым главным.

Через несколько месяцев Мишель снова ехал по Оксоннской линии. Теперь у него было разрешение на въезд в «красную зону», но, как и в прошлый раз, он вез компрометирующие документы. Среди них было письмо, которое ему вручила одна француженка, проживавшая в Швейцарии. Она просила передать его своему мужу, находившемуся в Париже.

Незадолго до прихода поезда на контрольный пункт Мишель сделал из документов сверток и спрятал его под металлическим фартуком, прикрывающим место сцепления двух вагонов. Затем он прошел в другой конец поезда и стоял в коридоре, пока немцы вели обыск. Когда все закончилось, Мишель вернулся к своему тайнику, но обнаружил, что пакет исчез.

Поскольку в пропавших документах не было ничего такого, что могло бы навести на его след, Мишель не стал волноваться. По приезде в Париж он забыл об этом эпизоде, но через несколько дней, когда он снова оказался в Швейцарии, француженка сказала, что в письме были указаны фамилия и адрес фермера, посылавшего продуктовые посылки ее мужу.

Это уже было опасно. Если немцы обнаружили письмо и допросили фермера, они могли узнать, куда направляются посылки, и тогда уж не составляло труда установить, кому принадлежало письмо.

Мишель пришел к выводу, что немцев нужно упредить. Если он свяжется с фермером раньше них и предупредит его, то фермер будет по крайней мере знать, что сказать, если нагрянет полиция.

Ферма находилась в департаменте Эн, километрах в тридцати от границы. Чтобы добраться туда, Мишель должен был возвратиться к границе, незаметно пересечь ее и пройти по занесенной снегом горной тропе. Несмотря на то что уже наступила ночь и надежды закончить переход до рассвета не было, Мишель решил отправиться немедленно.

Переход оказался кошмарным. Темно, хоть глаз выколи. Снег валил не переставая. Ноги у Мишеля (на нем были обычные сапоги) вскоре окоченели от холода. Часто падая и временами теряя ориентировку, Мишель все же добрался до реки Вальзерин, по которой проходила граница. Рядом находилась французская деревушка Мижу. В полукилометре на крутом склоне стоял фермерский домик, который Мишель всегда использовал для отдыха при переходе границы в этом районе.

Фермер по фамилии Понсе и его жена были друзьями Мишеля. Когда он направлялся в Швейцарию, они наблюдали за берегом реки, где находились немецкие патрули, и давали ему знать, если переход был опасным. При его возвращении они вывешивали около дома белую простынь, которая была хорошо видна из леса на швейцарской стороне границы, и это означало, что путь свободен.

На этот раз, поскольку появление Мишеля было неожиданным, простыни не оказалось, да он и не увидел бы ее в темноте. Хотя Мишелю и не надо было останавливаться здесь, он все же решил зайти в домик фермера, чтобы отдохнуть до рассвета, а затем продолжить свой путь.

Около четырех часов утра Мишель подошел к дому Понсе. Он страшно устал и замерз, но решил не беспокоить хозяев и подождать до утра. Вдруг в комнате загорелся свет, и в окне показалась голова Понсе.

Через несколько минут Мишель уже сидел около печки и потягивал из чашки горячий кофе с ромом. Немного отдохнув, Мишель объяснил Понсе цель своего прихода и попросил хозяина разбудить его часика через два, чтобы поскорее добраться до Парижа.

Мишель проснулся оттого, что кто-то тряс его за руку. Открыв глаза, он увидел перед собой жену фермера. Мишель вскочил, посмотрел на часы и, увидев, что проспал десять часов, начал ругать хозяйку за то, что она не разбудила его вовремя.

— Не волнуйтесь, — прервала его хозяйка. — Муж отвез письмо. Ему пришлось идти на лыжах целый день. Погода-то какая! Я ждала на почте, и он только что позвонил, что все в порядке.

Руководство деятельностью организации и поддержание связи с англичанами ни в коей мере не исчерпывали всего объема работы Мишеля. Он часто и без колебаний сам брался за выполнение задач по сбору информации, если этого требовала обстановка.

Например, после высадки союзников в Северной Африке было важно узнать, что происходит в Тулоне. Через адмирала Дарлана в Алжире союзники пытались во что бы то ни стало убедить французских моряков присоединиться к союзникам, но, во всяком случае, не отдавать себя под контроль немцев, стремившихся завладеть французским флотом.

Наконец вопрос решили сами моряки. 27 ноября 1942 года, когда немецкие войска подходили к Тулону, они потопили корабли, стоящие в гавани.

Когда это произошло, Мишель был в Швейцарии. Как только обо всем этом стало известно, англичанин-напарник попросил Мишеля немедленно отправиться в Тулон, чтобы выяснить характер повреждений и узнать, можно ли будет спасти какие-либо из потопленных кораблей.

Это, как он знал, было делом нелегким. Сразу же после вторжения в свободную зону немцы установили вокруг Тулона кордон, и все въезжавшие в город и выезжавшие из него машины подвергались строгой проверке. После затопления флота контроль стал еще строже. Раздраженные потерей столь ценной добычи, немцы мстили тулонцам.

Когда 28 ноября Мишель прибыл в город, обстановка там была крайне напряженной. Немцы встречались на каждом шагу, а у французов был такой вид, словно они пережили катастрофу. Тулон был базой военно-морского флота, и потопление кораблей явилось трагедией, затронувшей почти каждого жителя города. Даже набережные, обычно оживленные, были пустынны.

Выйдя на набережную, Мишель увидел в порту верхушки мачт и дымовых труб, отмечавших места гибели кораблей. Из частично затопленного на мелком месте линейного крейсера все еще валили густые клубы дыма. Пленка нефти и масла покрывала воду порта, отражавшую краски угасающего дня.

Было уже слишком темно, чтобы вести дальнейшее наблюдение, и Мишель начал искать ночлег. Вскоре он установил, что все гостиницы реквизированы немецкой армией или флотом. После ряда безуспешных попыток он решил действовать смелее. Не обращая внимания на большой флаг со свастикой, висевший снаружи, он вошел в «Терминус» — большую гостиницу около железнодорожного вокзала, прошел к столу портье и попросил комнату.

Прежде чем портье смог ответить, немецкий унтер-офицер, услышавший его просьбу, резко спросил его, что он здесь делает.

— Я механик, — ответил Мишель. — Приехал в Тулон ремонтировать машины.

Немец сразу переменил тон.

— А ты можешь отремонтировать радиоприемник?

— Конечно.

— Тогда иди за мной!

Немец провел его в холл, в углу которого стоял неисправный приемник. Мишель быстро осмотрел его, выяснил, в чем заключается неисправность, и повернулся к немцу:

— Что я получу, если отремонтирую его?

— Я тебе хорошо заплачу.

— Мне это не нужно.

— А что же ты хочешь?

— Комнату на ночь.

— Хорошо, ты ее получишь.

— Какую именно?

— Сейчас покажу.

Немец позвал администратора и потребовал для Мишеля лучшую из свободных комнат. Через час Мишель отремонтировал приемник и, чтобы проверить его, настроил на Лондон. Только что кончили передавать последние известия на французском языке, и сейчас невинно звучали послания, которые в действительности были кодированными сообщениями.

Немецкий унтер-офицер стоял рядом, и Мишель слушал радио без особого интереса, но неожиданно его внимание привлекла фраза, показавшаяся ему знакомой: «Пиво хорошее». Диктор повторил эти слова дважды.

Теперь уже не было никакого сомнения. По невероятному стечению обстоятельств Мишель слушал кодированное сообщение, передаваемое по его же просьбе и предупреждавшее о предстоящей бомбардировке аэродрома в Абвиле.

Мишель выключил приемник.

— Это был Лондон, — сказал он немцу. — И то, что мы слышали его так хорошо, несмотря на ваши помехи, само по себе говорит о качестве моей работы.

Немец забрал приемник и ушел, пожелав Мишелю спокойной ночи.

Номер был роскошный. Ванная. Превосходная кровать. Здесь были даже полотенца, которые исчезли из французских гостиниц с началом войны. Однако особое удовлетворение Мишель получил от сознания того, что весь этот комфорт достался ему за счет вермахта.

Когда на следующее утро Мишель уходил из гостиницы, даже не заполнив обычных анкет, прислуга кланялась ему, а он повторял про себя один из своих любимых девизов: «Смелость! Еще раз смелость! Всегда смелость!» На этот раз смелость, конечно, помогла.

Подходя к военно-морским верфям, Мишель заметил, что вход охраняется часовым. Он не ожидал этого и стал уже придумывать благовидный предлог, но в этот момент немец вытянулся и отдал ему честь. Пораженный, Мишель только слабо улыбнулся и прошел в ворота.

Днем вид потопленных кораблей был особенно удручающим. Среди них оказались линейный корабль, два линейных крейсера, семь крейсеров, двадцать девять эсминцев и шестнадцать подводных лодок, не считая множества мелких кораблей. Так как из воды торчали только верхушки мачт и труб, трудно было установить, где затоплен тот или иной корабль.

Повсюду царило запустение. Верфи, обычно шумные, теперь безмолвствовали; никого не было на пароме и лоцманских катерах; стояли без движения краны, и даже электростанция не работала.

Неподалеку от памятника «Гению мореплавания» стояли два незнакомца. Один из них был пожилой, другой — молодой человек. Мишель подошел к ним и спросил молодого человека, не знает ли он названий затопленных кораблей. Тот с готовностью все объяснил Мишелю и добавил, что частично затопленный и все еще горевший корабль, находившийся прямо перед ними, вел огонь по немцам, чтобы не подпустить их к порту до затопления флота.

Во время их разговора пожилой мужчина молчал и только изредка кивал головой, подтверждая правильность слов своего спутника. Трудно объяснить почему, но этот человек понравился Мишелю. Высокий, худощавый, с поседевшими висками, одетый как рабочий, он держался с достоинством и внушал уважение.

Мишель пригласил новых знакомых в кафе, затем попросил пожилого человека, работавшего на верфи старшим механиком, о небольшой услуге. Он сказал, что время от времени у него бывают дела в Тулоне, но достать разрешение на проезд трудно. Межзональная почтовая открытка с просьбой приехать для ремонта газогенераторного двигателя, опущенная в Тулоне, помогла бы ему получить такое разрешение. Мишель попросил послать ему такую открытку ровно через две недели и достал из кармана открытку с заранее написанным текстом и адресом.

Получив согласие, Мишель попрощался и ушел. Он был доволен работой, проделанной утром. Нужная информация была получена. Кроме того, он познакомился с человеком, который мог стать для него ценным агентом в Тулоне.

Обратно Мишель пошел тем же путем. Незаметно выскользнув за городскую черту, он через час уже ехал в поезде.

Открытка пришла в Париж точно в назначенный день. С ее помощью Мишель получил разрешение на выезд в южные районы Франции и на следующий день вновь оказался в Тулоне. Он пошел прямо к знакомому старшему механику (его звали Александр Роман) и, к счастью, застал его дома одного. После короткой беседы Мишель предложил механику стать постоянным членом организации «Действие». Тот согласился.

Будучи бригадиром оружейных мастеров на военно-морской верфи, которая вновь начала работать под наблюдением немцев, Роман имел отличные возможности для выполнения заданий Мишеля. С этого момента сведения о всех важных событиях в районе Тулона регулярно поступали в распоряжение английской разведки, с которой Мишель постоянно поддерживал связь.

Одно из самых первых и самых важных донесений Романа касалось нового образца торпеды. Она была изобретена еще до войны, и немцы, захватив верфь, завладели чертежами. Роману посчастливилось достать полное описание этой торпеды. Через Мишеля оно попало в английское адмиралтейство.

Летом 1943 года, когда разыгралось сражение за Сицилию, сторожевые катера стран оси, поврежденные в боях, ремонтировались в Тулоне. Роман всегда знал точную дату их выхода в море и включал эти сведения в двухнедельный отчет, который Мишель переправлял в Швейцарию. Эта информация передавалась в Лондон, и обычно корабли противника подвергались нападению, как только покидали порт. О потерях противника немедленно становилось известно в тулонской верфи, и Роман информировал об этом Мишеля в своем очередном донесении.

Однажды, когда Роман лежал на утесе и составлял план новой базы снабжения флота, которую немцы сооружали около Ла-Сены, немецкий солдат, наблюдавший за ним с дерева, спрыгнул вниз и потребовал объяснить, что он рисует. У Романа был готовый ответ. Он сказал, что собирается построить у моря дом и делает план, чтобы легче было выбрать подходящее место. Солдат не поверил этой небылице и потащил Романа в караульное помещение. К счастью, унтер-офицер оказался более доверчивым.

Роман успешно работал в течение года, но однажды попал в опасное положение. У Мишеля был агент по имени Луи Мэфре, который работал планировщиком в муниципалитете Ниццы. Мэфре познакомили с Романом через третьего агента, которого Мишель иногда использовал для получения сведений от Мэфре и Романа. Этот агент решил, что имеет смысл познакомить Мэфре с Романом, рассчитывая, что Мэфре может в случае необходимости заменить его при поездке в Тулон для встречи с Романом.

Как только Мишель услышал об этом, он сразу понял всю нежелательность подобного знакомства, так как если один из них окажется арестованным, то, вероятнее всего, станут подозревать другого. Поэтому он немедленно выехал в Тулон, чтобы уладить дело.

Когда он приехал к Роману домой и жена Романа открыла ему дверь, он сразу понял, что опоздал. Бедная женщина с растерянным видом рассказала ему, что произошло. За два дня до этого, рано утром, к ним пришли несколько немцев в штатском и увезли ее мужа на машине. С тех пор она ничего не слышала о нем.

Опасаясь за нее и за себя, Мишель не стал затягивать встречу. Убедившись, что у нее достаточно денег на первый случай, и пообещав сделать все, чтобы узнать, где находится ее муж, он ушел.

Предчувствуя самое худшее, Мишель с первым же поездом выехал в Ниццу. Там еще на станции он узнал, насколько велика катастрофа. Отец Луи Мэфре, старший диспетчер станции Ницца, также работавший на Мишеля, был схвачен, и немцы нашли у него график воинских перевозок, которого по своим служебным обязанностям он не должен был иметь. Он и его сын были арестованы и поездом отправлены в Марсель. За этим последовал и неизбежный арест Романа — одного из самых активных и ценных членов организации.

Как и всегда в подобных случаях, Мишеля охватили мучительные раздумья. Имел ли он право, думал Мишель, подвергать другого человека смертельной опасности? Простит ли ему потерю кормильца семья арестованного?

Как-то летом 1943 года в ходе беседы Мишеля с английским напарником — доброжелательным О. П. возник вопрос о местонахождении Рундштедта.

О. П. заявил, что Рундштедт по-прежнему командует средиземноморской группировкой немецкой оккупационной армии. Это была группа армий со штабом в Авиньоне, в которую входили все немецкие войска на юге Франции.

Мишель не был столь уверен. До него дошли слухи об изменениях в командовании немецких войск, и, поскольку у него не было агентов в Авиньоне, он изъявил желание поехать туда лично и выяснить все на месте.

— Нет смысла, — заявил О. П. — Мы ведь знаем, что там командует Рундштедт.

Но Мишель не успокоился и, уехав из Лозанны, решил провести разведку. Через несколько дней, закончив объезд своих агентов на юге, он прибыл на станцию Авиньон.

Он не был здесь какое-то время, и его вновь поразила чарующая прелесть старинного города. В этот предвечерний час прохладный воздух был напоен запахом, характерным для Прованса: смесью запахов тмина, винограда и олив. Клены с пышными кронами бросали на тротуар причудливые тени. Во всем чувствовалось спокойствие.

Но был и неприятный признак. Проходя через привокзальную площадь, Мишель взглянул на две башни, которые в старину охраняли обнесенный стеной город, и увидел, что немцы установили на них зенитные орудия.

Через несколько минут он подошел к гостинице «Терминус», где немецкий командующий разместил свой штаб. Над входом висел флаг — черный с белым центром, окруженным красной полосой. Это означало, что здесь помещается штаб группы армий. Деревянный барьер, доходивший до середины улицы, не давал близко подойти к гостинице. Вдоль барьера прохаживались трое французских полицейских, а по огороженной барьером площади ходили немецкие солдаты во главе с унтер-офицером.

Как раз напротив гостиницы располагалось кафе. Мишель подошел к стойке, заказал кофе и, заговорив с буфетчиком, тихо спросил:

— А что, ваш сосед напротив… все тот же самый?

Буфетчик ничего не ответил, отошел и занялся посудой. Поняв неуместность своего вопроса, Мишель вышел из кафе.

Французские полицейские по-прежнему ходили вдоль барьера. Мишель начал наблюдать за ними, раздумывая, что делать. «В конце концов ведь они французы», — подумал он. Да и времени терять нельзя. Через час он должен уехать из Авиньона.

Мишель подошел к ближайшему из трех полицейских и повторил вопрос, который уже задавал в кафе.

— Да, — ответил полицейский без тени удивления. — За последние две недели никаких изменений не произошло.

— А вы знаете фамилию начальника?

— Нет, — ответил полицейский и, повернувшись к своим коллегам, спросил, не знают ли они. Те отрицательно покачали головой. Вдруг один из них сказал:

— А почему бы вам не спросить об этом у хозяина гостиницы? Ведь он по-прежнему живет здесь, и к тому же он хороший малый.

— А как его зовут? — спросил Мишель.

— Памар. Пьер Памар.

Мишель поблагодарил полицейского. Барьер был поднят, и он прошел внутрь.

Когда он подошел ко входу, немец-часовой остановил его и потребовал пропуск. Мишель попросил вызвать унтер-офицера. Когда унтер-офицер пришел, Мишель объяснил ему по-немецки, что он хочет всего лишь видеть мсье Памара.

— Простите, — вежливо ответил унтер-офицер, — но сюда вход без пропусков воспрещен, и если я вас пропущу, то сам буду иметь неприятности.

— Но ведь никто не увидит, — возразил Мишель. — Мсье Памар мой старый друг, и я отлично знаю гостиницу. Я сам найду его кабинет.

Мишель достал американские сигареты и сунул их унтер-офицеру. Немец пожал плечами, и Мишель поспешил к двери.

Он никогда не бывал в этой гостинице, но, приняв вид человека, который знает, куда идет, пошел прямо. В холле было полно немецких и итальянских офицеров, проходя мимо которых он улыбался и отвешивал поклоны. Когда он почти уже дошел до того места, где ему надо было спросить, как идти дальше, ему встретилась молодая женщина.

Мишель остановился и спросил ее, как найти мсье Памара.

— А кто его спрашивает?

— Мое имя ничего ему не скажет, — ответил Мишель. — Скажите, что его хочет видеть старый полковой товарищ.

Женщина скрылась, а через несколько мгновений Мишель увидел, что к нему идет высокий черноволосый мужчина лет тридцати пяти, в черном сюртуке и брюках в полоску, которые обычно носят владельцы гостиниц высшего разряда.

Прежде чем мужчина заговорил, Мишель схватил его за руку и стал энергично трясти ее. Одновременно он зашептал: «Я все объясню, но только не здесь». Затем он отвел Памара в сторону, так, чтобы их не было видно из холла, и, извинившись, объяснил, что по личным мотивам ему важно знать фамилию генерала, сменившего Рундштедта.

— Генерал Фельбер, — ответил Памар. — Но это произошло некоторое время назад. С тех пор Фельбера тоже сменили. Я не знаю фамилию его преемника, но моя жена знает, и, если вы не возражаете, я сейчас же это выясню.

Через несколько минут он возвратился и вручил Мишелю визитную карточку. На ней было написано: «Зонненштерн».

— Благодарю, — проговорил Мишель. — Теперь еще одно. Мне надо знать, где сейчас находятся Рундштедт и Фельбер и откуда прибыл Зонненштерн, а также в каких городах расположены штабы подчиненных ему частей. И вообще все, что вы можете узнать.

Мсье Памар понимающе кивнул головой, как будто это было самой естественной просьбой в мире. Некоторые сведения, по его словам, уже имелись у него. Немецкие генералы, уезжая из гостиницы, почти всегда пишут его жене письма с благодарностью. Остается лишь проверить все, а это займет немного времени.

— Хорошо, — сказал Мишель. — В таком случае я приеду через несколько дней. Подберите место встречи и дайте мне адрес, по которому я смогу оставить сообщение.

Условившись встретиться в баре другой гостиницы, которая была вне подозрений, поскольку ее содержал полицейский-вишист, и получив номер телефона, по которому можно было договориться о дне и времени встречи, Мишель ушел.

Памар тепло проводил его. Немецкий унтер-офицер, который наблюдал за этой сценой, явно был доволен, что Мишель разыскал старого друга.

Через несколько дней Мишель получил от Памара нужные сведения и тотчас же переправил их в Швейцарию. О. П. проиграл спор, но встретил Мишеля добродушно.

У этой истории трагический конец. Памар долго работал на Мишеля и добыл очень ценные сведения. Однако после ареста Мишеля к нему обратилась другая группа Сопротивления с просьбой работать на нее. Боясь выдать организацию «Действие», он отклонил это предложение. Его стали считать коллаборационистом, и после освобождения Франции соотечественники расстреляли его как предателя, так и не дав ему возможности реабилитировать себя.

Летом 1943 года англичанин-напарник попросил Мишеля разведать аэродром в Кормей-ан-Вексене. Это был очень большой аэродром неподалеку от Парижа, на котором базировалась немецкая авиация. Протяженность его взлетно-посадочных полос составляла около тридцати километров. Предполагалось, что он разбит на три зоны. Первая зона, тщательно замаскированная, использовалась для полетов; вторая, по-видимому, бездействовала; в третьей зоне, обнесенной забором, размещались прожекторы и зенитные орудия. Мишель должен был выявить границы и точное назначение каждой зоны.

Он решил поручить это дело Барту. Последний хорошо зарекомендовал себя, особенно своей работой на побережье Па-де-Кале, а сейчас снова был в Париже, и ему можно было дать специальное задание.

Территория аэродрома, частично огороженная забором, была слишком большой, чтобы можно было организовать полную ее охрану, поэтому Барт без особых трудностей подобрался к аэродрому. Держа в одной руке крупномасштабную карту, а в другой — бинокль, он стал методически осматривать аэродром, отмечая отдельные объекты.

Установив границы каждой зоны и нанеся их на карту, он подошел к той части аэродрома, где находились необычные сооружения. Поблизости никого не было, и он решил осмотреть их. Под куполом деревянной церкви размещалось крупное бензохранилище, а то, что выглядело как ряд коттеджей, в действительности оказалось ремонтными мастерскими.

Затем внимание Барта привлекли два стога сена. Сняв дерн, он обнаружил бетонную плиту и люк, закрытый на замок. Барт догадался, что это склады боеприпасов, и хотел было нанести их на карту, но в этот момент неизвестно откуда появился немецкий солдат и направил на него винтовку.

О бегстве не могло быть и речи: немец находился в нескольких шагах от Барта и, по-видимому, уже давно наблюдал за ним. Солдат повел его в караульное помещение, откуда его доставили к офицеру в авиационной форме.

У Барта уже была подготовлена легенда. Он проезжал мимо аэродрома на велосипеде и вдруг заметил церковь и несколько коттеджей, которых раньше не было. Из любопытства он решил посмотреть их.

— Ну а зачем карта? Бинокль?

Бинокль ему дал приятель, живущий поблизости, к которому он приезжал (это было правдой: Барт действительно одолжил бинокль у кюре, жившего в соседней деревушке). Что же касается карты, так он нашел ее на скамейке на станции. На ней уже были какие-то пометки. Это-то и возбудило его интерес. В ходе часового допроса, сопровождавшегося побоями, Барт придерживался своей легенды. Наконец ему сказали, что объяснения его неубедительны и что его отправят в Мэзон-Лаффит для допроса в СД.

Ночь Барт провел в полицейском участке в Понтуазе. На рассвете, увидев, что его конвоиры спят, он поднялся и стал пробираться к двери. Барт перешагнул через двух спавших конвоиров, не разбудив их, но третий проснулся и задержал его.

В Мэзон-Лаффите Барта безжалостно истязали целый день. Сменявшие друг друга офицеры проявляли чудовищную жестокость: пощечины и удары сменялись избиением с помощью различных орудий пытки. Барт с отчаянной храбростью придерживался своей легенды: он нашел карту на станции и пометки на ней сделаны не им.

Барту дали бумагу и карандаш и приказали написать несколько предложений, которые продиктовал офицер, проводивший допрос. Поняв замысел немцев, Барт попытался изменить почерк, но так как он сильно ослаб, попытка его оказалась малоуспешной.

— Хорошо, — сказал немец. — Сейчас мы пошлем за экспертом по почерку. Он сразу скажет, врешь ты или нет.

Но эксперта найти не смогли. Он должен был прибыть, по-видимому, только на следующий день. Барту же сказали так: если будет установлено, что пометки на карте сделаны его рукой, его немедленно расстреляют как шпиона. Затем его отправили в Уиль, небольшой городок в предместье Парижа, и заперли в камере на ночь.

Камера находилась на четвертом этаже. До земли было метров пятнадцать. Высоко в стене виднелось прямоугольное оконце, затянутое проволочной сеткой. Проволока была сильно натянута на деревянную раму, привязанную также проволокой к костылям, вбитым в стену. В двери имелся обычный глазок, чтобы часовой мог осматривать камеру.

Мысль о побеге казалась безнадежной. И все же из головы Барта не выходила фраза, сказанная допрашивавшим: «Эксперт придет завтра». Барт был убежден, что эксперт сразу опознает его почерк, и если не удастся бежать, его ждет один конец — смерть.

Барт снова, в который уже раз, посмотрел на окно. Казалось, добраться до него невозможно, но все же какие-то шансы были. Часовой только что заглянул в глазок, и Барт услышал удаляющиеся шаги. Наверное, он услышит их и тогда, когда часовой будет возвращаться. Барт подумал, что он единственный арестованный на этом этаже, так что часовой вряд ли будет наведываться часто.

Поставив кровать набок, Барт взобрался на нее и, с большим трудом дотянувшись до окна, начал раскручивать, виток за витком, проволоку, державшую деревянную раму. Поскольку инструментов у него не было, работа шла крайне медленно и причиняла сильную боль. Барт содрал ногти, пальцы его кровоточили, но он упорно работал, лишь изредка останавливаясь, чтобы прислушаться к шагам. Часовой подходил к двери один раз, и Барт едва успел лечь в кровать и притвориться спящим до того, как часовой заглянул в глазок. К полуночи Барт снял раму.

Окно было размером примерно сорок на пятьдесят сантиметров, и через него вполне мог пролезть такой худощавый человек, как Барт. Но что дальше? Прыжок с пятнадцатиметровой высоты в темноте?

Вдалеке послышался шум поезда. Это подсказало Барту новую идею. Он уже слышал, как несколько поездов прошли мимо с ужасным грохотом. Если он прыгнет в момент, когда будет проходить состав, то шум поезда заглушит звук его падения.

Возможно, это равноценно самоубийству, но выбора не было. Убедившись в его виновности, гестаповцы захотят от него дополнительных сведений, а теперь он уже знал их методы и еще одному «допросу» предпочитал смерть.

Времени для раздумий не оставалось. Шум поезда усиливался. Через несколько секунд он смолкнет. Барт бессознательно схватил одеяло и подтянулся к окну. Сначала он просунул в отверстие ноги, затем весь вылез на подоконник. Расправив одеяло над головой наподобие парашюта, он оттолкнулся ногами и прыгнул.

Каким-то чудом он не разбился насмерть и даже не потерял сознания. Барт упал в сад на землю. Лежа на спине и испытывая ужасную боль, он услышал, как где-то совсем рядом с адским грохотом промчался поезд.

Вскоре послышались приближающиеся шаги. Засунув в рот угол одеяла, чтобы заглушить стоны, Барт откатился к изгороди. Часовой — Барт правильно угадал, это был часовой — проходил с другой стороны изгороди. Напротив того места, где лежал Барт, он остановился… и помочился почти на голову Барта, затем продолжил обход.

Барт с трудом стал на колени и то ползком, то на четвереньках добрался до конца изгороди, где был проход. Он вел в другой сад, в глубине которого стоял какой-то домик.

Барт не помнил, как он очутился у двери, из-под которой пробивался свет. У него едва хватило сил постучать. В ту же минуту он потерял сознание.

Очнувшись, Барт увидел, что лежит на кушетке в гостиной. Двое пожилых людей — мужчина и женщина — склонились над ним. Женщина держала наготове чашку кофе и приподняла его голову, чтобы ему было удобнее пить. У Барта ужасно болела спина (он еще не знал, что сломал позвоночник в трех местах).

Барт прежде всего спросил, который час.

Хозяева пытались успокоить его. Вместо ответа хозяйка сказала, что ему не нужно ни о чем беспокоиться и что она скоро вызовет врача.

— Это невозможно, — чуть слышно проговорил Барт. — Я только что бежал от бошей. Сейчас меня ищут. Если я не доберусь до станции, меня поймают и расстреляют.

— Но вам нельзя двигаться, — возразил мужчина. — У вас, наверное, сломана спина.

— Вы должны мне помочь. Сейчас я чувствую себя лучше. В конце концов, это мой единственный шанс.

После недолгих споров супруги решили все же попытаться доставить Барта на станцию. Было около половины шестого утра, а в шесть сорок пять из Уиля шел рабочий поезд. Обхватив одной рукой шею приютившего его хозяина, а другой опираясь на палку, Барт пошел на станцию. Чтобы не проходить мимо места его недавнего заточения, надо было сделать большой крюк. И хотя станция находилась совсем рядом, им понадобился почти час, чтобы добраться до нее.

К поезду они все же успели. Хозяин вызвался проводить Барта до Парижа и сам купил билеты. Прямо с Лионского вокзала в столице Барт и его спутник отправились в небольшую гостиницу, где Мишель постоянно бронировал номер. Иногда он останавливался здесь на ночь, но в основном использовал эту комнату для хранения донесений, которые привозили в Париж его агенты в Северной и Восточной Франции. Донесения обычно прятали на шкафу, и Мишель забирал их перед самым отъездом в Швейцарию.

В этой комнате Мишель и нашел Барта в тот же день. Барт лежал в кровати и изнемогал от боли. Он чувствовал себя совсем плохо, но все же смог рассказать Мишелю в общих чертах, что с ним произошло. Когда Барт кончил свой рассказ, Мишель строго посмотрел на него и спросил:

— Ты им сказал что-нибудь?

— Конечно нет.

— Ты уверен?

— Клянусь!

— Хорошо. В таком случае, мы позаботимся о тебе.

К счастью, Мишель знал одну больницу, в которой хирургом работал Рауль Моно — его двоюродный брат и друг. Больницей ведала протестантская организация. Находилась она на Рю-де-Сержант Боша. В тот же вечер Барта переправили туда и срочно оперировали.

Рентген показал перелом трех позвонков. Хирург поставил их на место, и раненого положили в гипс.

Спасение Барта было настоящей серией чудес — ему удалось бежать и добраться до Парижа. Теперь его здоровье было в безопасности, но Барта все еще могли разыскивать, и поэтому с каждым днем его пребывания в больнице опасность обнаружения возрастала. Надо было найти надежное убежище и переправить его туда.

Одна из трудностей заключалась в том, что для выздоровления Барта требовались месяцы и в течение всего этого времени он нуждался в медицинском уходе. Поэтому его нельзя было отправить на «стоянку».

Изучив различные варианты, Мишель пришел к выводу, что единственный выход — вывезти Барта в Швейцарию, и стал строить соответствующие планы. К счастью, стояло лето, и он мог использовать для этой цели свой обычный маршрут перехода через границу.

Решили, что, отлежавшись в постели неделю, Барт почувствует себя лучше. Условились так: мать Барта заберет его из клиники и привезет на Лионский вокзал, где их встретит Мишель. Все шло хорошо до того момента, пока они не подошли к барьеру, где контролер потребовал от них посадочные талоны. Мишель не успел купить их.

— Этот человек серьезно болен, — объяснил он. — Он должен срочно ехать лечиться.

— Тогда у вас должно быть медицинское свидетельство, — ответил контролер.

Тут Барт, слышавший этот разговор, задрал рубашку и показал гипс. Эффект был потрясающим. На белом гипсе химическим карандашом от шеи до пояса был нарисован большой лотарингский крест — эмблема «Свободной Франции». Ниже было написано: «1-й парашютный полк».

Рисунок был делом рук соседа Барта по палате, который добавил надпись в знак восхищения методом, который Барт избрал для спуска с четвертого этажа. Мишель, который раньше не видел этого художественного произведения, пришел в ужас. Контролер же бросил беглый взгляд, отвернулся и сделал знак всем троим пройти через барьер.

С помощью благожелательно настроенного проводника Барта удалось устроить поудобнее. Проверок на демаркационной линии больше не было, и путешествие закончилось без приключений.

В Безансоне, куда они приехали рано утром на следующий день, мать Барта попрощалась с ним. Барт и Мишель продолжили свой путь по одноколейной линии, идущей из Безансона в Морто.

В Гранд-Кома, в восьми километрах от конечной станции, они сошли с поезда и пошли пешком. Барт мог идти, но только очень медленно. Мишель обычно шел по тропинкам или вообще без дорог, но Барту это было не под силу, и им пришлось придерживаться дороги, где мог встретиться немецкий патруль.

Через два часа они подошли к Дерьер-ле-Мону. Кюано был предупрежден заранее, и жена его уже приготовила им еду. После короткого отдыха они снова двинулись в путь.

Теперь начиналось самое настоящее испытание. Горная тропа, по которой ходил Мишель, становилась все круче и у́же. Вскоре начались места, где два человека не могли пройти одновременно.

Боль, вызываемая давившим на бедра Барта гипсом, вскоре стала невыносимой. Чтобы уменьшить ее, надо было поддерживать гипс руками, а для этого пришлось бросить палку, но тогда стало трудно удерживать равновесие. Барт продвигался вперед с колоссальным трудом.

Подъем стал менее крутым, когда они достигли плоскогорья и вышли на дорогу, ведущую к ферме Кюано. Мишель с ужасом увидел, что дверь и окно дома закрыты. Это означало, что пересекать долину небезопасно.

Мишель посмотрел на часы. Оставалось пять минут до условленного времени. Мишель с волнением наблюдал за фермой, а Барт, потеряв последние силы, рухнул на землю.

Наконец дверь отворилась. Это был сигнал: «Путь свободен».

Ободренный этой новостью, Барт с трудом поднялся на ноги и с помощью Мишеля пошел.

Начиная с опушки леса шел плавный спуск длиной около ста метров к ручейку на дне долины; этот участок они преодолели без особых затруднений. Но когда они снова начали подниматься на другой стороне долины, у Барта появились тревожные симптомы. Он с трудом добрался до леса. Здесь силы оставили его.

Но самое худшее было впереди — предстояло еще преодолеть подъем длиной несколько сот метров, продираясь сквозь росший на скалах кустарник. Опустившись на колени, Мишель взвалил Барта на спину, а затем, встав на четвереньки, метр за метром стал не то нести, не то волочить его. Когда они достигли стены, отмечавшей границу, у Мишеля осталось сил только на то, чтобы перевалить Барта через стену и оттащить под деревья.

Отдохнув как следует, они продолжили свой путь и наконец прибыли в Ла-Бревин. Отсюда Мишель позвонил одному своему приятелю, служившему в швейцарской армии, и тот немедленно выехал за ними на автомобиле. Через несколько часов Мишель и Барт устроились в гостинице в Невшателе.

На следующий день Барта положили в больницу, а Мишель вернулся в Париж.

Вскоре после того, как Мишель переправил Барта в безопасное место, он получил интригующее сообщение. Один из его агентов, инженер путей сообщения в Руане, по фамилии Додмар, подслушал в кафе разговор двух подрядчиков-строителей. Они говорили о новых необычных сооружениях, которые возводились по приказу немцев в различных пунктах департамента Нижняя Сена. Необычными были количество материалов, требовавшихся для строительства, и исключительная точность привязки к местности некоторых сооружений.

Как и всегда в таких случаях, когда дело казалось исключительно важным, Мишель решил провести разведку лично.

Прибыв в Руан в один из августовских дней, он пошел прямо в управление труда и спросил, где находится отдел благоустройства. Чиновнику, который принял его, он объяснил, что является представителем протестантской организации по благоустройству и хочет связаться с некоторыми из рабочих, которые в последнее время выполняли заказы оккупационных властей.

Затем Мишель вытащил из портфеля несколько библий и целую кучу религиозных и моральных трактатов. Чиновник прочел названия: «Христианский брак», «Проклятие болезни». Они, видимо, произвели на него благоприятное впечатление. «Ведь это замечательно, — подумал он, — что кто-то заботится о духовной жизни рабочих». Оторванные от семей, живущие в условиях, оставляющих желать много лучшего, но располагая большими деньгами, рабочие подвергались серьезным моральным испытаниям, и поэтому чиновник был рад помочь Мишелю.

— Если вы укажете мне названия пунктов, где ведутся работы, я посещу их, — сказал Мишель. — Лучше всего завоевать расположение людей, когда они работают.

— К сожалению, я не знаю всех пунктов, но для начала могу указать один или два.

Чиновник написал на листке бумаги несколько названий и вручил его Мишелю. Поблагодарив чиновника, Мишель сложил книги в портфель и удалился.

Через час он сошел с поезда в Оффре, небольшом населенном пункте в тридцати километрах к северу от Руана. Когда он вышел из станции, на нем была рабочая одежда, надетая поверх городского костюма, и черный берет на голове. Портфель он оставил и нес на плече потертый вещевой мешок, в котором хранились карты.

Мишель выбрал Оффре потому, что этот городок казался наиболее доступным. Однако расспросы здесь не дали никаких результатов. Создавалось впечатление, что никто ничего не знал о важном строительстве, ведущемся где-то поблизости.

Из Оффре вели четыре дороги. Придерживаясь своего обычного метода, Мишель решил изучить каждую из них на протяжении пяти километров.

Не обнаружив ничего на трех дорогах, он начал изучать четвертую — последнюю, которая вела на запад, к Боннето-ле-Фобуру. Дорога шла через холмистую местность с полями, огороженными живой изгородью, рощицами и зелеными лугами, на которых пасся скот.

Мишель прошел около пяти километров и, когда дошел до места, где местность становилась более ровной, увидел то, что искал. На большом поле, прилегавшем к дороге, усердно трудились несколько сот рабочих. Одни из них возводили здания различных очертаний и размеров, другие строили дороги и укладывали бетон. Слышался беспрерывный гул бульдозеров, бетономешалок и пневматических молотков.

Строительная площадка представляла собой квадрат со сторонами примерно в четыреста метров, но осмотр ее с дороги ничего не дал. Так или иначе, Мишелю нужно было проникнуть на нее и рассмотреть все вблизи. Площадка была открыта со всех сторон, за исключением северо-восточной части, где ее окаймляла роща, идущая под прямым углом к дороге. Вокруг всей площадки через короткие промежутки стояли часовые. Немцев в военной форме можно было видеть и на самой площадке. По всей вероятности, это были инженеры, руководившие работами.

Надежды проникнуть на площадку незаметно не было. Следовало найти для этого какой-то предлог.

Оглядевшись, Мишель увидел в кювете у дороги тачку. Спрятав под деревом вещевой мешок, он вытащил тачку из кювета, подкатил ее к входу на площадку и смело прошел мимо часовых.

По дороге Мишель приметил группу рабочих, возводивших одно из зданий в центре площадки, и покатил тачку к ним. Смешавшись с ними, он бросил тачку и, так же, как и они, стал перебрасывать лопатой песок и цемент.

Никто не спросил его, как он попал сюда, и вскоре он уже заговорил с одним из рабочих.

— Для чего все это делается? — спросил Мишель.

— Точно не знаем, — ответил рабочий, — но говорят, что здания будут использованы под гаражи для автотранспорта.

Такой вариант показался Мишелю неправдоподобным. Здание, которое строила эта группа рабочих, было слишком маленьким для размещения автомобилей, да и все другие здания, насколько он мог судить, были не больше. «Немцы придумали историю с гаражами, чтобы скрыть свои истинные намерения», — решил Мишель.

Взяв свою тачку, Мишель загрузил ее кирпичами и начал объезд площадки. Насколько ему удалось выяснить, не опасаясь быть заподозренным в чрезмерном любопытстве, всего на площадке имелось десять сооружений, причем ни одно из них не превышало по высоте одноэтажного здания. Сооружения эти соединялись бетонированными дорожками.

Особенно заинтересовала Мишеля широкая бетонированная полоса длиной около пятидесяти метров, проложенная у края площадки, у леса, и ведущая к самому дальнему от дороги углу. Еще больше его заинтересовал ряд деревянных столбиков в центре полосы, на которых в нескольких десятках сантиметров от земли была натянута синяя бечева. Ряд столбиков тянулся еще на сотню метров за пределами полосы, и, чтобы он был заметнее, на каждом столбике был укреплен диск, а между столбиками по траве проходила дорожка из песка.

Чем больше всматривался Мишель в бетонированную полосу и ряд столбиков с синей бечевой, тем больше убеждался, что именно здесь находится ключ к тайне. Но в чем же она заключается?

Бечевка сама по себе вряд ли служила для какой-либо цели. Она была слишком тонкой, чтобы выдержать какой-то вес или напряжение. Где же он видел нечто подобное раньше? Каменщики используют бечевку в качестве отвеса при укладке стен. Это не подходит. А металлические диски? Они напомнили ему о том, что подобным образом проектировщики намечают трассу новой дороги. Конечно же, это линия направления. Иначе зачем было протягивать ее так далеко за пределы полосы?

Мишель пошел к краю бетонированной полосы и стал в створе ряда столбиков. Неподалеку трудились несколько рабочих, но они не обратили на него внимания, а ближайший часовой-немец находился на некотором удалении.

Мишель всегда носил с собой компас, который часто помогал ему ориентироваться при переходе границы. Нагнувшись и сделав вид, что зашнуровывает ботинок, он положил компас на землю и определил магнитный азимут ряда столбиков, который одновременно был магнитным азимутом бетонированной полосы.

Выпрямившись, Мишель заметил, что один из рабочих смотрит на него. Мишель подошел к нему и спросил:

— Скажи-ка, для чего служит эта полоса?

Рабочий пожал плечами.

— Понятия не имею. Спроси лучше у бригадира.

— А где он?

Рабочий посмотрел вокруг, затем указал на мужчину, разговаривавшего с немецким инженером.

Мишель подождал, пока они разошлись, и пошел за бригадиром, который направлялся к брезентовой перегородке на дальнем конце площадки. Бригадир скрылся за ней, и когда Мишель подошел, то увидел, что это уборная самого примитивного типа. Мишель вошел туда же, затем вытащил пачку американских сигарет и предложил бригадиру закурить. После минутного колебания бригадир взял сигарету.

Покурив, Мишель повторил вопрос, который уже задавал рабочему. Вместо ответа бригадир пристально посмотрел на него и спросил:

— Вы новичок?

— Да. Меня прислали из Руана. Говорят, у вас не хватает рабочих.

— Тогда советую не задавать вопросов. Наши хозяева не любят этого.

— Правда? Что, здесь какая-нибудь тайна?

— Они нам ничего не говорят. Мы не видели даже плана. Каждой группой руководит бош, и он говорит нам, что нужно делать. Довольно странный метод работы!

— Значит, что-то важное!

— Не знаю. Но могу сказать, что они чертовски торопятся. Мы работаем в три смены, круглосуточно.

— И это не единственная строительная площадка?

— Думаю, что нет. Их полно в этом районе.

— А где точно, не знаете?

— Одна в Тоте, другая в Йервиле, затем в Ле-Боск-Меле, Броктюи, Аббемоне, Сен-Васст-дю-Вале… — Бригадир замолчал и с любопытством посмотрел на Мишеля: — Но почему это вас интересует?

— У меня есть приятель, который ищет работу.

— Ищет работу? Странно. Большинство старается избежать ее.

Бригадир собрался уходить. Мишель подождал, пока он отойдет подальше, и тоже вышел из уборной. Тачка стояла на прежнем месте. Мишель еще раз прокатил ее сквозь кордон часовых, вышел на дорогу, взял свой вещевой мешок и направился в Оффре. Там, немного подождав на станции, он сел в поезд, идущий в Руан, и поздно вечером снова был в Париже.

Ночь он провел в гостинице около Лионского вокзала. Номер его находился на втором этаже и окнами выходил во двор. С подоконника можно было выбраться на крышу — это был запасной выход на случай опасности.

Помимо прочих вещей он хранил здесь карты. Среди них была и карта Па-де-Кале, включавшая районы Северной Франции и Южной Англии вплоть до Лондона. Расстелив ее на полу, он провел линию из примерного местонахождения площадки близ Оффре по магнитному азимуту, который он определил там по компасу. Как он и предполагал, линия прошла через Лондон. Другими словами, независимо от того, что строили немцы, ось этого сооружения была направлена на столицу Англии.

Когда Мишель через несколько дней сообщил в Швейцарию о своем открытии, О. П. принял это сообщение без особого энтузиазма. Сообщения о странных сооружениях и подозрительных зданиях поступали довольно часто, и обычно оказывалось, что это весьма безобидные объекты, вроде полевой прачечной, или центр для отдыха и развлечения личного состава. Группа, в которую входил О. П., должна была действовать наподобие фильтра; если бы она загружала провода бесполезной информацией, это вряд ли понравилось бы Лондону.

Будь на месте Мишеля другой информатор, О. П. еще подумал бы, стоит ли передавать сообщение в Лондон. То, что ось какой-то бетонированной полосы оказалась направленной на Лондон или показалась направленной при довольно приблизительных расчетах, могло оказаться простой случайностью, а официальные лица смотрят косо на разного рода выводы из подобных фактов.

Но поскольку информация поступила от Мишеля, дело обстояло иначе. Мишель теперь принадлежал к привилегированной категории агентов, к чьим сведениям, пусть даже невероятным на первый взгляд, относились с должным вниманием, ибо в прошлом вся полученная от него информация оказывалась достоверной. Мишель завоевал это положение после длительного периода испытаний и совсем недавно подтвердил его новым выдающимся достижением.

Летом Мишель сообщил, что в Марселе строится новый док для кораблей флота. Англичане отнеслись к этому как к простой выдумке. Поскольку Мишель видел строительство своими собственными глазами и при этом сильно рисковал, он пришел в бешенство. Пообещав вернуться с доказательствами, он тотчас же выехал в Марсель.

Док строился на северном конце набережной Жольет под огромным навесом, который раньше служил пакгаузом. Все подступы к нему тщательно охранялись. Мишель в одежде рабочего подошел к доку в то самое время, когда сменялась дневная смена и заступала ночная. Смешавшись с рабочими ночной смены, он прошел на территорию стройки, схватил первую попавшуюся лопату и стал с усердием рыть землю под самым носом у представителя организации Тодта, следившего за ходом работ.

Когда в полночь объявили перерыв, Мишель нашел темный уголок и, пока рабочие толпились вокруг тележки с едой, стал спокойно, прикрыв фотоаппарат газетой, расстеленной на коленях, фотографировать док, ярко освещенный дуговыми фонарями.

С окончанием перерыва он возобновил работу, а утром вышел со строительной площадки вместе с остальными рабочими, возвращавшимися в бараки, где они отдыхали.

На следующий день Мишель снова приехал в Лозанну, но теперь у него была катушка пленки, подтверждавшей правильность его сообщения. Все это немедленно отправили в Лондон. А через несколько дней строящийся док подвергся сильной бомбардировке. После этого ни одно из сообщений Мишеля не ставилось под сомнение.

Поэтому, когда Мишель сообщил о своем последнем открытии, его английский напарник отнесся к нему со всей серьезностью и направил донесение в Лондон.

Если Мишель ничего не знал о Vergeltungswaffen («оружии возмездия»), которое должно было спутать карты союзников, то и английскому правительству в то время равным образом ничего не было известно о готовящемся нападении.

В конце 1942 года стали ходить слухи о секретном оружии, а в апреле 1943 года было получено сообщение об испытательной станции на острове Пенемюнде в Балтийском море. Но что это было за оружие, как и против кого оно будет использовано, этого за пределами Германии еще никто не знал. Предполагалось, что, вероятнее всего, это будет какая-то разновидность ракеты, и это мнение господствовало довольно продолжительное время.

Английское правительство отнеслось к угрозе серьезно и по требованию Черчилля создало для изучения этого вопроса специальный комитет под председательством Дункана Сэндиса.

В июне поступило первое сообщение о «воздушной мине с крыльями». Через два месяца дополнительные сведения подтвердили это сообщение. По странному совпадению упомянутые сведения дошли до английского правительства через О. П., и вот при каких обстоятельствах.

Как-то в воскресенье вечером к О. П. в кабинет ввели посетителя, не назвавшего себя. (Это произошло вскоре после упомянутого выше визита Мишеля.) Одетый в пыльную рабочую одежду, грязный и небритый, незнакомец заявил, что он пришел пешком из Люксембурга и принес сообщение, которое должен вручить начальнику английской разведки.

О. П. ответил, что это невозможно, но если посетитель оставит свое сообщение, он постарается сделать так, чтобы оно попало по адресу.

Люксембуржец отрицательно покачал головой и повторил, что должен вручить сообщение начальнику разведки лично. Последовали двухчасовые переговоры, в ходе которых О. П. пытался убедить незнакомца отказаться от своих подозрений, а тот упорно не хотел соглашаться. Наконец доверие его было завоевано, он передал свое сообщение О. П. Отказавшись от платы, незнакомец удалился.

Донесение, написанное по-немецки карандашом на клочке бумаги, было предельно кратким. В нем говорилось, что «сигарообразными снарядами с крыльями» стреляют с суши в Балтийское море на расстояние двести пятьдесят километров.

Это представлялось настолько фантастическим, что начальник О. П., когда ему доложили об этом сообщении, даже не хотел направлять его в Лондон, считая, что оно дискредитирует их обоих. Однако О. П., интуитивно чувствовавший важность полученных сведений, после долгих споров все же получил разрешение отправить телеграмму, при условии что она будет послана в последнюю очередь. На следующий день пришло подтверждение о приеме телеграммы и резкий запрос, почему такая важная информация не высылается самым срочным образом!

Вскоре после этого, то есть примерно в середине августа 1943 года, всякие сомнения относительно существования нового оружия рассеялись, когда один датчанин обнаружил на острове Борнхольм странную машину, наполовину погруженную в песок, и сделал ее зарисовку. Зарисовка эта по соответствующим каналам попала в Лондон. Эта машина была прототипом самолета-снаряда и, по-видимому, запускалась с самолета, как это и предполагалось первоначально по замыслу изобретателя.

В то время англичане не связывали это сообщение с работами в Пенемюнде, так как по-прежнему предполагалось, что там занимаются исключительно ракетами.

Таким образом, когда Мишель обнаружил площадку в Боннето-ле-Фобуре, англичанам было известно лишь то, что немцы испытывали как ракету, так и беспилотный самолет; они вполне могли прийти к выводу, что и то и другое предполагалось применить против Англии, но не знали, откуда и как будет запускаться это оружие. Следовательно, кроме налетов на Пенемюнде[4] и центры производства самолетов-снарядов, у англичан не было никаких эффективных средств противодействия.

Между тем военный кабинет и комитет начальников штабов становились все более озабоченными возможностью нового блица, который мог серьезно помешать планам вторжения на континент. Моррисон, ответственный за гражданскую оборону, был, естественно, озабочен больше всех министров и разрабатывал планы эвакуации миллиона женщин и детей.

Поэтому можно представить, с каким интересом было прочитано в Лондоне донесение Мишеля. Оно явилось первым вполне определенным свидетельством того, что противник собирается нанести удар с баз в Северной Франции и что этот удар будет нацелен на Лондон.

Мишелю были тотчас же даны указания продолжать работу в этом направлении и сосредоточить все свои силы на добывании возможно большего количества сведений. В этом-то и заключалась директива, которую Мишель получил от О. П. при очередном посещении Швейцарии.

Между тем с помощью одного из своих агентов, Пьера Картерона, Мишель получил данные еще о нескольких площадках. Сооружения и общая планировка везде были одинаковыми, и в каждом случае главным объектом являлась бетонированная полоса.

Единственное различие между площадками заключалось в направлении оси полосы. Но если направления отличались, то цель была одна. Когда Мишель нанес все эти направления на карту, они сошлись в одной точке — Лондон.

Предчувствие Мишеля, что он на пути к важному открытию, оправдалось, но он еще не понял, насколько оно было важным.

Вернувшись в Париж, Мишель всецело занялся выполнением новой задачи. В директиве особенно выделялись две задачи: установить местонахождение всех площадок, подобных тем, которые он обнаружил, и добыть подробные планы таких площадок. Что же касается последнего, то ему не дали никаких ориентировочных сведений; никто даже не упоминал о возможной связи площадок с новым оружием, а сам он еще не знал о его существовании.

Прежде всего надо было организовать поиск в районе пролива Па-де-Кале. Все площадки, которые он осмотрел, находились в пределах сорока километров от береговой черты, поэтому можно было предположить, что и другие должны находиться примерно на таком же удалении от берега. Мишель к тому же знал, что в департаментах Нижняя Сена и Па-де-Кале проводилась вербовка рабочих для специальных работ. Таким образом, район поиска был ограничен достаточно четко.

Мишель подобрал надежных агентов, каждого снабдил велосипедом и каждому выделил зону глубиной тридцать километров от побережья. Вскоре опыт показал, что этого недостаточно, и глубина зон была увеличена.

Каждый агент имел карту и подробное описание объекта, который ему предстояло отыскать. При обнаружении площадки от него требовалось нанести на карту ее точное местонахождение.

Результаты превзошли самые смелые предположения Мишеля. За три недели его группа обнаружила более шестидесяти площадок, расположенных в полосе длиной примерно триста двадцать километров и шириной пятьдесят километров. Полоса эта тянулась почти параллельно побережью Па-де-Кале.

Мишель каждую неделю объезжал этот район, чтобы встретиться со своими агентами и получить от них нужные сведения, которые он тотчас же отвозил в Швейцарию. Позже район поиска был расширен вплоть до Валони (около Шербура). К концу октября удалось обнаружить около ста площадок.

О. П. был восхищен быстротой и эффективностью деятельности группы Мишеля, однако сам Мишель удовлетворен не был. Он по-прежнему не знал, для какой цели эти площадки предназначены, и не мог найти путей выяснения этого.

Все расспросы упирались в стену молчания. Служба безопасности немцев заботилась о том, чтобы не было никакой утечки информации, и никто из тысяч рабочих-французов, занятых на строительстве площадок, не имел ни малейшего представления об их назначении.

Проблема казалась неразрешимой, однако Мишель решил не успокаиваться, пока не добьется цели.

Как часто случается в жизни, самая большая удача Мишеля пришла неожиданно. Это, конечно, не означает, что Мишель не сделал всего возможного, чтобы решить поставленную перед ним задачу. Но, как и большинство победоносных полководцев, он нуждался в удаче, чтобы добиться поистине блистательной победы. Его заслуга в том, что он сумел воспользоваться благоприятным моментом.

Мишель выявил большое количество площадок и установил, что все они предназначены для нападения на Лондон, однако полностью раскрыть тайну он еще не мог. Эта проблема не давала ему покоя ни днем ни ночью. Тем временем агенты продолжали докладывать о быстрых темпах строительства, а это означало, что опасность для англичан возрастала с каждым днем.

Но однажды один из осведомителей Мишеля — железнодорожник, известный под кличкой Жо-Жо и работавший на Северном вокзале, познакомил его с молодым человеком по имени Робер Рюбенаш, который горел желанием вступить в ряды движения Сопротивления. Имея значительные собственные средства и опыт, веселый и беззаботный Робер по-мальчишески забавлялся. Его любимым развлечением было писать непристойности на немецких плакатах и прокалывать шины немецких автомобилей. Теперь ему захотелось быть полезным в более важном деле.

Как-то Мишель увидел в газете объявление немецкого подрядчика о том, что требуются рабочие для работы в Кормей-ан-Вексене. Именно здесь был арестован Барт, когда снимал план аэродрома, и Мишель до сих пор искал человека, который смог бы заменить его. Поэтому он предложил Роберу пойти по объявлению и, если удастся, устроиться на работу и действовать в качестве агента организации.

Робер согласился и с этих пор стал известен под псевдонимом Робер де Вик.

Он был принят на работу в качестве счетовода, но не в Кормей-ан-Вексене, а в Берне, что в тридцати километрах к северу от Парижа. Поскольку там тоже был важный аэродром, Мишеля это вполне устраивало.

Работы еще только начинались, и потому требовался дополнительный технический состав. Это навело Робера на мысль предложить своему другу, молодому инженеру Андре Кома, занять одну из вакантных должностей, чтобы они могли работать вместе.

Андре, только что получивший диплом инженера, не горел желанием начинать свою карьеру работой на немцев. Но когда Робер намекнул, что, будучи на такой работе, он сможет помогать союзникам, Андре согласился. Его взяли на работу чертежником.

Через несколько дней Робер встретился с Мишелем в Париже и доложил о ходе работ на аэродроме. Во время беседы Мишель спросил Робера, не слышал ли тот о специальных площадках, которые сооружаются неподалеку от побережья Па-де-Кале, и набросал примерный план, чтобы пояснить свою мысль. Для Робера это было новостью, и он пообещал глядеть в оба.

Вернувшись в Берн, Робер решил пойти посмотреть доску, на которой вывешивались объявления о найме на работу. За время его отсутствия на доске появилось новое объявление. В нем говорилось, что требуются техники определенных специальностей для срочной работы (точно место не указывалось) и что им будет обеспечен полный пансион.

Чутье подсказало Роберу, что это связано с тем самым делом, которым интересуется Мишель. В числе требующихся специалистов были и чертежники. «А почему бы Андре не завербоваться туда?» — подумал Робер.

Андре и Робер жили в одном доме. Робер сразу же отправился на квартиру своего друга.

— Послушай, — начал он, — ты видел новое объявление?

— Видел. А что?

— Мне кажется, что это связано с тем важным делом, о котором я должен разузнать. Если бы ты нанялся туда, нам удалось бы кое-что выяснить.

— Ты так думаешь?

— Конечно. По крайней мере, можно попытаться.

Андре одолевали сомнения. Спокойный по характеру, усидчивый, он был больше заинтересован в карьере инженера, чем в подпольной работе против немцев.

Однако Робер продолжал нажимать на него, и Андре в конце концов согласился. Через несколько дней вместе с другими добровольцами он должен был явиться на один из парижских вокзалов. Еще не зная, куда его направят, Андре попрощался с Робером. Они условились, что, как только Андре узнает что-нибудь важное, он возьмет отпуск на один день и приедет в Париж.

В течение недели Мишель не получал от Андре никаких известий. Но вот Робер, который уже информировал его об отъезде Андре, позвонил и сообщил, что Андре едет в Париж, и предложил позавтракать втроем у него на квартире.

Это была первая встреча Мишеля с Андре, который произвел на него не особенно благоприятное впечатление. Андре рассказал, что прибыл из Ивранша, деревушки, расположенной примерно в шестнадцати километрах к северо-востоку от Абвиля, что он работает на строительстве площадки около Буа-Карре (это соответствовало описанию Робера). Оказалось, что это одна из площадок, уже обнаруженных организацией Мишеля.

Окончив свой рассказ, Андре вытащил из кармана несколько набросков, из которых вряд ли можно было почерпнуть больше, чем уже было известно Мишелю. С видом человека, довольного тем, что он закончил неприятную работу, и надеющегося, что к нему больше не будут обращаться с подобными просьбами, Андре сказал, что ему пора идти.

— Подожди, — обратился к нему Мишель. — Я хочу кое о чем спросить тебя. Прежде всего скажи, в чем заключается твоя работа в Буа-Карре?

— Я работаю чертежником.

— А в чем заключаются твои обязанности?

— Делаю чертежи самых различных построек.

— И как ты это делаешь?

— Есть типовой проект подобных объектов. Я же вычерчиваю подробные планы для нашей площадки. Это довольно трудное дело, если учесть, что мне никто не помогает. Но тем не менее я справляюсь. Во всяком случае, бош, кажется, мною доволен.

— Бош? Кто он такой?

— Немецкий офицер, руководящий строительством площадки.

— А он что, один там?

— Он один работает постоянно. Остальные бывают наездами.

— Так у тебя действительно ответственная работа?

— Разумеется, — с гордостью заявил Андре. — По сути дела, я и веду всю работу.

— Это интересно, — сухо заметил Мишель.

— Надеюсь, это поможет вам, — нервно проговорил Андре, показывая на наброски. — А сейчас мне действительно нужно идти.

— Боюсь, что это не очень ценный документ, — сказал Мишель. — Конечно, кое-что он нам даст. Но что мне действительно нужно, так это полный и подробный комплект планов, короче, копии тех самых планов, которые ты готовишь.

Андре с ужасом посмотрел на Мишеля.

— Боюсь, что это трудно будет сделать, — пробормотал он.

— Почему же? Ведь ты имеешь законный доступ к ним? Мне казалось, что ты единственный человек, которому это легко будет сделать.

— Верно, — сознался Андре. Чувствовалось, что он волнуется. — Но видите ли… После того как Робер уговорил меня пойти на эту работу, немцы заставили всех нас подписать обязательство, что мы не будем разглашать тайну.

— Это ничего не значит, — оборвал его Мишель. — Мы ведь на войне. Обязательство, данное в таких условиях, ни к чему не обязывает.

Андре пожал плечами.

— Возможно, вы правы. Я просто не подумал об этом.

— Может быть, ты боишься?

Андре не поднимал глаз.

— Об этом я не думал, — сказал он после небольшой паузы. — Но должен признаться, все это очень опасно.

— Хорошо, — ответил Мишель. — Теперь обстановка ясна. Впрочем, это вполне естественно. Мы все боимся, и я больше всех.

Мишель встал и начал ходить по комнате. Робер вышел поговорить с женой, и Мишель остался с Андре.

В принципе Мишель никогда не пытался заставить человека сотрудничать в организации. Исключение составляли случаи, когда не было другого выхода. Сейчас перед Мишелем сидел человек, который мог бы добыть исключительно ценную информацию. Найти другого человека для этой цели не представлялось возможным: Мишель знал, что на других площадках ни один француз не занимал должности выше бригадира.

— Постой, — начал Мишель. — Я должен быть откровенным. Ты имеешь возможность оказать родине большую услугу. Твой долг — выполнить эту задачу. Однако я должен предупредить тебя: если ты откажешься, то будешь виновен так же, как солдат, бежавший с поля боя. И с тобой поступят точно так же.

Андре понимающе кивнул.

— Ну так как же? — Мишель испытующе посмотрел Андре в глаза.

— Если дело обстоит так, то у меня нет выбора.

— Значит, ты сделаешь это?

— Да, — буркнул Андре после небольшой паузы.

— Хорошо. Даю тебе две недели. По истечении этого срока ты должен быть здесь с копиями всех планов. Чем больше подробностей, тем лучше. Договорились?

— Будет трудно выбраться оттуда, — заметил Андре. — Немцы нас никуда не отпускают. Сегодня я приехал без разрешения и должен буду придумать какой-нибудь предлог, когда вернусь.

— Тогда вот что сделай. Примерно через неделю начни жаловаться на боли в животе и попроси разрешения поехать в Париж, чтобы проконсультироваться у своего лечащего врача. Остальное я устрою сам.

— Хорошо. Сделаю все, что смогу.

— Уверен в этом, — сказал Мишель, — А сейчас тебе лучше возвращаться.

В течение двух недель от Андре не было никаких вестей. Мишель уехал из Парижа на юг для встречи со своими агентами и поэтому не имел никаких известий от Робера, служившего связным с Андре. Схемы площадки, сделанные Андре, Мишель отвез в Швейцарию, где его английский напарник еще раз напомнил ему о необходимости самым срочным образом получить более точные сведения.

К, этому времени в Англии уже знали, что в Пенемюнде испытывается самолет-снаряд, похожий на машину, которую видел датчанин на острове Борнхольм.

Между тем Мишель с тревогой думал об Андре. Не ошибся ли он, положившись полностью на такого молодого и к тому же робкого парня? Или, может, он недооценил его? Правда, первое впечатление было неблагоприятным…

Мишель вернулся в Париж за день до назначенной даты. По приезде он сразу же связался с Робером, чтобы выяснить, состоится ли встреча. Ответ был ободряющим: накануне вечером Андре прислал письмо, в котором пишет, что они могут ждать его к завтраку на квартире у Робера.

Когда Мишель приехал к Роберу, Андре был уже там. Еще до того, как они поздоровались, Мишель по выражению лица Андре понял, что тот добился успеха.

Во время завтрака Андре обо всем рассказал. Снять копии с планов не представляло никаких трудностей. Это были планы, которые чертил он сам по немецкому типовому проекту, но с учетом местных условий. За исключением случаев, когда планы требовались на площадке, они хранились в домике, где Андре обычно работал один. Ему только оставалось выждать удобный момент, чтобы снять копии с планов. Эту работу он выполнил в течение двух суток после возвращения из Парижа.

К сожалению, планы оказались неполными. Не хватало одного самого важного плана, и поэтому по-прежнему не было известно, что предполагается установить на бетонированной полосе.

О том, что такой отдельный план существовал и что его не показывали ему, Андре знал. За исключением отрывки нескольких квадратных ям вдоль каждой стороны бетонированной полосы, никаких работ на ней не производилось. Но Андре часто видел, как немецкий инженер изучал ее с синькой в руках. Он заметил также, что всякий раз, закончив осмотр, немец прятал синьку во внутренний карман шинели. Нужно было во что бы то ни стало достать эту синьку, но Андре не знал, как это сделать. Насколько он мог заметить, немец никогда не расставался с синькой и потому не снимал шинели даже в своей конторе, расположенной рядом с конторой Андре.

Андре стал наблюдать за немцем и вскоре установил, что познакомиться с синькой можно только утром, когда немец ходил в уборную. До возвращения немца в контору обычно проходило три — пять минут. Этим временем и решил воспользоваться Андре.

Однажды утром, как только немец вышел из своей конторы, Андре юркнул к нему и извлек из кармана шинели завернутую синьку.

Вернувшись к себе в контору, Андре быстро набросал план, проставил основные размеры и сделал несколько записей, а затем вернулся в контору немца и положил синьку на место.

На следующий день Андре заявил, что он болен. Врач-немец сначала отнесся к этому скептически, но, когда Андре стал корчиться от боли, разрешил ему отпуск на четыре дня.

— Ты хорошо поработал, — заметил Мишель, когда Андре кончил свой рассказ. — Но это еще не все. Нам потребуется несколько дней, чтобы обработать эти чертежи. После этого я отвезу план в Швейцарию, и пройдет еще некоторое время, пока его оттуда доставят в Лондон. Важно, чтобы ты оставался в Париже до тех пор, пока документы попадут в Лондон. Нужно во что бы то ни стало продлить твой отпуск.

Это дело уладили с помощью Рауля Моно, хирурга клиники, где в свое время лежал Жозеф Барт. Немецкому врачу в Ивранше послали справку, в которой говорилось, что больному требуется десять дней полного покоя. В связи с этим выражалась просьба продлить больному отпуск еще на неделю.

Следующей заботой было найти укромное место, где Андре и Мишель могли бы спокойно работать над планами. В этом помог Андре, у одного из родственников которого неподалеку от Парижа был дом.

Здесь они и работали в течение последующих четырех дней. Из соображений безопасности Андре сократил материал до минимума, чтобы в случае обнаружения у него этих бумаг он мог заявить, что это «домашняя работа». Материал состоял из набросков, калек и сокращенных записей, понятных одному Андре. Из всего этого Андре и Мишель должны были составить полный план площадки.

Задача оказалась очень сложной, и они часто заходили в тупик. Несколько раз Андре приходил в отчаяние, но Мишель подбадривал его. Постепенно стал вырисовываться точно выдержанный в масштабе план, который раскрывал весь замысел немцев.

На прямоугольной в плане площадке, занимающей площадь примерно триста пятьдесят на двести метров, размещался целый ряд небольших строений и бетонированных платформ, соединяющихся сетью дорог. Как Мишель заметил раньше, дороги сходились у крупного сооружения в северном углу площадки, то есть в углу, ближайшем к Англии. За этим сооружением тянулась бетонированная полоса, привлекшая его внимание в Боннето-ле-Фобуре и содержавшая, как он всегда считал, разгадку тайны.

Теперь можно было видеть, для чего предназначалась эта бетонированная полоса. Копия синьки, выкраденной Андре, показывала, что полоса служила опорой для наклонной стартовой дорожки — рампы длиной около сорока пяти метров, поднимающейся под углом пятнадцать градусов; на ней были две металлические полосы, очень напоминающие рельсы узкоколейной железной дороги. Так как ось ее, как подтвердил Андре, была направлена на Лондон, не оставалось сомнений в том, что она предназначалась для запуска каких-то снарядов на столицу Англии. Конструкция прямоугольной формы у основания рампы являлась, по-видимому, местом пуска.

Имелась еще одна любопытная деталь, назначение которой оставалось пока неясным. К некоторым строениям примыкали изогнутые секции, которые, если смотреть на них сверху, напоминали лыжу, поставленную набок. Именно поэтому английские летчики позднее стали называть эти площадки «лыжными». Эти сооружения предназначались для хранения самолетов-снарядов, хотя использовались и в качестве убежищ для личного состава при пусках.

С помощью общей схемы и прилагаемых к ней планов эксперт мог воспроизвести весь процесс сборки и пуска самолета-снаряда.

Когда окончательная картина стала ясна, Мишель и Андре чувствовали себя по меньшей мере археологами: из отдельных разрозненных обломков путем терпеливых измерений они воссоздали величественное здание, которому эти обломки некогда принадлежали. Трудно поверить, что они вдвоем, без всякой помощи, раскрыли эту тайну. Мишель был уверен, что в руках у него важнейшие сведения, за которыми охотилась английская разведывательная служба.

Четырехдневный отпуск Андре истек, а подтверждения, что отпуск ему продлили, не было. И все же отступать было нельзя. Сказав Андре, чтобы тот ни в коем случае не возвращался в Ивранш, пока он не известит его, Мишель поехал в Париж. В тот же вечер он отправился к швейцарской границе. В портфеле у него лежали документы о пусковых площадках самолетов-снарядов.

Мишель никогда не уславливался заранее о встрече со своим английским напарником. Перейдя границу, Мишель звонил ему по телефону, заблаговременно установленной кодовой фразой предупреждал о своем прибытии и назначал время встречи.

В этот раз, позвонив напарнику, Мишель сказал:

— Билеты достал. Спектакль начинается в два часа. — Потом добавил: — Места очень хорошие.

Тем самым О. П. был подготовлен к чему-то исключительному, но даже его поразила богатая добыча Мишеля. Это был полный комплект чертежей «лыжной площадки», состоящий из дюжины планов отдельных строений и генерального плана, то есть из всего того, что требуется инженеру-строителю для сооружения такой площадки[5]. Мишель коротко рассказал, как они к нему попали.

О. П. торжествовал:

— Потрясающе! Это наша самая большая удача! Все это мы отошлем с дипломатической почтой. — Он взглянул на часы. — Боже мой, ведь они пакуют ее в четыре!

О. П. выскочил из комнаты, а когда через несколько минут вернулся, сказал, что все улажено. Было дано указание задержать отправку диппочты на два часа, чтобы пакет с ценными материалами успел прибыть в английское посольство в Берне. По словам О. П., это был беспрецедентный случай.

— Теперь я должен составить телеграмму, — сказал О. П. Мишелю, — а вы мне поможете.

Примерно с час они работали над текстом, стараясь как можно короче и понятнее выразить словами всю ту массу технических деталей, которые Мишель представил в виде заметок и схем. Когда телеграмма была направлена шифровальщику, О. П. спросил Мишеля о его дальнейших планах.

— Когда диппочта будет в Лондоне? — спросил Мишель.

— Дня через четыре.

— И вам сразу же пришлют подтверждение, что материалы получены?

— Обычно бывает так.

— Тогда я вернусь сюда через четыре дня. Пока я не узнаю, что материалы получены в целости и сохранности и что в пути никто к ним не притрагивался, я не могу разрешить Андре вернуться в Буа-Карре. Ведь это было бы все равно, что посылать его на верную смерть. Я сказал ему, чтобы он ждал извещения от меня в Париже.

— Хорошо. Буду ждать вас.

Через четыре дня Мишель снова был в Лозанне. За это время он объехал некоторых своих агентов на юге Франции и собрал их донесения.

О. П. с сияющим видом встретил Мишеля и, не говоря ни слова, сунул ему телеграмму.

«Трофеи получены в полном порядке. Поздравляем», — прочитал Мишель.

— Даже если бы мы ничего не сделали до этого и ничего не сделали бы в будущем, — заметил О. П., — уже одно это оправдывает наше существование.

И это не было преувеличением. Раскрытие угрозы налетов во всех деталях задолго до запуска первого самолета-снаряда было гигантской операцией, на которую английское правительство бросило все свои средства и в которой участвовали тысячи людей — от премьер-министра до самого скромного агента, колесившего на велосипеде по пыльным проселочным дорогам Франции.

И воздавая должное всем остальным, можно утверждать, что наличие в распоряжении англичан плана площадки в Буа-Карре оказало решающее влияние на всю операцию. Когда в конце октября план этот попал в Лондон, английскому правительству уже было известно о существовании самолета-снаряда и о том, что он проходит испытания в Пенемюнде. Однако самолет-снаряд еще не ставили в связь с обнаруженными во Франции площадками.

Через несколько недель после получения плана на одном из аэроснимков Пенемюнде было обнаружено сооружение, как две капли воды похожее на сооружение в Буа-Карре, включая странную, похожую на лыжу конструкцию. В результате была установлена связь между Пенемюнде и площадками во Франции и сделано предположение, что они предназначались для использования в качестве пусковых платформ какого-то нового оружия.

Все это полностью подтвердилось через несколько дней, а точнее — 28 ноября, когда на другом аэроснимке Пенемюнде увидели беспилотный самолет, стоящий на стартовой дорожке. Было найдено последнее звено в цепи доказательств.

Эта цепь, тянувшаяся от Борнхольма к Пенемюнде, от Пенемюнде к Боннето-ле-Фобуру, от Боннето-ле-Фобура к Буа-Карре и от Буа-Карре вновь к Пенемюнде, была установлена совместными усилиями наземной и воздушной разведки, причем в наземной разведке, как признавал в то время премьер-министр Англии[6], — важнейшую роль сыграла организация «Действие». Она обнаружила первую площадку, установила местонахождение большинства других и добыла первый полный план площадки[7].

Позже Черчилль воздал должное агентам разведки. В их число, разумеется, входили не только французы, но и представители других наций, которые рисковали жизнью во имя спасения Англии от гибели. Вот что писал Черчилль в отчете об отражении угрозы налетов «Фау-1»:

«Наша разведка сыграла важную роль. Габариты и тактико-технические данные оружия, а также предполагаемые масштабы нападения стали известны нам заблаговременно. Это позволило нашим истребителям подготовиться соответствующим образом. Были обнаружены стартовые площадки и хранилища, что дало нашим бомбардировщикам возможность сорвать установленные сроки нападения и уменьшить его мощь. Были использованы все известные способы получения информации. Я воздаю должное всем тем, кто добывал информацию. Многие из этих людей работали, подвергаясь смертельной опасности, а имена некоторых из них мы никогда не узнаем».

Обо всем этом Мишель, конечно, не знал. До него доходили слухи о новом оружии, но ему не было известно, что именно обнаружено в Пенемюнде и других местах и как это связывается с его открытиями.

Английский напарник Мишеля знал, по-видимому, не больше, но даже если бы начальство сочло целесообразным ввести О. П. в курс дела, ему вряд ли разрешили бы ознакомить с этой информацией Мишеля.

И для этого имелись основания. Если оперативному агенту намекнуть, что именно он должен обнаружить, у него будет сильный соблазн приукрашивать свои донесения в этом плане. Кроме того, снабжать его такой информацией — значит показать, что вы ею располагаете.

По этим причинам Мишель не имел понятия о том, какое огромное значение придавал Лондон планам площадки в Буа-Карре. Для него это было еще одно выполненное задание.

Поскольку Мишель не успевал к границе до наступления темноты, он решил провести ночь в Невшателе. Добившись одной из крупнейших побед, какие только могли выпасть на долю разведывательных служб в минувшей войне, Мишель, конечно, мог бы подумать и о том, как достойно отметить это событие. Но такая мысль не приходила ему в голову. Пил он очень мало, а сознание того, что он добился успеха и может провести эту ночь в безопасном месте, было для него достаточным вознаграждением за все труды.

На следующий день он перешел границу и вернулся в Париж. Он уже звонил туда и знал, что Робер и Андре ждут его на квартире у Робера. По настоянию Робера открыли бутылку шампанского. Андре, отпуск которого истекал в этот день, должен был вернуться в Буа-Карре.

— Поздравления, присланные англичанами, относятся прежде всего к тебе, — проговорил Мишель, обращаясь к Андре. — Но это не значит, что можно ослабить работу. Прошу тебя как можно подробнее информировать меня обо всех новостях в Буа-Карре.

Андре улыбнулся. Теперь они с Мишелем понимали друг друга.

— Что англичане собираются делать с теми материалами, которые мы им передали? — спросил Андре.

— Поживем — увидим, — дипломатично ответил Мишель.

Его агенты часто задавали этот вопрос. Они добывали информацию, рискуя жизнью, и им, естественно, хотелось увидеть результаты своей деятельности.

Чаще всего эти результаты не были известны членам организации, и тогда, чтобы поддержать их моральный дух, Мишель заверял их, что Англия придает их работе очень большое значение.

На этот раз Мишель сам поинтересовался у О. П., что предпримут англичане.

— Думаю, что площадки будут подвергнуты бомбардировке, — ответил тот, — но когда — одному богу известно. Нам-то об этом наверняка не сообщат.

Пока Мишель, Андре и другие члены организации вынуждены были довольствоваться только этими сведениями.

Вскоре Мишель получил сообщение из Руана. Его прислал начальник станции Пьер Буге, друг Додмара, того самого агента, который навел Мишеля на площадки. В сообщении говорилось, что недавно в Руан в грузовом вагоне прибыло несколько контейнеров необычной формы, которые направили на станцию Оффре.

Мишель всегда интересовался Оффре. Поэтому он решил провести разведку и дал одному из своих агентов, Пьеру Картерону, отличившемуся при установлении местонахождения площадок, указание встретить его в Оффре.

Начальник станции Оффре, некий Бурдон, к которому они обратились, был незнаком им. Однако он с готовностью ответил на все их вопросы. Бурдон рассказал, что вагон с таинственным грузом был направлен по ветке, ведущей в пакгауз и принадлежавшей раньше сахарному заводу; пакгауз находился рядом со станцией. Он был реквизирован немцами и усиленно охранялся немецкими часовыми.

Наблюдение подтвердило эти сведения. Пакгауз располагался в углу заводского двора и соединялся веткой со станцией, от которой его отделяла лишь тропинка, идущая вдоль путей. Часовой ходил перед входом в пакгауз.

Сделав вид, что они ждут поезда, и понаблюдав некоторое время за пакгаузом со станционной платформы, они заметили, что иногда часовой удлинял свой маршрут. Вместо того чтобы остановиться в углу пакгауза, он поворачивал на девяносто градусов и проходил немного вдоль стены пакгауза. Отсюда он мог видеть всех тех, кто шел по тропинке.

Условились, что Пьер пойдет по тропинке и отвлечет внимание часового в тот момент, когда он будет дальше всего от входа в пакгауз. В этот момент Мишель пересечет пути и проскочит в пакгауз. Все шло по намеченному плану. Мишель незаметно проник в пакгауз и начал исследовать контейнеры.

Их содержимое паковалось по три секции и, насколько Мишелю удалось разобраться в темноте, состояло из сигарообразного корпуса и двух плоских частей. С помощью рулетки, которую он прятал под рубашкой, Мишель определил размеры тех частей, которые были видны, и постарался запомнить их очертания. На это ушло около часа, но теперь он имел довольно четкое представление о том, какие грузы перевозились в контейнерах.

Выждав удобный момент, Мишель выбрался из пакгауза тем же путем, каким проник в него.

Через неделю в Лондон был отправлен один из самых первых рисунков «Фау-1». На нем были аккуратно проставлены размеры.

Тем временем члены организации «Действие» с нетерпением ждали, какие результаты принесет их деятельность. Андре регулярно сообщал о ходе работ на площадке в Буа-Карре, которая была уже почти готова. Агенты из других районов присылали подобные же сведения. Первые «летающие бомбы» прибыли; их собирали в укрытых местах. Некоторые площадки уже маскировались. Казалось, они в любой момент могут быть готовы к действию. Будут ли англичане вообще принимать какие-либо меры?

Наконец настал долгожданный день. 25 декабря 1943 года, через пять дней после возвращения Мишеля из Оффре, английская авиация нанесла удар. Эффект был значительный. При первом налете удалось разрушить по крайней мере двенадцать площадок, координаты которых были точно определены по донесениям агентов и аэроснимкам. В одну из последующих ночей налету подвергся Буа-Карре. Придя утром на площадку, Андре собственными глазами увидел результаты своей работы.

Пьер Картерон оказался на площадке в Ла-Ложе (на Сомме) как раз в то самое время, когда началась бомбардировка. Взрывной волной его подбросило в воздух, но он отделался переломом руки. Как среди французов, так и среди немцев было много жертв. Но с точки зрения немцев, гораздо более серьезным было то, что рабочих охватила паника и они отказались вернуться на площадку. Такая реакция была повсеместной. Она послужила одной из причин того, что немцы отказались от мысли восстановить площадки и сосредоточили свое внимание на строительстве новых площадок меньших размеров, которые можно было замаскировать в лесу или каким-либо другим путем укрыть от наблюдения с воздуха.

К концу декабря было повреждено пятьдесят две площадки, а в первой половине января подверглось бомбардировке семьдесят девять площадок, включая площадки в Боннето-ле-Фобуре и Бое-Меле.

7 января 1944 года полковник Вахтель, командир зенитно-артиллерийского полка, который был специально сформирован для применения «Фау-1», сделал в журнале боевых действий следующую запись:

«Если бомбардировки авиации союзников будут продолжаться с такой же интенсивностью еще две недели, придется отказаться от всякой надежды использовать в боевых целях первоначальную систему стартовых площадок».

И он не был настроен чересчур пессимистично. По признанию противника, в период с 15 декабря 1943 года по 31 марта 1944 года из ста четырех площадок полностью было уничтожено девять площадок, серьезно повреждено — тридцать пять, частично повреждено — двадцать девять и слегка повреждено — двадцать.

Таким образом, бо́льшая часть площадок была выведена из строя до того, как их начали использовать. В конце февраля немцы поняли, что их первоначальный замысел потерпел крах, и все свое внимание сосредоточили на выработке нового плана, который, однако, оказался малопригодным. Было построено около сорока новых площадок; они сооружались по тому же принципу, но были значительно меньших размеров, и их легче было замаскировать. С этих самых площадок и был впоследствии нанесен удар по Лондону, не имевший особого успеха. То, что могло стать серьезной и, возможно, решающей угрозой для союзников, практически было сведено в стратегическом плане на нет.

По приказу Гитлера первоначально планировалось начать налеты 15 декабря 1943 года и ежемесячно производить запуск пяти тысяч «летающих бомб». Если бы этот план был осуществлен, то в течение девяти месяцев, то есть до момента захвата стартовых площадок войсками Монтгомери в сентябре 1944 года, было бы запущено около пятидесяти тысяч «летающих бомб». Из них к цели могло прорваться более пятнадцати тысяч, а не две тысячи четыреста, которые действительно упали на Англию в период с июня по сентябрь 1944 года. Другими словами, мощь удара могла быть в шесть раз больше, а его продолжительность — на шесть месяцев дольше. Этого могло быть вполне достаточно, чтобы изменить ход войны.

Здесь уместно привести мнение человека, который имел возможность лучше других оценить вероятные последствия осуществления первоначального плана Гитлера. В своей книге «Крестовый поход в Европу» Эйзенхауэр пишет о «Фау-1» следующее:

«Вполне вероятно, что, если бы немцам удалось усовершенствовать и применить это новое оружие на шесть месяцев раньше, чем это имело место в действительности, наше вторжение оказалось бы крайне трудным, а вероятно, даже невозможным. Я уверен, что, если бы они смогли использовать это оружие в течение шести месяцев и особенно если бы они выбрали в качестве одной из основных целей район Портсмут — Саутгемптон, операция „Оверлорд“ могла бы остаться неосуществленной».

Немцы действительно потерпели крупное поражение; они использовали свой последний козырь и проиграли. Полковник Вахтель объясняет неудачу успешной деятельностью английской разведки, агенты которой, по его утверждению, буквально кишели в районах расположения стартовых площадок.

Утверждение Вахтеля является, конечно, преувеличением. Организация «Действие» использовала для выявления районов расположения стартовых площадок не более шести человек. В параллельно действовавших организациях использовалось еще меньше людей.

Поняв причину своих неудач, немцы усилили бдительность. Вахтель, убежденный в том, что его хотят уничтожить, сменил фамилию, стал носить фальшивую бородку и поменял форму. Охрану стартовых площадок усилили, несмотря на то что большинство из них уже нельзя было использовать, и многих рабочих-французов, которые не разбежались после бомбардировок, уволили.

После закрытия стартовой площадки в Буа-Карре Андре привлекли к работе по восстановлению других площадок.

Андре понимал, что, поскольку площадка в Буа-Карре подверглась бомбардировке одной из первых, немецкая контрразведка непременно заинтересуется им как единственным французом, занимавшим ответственный пост на объекте. Поэтому, когда на работу рядом с ним поставили другого француза, в котором он тотчас же распознал провокатора, Андре понял, что кольцо смыкается.

В то время он жил примерно в километре от места работы, куда каждое утро ходил пешком через поле. Однажды он увидел у дверей конторы два больших автомобиля. Это были черные лимузины, которыми обычно пользовалось гестапо, и Андре сразу понял, за кем они приехали.

Он поспешил прочь и нашел убежище у знакомых, которые жили примерно в трех километрах от него. Вскоре гестаповцы произвели обыск на его квартире, но он не дал никаких результатов. Андре скрывался около месяца. Затем он вернулся в Париж, а через какое-то время обосновался в Эпинэ-сюр-Орже, где и оставался до освобождения Франции.

Вскоре после этого попал в беду и Робер, хотя его работа в организации не имела ничего общего со стартовыми площадками «Фау-1». Некто Форли, коллаборационист, работавший в Берне, был убит в кафе гранатой, брошенной участником движения Сопротивления. В кармане убитого нашли записную книжку со списком лиц, враждебно настроенных по отношению к оккупационным властям. В этом списке оказалась и фамилия Робера, который никогда не скрывал своих чувств. Осведомитель характеризовал его как «опасного террориста».

Вместе с двумя другими французами Робера арестовали и привезли в Мэзон-Лаффит для допроса. Робер отказался признать себя виновным и сумел доказать, что Форли мстил ему за недавнее разоблачение в краже. Немцы поверили Роберу и отпустили его.

Чтобы рассказ о работе Мишеля по раскрытию тайны «Фау-1» был полным, необходимо упомянуть еще об одном случае.

Вскоре после того как начались налеты на стартовые площадки, Мишель прибыл в Швейцарию с донесением, что в замке Рибокур остановилась группа крупных немецких ученых, разрабатывающих новое оружие. Он услышал об этом как раз перед отъездом, и у него не было времени ни проверить эти сведения, ни уточнить местонахождение замка, который, по его предположениям, должен был находиться где-то в районе Па-де-Кале.

Более часа просидел Мишель вместе с О. П. над картами, тщетно пытаясь найти этот замок. Мишель должен был возвратиться во Францию, где у него на следующий день была назначена важная встреча, а О. П. продолжал поиски, но по-прежнему безуспешно. Ни карты, ни путеводители, ни справочники не давали ответа. Названия «Рибокур» нигде не было. Вероятно, Мишель неправильно записал название, хотя это было непохоже на него.

Была суббота, и О. П. условился с женой провести один из редких выходных дней вместе в загородном домике. Они уже дошли до станции, когда О. П. понял, что не сможет успокоиться, пока не решит задачу. Извинившись перед женой, он вернулся в свой кабинет и снова разложил карты.

Было уже далеко за полночь, когда О. П. наконец решил мучивший его вопрос. В старинном путеводителе одна из страниц была посвящена Абвилю, и на небольшой карте он увидел надпись: «Замок Рибокур».

Телеграф в Швейцарии работал всю ночь. О. П. зашифровал донесение, пошел на телеграф и в три часа утра отправил его.

В девять утра он получил из Лондона ответ, который гласил:

«Ваше сообщение, посланное в 03.00, получено. В 06.00 замок разведан. В 08.00 по нему нанесен бомбовый удар. Отличная работа!»

Каждый, кто жил такой жизнью, какой жил Мишель, знает, что рано или поздно может произойти провал. Это даже не риск, а почти стопроцентная вероятность, и Мишель с самого начала был готов к этому. Об опасности ему постоянно напоминали не только многочисленные аресты, но и сами условия его существования.

Постоянно находясь в пути, никогда не проводя две ночи подряд в одном и том же месте, разъезжая под чужим именем с поддельными документами, будучи попеременно то охотником, то добычей, он чем-то напоминал лису, которая сегодня врывается в курятник, а завтра спасает собственную шкуру от своры собак.

Но, прожив такой жизнью два с половиной года и потеряв почти все связи с прежним образом жизни, Мишель стал воспринимать ее почти как нормальную. Ему уже не казалось необычным, что он почти не видит семьи, что ему не надо идти на работу в учреждение, что он не встречается с друзьями и не может провести вечер, наслаждаясь музыкой или читая книгу.

Точно так же Мишель привык и к опасности. Он так часто рисковал и так часто счастливо избегал опасности, что риск и удача стали ему казаться вполне естественными.

И все же где-то в глубине души он чувствовал, что долго так продолжаться не может. Один за другим исчезли его лучшие помощники: Оливье Жиран, Роман, семья Мэфре, Леопольд Тюркан и многие другие. Было просто удивительно, что он, рисковавший больше всех, до сих пор не разделил их участи.

К концу 1943 года, и особенно после удачного бегства Андре, Мишель уже не верил, что так будет продолжаться и дальше. Подобно человеку, которого врач объявил обреченным, Мишель смотрел на людей и на все окружающее его так, будто видел это в последний раз.

Одно время ему казалось, что за ним следят в Париже. Он решил, что лучше всего избавиться от «хвоста» в метро. Придя на станцию, он прохаживался взад и вперед до тех пор, пока подземный гул не извещал о прибытии поезда. Точно рассчитав время, он бросался вниз по ступенькам и выскакивал на платформу в тот момент, когда автоматический турникет закрывался. Протиснувшись сквозь него, Мишель бросался к поезду; если за ним кто-нибудь и следил, то он должен был остаться по другую сторону барьера.

К сожалению, противник располагал таким оружием, перед которым бессильны и смелость, и сообразительность. Как и многих других, Мишеля предали.

В конце 1943 года к мадам Симоне Буарель, хозяйке гостиницы в Пьерлате и одному из лучших агентов Мишеля, приехала ее старая подруга Лаура Лескан. Красивая, элегантная, образованная женщина лет тридцати пяти, Лаура знала Симону со школьной скамьи, и Симона была очень рада встрече с подругой.

Обмениваясь новостями, мадам Буарель рассказала о своей работе для движения Сопротивления, упомянула о Мишеле и предложила подруге присоединиться к организации.

Лаура Лескан была в восторге. Она рассказала подруге, что обручена с неким графом де Кергоа, который мечтает связаться с союзниками, чтобы предложить им свое изобретение.

Мадам Буарель пообещала подруге организовать графу встречу с Мишелем.

Мишелю эта идея не особенно понравилась, но он все же согласился и сам нагрянул к Кергоа.

Он нашел самозваного графа в роскошной квартире неподалеку от Булонского леса. Кергоа[8], мужчина лет около сорока, был среднего роста, с ненормально широкими плечами и большим квадратным мясистым лицом. Он принял Мишеля, сидя за громадным письменным столом в роскошно обставленной гостиной, которая служила ему и кабинетом. Его вульгарные манеры и неприветливость произвели на Мишеля неприятное впечатление.

Он объяснил суть своего изобретения: новый тип воздушного тормоза позволяет самолетам производить посадку с гораздо более коротким пробегом. После нескольких лет испытаний он усовершенствовал конструкцию и сейчас очень хотел бы предложить изобретение союзникам и воспользоваться помощью Мишеля.

Мишель, которому Кергоа не понравился с первого взгляда, сразу понял, что его интересуют только деньги. Поэтому Мишель вел себя крайне осторожно, ничего не обещал и только предложил Кергоа изложить свое предложение в письменном виде.

— Если я это сделаю, — возразил Кергоа, — они используют мою идею, а мне ничего не заплатят.

— И тем не менее придется рискнуть, — заметил Мишель. — Но ведь совсем не обязательно вдаваться в детали.

Кергоа согласился и спросил, когда они смогут встретиться снова. Мишель ответил уклончиво, сказав, что бывает в Париже редко, но что его секретарь примет любую корреспонденцию. На этом встреча закончилась.

В последующие недели Кергоа и какая-то незнакомая женщина неоднократно пытались найти Мишеля и несколько раз звонили в его контору. Секретарь Мишеля Мадлен Буланже, которая тоже была членом организации, неизменно отвечала, что его нет.

В целом это соответствовало действительности, так как помимо обычного объезда агентов Мишелю нужно было руководить группой, наблюдавшей за стартовыми площадками «Фау-1».

В последнюю неделю января Мишель приехал в Лозанну, привезя с собой, как и обычно, объемистую папку с донесениями со всех концов Франции, включая районы, где находились стартовые площадки «Фау-1». К этому времени Мишель уже знал, что бомбардировки этих площадок союзной авиацией были успешными.

Это был апогей достижений Мишеля. Он покрыл себя славой, и, как сказал ему О. П., его представили к самой высшей награде, которую только он мог получить.

Теперь Мишелю был необходим отдых. Он заслужил его. О. П. спросил Мишеля, не хочет ли он провести пару недель в Швейцарии как гость английского правительства.

Для Мишеля это было большим искушением. От постоянного нервного напряжения он очень устал. Но члены его организации по-прежнему были на своих постах, и он не мог бросить их. Глубоко тронутый предложением О. П., Мишель тепло поблагодарил его и… отказался.

Было восемь часов вечера, когда Мишель пришел на станцию Лозанна. Он намеревался поехать на поезде в Женеву, провести ночь в гостинице, а на рассвете пересечь границу между Жюсси и Машилли.

Когда он шел по подземному переходу к платформе, его одолевала страшная физическая и духовная усталость. Ноги налились свинцом. Подошвы нестерпимо жгло. В спине отдавались ревматические боли. Мишель вспомнил о предложении взять отпуск и подумал, правильно ли он сделал, что отказался от него.

Никогда еще перспектива возвращения во Францию не выглядела так мрачно: бесконечные переезды в переполненных поездах; максимум две ночи в неделю в постели; нерегулярное питание; холод и удручающее впечатление от плохо одетых, изголодавшихся, забитых людей.

В Швейцарии же все говорило о счастье и процветании: хорошо одетые здоровые мужчины и женщины, веселые молодые люди и дети с румянцем на щеках и вообще атмосфера комфорта и спокойствия, отсутствие заботы о завтрашнем дне — все то, чего так не хватало в его собственной жизни.

Когда Мишель ждал поезда на платформе, мимо прошла женщина в белоснежном накрахмаленном переднике, толкавшая перед собой тележку и звонившая в колокольчик, чтобы привлечь внимание. Тележка была завалена всякой всячиной: сигары, сигареты всевозможных марок, шоколад, конфеты, нуга, бутерброды с маслом и большими кусками ветчины и, самое главное, не проходившие никакой цензуры газеты, в которых публиковались коммюнике союзников.

Когда Мишель посмотрел на все эти сокровища, его вновь охватило непреодолимое желание отложить поездку и хоть ненадолго насладиться прелестями нормальной жизни.

Борясь с этим чувством, он закрыл глаза и подумал о своей семье и о тех лишениях, которые она переносит; о велосипедистах, выполняющих важную работу; о Жандроне, одном из своих заместителей, который в любую погоду идет по дорогам; о Жане-Анри, ускользающем от часовых в Боск-ле-Арте. Подумал о Пьере Картероне, которому при взрыве английской бомбы сломало руку. Вспомнил о Луи Вийетте, который разведывал аэродром в Абвиле. Представил себе, как наблюдает за подъемом немецкого аэростатного заграждения Луи Марго.

Этого оказалось достаточно: искушение было побеждено. Мишель заставлял своих людей работать так же много и упорно, как и он сам, и чем больше он от них требовал, тем больше они давали. Нет, таких людей нельзя оставить даже на один день!

И все же дьявол искушения еще не покинул Мишеля.

Тем временем подошел женевский поезд. Мишель хотел было сесть в него, как вдруг почувствовал, что его схватили за обе руки. В следующее мгновение его оттолкнули от поезда и потащили к выходу.

Его схватили два живших в Лозанне француза, с которыми он встречался, когда приезжал сюда раньше. Они случайно увидели его и решили пригласить на обед.

Старший из них, Жорж, приехал в Швейцарию вербовать добровольцев в маки среди французов-беженцев. Это был жизнерадостный человек, настоящий патриот. Зная, чем занимается Мишель и какой он ведет образ жизни, Жорж решил немного развеселить его.

Второй, который был помоложе и не так разговорчив, также был предан движению Сопротивления и выполнял такое же задание.

Мишель понял, что возражать бесполезно. Во всяком случае, сказал он себе, поскольку он должен перейти границу на рассвете, не имеет значения, где он проведет ночь — в Лозанне или Женеве. Ведь может же он позволить себе развлечься один раз. Это будет первый случай с того дня, когда он предложил свои услуги союзникам.

Они обедали в «Оберж де лас Сальясе», первоклассном ресторане, откуда был виден весь город. Аромат сочных блюд и дорогих вин, тепло огромного камина, где на вертеле жарили жирных цыплят, занавеси и скатерти веселой расцветки и приглушенный гул беззаботных разговоров — все это подействовало на Мишеля успокаивающе.

Обедающих развлекали мужчина и женщина. Они пели песни, которые напоминали о прежней Франции, песни, которых Мишель не слышал уже четыре года: «Сиреневый хуторок», «Слово Камбронны», «Четырнадцатое июля». Мишель был в восторге.

Когда далеко за полночь они уходили из ресторана, Мишель все еще находился под впечатлением вечера. Подобно человеку, долго жившему во мраке, он был ослеплен солнцем. А теперь приходилось возвращаться во мрак, который покажется еще беспросветнее после того, как он на мгновение увидел свет.

Шел снег. Мишель добрался до таможенного поста в двух часах ходьбы от Женевы. Стражник, добродушный гигант, хорошо знавший Мишеля, предложил ему чашку дымящегося кофе.

Уходя от этого добряка, Мишель не мог скрыть тревогу, которая бередила ему душу.

— О! — воскликнул он. — Если бы только не нужно было переходить эту проклятую границу сегодня!

Стражник, никогда не слышавший от него ничего подобного, с тревогой посмотрел на Мишеля и сказал:

— Возможно, это дурное предзнаменование. Кто знает, может быть, вам лучше отложить переход?

— О, это просто минутная слабость.

Они пожали друг другу руки, и Мишель пошел по тропинке, ведущей в лес.

Несколько позже он встретил другого стражника, стоявшего на полянке у ручья, по которому проходила граница. Это был молчаливый субъект, обычно неприветливый, но на этот раз он сердечно поздоровался с Мишелем и пожелал ему удачи.

И снова Мишелю захотелось отвести душу. Ему казалось, что если он поговорит с другим человеком, то избавится от угнетавшего его чувства обреченности.

— Я бы дал десять тысяч швейцарских франков, только бы не переходить границу в этот раз, — сказал он.

— Это большие деньги, — коротко заметил стражник.

Очутившись на французской земле, Мишель вспомнил, что это был его девяносто четвертый переход.

И что-то подсказывало ему, что это был его последний переход.

Через несколько дней после возвращения в Париж Мишель должен был встретиться с двумя агентами и своим секретарем в небольшом кафе конторы на улице Бобур. Встреча была назначена на девять часов утра 5 февраля 1944 года.

Получилось так, что ночь Мишель провел со своей семьей в домике на улице Сент-Реми-ле-Шеврез, куда он перевез ее около года назад. Поскольку он виделся с женой очень редко, а поговорить нужно было о многом, он задержался, а когда понял, что уже не успеет в кафе, позвонил секретарю и перенес встречу с ней на вечер, но уже в другом месте, где он еще раньше условился встретиться с двумя своими агентами.

Утром, когда Мадлен Буланже была в конторе одна, приходил еще раз граф де Кергоа с незнакомой женщиной. Мадлен сказала, что Мишеля нет, и предложила оставить записку.

Но на этот раз граф не захотел слышать никаких оправданий. Ему необходимо, утверждал он, видеть Мишеля именно в этот день.

Помня наказ Мишеля: никому не говорить, где он находится, Мадлен долго не уступала настойчивым просьбам графа. Но ему все же удалось убедить ее в искренности своей просьбы.

Мадлен сказала, что не сможет связаться с Мишелем днем, но знает, где он будет около шести вечера — в кафе «О’Шассер», напротив Северного вокзала.

Мишель выбрал для встречи именно это время и место, потому что так было удобнее агентам. Одним из них был Робер Рюбенаш, известный в группе под кличкой Робер де Вик. Другого звали Майи. Робер должен был приехать из Бомона, куда его недавно перевели из Берна, а Майи — из Бурже, где он работал служащим на железной дороге.

Оба должны были приехать на Северный вокзал поездами, прибывавшими около шести часов, и им нужно было только перейти улицу, чтобы попасть к месту встречи.

Мишель должен был также встретиться с Жозефом Лежандром (он же Жандрон) и Анри Дюжарье.

Когда Мишель вошел в кафе, его внезапно охватило предчувствие опасности. В кафе было полно народу, как и всегда в это время, но все же ощущалось что-то необычное. Какой-то мужчина прислонился к стойке бара в ближайшем к выходу углу, другой стоял перед дверью в туалет, и выглядели эти люди не так, как обычные посетители.

Трое из тех, с кем Мишель должен был встретиться — Лежандр, Дюжарье и Майи, — уже сидели за столом. Увидев Мишеля, Майи встал и вручил ему небольшой сверток.

Мишель еще не успел сесть, как услышал свое имя. Обернувшись, он увидел в конце комнаты незнакомую женщину. Ему это не понравилось. Он не знал, что его секретарь дала этой женщине адрес кафе, а ему в такой момент меньше всего хотелось встречаться с незнакомыми людьми.

Когда они вышли в вестибюль, женщина начала рассказывать о каком-то друге, которому грозил арест и которого она во что бы то ни стало хотела переправить за границу. Мишель оборвал ее:

— Послушайте, мадам, такие вещи надо обсуждать не здесь. Сообщите подробности моему секретарю, а я посмотрю, что можно будет сделать.

Затем из чувства вежливости он пригласил женщину выпить с ним и повел ее к другому столику.

Но не успели они сесть за стол, как один из двух мужчин, возбудивших подозрение Мишеля, внезапно выхватил револьвер и крикнул:

— Руки вверх! Немецкая полиция!

Казалось, что кафе в одно мгновение заполнилось вооруженными людьми. В руке у Мишеля все еще был пакет, переданный Майи, и, поднимая руки вверх, он бросил его на скамейку.

Несколько полицейских в штатском набросились на Мишеля и, заведя ему руки за спину, надели наручники. Трем другим, как менее ценной добыче, наручники защелкнули спереди. Затем всех четверых вывели наружу, где уже стояло несколько автомобилей. Мишеля посадили на заднее сиденье первой машины, слева и справа от него сели полицейские, остальных втолкнули в другую машину.

Робер Рюбенаш, Люсьен Франсуа и Мадлен Буланже, которые тоже должны были прийти на встречу, к счастью, опоздали. Увидев перед входом в кафе три автомобиля, они почуяли неладное и зашли на почту на противоположной стороне улицы, из окон которой и наблюдали за разыгравшейся драмой.

Машина миновала бульвары, пересекла площадь Согласия и, повернув направо, помчалась по набережной. Время от времени она замедляла ход или останавливалась у светофоров. Взглянув на дверцу, Мишель в какое-то мгновение подумал о побеге, но быстро отказался от этой мысли. Сидевшие рядом с ним охранники крепко прижимали его к спинке сиденья. Руки Мишеля были стянуты за спиной наручниками, и любая попытка бегства наверняка окончилась бы неудачей.

У Отейя машина свернула с набережной и резко пошла на крутой подъем. Через окно машины Мишель увидел, что сзади следует еще одна полицейская машина. Сейчас они находились в одном из самых фешенебельных кварталов Парижа. Огромные современные жилые корпуса с просторными балконами, обращенными к набережной Сены, перемежались здесь с небольшими особняками, располагавшимися в глубине красивейших приусадебных участков.

Машина медленно двигалась по извилистым улицам и наконец свернула в узкий, но длинный переулок-тупик. Мишель успел прочитать на одном из зданий название переулка: Малэ Стевэн. Наконец машина остановилась у большого здания прямоугольной формы. По серому фасаду здания, окна которого были забраны решетками, никак нельзя было сказать, что это частный дом[9]. Несколько ступенек вели с дороги к массивным двойным дверям, перед которыми также была тяжелая металлическая решетка.

Над входом была четко выгравирована цифра «5».

Как только машина, в которой находился Мишель, остановилась около дома, в стене открылся люк, служивший въездом в гараж. Это было просторное помещение, в котором могло бы разместиться несколько автомобилей. Обе полицейские машины въехали в гараж, и люк с треском закрылся. Этот треск показался Мишелю последним ударом судьбы.

Арестованных вытолкали из машин и загнали в темную комнату на первом этаже. Какое-то время стояла мертвая тишина. Арестованный всегда испытывает чувство подавленности, а если человек арестован гестапо (на этот раз так и было, хотя официально задержанные числились в распоряжении абвера), положение его становилось еще менее завидным.

Даже Мишель был напуган. Но он опасался не столько за себя, сколько за товарищей. Он считал себя виновным в их аресте, и его терзала мысль, что и всех остальных членов организации ждет такая же участь. Мишель до сих пор не мог понять, как все это могло случиться.

Первым нарушил молчание Лежандр, всегда отличавшийся бодростью духа:

— Ну вот, друзья, мы и приехали. Я дорого дал бы за то, чтобы оказаться в любом другом месте.

Эти слова вывели Мишеля из оцепенения.

Но прежде чем Мишель успел что-то сказать, дверь комнаты открылась и кто-то громко позвал Жандрона (вымышленная фамилия Лежандра) и Майи. Оба тотчас же вышли, а вместо них в комнату втолкнули нового арестованного. Мишель сразу заподозрил, что новичок — полицейский агент, и поэтому решил, что безопаснее будет помолчать. С Лежандром и Дюжарье Мишель еще раньше договорился, что в случае ареста они должны будут утверждать, что являются служащими фирмы «Газожен» и знают Мишеля как одного из управляющих. Упорно придерживаясь этой версии, Лежандр и Дюжарье могли бы рассчитывать на успех. Иначе обстояли дела с Майи. Он работал железнодорожным служащим в Ле Бурже, и ему было трудно объяснить, зачем он встречался с Мишелем в Париже.

В отношении себя Мишель не имел никаких иллюзий. Он не мог рассчитывать на то, что ему удастся обмануть немцев. Арест явился логическим завершением его деятельности, и теперь Мишелю оставалось выполнить последний долг — спасти товарищей.

Прошло пять минут, в течение которых Мишель старался собраться с мыслями перед предстоящим испытанием, и вот настала его очередь.

Мишеля ввели в огромный зал, посредине которого возвышалась лестница, ведущая на следующий этаж дома. Подталкиваемый стражником, Мишель поднимался вверх по лестнице и вдруг через открытую дверь одной из комнат увидел Лежандра, стоявшего спиной к нему перед столом. В тот же момент Лежандр, услышав шаги Мишеля, громко произнес: «Повторяю, я всего-навсего служащий фирмы „Газожен“». Поняв, что эти слова адресованы ему, Мишель воспрянул духом. Теперь он знал, что Лежандр придерживается ранее согласованной версии.

Комната, в которую привели Мишеля, напоминала кинозал. В одном конце ее находился экран, в другом — будка с проекционным аппаратом. Шторы на окнах были задернуты.

За длинным столом сидели четыре следователя. Мишелю показалось, что все они сравнительно молоды, и только одному из них на вид было лет около сорока.

В стороне от стола стояли два конвоира.

Оказавшись лицом к лицу с эсэсовцами — теми самыми людьми, которые в течение четырех лет приводили в ужас население половины Франции, — Мишель почувствовал, что силы покидают его. Холодные, как у пресмыкающихся, взгляды этих людей заставили Мишеля вздрогнуть.

Чтобы подавить в себе страх, Мишель начал мысленно повторять версию, согласно которой он должен был принять всю вину на себя и признать только то, что не могло скомпрометировать других. Эти размышления вернули Мишелю присутствие духа, и он спокойно стал ждать первого вопроса.

Допрос начал следователь, которого его коллеги называли Руди.

— Что вы делали в кафе «О’Шассер» сегодня вечером?

— У меня была там деловая встреча.

— Зачем вам потребовалось проводить эту встречу именно в таком месте?

— Потому что это было удобно троим остальным. Ведь они не парижане.

— Ложь! Вы встречались с ними по делам, связанным с вашей деятельностью агента противника.

— Совсем нет. Они не знают об этом. Лежандр — старший приказчик нашей фирмы, и я хотел, чтобы он встретился с Дюжарье, которого мы только что назначили своим представителем на ярмарках в провинции. Что же касается Майи, то он привозил мне сведения о стоимости отправки грузов по железной дороге. До сих пор мы пользовались только автомобильным транспортом, но при нынешних трудностях с бензином, вы понимаете…

— Это меня не интересует. Итак, вы не отрицаете, что являетесь английским агентом?

— Я французский патриот и помогаю союзникам.

— Почему?

— Потому что считаю такую помощь наиболее эффективным способом ведения войны против вас. Очень сожалею, что не могу вести эту войну открыто.

— Но вы ведь видите, что мы сильнее вас и что вы проиграли.

— Да, я проиграл, но войну проиграете вы.

— Готовы ли вы рассказать нам о своем секретном задании?

Мишель молчал.

— Ну, хорошо. Мы внаем о вас все. Нам известно, что вы ездили по Франции, собирали шпионские сведения и доставляли их англичанам в Швейцарию.

— Я этого не отрицаю. Я собирал любую информацию, которая могла быть полезна англичанам, и во время своих регулярных поездок в Берн передавал эти сведения английскому военному атташе полковнику Картрайту. Если вы сомневаетесь в правильности моих показаний, то найдите его фамилию в телефонной книге. Это не составит труда. Нет никакой тайны в том, что он собирает разведывательную информацию. Таковы служебные обязанности военного атташе, и вы об этом знаете.

— Назовите имена ваших сообщников.

— Я действовал в одиночку.

— Снова ложь! У вас было много помощников, и мы хотим знать их имена.

— Это вам ничего не даст. Большинство моих помощников — простые люди, которые даже не подозревают, кто я такой.

— И все же мы хотели бы знать их имена.

— Боюсь, что не смогу быть вам полезным.

— Вы в самом деле не хотите давать показания?

— В самом деле.

— Вы сознаете, что вам это дорого обойдется?

— Сознаю.

— Это ваше последнее слово?

— Безусловно.

— Раз вы не желаете давать показания, мы заставим вас заговорить.

Руди повернулся к одному из присутствовавших и сказал:

— Приготовь электрод или, пожалуй, оба электрода.

Затем он снова обратился к Мишелю:

— Ваше решение окончательное?

Мишель утвердительно кивнул головой. Руди окинул его холодным, пронизывающим взглядом и произнес:

— Я заверяю вас, что сегодня ночью вы дадите нужные показания. Вы будете говорить, причем так, что вас придется даже останавливать.

Допрос кончился. Мишеля увели и поместили одного в темной маленькой комнатушке. На полу он нашел металлический прут и попытался с его помощью освободиться от наручников, но попытка была явно бесполезной. Теперь Мишелю оставалось только ждать.

Все принадлежавшие ему вещи, в том числе часы и записную книжку, у Мишеля отобрали еще при аресте. Он не мог сказать точно, сколько времени прошло, но ему показалось, что было около полуночи, когда за ним пришли снова.

Через длинный коридор Мишеля провели в огромный зал. Обстановка в этом зале могла привести в ужас любого человека. На стульях и столах в беспорядке валялись кожаные хлысты и резиновые дубинки, куски веревки и различной формы наручники.

Вначале Мишель подумал, что именно в этом помещении ему суждено стать жертвой истязателей. Однако этого не случилось, и Мишеля провели дальше, в ванную комнату, расположенную в подвале здания. Помимо Руди здесь Мишеля ждали три здоровенных немца.

Пока ванна наполнялась холодной водой, с Мишеля сняли наручники и приказали раздеться. Затем наручники снова защелкнулись за спиной, а ноги сковали кандалы.

Неожиданный сильный удар в лицо заставил Мишеля попятиться к ванне. Ударившись о стенку ванны, он упал спиной в воду. На какой-то момент тело Мишеля полностью скрылось под водой, но ему все же удалось вынырнуть.

Перед сидящим в ванне Мишелем стоял Руди с записной книжкой в руке.

— Здесь имеется запись о том, что у вас должно состояться свидание завтра, шестого февраля, в девять ноль-ноль у вокзала Аустерлиц с неким Ч. Г. Кто этот человек?

Инициалы Ч. Г. принадлежали Чарльзу Гийяру, бывшему офицеру швейцарской армии, содержавшему винную лавку в Этане. Мишель поручил ему составить план нового аэродрома в Мон-Дезире и собрать сведения о дислокации немецкой авиации. Гийяр часто приезжал в Париж и встречался с Мишелем либо в вокзале, либо неподалеку от него.

— Итак, вы скажете, кто такой Ч. Г.? — повторил свой вопрос Руди.

Мишель отрицательно покачал головой. Снова удар — и Мишель опять упал в ванну. Его извлекли из-под воды и повторили вопрос. Мишель не успел даже качнуть головой, как был опрокинут в воду новым ударом в лицо. Так повторялось пять или шесть раз. Пытка длилась около получаса, и силы уже начали оставлять Мишеля.

После десятиминутного перерыва допрос, чередуемый зверскими побоями, продолжили.

Из всех бесчеловечных пыток, изобретенных и используемых гестаповцами, пытка «купанием» давала наибольший эффект. Человек, ставший жертвой такой пытки, долго сохранял сознание. Цель, которую преследовали гестаповцы, состояла в том, чтобы, не давая человеку умереть, заставить его страдать от побоев и ужасного «купания» в ледяной воде. Чувство самосохранения у человека настолько сильно, что в большинстве случаев гестаповцам удавалось заставить свою жертву уступить их требованиям. Мишель позднее признался, что еще одного «сеанса», вероятно, было бы достаточно, чтобы сломить его волю.

Лежа в ванне после пятого «сеанса» в полубессознательном состоянии, Мишель услышал вдруг голос Руди:

— Мы теряем время с этим глупцом. Давайте займемся более полезным делом.

Затем послышался топот удаляющихся шагов и хлопнула дверь.

Собрав остаток сил, Мишель выбрался из ванны и упал около нее на пол. В таком положении Мишель пробыл около часа. Очнувшись, он увидел перед собой пожилую женщину, которая держала в руках кусок хлеба. Поняв, что Мишель не в состоянии есть сам, она стала кормить его.

Мишель только улыбкой смог выразить женщине свою признательность. Позднее он узнал, что его спасительницей оказалась жена одного из итальянцев, служившего сторожем в здании, где размещался следовательский отдел абвера.

Вскоре в ванную пришли два охранника. Они сняли с Мишеля наручники и кандалы и разрешили одеться.

Мишель с трудом натянул на себя принесенные ему лохмотья и, подталкиваемый охранниками, прошел в свою каморку. Мишель был все еще очень слаб, но успокаивал себя тем, что выиграл первый поединок.

Хорошо известный руководитель движения Сопротивления и автор многих популярных книг, пишущий под псевдонимом Реми, так сказал о тех, кто сумел выдержать пытки в застенках гестапо:

«Участника движения Сопротивления, арестованного гестапо и не нашедшего в себе сил под воздействием пыток сохранить тайну, никак нельзя назвать предателем…

Что же касается тех, у кого хватает силы воли и присутствия духа не уступить палачам, то они по праву принадлежат к славной когорте. Мы обязаны свято хранить память об этих борцах. Они должны вдохновлять нас своим примером».

Именно так мы должны выразить наши чувства в отношении тех немногих, которые, подобно Мишелю, сопротивлялись до конца.

Сам Мишель дал довольно скромную оценку своему поведению. «Бог был милостив, утомив моих истязателей», — сказал он.

В восемь часов утра Мишелю принесли чашку кофе, а вскоре за ним явился немецкий офицер в сопровождении охранника. Мишель в первый момент подумал, что ему снова предстоит «купание», но его вывели в гараж и посадили на заднее сиденье автомобиля между двумя охранниками.

Дорогой один из охранников, обращаясь к Мишелю, сказал:

— Мы направляемся к вокзалу Аустерлиц. У выхода из здания мы остановимся, и вы покажете нам Ч. Г., когда он выйдет из вокзала. Если вы не сделаете этого прежде, чем последний пассажир выйдет из вокзала, будете расстреляны на месте. Таков приказ.

За пять минут до прибытия поезда из Этана машина остановилась неподалеку от выхода из вокзала. Двигатель продолжал работать. Охранники держали пистолеты наготове.

Мишелю нечего было бы опасаться, если бы Гийяр строго соблюдал инструкцию: не останавливаться и не оглядываться, а спокойно идти к привокзальному саду.

Часы на башне вокзала пробили девять раз. Мишель смотрел вперед и старался держаться спокойнее, так как знал, что малейшее волнение может выдать его.

Прошла минута. Из дверей вокзала вышел мужчина с портфелем в руках. Это был Гийяр. Он оказался первым из вышедших пассажиров. От неожиданности Мишель весь сжался. Если бы охранники следили за ним, а не за дверью, то они наверняка обратили бы внимание на настороженность Мишеля, и все было бы кончено.

Но, к счастью, охранники не ждали столь быстрого появления интересовавшего их человека, и волнение Мишеля осталось незамеченным. Мишель видел, как Гийяр пересек привокзальную площадь и направился к саду. Тем временем из дверей вокзала выходили другие пассажиры, сначала по одному или по двое, а потом они повалили толпой.

Когда вышел последний пассажир, охранник повернулся к Мишелю и ударил его по лицу рукояткой пистолета. К первому охраннику присоединились остальные, и все они начали наносить жестокие удары по голове и по лицу Мишеля. Так продолжалось до тех пор, пока окровавленный Мишель не упал на дно машины.

Ничего не добившись, охранники снова отвезли Мишеля в дом на Малэ Стевэн и заперли одного в темной комнате.

Днем Мишеля отвели на допрос в комнату, похожую на кинозал. На этот раз Руди среди допрашивавших не оказалось. Мишель снова отказался рассказывать о своей работе, и тем не менее на этот раз обошлось без побоев.

Всю ночь через стену своей комнаты Мишель слышал стоны истязаемых в ванне. Дрожа от холода и испытывая острый голод, Мишель ждал своей очереди, которая, по его мнению, должна была вот-вот наступить. Но ночь прошла спокойно.

Утром Мишель попытался бежать. Он попросил отвести его в туалет. Сняв с Мишеля наручники, конвоир стал ожидать его у открытой двери туалета. Встав ногами на стульчак, Мишель попытался вылезти во двор через узкое оконце, но застрял в нем. В результате Мишеля снова избили.

Всю следующую ночь Мишель ждал встречи с Руди. Но к утру, когда в здании воцарилась тишина и Мишель понял, что этой ночью пытка не состоится, он впервые после ареста уснул.

Утром Мишеля вызвали на допрос к какому-то новому гестаповскому офицеру. По тому, с каким почтением относились к этому гестаповцу остальные немцы, Мишель заключил, что это — большой чин, возможно даже прибывший из Берлина.

Гестаповец встретил Мишеля приветливо, почти по-дружески. Приказал снять с Мишеля наручники и придвинул ему кресло.

Допрос велся примерно в том же духе, что и все остальные. Только теперь немец не настаивал на том, чтобы Мишель выдал своих сообщников. Мишель подробно рассказал, как он помогал англичанам, но не назвал ни одной фамилии, кроме Картрайта, и ни одного места своих встреч, за исключением Берна.

Тактика, которой придерживался Мишель, состояла в том, чтобы создать у немцев впечатление о его единоличной ответственности за всю подрывную работу против Германии. Руководивший допросом немец, казалось, был равнодушен к показаниям Мишеля.

Когда, например, Мишель заявил, что бывал в Швейцарии два раза в месяц, немец лишь повторил его слова и сделал пометку в протоколе допроса. Когда Мишель сказал, что англичане платили ему шестьдесят восемь тысяч франков в месяц, гестаповец повторил только слово «восемь».

— Наверное, моя работа будет стоить мне жизни? — спросил Мишель гестаповца в конце допроса.

— К сожалению, да, — ответил немец, и в его ответе даже прозвучали нотки сожаления.

Это был последний допрос Мишеля в доме на Малэ Стевэн. В тот же вечер вместе с тремя другими товарищами по несчастью Мишеля отвезли в штаб гестапо для официального предъявления обвинительного заключения и регистрации как иностранного агента перед заключением в тюрьму в Берне. Мишель и Лежандр оказались в одной машине, а Майи и Дюжарье прибыли несколько позже в другой.

Кроме Майи, которого Мишель однажды видел во время возвращения с допроса, Мишелю ничего не было известно о том, что происходило с другими его товарищами после прибытия в дом на Малэ Стевэн.

Теперь в ожидании начала тюремных формальностей им представилась возможность обменяться новостями. Майи был настолько подавлен происшедшим, что не мог ничего рассказать. Лежандр и Дюжарье, наоборот, были в приподнятом настроении и успели рассказать Мишелю о своих «похождениях». Несмотря на побои и издевательства, оба отрицали свою причастность к делам Мишеля.

Разговор друзей был прерван прибытием группы солдат во главе с офицером. Когда началась регистрация, Мишель заявил офицеру, что его спутники арестованы по недоразумению и абсолютно ни в чем не виновны.

— В таком случае им ничего не грозит, — вежливо ответил немецкий офицер по-французски. — Невиновные будут освобождены.

И действительно, Лежандр и Дюжарье три месяца спустя были освобождены ввиду отсутствия улик. Майи был отправлен в Маутхаузен, поскольку немцам удалось найти компрометирующие его материалы. Спустя несколько месяцев он погиб в этом лагере смерти.

Во дворе осужденных ждала тюремная машина. Мишеля и трех его спутников втолкнули внутрь машины и заперли в разделенных друг от друга отсеках кузова. Через несколько минут машина тронулась и помчалась по тихим парижским улицам в Верн.

Через полчаса она остановилась у ворот тюрьмы. Послышался лязг открываемых металлических решеток, и машина резким рывком въехала во двор тюрьмы. Двери отсеков кузова открылись, и арестованным приказали выйти. До входа в здание тюрьмы они шли под конвоем немецких солдат.

По крутой лестнице арестованные спустились в подвал. Длинный, плохо освещенный коридор вел к другой лестнице, поднимавшейся в центральный зал тюрьмы.

С арестованных сняли наручники и кандалы и развели их по отдельным камерам. Камера Мишеля оказалась на первом этаже. Прежде чем поместить Мишеля в камеру, немецкий унтер-офицер спросил его, не террорист ли он.

— Нет, я патриот, — ответил Мишель.

— Тогда пожалуйте в эту камеру, господин патриот, — резко бросил немец.

Немец вытащил из кармана огромный ключ и открыл им тяжелую дверь. Мишель шагнул вперед, и дверь тотчас же захлопнулась за ним.

В камере было темно, но Мишель услышал, как кто-то шевелится на полу. Мишель поздоровался и в ответ услышал довольно безразличные, но вежливые пожелания от своего соседа по камере.

— В углу вы найдете немного соломы, а вот этим можете накрыться.

Мишель ощупью собрал кучку соломы и, укрывшись каким-то тряпьем, лег спать. Задолго до рассвета он проснулся от холода и с нетерпением стал ждать утра. Когда в камеру проникли первые лучи света, Мишель увидел, что его сосед гораздо моложе, чем можно было предположить по голосу.

Новые знакомые еще не успели даже обменяться приветствиями, как Мишеля вызвали в коридор и приказали встать в строй вместе с остальными заключенными. Среди них были Майи, Лежандр и Дюжарье.

Узников повели в подвал, где находился пункт санитарной обработки. Заключенным приказали раздеться и сдать свою одежду для обработки паром.

Обработка одежды заняла больше времени, чем мытье в душе, и заключенным пришлось ждать совершенно раздетыми. Через открытую дверь душевой Мишель увидел тюремный двор, а невдалеке — наружную стену тюрьмы. У самой стены стоял невысокий домик с покатой крышей. Нижний край крыши был чуть выше человеческого роста, а верхний находился как раз на уровне стены. Мишель подумал, что вдвоем можно было бы без труда забраться на крышу и наружную стену тюрьмы, а затем спрыгнуть вниз и оказаться на воле.

Своими мыслями Мишель поделился с Лежандром, и тот сразу же согласился. Однако в этот момент в душевой появился тюремный конвой, чтобы снова развести заключенных по камерам. Попытка бежать теперь была бы обречена на неудачу. И тем не менее обнаружение возможного пути побега подняло настроение Мишеля.

Из душевой заключенных повели в одиночные камеры. Затем их начали поочередно вызывать и отводить в камеры, где им предстояло находиться постоянно.

Мишелю пришлось ждать своей очереди несколько часов. За это время ему один раз принесли какую-то горячую жижу и кусок хлеба. Когда настала очередь Мишеля, его повели по длинным тюремным переходам в камеру на третьем этаже. Дверь с номером 394 захлопнулась, и Мишель стал узником этой камеры. Это случилось в среду, 9 февраля 1944 года.

Камера оказалась довольно светлой и очень чистой. Свет проникал через огромное окно с матовым стеклом. В верхней части окна имелась форточка. В нижнем левом углу оконное стекло было разбито, и через узкую щель можно было видеть участок тюремного двора. Поскольку отделение, в котором находился Мишель, было крайним в здании тюрьмы, а камера Мишеля размещалась в самом конце коридора, через щелку в стекле Мишель мог видеть даже деревья за стеной тюрьмы. Человек, побывавший в тюрьме, понимает, как много это значило для Мишеля.

В углу у двери был туалет и небольшой умывальник. Кроме этого, в камере имелись две прикрепленные к стене полки и кровать с четырьмя матрацами, похожая на диван. Именно на этой кровати проводили большую часть дня четыре узника камеры, предназначавшейся для одного заключенного.

Когда Мишеля привели в камеру под номером 394, там находились только двое. Третий заключенный, как объяснили Мишелю, был кальфактором, то есть помогал разносить пищу и выполнял другие поручения тюремщиков. Он уходил из камеры рано утром и возвращался только к вечеру.

Одним из двух заключенных, находившихся в камере, был Жак Донэн, парень лет восемнадцати. Он вырос в большой семье и после ее ареста оказался одним из четырех членов семьи, которые бежали из лагеря и присоединились к движению Сопротивления. После побега из лагеря Жак был арестован в Руане по доносу полицейского осведомителя Дордена, того самого предателя, который выдал агента Мишеля — Додмара, оказавшего большую помощь в выявлении стартовой площадки «Фау-1» у Оффре[10].

Другому заключенному было около пятидесяти лет. Его звали Буграс. Он имел небольшое кафе в провинциальном городке и не мог понять, за что его арестовали, а потому надеялся на скорое освобождение. Вероятно, его жена, также являвшаяся узницей тюрьмы в Берне, была каким-то образом связана с движением Сопротивления. Немцы, как это обычно бывало, по-видимому, сочли его соучастником деятельности супруги.

Четвертый заключенный, некто Гардиоль, с которым Мишель познакомился только вечером, был кадровым офицером французской армии. Он являлся активным участником движения Сопротивления.

На лице и на руках Мишеля все еще сохранялись следы побоев и потертости от наручников, а также другие признаки, свидетельствовавшие о жестоком обращении с ним в гестапо. Все это послужило хорошей рекомендацией Мишелю, по крайней мере для двух его новых знакомых по камере. К Мишелю отнеслись как к товарищу по борьбе и в знак солидарности даже уговорили его воспользоваться остатками драгоценной продуктовой посылки, переданной семьей Донэна.

Тот факт, что он очутился в такой приятной компании, доставил Мишелю огромное моральное удовлетворение. Чистота и порядок в камере, дружелюбие соседей и их высокий моральный дух позволили Мишелю чувствовать себя скорее членом привилегированного клуба, чем заключенным. Эти чувства дали возможность Мишелю на какое-то время забыть о том, что из тюрьмы для него путь был открыт только в могилу.

На ночь три матраца расстелили на полу, а четвертый остался на кровати. Мишель устроился у окна. Через определенные промежутки времени в камере зажигался свет и охранник заглядывал внутрь через отверстие в двери.

Около шести утра объявили подъем, и начался обычный тюремный день. Каждый заключенный должен был убрать свою постель, а затем принять участие в уборке камеры. Около пятнадцати минут отводилось на физзарядку, в которой участвовали все узники камеры, кроме Буграса.

В семь часов стук колес возвестил о прибытии завтрака. Он состоял из теплой коричневой жидкости, которую кальфактор разливал по судкам, и примерно двухсот граммов хлеба, что являлось суточным рационом узника тюрьмы в Берне.

Именно в это время заключенные могли узнать о том, что происходит в других камерах. Раздачей пищи руководил немецкий солдат, однако кальфактору, как правило, не составляло труда рассказать заключенным, что ему удалось узнать. Например, кальфактор мог предупредить, что в этот день в камерах будет производиться обыск или что состоится выдача посылок заключенным, фамилии которых начинаются на буквы «Е» и «Н», или (это случалось довольно часто) что прием посылок запрещен на какое-то время.

Помимо завтрака заключенные получали пищу еще два раза. Меню оставалось без изменений: миска супу, который всегда был вполне съедобным, а иногда даже вкусным. Последнее обычно случалось в те дни, когда в тюрьму попадали посылки Красного Креста или других благотворительных обществ.

Режим в тюрьме был вполне сносным. Охранники, в большинстве своем запасники вермахта, вели себя пристойно и над заключенными не издевались. Зверства и расправы чинили гестаповцы в своем штабе на улице Соссэ.

Каждый новый день начинался и кончался обменом приветствиями между соседними камерами, что делалось путем легкого постукивания в стену до тех пор, пока соседи не обращали на это внимания и не начинали отвечать таким же постукиванием. Приветствие обычно выстукивалось семью ударами. Затем шла серия ударов, означавших номер камеры. Ответ поступал в аналогичной форме. Такой же обмен приветствиями происходил с камерами, расположенными этажом выше и этажом ниже.

Подобная связь между камерами не только позволяла заключенным знать, что происходит в тюрьме, но и поднимала их моральный дух.

Жене Мишеля удалось узнать, что он находится в Верне, и в первый же день его пребывания в тюрьме он получил посылку с продуктами и бельем.

В течение двух следующих недель Мишеля дважды возили на допрос в штаб гестапо. Во второй раз ему сказали, что он приговорен к смертной казни, и еще раз предложили во всем признаться, на что Мишель ответил решительным отказом.

Только теперь Мишелем начало овладевать отчаяние. Через отверстие в окне камеры он видел первые признаки начинавшейся весны. Полянка за стеной тюрьмы покрылась зеленой травкой. Слышалось щебетание птиц.

При мысли, что он должен умереть и никогда не увидит весны, Мишеля охватывал страх. Раньше он думал только о своем долге и смело смотрел смерти в лицо. Теперь же, когда смертный час был близок, спокойствие покинуло Мишеля. Он почувствовал, что теряет контроль над собой.

Стремясь как-то отвлечься от тяжелых раздумий, Мишель начал оглядывать камеру. Взгляд его остановился на плитке шоколада, которую он недавно получил в посылке. Мишель берег этот шоколад в надежде, что его удастся использовать для подкупа конвоиров или для обмена с другими заключенными на более нужную вещь.

Мишель взял плитку и откусил дольку. Во рту на какой-то миг разлилась приятная сладость. Мишель передал плитку соседу, и она пошла по кругу. Вскоре от шоколада не осталось и следа. Сознавая, что необходимости беречь шоколад нет, Мишель теперь хотел доставить удовольствие товарищам по несчастью.

С момента своего ареста Мишель не переставал думать о судьбе организации, которой он руководил. Что будет с товарищами? Догадаются ли они, что с ним произошло? Мишель надеялся, что его заместители восстановят нарушившуюся связь. Но один из трех заместителей Мишеля — Лежандр был в тюрьме, и никто другой не мог и не имел полномочий поддерживать связь с англичанами.

Лежандр, конечно, смог бы заменить Мишеля: он был самым активным членом организации, и ему Мишель доверял больше, чем другим. Дела Лежандра после ареста складывались не так уж плохо, и можно было надеяться, что ему удастся вырваться на свободу. В таком случае ему понадобились бы указания Мишеля.

Но как передать Лежандру эти указания? Заключенным не разрешалось иметь ни бумаги, ни карандашей. Бумагу еще можно было раздобыть, но писать было нечем.

Совершенно случайно Мишелю удалось найти на полу в камере кусочек грифеля. Он потратил целый день на то, чтобы на обрывке газеты написать Лежандру свои указания.

Теперь проблема состояла в том, чтобы найти способ передать записку Лежандру. Мишель знал, что Лежандр находится в камере, расположенной на этом же этаже. Можно было бы отдать записку кальфактору и попросить его передать ее Лежандру во время раздачи завтрака. Но такой вариант был опасным: немецкий солдат, наблюдавший за раздачей пищи, мог заметить это.

Однажды, когда немецкий унтер-офицер — начальник отделения тюрьмы — проводил осмотр камер, Мишель обратился к нему по-немецки и попросил назначить его на какую-нибудь работу. Немец, видимо, был рад услышать родную речь и благожелательно отнесся к просьбе Мишеля. На следующее утро Мишеля вызвали, дали метлу и поручили подмести коридор перед камерами.

Мишель с энергией взялся за работу. Особенно тщательно он собирал мусор у дверей камер. Без особого труда ему удалось подсунуть записку под дверь камеры, в которой находился Лежандр.

Несколько дней спустя, выразив пожелание передать своему другу белье, Мишель получил разрешение под конвоем надзирателя побывать в камере Лежандра. К своей огромной радости, там он узнал, что Лежандра утром выпустили из тюрьмы. Это было самое приятное известие для Мишеля с момента его ареста. Значит, Жандрон на свободе. Связь с англичанами будет восстановлена, и организация снова начнет действовать[11].

Трудно переоценить то значение, которое имело для Мишеля полученное им известие. Теперь он смело мог утверждать, что одержал победу над гестаповцами в подвале дома на Малэ Стевэн. Проиграй он это сражение и уступи врагу, организация была бы уничтожена. Теперь же Мишель не сомневался в том, что организация будет жить и действовать.

Заключенных больше всего угнетали ночи. В дневное время большинство из них находило себе какие-то занятия, отвлекавшие от мрачных мыслей. Ночью же эти мысли лишали их сна. Подолгу, чуть ли не до рассвета, никто из заключенных, кроме Буграса, не спал и в камере Мишеля.

Иногда товарищи по камере просили Мишеля почитать им стихи, и он охотно выполнял их просьбу. Стихи действовали как наркотик, помогая людям забыть о своих переживаниях и заснуть.

Утро начиналось с обхода камер надзирателями, которые вызывали очередную партию заключенных в трибунал. Это были самые тяжелые минуты дня. Вызов в трибунал означал, по сути дела, вызов в гестапо, где заключенного, не давшего нужных гестапо показаний, как правило, пытали и зверски избивали. Заключенные с ужасом ждали этих вызовов, и спокойствие воцарялось только тогда, когда надзиратель проходил мимо камеры.

На прогулку заключенных выводили редко, и не больше чем на десять минут. Это происходило в небольшом, похожем на колодец дворе, окруженном высокими стенами со сторожевыми башнями. Каждую прогулку Мишель использовал для физических упражнений.

Почти каждый день заключенных посещали католический священник и пастор. Этим служителям культа разрешалось оставаться наедине с любым заключенным в специально отведенной для этого камере. И в результате заключенным иногда удавалось получить весточку от родных или передать записку на волю. Мишель также не преминул воспользоваться этой возможностью и передал через священника письмо жене.

С помощью священника жене Мишеля удалось связаться с семьей Донэна, родители которого регулярно передавали сыну посылки с продуктами. При этом, как правило, в печенье вкладывалась записка. Таким образом, всякий раз, когда Донэн получал посылку, Мишель получал весточку от жены.

Вскоре Мишель и его друзья по камере нашли способ отвечать на письма родственников. Тара, в которой заключенным приносили посылки и передачи, обычно возвращалась. В картонной банке из-под варенья Мишель сделал второе дно, и таким образом была налажена двусторонняя связь между заключенными камеры Мишеля и их родственниками. Это, несомненно, имело огромное значение и для заключенных, и для их семей.

В конце марта Мишель и его товарищи по камере с тяжелым сердцем простились с Гардиолем, которого отправили в концентрационный лагерь в Германию. Вместо Гардиоля в камеру к Мишелю посадили восемнадцатилетнего паренька — студента агрономического колледжа. Он был арестован за то, что вместе со своими товарищами под предлогом практических занятий готовил в лесу у Фонтенбло площадку для приема парашютистов.

Через две недели паренек исчез. Однажды утром гестаповцы увели его, и в камеру он больше не вернулся. Место паренька занял торговец лесом, арестованный явно по ошибке. Этот неприятный на вид, самолюбивый и грубый человек не скрывал своего недовольства тем, что находится в одной камере с «террористами», которых он, по-видимому, приравнивал к обычным уголовным преступникам.

И тем не менее этот торговец помог соседям по камере осуществить план, который они давно вынашивали, но никак не могли реализовать. Предвидя, что торговца вскоре освободят, Мишель и Донэн дали ему адреса своих семей и попросили передать им весточку. Мишель и Донэн сообщили, в каком месте здания находится их камера, и просили родственников подойти к тюрьме в определенный день и час.

План удался. Пять дней спустя торговец действительно был освобожден из тюрьмы. С помощью ложки Мишелю и Донэну удалось открыть окно в камере. Незадолго до назначенного часа Донэн занял позицию у щели в стекле и наблюдал за происходящим на улице. Мишель же закрыл собой смотровое отверстие в двери камеры, чтобы дежурный надзиратель не мог видеть происходящего.

Вскоре на тропинке, ведущей через поле перед тюрьмой, Донэн увидел своих сестер. Он открыл окно и помахал им рукой. Затем Донэн уступил свое место Мишелю. На той же тропинке Мишель увидел жену и дочь. Чувство безграничной радости охватило Мишеля, который давно уже считал, что никогда больше не увидит своих близких. По едва уловимому движению руки супруги Мишель понял, что жена и дочь видят его и шлют привет.

Взволнованный, Мишель опустился на кровать и, закрыв лицо руками, пытался сохранить виденное в своем воображении.

Через несколько дней заключенных камеры 394 перевели в другую камеру, находившуюся в том же отделении. Однако окно их новой камеры было обращено внутрь тюремного двора, и открыть его не представлялось возможным. Соскоблив немного краски на окне, Мишель и его друзья увидели лишь стену стоявшего напротив корпуса тюрьмы.

Сознавая, что он обречен на смерть, Мишель не оставлял мысли о побеге. Одну возможность побега он уже упустил и никак не мог себе этого простить. Однажды в камеру вошел надзиратель и спросил Мишеля, не его ли зовут Робаром. Мишель отрицательно покачал головой, а надзиратель, полагая, что заключенный не понял вопроса, повторил его снова и даже написал на листке бумаги «Робар». Мишель снова ответил отрицательно. На следующий день Мишель узнал, что заключенный по фамилии Робар освобожден из тюрьмы. Если бы Мишель сумел тогда выдать себя за Робара, то, возможно, ему удалось бы вырваться на свободу. Не пострадал бы от этого и настоящий Робар, так как была бы очевидна его невиновность в ошибке.

Теперь Мишель твердо решил бежать. Единственная возможность представлялась тогда, когда заключенных водили в душевую. Это случалось примерно раз в две недели, причем заключенных всегда заранее предупреждали. Они должны были раздеться в камере, оставив на себе только обувь и пальто.

Мишель решил попытаться бежать из тюрьмы в следующий банный день. Накануне он попросил Донэна побрить его случайно сохранившимся у того лезвием. Носки Мишель спрятал в ботинки, а брюки подвернул так, что их не было видно из-под пальто, которое он застегнул доверху, чтобы надзиратели не могли заметить, что он одет.

В сопровождении надзирателя группа заключенных в колонне по одному по длинному коридору двинулась к душевой. Мишель был в колонне одним из последних. Когда группа вошла в душевую, надзиратель вышел, чтобы привести другую группу. Выбрав удобный момент, Мишель отделился от группы и быстро побежал по лестнице.

План Мишеля состоял в следующем. Пробраться на третий этаж, на служебном лифте спуститься в кухню, а оттуда попасть во двор тюрьмы, где возвышалось небольшое строение, с крыши которого можно было добраться до наружной стены тюрьмы. Если бы Мишелю удалось незаметно выйти в этот двор, то, возможно, он сумел бы так же незаметно взобраться сначала на крышу строения, а затем на стену.

Мишель благополучно добрался до третьего этажа. Лифт находился в центре коридора, соединявшего мужское и женское отделения тюрьмы. Дверь лифта была открыта, и Мишелю оставалось только прошмыгнуть внутрь, нажать кнопку и спуститься вниз. Но неподалеку от двери лифта спиной к Мишелю стояла надзирательница женского отделения. Это заставило Мишеля действовать медленно, чтобы не выдать себя. Он был в трех шагах от цели, когда надзирательница повернулась и увидела его. Заподозрив неладное, она громко позвала солдата охраны. Тот сразу же явился.

Мишель объяснил, что, возвращаясь из душевой, заблудился в тюремных переходах. Солдат выслушал эти объяснения, но ничего не сказал и проводил Мишеля в его камеру.

План побега был хорошо задуман, и если бы немного больше удачи, он мог бы принести успех. Мишеля не наказали, но это не утешило его: последняя надежда на спасение исчезла.

Однажды утром, в конце мая, Мишеля вызвали из камеры. Если не считать вызовов в штаб гестапо на допрос, то теперь Мишель впервые расставался с товарищами по камере.

Мишель решил, что последний час его жизни настал. Однако его провели в тюремную больницу и после поверхностного медицинского осмотра вернули в камеру. Вечером Мишель узнал от кальфактора, что медицинский осмотр, как правило, предшествует отправке в лагерь. Это означало, что смертный приговор Мишелю заменили заключением в концентрационный лагерь.

Изменение в решении гестаповцев не произвело на Мишеля такого впечатления, какое оно могло бы произвести в первые дни пребывания в тюрьме. Мишель уже успел свыкнуться с мыслью о смерти. К тому же разница между смертной казнью и отправкой в концентрационный лагерь была не такой уж большой. И все же теперь Мишель получил пусть небольшой, но все же выигрыш во времени и мог снова искать пути для побега.

Через несколько дней начальник отделения тюрьмы пришел в камеру Мишеля и приказал ему приготовиться к отправке. Мишель переоделся в принесенную ему одежду и попрощался с товарищами по камере. Только одного из них Мишелю довелось увидеть снова. Уже после войны он встретился во Франции с Донэном, который каким-то чудом не погиб в лагере, хотя его здоровье было сильно подорвано еще во время пребывания в вернской тюрьме. Неудачник Буграс, так и не признавший своей вины, был вывезен в Германию, и никто его больше не видел.

В два часа Мишель присоединился к группе заключенных, насчитывавшей около двадцати человек. Во время переклички Мишелю показалось, что он услышал фамилию Додмар. Прежде чем Мишель сумел проверить свои предположения, группу вывели за ворота и посадили в автобус.

Машина поехала по дороге на Париж. Мишель не мог оторваться от окна. Одинокие домики, кучки мусора в обычное время вряд ли могли порадовать взгляд проезжающего, но сейчас Мишелю все это казалось каким-то необыкновенным.

Автобус направлялся к центру города. Вот мелькнуло знакомое Мишелю кафе, где он частенько бывал, возвращаясь в Париж из Сен-Реми. Мишелю даже показалось, что он узнал хозяина, стоявшего в фартуке за стойкой бара.

На бульваре Распай автобус остановился, и в него посадили новую группу заключенных из тюрьмы Шерш Миди.

Когда все места в автобусе были заняты, машина помчалась к северным окраинам Парижа. Миновав Северный вокзал, автобус через пригороды Обервилль и Ле Бурже выехал на шоссе, ведущее к Сенли. Встречные машины попадались редко, да и вообще движение на дороге нельзя было назвать интенсивным. Гражданское население практически не могло пользоваться машинами, а для различных перевозок использовались лишь велосипеды с небольшими прицепами.

У Сенли дорога свернула в Компьенский лес. Миновав деревушку, автобус с заключенными наконец подъехал к месту назначения. Огромная территория лагеря была обнесена двумя рядами колючей проволоки, а на каждом углу возвышались сторожевые башни. Автобус свернул с дороги и въехал в лагерь через усиленно охраняемые ворота.

Вдоль всей территории лагеря тянулись ряды деревянных бараков. Сотни заключенных, одетых в обычную одежду, бродили по территории.

Вновь прибывшим выдали карточки с номерами и приказали нацепить их поверх одежды. Затем заключенных отвели в длинный узкий барак, на земляном полу которого протянулись ряды нар, покрытых тонким слоем соломы.

Осмотревшись, Мишель узнал в одном из соседей того самого человека, фамилию которого он слышал во время переклички в тюрьме.

Это был Жан Додмар — агент, передавший Мишелю первые сведения о расположении пусковых площадок «Фау-1». Талантливый инженер служил в управлении французских железных дорог. Вскоре после того как Додмар начал работать в группе Мишеля, ему удалось подслушать разговор двух немецких офицеров в кафе в Руане и благодаря этому получить сведения о расположении одной из пусковых площадок. Спустя короткое время он и начальник станции в Руане Пьер Бурже были арестованы и оказались в тюрьме.

Додмар и Мишель не видели друг друга около пяти месяцев, и их встреча, даже в такой обстановке, доставила обоим большую радость. Додмар не знал, насколько ценными оказались переданные им сведения, и с большим интересом выслушал рассказ Мишеля.

Что же касается Мишеля, то ему было приятно видеть и сознавать, что, несмотря ни на что, Додмар сохранял спокойствие.

Мысль о побеге не покидала Мишеля. Возможности совершить побег во время переброски заключенных из Парижа в лагерь не было. Теперь же Мишель надеялся, что удобный случай все же представится.

Внимательно осмотрев ограждение лагеря, Мишель пришел к выводу, что это препятствие вполне преодолимо. Проволока не была под током, и проделать проход не составляло большого труда. Конечно, за ограждением наблюдала охрана, но, если удачно выбрать момент, можно незаметно проскочить в заранее подготовленном месте. Во всяком случае, следовало попытаться бежать из лагеря.

После скудного ужина, состоявшего из миски супа и куска хлеба, заключенных заперли в бараке на ночь. Немногие из них смогли уснуть, и приглушенные голоса были слышны то здесь, то там чуть ли не до самого рассвета. Мишель терпеливо ждал, пока в бараке установится полная тишина. Как только все затихло, он поднялся с нар и подошел к окошку в стене барака. Он с удовлетворением отметил, что туман окутал весь лагерь. Еще днем Мишель подобрал у барака обломок ножа и теперь, открыв окно, пытался разрезать или снять проволоку, которой была оплетена рама. Мишелю удалось проделать почти половину работы, как вдруг он услышал за спиной низкий голос Додмара:

— Не делай глупостей. Бежать все равно не удастся. Ты только привлечешь к себе внимание, тогда как о твоем деле уже начинают забывать. Ты напомнишь немцам, что являешься опасным врагом, и они уничтожат тебя. И если бы даже тебе удалось бежать, что бы ты смог сделать? Союзники скоро высадятся во Франции, и ты уже не будешь им полезен. В твоих же интересах отказаться от этой глупой затеи.

— Это мой последний шанс, — возразил Мишель, не прекращая работы. — Если им удастся вывезти нас в Германию, мы погибнем. — Мишель с ожесточением рванул проволоку.

— Но война скоро кончится, — ответил Додмар. — Может быть, даже в этом году. Потерпи немного. Может быть, мы все-таки уцелеем.

Спор продолжался, их голоса звучали все громче, пока не проснулось еще несколько человек. Вскоре весь барак загудел, как растревоженный улей. Мишелю не оставалось ничего другого, как отказаться от своей попытки.

Кое-как восстановив проволочное ограждение окна, Мишель вернулся к своему месту на нарах и лег.

Утром дверь барака открыли и заключенных группами развели по небольшим домикам.

В течение дня заключенные занимались только уборкой жилых помещений и территории лагеря. Время от времени их выстраивали для проверки. Кормили заключенных сносно и разрешали даже получать передачи от родственников. Уже на второй день пребывания в лагере Мишель получил посылку, привезенную сестрой из Парижа.

Установить место его пребывания жене и дочери Мишеля позволила проявленная ими настойчивость. В тот день, когда Мишеля отправили из вернской тюрьмы в лагерь, его дочь принесла передачу, но ей сказали, что Мишеля в тюрьме уже нет. Сначала жена и дочь решили, что Мишель казнен, но, побывав на кладбище Иври, где обычно хоронили казненных, они узнали, что в тот день никого не казнили. Тогда жена и дочь сделали совершенно логичный вывод: Мишель отправлен в пересыльный лагерь в Компьенском лесу.

Чтобы как-то убить время, заключенные организовали чтения вслух и состязания по боксу. Так прошла неделя. Стояла чудесная солнечная погода, и заключенные, долгое время томившиеся в тюремных застенках, теперь, в условиях относительной свободы, почувствовали себя даже счастливыми. Мишеля же погода не радовала. Его все время преследовала мысль о побеге. Он понимал, что каждый ушедший день приближает момент, когда возможность побега практически исчезнет. Частое появление над лагерем американских и английских самолетов Мишель расценивал как приближение решающих событий в войне, и поэтому в нем все сильнее разгоралось желание вырваться на свободу.

Мишель вызвался пойти работать на находившуюся неподалеку от лагеря фабрику. Там ему удалось сделать и незаметно принести в лагерь небольшие пилу и ножовку. У Мишеля не было какого-то конкретного плана использования этих инструментов, но он считал, что они пригодятся.

1 июня, то есть за неделю до высадки союзников в Нормандии, заключенных построили на площади в центре лагеря и вызвали тех, кому предстояло отправиться в Германию. В списке было около трех тысяч фамилий. Этим заключенным приказали сдать личные вещи и снять всю одежду, кроме брюк. Затем солдаты охраны тщательно обыскали заключенных.

Последнюю ночь в лагере заключенные, которых отправляли в Германию, провели в отдельно стоящем бараке без окон. Мишель оказался среди молодых парней и решил в дальнейшем держаться с ними.

Тут же Мишель встретил капитана П., офицера армии «Свободной Франции». Несколько месяцев назад Мишель познакомился с ним в Монтемаре. Капитан уговаривал Мишеля сотрудничать с разведкой де Голля. Опасаясь провокации, Мишель тогда уклонился от ответа. Теперь прежние подозрения можно было отбросить, и Мишель с радостью возобновил знакомство.

Оказалось, что капитан уже давно организовал в лагере группу, готовившую побег. Правда, группа была невелика: всего двое, не считая самого П.

— Мы рассчитываем бежать во время переезда в Германию, — сказал П. — У нас уже все подготовлено.

— Так же думал поступить и я, — ответил ему Мишель.

— Почему же тогда тебе не присоединиться к нам? — предложил П.

Мишель с готовностью принял это предложение. И когда на следующее утро заключенные покидали компьенский лагерь, Мишель шел рядом с капитаном П. и его двумя товарищами.

Солнце еще только вставало из-за горизонта, когда длинная колонна заключенных, по пять человек в ряд, прошла по улицам Компьена и подошла к вокзалу. Каждый житель городка, случайно оказавшийся в этот ранний час на улице, горестным взглядом провожал колонну, двигавшуюся под усиленным конвоем немецких солдат. Мишеля поразило то, что многие из этих людей выглядели значительно более опечаленными, чем сами заключенные.

«Возможно, — подумал Мишель, — это объясняется тем, что среди провожающих находятся родственники заключенных, или тем, что провожающие больше, чем заключенные, знают об ожидающей их в Германии судьбе».

Прибыв на вокзал, колонна остановилась перед длинным составом вагонов для перевозки скота. Вокруг замелькала форма солдат и офицеров службы безопасности, вооруженных резиновыми дубинками и плетьми Один из офицеров отсчитал в колонне двадцать рядов, то есть около ста человек, и приказал этим заключенным занять места в первом вагоне. Хотя в вагоне находилась еще только половина тех людей, которые должны были там разместиться, вагон был уже полон. Остальные задержались с погрузкой, и немцы начали избивать их и силой загонять в вагон. Вскоре дверь вагона закрылась, и снаружи щелкнул замок.

Мишель находился в конце колонны и к тому времени, когда настала его очередь, знал, как нужно себя вести. Подгоняемые ударами плетей, заключенные, сбивая друг друга, бросались к дверям, лишь бы не оказаться последними при посадке.

Когда дверь вагона закрылась, единственным источником света стало небольшое вентиляционное отверстие, прикрытое решеткой. Сначала в темноте Мишель ничего не мог разобрать, но, когда глаза привыкли, он разглядел лица людей, оказавшихся с ним в одном вагоне. Заключенные могли только стоять, плотно прижавшись друг к другу. Даже переступить с ноги на ногу было трудно, не задев соседа. В центре вагона стояла металлическая бочка без крышки, которая, очевидно, должна была служить отхожим местом. Но и такое «удобство» было доступно только тем, кто находился поблизости от бочки.

Мишель держался рядом с капитаном П. Два его товарища заняли места неподалеку, тоже у стенки вагона. Однако вскоре Мишель уступил свое место какому-то старику. Вокруг Мишеля были люди самых различных профессий: торговец, механик, железнодорожник, фермер, портной, священник, летчик.

В вагоне стояла почти полная тишина. Люди были потрясены тем, что с ними обошлись как со скотом, и уже начинали страдать от тех неудобств, которые им приходилось испытывать. Помимо всего прочего, заключенные теперь уже сознавали, что это только начало мучений, и, подавленные горестными думами, молчали.

Первым нарушил тишину священник. Громко, так, что его могли слышать все, он предложил как-то организовать распределение продуктов. Ведь «путешествие», наверное, продлится не один час или день. Если бы каждый заключенный знал свой номер, было бы легче распределять продукты, при том условии, конечно, что они будут вообще выдаваться.

Предложение священника было встречено гулом одобрения, и заключенные сразу же начали рассчитываться по порядку номеров, но вскоре счет сбился, и от этой идеи пришлось отказаться. Тогда священник предложил разделиться на две группы: одна во главе с ним, другая во главе с капитаном П. Это предложение было принято.

Резкий толчок прервал всю эту организаторскую деятельность. Состав двинулся. Не расставаясь с мыслью о побеге, Мишель еще при посадке в эшелон обратил внимание на организацию конвойной службы. В эшелоне было около двадцати товарных вагонов, где размещались заключенные. Кроме того, за каждым пятым товарным вагоном был прицеплен пассажирский вагон, в котором находилась охрана. Из этих вагонов конвоиры непрерывно наблюдали за остальными вагонами. В хвосте поезда находился багажный вагон, на крыше которого был установлен пулемет. По слухам, этот вагон был также оборудован устройством, предназначенным для уничтожения заключенных, которые попытаются бежать, сделав пролом в полу вагона. И тем не менее было известно много случаев побега заключенных во время их транспортировки в Германию, и Мишель был готов использовать любую возможность для побега.

В течение дня эшелон двигался почти без остановок. Солнце сильно нагрело крышу вагона, и дышать становилось все труднее. К тому же заключенные страдали от жажды.

Ночью температура резко упала, но страдания заключенных не уменьшались. Люди буквально не могли пошевельнуться, и, естественно, теперь, после долгих часов пути, у всех ужасно болели ноги.

Все свои надежды Мишель связывал с капитаном П. С наступлением ночи он находился в постоянном напряжении, ожидая, что вот-вот получит от капитана сигнал начать подготовку к побегу. Не дождавшись этого сигнала, Мишель протиснулся вплотную к капитану и спросил, почему он бездействует.

— Нужна пила, — ответил П.

— Какая? Обычная или ножовка? — прошептал Мишель.

— Обычная.

— Почему же вы раньше не сказали мне об этом? Вот, возьмите. — С этими словами Мишель протянул капитану узенькое лезвие пилки. — Вы рассчитываете бежать этой ночью?

— Нет, это вряд ли удастся. Вероятно, придется подождать до завтра.

Мишель расстроился. Чем дальше уходил эшелон, тем меньше оставалось шансов на успех. Ведь на территории Германии все оказалось бы гораздо сложнее. Но поскольку побег был возможен только ночью, это означало, что придется ждать еще сутки.

Следующий день мало чем отличался от минувшего. Заключенные сильно ослабли. Страдая от жажды и недостатка воздуха, некоторые из них впали в бессознательное состояние, некоторые бредили. У Мишеля сохранились два лимона, которые он получил в последней посылке. С помощью сухих соломинок он разрезал лимоны на тонкие дольки и отдал их тем, кто, по его мнению, страдал больше других. Выбирать оказалось делом нелегким: практически все заключенные находились на грани обморока.

Во время остановок эшелона на станциях доброжелателям удавалось передавать в вагон бутылки с водой. Как правило, в таких случаях заключенные старались напоить самых слабых, но однажды в остром приступе жажды какой-то заключенный не передал бутылку с водой по назначению и попытался выпить воду сам. Мишель вырвал у него бутылку и при этом едва успел увернуться от другого заключенного, обезумевшего от жажды.

Да, жажда действительно сводила людей с ума. Несколько заключенных умерло. Во время остановки люди потребовали убрать из вагона трупы, но конвой игнорировал это требование.

Случаи смерти заключенных имели место и в других вагонах. Но именно такими и были намерения гестаповцев.

Гестаповцы намеревались использовать заключенных как дешевую рабочую силу и, конечно, не нуждались в физически слабых. Те, которые смогли перенести дорогу, с точки зрения гестапо, были пригодны для рабского труда, по крайней мере в течение нескольких месяцев.

Наступила вторая ночь. И снова Мишель ждал сигнала, что побег подготовлен. Прошло около трех часов ожидания, и Мишель опять протиснулся к капитану П. Оказалось, что осуществлению побега мешало отсутствие ножовки. Мишель в отчаянии протянул капитану оставшееся у него лезвие.

Эшелон замедлил ход и остановился. Подтянувшись к окну, Мишель прочел название станции: Аврикур. Это был последний город на территории Франции. Двери вагона раскрылись, и конвоиры стали искать признаки готовящегося побега. Затем, к удивлению заключенных, на платформе появился огромный контейнер с горячим кофе. Каждый заключенный получил свою порцию.

Много времени спустя Мишель узнал, что благотворителем оказался француз — начальник станции Аврикур, подкупивший конвоиров. Горячий кофе спас жизнь многим заключенным, измученным голодом и жаждой за два дня пути.

Эшелон отправился из Аврикура задолго до рассвета. Хотя теоретически эшелон двигался уже по германской территории, заключенные еще могли рассчитывать на дружественность местного французского населения. Конечно, дальше, в Лотарингии, побег был бы уже бесполезен. Значит, нужно было бежать сейчас или совсем отказаться от мысли о побеге.

Мишель еще раз отыскал капитана П. Тот спокойно лежал, стеснив соседей. Увидев Мишеля, капитан пробормотал какие-то извинения, и Мишель сразу понял, как глупо он поступил, доверившись этому человеку. Побег был простой иллюзией, и никакой подготовки никто не вел. Последняя надежда на побег исчезла.

От злости Мишель не нашел слов, чтобы выразить капитану свое негодование, и, резко повернувшись, стал пробираться к своему месту.

Разочарование Мишеля было бы гораздо большим, если бы он тогда знал то, о чем ему рассказали позже. В ту самую ночь сорок пять заключенных успешно совершили побег из другого вагона. Ими оказались те самые молодые люди, к которым Мишель собирался примкнуть до встречи с капитаном П. Если бы он остался тогда с ними, теперь тоже был бы на свободе.

Как выяснилось позднее, за время пребывания в компьенском лагере группа молодых парней обзавелась небольшими пилками, с помощью которых они и вырезали отверстие в стене вагона. Как только эшелон замедлил ход на подъеме, заключенные выломали доску и один за другим выпрыгнули из вагона. Побег был обнаружен конвоем только в Аврикуре.

Состав безостановочно двигался по территории Германии. Утром Мишель снова подтянулся к окну и увидел, что дорога проходит через густой хвойный лес. Но этот пейзаж не только не успокоил Мишеля, а, наоборот, лишь усилил в нем сознание того, что он находится на чужой, незнакомой и враждебной ему территории.

С восходом солнца в вагоне снова воцарилась удушающая атмосфера. Два дня и две ночи заключенные провели стоя, не получая ни пищи, ни воды, если не считать чашки кофе.

Поезд прибыл в Кельн. Через щели в стенках вагона доносился шум, характерный для крупного железнодорожного узла. «Скорый поезд Гамбург — Париж отправляется», — услышал Мишель голос дежурного по вокзалу. Мысль о том, что в нескольких метрах люди, удобно устроившись в купе, едут в Париж, повергла Мишеля в отчаяние. А через мгновение раздался свисток и послышался стук колес покидающего станцию поезда.

Вскоре двинулся в путь и эшелон с заключенными, но, конечно, не к Парижу. Несколько часов спустя эшелон снова остановился, на этот раз на станции Бергдорф, восточнее Гамбурга.

За дверью послышались шаги и звуки открываемых замков на дверях вагонов. Кошмарное путешествие кончилось.

Люк на крыше вагона открыли, и впервые за долгое время взору Мишеля открылась ужасающая картина: заключенные походили скорее на живые скелеты, чем на людей. Многие из них все еще продолжали стоять, не имея возможности сесть или лечь, не потревожив соседей.

Наконец двери вагона распахнулись, и заключенные, не дожидаясь приказа, стали выпрыгивать на перрон. Ослепленные ярким солнечным светом и ослабленные жуткой дорогой, они с трудом держались на ногах. Эсэсовцы в черных мундирах сразу же набрасывались на упавших, жестоко избивая резиновыми дубинками и плетьми каждого, кто не смог быстро подняться.

В течение трех дней с заключенными обращались хуже, чем с животными. Теперь они стали рабами.

Еще не зная, куда их отправляют, некоторые из заключенных дорогой договорились подать жалобу начальнику конвоя или начальнику лагеря сразу же по прибытии на место назначения. Они не могли себе представить, чтобы кто-то умышленно держал их в таких нечеловеческих условиях. Наивность этих людей поражала. Достаточно было один раз посмотреть на эсэсовцев, чтобы понять, в чьи руки они попали.

В Верне и других немецких тюрьмах во Франции и даже в компьенском пересыльном лагере охрана была укомплектована солдатами и офицерами местных частей вермахта. В большинстве своем это были пожилые люди, призванные после начала войны. Даже в военной форме они оставались гражданскими людьми и вели себя пристойно.

Эсэсовцы же были совершенно другой кастой. Они убивали во имя величия гитлеровского рейха. Они потеряли человеческий облик, стали самыми настоящими чудовищами в образе человека, жестокими, злыми и беспощадными. Мишель заметил, что даже в своей среде они никогда не смеялись и не улыбались. Их лица всегда выражали тупость и полное безразличие.

Заключенных построили в колонну. Выйдя из душных вагонов, многие из них почувствовали облегчение, а тех, кому было трудно подняться и идти, подгоняли удары плетьми, действовавшие подобно электрическому току. И все же некоторые заключенные не смогли обойтись без помощи товарищей. Те, кто не мог подняться на ноги после выгрузки из вагонов, так и остались лежать у того места, где остановился эшелон.

Колонна медленно двигалась по совершенно голой местности. Ни деревца, ни кустика, ни строения вокруг. Однако вскоре взорам заключенных открылись ряды бараков, окруженные забором из колючей проволоки. Изоляторы на проволоке свидетельствовали о том, что изгородь находилась под током.

Заключенные шли по бетонной дороге. Колонна свернула вправо и вошла на территорию лагеря, минуя огромные деревянные ворота, тщательно охраняемые вооруженными эсэсовцами. Вдоль всего проволочного забора также стояли охранники.

Колонна проследовала к центру лагеря и остановилась на большой площади за лагерными строениями. С этого места был виден весь лагерь.

По обе стороны площади вытянулись две группы бараков, по двадцать в ряду. Это были строения, облицованные кирпичом и выкрашенные в серо-зеленый цвет. Еще два здания строились в конце обоих рядов. Одежда работавших на стройке людей была самых различных расцветок. Головных уборов на них не было, и поэтому сразу бросались в глаза выбритые от лба до шеи полосы. Эти люди смотрели на вновь прибывших с полным безразличием.

Неожиданно перед колонной появился еще один заключенный — старожил. На голове у него была потрепанная бескозырка, но на одежде, как и у других заключенных, ярко выделялся желтый крест. Он быстро прошел вдоль колонны, отдавая приказания. Это был лагерный староста, один из тех, кому было предоставлено право распоряжаться другими узниками лагеря. Обычно на эту должность назначались уголовники-немцы. Лагерный староста был непосредственным начальником узников и отвечал за поддержание порядка в лагере.

Вскоре к колонне подвезли большую бочку. Видимо, узников решили накормить. Заключенным, находившимся в первом ряду, роздали котелки с едой. Котелки были дырявыми, и людям приходилось пальцами зажимать отверстия, чтобы не упустить драгоценные капли лагерного супа. Освободившиеся котелки наполнили вновь и передали во второй ряд.

Безвкусный суп показался Мишелю вполне сносным, как, впрочем, и другим заключенным, изголодавшимся и измученным жаждой за время пути. Пока вновь прибывшие утоляли голод, староста по-немецки объявил, что вода в лагере непригодна для питья. Мишель выступал в роли переводчика и, воспользовавшись этим, спросил старосту, где они находятся.

— Вы находитесь в концентрационном лагере Нойенгамм, — ответил тот.

Прозвучала команда, и колонна пришла в движение. Вскоре первые ряды подошли к зданию, от двери которого крутые ступеньки вели вниз, в подвал. Двери были узкими, из-за чего образовался затор и колонна остановилась.

Вдруг задние ряды рванулись вперед. Оказывается, охранники, сопровождавшие колонну, начали избивать палками заключенных, шедших в конце колонны. Чтобы избежать ударов, люди бросились вперед, толкая стоявших перед ними, а те, в свою очередь, поторапливали передних. Вскоре колонна исчезла в подвале здания.

Затем последовали долгие часы ожидания. Сотни людей в абсолютной темноте стояли, прижавшись друг к другу. Наконец начали вызывать примерно по сто человек и отправлять в баню. После бани на голове каждого узника выбривали широкую полосу и выдавали лагерную одежду: куртку и брюки. Выдавались они без учета роста заключенного. Как правило, на одежде не хватало пуговиц и во многих местах зияли дыры. В таком виде заключенные походили на цирковых клоунов.

Сначала комичный вид одежды вызвал у узников смех. Но это был ложный смех. Скорее всего, подобную реакцию людей можно было назвать инстинктивным протестом против унижения, которое им приходилось испытывать.

Одетые заключенные поочередно подходили к стоявшим у выхода из бани двум конвоирам, которые, быстро орудуя кистями, наносили желтой краской крест на спине куртки, по две вертикальные полоски спереди и горизонтальные полосы поперек брюк. Кроме того, к куртке и брюкам пришивался кусок брезента с лагерным номером узника. Мишель получил номер F (француз) 33 948.

Ритуал посвящения в узники лагеря на этом закончился, и новичков развели по баракам. Таких бараков было всего четыре. Здесь узники должны были находиться в течение карантинного срока — десяти дней.

В бараке не было никакой мебели, кроме деревянных топчанов, покрытых тонкими матрацами, и длинного стола. Почти на каждом топчане шириной около семидесяти сантиметров располагались два узника.

В девять часов вечера свет в бараке выключался, и узники должны были занять свои места на топчанах. При этом полагалось снимать брюки. Каждого, кто ложился на топчан одетым, подозревали в попытке к побегу и жестоко избивали.

После трех суток стояния в вагоне Мишель наконец получил возможность прилечь. Он так устал, что ни неудобства, ни голод не могли помешать ему уснуть.

В течение всего карантинного срока вновь прибывшие были изолированы от остальных узников лагеря и не работали.

Большую часть времени они выстаивали в строю перед бараками или в пространстве между ними. Бесконечные часы проходили в полном безмолвии. Большинство узников все еще не могло оправиться от последствий переезда и тех потрясений, которые им пришлось пережить в день прибытия в лагерь. Заключенные замкнулись в себе и вряд ли были способны на какие-либо действия, если их к этому не принуждали.

Каждый вечер, когда рабочие команды возвращались с работы, весь состав лагеря выстраивался на центральной площади для переклички, продолжавшейся иногда больше двух часов.

Вновь прибывшие впервые участвовали в этой процедуре на второй день своего пребывания в лагере. Колонны выстраивались в два ряда, образуя огромный квадрат, центр которого оставался свободным. В этот центр затем выходил духовой оркестр с дирижером.

Как только построение кончилось, дирижер взмахнул палочкой и оркестр заиграл военный марш. Строй с одной стороны разомкнулся, и через образовавшийся проход четверо заключенных пронесли какое-то массивное устройство. Это были две стойки, соединенные широкой доской, на которой болталась толстая веревка.

Под звуки оркестра соорудили виселицу и у ее подножия установили небольшую деревянную подставку. Оркестр вдруг замолк. К виселице подвели молодого парня в обычном лагерном костюме.

Староста лагеря, на голове которого была бескозырка — символ власти над узниками, подошел к парню и накинул ему на шею петлю.

Затем, обратившись к заключенным, он громко пояснил, в чем повинен приговоренный к повешению: в попытке к бегству и краже продуктов.

— Разве он не заслуживает быть повешенным? — спросил староста.

— Заслуживает, — послышались нестройные голоса.

Одобрительные возгласы раздались из передних рядов строя. Эти голоса принадлежали тем узникам, которые всячески старались доказать свою преданность лагерному начальству и этим облегчить свою судьбу.

Из всего того, что Мишелю пришлось видеть в лагере, это зрелище произвело на него наиболее кошмарное впечатление.

Над лагерем уже спустилась ночь, когда длинные колонны узников двинулись к баракам. Их ждал ужин, но, несмотря на мучивший людей голод, никто из новичков даже не притронулся к еде.

На старожилов лагеря, уже привыкших к подобным сценам, казнь внешне не произвела впечатления. Они знали, что не проходит дня без того, чтобы кто-нибудь из узников не умер. Заключенных вешали и расстреливали за малейшую провинность, они погибали от болезней, голода и непосильного рабского труда. Днем и ночью из труб крематория поднимался дым.

После окончания карантина вновь прибывших распределили по восьмидесяти блокам. Часть новичков отправили в другие лагеря. В каждом блоке насчитывалось семьсот — восемьсот человек, в большинстве русские, поляки и немцы. Французов было сравнительно немного.

Лагерный день начинался в четыре часа утра. В бараках зажигали свет. Подгоняемые окриками блокового и двух его помощников, заключенные вскакивали с топчанов и с одеждой в руках бежали к умывальникам, а затем к столу, чтобы успеть занять место: иначе приходилось есть стоя.

После завтрака и уборки бараков они собирались на площади и в ожидании команды строиться имели несколько свободных минут. Именно в это время люди разговаривали друг с другом, обменивались новостями.

Погода стояла холодная, и узники в своей потрепанной одежде по возможности старались двигаться, чтобы хоть немного согреться.

Раздавался удар гонга, и заключенные начинали выстраиваться в рабочие команды. Под звуки оркестра колонны двигались в путь.

В первый день Мишель оказался в команде, которой было приказано переносить листы жести в помещение какого-то склада. После двух часов изнурительного труда объявили десятиминутный перерыв, во время которого Мишеля подозвал к себе бригадир и поинтересовался его гражданской специальностью.

Мишель ответил, что он являлся владельцем фирмы, занимавшейся поставкой дизельных двигателей. Выслушав Мишеля, бригадир куда-то ушел, но вскоре вернулся вместе с немцем, руководившим работой узников лагеря на этом объекте. Тщательно допросив Мишеля и проверив его знания, немец сделал в своем блокноте какую-то запись и, не сказав ни слова, ушел.

Позднее Мишель узнал, что его назначили техническим помощником немца — руководителя работ. Это считалось большой привилегией, и теперь Мишель мог рассчитывать на какую-то самостоятельность.

Тем не менее Мишель не был доволен. Он очень сожалел, что рассказал обо всем бригадиру. Ведь не за тем же он столько рисковал, чтобы теперь, оказавшись в лагере, помогать немцам. Необходимо было найти какой-то способ увильнуть от порученной ему работы.

В тот же день во время обеденного построения на центральной площади лагеря староста вызвал специалистов по горячей обработке металла. Мишель шагнул вперед. Вместе с другими его зачислили в команду «металлургов».

На следующее утро Мишель отправился на работу в составе команды «металлургов». Он впервые оказался за воротами лагеря. Пройдя через двое ворот в проволочном заграждении и через мост над глубоким рвом, колонна вышла в поле. Невдалеке были видны здания завода, а за ними — какой-то канал.

Через ворота в проволочной ограде завода команда «металлургов» вошла на территорию предприятия — одноэтажного кирпичного здания.

Узников распределили по участкам, а новичков, прежде чем передать в распоряжение бригадиров, подробно расспросил сам управляющий. Мишелю поручили обслуживать металлорежущие станки, на которых изготовлялись детали для пулеметов. Мишеля эта работа вполне устраивала. Так или иначе, выбора у него не было, и он должен был работать на немцев.

Мишель должен был изготовлять около двухсот деталей в день, но он решил под любыми благовидными предлогами не выполнять этой нормы. Этого саботажа ему показалось недостаточно, и он стал ежедневно красть четыре-пять деталей. Он уносил их в карманах брюк в лагерь и там выбрасывал.

Мишель, конечно, сильно рисковал. За саботаж узников жестоко наказывали. В первую же неделю работы на заводе одного бельгийца повесили за то, что он недоброкачественно вел сварку.

Когда колонна возвращалась в лагерь, ее часто останавливал отряд эсэсовцев. Начинался выборочный обыск. За любую найденную постороннюю вещь, даже если это была зубная щетка или лезвие бритвы, узников зверски избивали.

К счастью, Мишель ни разу не оказался в числе подвергшихся обыску. Каждый раз, занимая место в колонне, он должен был думать о том, как бы не попасться на глаза эсэсовцам. Если бы это произошло, Мишелю не избежать бы немедленной смерти. Сто шестьдесят один раз рисковал он своей жизнью, но все обходилось благополучно.

Смелость Мишеля вызывает восхищение, особенно если учесть, что он не мог причинить сколько-нибудь существенного ущерба немецкой военной промышленности. Невольно встает вопрос: зачем же Мишелю понадобилось так рисковать? Казалось бы, после того, что Мишель сделал для победы над врагом, он мог бы уделить больше внимания своей безопасности. Ответ на этот вопрос таков: Мишель считал своим долгом продолжать борьбу до конца, а саботаж был теперь единственным доступным ему способом борьбы. Если бы он хоть раз уклонился от риска, то, вероятно, считал бы себя чуть ли не дезертиром.

Опасность для Мишеля представляли не только обыски эсэсовцев. После возвращения в лагерь нужно было еще незаметно избавиться от выкраденных деталей.

На первых порах это не составляло труда: Мишель сбрасывал детали в ров, отрытый у отхожих мест за бараками. Но по мере того как число выброшенных Мишелем деталей росло, глубина рва становилась недостаточной, чтобы укрыть детали, и, кроме того, от ударов деталей друг о друга раздавался глухой звон, который могли услышать находившиеся у отхожих мест узники, а доверять им Мишель не мог.

Мишелю пришлось уходить к другим баракам, чтобы избавиться от своего опасного груза. Саботаж укреплял в Мишеле волю к сопротивлению, помогал сохранять чувство собственного достоинства и желание жить.

Первоначально лагерь в Нойенгамме показался Мишелю обычным местом заключения. (Следует помнить, что в этот период никто, кроме немцев, и не подозревал о том, что переживали многие миллионы узников, а о таких лагерях, как Бельзен-Берген и Равенсбрук, впоследствии ставших известными всему миру, за пределами Германии никто ничего не знал.) Но по мере того как уничтожение людей приобретало все большие масштабы, Мишель понял истинное назначение лагеря. Он был местом, из которого никто не возвращался живым.

Этот и другие подобные лагеря, впоследствии получившие название лагерей смерти, служили достижению двоякой цели: уничтожению врагов нацистской Германии самыми бесчеловечными средствами и сокрытию следов преступления путем поголовного уничтожения всех заключенных.

Жестокость обращения с узниками лагерей смерти, изнуряющий рабский труд, зверские расправы и издевательства над ними тщательно сохранялись эсэсовцами в тайне. Если бы Германия победила в войне, то, наверное, никто и не узнал бы об этих преступлениях.

Лагерь в Нойенгамме был одним из самых ужасных концентрационных лагерей. За период с 3 ноября 1942 года по 29 апреля 1945 года из восьмидесяти тысяч заключенных погибло или было уничтожено пятьдесят тысяч человек. Лагерь в Нойенгамме пользовался такой страшной репутацией, что даже узники Заксенхаузена и Дахау приходили в ужас при упоминании о Нойенгамме. Комендантом в лагере был некто Турман, после окончания войны приговоренный военным трибуналом к смертной казни через повешение.

Жизнь в лагере была невыносимой: изнурительный труд, иногда под палящими лучами солнца, долгие часы построений на площади, скудная пища, недостаток сна, жестокие побои и издевательства со стороны эсэсовцев.

Мрачные бараки, голая, без единой травинки, земля, ограда из колючей проволоки, полная изоляция от внешнего мира действовали на людей угнетающе.

В середине июня, вскоре после прибытия Мишеля в лагерь, до узников дошла весть об успешной высадке союзников в Нормандии. Это вызвало большое оживление среди заключенных, особенно среди французов. Полнейшая безнадежность сменилась надеждами на спасение. В течение нескольких дней в лагере царила атмосфера радостного возбуждения, будто освободители могли в любой момент появиться в лагере и открыть людям путь к свободе.

Но недели проходили одна за другой, а признаков окончания войны не было. Пессимистические настроения снова овладели узниками. Они считали, что, если немцы все еще находятся во Франции, пройдут месяцы и, может быть, даже годы, прежде чем Германия будет разгромлена. Возможность освобождения, казавшегося таким близким, снова исчезла.

Разочарование некоторых оказалось настолько сильным, что они утратили всякий интерес к жизни. Потеряв волю к борьбе, эти люди с каждым днем становились все слабее и слабее и в конце концов погибали. Летом и осенью 1944 года в лагере умерло несколько тысяч человек.

В немецких газетах, которые Мишелю удавалось прочитать во время работы на заводе, высадке союзников уделялось немного внимания. Значительно больше места занимали репортажи об успешном обстреле Лондона самолетами-снарядами. Эти известия сильно расстроили Мишеля. Он все время думал об Андре Кома и других товарищах, которые рисковали жизнью, чтобы выявить расположение пусковых площадок снарядов «Фау-1». Неужели все их усилия оказались напрасными? Мишель не знал тогда, что благодаря работе его группы англичанам удалось обезвредить значительную часть пусковых площадок и тем самым сорвать гитлеровские планы бомбардировок Лондона и других городов Англии.

Зима принесла заключенным новые неприятности. У них появился еще один враг — холод. Бараки, конечно, не отапливались, а одежда оставалась той же, что и летом.

В лагере все чаще звучали сигналы воздушной тревоги. Почти каждую ночь узников сгоняли в подвалы под бараками. У входов стояли эсэсовцы с гранатами в руках, готовые применить оружие при малейших признаках волнения. Это считалось своеобразной предосторожностью на случай попытки союзников освободить заключенных лагеря, высадив парашютный десант.

В начале 1945 года в лагерь прибыла новая партия заключенных, в большинстве своем датчане, а вскоре еще одна партия — заключенные из немецких тюрем в Норвегии. Прибытие новых узников было обычным делом, и на этот раз никто из старожилов лагеря не обратил на них никакого внимания. Но была еще одна партия новичков, прибытие которых надолго запомнилось Мишелю и многим из его товарищей. В этой партии были только немцы и австрийцы.

Вопреки установившемуся порядку заключенных этой группы не включили в состав рабочих команд, и они все время находились в лагере, участвуя, правда, отдельной колонной в ежедневных построениях на центральной площади лагеря. На рукавах курток этих людей красовалась повязка с надписью:

«Выход за территорию запрещен».

Вначале смысл этой повязки не был ясен остальным узникам. Однако вскоре они заметили, что численность этой группы резко сократилась. Тогда-то стало известно, что этих людей уничтожили.

Второй случай массового уничтожения людей имел место в феврале, когда в лагерном лазарете собрали детей в возрасте от девяти до четырнадцати лет. Ни один из них не вернулся оттуда. Позднее выяснилось, что дети использовались для проведения каких-то медико-биологических экспериментов, по окончании которых они были умерщвлены. Три врача-узника, отказавшихся участвовать в экспериментах, также были убиты.

Откровенно говоря, те, кто попадал в лазарет, редко выходили оттуда живыми. Больных не лечили, и они умирали в лазарете даже быстрее, чем в бараках.

В лазарет никого не пускали. Однако Мишелю удалось побывать там несколько раз под предлогом посещения знакомого. Именно в лазарете он познакомился с Луисом Мартином Шофье — известным французским журналистом. До войны Мишель часто читал его статьи.

Здесь же, в лазарете, Мишель встретил еще одного соотечественника — генерала Барди де Форту. За активное участие в движении Сопротивления генерал был приговорен к пожизненному заключению и уже год находился в лагере. Он мужественно переносил все лишения и издевательства, но был тяжело болен, и болезнь приковала его к постели.

Однажды в помещение, где находился больной генерал, вошел санитар — немец, отбывавший в лагере наказание за какое-то уголовное преступление. Придравшись к тому, что у больного неаккуратно заправлена койка, он набросился на него и стал избивать. Когда же садист удовлетворил свою звериную злобу, генерал был мертв.

Как-то, когда Мишель работал в ночную смену, он опоздал на построение команды. Зная, что его отсутствие все равно будет обнаружено, Мишель решил сам доложить дежурному по лагерю об опоздании. За этот проступок Мишеля подвергли суровому наказанию: двадцати пяти палочным ударам. Мишель вначале держался стойко, но после двадцатого удара упал. Это привело эсэсовского охранника в бешенство, и он нанес упавшему несколько ударов ногой в пах. Мишель знал, насколько опасно проявление слабости, поэтому он собрал остаток сил и встал, опираясь о стену барака. Это несколько охладило ярость палачей. Они спокойно закончили наказание и разрешили Мишелю идти на фабрику, догонять давно ушедших товарищей из команды «металлургов».

Подобные случаи происходили ежедневно. Узников наказывали абсолютно за все: за плохое состояние их одежды, за недостаточно четкое изображение номера на куртке, за неаккуратно убранную постель, за нарушение строя во время поверки. Однако чаще всего узников наказывали за невыполнение норм выработки.

Тех, кто не имел нужной специальности, заставляли таскать кирпич, возить тачки с песком и выполнять другую черную работу. Неспособных к выполнению и этой работы посылали в подвал плести веревки и канаты из утиля. Каждый должен был сплести в течение дня веревку определенной длины. В противном случае человека жестоко избивали.

Самую грязную работу, как правило, поручали священнослужителям или представителям гуманитарных профессий. Эти люди служили объектом издевательств со стороны эсэсовцев. Чем выше был уровень знаний и культуры человека, тем большее удовольствие получали эсэсовцы, низводя его до уровня животного.

Мишель много раз слышал от узников, что всех их ждет только смерть. Но Мишель был оптимистом и не принимал этих слов всерьез. Однако после нескольких недель пребывания в лагере он понял, что смерти не избежать. Вопрос состоял только в том, как оттянуть этот роковой исход. Помимо всего прочего, Мишель видел свой долг в том, чтобы продолжать борьбу и оставаться человеком.

Это была более трудная задача, чем сохранение жизни, и только люди с очень сильной волей оказались способными проявить тот героизм, который был необходим для достижения подобной цели.

Кроме Мишеля одним из немногих, сумевших справиться с трудной задачей, был журналист Луис Мартин Шофье. После войны он удивительно правдиво описал борьбу, которую вели люди, сохранившие чувство долга и не сдавшиеся, несмотря на все усилия противника сломить их дух и волю.

Книга, которую Шофье написал после войны, — «Человек и зверь» является не только лучшим произведением, рассказывающим о жизни узников лагеря смерти. Она — памятник силе и мужеству человека. Шофье писал:

«Одно из самых главных преступлений гитлеровцев состояло в том, что они стремились превратить людей в животных, убить в них чувство собственного достоинства…

Чудо состоит в том, что в условиях дикого разгула садизма люди не сдавались, сохраняли присутствие духа, несмотря на тяжелейшие физические испытания…»

На первом экземпляре книги «Человек и зверь», вышедшей ограниченным тиражом, автор собственной рукой написал, что книга посвящается Мишелю. Трудно представить себе более высокую оценку мужества нашего героя.

К весне 1945 года численность узников лагеря значительно уменьшилась. В последние месяцы многие умерли, а часть отправили в другие лагеря смерти. Датчане и норвежцы были репатриированы.

Лазарет лагеря опустел. Тяжелобольных отправили в Бельзен-Берген. Тех, кто еще мог передвигаться самостоятельно, посадили в вагоны и вывезли в неизвестном направлении. Позднее Мишель узнал, что после нескольких дней пути эшелон с больными из Нойенгамма прибыл в Гарделеген. Там заключенных заперли в хлеву. Затем эсэсовцы облили помещение бензином и подожгли его. Все люди погибли.

Однажды вечером в Нойенгамме услышали неподалеку звуки артиллерийской стрельбы. Можно было подумать, что линия фронта подходит вплотную к лагерю, но узники не были рады этому. Они считали, что им все равно не удастся спастись: эсэсовцы постараются своевременно вывезти их в другие лагеря смерти.

Утром двадцать тысяч заключенных, оставшихся в лагере, построили на центральной площади. Началось расформирование лагеря. Людей небольшими группами отправляли в самые различные районы Германии.

Группу, в которой оказался Мишель, повезли к железнодорожной станции и там погрузили в товарные вагоны, точно такие же, в которых Мишеля и многих его товарищей доставили в лагерь год назад из Компьена. Теперь, правда, в каждом вагоне было не сто, а сорок человек. Каждый вагон сопровождали два конвоира.

Эшелон направился к Гамбургу. Дверь вагона, в котором находился Мишель, была приоткрыта, и через щель заключенные видели, как вдоль дорог группами шли жители окрестных городов и селений с пожитками в руках. Они, видимо, хотели укрыться от налетов союзной авиации, подвергавшей усиленной бомбардировке объекты в Северо-Западной Германии.

Эшелон обогнул Гамбург с востока и остановился у небольшого причала на берегу канала. Позднее Мишель узнал, что этот канал вел к устью реки, что неподалеку от порта Любек.

У причала борт к борту стояли два грузовых судна. Узники вышли из вагонов, прошли через первое судно, под названием «Элменорст», и вступили на палубу другого — «Тильбек». Затем по узким трапам они спустились в нижний трюм, размещавшийся прямо над килем судна.

Мишель устроился у самого трапа перед выходом из трюма.

Мишель не знал точно, сколько времени провел он в трюме «Тильбека». Наверное, не меньше недели. В трюме все время было темно, и день не отличался от ночи. Верхний люк открывался только для передачи пищи.

Весь трюм, если не считать установленного в центре огромного бака, служившего отхожим местом, был заполнен людьми. Только немногим досталось место на ровном дне, остальным приходилось буквально балансировать на изогнутой поверхности корпуса судна.

Каждый раз, когда люк открывался для передачи пищи или для вызова заключенных на какую-то работу на палубе, Мишель поднимался по трапу вверх и проводил несколько мгновений на палубе. Правда, при этом Мишеля били, но ему все же удавалось вдохнуть свежего воздуха и даже найти немного воды, чтобы умыться.

Заключенные не строили никаких иллюзий относительно своей судьбы. Немцы, очевидно, не запрятали бы их сюда, если бы намеревались освободить. Ведь они могли бы сделать это и в лагере. Ходили слухи, что немцы уже не раз выводили в море суда с узниками лагерей, и эти суда исчезали.

Ежедневные вылазки на палубу позволили Мишелю установить, что судно все еще стоит у того самого причала, где они погружались. Второе судно ушло из порта.

Однажды утром люк трюма открыли, чтобы изъять и очистить бак с испражнениями. С палубы спустили четыре троса с крюками, которые зацепили за бак. В тот самый момент, когда бак был уже почти поднят на уровень палубы, один из тросов оборвался и все содержимое бака выплеснулось в трюм, на головы заключенным. Никто, конечно, и не подумал об уборке. Бак снова спустили, и люк трюма закрылся. С этого момента людям в трюме приходилось находиться по щиколотку в испражнениях. Большего издевательства нельзя было и придумать.

Несколько дней спустя до трюма слабым эхом донеслись звуки артиллерийской стрельбы.

На палубе послышался шум каких-то приготовлений, заскрипели лебедки, раздался глухой стук якорной цепи, и судно вздрогнуло. Вероятно, корабль готовился к отплытию.

В трюме воцарилась мертвая тишина. Каждый понимал, что настал решительный час. Вдруг в темноте раздался твердый голос Мишеля:

— Друзья, пришел наш черед отправиться в неизвестность. Все мы волнуемся. Должен признаться, что наши перспективы неутешительны. Не настал ли момент показать, на что мы способны?..

Мишель не успел договорить, как шум на палубе стих. Люди с тревогой смотрели на люк трюма. Неожиданно люк открылся, и кто-то по-немецки прокричал:

— Все, кто говорит по-французски, на палубу!

Никто не пошевельнулся. Видимо, от волнения люди не сразу уловили смысл услышанного. Команда прозвучала снова, на этот раз более резко.

— Они хотят, чтобы мы вышли наверх! — крикнул Мишель. — Все, кто говорит по-французски, быстрее на палубу!

Десятки людей устремились вверх по трапу. Мишель вышел одним из последних: он помогал ослабевшим подняться по крутой лестнице.

Судно по-прежнему стояло у причала. На верхней палубе собралось около двухсот заключенных — французы, бельгийцы, швейцарцы и датчане. Они по очереди подходили к столу, за которым сидела женщина в эсэсовской форме и записывала в толстую тетрадь фамилию, имя и место рождения каждого заключенного.

Никто не понимал, что затеяли гестаповцы. Однако пока опасаться было нечего. Совершенно неожиданно узники получили разрешение помыться у пожарной колонки.

День был теплый и солнечный. Мишель снял с себя грязную одежду и с удовольствием обтерся холодной водой. Он еще не мог поверить, что свобода близка.

Однако вскоре надежды заключенных на быстрое освобождение улетучились, ибо после окончания регистрации их снова загнали в трюм. Но теперь их поместили отдельно от остальных, в кормовом отсеке судна.

На следующее утро людей снова вывели на палубу. Теперь все сомнения отпали: был спущен трап, по которому всем предстояло сойти на берег. Надежды на спасение снова воскресли.

В конце причала заключенных ждала колонна грузовых автомобилей. Здесь уже не было эсэсовцев, и узниками распоряжалась какая-то военизированная охрана.

На грузовиках людей доставили к другому причалу у которого стояли два корабля торгового флота — «Магдалена» и «Лили Матессен». На мачтах судов реяли голубые флаги с золотым крестом.

Всех разместили на «Магдалене». На этот раз они устроились не в трюме, а в уютных каютах на нижней палубе корабля. Впервые за неделю узники получили горячую пищу и хлеб. Они могли бы строить радужные перспективы скорого освобождения, если бы не видели, что их погрузкой на корабль руководил эсэсовский офицер.

Несколько часов спустя корабль отошел от причала. Из иллюминаторов своих кают заключенные увидели что их сопровождает немецкий военный корабль, но как только «Магдалена» вышла в открытое море, он вернулся в порт.

Теперь все сомнения исчезли. С этого момента заключенные уже могли считать себя свободными людьми. Кто-то запел «Марсельезу», и громкие голоса французов, бельгийцев и датчан подхватили песню.

Радуясь своему освобождению, Мишель не переставал думать о тех, кто по-прежнему томился в трюме «Тильбека».

Эти мысли не давали Мишелю задуматься и над вопросом о том, как же удалось спастись ему и его соотечественникам. Об этом стало известно только через две недели. Оказывается, своим спасением они были обязаны одному из узников. Находясь на работе в порту, этот человек увидел неподалеку от причала, где стоял «Тильбек», группу моряков со шведского торгового судна. Он сумел сообщить им, что на «Тильбеке» находятся заключенные концентрационного лагеря. Поскольку текст его сообщения был написан по-французски, то и освобождены были только те, кто говорил по-французски.

Вероятно, капитану шведского судна удалось договориться с эсэсовцами, которые освободили группу, получив взамен продовольствие и медикаменты. По всей видимости, это была частная договоренность, а не приказ свыше, так как освобождены были не все узники «Тильбека», говорившие по-французски, а только те, кто находился в одном отсеке с Мишелем.

18 апреля 1945 года гитлеровцы вдруг решили расформировать лагеря. Узников повезли куда-то по железной дороге, но немецкие власти, и в том числе комендант лагеря в Нойенгамме Турман, отказались сообщить что-либо об их дальнейшей судьбе. Это позволяет предположить, что освобождение Мишеля было случайностью, а не результатом каких-то решений немецких властей.

Остается ответить еще на один вопрос. Если немцы намеревались тайно уничтожить всех заключенных Нойенгамма (а в этом не было сомнений), то почему они хотели поступить именно так? Какой бы выигрыш они получили, совершив еще одно преступление, когда война была ими уже проиграна?

Ответ состоит в следующем: такова психология нацистов, считавших, что, погибая, они обязаны унести с собой в могилу и весь мир. Задерживая освобождение двадцати тысяч узников, эти маньяки рассчитывали выторговать себе прощение союзников. Когда же нацисты поняли, что их уловка не удастся, они, естественно, решили уничтожить узников, чтобы скрыть следы своих преступлений. Такая акция явилась логическим продолжением их тактики «выжженной земли». Кроме того, некоторые из нацистов верили, что, уничтожая заключенных лагерей, они уничтожают врагов четвертого рейха, который, по их мнению, обязательно должен родиться из руин третьего рейха.

Лавируя между минными полями, «Магдалена» через три дня после выхода из Любека пришвартовалась у причалов шведского порта.

На берег сошли двести бывших узников лагеря смерти. Многих из них пришлось нести на носилках.

Здоровых сразу же отправили в баню. Там им выдали чистое белье и верхнюю одежду. Впервые за долгое время люди снова почувствовали себя людьми.

Представители французского посольства вручили каждому открытку, на которой можно было написать несколько строчек родным. Открытки подлежали отправке через официальные дипломатические каналы.

Мишель тоже написал такую открытку, но, не доверяя официальным каналам, попросил еще одну и отправил ее по почте. Опасения Мишеля оказались справедливыми: неофициально отправленная им открытка пришла в Париж через пять дней, а официальная — через десять.

Однако об освобождении Мишеля его жена узнала не из открытки. На второй день после прибытия Мишеля в Швецию его жену посетил представитель английского военного командования и сообщил ей, что Мишель жив и скоро вернется в Париж. «По указу короля, — сказал англичанин, — Мишель удостоен высшей военной награды — ордена „За выдающиеся заслуги“».

Мишель чувствовал себя гораздо лучше, чем многие из освобожденных узников Нойенгамма, но тем не менее потребовалось шесть недель, прежде чем он смог отправиться на родину.

18 июня в Швецию прибыл специальный самолет английских ВВС, который должен был доставить Мишеля сначала в Лондон, а затем во Францию.

Выяснилось, что с посылкой самолета англичане немного запоздали. Днем раньше Мишель вместе с десятью другими бывшими узниками Нойенгамма был репатриирован. Этой привилегии он удостоился по единогласному решению своих соотечественников.

Самолет, на борту которого находился Мишель, летел вдоль берегов Дании, Голландии, Бельгии и Франции. В течение всего полета, продолжавшегося около пяти часов, Мишель смотрел в иллюминатор.

«Замечательное путешествие!» Эти слова, вероятно, не выражают настроения Мишеля: ведь он не просто возвращался домой из ссылки. Он возвращался свободным человеком, гражданином свободной страны. Ведь еще совсем недавно Мишель мог об этом только мечтать.

Над Дьеппом самолет лег курсом на Руан. Обойдя Оффре слева, самолет пролетел неподалеку от стартовой площадки снарядов «Фау-1» у Боннето-ле-Фобура. Мишель мог теперь собственными глазами увидеть последствия налета английской бомбардировочной авиации на этот район. Повсюду были видны воронки и исковерканные взрывной волной пусковые рамы.

Сбылась самая сокровенная мечта Мишеля. Он увидел руины того дьявольского сооружения, в дело уничтожения которого внес такой большой вклад.

Через полчаса самолет приземлился. Мишеля встретили жена и дочь.

По национальности я голландец, но большую часть жизни провел в Англии. В общем, англичане мне нравятся, но в их характере есть несколько особенностей, которые до сих пор остаются для меня загадкой. Одна из них состоит в необычном отношении англичан к неудачам. Большинство других народов по традиции широко отмечает свои достижения и успехи и тактично замалчивает неудачи. Англичане с этой точки зрения являются полной противоположностью.

В любом английском школьном учебнике истории можно прочитать о том, как в 1066 году Уильям Завоеватель вторгся со своей армией на Британские острова. Другие народы назвали бы этого человека Уильямом Агрессором или Уильямом Тираном. Англичане же почему-то удостоили его более почетного титула. Немало теплых слов можно прочесть в английских книгах и о Бостонском чаепитии — событии, явившемся кульминационным пунктом в серии ошибок, которые в конце концов привели Англию к утрате ее американских колоний.

Такое же отношение наблюдается у англичан и к событиям двадцатого века. К числу знаменательных эпизодов истории в Англии относят битву за Англию, бои у Эль-Аламейна, открытие второго фронта и форсирование союзными войсками Рейна, события в районе Дюнкерка и высадку десанта у Арнема. Но ведь два последних эпизода — крупнейшие неудачи, особенно события в районе Дюнкерка.

Каждый, кто пережил это время, хорошо помнит, как близки мы были тогда к поражению. Каким-то чудом английской экспедиционной армии, насчитывавшей около четверти миллиона солдат, удалось вырваться с континента, но все вооружение этой огромной армии досталось противнику.

В течение нескольких недель оборонительные позиции у Маргета, расположенного ближе других английских городов к занятому немецкими войсками побережью Франции, представляли собой лишь несколько рядов колючей проволоки, прикрываемых огнем двух пехотных отделений под командованием младшего лейтенанта.

Со временем оборону организовали. Были сооружены противотанковые рвы и долговременные огневые точки, вдоль побережья протянулись полосы минных полей, войска заняли свои позиции.

Гитлер наконец нанес свой удар по Англии, но это был удар с воздуха, и английской авиации, испытывавшей недостаток в резервах, удалось отстоять небо Англии от врага. Но только весной 1941 года, то есть спустя девять месяцев после событий в Дюнкерке, английские сухопутные войска окончательно оправились от поражения и стало возможным подумать о наступательных действиях.

Мы, вероятно, никогда не узнаем, почему Гитлер откладывал осуществление планов операции «Морской лев» и со временем все же отдал предпочтение бомбардировкам Британских островов. Может быть, после мощного удара по союзным войскам на континенте у него не хватило сил для дальнейших решительных действий. Может быть, Гитлер рассчитывал, что англичане, потерпев поражение на континенте, капитулируют без боя. Может быть, наконец, у немцев на подготовку десантных средств ушло слишком много времени, а когда они были готовы, оказалось, что англичане опередили врага и создали мощную оборону.

Лично я считаю, что если бы немцам удалось перебросить через Ла-Манш две-три дивизии в Англию в течение первых двух месяцев после событий в Дюнкерке, они сумели бы захватить плацдарм и, может быть, добиться полной победы. Вряд ли можно думать, что Гитлера сдерживали заботы о безопасности своих войск.

В других случаях, например во время захвата острова Крит, Гитлер показал, что способен беспощадно рисковать жизнью людей в любой авантюре.

С моей точки зрения, ошибка Гитлера состояла в том, что он не извлек одного важного урока из опыта гражданской войны в Испании. Этот урок должен был подсказать ему необходимость развертывания «пятой колонны» в Англии.

Понятие «пятая колонна» родилось во время гражданской войны в Испании. Один из генералов перед наступлением на крупный город сказал, что он рассчитывает на свои четыре колонны: танковые войска, артиллерию, пехоту и обслуживающие части, но самые большие надежды связывает с «пятой колонной» — своими сторонниками в городе, которые должны поставлять ценную информацию, подрывать боевой дух обороняющихся путем распространения ложных слухов и создания пораженческих настроений.

В те тревожные дни 1940 года в Англии, конечна, ходило много самых различных слухов о предстоящем вторжении немцев на острова. Однако, несмотря на эти слухи и пропагандистские заявления немецкого радио, англичане не поддались панике ни в самое тяжелое для страны время, ни в какой другой момент войны.

Ни усилия Риббентропа, являвшегося немецким послом в Лондоне перед началом войны и пытавшегося привлечь на сторону нацистов видных английских деятелей, ни кипучая деятельность английских германофилов не позволили немцам создать в стране «пятую колонну». Большую роль сыграло и принятие закона, предоставлявшего правительству право интернировать без суда немецких граждан и тех, кто открыто выступал с пропагандой пронемецких настроений.

Я считаю, что в момент объявления войны в сентябре 1939 года Гитлер не имел планов вторжения в Англию. Этот вывод сделан мною на основе следующей исторической параллели. Перед первой мировой войной немецкая секретная служба создала в Англии разведывательную сеть. Центр шпионской, деятельности находился тогда в парикмахерской на улице Каледониан-Роуд в Лондоне. Английской контрразведке показалось подозрительным, что высокопоставленный офицер штаба кайзера во время официального визита в Лондон часто бывает в этой парикмахерской, находящейся в тихом районе города. Парикмахерская была взята под наблюдение.

Как только началась война, контрразведка арестовала владельца парикмахерской. У него был найден список немецких агентов в Англии, и благодаря этому удалось быстро обезвредить всю немецкую разведывательную сеть. В течение последующих четырех лет немцам так и не удалось исправить это положение.

Немецкая военная машина, обеспечившая хорошую выучку войск и четкие действия их в обычной обстановке на фронте, несет на себе традиционную печать педантизма, свойственного немецкой нации.

Именно поэтому каждый раз, когда обстановка приобретала необычный характер, когда нарушался привычный для них порядок, немцы не находили в себе сил и возможностей быстро выйти из затруднения. Интересно отметить, что, хотя сотни английских и французских солдат и офицеров успешно совершили побег из немецких лагерей для военнопленных, только одному немецкому офицеру удалось бежать из английского лагеря.

Опыт работы в контрразведке позволяет мне сделать следующий вывод: немцы обязательно создали бы разведывательную сеть в Англии задолго до 1939 года, если бы немецкое верховное командование когда-либо рассчитывало, что в июне 1940 года немецкие войска окажутся на побережье Франции, всего в нескольких десятках километров от Британских островов. За три-четыре года до начала войны немцам было бы нетрудно создать в Англии шпионскую сеть. С 1933 года в страну иммигрировали тысячи беженцев из фашистской Германии, и немецкая разведка могла легко использовать этот канал для засылки своей агентуры в Англию.

Возможно, что Риббентроп, как немецкий посол в Англии, допустил ошибку в оценке настроений английского народа и информировал Гитлера о том, что в случае войны Англия быстро капитулирует перед ним. Основанием для такого вывода могли послужить пацифистские взгляды, получившие в тридцатых годах в Англии широкое распространение.

Так или иначе, ко времени событий в Дюнкерке немцы не создали в Англии разведывательной сети. Позднее, правда, немецкая разведка пыталась засылать своих агентов в Англию группами или поодиночке.

Борьбе с проникновением немецкой агентуры в Англию и посвящена эта книга.

У читателя, знакомого с моими ранее изданными книгами, могло сложиться впечатление, что я был чуть ли не единственным офицером союзной контрразведки.

Многие дела, которыми мне довелось заниматься, действительно носили характер операций, осуществляемых усилиями одного человека. Однако так было далеко не всегда. Примером может служить «Дело об оставленном багаже».

* * *

Однажды ко мне в кабинет ввели некоего Вернера Уолти. Он был задержан на железнодорожной станции в Эдинбурге, и, если судить по поступившему донесению, ему предъявлялись довольно тяжелые обвинения.

Утром в день ареста Уолти пришел на небольшую станцию Бакпулл в графстве Банфшир. Встретившийся ему носильщик сказал, что поезд на Абердин только что ушел, и рекомендовал пройти в Бакки, где можно успеть на поезд в нужном направлении. В руках Уолти держал большой и тяжелый чемодан. И хотя до другой станции было довольно далеко, он послушался совета носильщика. На станцию он пришел вовремя, чтобы успеть на абердинский поезд. В Абердине Уолти пересел на поезд, идущий в Эдинбург. К пяти часам вечера Уолти добрался до этого города. Здесь же, на вокзале, он поинтересовался у носильщика о времени отправления поезда на Лондон.

Эдинбургский носильщик посоветовал Уолти оставить чемодан в камере хранения и совершить прогулку по городу, так как поезд отправлялся только в десять часов вечера. Уолти и на этот раз послушался совета.

Ни на станции в Бакпулле, ни в Эдинбурге никто не обратил внимания на то, что чемодан Уолти был насквозь мокрым. Никому не показалось странным и его пребывание в этих местах, несмотря на то, что Уолти говорил с ярко выраженным иностранным акцентом.

На допросе Уолти рассказал, что, оставив багаж в камере хранения, он отправился в город. Там зашел в парикмахерскую, а затем, чтобы скоротать время, побывал в кино. В девять часов вечера он вернулся на вокзал.

* * *

Наряд береговой охраны, совершая обход своего участка, обнаружил неподалеку от Бакки резиновую надувную лодку, плававшую у берега. Лодку вытащили на берег. Осмотр позволил установить, что она изготовлена в Германии. Наряд береговой охраны немедленно сообщил о своей находке в полицию.

Из полиции позвонили на местную железнодорожную станцию, где выяснилось, что один из носильщиков видел подозрительного человека, интересовавшегося поездом на Абердин. Из Абердина след привел в Эдинбург.

Разыскать неизвестного поручили инспектору полиции Макнейлу. Задача была не из легких. Ведь на этой оживленной станции ежедневно бывают сотни пассажиров, и персонал станции мог и не обратить внимания на незнакомца. Но настойчивость Макнейла оказалась вознагражденной. Ему удалось найти носильщика, который сказал, что разговаривал с каким-то иностранцем и что тот совсем недавно оставил свой багаж в камере хранения и отправился в город.

В камере хранения Макнейл предъявил свое удостоверение и потребовал показать ему багаж, оставленный незнакомцем. Макнейл сразу увидел, что чемодан насквозь промок. Сорвав замок, он открыл чемодан. Подозрения его подтвердились. В чемодане была небольшая, но мощная рация с комплектом батарей и ламп. Рация оказалась в полной исправности: вода не проникла в защищавший ее футляр. В чемодане была найдена также записная книжка с адресами, шифровальный блокнот и два каких-то диска, на поверхности которых красовалось по нескольку букв.

Макнейла охватили невеселые раздумья. Вряд ли можно было рассчитывать найти в Эдинбурге незнакомца, приметы которого практически оказались неизвестными. Конечно, этот человек должен был в конце концов вернуться за своим багажом, и поэтому Макнейл решил ждать.

Ровно в девять часов вечера Уолти пришел на вокзал. Он отыскал знакомого ему носильщика и попросил его получить в камере хранения чемодан. Но носильщик был уже предупрежден Макнейлом и незаметно подал сигнал дежурившим неподалеку полицейским.

Уолти не успел оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления в момент задержания, несмотря на то что в кармане его пиджака обнаружили заряженный пистолет. Кроме того, у Уолти была изъята довольно крупная сумма английских денег, несколько норвежских монет, компас, топографические карты и швейцарский паспорт. В кармане брюк оказался кусок колбасы немецкого производства.

Уолти предъявил регистрационную карточку английского подданного, в которой значилось: «Вернер X. Уолти, Сассекс Гарденс 23, Лондон В. 2». В ответ на официальное заявление Макнейла об аресте Уолти сказал, что он не немец, а швейцарец. В полицейском участке, куда Уолти был доставлен, ему предъявили обвинение в нелегальном въезде в страну и до окончания расследования заключили под стражу.

Факты, казалось, не оставляли никаких сомнений в виновности Уолти. Правда, он не признал, что высадился на шотландском берегу с надувной лодки, но многочисленные косвенные улики свидетельствовали именно об этом. Уолти видели всего в полутора километрах от того места, где впоследствии обнаружили лодку, и если бы Уолти не сумел объяснить, каким образом он добрался до Бакки, то было бы совсем не сложно подтвердить версию о его высадке с лодки.

Не мог Уолти отрицать и того факта, что является владельцем чемодана. Номер квитанции, которую Уолти отдал носильщику на вокзале в девять часов вечера, точно соответствовал номеру наклейки на чемодане. При вскрытии чемодана инспектором Макнейлом присутствовали два свидетеля, которые могли подтвердить, какие именно предметы находились в чемодане. К тому же Уолти вряд ли мог удовлетворительно объяснить, почему в кармане его пиджака оказался заряженный пистолет, изъятый в момент ареста.

Конечно, улики полностью изобличили Уолти, но в чем? В условиях непрекращающихся налетов немецкой авиации необходимо было срочно получить от Уолти сведения, которыми он мог располагать. В тот самый день, когда арестовали Уолти, в Шотландии были задержаны еще два подозрительных человека — мужчина и женщина, которые, по-видимому, тоже являлись немецкими агентами. Каким же образом им удалось пробраться в Шотландию? Была ли их отправка в эти районы случайной, или они являлись первыми ласточками в осуществлении планов вторжения более крупных немецких контингентов? Следовало также установить, с кем должны были связаться эти задержанные агенты.

Именно над этими вопросами мне и пришлось задуматься октябрьским утром 1940 года, когда Уолти впервые оказался в моем кабинете. Это был худощавый шатен среднего роста, лет тридцати.

Я предложил Уолти сесть и закурить, но он с раздражением отказался от предложенной сигареты. Уолти не производил впечатления опасного и опытного агента. Но ведь первые впечатления могли быть обманчивыми. Опытный шпион умеет скрывать свои чувства, и именно эти качества делают его опасным.

— Ну, господин Уолти, — начал я, обращаясь к арестованному по-немецки, — кажется, вы оказались в беде. Улики против вас. Вы высадились в Шотландии с надувной лодки. В вашем чемодане обнаружили рацию и шифровальный блокнот. У вас изъяты заряженный пистолет и топографические карты. Согласитесь, что эти предметы изобличают вас, и, если вы не сумеете дать всему сколько-нибудь удовлетворительного объяснения, мне придется предъявить вам обвинение в шпионаже.

— Это неправда. Вы ошибаетесь! — резко возразил Уолти. — Я не шпион. Я английский подданный!

— Но при аресте вы заявили, что являетесь швейцарцем.

— Правильно. Я родился в Швейцарии. Но ведь у меня есть английская регистрационная карточка. Вряд ли ее могли выдать немецкому шпиону.

На это я ничего не ответил и стал изучать лежавшие передо мной документы задержанного.

— Вы говорите правду. У вас действительно есть английская регистрационная карточка. В ней сказано, что вы проживаете на улице Сассекс Гарденс. Нравится вам этот район?

— Да, — улыбаясь, ответил Уолти. — Это чудесное место.

— И вас не беспокоит шум поездов?

— Не понимаю, — пробормотал Уолти.

— Господин Уолти, ведь Сассекс Гарденс находится в каких-нибудь ста метрах от крупной железнодорожной станции. Может быть, вы назовете мне эту станцию?

Уолти закусил губу.

— Прошу меня извинить, — произнес он, — но я жил в этом районе сравнительно недолго и по-английски говорю довольно плохо. Я никогда не слышал о станции, которой вы интересуетесь.

— Для вашего сведения, эта станция называется Паддингтон. Улица Сассекс Гарденс довольно длинная. На обоих концах ее параллельно друг другу проходят две очень большие улицы, и чтобы попасть на Сассекс Гарденс, нужно обязательно пройти по одной из них. Не скажете ли вы, как называются эти улицы?

Уолти отрицательно покачал головой.

— Эджвер Роуд и Уэстбэрн Террас. Вот как называются эти улицы. Вам нужно придумать более убедительные доказательства вашей невиновности. А теперь посмотрим вашу регистрационную карточку. Вы в ней не находите ничего странного?

— Нет, ничего, — ответил Уолти.

— А вот я нахожу. Цвет карточки и бумага, из которой она изготовлена, соответствуют требованиям. Но тот, кто писал номер на карточке, допустил небрежность. Посмотрите на цифру «один». Не слишком ли она высока? А цифра «семь»? В нижней части вертикальная линия пересечена небольшой черточкой. Цифру «один» так пишут только на континенте. При этом она очень похожа на семерку. Чтобы избежать путаницы, цифру «семь» пишут с черточкой в нижней части вертикальной линии. Писавший номер на вашей карточке, наверное, не знал, что в Англии эти цифры пишут иначе. Что бы вы ни говорили, я утверждаю, что карточка эта заполнялась не в Англии.

Уолти молчал. Он сидел напротив меня, низко склонив голову. Я видел, как часто бьется жилка на его виске.

— Послушайте, Уолти, — продолжал я, — ведь вы, как мне кажется, честный человек и лгать не умеете. Почему же вы не хотите сказать правду?

— А какая мне выгода говорить эту самую правду? — спросил Уолти после долгого раздумья. — Разве это может спасти мне жизнь?

— На этот вопрос я ответить не могу. В Англии органы безопасности не определяют степени наказания. Дело передается в суд, в руках которого и находится судьба обвиняемого. И, тем не менее, я должен вам заметить, что полное признание не повредит вам, а возможно, даже облегчит вашу участь.

— Что вы имеете в виду?

— Все улики против вас. Рация, изготовленная в Германии. Немецкие карты. Шифровальный блокнот с записями на немецком языке. Суд, несомненно, признает вас виновным в шпионаже. Я ничего не могу обещать, но если вы согласитесь помочь нам и расскажете правду, на суде об этом будет обязательно сказано. Это, конечно, может повлиять на решение присяжных.

Уолти задумался. Потом спросил:

— Что грозит обвиненному в шпионаже?

— Смерть.

— А если я соглашусь помочь вам? Могу ли я в таком случае рассчитывать на снисхождение?

— Может быть. Но, повторяю, решать этот вопрос будет суд.

Снова долгая пауза. Уолти, по-видимому, решал, стоит ли воспользоваться последним шансом. Он часто заморгал, начал усиленно глотать слюну, будто ему не хватало воздуха. Наконец он заговорил:

— Хорошо. Я расскажу вам все. Вы поймете, что я не враг Англии и что меня принудили взяться за черное дело.

Уолти начал свой рассказ. По его словам, он был швейцарским коммерсантом. На правах гражданина нейтральной страны продолжал вести коммерческие операции в Голландии уже после оккупации страны немцами. Одна из голландских фирм, с которой он был связан, принадлежала двум братьям-евреям. Они опасались за свою жизнь и попросили Уолти помочь им бежать из Голландии.

Как иностранец, Уолти пользовался свободой передвижения и имел знакомых во Франции. Он согласился помочь своим голландским партнерам по бизнесу: проводить их к границе.

Ночью они должны были переправиться во Францию.

Когда Уолти, проводив своих друзей, вернулся в гостиницу в Антверпене и открыл дверь к себе в номер, его там ждали три гестаповца. Избив Уолти, они обвинили его в помощи евреям. Уолти тогда подумал, что его друзьям не удалось бежать и что они выдали его гестаповцам.

Немцы отобрали у Уолти все принадлежавшие ему вещи и пригрозили отправить в Германию для судебного разбирательства. Ему сказали, что за совершенный проступок он будет или казнен, или заключен на длительный срок в концентрационный лагерь. Однако, по словам гестаповцев, Уолти мог спасти себя, добровольно согласившись помогать им.

Гестаповцы сказали тогда, что немецкие войска вскоре вторгнутся в Англию, и хотя вряд ли для разгрома англичан им понадобится больше времени, чем для захвата Франции, все же Германии было бы неплохо заранее иметь своих агентов в Англии. Задание Уолти было несложным. Он должен был всего-навсего добраться с чемоданом до берегов Англии, прибыть в Лондон и на вокзале встретиться с немецким агентом. Внешний облик этого человека и пароль для связи с ним помогли бы Уолти избежать ошибки.

После передачи чемодана Уолти мог спокойно оставаться в Англии, ожидая высадки немецких войск на Британских островах и их вступления в Лондон. За выполнение задания Уолти обещали солидное вознаграждение.

Уолти, возможно, был трусом, но вряд ли имелись основания считать его дураком. Если задание действительно было таким простым, то почему гестаповцы тайно не отправили в Англию одного из своих офицеров? Уолти сделал попытку высказать свои соображения гестаповцам, но все они в резкой форме были отвергнуты. Ему совершенно определенно сказали: либо он даст согласие, либо будет немедленно отправлен в Германию как враг третьего рейха.

Не имея выбора, Уолти согласился отправиться в Англию, но потребовал сначала ознакомить его с содержимым чемодана. Уолти опасался, что в чемодане окажутся взрывчатые вещества и ему придется передать этот груз немецкому диверсанту в Англии. Гестаповцы заверили Уолти, что ничего опасного в чемодане не будет, а незадолго перед отправкой ему даже показали все то, что намеревались положить в чемодан. В этом месте я прервал Уолти:

— Скажите, для какой цели служат два диска, найденные в чемодане?

— О, это простое, но довольно хитрое устройство. В центре каждого диска имеется отверстие. Если в эти отверстия вставить стержень, то малый диск начнет вращаться вокруг большого. Немцы сказали мне, что на каждый день имеется заранее определенный шифр, например SR. Это значит, что диски нужно установить в таком положении, чтобы буква «S» на верхнем диске оказалась на одной линии с буквой «R» на нижнем. При отправке радиограммы каждое слово с верхнего диска заменяется соответствующим ему словом с нижнего диска.

— Именно так я и предполагал. А теперь продолжайте, — сказал я.

Уолти снова начал рассказывать. Он поначалу думал, что его отправят в Англию один — два дня спустя после ареста. Но прошло несколько месяцев, а он все еще оставался в Антверпене. Он не знал причины задержки, да и не очень интересовался ею. Каждый день пребывания в Антверпене Уолти считал выигранным днем, тем более что, после того как он дал согласие сотрудничать с гестапо, ему жилось не так уж плохо.

Однажды Уолти без всякого предупреждения отправили на самолете в Осло. Там он встретился еще с двумя «добровольцами» — мужчиной и женщиной, которые должны были стать его спутниками. В Осло они находились около недели (точно сказать Уолти не мог). Наконец Уолти и его партнеры получили приказ подготовиться к отправке. Через час их доставили в порт и посадили на крупный гидросамолет. Уже в воздухе сопровождавший их офицер-разведчик объяснил, что на борту самолета имеются две надувные лодки. Одна — для мужчины и женщины и другая — для Уолти. При благоприятных условиях самолет должен совершить посадку на воду на удалении полутора-двух километров от шотландского берега. Первыми должны отправиться в путь мужчина и женщина, а затем, несколько южнее, и Уолти. Агентам предстояло добраться до берега, ориентируясь по компасу. По достижении берега лодки надлежало затопить.

Полет прошел удачно. Уолти удалось довольно быстро добраться до берега в назначенном месте. Прежде чем он сумел вылезти из лодки, набегающие волны прибоя несколько раз обдали водой чемодан. Зная, что до ближайшей станции довольно далеко, Уолти не захотел мочить обувь и потому вытащил лодку на берег, чтобы здесь извлечь запорный клапан, выпустить из лодки воздух и затем затопить ее у берега. Но под воздействием влаги клапан заклинило, и Уолти, которого охватил страх, никак не мог справиться с ним. Оставаться долго на берегу Уолти опасался, и поэтому, как только ему показалось, что клапан поддался, он толкнул лодку в воду, надеясь, что теперь она обязательно утонет. Взяв чемодан, Уолти быстрым шагом направился к станции.

Я снова прервал Уолти:

— Спасибо. Мне все ясно. Все, что произошло с вами в Англии, мы знаем. Скажите, господин Уолти, что вы должны были делать, в случае если бы сумели сесть в поезд на Лондон?

— Мне кажется, я уже говорил, что должен был на вокзале в Лондоне встретить немецкого агента.

— Как бы вы узнали его?

— По серому костюму в полоску.

— Но ведь сейчас многие мужчины носят такие костюмы.

— На лбу у этого человека шрам.

— Понятно. А какой пароль?

— Он должен был подойти ко мне и сказать: «Я из Глазго».

— Ну, хорошо, на этом сделаем перерыв. Вам нужно отдохнуть. Возможно, мы скоро снова увидимся.

— Готов оказать вам любую помощь, — проговорил Уолти. — Теперь вы понимаете, что у меня никогда не было желания помогать немцам. Меня заставили играть роль курьера. Но я не собирался встречаться с немецким агентом на вокзале. По прибытии в Лондон я постарался бы сразу где-нибудь оставить чемодан.

— Все это очень интересно. Наш разговор мы продолжим в следующий раз.

Я нажал кнопку и вызвал конвоира, в сопровождении которого Уолти ушел. Сразу же я позвонил своим коллегам, задержавшим Уолти, и поинтересовался, не говорил ли он им о человеке из Глазго. Как выяснилось, Уолти уже упоминал о нем во время предварительного допроса. Наблюдение, установленное на вокзале в Лондоне, результатов пока не дало.

Я откинулся на спинку кресла и закурил. В рассказе Уолти оставалось несколько деталей, которые требовали уточнения. На душе у меня было неспокойно. Мысль о том, что Уолти солгал, что где-то в его документах можно найти правильный ответ на возникшую загадку, не покидала меня. Весь следующий день я потратил на тщательное изучение всех документов, относящихся к делу Уолти, и осмотр его личных вещей. Наконец я нашел то, что искал, и сразу же вызвал Уолти к себе.

— Итак, — начал я, как только мы остались одни, — вы утверждаете, что под угрозой казни вас вынудили сотрудничать с немцами, и что произошло это в Антверпене. Вы признали, что вам было известно содержимое чемодана и что по прибытии в Лондон вы намеревались где-нибудь бросить чемодан и скрыться, не передав багаж по назначению. Вы подтверждаете это?

Уолти в знак согласия кивнул.

— Если это так, господин Уолти, то почему вы не выбросили чемодан в море сразу же после высадки из лодки? Почему вы не отнесли чемодан в полицию? Почему вы везли чемодан до Эдинбурга, сдали его на хранение и вернулись за ним? Все это говорит о том, что вы собирались доставить чемодан в Лондон и передать его кому следует. Вполне возможно также, что сами вы рассчитывали воспользоваться рацией. О том, что вы умеете пользоваться рацией, свидетельствуют ваши показания о назначении дисков.

— Я был слишком напуган, — ответил Уолти. — Боялся, что гестаповцы следят за мной. Клянусь, я хотел бросить чемодан сразу же, как только доберусь до Лондона.

— Но если бы вы принесли чемодан в полицию сами, то вам больше не пришлось бы опасаться гестаповцев.

— Об этом я не подумал.

— И еще один вопрос. Если вы так дружественно настроены по отношению к англичанам, то зачем вам нужен был заряженный пистолет?

— Я совсем забыл о нем. Пистолет мне вручили перед посадкой в лодку. Я положил его в карман и совершенно забыл о нем. Я даже не знал, что пистолет заряжен.

— Забыли о пистолете? Но ведь заряженный пистолет весит около килограмма! Весь день он был у вас в кармане, и вы даже не вспомнили о нем! В это трудно поверить.

— И тем не менее это чистейшая правда.

— Оставим пока этот вопрос открытым. Вы сказали, что постоянно живете в Швейцарии, не так ли?

— Да.

— Вы были арестованы гестаповцами в Антверпене?

— Правильно.

— Паспорт, который я сейчас держу в руках, швейцарский, и принадлежит он вам?

— Совершенно верно.

— В таком случае скажите, пожалуйста, почему на нем нет отметки о въезде в Бельгию?

На этом дело Уолти практически закончилось. Он не смог ответить на поставленный вопрос, хотя и отказался признать, что является агентом немецкой разведки. Нам так и не удалось узнать, был ли Уолти швейцарцем или немцем. Но в его показаниях оказалось слишком много неясных мест, чтобы он мог рассчитывать на какое-то снисхождение.

Вернер Уолти был предан суду. Судебное заседание заняло почти целый день, но присяжные совещались недолго. Уолти признали виновным в шпионаже и приговорили к смертной казни.

С июня 1940 года до высадки союзных войск в Нормандии четыре года спустя Англия была отрезана от континента. И, тем не менее, многим тысячам людей удалось прорваться через немецкие кордоны и благополучно пересечь Ла-Манш. Многие беженцы спасались от преследований гестапо по политическим или каким-либо другим причинам. Среди благополучно добравшихся до Англии были и английские военнослужащие, которым удалось бежать из немецкого плена. Были среди беженцев и немецкие шпионы, умело пристроившиеся к потоку ищущих спасения людей.

Настойчивые поиски всегда плодотворны. В те годы люди упорно искали пути спасения от преследования гитлеровцев. К лету 1940 года немецкие войска оккупировали Норвегию, Данию, Голландию, Бельгию, Чехословакию, Францию. Во всех этих странах находились патриоты, единственным желанием которых было поскорее встретиться с врагом в бою.

Норвежцы по природе своей моряки. Побережье Норвегии изрезано фиордами, где можно легко укрыть лодку. И нет ничего удивительного в том, что для норвежцев путь к бегству всегда лежал через море. Немцы пытались организовать контроль и наблюдение за побережьем, но усилия их были тщетны. С 1942 года не проходило дня, чтобы от берегов Норвегии тайно не уходила лодка, а иногда даже корабль с людьми, бегущими от ужасов нацистского режима. Все эти суда направлялись к берегам Шотландии. После соответствующей проверки многие из норвежских беженцев вливались в ряды моряков торгового флота «Свободной Норвегии».

На юге Европы беженцы двигались иными путями. Близость побережья Англии даже неискушенным в морском деле людям позволяла рассчитывать на успешную переправу через Ла-Манш. Но и здесь были свои трудности. Побережье в этих районах охранялось немцами, значительно строже.

Существовали и наземные пути побега с территорий, находившихся под контролем гитлеровцев. Эти пути проходили через Голландию, Бельгию и вели во Францию. Они напоминали собой небольшие ручейки, сливавшиеся в многоводную реку, мощные потоки которой устремлялись к морю.

Когда я говорю о путях побега, то имею в виду прежде всего те из них, которые обслуживались местными патриотами. Обычно группу беженцев вел опытный проводник, хорошо знакомый с проходами в горах. Очутившись в Испании, беженцы, правда, не всегда обретали свободу. Многие из них попадали в лагерь Миранда дель Эбро и погибали там. Наиболее удачливым из беженцев, попавших в Испанию, иногда удавалось связаться с консульством своей страны в Испании, прежде чем испанские власти нападали на их след. В таких случаях беженцам все же приходилось долгие месяцы дожидаться официального разрешения испанских властей на выезд в Португалию, а затем в Англию.

Кто же обслуживал эти пути побега? Это были смелые люди, которые рисковали своей жизнью, чтобы помочь жертвам нацизма вновь обрести свободу и стать в ряды борцов.

Каждый маршрут представлял собой длинную цепь отдельных звеньев, первым из которых обычно являлся сборный пункт беженцев. Как правило, такой пункт размещался в доме, принадлежавшем участнику движения Сопротивления. Здесь беженцы ждали сформирования группы и окончания подготовки на всем маршруте их движения. В зависимости от обстановки в состав группы включались два-три человека, а иногда более десяти. Беженцы, отправляемые по этим каналам, тщательно проверялись местными организациями движения Сопротивления. Это было необходимо потому, что немцы часто пытались включить в эти группы своих агентов и раскрыть маршруты движения беженцев.

Как только заканчивались приготовления, каждому отправляемому беженцу выдавались необходимые документы и деньги, а иногда и продукты на дорогу. Проводники, работая каждый на своем участке маршрута, передавали группу друг другу, пока она не достигала пункта назначения.

Такой метод действий имел ряд преимуществ. Во-первых, каждый проводник вел группу на хорошо знакомом ему участке. В любом непредвиденном случае ему легко было найти нужное решение. Во-вторых, обеспечивалась надежная конспирация, так как одному проводнику никогда не было известно более двух других проводников, действовавших на соседних участках. Таким образом, в случае ареста одного из проводников угроза провала возникала только на отдельных звеньях маршрута, и никогда не подвергалась опасности вся организация.

Использовались и некоторые другие способы побега с территорий, занятых врагом. Так, два голландских летчика после оккупации страны немцами вызвались работать на захваченном врагом аэродроме. Они добросовестно трудились, пока не завоевали доверия. Однажды им поручили испытать в полете новые истребители, и они воспользовались этой возможностью, чтобы перелететь в Англию. Летчики не только спаслись сами, но и доставили союзникам новейшие немецкие самолеты, создание которых немцы хранили в строгой тайне. Нет необходимости говорить, что подобные методы побега не могли использоваться часто.

Во время войны нельзя недооценивать способностей и возможностей противника. Немцы быстро поняли, что различные пути переброски беженцев открывали для них прекрасные возможности внедрения своей агентуры и ее проникновения в Англию. Один из методов, которым пользовалась немецкая разведка, состоял в следующем. В печати и по радио широко оповещалось о розыске участника местного движения Сопротивления, например голландца. Этот человек, конечно, был агентом гестапо, но разоблачить его организациям Сопротивления было нелегко. Немцы умышленно создавали условия, в которых этот человек мог проявить себя как патриот, борец против гитлеровских оккупантов. После объявления о розыске немцы позволяли организациям Сопротивления беспрепятственно переправить этого «патриота» в Англию. Очень часто такие агенты гестапо и немецкой разведки прибывали в Англию в составе группы беженцев, среди которых находились давно зарекомендовавшие себя у англичан участники движения Сопротивления.

Чаще всего агенты немецкой разведки под видом беженцев переправлялись не по наземным маршрутам, а через Ла-Манш. Именно поэтому английская контрразведка проверяла беженцев, прибывших в Англию через Ла-Манш, гораздо тщательнее, чем беженцев, использовавших другие маршруты.

* * *

Я только что вернулся из военного министерства и принялся за изучение поступивших документов, когда в кабинет ко мне в крайнем возбуждении вошел один из моих помощников.

— Очень рад, что вы вернулись. Получено срочное задание, — сказал он мне.

— Что случилось?

— Мы только что получили сообщение. Два француза приземлились на самолете в Уэст Сассексе.

— Ну и что же в этом особенного? Ведь на континенте немало самолетов.

— Но не таких, как этот. В донесении сказано, что эти французы сами сделали самолет, доставивший их в Англию.

— Не иначе как братья Райт собственной персоной, — с улыбкой заметил я. — Только те были не французы, и их давно уже нет в живых. Давайте сюда этих авиаторов-любителей.

— Они пока еще не прибыли, но к вечеру их обязательно доставят.

И действительно, вечером ко мне в кабинет ввели двоих задержанных. Одному из них на вид было лет тридцать. Худощавый, темноволосый, с тоненькими усиками, он чем-то очень напоминал известного американского киноактера Рональда Колмана. Когда он назвал себя, я сразу понял, что передо мной представитель одной из знатных семей Франции. У него был титул виконта. Другой оказался почти вдвое старше своего спутника. В нем нетрудно было узнать лакея. Так и оказалось. Он был личным шофером и лакеем виконта. Звали его Марсель. Даже у меня в кабинете он старался держаться поодаль от хозяина и отвечал с поклоном в каждом случае, когда виконт обращался к нему.

Я попросил задержанных рассказать о себе. Конечно, роль рассказчика взял на себя виконт. Марсель молча слушал.

* * *

Отец виконта был ранен во время первой мировой войны и умер сравнительно молодым в 1936 году, когда его сын только что отпраздновал совершеннолетие. Мать виконта, родственники которой жили в Южной Америке, сразу после смерти мужа покинула Францию. В 1938 году в Аргентине она вышла замуж за крупного земельного магната. Виконт все это время жил во Франции.

После начала войны виконт стал офицером в одной из кавалерийских дивизий. Французская армия не выдержала натиска немецких танков и быстро капитулировала. Виконт вернулся в свое поместье.

Когда немецкие войска заняли район, где находились владения виконта, они быстро поняли, что отношение местного населения к ним будет во многом зависеть от виконта, пользовавшегося большим авторитетом. Поэтому местный комендант постарался беспокоить виконта как можно меньше. Войска на территории его поместья расквартированы не были. Урожай с полей, принадлежавших виконту, немцы не тронули. Комендант даже извинился перед виконтом за то, что из-за недостатка горючего не может выдать ему талонов на получение бензина для личной автомашины.

— Вы понимаете, — рассказывал виконт, — что сам я не просил этих привилегий. Наоборот, я даже переживал, что не могу разделить с моим народом лишения и трудности, испытываемые при оккупантах, Я говорил об этом и немецкому коменданту, но тот оказался хитрой бестией и всегда уходил от ответа. К счастью, люди понимали мое положение, и мне удавалось тайком помогать им. Но угрызения совести не переставали мучить меня. Мне хотелось сделать что-то, чтобы помочь народу смыть позор поражения. Но…

Далее виконт рассказал, что давно увлекался летным делом и имел права летчика-любителя. Виконт понимал, что, как бы ни были корректны немцы в отношениях с ним, он оставался их пленником. Однажды, гуляя, виконт подошел к своему гаражу и увидел, как Марсель протирает машину. Именно в этот момент у виконта родилась идея побега.

«Наверное, самолет можно сделать самому, использовав для этой цели автомобильный мотор», — подумал виконт. Идея, конечно, была вздорной, но виконт решил не отступать. Он сознавал, что без помощника ему не обойтись, и поделился своими мыслями с Марселем, взяв с него обязательство хранить все это дело в тайне.

Под предлогом необходимости устройства личных дел виконту удалось получить разрешение на поездку в Париж, где он обзавелся книгами по конструированию самолетов. Изучение технической литературы оказалось для виконта трудным делом, и прошло немало времени, прежде чем он сумел разобраться во всех премудростях конструкторского дела.

Для осуществления своего плана виконт должен был произвести сложные расчеты. До Англии — более двухсот километров. Перелет потребовал бы около семидесяти литров бензина. При конструировании самолета следовало учесть и вес бензина, и вес людей (виконт почему-то сразу решил, что обязательно возьмет с собой Марселя).

Стараясь сохранить свой план в тайне, виконт трудился над разработкой чертежей самолета по ночам. К счастью, немцы не беспокоили его, а в замке можно было найти нужный строительный материал. Марселю удалось раздобыть брезент, которым он вместе с виконтом обшил каркас самолета. Шасси было изготовлено из автомобильных колес.

Долгие месяцы кропотливого труда дали свои плоды. Со временем в помещении конюшни был собран настоящий самолет. Чтобы уменьшить опасность разглашения тайны, виконт уволил почти всех своих слуг и оставил только тех, на кого мог положиться.

Монтажные работы подходили к концу. Теперь нужно было решить проблему горючего. Главная трудность состояла в следующем: нельзя было ни в какой мере показать немцам свой интерес к получению бензина.

В нескольких километрах от поместья находился немецкий военный склад горючего, но он тщательно охранялся, а рассчитывать на подкуп охраны было опасно. Решение проблемы нашел изобретательный Марсель.

Он посоветовал виконту взять за правило устраивать раз в месяц прием для коменданта и офицеров комендатуры. Немцы приезжали бы на автомобилях, а их водителей, пока офицеры развлекались бы в компании виконта, можно было пригласить в комнату для прислуги и хорошенько напоить. Марсель тем временем мог бы с помощью шланга набрать понемногу бензина из бака каждой машины.

Сначала предложение Марселя виконту не понравилось. Он не хотел устраивать приемов для врагов родины. Однако неделю спустя, не видя другого решения проблемы, виконт согласился и послал приглашение на ужин коменданту и офицерам комендатуры. Приглашение было принято.

После каждого приема запасы бензина у виконта росли. Через четыре месяца бензина уже было достаточно для полета.

Наконец настало время осуществить намеченный план. Незадолго перед рассветом виконт и Марсель выкатили самолет из конюшни на аллею перед замком. Ни о каком предварительном испытании не могло быть и речи. Сейчас или никогда — так стоял вопрос перед виконтом и его другом. Двигатель заработал, и самолет, пробежав по аллее несколько сот метров, взмыл в воздух.

Путь лежал в Англию. Самолет летел очень низко над землей со скоростью не более восьмидесяти километров в час. К счастью, немцы почему-то не обратили на самолет никакого внимания, и беглецам удалось незаметно пересечь Ла-Манш у Ле-Трепора. Только у берегов Англии самолет был встречен английскими истребителями, но Марсель помахал белым флагом, предупредив тем самым возможное нападение. Сопровождаемый истребителями, самолет виконта направился к военному аэродрому в Уэст Сассексе и благополучно приземлился.

Сначала я был буквально поражен смелостью совершенного подвига. Это впечатление сохранилось у меня и после осмотра самолета. Приходилось только удивляться, что такая машина смогла подняться в воздух, не говоря уже о том, чтобы пролететь расстояние свыше двухсот километров.

Факт полета подтверждался донесением наших летчиков-истребителей, встретивших самолет виконта в тот момент, когда он летел над Ла-Маншем.

Я снова и снова допрашивал виконта, пока не выучил его показания почти наизусть. Поинтересовался его познаниями в работе с двигателями. Он ответил, что все делал Марсель, а он только помогал ему.

Не являясь специалистом, я попросил своих коллег из военно-воздушных сил ознакомиться с самолетом виконта. Восхищению летчиков не было конца, но я все же задал им несколько элементарных вопросов о двигателе и его технических характеристиках.

На следующий день я вызвал виконта снова.

— Простите за беспокойство, — начал я, когда виконт устроился в кресле напротив меня, — но меня интересуют некоторые подробности. Во-первых, насчет бензина. Были ли случаи, когда вам самому приходилось откачивать с помощью шланга бензин из баков немецких автомашин?

— Нет, — ответил виконт. — Это являлось обязанностью Марселя. Я развлекал офицеров и не имел возможности отлучаться надолго.

— Понятно. Скажите, где стояли машины во время приемов?

— По прибытии на территорию поместья машины обычно останавливались у парадного входа в замок. Офицеры выходили из машин, и Марсель, встретив гостей, провожал их на второй этаж, ко мне. Водители затем откатывали свои машины на стоянку, которая находилась у входа для прислуги. Здесь машины оставались до окончания приема, о чем я предупреждал Марселя звонком.

— Значит, вы сами никогда не подходили к машинам?

— Никогда.

— Еще один вопрос, о двигателе, который вы использовали для своего самолета. Кто снимал двигатель с машины? Вы или Марсель?

— Это сделал Марсель.

— Производились ли какие-либо изменения в двигателе после установки его на самолете?

— Изменения? — Виконт был явно поражен этим вопросом. — Конечно, нет. Ведь это отличный двигатель. Я проверил, как Марсель закрепил его в самолете, и нашел, что работа выполнена отлично.

— Знакомы ли вы с принципами работы двигателей?

— Очень мало, — смущенно ответил виконт. — Могу произвести только мелкий ремонт. В этом деле я целиком и полностью полагался на Марселя. Мне знакомы принципы аэродинамики, а Марсель хороший механик. Только наши общие познания позволили нам построить самолет и совершить перелет в Англию.

— Спасибо, виконт. Это все, что я хотел узнать. После ухода виконта я погрузился в глубокое раздумье, а потом приказал привести Марселя.

— Скажите, Марсель, — начал я, — почему вы так поступили?

— Я не понимаю вопроса, — проговорил он.

— Почему вы стали предателем?

— Вы не правы, господин офицер. Я не предатель. Я ненавижу бошей.

— Может быть, вы и в самом деле ненавидите немцев, но ведь, спасая себя, вы согласились работать на них. Вам удалось обвести вокруг пальца виконта. Он думает, что вы преданы ему и верны родине. Но вам не удастся провести нас.

— Ничего не понимаю, — дрожащим голосом проговорил Марсель.

— Факты против вас. Вы рассчитывали, что никто не удосужится осмотреть двигатель, а может быть, даже надеялись, что он будет поврежден при посадке и все улики исчезнут. Но я с помощью специалистов внимательно изучил двигатель. Мне сказали, что обычный автомобильный двигатель имеет слишком небольшую степень сжатия и без соответствующей модификации его нельзя использовать на самолете. Нужны были солидные технические знания и соответствующие инструменты, чтобы сделать это.

— Может быть, господин виконт… — начал было объяснять Марсель, но я прервал его:

— Нет, Марсель, Виконт не механик. Он плохо разбирается в этом деле. И еще одно. Мало было повысить коэффициент сжатия двигателя. Нужно было иметь высокооктановый бензин. Кто же добыл такой бензин? Конечно, не виконт. Во время приемов он всегда был занят с немецкими офицерами. Добыли этот бензин вы. А сделать это вы могли только с помощью немцев, которые, наверное, специально привозили вам бензин. И последнее. Взгляните на карту Франции. Вот маршрут вашего перелета. Он проходит неподалеку от базы немецких истребителей. У Ле-Трепора вы пролетели непосредственно над еще одной такой базой, но ни один немецкий самолет не попытался задержать вас. Как же это могло произойти? Немцы знали о вашем полете и умышленно беспрепятственно пропустили вас.

— Почему же немцы с таким безразличием отнеслись к побегу двух французских патриотов? — спросил Марсель, хитро улыбаясь.

— Одного патриота, Марсель, — виконта. Вы же были их агентом. Именно «были». Узнав о намерениях виконта, вы сразу же информировали своих хозяев. Они приказали вам содействовать виконту во всем и знали, что, если вам удастся добраться до Англии, они сумеют использовать вас для ведения шпионской работы. Ведь вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову подозревать человека, подвергавшего себя подобному риску ради того, чтобы добраться до Англии. Немцы, конечно, не подумали о том, что мы проверяем каждого беженца. А теперь, Марсель, не будем терять времени. Признавайтесь во всем.

Но Марсель оказался упрямцем. Он так и не признал своей вины и долго пытался доказать мне свою невиновность.

В Англии он так и не был предан суду и до 1945 года находился в лагере для интернированных. После окончания войны он был отправлен во Францию. Но и там суд над ним не состоялся: за день до начала следствия Марсель погиб в автомобильной катастрофе.

Что касается виконта, то он добровольно вступил в ряды войск «Свободной Франции» и участвовал в боях в Северной Африке. Судьба самолета, на котором виконт сумел добраться до Англии, мне неизвестна, но он вполне заслуженно мог бы стать экспонатом в любом авиационном музее.

В предыдущем рассказе я коснулся в общих чертах различных способов побега с территорий на Европейском континенте, занятых гитлеровцами. Многим из пытавшихся бежать не удалось добиться своей цели. Для успешного осуществления любого плана побега требовались большая смелость, решимость. Играла роль и удача. Щупальца гестапо опутали всю Европу от Норвегии до Франции. Гестаповцев обучили, как бороться с-беженцами и так называемыми врагами рейха. Они знали, где следует вести наблюдение, чтобы помешать побегу скрывавшихся от них людей. Чтобы лишить беженцев поддержки и помощи со стороны местного населения, гестапо устанавливало на оккупированных территориях строжайший режим, сурово наказывая за любое нарушение принятого порядка.

И все же число беженцев было огромным. Летом 1940 года поток беженцев, прибывавших в Англию, принял такие размеры, что вокруг Лондона пришлось создать несколько специальных лагерей, где беженцы содержались до окончания проверки их личности. Позднее, когда число беженцев сократилось, и был установлен четкий порядок обращения с ними, каждый беженец проверялся специально назначенными следователями контрразведки.

Эта проверка была нелегким делом. Особых затруднений в установлении личности беженца не возникало только в тех случаях, когда за него мог поручиться хорошо известный контрразведке человек. Именно поэтому с самого начала был введен строгий учет всех беженцев, и как правило, удавалось установить личность вновь прибывших и проверить их показания с помощью уже находившихся в Англии соотечественников этих людей.

Правительства европейских государств, эмигрировавшие в Англию, снабдили английскую контрразведку списками коллаборационистов, и это оказало нам существенную помощь в выявлении немецких агентов среди десятков и сотен беженцев. Кроме того, офицеры контрразведывательных служб соответствующих стран принимали участие в проверке беженцев, содержащихся в лагерях.

Одним из самых способных следователей, с которым мне, как английскому контрразведчику, довелось работать, был бельгиец по имени Леопольд.

Как-то в один из первых дней моей работы в качестве офицера контрразведки, руководившего проверкой беженцев, Леопольд явился ко мне и доложил, что он подозревает в одном из беженцев агента немецкой разведки.

Из рассказа Леопольда я узнал, что он допрашивал бельгийца, человека лет сорока пяти, назвавшегося Жюлем Верертом. На допросе Верерт заявил, что он уроженец Куртре, небольшого городка, находящегося неподалеку от франко-бельгийской границы. По профессии он официант. В последнее время работал в одной из гостиниц Антверпена. В 1940 году немцы реквизировали гостиницу, и, потеряв работу, Верерт вернулся в родной городок, где долго не мог устроиться. Некоторое время спустя племянник Верерта привлек его к участию в движении Сопротивления.

Из показаний Верерта следовало, что он расценивал деятельность организации движения Сопротивления как какую-то детскую игру. В распоряжении организации был небольшой печатный станок, с помощью которого изготовлялись антифашистские листовки, призывавшие бельгийцев оказывать оккупационным войскам сопротивление. Члены организации сами занимались распространением этих листовок. Как заявил Верерт, вся деятельность организации казалась бессмысленным занятием, но она давала моральное удовлетворение ему и другим членам организации.

Как-то Верерт должен был встретиться со своими товарищами в условленном месте в восемь часов. Тогда он работал официантом в местном кафе, и неожиданно нахлынувший поток посетителей не позволил ему вовремя прийти на встречу.

Только в половине девятого Верерт добрался до улицы, где находилось место встречи. Издалека он заметил, что у нужного ему дома стоит немецкая легковая машина и фургон. Вход в здание охраняли два часовых с автоматами в руках. Верерт сразу заподозрил беду и поспешил скрыться.

Уже находясь дома, Верерт осознал грозившую ему опасность. Ведь многие из его товарищей оказались в руках гестапо, и не исключено, что кто-нибудь выдаст его и других членов организации, оставшихся на свободе.

Верерт решил бежать. Он знал, что гестаповцы непременно установят наблюдение за вокзалом и всеми дорогами, ведущими из города. Поскольку большую часть своей жизни Верерт провел в Антверпене, в родном городке у него не было друзей, которым он мог бы довериться. Неожиданно он вспомнил, что однажды в разговоре один из членов организации упомянул о помощи, которую оказывает движению Сопротивления католическая церковь. Монастыри часто помогали потерпевшим аварию английским летчикам избежать плена, снабжая их монашеской одеждой. Даже гестаповцы не осмеливались задерживать или обыскивать людей в одежде служителей культа.

Верерт знал, что на окраине Куртре находится монастырь, и решил, не теряя времени, пробраться туда. До комендантского часа было еще долго, и Верерту удалось благополучно добраться до места. Настоятель подробно расспросил Верерта и, убедившись, что он не подослан немцами, согласился помочь ему.

Верерт пробыл в монастыре несколько недель, а затем был переправлен во Францию. Весь путь он прошел в одежде монаха вместе со странствующими священнослужителями.

У франко-испанской границы Верерт присоединился к группе беженцев и в конце концов добрался до Лиссабона. Несколько недель спустя его устроили на пароход, отправлявшийся в Голландскую Индию. Оттуда, как и многие другие беженцы, Верерт выехал в США. В течение нескольких месяцев он находился в лагере для интернированных в Канаде, а затем был отправлен в Англию и оказался в Глазго.

На этом Леопольд окончил свой рассказ. Сначала я не смог уловить в показаниях Верерта ничего подозрительного и поэтому спросил Леопольда, почему он считает бельгийца шпионом.

— Верерт утверждал, — ответил Леопольд, — что долго не мог устроиться на работу в родном городе, а при его задержании помимо канадских денег было обнаружено сто пятьдесят английских фунтов и триста американских долларов. Откуда они?

— Да, богатый беженец. — Я улыбнулся. — А как он объясняет все это?

— Говорит, что это его сбережения за десять лет работы официантом. В день вторжения немцев в Бельгию он обменял все свои деньги на английскую и американскую валюту, считая, что рано или поздно ему придется бежать.

— Очень предусмотрительно с его стороны, — заметил я. — Возможно, это и правда. Официанты в больших гостиницах зарабатывают прилично.

— Это верно. Но у меня есть еще одно подозрение: мне кажется, что Верерт вовсе не официант.

— Почему?

— Определенного ничего нет, — ответил Леопольд, пожимая плечами. — Просто у меня такое чувство. Он совсем не похож на официанта. По манере говорить и двигаться он скорее человек интеллигентного труда, чем официант или слуга. В его речи много таких слов, которые официанту никогда и в голову не придут.

Мне понравилась наблюдательность Леопольда. Если личность задержанного вызывала какие-то сомнения, следовало внимательнее изучить все, что могло помочь установить истину.

— Вы проверяли людей, прибывших вместе с Верертом? — спросил я. — Может быть, среди них есть кто-нибудь, кто знал его в Антверпене или Куртре?

— Я спрашивал об этом самого Верерта, но он ответил отрицательно и сказал, что встретился с ними только в Лиссабоне.

— А личные вещи Верерта? Нет ли среди них чего-нибудь подозрительного?

— Насколько мне кажется, нет.

— Хорошо. Итак, вы хотите, чтобы с Верертом поговорил я?

— Было бы очень хорошо.

* * *

На следующий день ко мне привели Верерта. Я попросил его еще раз рассказать, как он добрался из Канады в Англию, и об обстановке в Канаде и США, которые тогда еще не вступили в войну. Пока Верерт рассказывал, я внимательно наблюдал за ним.

Чем больше я всматривался в его лицо, тем сильнее становилось впечатление, что мой собеседник — культурный и образованный человек. Бросились в глаза его холеные руки. У человека, долгие годы работавшего официантом, не могло быть таких рук.

Постепенно я начал соглашаться с выводами Леопольда. Перед нами был человек любой другой профессии, но только не официант. Мы беседовали около получаса то на французском, то на фламандском языке. В Бельгии говорят и на том и на другом, и любой бельгиец, имеющий среднее образование, обычно свободно владеет этими языками. Но фамилия Верерт чисто фламандская, и Антверпен, где он работал, — чисто фламандский город. Я не был бы удивлен, если бы Верерт чисто говорил по-фламандски и несколько хуже — по-французски.

Но у Верерта была как раз обратная картина. По-фламандски он говорил не очень хорошо: часто останавливался, чтобы подыскать нужное слово. По-французски же говорил бегло. К концу разговора я был убежден, что Верерт или француз, или валлонец, но не фламандец, за которого он себя выдавал.

До этого момента я не расспрашивал Верерта о подробностях его бегства из Бельгии. У меня было много других дел, и я не мог посвятить Верерту все свое время. Но подозрения Леопольда и мои собственные служили достаточным основанием для того, чтобы сделать вывод о ложности показаний Верерта.

На втором допросе Верерт долго рассказывал мне о своей работе в Антверпене, о возвращении в Куртре и побеге во Францию. Его показания мало отличались от тех, которые он дал Леопольду, и я не смог обнаружить сколько-нибудь существенного расхождения в фактах.

Однако я заметил, что Верерт гораздо менее подробно рассказывал о событиях, происходивших после прибытия в монастырь. Мне представлялось, что Верерт говорит правду, рассказывая о том, как он добрался до Лиссабона, но ведь он мог попасть туда не как настоящий беженец, а как агент гестапо (настоятель монастыря, завербованный раньше, в свою очередь мог заставить Верерта встать на путь предательства). Поэтому я решил сосредоточить внимание на вопросах, касающихся жизни Верерта до его возвращения из Антверпена в Куртре.

До войны мне приходилось бывать в Антверпене и посещать друга в той самой гостинице, где работал Верерт. У меня неплохая память, и я хорошо представлял себе эту гостиницу. Мне не стоило никакого труда задать Верерту несколько вопросов о расположении помещений гостиницы и обязанностях официанта в ресторане.

Верерт отвечал сбивчиво и всячески старался уклониться от ответов на конкретные вопросы. Вскоре мне стало ясно, что он никогда не был официантом и не служил в той антверпенской гостинице, о которой упоминал в своих показаниях.

Не отличался правдивостью и рассказ Верерта о его жизни в Куртре. Он не смог описать руководителя местной организации Сопротивления, не назвал ни одного имени членов организации.

Для меня стало совершенно очевидным, что Верерт — немецкий агент. Я сказал ему, что не верю его показаниям. Во-первых, он не фламандец, во-вторых, он не официант, в-третьих, деньги, изъятые у него при задержании, не являются его трудовыми сбережениями. После этого я потребовал от Верерта признания.

— Но я говорю правду, — запротестовал Верерт.

— По-видимому, вы принимаете меня за глупца, — ответил я. — Какой же вы фламандец, если не можете бегло говорить на родном языке? Возможно, вы и бывали в гостинице, но только в качестве гостя, а не официанта ресторана. Человек, долгое время проработавший в гостинице, знает каждый ее уголок, а тем более зал ресторана. Вы же не смогли ответить на мои вопросы. Давайте не тратить время впустую. Советую вам во всем признаться.

— Я говорю правду, — настаивал Верерт.

Так продолжалось еще несколько часов. Я вновь и вновь возвращался к тем местам в показаниях Верерта, которые могли уличить его во лжи. Но он не сдавался, и я решил сделать перерыв.

На следующий день я позвонил в контрразведывательную службу бельгийского правительства в изгнании, и попросил одного из офицеров помочь установить личность Верерта. Мне нужно было, в частности, доказать Верерту, что он лжет, выдавая себя за фламандца. После нескольких минут разговора с Верертом в моем присутствии офицер подтвердил мои подозрения и сказал, что задержанный наверняка не фламандец.

— Что вы на это скажете, господин Верерт? — спросил я. — Мой коллега — фламандец. Он разговаривал с вами на родном для вас языке и считает, что вы не фламандец.

Верерт упорно стоял на своем. Даже после того как мой бельгийский коллега ушел, он продолжал твердить, что говорит только правду.

Допросы Верерта превратились в своего рода состязание в терпении. Я не сомневался, что, в конце концов, мне удастся сломить волю Верерта, но сделать это нужно было как можно быстрее. Поэтому я решил прибегнуть к трюку, который, как мне казалось, сразу опровергнет версию Верерта о том, что он официант.

Должен признаться, что я не заручился разрешением начальства на проведение этого трюка. Группа следователей, в которой я работал, подчинялась тогда министерству внутренних дел, сотрудники которого проявляли чрезмерную мягкость в обращении с подозреваемыми агентами противника.

В данном случае я намеревался прибегнуть к методу, который наверняка вызвал бы протест сердобольных сотрудников министерства внутренних дел.

Я знал одного бельгийца-беженца, проверка которого уже закончилась и показала его полнейшую преданность делу союзников. В скором времени его должны были освободить из лагеря для интернированных. Звали его Франсуа. Вот его-то я и попросил помочь мне разоблачить Верерта.

Верерт был вызван ко мне в кабинет, а пять минут спустя появился Франсуа. Он поздоровался со мной и, повернувшись к Верерту, воскликнул:

— А, Жюль Верерт! Что ты тут делаешь, грязный шпион? В последний раз я видел тебя у дверей шпионской школы в Антверпене!

Верерт был ошеломлен. Он побелел и прокричал в ответ:

— Вы лжец! Кто вы такой? Я вас вижу в первый раз! — Затем, обращаясь ко мне, Верерт продолжал: — Я протестую! Какое он имеет право называть меня шпионом?

В ту же минуту Верерт повалил Франсуа на пол и стал душить его. Только вызванный мною конвой сумел унять разбушевавшегося Верерта. Когда порядок был восстановлен, я спросил Франсуа:

— Можете ли вы под присягой заявить, что этого человека зовут Жюль Верерт и что он немецкий шпион?

— Да, — уверенно ответил Франсуа.

— Спасибо. Извините за беспокойство. Вы свободны. С этими словами я сделал знак одному из конвойных, и тот увел Франсуа.

Верерт долго не мог прийти в себя. Он был настолько поражен случившимся и взволнован, что допрашивать его в тот момент мне показалось бессмысленным.

— Вы теперь понимаете, в каком тяжелом положении оказались, — заметил я, провожая Верерта с конвойным. — У меня были только подозрения, а теперь уже есть свидетель, готовый под присягой подтвердить, что вы шпион. Ваше дело безнадежно. Идите и тщательно все обдумайте. Когда будете готовы рассказать всю правду, приходите ко мне снова.

Час спустя мне принесли записку от Верерта, в которой он просил встречи. Я тотчас же приказал привести его.

Верерт, видимо, сильно нервничал. Едва войдя в кабинет, он, не дожидаясь моего вопроса, прокричал:

— Я не Жюль Верерт и не официант. Я врач. Зовут меня Андре Верно. Я из Парижа.

Я предложил ему сесть и успокоиться, а затем попросил подробнее рассказать о себе.

— У меня была хирургическая клиника в Брюсселе, — после долгого молчания произнес Верерт — Верно.

— Хорошо. Продолжайте.

Но это было все, что мне удалось от него услышать. Он не ответил ни на один мой вопрос и продолжал повторять, что он врач, что его зовут Верно, и что он жил в Брюсселе. Из остальных его показаний следовало, что он беженец и действительно проделал весь тот путь, о котором рассказывал раньше.

С моей точки зрения, этот человек несомненно был немецким агентом. Возможно, что он действительно врач, но это не исключало возможности использования его немцами в своих интересах. Такие случаи уже были. Врач — выгодная профессия для шпиона, и если бы Верно удалось проскочить через наши сети, он мог бы принести немецкой разведке немалую пользу.

Я решил еще раз обратиться за помощью в бельгийскую контрразведку и попросил сообщить все имеющиеся у нее данные об Андре Верно. Оказалось, что у бельгийцев действительно было досье на этого человека, но когда я познакомился с делом, то был готов сгореть от стыда.

Выяснилось, что Верно давно известен бельгийской полиции как содержатель подпольного абортария. Получая огромные доходы от своей преступной деятельности, этот человек стал настоящим богачом и все свои накопления хранил в швейцарском банке. Незадолго до вторжения немцев в Бельгию полиции был выдан ордер на арест Верно, но ему удалось скрыться. С лета 1940 года ни бельгийской контрразведке, ни гестапо, разыскивавшим Верно, о нем ничего не было известно.

На этом дело Андре Верно закончилось. У нас не имелось оснований задерживать его, и он был передан бельгийским властям. Насколько мне известно, Верно остался в Англии и работал в хирургическом отделении клиники, которая обслуживала сотрудников аппарата бельгийского правительства в изгнании.

Моя интуиция подвела меня в деле Жюля Верерта, но, к счастью, об этой ошибке никто из моих коллег по контрразведке так и не узнал.

В начале 1941 года абверу удалось завербовать одного из тех голландцев, которые по заданию английской разведки должны были действовать на территории Бельгии, Дании и Голландии. Деятельность абвера, связанную с использованием этого агента, немцы назвали «английской игрой». И хотя предатель в конце концов был разоблачен и казнен, результаты его «работы» имели для нас катастрофические последствия.

За два года, прошедших после начала «английской игры», в Голландию были переброшены пятьдесят два агента английской разведки, но всех их сразу же схватили гестаповцы. Дело в том, что предатель назвал абверу позывные и шифры, которые использовались для радиосвязи с агентами, забрасываемыми английской разведкой в Голландию.

Немцы заранее узнавали о месте выброски каждой группы английских разведчиков, и те становились легкой добычей гестапо. С помощью своей радиостанции абвер сообщал англичанам о благополучном прибытии группы.

«Английская игра» стоила многим нашим разведчикам жизни. Кроме того, в течение более чем двух лет английская разведка практически не имела эффективно действующей сети в Голландии.

Только во второй половине 1942 года английское командование начало подозревать, что в организации разведки на территории Голландии происходит что-то неладное. Переброска агентов в эту страну была сокращена. К этому времени при голландском правительстве в Лондоне была создана так называемая заграничная полиция — контрразведывательная организация, призванная вести работу в вооруженных силах «Свободной Голландии» и среди голландцев, проживавших в Англии. В октябре 1942 года меня вызвали в штаб заграничной полиции и там предложили работу, которая давно мне нравилась и была хорошо знакома по опыту проверки беженцев.

Первым поручением на новом месте была проверка наших агентов, намеченных к переброске на континент. Прежде всего, мне надлежало проверять, насколько хорошо эти агенты усвоили свою легенду.

Вначале я был горько разочарован качеством подготовки агентов, написал несколько рапортов начальству, и в известной мере мне удалось добиться более внимательного подхода к людям, отправляемым для работы в тылу врага.

Помимо проверки уже подготовленных агентов мне поручили отбирать добровольцев для диверсионно-разведывательной работы. Мы не могли доверить работу в тылу врага непроверенным людям. Нужно было получить полную информацию относительно мотивов, по которым тот или иной человек добровольно соглашался выполнять опасную и трудную работу разведчика, установить, насколько он подготовлен к такой работе и знает ли район, в котором ему предстоит действовать.

* * *

В конце 1942 года мне пришлось заниматься делом некоего Яна Рибека. Ему было около двадцати пяти лет. Этот стройный и красивый молодой человек работал клерком в одном из органов голландского правительства в Лондоне. Однажды он подал заявление с просьбой предоставить ему возможность участвовать в диверсионно-разведывательной работе на оккупированной немцами территории.

До вторжения немцев в Голландию он жил у своего дяди в Утрехте и готовился к защите диссертации. В начале 1942 года он бежал из Голландии в Англию, где прошел проверку и получил вид на жительство.

Я допрашивал Рибека несколько часов и в конце концов убедился, что он настоящий патриот. Никогда раньше мне не приходилось видеть человека, в такой степени охваченного страстью к борьбе. Но ведь одной страсти было недостаточно. Нам требовались люди со здравым рассудком, способные выдержать одиночество в течение многих месяцев, умеющие хранить тайну.

На мой вопрос, почему он хочет снова вернуться в Голландию, Рибек ответил так: он может оказать нам такую помощь, на которую другие не способны. Увидев, что я удивлен его ответом и не понимаю, о чем он говорит, Рибек продолжал:

— Я уже говорил вам, что мой дядя живет в Утрехте. Гостиница, где он служил управляющим, была реквизирована немцами два года назад. Там разместились какой-то штаб и офицерская столовая. Мой дядя по-прежнему служит в гостинице и заведует сейчас столовой. Он поможет мне устроиться официантом. А ведь агент, работающий непосредственно в здании, где находится штаб, был бы весьма полезен. Не так ли?

— Это, конечно, правильно, — заметил я. — Но вы жили в Утрехте довольно долго, и вас наверняка узнают. Вполне возможно, что среди немцев найдутся такие, кто видел вас раньше. Ваше возвращение в Утрехт было бы равносильно самоубийству.

— Мне не положено об этом знать, — после короткого раздумья ответил Рибек, — но я слышал, что с помощью хирурга можно изменить лицо человека, и тогда даже родная мать его не узнает. Я готов на любую операцию.

Рибек был прав. Лучшие хирурги делали пластические операции агентам, отправляемым в районы, где их могли узнать местные жители.

— Но ведь пластическая операция может испортить вам лицо. Вы красивы и, наверное, потом будете жалеть… — пояснил я.

— Это не имеет значения, — резко возразил Рибек. — Пока красота не принесла мне счастья.

Я был восхищен поведением Рибека и рекомендовал направить его для обучения в разведывательно-диверсионную школу.

Рибек успешно прошел курс обучения, овладел радиоделом, научился микрофотографии и различным методам сбора информации о дислокации и составе войск противника. Рибек оказался трудолюбивым и любознательным учеником. Он постоянно требовал поскорее закончить его подготовку.

Нередко я интересовался ходом подготовки людей, прошедших у меня проверку. Рибек, как я узнал, оказался одним из самых способных слушателей школы. В конце марта 1943 года его направили в специальный госпиталь на пластическую операцию лица. В мае того же года Рибек был уже полностью готов к отправке. Его сбросили с парашютом в районе Лейдена. Почти неделю от Рибека не поступало никаких сведений, и вдруг была принята радиограмма из Голландии. В ней говорилось: «Договор подписан». Это означало, что Рибек добрался до Утрехта и сумел установить контакт со своим дядей. Я долго думал о том, насколько трудно, вероятно, было Рибеку убедить своего дядю в том, что перед ним его племянник.

Время от времени Рибек присылал донесения, и каждый раз в них были полезные сведения о немецких войсках в районе Утрехта. Рибек оказался очень ценным агентом.

* * *

Как-то в июле ко мне в кабинет вошел инспектор полиции. Он ведал участком, где находилась наша организация, и поэтому мы были с ним хорошо знакомы. Инспектора звали Дженкинс.

Предложив ему закурить, я шутя спросил:

— Что случилось, инспектор? Опять будете ругать нас за несоблюдение светомаскировки?

— Нет, дело гораздо серьезнее, — ответил Дженкинс, — Я расследую обстоятельства убийства женщины. Скажите, вы знаете этого человека? — Инспектор протянул мне фотографию, и я сразу узнал Рибека. Таким он был до операции.

— Между прочим, инспектор, — заметил я, — прежде чем вы объясните мне, в чем дело, я хотел бы знать, какое отношение, по-вашему, имеет этот человек к нам. Ведь мы сохраняем нашу организацию в тайне.

— Не беспокойтесь, сэр, — улыбаясь, ответил Дженкинс. — Никто и не думает раскрывать ваших секретов. Мы подозреваем, что этот человек иностранец, и поэтому обратились к ряду посольств, в том числе и к посольству Голландии. Там нам посоветовали поговорить с вами. Вот и все.

— Хорошо. Я только хотел убедиться, что все сделано по форме. Что же случилось?

Оказалось, что в обломках здания, разрушенного взрывом бомбы, дети случайно обнаружили труп женщины. Вскрытие показало, что женщина умерла несколько месяцев назад и, по-видимому, насильственной смертью. Полиции потребовалось довольно много времени, чтобы установить, что эта женщина когда-то снимала комнату в доме, разрушенном бомбой. Она работала продавщицей в маленькой лавочке, а вечерами иногда помогала мыть посуду в пивной, находившейся неподалеку от ее дома.

Поскольку она долго не появлялась, хозяйка сдала комнату другому человеку, а вещи убрала на чердак. Среди этих вещей и была найдена фотография с надписью: «Навеки твой. Джонни». Кроме того, был найден дневник, в котором также упоминалось имя Джонни, и имелась запись о его ревнивом характере.

Записи в дневнике, подтвержденные показаниями соседей, свидетельствовали о том, что Бетти (так звали убитую) была девушкой довольно легкого поведения.

— Такова картина, — закончил свой рассказ Дженкинс. — Теперь вам ясно, почему мы хотим найти этого человека. Он должен помочь следствию.

— Вы нашли очень удачное выражение, инспектор, — заметил я. — В действительности же вы хотите арестовать этого человека по обвинению в убийстве. Не так ли?

— Возможно. Ведь дело довольно ясное. Ревнивый иностранец, развратная девчонка, ссоры и затем… В припадке ревности он, наверное, убил ее, а потом, чтобы скрыть преступление, спрятал труп в обломках разрушенного дома. Так вполне могло быть.

— Но ведь могло быть и иначе!

— Как же?

— По вашим сведениям, эта женщина вела себя вольно с мужчинами. Убить ее мог любой из них, и, возможно, даже человек, которого никто раньше не видел в этом районе. Может быть, эта женщина была проституткой и привела клиента к себе в комнату. Они поссорились — и вот вам убийство.

— Такой человек ушел бы из комнаты и не стал бы тратить время на перетаскивание трупа к разрушенному бомбой дому. У нас нет никаких оснований считать, что убитая была проституткой. Помимо всего прочего, этот Джонни знал об исчезновении женщины.

— Откуда это известно?

— Неделю или две спустя после исчезновения женщины ее сосед по дому встретил Джонни в городе и спросил его, что произошло с Бетти. Джонни тогда ответил, что ей понадобилось срочно выехать в Ньюкасл к матери. Соседу этот ответ Джонни показался странным, так как Бетти ни разу не упоминала о том, что ее мать живет в Ньюкасле. Итак, если Джонни ни в чем не виноват, тогда зачем ему понадобилось бы выдумывать всю эту историю? Нужно обязательно поговорить с ним. Если ему удастся доказать свое алиби, а я в этом очень сомневаюсь, нам придется продолжить поиски преступника. Между прочим, как, по вашему мнению, этот Джонни — сильный человек?

— Да, — ответил я, вспомнив широкие плечи и мускулистые руки Рибека. — А в чем дело?

— Судя по характеру повреждений, вызвавших смерть женщины, и тем усилиям, которые требовались, чтобы спрятать ее труп под обломками здания, убийца должен обладать недюжинной силой.

— В порыве злости человек иногда обретает такую силу, о которой и сам не подозревает.

— Это верно. Но Бетти была крупной женщиной, и поднять ее мог далеко не каждый.

— В этом деле слишком много неясного. Неизвестно, где произошло убийство, что за человек убийца и так далее. У вас ведь еще нет прямых улик?

— Может быть, прямых улик и нет, но зато имеются основания поговорить с этим Джонни. Он, несомненно, поможет следствию. Можно вызвать его сюда? Я готов подождать.

— Вам придется долго ждать, инспектор.

— Почему?

— Все, что я вам сейчас скажу, — государственная тайна. Несколько недель назад Ян Рибек отправлен нами для работы в Голландию. Он наш агент.

— Вы можете его вызвать?

— В принципе, конечно, могу, но я этого не сделаю. Инспектор с удивлением посмотрел на меня.

— Надеюсь, я вас правильно понял, — проговорил он, — и вы не намерены умышленно лишать нас возможности выполнить свой долг?

— Послушайте, инспектор, — ответил я с раздражением. — Давайте поговорим неофициально. Вам нужно допросить этого человека. Виновность его не установлена. Вызов его в Англию и предание суду не вернет жизни погибшей женщине. Не так давно мы потерпели серьезную неудачу в Голландии (я не могу вдаваться в подробности) и только сейчас восстановили в этой стране нашу сеть. У нас каждый человек на счету. А Рибек выполняет важное задание. Если он не виновен, все хорошо. Если же будет доказано, что он преступник… Пусть тогда он хоть что-нибудь сделает, чтобы загладить свою вину. Очень прошу вас понять меня.

— Вы, конечно, правы, — заметил инспектор, — но передо мной тоже стоят определенные задачи — найти и задержать Рибека. Именно так я намерен поступить.

— Ну что же, посмотрим, как будут развиваться события, — проговорил я. — Если ваше начальство уговорит моих начальников отдать приказ о вызове Рибека в Англию, я, конечно, подчинюсь. Но мне кажется, такого приказа не последует. Вам, скорее всего, придется ждать до конца войны.

Я оказался прав. Приказа о вызове Рибека я так и не получил. Но в то же время меня мучила одна мысль. Я вспомнил, как торопился Рибек отправиться на задание. Может быть, Рибек и был убийцей, но сейчас важнее оставить его в Голландии, чем держать под стражей в английской тюрьме.

* * *

Летом 1944 года, незадолго до высадки союзных войск в Нормандии, от Рибека вдруг перестали поступать донесения. Раньше Рибек был очень аккуратен и никогда не задерживал передачи собранной им информации более чем на неделю. Наши попытки выяснить через других агентов, что же произошло с Рибеком, результатов не дали.

Возможно, Рибек допустил какую-то ошибку, и немцы арестовали его. Могло быть и так: опасаясь ареста английской военной полицией за совершенное преступление, Рибек решил скрыться, пока английские войска еще не высадились в Европе. Неделя проходила за неделей, а новостей о Рибеке не было. Уголовное дело против него, по-видимому, все еще оставалось открытым, так как инспектор полиции не раз заходил ко мне и интересовался, когда можно будет вызвать Рибека в Англию.

Наконец я не выдержал и признался инспектору, что мы сами уже давно не имеем с Рибеком связи и не знаем, что с ним произошло.

В июле 1944 года я был назначен главой голландской контрразведывательной миссии при штабе верховного главнокомандующего союзными войсками и отправился на континент вслед за войсками. Утрехт был освобожден только в апреле 1945 года. Тогда-то я и воспользовался случаем, чтобы лично поговорить с дядей Рибека и узнать о судьбе его племянника.

Оказалось, что дядя Рибека был не менее нас удивлен неожиданным исчезновением своего племянника. Он рассказал мне, что Рибек вернулся в Утрехт около полутора лет назад. С большим трудом удалось устроить его официантом в офицерскую столовую. После работы Рибек часто подолгу не возвращался домой, и дядя начал подозревать, что племянник связан с движением Сопротивления и выполняет какое-то секретное задание. Тогда не было принято интересоваться делами людей, тем более, если речь шла о подрывной деятельности против немцев. И дядя не стал расспрашивать племянника.

Однажды вечером Рибек сказал дяде, что собирается встретиться с другом и вернется домой поздно. Кто этот друг, Рибек не сказал. Он ушел и больше не вернулся. Дядя был очень взволнован и считал, что с племянником случилось несчастье. Ведь если бы Рибек предполагал исчезнуть надолго, он наверняка сказал бы об этом. Если бы его схватили гестаповцы, то они, видимо, стали бы наводить о нем справки. Исчезновение Рибека так и осталось тайной.

Я поблагодарил дядю Рибека за информацию и пообещал сообщить ему, если мне удастся что-либо выяснить о его племяннике.

В последующие несколько месяцев я часто задумывался над тем, что же могло случиться с Рибеком, и мне не раз в голову приходила мысль, что он скрывается от английского правосудия, так же как старался когда-то не попасть в лапы гестаповцев.

Загадка была разгадана уже после окончания войны. Однажды за чашкой кофе я беседовал со своим старым другом, который во время войны долгое время успешно руководил группой Сопротивления в районе Хилверсюма. Мы разговорились о том, как часто приходилось в военное время принимать решения экспромтом, не будучи уверенным в их правильности. Мой друг сказал тогда:

— Однажды я допустил серьезную ошибку из-за своей поспешности. Мы разоблачили предателя в своей группе, но он как-то узнал об этом и успел сбежать в Утрехт.

Название этого города заставило меня насторожиться, и я спросил:

— Что же произошло?

— Мы должны были быстро уничтожить этого предателя, — ответил мой друг. — Иначе он всех нас выдал бы гестаповцам. Это дело поручили одному из членов нашей группы, которого предатель не знал.

— Как же выглядел этот предатель? — поинтересовался я.

— Это был высокий широкоплечий человек, видимо, профессиональный боксер, со следами операции на лице.

И вдруг я все понял. Очевидно, по своей внешности после операции Рибек стал удивительно похож на разыскиваемого предателя из Хилверсюма.

— Чем же кончилась вся эта история? — поинтересовался я.

— Наш человек отправился в Утрехт и убил предателя, но вскоре выяснилось, что он ошибся. Убитым оказался совершенно ни в чем не повинный официант офицерской столовой.

— Да, ошибки на войне неизбежны, — заметил я. — Что же касается невиновности официанта, то об этом лучше всего спросить в английской полиции. Может быть, у нее на этот счет иное мнение.

Однажды осенним утром 1943 года мне неожиданно позвонил голландский военно-воздушный атташе и попросил немедленно выехать на базу английской бомбардировочной авиации в Восточной Англии. Я поинтересовался, в чем дело, но вразумительного ответа не получил. Атташе только сказал мне, что сам посол интересуется делом и ждет от меня подробного доклада в кратчайший срок.

За долгие годы службы я уже привык к тому, что большие начальники любят пустяковое дело превращать в вопрос государственной важности и окутывать все тайной. Однако этот военно-воздушный атташе был другим человеком. Его никак нельзя было назвать бюрократом. Раз он сказал, что дело важное, значит, действительно нужно было поскорее разобраться во всем.

Вскоре я уже был на авиабазе. Машина остановилась у серого кирпичного здания, где размещался штаб эскадрильи голландских военно-воздушных сил, находившихся в Англии. Начальник штаба эскадрильи встретил меня и проводил в заранее подготовленную комнату. На мой вопрос о причинах столь срочного вызова он ответил так: лучше подождать командира, который сам объяснит, в чем дело.

Ждать пришлось недолго. Дверь отворилась, и в комнату вошли два молодых офицера. Один из них назвался подполковником Денкером, а другой — капитаном Бергеном. Сначала разговор зашел о новостях лондонской жизни, событиях на фронтах и нехватке продуктов, но вскоре мне это надоело, и я решил перейти к делу.

— У вас, наверное, много дел, — сказал я, — и мне тоже не приходится скучать в Лондоне. Меня срочно вызвали сюда, и по важному делу, но до сих пор я ничего не знаю.

Подполковник Денкер улыбнулся, посмотрел на капитана и ответил:

— Простите. Сейчас мы все вам расскажем. Речь идет о защите нашей чести. Я просил атташе прислать нам опытного следователя, чтобы разобраться в происходящем. Если наши подозрения окажутся правильными, вы, несомненно, примете надлежащие меры.

Если же мы ошибаемся, то пусть никто не узнает о нашем разговоре.

— В чем же состоят ваши подозрения? — спросил я.

— Капитан Берген сейчас вам все расскажет. Это по его части, — заметил подполковник.

Капитан откашлялся и начал:

— Наша эскадрилья укомплектована летчиками-голландцами. Я пилот и командир одного из бомбардировщиков. Кроме меня в экипаже имеются еще четверо — штурман, радист и два стрелка. Экипаж бомбардировщика должен действовать слаженно, и каждый из нас всегда полагается на помощь остальных членов экипажа. Кроме штурмана, все давно уже летают вместе и хорошо знают друг друга. Наш прежний штурман по состоянию здоровья недавно был отстранен от полетов, и вместо него прислали другого — человека пожилого возраста, который нам, юнцам, годится в отцы. Зовут этого человека Ван Вааль. Это опытный штурман, много лет работавший на самолетах авиакомпании KLM.

Вы знаете, что к новому человеку в коллективе привыкают не сразу. Я должен признаться, что мы сделали все, чтобы Ван Вааль чувствовал себя равноправным членом нашей дружной летной семьи. Но он оказался довольно замкнутым человеком и отказывался от участия в наших вечеринках, хотя у него было больше денег, чем у всех нас, вместе взятых. По-видимому, KLM хорошо платит летчикам.

— Заработок летчиков в KLM не так уж велик, — заметил я. — Во всяком случае, они получают немногим больше, чем военные летчики.

Капитан рассказал, что поведение Ван Вааля раздражало остальных членов экипажа. Он слишком часто заводил речь о превосходстве немецких летчиков, их высоком профессиональном мастерстве. Сначала члены экипажа расценивали эти высказывания Ван Вааля как неумную шутку, но позже стали все чаще воспринимать его колкие замечания как насмешку.

Вскоре после прибытия Ван Вааля в эскадрилью с нашим экипажем стали происходить какие-то странные случаи. Каждый из них в отдельности можно было объяснить, но вместе они приобретали довольно неприятную окраску. Однажды во время боевого вылета Ван Вааль допустил серьезную ошибку в прокладке курса, и экипаж не выполнил задания. В другой раз Ван Вааль, являвшийся штурманом-бомбардиром, не сбросил бомбы в положенном месте и свое поведение объяснил тем, что, дескать, отказал бомбосбрасыватель. Самолет возвращался на базу с полной бомбовой нагрузкой, и Берген решил освободиться от бомб, когда самолет пролетал над морем. Один из стрелков был специалистом по электрооборудованию, и Берген попросил его занять место Ван Вааля у бомбосбрасывателя. Тот нажал кнопку — и бомбовый люк сразу же открылся. Подобные случаи с Ваалем были не единичны, и в конце концов Берген решил посоветоваться с командиром эскадрильи.

— Берген действительно приходил ко мне, — вставил подполковник, — и, откровенно говоря, мне с самого начала не понравился этот Ван Вааль. Когда Берген рассказал мне о его поведении, я хотел было отстранить Ван Вааля от полетов, но потом передумал — ведь каждый летчик и штурман у нас на счету. Если же он не трус, а предатель и шпион, то оставлять его в части так или иначе опасно. Вот почему я и решил вызвать вас. Вы должны помочь нам решить эту задачу. Мне лично кажется, что дело вовсе не в трусости. Прежде чем обратиться к нашему атташе, я внимательно изучил прошлое Ван Вааля. Он — выходец из Роттердама и еще молодым человеком поступил на службу в авиакомпанию KLM. Сдав экзамены, Ван Вааль вскоре стал штурманом и работал на линии Амстердам — Лондон. Ван Вааль был со своим самолетом в Лондоне, когда немцы вторглись в Голландию. До последнего времени он работал на линии Лондон — Лиссабон, а затем добровольно вступил в наши военно-воздушные силы.

— Вы говорите, что он летал в Лиссабон? Это интересная деталь, — заметил я. — Но вас сейчас, по-видимому, тревожит другое: откуда у Вааля деньги, ведь он не из богатой семьи. Не так ли?

— Нас беспокоит все: и его деньги, и все то, что стало происходить в эскадрилье после его прихода к нам, — ответил подполковник.

— Но, как уже заметил Берген, — продолжал я, — каждый случай с Ваалем в отдельности может быть объяснен. Ведь мог же он случайно допустить ошибку в расчете курса. Мог не сработать и бомбосбрасыватель.

— Это должны решить вы, — возразил Денкер. — Мы готовы помочь вам.

— Прежде всего, мне нужно поговорить с Ван Ваалем, и тогда, может быть, все станет ясно.

* * *

Вааль оказался одним из самых неприятных людей, с которыми мне приходилось встречаться за свою долгую службу в контрразведке. Я приучил себя не поддаваться первому впечатлению о человеке, но чувство неприязни к нему не покидало меня с первых же минут после того, как Вааль вошел ко мне в кабинет.

Чтобы не вызвать у Вааля подозрений, мы с Денкером и Бергеном заранее условились, что я представлюсь ему голландским журналистом, собирающим материал о героях-соотечественниках. Я должен был сказать Ваалю, что собираюсь написать статью о летчиках голландских военно-воздушных сил.

Вааль попался на эту удочку. В ярких красках он рассказал мне о своей короткой службе в военной авиации. Из его рассказа получалось, что он настойчиво добивался выполнения каждого задания, не считаясь с опасностью для жизни, а это, по-видимому, не нравилось остальным членам экипажа. Вааль несколько раз подчеркнул, что недружелюбное отношение к нему является, по-видимому, следствием зависти. Вместе с тем Вааль высказал сожаление, что раньше не попал в военную авиацию, — ведь он мог бы уже командовать эскадрильей.

Слушая Вааля, я внимательно наблюдал за ним. Он курил одну сигарету за другой и ни разу не предложил мне закурить. Золотой портсигар и дорогая зажигалка, которыми пользовался Вааль, напомнили мне о подозрениях Бергена.

Наша беседа продолжалась около часа, и, когда самореклама Вааля наскучила мне, я прервал разговор, сославшись на необходимость срочно возвратиться в Лондон. Я пообещал Ваалю снова встретиться с ним, как только будет готов набросок статьи.

Вернувшись в Лондон, я сразу же послал запрос в авиакомпанию KLM. Выяснилось, что в последние три года Вааль неоднократно бывал с рейсовым самолетом в Лиссабоне. Хотя экипажи на этой линии часто менялись, мне удалось найти человека, хорошо знавшего Ван Вааля, и он многое рассказал мне о нем.

Несколько дней спустя я послал телеграмму на авиабазу, где проходил службу Ван Вааль, и попросил разрешения снова встретиться с ним. Вааль явился буквально через пять минут после моего прибытия на базу. Он был очень удивлен тем, что для участия в беседе я пригласил и Бергена, но мне удалось быстро развеять его подозрения.

— Дело в том, — пояснил я, — что министерство авиации требует, чтобы я быстрее опубликовал свою статью, а для этого необходимо ваше согласие, а также согласие вашего непосредственного начальника. У меня только один экземпляр статьи, и, если вы не возражаете, я зачитаю ее. Статья короткая, и я задержу вас ненадолго.

Прокашлявшись, я начал:

«Мне не раз приходилось встречаться с выдающимися людьми, людьми, полными отваги и проницательности. Но ни один из этих людей не может сравниться с человеком, которого я встретил недавно среди голландских военных летчиков. Познакомившись с этой статьей, он, вероятно, не будет рад тому, что я назвал его фамилию и имя. Но я не могу не сделать этого. Его зовут Ван Вааль.

Выходец из простой семьи, Ван Вааль еще до войны стал летчиком гражданской авиации. Долгое время он служил в прославленной авиакомпании. Наконец принял важное решение — добровольно перешел на службу в голландские военно-воздушные силы.

Что же заставило человека отказаться от обеспеченной жизни и взяться за дело, связанное с опасностью и трудностями? Патриотический долг? Стремление не отстать от соотечественников, смело вступивших в борьбу с врагом? Романтические побуждения? Нет. Вот что сказал по этому поводу один из старых знакомых Ван Вааля, долгое время летавший с ним на самолетах авиакомпании KLM: „Ван Вааль поспешно оставил службу в гражданской авиации. Почему? Потому что спекуляция алмазами, которой занимался Вааль в Лиссабоне, стала опасным делом“».

Я посмотрел на Ван Вааля. Моя статья была, конечно, самым настоящим блефом, но трюк удался. Вааль побледнел, вскочил и хотел было что-то сказать, но я помешал ему.

— Послушайте, Вааль! — крикнул я. — Не спорьте со мной! У меня достаточно доказательств и имеются даже письменные показания вашего знакомого. Кроме того, он передал мне коробку из-под сигарет, в которой вы обычно прятали алмазы. На этой фотографии вы видите вашу коробку. Вы покупали алмазы в Лондоне и продавали их в Лиссабоне по спекулятивной цене. Вас не волновало то обстоятельство, что алмазы попадали в руки врагов, которые использовали их в войне против страны, предоставившей вам убежище.

Вааль не выдержал. Пять минут спустя он признался во всем, назвав фамилии и адреса лиц, с которыми поддерживал связь в Лондоне и Лиссабоне.

По приговору суда военного трибунала Ван Вааль был отчислен из рядов голландской военной авиации. После этого он сразу же был арестован английской полицией по обвинению в контрабанде и содействии противнику. Ван Вааля приговорили к четырем годам тюремного заключения. Если бы он не оказался иностранцем, суд вряд ли был бы так снисходителен к нему.

Как-то в конце войны мне довелось присутствовать на приеме, устроенном в Гааге по случаю освобождения города от немецких оккупантов. Среди гостей были представители союзного командования и дипломаты. Мне не очень хотелось идти на этот прием, но отказаться было нельзя.

На приеме все было так, как вы не раз видели в довоенных фильмах голливудского производства. Слуги в нарядных ливреях разносили на подносах бокалы с шампанским. Женщины были в вечерних туалетах, а мужчины во фраках. Я старался держаться в стороне.

Вдруг кто-то хлопнул меня по плечу. Я обернулся и увидел улыбающееся лицо незнакомого мне человека. Но он назвал меня по фамилии и представился полковником Ван Астеном. Мы поболтали о разных мелочах, а затем полковник обратил мое внимание на огромную картину, висевшую напротив нас. Живопись, особенно произведения голландских художников шестнадцатого и семнадцатого веков, была моим увлечением, поэтому я обрадовался, когда мой собеседник завел разговор на эту тему. Оказалось, что он также неплохо знает живопись, любит изобразительное искусство и является тонким ценителем его.

В ходе беседы Астен пригласил меня побывать у него дома и обещал познакомить со своей коллекцией картин. Полковник жил неподалеку от того места, где проходил прием, и я с удовольствием согласился отправиться к нему, не дожидаясь конца приема.

Квартира Астена была обставлена с большим вкусом. На стенах гостиной висели картины учеников Рембрандта. Одна из картин привлекла мое внимание. Она висела отдельно, в небольшом алькове. На ней был изображен улыбающийся юноша в одежде семнадцатого века. Мне уже приходилось однажды видеть эту картину, но теперь я никак не мог вспомнить, где именно.

— А вы, оказывается, настоящий знаток, — проговорил Астен, заметив мой интерес к картине. — Это ведь лучшая из моих картин, не правда ли? Знаете, кто ее написал?

— Мне кажется, Фердинанд Боль, — ответил я.

— Правильно. Это картина Боля. Между прочим, очень немногие знают автора картины, хотя она всем нравится, — заметил Астен.

— Благодарю вас за комплимент, но у меня есть одно преимущество перед другими вашими гостями: я не впервые вижу эту картину. Я видел ее примерно лет пятнадцать назад, кажется, в коллекции Линдера.

— Совершенно верно. Эта картина и сейчас принадлежит бедняге Линдеру. Я просто взял ее напрокат.

— Почему же Линдер бедняга? — поинтересовался я. — Что с ним случилось?

— Разве вы не знаете? — удивился Астен. — Мне казалось, что это давно всем известно.

— Только не мне. Последний раз я слышал о Линдере незадолго до начала войны. Тогда он был богат и преуспевал.

— О, с тех пор многое переменилось для Линдера. Если хотите, я расскажу вам о нем, — предложил Астен, и я с готовностью согласился.

Астен рассказал, что до войны Линдер был одним из ведущих коллекционеров произведений живописи в Голландии. Он нажил огромное состояние, умело ведя торговлю картинами.

Но в личной жизни Линдер не был столь удачлив. Он за большие деньги купил дворец и чуть ли не каждый день устраивал там попойки с постоянно окружавшими его дамами полусвета и разного рода прихлебателями. Постепенно богатства Линдера начали таять. Ему нужно было принять какие-то кардинальные меры, чтобы поправить свои финансовые дела.

Однажды, примерно за год до начала войны, во дворце Линдера, где он хранил свою коллекцию, случился пожар. Коллекция была застрахована, и страховая компания, конечно, тщательно расследовала причины пожара. Расследование показало, что Линдер устроил пожар преднамеренно, с целью получить страховую сумму. Линдер был осужден и находился в тюрьме почти до оккупации Голландии немцами.

Сознавая, что в Голландии ему не удастся восстановить престиж, Линдер переехал в Гамбург, где и жил в течение всей войны.

Когда союзники заняли Гамбург, их контрразведка заподозрила Линдера в сотрудничестве с немцами. Линдера арестовали. Сейчас он находится в тюрьме, ожидая завершения следствия по его делу.

— Именно поэтому я и назвал его беднягой, — закончил свой рассказ Астен. — До войны он совершил преступление и понес наказание. Но разве можно винить Линдера в том, что он решил уехать в Германию? Судьба сложилась так, что он оказался в стране, ставшей нашим врагом.

— Печальная история, — заметил я. — Я мало знал Линдера, и было это давно. Я никогда не слышал, что он был осужден. Но зачем вы все это мне рассказали?

— Но ведь вы заинтересовались картиной, принадлежавшей Линдеру. Ну а кроме того, я считал, что его история будет интересна вам и как контрразведчику. Я хочу помочь Линдеру, и, может быть, вы в свою очередь поможете мне.

Я промолчал, а Астен, увидев мое смущение, продолжал:

— Я был у Линдера в тюрьме. Чувствует он себя очень неважно и готов хорошо отблагодарить любого, кто поможет ему.

— Вы имеете в виду картину? — У меня захватило дух. Ведь все началось с беседы двух культурных людей о живописи и теперь вдруг приобретало характер сделки, прямого подкупа. — Если я вас правильно понял, вы считаете меня способным пойти на служебное преступление? Вы думаете, что меня можно купить?

— Да что вы! Речь идет не о подкупе, а только о небольшом подарке за оказанную услугу, — произнес Астен, улыбаясь.

— Но ведь этот «небольшой подарок» стоит около четверти миллиона гульденов?

— Да. Такова рыночная цена. Я не вправе интересоваться вашими финансовыми делами, но мне кажется, вы небогаты, не так ли? Но оставим этот вопрос и трезво посмотрим на вещи. Во-первых, я не предлагал вам совершать преступление и искать пути к незаконному освобождению преступника. Я только прошу вас заняться делом Линдера и ускорить его освобождение, если его невиновность будет установлена.

— Если ваша просьба состоит только в этом, — заметил я, — то зачем предлагать мне взятку? Вы могли бы просто попросить меня заняться делом вашего друга лично, и побыстрее. Теперь же вы поставили меня в трудное положение.

— Эта идея принадлежит Линдеру, — смущенно проговорил Астен. — Когда я был у него в тюрьме, он сказал мне, что знаком с вами. Он ведь коммерсант и привык к сделкам. Такой уж он человек. Помогите ему, и он не останется в долгу. Он по-прежнему очень богат. Для вас или для меня такой подарок — целое состояние, а для него — сущий пустяк…

— Послушайте, Астен, — прервал я полковника. — Мы зашли слишком далеко. Я ценю ваше искусство оратора, но о взятке не может быть и речи. Линдеру придется подождать. Я теперь ничего не могу сделать, чтобы помочь ему.

* * *

Несколько дней спустя после этого разговора мне пришлось не раз недобрым словом вспомнить о своей излишней гордости. Ради любопытства я поинтересовался делом Линдера, и оказалось, что расследование ведется уже давно и дело близится к концу. Следователь, занимавшийся делом Линдера, был моим старым знакомым. Он сразу же сказал мне, что Линдер, по-видимому, будет полностью реабилитирован. Судя по материалам следствия, Линдер в течение всей войны жил в Гамбурге и с немцами не сотрудничал, хотя от своих коммерческих операций не отказался. Мой знакомый выразил уверенность, что в самое ближайшее время Линдер будет освобожден.

Таким образом, если бы я согласился принять предложение Астена, то стал бы обладателем чудесной картины стоимостью двадцать пять тысяч гульденов, ни на йоту не отступив от буквы закона. Конечно, мое личное вмешательство не повлияло бы на исход дела, но ни Линдер, ни Астен и не подумали бы об этом. Во всяком случае, моя совесть была бы чиста, и к тому же нет закона, запрещающего офицеру принимать подарки от своих друзей.

И тем не менее в деле Линдера был один сомнительный момент. Я долго не мог понять, в чем суть этих сомнений, но какой-то инстинкт, казалось, оберегал меня от принятия предложения Астена. Ответ на мои сомнения, наконец, нашелся в документах по довоенному делу Линдера в связи с обвинением его в стремлении незаконно получить страховую сумму.

Среди моих знакомых был издатель одной из голландских газет, и он с готовностью предоставил мне комплект вырезок, посвященных делу Линдера. Я потратил целый день на изучение этих материалов и познакомился с делом Линдера во всех деталях. Упорство и настойчивость дали свои плоды.

Неделю спустя мне довелось снова встретиться с Астеном на одном из служебных совещаний.

— Ну, как дела в мире искусства? — приветствовал я Астена. — Какими картинами сейчас интересуетесь?

— Я вам очень обязан, — ответил Астен, улыбаясь, — очень сожалею, что не имел возможности поблагодарить вас раньше.

— За что?

— Вы, конечно, помните ту чудесную картину Боля, которую отказались принять в подарок? Так вот, после освобождения Линдер подарил мне эту картину, причем он так настаивал на принятии этого подарка, что я не смог ему отказать.

— Рад, что картина досталась вам, — произнес я с усмешкой.

— В чем дело? Почему вы усмехаетесь? — нервно спросил Астен.

— Дело в том, дорогой Астен, что вы обмануты. Подаренная вам картина не оригинал.

— Этого не может быть! Откуда вы это знаете? Вы наверняка говорите это из зависти, — взволнованно проговорил Астен.

— Человека, который устроил поджог, чтобы получить страховые деньги, нельзя считать простаком. Им всегда движет холодный расчет. Он способен пойти на обман, даже делая подарок другу.

— Пустые слова! — выкрикнул Астен.

— Хорошо, — ответил я. — Вы можете мне не верить. Но обратитесь к документам и почитайте показания эксперта страховой компании на суде. Вы узнаете, что Линдер потребовал тогда уплаты страховых сумм за картины, которые якобы сгорели, а на самом деле хранились в надежном месте. Но чтобы добиться цели, Линдеру пришлось уничтожить несколько ценных картин. Среди них была и картина Боля. У вас сейчас копия этой картины, копия прекрасная, но все же копия. Она стоит около тысячи гульденов, но никак не четверть миллиона. В общем, снова подлог, и только подлог.

О Джонни я впервые услышал неделю или две спустя после окончания войны в Европе. В конце мая 1945 года в Эйндховене проходило совещание бывших руководителей движения Сопротивления, На это совещание был приглашен и я.

Как-то раз во время перерыва в работе совещания я сидел в кафе и беседовал с двумя участниками движения Сопротивления. Одним из моих собеседников оказался человек по фамилии Блут, другого звали Риттен. Так уже повелось, что каждый раз при встрече боевые друзья вспоминают о погибших. Не помню кто, но, кажется, Риттен вдруг сказал:

— Нужно обязательно добиться, чтобы Джонни был посмертно награжден.

— Почему же посмертно? — прервал его Блут. — Ведь он жив.

— Нет. Я точно знаю, что он погиб.

— Этого не может быть, если, конечно, с ним ничего не случилось за последние несколько недель. Мой друг видел Джонни-месяца два назад, — настаивал Блут.

— И все же я не могу этому поверить. Я своими глазами видел его могилу неподалеку от Зутфена, — заметил Риттен.

— Могила — это еще не доказательство, — проговорил Блут. — Можно вырыть яму и написать на надгробном камне любую фамилию. Я не поверю, что Джонни погиб, пока сам не увижу его труп. Наверное, это его очередная проделка. Я в этом уверен.

— Но как вы сумеете опознать его труп, если найдете его? — спросил Риттен. — Вы разве были лично знакомы с Джонни?

— Нет, но я все же не смогу поверить в то, что он умер. По крайней мере, до тех пор, пока не получу неопровержимых доказательств.

Мои собеседники начали уже повторяться в своих аргументах, а меня охватило сильное любопытство и желание узнать, кто же такой Джонни. Чтобы прекратить спор, я спросил:

— О каком Джонни вы говорите? Я никогда о нем не слышал, хотя знаю многих руководителей и активных участников движения Сопротивления.

— Вы никогда не слышали о Джонни? — с удивлением спросил Риттен.

— Нет.

— Полковник, — твердо сказал Риттен, — все мы что-то сделали для родины, но никто из нас не может сравниться с Джонни. Я удивлен, что о нем не знают в Англии. Ведь он был англичанин!

— Он и сейчас англичанин, — поправил Риттена Блут.

— Жив он или нет, Джонни всегда останется великим человеком.

— Но кто же он? — настаивал я. — Откуда у него это имя?

— Он был летчиком, — ответил Блут. — Его самолет сбили над Хилверсюмом в начале прошлого года. Джонни был ранен, но ему удалось укрыться на какой-то ферме в районе Зутфена. Поправившись, он решил остаться в Голландии и здесь продолжать борьбу с врагом.

Движение Сопротивления в Северо-Восточной Голландии никогда не отличалось большой активностью. В этих районах было очень много немецких войск, и ввиду близости границы положение все время оставалось напряженным. Но нужно было видеть, как все изменилось с появлением Джонни. Он пускал немецкие эшелоны под откос, устраивал засады на дорогах, организовывал нападения на немецкие штабы. Во время высадки английских парашютистов в Арнеме Джонни развернул активные действия в тылу у немцев. Если бы таких, как он, было больше, то, возможно, англичане удержали бы Арнем.

— А как его настоящая фамилия? — спросил я. — Как он выглядит?

— Мы звали его просто Джонни. Никому и в голову не приходило поинтересоваться, как его зовут на самом деле и как его фамилия.

— Но описать-то его вы могли бы?

— Я никогда его не видел, — ответил Риттен.

— И я тоже, — присоединился к нему Блут. — Видите ли, месяц назад практически не было связи между юго-западной и северо-восточной частями страны.

— Однако должен же найтись человек, который знал Джонни лично, — настаивал я. — Не мог же он вести борьбу в одиночку! Где он взял оружие? Где жил? Кто-то наверняка помогал ему. Кто же эти люди?

— Полковник, — проговорил Блут, улыбаясь, — вы умеете задавать вопросы, но мы, к сожалению, не можем на них ответить. Почему бы вам не поехать в Зутфен? Там наверняка найдутся люди, которые смогут рассказать вам больше, чем мы.

— Говорят, что ближайшим помощником Джонни была красивая девушка, — добавил Риттен. — Почему бы вам, полковник, не съездить к ней?

— Я обязательно сделаю это. Профессиональное самолюбие не позволило бы мне поступить иначе.

Разговор перешел на другую тему, и через час мы расстались. Совещание закончило свою работу, и я должен был вернуться к своим прямым обязанностям следователя по делам подозреваемых в сотрудничестве с немцами во время войны. У меня просто-напросто не было времени заняться загадкой Джонни. По-видимому, многое из того, что рассказали Риттен и Блут, было правдой, но для разрешения загадки требовались более подробные сведения.

Большинство английских летчиков, оказавшись на оккупированной немцами территории и не попав в плен, устанавливали контакт с местным движением Сопротивления, и им помогали возвратиться на родину. Насколько мне было известно, некоторым летчикам пришлось скрываться в течение многих месяцев и даже лет на какой-нибудь отдаленной ферме, дожидаясь освобождения страны от оккупантов. Вполне возможно, что и Джонни остался в том районе, где был сбит его самолет, и присоединился к местной организации движения Сопротивления. Слухи во время войны распространяются быстро, и если Джонни действительно действовал геройски, то молва легко могла превратить его в нового Робина Гуда.

Если это так и было, то после освобождения северо-восточных районов страны Джонни, по-видимому, поспешил бы вернуться на родину, в свою часть. Возможно, в Лондоне в архивах министерства авиации имеется даже личное дело пилота, содержащее запись о том, как Джонни вернулся в свою часть и что он делал в течение всего того времени, пока находился в Голландии.

Как раз в это время я случайно встретил знакомого офицера из разведки английских военно-воздушных сил, и он согласился помочь мне. Прежде всего решено было установить, зарегистрирован ли случай потери самолета во время налета английской авиации на район Хилверсюма в 1944 году и не вернулся ли на родину летчик, пропавший тогда без вести. Через неделю из Лондона пришел ответ, в котором говорилось следующее:

«Джон Брюс пропал без вести во время вылета в район Бассум — Хилверсюм 22 января 1944 года. Считается попавшим в плен или убитым. Среди офицеров, освобожденных из немецких лагерей для военнопленных, не найден».

На этом первый этап моих поисков Джонни закончился. Теперь я знал его настоящее имя и фамилию. Продолжить поиски я смог только месяц спустя. По делам службы я оказался как-то неподалеку от Зутфена и решил побывать в этом городе.

Меня познакомили с руководителем одной из групп движения Сопротивления по имени Харлинг. Он жил на небольшой ферме в пригороде Зутфена. Харлинг встретил меня очень тепло и стал с большим энтузиазмом рассказывать о геройских делах Джонни: налетах на немецкие обозы, диверсиях на железных дорогах и захвате складов оружия.

— Где же Джонни теперь? — спросил я, когда Харлинг кончил свой рассказ.

— Разве вы не знаете? Бедняга погиб. Он похоронен неподалеку отсюда.

— Как он погиб?

— Это был несчастный случай, ирония судьбы.

— Как же это случилось?

— Когда немцев прогнали из наших краев, власти издали приказ всем организациям движения Сопротивления сдать оружие и боеприпасы. На ферме, где жил Джонни, хранился запас динамита. Джонни решил проверить эти запасы, и тут произошел взрыв. Никто не знает, как это случилось, но Джонни погиб. Его останки похоронили там же, на ферме. Очень жаль этого человека, но война есть война.

— А где вы были в это время?

— Меня тогда в городе не было. Обо всем этом я узнал позднее от Анни Дайкерс.

— Кто эта женщина?

— Вы еще не знакомы с Анни? Ну конечно, вы ведь только что приехали сюда. Вы должны обязательно увидеться с Анни Дайкерс. Она знала Джонни лучше других. Именно к ней на ферму попал Джонни, после того как был сбит его самолет. Анни выходила раненого летчика, а потом стала его ближайшей помощницей. Анни и ее младший брат Ян давно хотели вступить в организацию движения Сопротивления, но никто не принимал их. Но вот появился Джонни, и Анни вдруг стала отдавать нам одно распоряжение за другим. Она боролась с немцами успешнее многих из нас. Все мы считали, что Анни влюблена в Джонни, и что после войны они поженятся.

— А как выглядел Джонни? — спросил я. Харлинг задумался и почесал затылок.

— Я не могу вам этого сказать. Мне никогда не приходилось видеть его близко. Я видел его только один раз ночью.

— Но кто-то из ваших товарищей наверняка видел его и рассказывал, как он выглядит. Не могло же быть так, чтобы человек прожил в городе год и никто его не видел?

— Анни и ее брат, конечно, могут описать внешность Джонни. Во время войны люди привыкли быть осторожными даже в разговорах с близкими друзьями. Джонни проявлял большую осторожность и редко появлялся в городе днем. Он не хотел, чтобы гестаповцы выследили его. Кроме того, из рассказа Анни я знаю, что Джонни сильно поранил лицо при приземлении, когда его самолет был сбит. Вероятно, поэтому Джонни было неприятно бывать на людях.

— Вы сказали, что встречались с Джонни ночью. Неужели вы не можете хотя бы в общих чертах описать его?

— Могу только сказать, что это человек ниже среднего роста, худощавый, примерно такой же, как брат Анни, только чуть пошире в плечах.

Конечно, такое описание внешности человека мало кого может удовлетворить. Каким бы хорошим руководителем движения Сопротивления ни был Харлинг, наблюдательность его была явно не на высоте. И все же пожаловаться на судьбу я не мог. У меня появились новые данные и возможности для дальнейших поисков.

Харлинг объяснил мне, как найти ферму Дайкерсов, и на следующее утро я двинулся в путь. Мне хотелось, чтобы мой приезд был неожиданным, и поэтому я не стал предупреждать Дайкерсов о своем приезде. Дайкерсов я нашел за работой на ферме. Женщина, увидев меня, подошла к изгороди. Вытерла руки о фартук, поздоровалась. На вид ей было двадцать два — двадцать три года. Даже в простой крестьянской одежде она была удивительно красива.

Я представился и объяснил, что власти поручили мне расследовать обстоятельства гибели Джонни. Анни чисто по-мужски взяла предложенную мной сигарету и закурила. Во всех ее движениях чувствовалось, что она была хозяйкой на ферме. Когда она позвала брата, тот сразу же бросил работу и подбежал к ней.

Яну Дайкерсу было лет шестнадцать — семнадцать. Этот худощавый паренек в точности отвечал описанию, которое дал Джонни Харлинг. Он был очень похож на сестру, но почему-то держался более настороженно, чем Анни.

Я извинился за то, что помешал их работе, но Анни сразу же отвела мои извинения и предложила пройти в дом. Мы устроились за столом на кухне. Анни подробно рассказала, как они впервые встретились с Джонни, как потом вместе боролись с оккупантами.

В ее рассказе для меня не было ничего нового. Но вот Анни предложила пройти к развалинам сарая, где в результате взрыва погиб Джонни, а затем к его могиле в поле, неподалеку от дома. На могиле я увидел небольшой деревянный крест с надписью: «Летчик Джон Брюс (Джонни)».

Когда мы снова вернулись в дом, Анни показала мне портмоне летчика и его шарф — тот самый, который был на нем в день гибели его самолета в районе Хилверсюма.

Я поблагодарил Анни за оказанную помощь и как бы мимоходом сказал:

— Война кончилась, и родители Джонни, возможно, пожелают взять его прах для захоронения в Англии.

Ян, до сих пор хранивший молчание, воскликнул; — Нет, этого делать нельзя!

Анни быстро пришла на помощь брату и спокойно сказала:

— Мне кажется, Ян имеет в виду, что Джонни предпочел бы быть похороненным там, где он так блестяще воевал.

— Тогда, конечно, его следовало бы похоронить на месте гибели самолета. Ведь именно там Джонни закончил свой путь борца, — заметил я.

— Что вы хотите сказать? — произнесла Анни после минутного молчания.

— Просто гадаю, — ответил я. — Передо мной два молодых голландца, брат и сестра. Они долгое время стремились стать участниками движения Сопротивления, но никто не хотел принимать их. И вдруг однажды ночью в их доме появляется тяжелораненый английский летчик. Брат и сестра делают все возможное, чтобы спасти ему жизнь, но летчик умирает. Молодые люди хоронят летчика и оставляют у себя принадлежавшие ему вещи — портмоне и шарф.

После смерти летчика рождается легенда о Джонни. Эта идея, возможно, пришла в голову сестре: ведь она гораздо энергичнее брата. Никто не знает о смерти летчика, и если организовать группу Сопротивления, которой он якобы руководит, то такая группа будет пользоваться большой поддержкой населения. Днем летчик скрывается: якобы не хочет, чтобы люди видели его изуродованное лицо. Он встречается с участниками движения Сопротивления только по ночам, и все находят в нем сходство с Яном Дайкерсом. Да и как же этому не быть? Ведь Ян Дайкерс и есть Джонни. Группа Джонни одерживает один успех за другим, вдохновляя на борьбу другие организации Сопротивления.

Но вот война кончается и встает вопрос: как быть с Джонни? Брат и сестра прекрасно понимают, что скоро этим легендарным героем будут интересоваться. Привидение должно исчезнуть раз и навсегда. Устраивается взрыв в сарае — и Джонни исчезает. На его могиле появляется новый крест. Вот как я представляю себе всю эту историю. Может быть, я не прав?

— Умный человек на основе имеющихся фактов может сделать много различных выводов, — ответила Анни. — Но какие у вас есть доказательства?

— Доказательства — в могиле под белым крестом. Если я прав, там захоронено тело человека, погибшего полтора года назад. Если же верен ваш рассказ, то мы найдем лишь останки человека, погибшего при взрыве два-три месяца назад. Что же, будем вскрывать могилу?

— В этом нет необходимости, — тихо проговорила Анни. — Вы, конечно, правы. Что вы теперь намереваетесь делать?

— Ничего. Я только хотел бы пожать руку двум молодым патриотам, которые сделали для своей родины все, что могли.

— Что же нам делать с телом погибшего летчика? — спросила Анни, когда я уже собрался уходить.

— Оставьте его прах в покое. Не так уж часто молодым летчикам доводится продолжать борьбу после смерти.

Несколько минут спустя я сел в машину и поехал в Зутфен.

В первые месяцы 1942 года я почувствовал себя очень усталым. Война продолжалась уже два с половиной года. За это время я участвовал в проверке многих тысяч беженцев, которые укрывались в Англии, спасаясь от нацистов. На первых порах я и мои коллеги, тоже занимавшиеся проверкой, работали в самых примитивных условиях в одном из пяти приемных центров, организованных советом Лондонского графства. Эти пять центров располагались в районах Фулхемского шоссе, Балэма, Буши-парка, Кристалл-паласа и Норвуда. С последним мне пришлось познакомиться лучше других. Когда-то это была больница. Вокруг тщательно охраняемой территории был наскоро установлен забор из колючей проволоки.

Когда в центр прибывала новая партия беженцев, там творилось что-то невообразимое. Разноязыкая речь, крики детей, плач женщин, растерянные, приведенные в состояние полного замешательства старики. Люди, скрывавшиеся от преследования в течение многих дней и даже недель, не могли себе позволить быть привередливыми. И тем не менее нужно было дать им кров, обеспечить их горячим питанием и, наконец, начать выполнение самой важной задачи — проверки беженцев с точки зрения безопасности.

Часто, особенно зимой 1940 и весной 1941 года, прибытие новых партий беженцев сопровождалось грохотом воздушных налетов, и тогда ставшая уже привычной неразбериха превращалась в настоящий ад. Немецкая авиация, пытаясь разрушить Лондон, применяла тактику «нанесения ударов по площадям», и объектами бомбардировок были районы Кристалл-паласа и Норвуда. Таким образом, центры приема беженцев получали солидную дозу воздушных тревог и бомбовых ударов.

Итак, весной 1942 года я почувствовал усталость от войны. Практически я не имел отпуска с сентября 1939 года и теперь все чаще мечтал о том, чтобы уехать из Лондона и провести день вдали от города, оставить позади бомбежки и проблемы безопасности, расслабить мышцы и насладиться пением птиц. И когда такая возможность неожиданно представилась, я ухватился за нее обеими руками.

Однажды утром мы получили сообщение о прибытии в Лиссабон хорошо известного руководителя голландского движения Сопротивления, носившего псевдоним Альберт. Альберт был секретно вывезен из Голландии по одному из маршрутов, подготовленных участниками движения Сопротивления. Прибытие Альберта на один из аэродромов Южной Англии ожидалось после обеда в день получения сообщения.

Поскольку Альберт выехал из Голландии недавно, его информация об обстановке в стране представляла значительный интерес. Чтобы быстрее получить от Альберта все те сведения, которыми он мог располагать, встретить его должен был наш сотрудник, бегло говоривший по-голландски. Поэтому я и решил заняться этим сам.

Выдался теплый солнечный весенний день, и я с удовольствием думал о поездке по английской провинции, которая позволяла отвлечься от повседневных забот.

После завтрака я выехал на аэродром в штабной машине с водителем-солдатом. И вот, после многих месяцев кабинетной работы в Лондоне, я мчался в машине, откинувшись на спинку сиденья и полузакрыв глаза, и с удовольствием ощущал на своем лице порывы свежего ветра из открытого окна машины. Большего удовольствия я не мог себе и представить. Рассеянно слушая разглагольствования своего спутника на чистейшем кокни, я думал о том, почему все армейские водители такие большие любители поболтать, и время от времени бормотал что-то себе под нос, чтобы показать, что я слушаю его.

Мы подъехали к аэропорту значительно раньше положенного времени. У шлагбаума стоял часовой. Дежурный капрал просто очаровал меня своим усердием и доскональностью проверки наших пропусков. Наконец он открыл шлагбаум и отсалютовал нам на прощание.

В то время иногда случалось, что посторонние лица проникали в лагеря и на военные объекты, показав пропуск, подписанный «Адольф Гитлер». Редакция одной из газет, увлекшись трюкачеством, нарядила своего сотрудника в полную форму штурмовика и отправила на Уайтхолл. Никто не обратил на него внимания, за исключением нескольких преисполненных чувства долга солдат, которые салютовали новоиспеченному штурмовику, приняв его за офицера армии «Свободной Франции». Бдительность никогда не была отличительной чертой англичан.

Машина подъехала к фасаду красивого, типично английского загородного особняка, расположенного на краю аэродрома на площадке, обнесенной забором из колючей проволоки. Позднее я узнал, что в начале войны взлетные полосы аэродрома были увеличены, и в связи с этим пришлось конфисковать этот особняк с прилегавшим к нему участком земли. Начальник авиабазы занял дом под свой штаб и квартиру, оставив лишь пару комнат для офицерского собрания, посещавшегося преимущественно старшими офицерами. Летчики помоложе предусмотрительно расположили свою клубную комнату подальше от штаба и ушей начальства.

На всякий случай я прибыл на аэродром за добрых полчаса до прибытия самолета из Лиссабона. Войдя в дом, я попросил вестового проводить меня к начальнику авиабазы. Последний уже ждал и приветливо поздоровался. Едва успев усадить меня, он заказал по телефону чай — универсальное английское средство от всех недугов. Я подозревал, что предстоящее чаепитие являлось для него средством отвлечься от обычных обязанностей. Он принимал у себя представителя профессии «плаща и кинжала», как часто называют разведку и контрразведку, и знал к тому же, что вскоре на аэродром прибудет важный беженец. Все это, вместе взятое, далеко выходило за рамки обычной монотонной деятельности начальника авиабазы.

В нашей работе привыкаешь почти бессознательно анализировать незнакомых людей и оценивать их личные качества. Я не проговорил с начальником авиабазы и пяти минут, как почувствовал, что уже знаю наиболее ярко выраженные черты его характера. Это был человек лет сорока, с редеющими волосами и глубокими морщинами вокруг рта и глаз, которые выдавали его беспокойный характер. Он носил над левым грудным карманом формы нашивку пилота, но не имел ни одной планки орденов или медалей. Казалось маловероятным, чтобы на третьем году войны офицер-летчик действующей армии стал подполковником, не будучи награжденным крестом «За летные боевые заслуги». Поэтому я решил, что хозяин дома — кадровый офицер ВВС, перешагнувший к началу войны установленный возрастной предел для летной работы и поэтому ставший штабистом.

В английских ВВС сложилась практика сохранять на каждой авиабазе постоянный персонал, в обязанности которого входила охрана территории, техническое обслуживание самолетов, организация питания и административного обслуживания находившихся на базе летных подразделений. Между экипажами прибывавших на базу самолетов и постоянным личным составом авиабазы часто возникали трения. Начальник авиабазы отвечал за поддержание дисциплины всего личного состава. И это была нелегкая задача. Начальнику авиабазы нередко приходилось иметь дело с горячими парнями, среди которых попадались равные ему, а иногда и старше его по званию. Многие, вероятно, смотрели на него как на старого пингвина — птицу, имеющую крылья, но не способную летать.

Мне показалось, что работа на авиабазе угнетала подполковника Гоукинса. Держался он дружелюбно, но был крайне нервозен, неожиданно пустился в длинные рассуждения о недостойном поведении некоторых молодых пилотов, упомянул об их диких развлечениях вечерами в офицерском клубе. По словам Гоукинса, молодые пилоты «в его время» не осмеливались сказать и слова в офицерском собрании, пока один из старших по рангу не заговаривал с ними. А сейчас не успел парень стать пилотом, как уже щеголяет с нашивками капитана. В старое время (он чуть было не сказал «в доброе старое время») требовались годы, чтобы получить очередное звание.

Я тактично попытался заметить, что быстрота продвижения по службе вызвана высоким процентом потерь, и никто не позавидует мимолетному веселью молодого парня и его званию, когда шансы на длительное наслаждение тем и другим невелики. Гоукинс вежливо, но с нервной решительностью отверг мою теорию.

Во время нашей беседы он то и дело вскакивал, подходил к окну, которое выходило на одну из главных посадочных полос, и выглядывал, очевидно, на случай, если самолет из Лиссабона появится неожиданно. Гоукинс был сильно возбужден. Он беспрестанно глядел на часы и дважды звонил на контрольную вышку, чтобы выяснить, нет ли новостей о самолете. Было мучительно больно наблюдать за ним, и я очень обрадовался, когда, наконец, зазвонил телефон и дежурный с контрольной вышки доложил, что самолет над аэродромом и совершит посадку приблизительно через три минуты.

Прибывшие самолеты останавливались в дальнем конце аэродрома. Гоукинс сказал мне, что там стоит служебная машина, которая доставит моего гостя и других пассажиров в офицерскую комнату.

Мы с Гоукинсом стояли на крыльце дома и смотрели на яркое весеннее солнце, ожидая подхода машины. Наконец она остановилась в нескольких метрах от нас, и из нее вышли четверо. Первым был, как я полагал, представитель дипломатического ведомства. Об этом свидетельствовал черный котелок того типа; который обычно называют «Антони Иден» и который, можно сказать, является отличительным признаком старших по рангу чиновников министерства иностранных дел. Как бы подчеркивая свое положение, этот человек нес солидный черный портфель. За ним из машины вышли миловидная девушка с длинными светлыми волосами, немногим старше двадцати лет, и пожилой, респектабельного вида мужчина, который несколько чопорно выпрямился и с покровительственным видом взял девушку под руку. Последним был смущенный человек средних лет с бумажным коричневым свертком в руке. Это, без сомнения, был Альберт.

Спускаясь по лестнице ему навстречу, я не мог удержаться от взгляда на странную пару — молодую привлекательную девушку и старика. Характер моей работы развивает зрительную память на лица. В какой-то момент мне вдруг показалось, что где-то я уже видел лицо этого старика. Я мог видеть его и в общественных местах, и на газетной фотографии. Старик, видимо, был важной персоной, а повелительный вид, с которым он держался и щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание Гоукинса, сразу давал понять, что гордости ему не занимать. В этот самый момент пришла на помощь память. Да, конечно! В счастливые мирные дни я видел в газетах фото этого старика, стоявшего в королевской ложе на ипподроме в Аскоте и присутствовавшего на церемониях двора. Он носил титул пэра и пользовался известностью благодаря своему огромному богатству и древнему роду. Ради сохранения чести этой семьи будем называть его в дальнейшем герцогом Монмутом.

Идя навстречу Альберту, я невольно спросил себя: с какой стати пожилой аристократ и молодая девушка путешествовали вместе, и к тому же из Лиссабона в Лондон? Может быть, она его племянница? В годы войны видные представители общества, особенно аристократы, выполняя те или иные официальные поручения, нанимали своих же родственников в качестве младших сотрудников собственного штата и брали их с собой в различные поездки. Однако, увидев интимный жест, с которым старик взял девушку под руку, я понял, что их отношения строились не на кровном родстве, а на иной основе. Вспомнились услышанные в клубах Пиккадилли рассказы о «подвигах» герцога, не упускавшего случая приволокнуться. В молодости он был участником по меньшей мере двух больших скандалов, а репутация дамского угодника сохранялась за ним и в зрелые годы. Однако эта сторона его жизни меня не интересовала. Меня беспокоили вопросы безопасности вообще и Альберта — в частности.

Дипломат уехал на черной правительственной машине, стоявшей рядом с моей штабной машиной защитного цвета. Гоукинс пошел представиться герцогу и его спутнице, в то время как я жал руку смущенному Альберту. Мы покинули остальных у дверей офицерского собрания и направились в небольшую приемную, которую начальник авиабазы предоставил в мое распоряжение. Следуя установившейся практике, я проверил документы человека, известного мне по имени Альберт, включая письмо нашего посольства в Лиссабоне. С помощью нескольких осторожных вопросов я убедился в достоверности слов Альберта о нем самом. Он быстро доказал, что он именно тот, за кого мы его принимаем, и мы перешли к разговору об обстановке в Голландии, о положении и моральном состоянии различных групп движения Сопротивления, о нумерации и дислокации немецких воинских частей. Альберт действительно располагал довольно интересной информацией, однако первый, поверхностный опрос не выявил ничего такого, что требовало бы срочного решения. Альберт, конечно, имел возможность уточнить данные, которыми мы располагали, и помочь нам проверить различные гипотезы. Вот, пожалуй, и все. Послышался стук в дверь, и вошел вестовой Гоукинса. Он извинился за вторжение, и сказал, что начальник авиабазы хочет срочно со мной переговорить и приглашает меня к себе. Я был раздосадован тем, что нас прервали, извинился перед Альбертом и пошел за вестовым. Переступив порог кабинета Гоукинса, я сразу понял, что попал в самый разгар спора. Краснолицый герцог стоял рядом со столом, возвышаясь над несчастным Гоукинсом, который весь ушел в кресло, чтобы увернуться от словесной атаки. Хорошенькая блондинка стояла у окна и наблюдала за происходящим. Видя, что количество слушателей увеличилось, герцог снова перешел в наступление.

— Это сущий скандал! — кричал он, ударяя кулаком по столу. — Уж не сомневаетесь ли вы в достоверности моих слов, сэр? Мисс Дикстра — мой давнишний друг. Я (при этом для большего эффекта он ударил себя в грудь) ручаюсь за ее доброе имя. Вы слышите меня, сэр? Клянусь богом, если вы не позволите нам сию же минуту продолжить наш путь, вы снова услышите оба мне!

— В чем дело? — спросил я. Гоукинс попросил извинения у исходившего пеной представителя благородного сословия, схватил меня за руку и потащил из комнаты в коридор. Захлопнув дверь, он прислонился к стене и вытер платком лоб.

— О бог мой! — простонал Гоукинс. — Все дело в этой голландской куколке, которую он привез с собой, Он клянется, что она старый друг семьи, а я полагаю, что он подцепил ее в Лиссабоне. Бог с ним и с его сексуальными проблемами, я не собираюсь разбираться в них.

Но, видите ли, у нее нет ни удостоверения личности, ни паспорта. Она вполне может оказаться очаровательной шпионкой. Ей-богу, я не знаю, как поступить. Если я отпущу их, и она окажется подозрительной личностью или даже шпионкой, меня ждет военный трибунал. Если же я задержу их и выяснится, что она вне подозрений, старый герцог добьется, чтобы мою башку приготовили ему вместо бифштекса на обед.

— Вы, по крайней мере, допросили ее? — спросил я.

— Конечно. Но она говорит только по-голландски, а я этого языка не знаю. Это тот самый случай, который не предусмотрен в учебниках по летному делу.

Мне стало искренне жаль попавшего в переплет начальника авиабазы. Он действительно оказался в весьма необычном для него положении. Поскольку опрос Альберта был почти закончен, я решил прийти на помощь Гоукинсу.

— Вы не против моего вмешательства? Я ведь говорю по-голландски, и одна из моих функций состоит в опросе прибывающих иностранцев.

— О, я так надеялся, что вы предложите это! — Гоукинс облегченно вздохнул. — Я буду вам чрезвычайно благодарен, если вы поможете мне найти выход. Но во имя всех святых, сделайте это как можно быстрее! Старик уже угрожал позвонить своему другу Уинстону и еще бог весть кому. Он лопнет от бешенства, если мы его долго задержим!

Мы вернулись в комнату. Я представился герцогу, показав удостоверение и заявив также, что в мои обязанности входит опрос его спутницы. Его светлость нашел новый объект для проклятий. Тяжело дыша, он повернулся ко мне, как слон, готовящийся к нападению. Прежде всего он пожелал узнать, за кого я себя принимаю, и сказал, что я не иначе как мелкий бюрократ, пытающийся показать свою власть. Герцог добавил, что ручается за мисс Дикстру, и пригрозил проучить меня за недоверие столь важной персоне, как он.

Я стоял и выжидал, когда иссякнет поток гневных излияний. Это был не первый случай, когда на меня кричали. В конце концов, запас проклятий истощается даже у самого красноречивого и самого разгневанного человека.

Через некоторое время герцог немного успокоился. Получив, наконец, возможность говорить, я повторил, что мы находимся на территории, принадлежащей военному ведомству, и что я являюсь офицером, выполняющим свой долг. Никто не сможет выехать с территории аэродрома, пока я не побеседую с мисс Дикстрой, и, чем дольше его светлость будет задерживать эту беседу, тем дольше всем нам придется ждать. Я сказал также, что, если он хочет возбудить против меня жалобу в официальном порядке, я охотно сообщу ему свое имя, звание и регистрационный номер, но не двинусь с места, пока не опрошу его спутницу.

Лицо герцога побагровело. Вены на лбу вздулись. Он выпалил еще одну тираду, на этот раз пройдясь по моему, с его точки зрения, сомнительному прошлому и еще более сомнительному будущему. Наконец он иссяк. Перестав кричать, герцог заявил, что готов ждать только пять минут, пока я буду говорить с мисс Дикстрой, и что рассчитывает получить письменное извинение от меня и начальника авиабазы, когда мы убедимся в своей ошибке.

По моему знаку Гоукинс увел герцога в офицерскую комнату, где, как я надеялся, хорошая порция коньяку поможет смягчить его задетую гордость. Я вернулся в приемную, где сидел Альберт, быстро объяснил ему создавшееся положение и попросил еще немного подождать. Затем написал короткую депешу о прибытии и встрече Альберта, сообщив, что ничего срочного нет. Телефонист аэродрома тут же начал диктовать это сообщение по телефону, снабженному шифратором.

Покончив со всем этим, я, не теряя времени, вернулся в кабинет начальника авиабазы, где под охраной находилась Дикстра. Я предложил ей сесть у стола, а сам расположился в кресле напротив. Дикстра, безусловно, была красива. Женщины-блондинки северных широт часто обладают холодным совершенством черт лица, однако облик Дикстры даже в минуты спокойствия не мог скрыть присущей ей живости и теплоты. Завязался разговор на голландском языке, хотя я сильно подозревал, что английский язык она знает значительно лучше, чем показала в беседе с Гоукинсом.

В работе контрразведчика внутренние предчувствия иногда приводят к серьезным ошибкам, и поэтому нельзя слишком полагаться на внешний вид собеседника.

Мне приходилось встречать людей с отталкивающей внешностью, которые, тем не менее, были честными и благородными. И в то же время одной из самых бессердечных известных мне убийц была маленькая женщина с большими голубыми глазами.

Что-то в облике мисс Дикстры настораживало меня. Она выглядела чересчур холеной и изнеженной, чтобы можно было поверить ее версии. Трудно, слишком трудно было представить мисс Дикстру связным движения Сопротивления, только что проделавшим тяжелый путь пешком. После нескольких трафаретных вопросов я попросил мисс Дикстру рассказать о себе. Она отвечала просто и, казалось, была откровенной. Работала мисс Дикстра в Амстердаме секретарем руководителя экспортно-импортной фирмы. Приход немцев в 1940 году привел к сокращению дел и закрытию фирмы. Ее хозяин, отчасти из патриотических побуждений, отчасти из-за мести нацистам, разорившим его, стал активным участником движения Сопротивления. Ей было тогда всего девятнадцать лет. Она призналась, что не испытывала слишком большой неприязни к немцам, но ей нравился хозяин, а в деятельности движения Сопротивления было что-то романтическое. В результате она стала связным между двумя независимыми группами Сопротивления в Амстердаме, одной из которых руководил бывший хозяин фирмы. Все происходившее вокруг сильно походило на рассказы о шпионах, которые ей приходилось читать.

Немцы закрыли большую часть увеселительных учреждений Амстердама, оставив открытыми только несколько дансингов, да и то ради развлечения своих военнослужащих. Дикстра очень любила танцевать и ходила в дансинг вместе с одной своей подругой два-три раза в неделю. Они садились за столик в ожидании приглашений на танец.

Каждый раз, когда Дикстра отправлялась на танцы, хозяин сообщал ей пароль на вечер. Как правило, это была простая фраза, но выбранная с таким расчетом, чтобы ее не мог случайно произнести посторонний человек. Она никогда не знала, кто из многих возможных партнеров окажется представителем движения Сопротивления до тех пор, пока в вихре танца он не произносил как бы невзначай безобидно звучащий пароль. Тогда она в свою очередь передавала партнеру поручение хозяина. Такой кавалер никогда не повторял своего приглашения на танец и тем более не пытался назначить ей свидание. У них было принято, как заявила мне Дикстра с оттенком превосходства, не интересоваться другими членами организации. Таким образом, у каждого оказывалось меньше секретов, которые в случае провала могли бы стать достоянием врага.

В течение приблизительно полутора лет она выполняла свои обязанности, находясь в относительной безопасности. Но постепенно гестаповцы смыкали кольцо вокруг находившихся в полном неведении ее хозяина и его помощников. Как-то утром, когда Дикстра собиралась идти на работу, в дверь комнаты кто-то торопливо постучал. Она открыла и увидела взволнованное лицо Антона. Под этой кличкой скрывался друг хозяина и один из активных участников их группы. Антон рассказал, что хозяин и все остальные арестованы гестапо, а ему удалось избежать ареста только потому, что он в эту ночь не ночевал дома. Теперь возникла опасность, что рано или поздно кто-нибудь из арестованных «расколется», и тогда им несдобровать, а поэтому необходимо скрыться, и притом немедленно. Времени на сборы и нежные прощания не оставалось. Антон уже давно поддерживал связь с организатором побегов и знал, куда нужно обратиться за помощью. Дикстра схватила сумочку и выбежала из дому с Антоном, бросив на произвол судьбы милую ее сердцу квартирку и все свое имущество. Они отправились по адресу, который привел их к обветшалому складу. Там Антон познакомил Дикстру с человеком по имени Билли. Как выяснилось, Билли работал в группе, тесно связанной с группой, которой руководил бывший хозяин Дикстры. Теперь над Билли также нависла угроза ареста, и он собирался бежать из Голландии. Билли не возражал, чтобы Антон и Дикстра присоединились к нему: чем больше беглецов, тем больше шансов на благополучный исход побега.

Ночью, продолжала свой рассказ Дикстра, они начали свое путешествие. Их передавали от одного проводника к другому. Окольным путем, через Брюссель, они добрались до Парижа. Из Парижа на поезде доехали до Лиона, где остановились на несколько дней Затем снова путь на юг на автобусах и, наконец, пешком до Пиренеев. Там они связались с контрабандистом из страны басков, который знал все тропы и переходы через горы. С его помощью, страдая от сильного холода — перевалы ранней весной были еще покрыты снегом, — они пробились через горную цепь. Наконец наступил момент, когда они пересекли границу и оказались в Испании.

Пока рассказ Дикстры выглядел довольно правдоподобным. Я уже знал из других источников, что ячейку, которой руководил хозяин Дикстры в Амстердаме, раскрыло гестапо. Было даже известно, что Антон и Билли выбрались из Голландии одним из маршрутов, использовавшихся для побегов. Мы знали все об их продвижении до Лиона. Затем следы терялись. Ни один из наших агентов не упоминал о том, что Антона и Билли сопровождала девушка, но это не могло служить основанием для обвинения Дикстры во лжи. Наспех закодированные и в считанные минуты переданные радиограммы редко содержали все подробности, и имя Дикстры, менее видного участника группы из трех беглецов, вполне могло быть опущено.

Я начал расспрашивать ее более подробно о маршруте и о проводниках, которые сопровождали группу. Дикстра отвечала быстро и уверенно, но по мере того как картина бегства вырисовывалась во всех подробностях, какое-то странное ощущение овладевало мной. Каждый из упомянутых маршрутов и агентов-связников был недавно раскрыт немцами, причем провал лионской группы произошел через день или два после того, как по ее маршруту прошли Дикстра и ее товарищи. Все это, конечно, могло быть серией несчастливых совпадений, но нельзя было исключать и того, что Дикстра вообще не проследовала этим путем. Штаб гестапо мог ее тщательно проинструктировать, после того как необходимые сведения были выжаты из несчастных пленников, которые пытались бежать этим путем.

Мой следующий вопрос был прерван стуком в дверь. Гоукинс просунул голову, пробормотал извинение и спросил, не могу ли я выйти к нему на минуту в коридор. Пришлось сдержаться, чтобы не ответить ему резко. Как, черт побери, можно вести серьезный допрос, будучи ограниченным во времени и постоянно прерываясь!

Гоукинс был до того напуган и взволнован, что боялся собственной тени, и все же я предпочел бы, чтобы он не наступал мне все время на пятки.

Когда я вышел из кабинета, Гоукинс метался по коридору в состоянии сильного беспокойства. Он умолял меня поторопиться и поскорее кончить беседу с Дикстрой. У герцога начался очередной приступ бешенства, и на этот раз он позвонил по телефону начальнику штаба ВВС. Он, казалось, знал по именам всех больших начальников и клялся позвонить всем своим знакомым и пожаловаться на крайне оскорбительный прием, который оказали ему и его спутнице.

— Во имя всего самого дорогого вам, — умоляюще произнес Гоукинс, — побыстрее кончайте это дело. Если мы не выпроводим их через несколько минут, и вы и я можем попасть под трибунал! Для вас служба в армии — дело временное, а для меня это карьера. У меня жена и двое детей.

— Послушайте, — сказал я, — мне жаль, что вы оказались в такой переделке, но вам ничего не остается, как поводить за нос этого старого кота еще некоторое время. Мне нужно закончить допрос, а это не значит задать пару банальных вопросов. К тому же я не могу прервать уже начатое дело.

— Как долго, вы полагаете, это может продолжаться? — умоляюще проговорил Гоукинс.

Я пожал плечами.

— Трудно сказать. Самый длительный, известный мне, допрос продолжался три с половиной недели!

— О боже! — Большего сказать Гоукинс не мог. Он прислонился к стене коридора и вытер платком мокрое от пота лицо. — Что же мне сказать герцогу? — жалобно спросил он, направляясь в офицерскую комнату.

Я не мог не улыбнуться ему вслед. Извинившись перед Дикстрой, попросил ее продолжить рассказ от того момента, когда она со своими спутниками достигла территории Испании.

Дальше рассказывать оставалось уже немного. После пересечения границы группа направилась пешком на юго-запад в направлении Португалии. Испания считалась нейтральной, но они, тем не менее, должны были быть начеку. Поэтому днем они, как правило, лежали в засаде, а передвигались ночью, причем пешком, за исключением короткого отрезка пути, когда им удалось украсть два велосипеда. Члены группы по очереди проехали на них около тридцати или сорока километров, пока обе машины не сломались.

— Что случилось с вашими спутниками? — спросил я. — Антон и Билли все еще в Лиссабоне?

— Нет, — ответила она. — Несчастные! Им так и не удалось добраться туда.

— Как так? — не выдержал я.

— Потрясающая удача сопутствовала нам. Еще два-три дня — и мы были бы в безопасности, по ту сторону португальской границы. Как я вам уже говорила, шли мы ночью, и однажды случилось так, что мы сбились с пути. Конечно, нам следовало бы переждать до рассвета. Но очевидно, проделав без затруднений большой путь, мы недооценили грозившей нам опасности.

— Что вы хотите этим сказать?

— После того как мы сбились с пути, Антон решил постучаться в один дом и навести справки. Билли сначала возражал, но Антон убедил его в том, что риска, собственно, никакого нет. Меня они оставили на дороге, за плетнем. Оказалось, что Антон и Билли выбрали дом, который был занят местным полицейским отрядом. Вопрос Антона о дороге в Португалию вызвал подозрение у открывшего дверь жандарма. Обоих моих спутников тотчас же арестовали. Я слышала крики и шум, но ничего не могла сделать. Если бы я попыталась помочь им, то сейчас не стояла бы перед вами. Около часа я пряталась за забором, а потом решила идти дальше. Бедняги! Их схватили на последнем участке пути. Я до сих пор ругаю себя за то, что не остановила их! — В глазах Дикстры стояли слезы.

Я размышлял. Усталые люди иногда совершают неразумные поступки, а сознание, что цель фактически достигнута, может придать излишнюю самоуверенность. Но в то же время мне показалось странным, что два опытных бойца Сопротивления, прошедшие более тысячи километров, в конце путешествия сбились с пути и рискнули постучаться в незнакомую дверь.

— Когда это случилось? — спросил я.

— Прошу меня извинить, — ответила Дикстра, — но за это короткое время произошло так много событий, что я потеряла счет дням. Дайте сосчитать. Сегодня четырнадцатое, не так ли? Значит, это было девять, нет, десять дней назад. Четвертого числа!

— Когда же вы прибыли в Лиссабон?

— Через три дня после этого. Как раз неделю назад.

— А это все откуда? — Я показал на ее изысканный костюм и модную шляпку. — Вы несли это с собой?

— Конечно, нет, — отрезала Дикстра, смущенно улыбнувшись. — Когда я добралась до Лиссабона, вся моя одежда превратилась в лохмотья. На следующий день я случайно встретила герцога, старого друга моей семьи. Он сжалился надо мной и великодушно купил все новое.

— Это действительно великодушно, — пробормотал я. — Но где же все-таки вы встретили его?

— В холле гостиницы «Авиз». Он снимал там номер и как раз выходил из гостиницы, когда увидел меня.

Я знал, что гостиница «Авиз» была, пожалуй, самым роскошным отелем во всем Лиссабоне и самым подходящим местом для таких людей, как герцог. Но сюда вряд ли приходили беженцы. Даже бомбежки не могли заставить «Клариджес» и «Ритц» (фешенебельные гостиницы Лондона) широко открыть свои двери случайным людям. Война прошла мимо Лиссабона, и социальные стандарты должны были соблюдаться там так же строго, как и в довоенном Лондоне. Я сомневался в том, что одинокая девушка в лохмотьях могла войти в такую гостиницу, как «Авиз», минуя бдительное око швейцара. К тому же что было делать беженке в фешенебельной гостинице без гроша в кармане?

Я уже собрался расспросить Дикстру обо всем этом, как в дверь снова постучали. На этот раз Гоукинс послал вестового, чтобы вызвать меня. Но это уже граничило с нелепостью. Как я мог сконцентрировать внимание на допросе, который требовал большого умственного напряжения, когда меня так часто отвлекали?

Гневные изречения, которые я уготовил Гоукинсу, выходя из кабинета, исчезли при одном виде его удрученного лица. Он выглядел совершенно обезумевшим и сказал мне, что герцог вне себя от ярости, снова звонил в Уайтхолл и жаловался, что его заставляют ждать. Герцог рявкал в телефонную трубку с такой силой, что Гоукинс, находившийся в соседней комнате, слышал, как он говорил о «вообразивших бог весть что бюрократах» и «кровожадных слюнтяях», которые считают себя вправе задержать лицо, выполняющее ответственное поручение.

— Я должен вам заявить, Пинто, — сказал Гоукинс, — что больше ждать не могу. Вы допрашиваете эту девицу добрых полчаса. Вы, конечно, уже можете сказать, все у нее в порядке или нет? Помимо всего прочего, если бы она была шпионкой, герцог никогда не связался бы с ней. Почему бы нам не отпустить их обоих подобру-поздорову? Ведь если мы не отпустим их через несколько минут, и вы и я можем подавать прошение об отставке, пока его не потребовали у нас сверху!

— Мне очень жаль, — спокойно ответил я, — но дело следует довести до конца. В рассказе этой девицы есть какая-то фальшь.

— Вы можете доказать это уже сейчас?

— Нет еще.

— Тогда, умоляю, торопитесь! И что вас только принесло сюда сегодня?

— Позвольте напомнить, что именно вы просили моей помощи. — Тон моего голоса был довольно резким. — Кроме того, чем дольше мы стоим и продолжаем этот ребяческий спор, тем нетерпеливее будет герцог!

Прежде чем Гоукинс успел что-либо ответить, из офицерской комнаты в конце коридора послышался крик герцога. Рычание, напоминавшее стоны голодного льва, видимо, означало, что его светлость готовится к новой вспышке бешенства. Гоукинс, подобно напуганному зайцу, бросился прочь. Я повернулся, ударился носком ботинка о пожарное ведро, стоявшее рядом, подскочил от боли и выругался. Но тут меня осенила новая мысль.

Войдя в кабинет и усевшись, я несколько минут смотрел на Дикстру, не говоря ни слова. Затем сказал:

— Итак, давайте уточним. Вы пересекли испанскую границу около двух месяцев назад?

— Да.

— И прибыли в Лиссабон через шесть недель?

— Да.

— Это значит, что вы прошли около тысячи километров за шесть недель, приблизительно по сто пятьдесят километров в неделю?

— Да. Но как я вам уже говорила однажды, мы украли велосипеды и ехали на них, пока они не сломались.

— Хорошо. Но, тем не менее, большую часть пути вы шли пешком?

— Да.

— Хорошо. Разуйтесь! — приказал я.

Дикстра была так удивлена, что повиновалась. Быстро выпалив: «Извините», я нагнулся и ощупал ступню ее правой ноги сквозь тонкий шелковый чулок. Она смотрела на меня удивленными глазами и, очевидно, подумала, что я схожу с ума.

— Мисс Дикстра, — проговорил я резко, — это не ноги человека, который только что прошел около тысячи километров за шесть недель и износил подошвы на башмаках до такого состояния, что они стали не толще бумажного листа. У солдата-пехотинца кожа затвердевает вокруг пяток и на ступне. Ваши ноги нежны, как у ребенка. Вы прибыли в Лиссабон на мягком сиденье немецкой штабной машины, а не на этих маленьких, изнеженных ножках!

Дикстра поняла, что проиграла. Она попробовала было отшутиться, но я, не отвечая, продолжал насмешливо смотреть на ее ноги. Наконец она сдалась и призналась во всем. Оказывается, она полюбила лейтенанта немецкой разведки и под его влиянием согласилась работать на нацистов. До гитлеровской разведки дошел слух, что герцог Монмут прилетит в Лиссабон по поручению международного Красного Креста. Разведка и раньше знала о его слабости к хорошеньким девушкам и о том, что до войны у него было несколько видных друзей в Голландии. План абвера состоял в следующем: Дикстра должна была завязать знакомство с герцогом, представившись ему дальней родственницей одного из его друзей. Антон и Билли действительно были схвачены незадолго до этого вблизи Лиона. Если бы Дикстра сказала герцогу, что она лишь сопровождала Антона и Билли во время побега из Голландии, и умолчала про французскую часть маршрута, то она не только завоевала бы симпатии герцога, но и имела бы готовую и прочную легенду к моменту допроса по прибытии в Англию. Абверовцы полагали, что в случае поручительства герцога ее опрос контрразведкой будет носить поверхностный характер.

Я вызвал герцога и начальника авиабазы. Первый ворвался в разгневанном состоянии, но, прежде чем он успел выразить кипевшие в нем чувства, мне удалось сказать:

— Ваша спутница, старый друг семьи, только что призналась в том, что является германским агентом. Мы задержим ее здесь, пока ее признание не будет написано и заверено, а затем она будет направлена в Лондон. Вам же может быть предъявлено обвинение в содействии ее преступным замыслам, но я не намерен арестовывать вас. Предлагаю вам проследовать домой и считать себя находящимся под домашним арестом, пока это дело не будет закончено. Вам, возможно, придется сдать паспорт, и я прошу вас не покидать Лондон без дополнительного уведомления.

Наступила тишина, которая обычно бывает перед взрывом бомбы. Но на этот раз дело ограничилось негромким хлопком: его светлость герцог Монмут покорно вышел из комнаты.

На этом история кончается. Насколько мне известно, Дикстра не была отдана под суд. Обвинение против нее содержало мало фактов, и представители высших кругов, возможно, сочли неразумным привлекать во время войны главу благородного рода к суду в качестве соучастника в деле по обвинению в шпионаже. Дикстру интернировали до конца войны, а затем переправили в Голландию. Там она должна была предстать перед голландским судом за преступления против своего народа.

Герцог, конечно, не был виновен в попытке помочь шпионке. Подобно многим мужчинам, он поверил хорошенькому личику и невинно звучащему рассказу. Но я полагаю, он усвоил этот урок.

Последнее слово в этой истории принадлежит вздохнувшему с облегчением Гоукинсу, который, провожая меня и Альберта, сказал:

— Итак, я теперь знаю, что означают буквы В. О. Ч. (весьма ответственный человек): это, скорее, «весьма опрометчивый человек».

Как только противник раскрыл метод ведения разведки, от него следует немедленно отказаться. Это один из первых постулатов, который необходимо усвоить. Насколько бы хитроумным ни был замысел и каким бы надежным он ни казался раньше, его следует отбросить в ту секунду, когда секрет перестает быть секретом.

Подготовка агента требует многих месяцев и даже лет. Подвергать ненужному риску смелого и умного человека равносильно бесцельной потере драгоценного времени и усилий, не говоря уж о бессмысленной жертве.

В течение двух мировых войн немецкая разведка славилась тщательностью и доскональностью разработки своих операций. Она часто шла на преодоление бесконечных трудностей с целью подготовки агента и его документации в соответствии с выбранной легендой и поручаемым заданием. Примером является известное дело Ван дер Кибома. Абвер снабдил его костюмом из английской ткани и даже английского пошива; его удостоверение личности точно соответствовало оригиналу по цвету и имело необходимые отметки. Если бы наша контрразведка не получила заранее сведений о предстоящем прибытии его, он легко мог бы слиться с разношерстным населением Англии военного времени.

Если у германской разведки и был недостаток, то это прежде всего приверженность к «массовому производству». Агенты назубок знали свои задачи, однако не уделялось достаточного внимания развитию инициативы или быстрой реакции на неожиданно возникающую ситуацию. К тому же абвер упрямо слишком часто пользовался такими методами, которые давно были разоблачены нашей контрразведкой.

Эти замечания служат предисловием к одному из самых трудных дел, которым мне пришлось заниматься. События, описанные ниже, относятся к истории Корнелиса Верлупа.

В конце октября 1944 года я был руководителем миссии голландской контрразведки при штабе верховного главнокомандующего союзными войсками и находился в Эйндховене. В стране, бывшей четыре года под оккупацией и внезапно оказавшейся освобожденной, происходят странные вещи. Потоком поступают сообщения о случаях сотрудничества с врагами, начиная с самых открытых и откровенных и кончая дико фантастическими, обычно порождаемыми стремлением расплатиться за старые обиды.

Представители общественности сталкиваются с одной из самых трудных проблем, когда они становятся свидетелями оккупации противником их города или района. Возьмите, к примеру, местного врача. Является ли его долгом оставаться на своем посту и помогать больным, хотя это означает, что ему придется следовать инструкциям и приказам военного коменданта? Или же он должен уйти в подполье и предоставить больных самим себе? А что тогда делать священнику или бургомистру? Должны ли они оставаться на своих постах, рискуя впоследствии быть обвиненными в сотрудничестве с врагами? Или, напротив, являясь патриотами, должны бросить людей на произвол судьбы? На все эти вопросы не может быть готового ответа. Каждый гражданин, оказавшись лицом к лицу с жестокой действительностью, порожденной оккупацией родины врагом, должен сам найти ответ на подобные вопросы. Трудно приходится тем, кто выбирает путь, осуждаемый обществом.

Я же, находясь в Эйндховене, занимался поисками правильного пути в лабиринте обвинений и контробвинений, пытался раскрыть, кто предатель, а кто патриот. Пришлось просеивать и проверять факты в пользу обвинений и оправданий, выявлять мотивы, которыми руководствовались в своих действиях обвинители и обвиняемые. Это была изнурительная работа.

Однажды мне пришлось встретиться с человеком по имени Хендрик. Он руководил группой движения Сопротивления около трех лет и показал себя активным борцом и ярым противником нацистов. Это был человек среднего роста, с невероятно широкими плечами и огромными ручищами. Я давно уже вышел из категории легкого веса, но чувствовал, что в схватке он смог бы поднять меня и переломить мне спину с такой же легкостью, с какой крестьянин отворачивает голову цыпленку. Однажды вместе с другими членами группы движения Сопротивления Хендрик попал в засаду, организованную гестаповцами, и был арестован. Два дня спустя Хендрику удалось бежать (он убил охранника), но гестаповцы успели навсегда изуродовать его, раздробив коленную чашечку ударами каучуковой дубинки. Их усилия заставить его говорить оказались; безуспешными.

Я встретился с Хендриком вскоре после прибытия в Эйндховен, Этот патриот за свои геройские дела был достоин награды. Руководимая Хендриком группа являлась постоянным источником беспокойства для немцев и приковала к району своих операций целую немецкую бригаду. Это в значительной степени способствовало успешному наступлению союзников. На Хендрика можно было положиться в трудную минуту, суждениям его можно было доверять. И вот он-то и сидел передо мной и разоблачал одного из членов своей группы.

Хендрик явно не испытывал удовольствия от предпринятого шага. В своей огромной руке он держал короткую узловатую трубку и, рассказывая, вертел ею так, что, казалось, она вот-вот треснет. Он уже назвал мне имя человека, которого считал предателем: Корнелис Верлуп. Кроме того, он привел факты, вызвавшие у него подозрения.

Я должен был проверить обоснованность его обвинений.

— Как давно вы знакомы с этим Верлупом? — спросил я.

— Фактически всю жизнь, — проворчал Хендрик. — Мой отец был близким другом его отца. Я на добрых десять-двенадцать лет старше Корнелиса и знаю его с того самого времени, когда он под стол пешком ходил.

— Значит, сейчас ему около двадцати пяти?

— Немного больше. Ведь мне почти сорок.

— Когда он вступил в вашу группу?

— Два-три года назад. В середине сорок второго.

— И в то время у вас не было оснований подозревать его в чем-либо?

— Простите, полковник, — он улыбнулся в первый раз с начала нашей беседы, — но мы вряд ли приняли бы его, если бы у нас были подозрения.

— Не обязательно, — заметил я, — в Англии существует поговорка: преступника можно отпустить на длину веревки, которой хватит ему, чтобы повеситься. Мне известны случаи, когда лицам, в отношении которых существовали подозрения, поручали серьезные задания, но за ними тщательно следили.

— Но только не в нашей группе, — резко ответил Хендрик. — Мы с большой тщательностью проверяли новичков, прежде чем включить их в группу.

— Хорошо, А в чем заключались обязанности Верлупа?

— Его обычные повседневные обязанности или же его задачи в движении Сопротивления?

— Нет, его повседневная работа.

— После окончания школы Корнелис работал в нашем городе на большом радиозаводе. Искусный умелец, он, должно быть, хорошо показал себя на работе, потому что в начале войны его произвели в мастера.

— После вступления в город нацисты, по-видимому, первым делом заняли завод?

— Да. Именно так. Они перевели завод на производство запчастей для танков и самолетов.

— Значит, Верлуп работал на нацистов и под их наблюдением более четырех лет?

— Да. Но в интересах справедливости следует заметить, что половина трудящегося населения города работала на этом радиозаводе. Не пойти работать на завод — значило умереть с голоду. Я не ставил бы ему это в вину.

— В любом случае, как вы только что сказали, до момента вступления в вашу группу поведение Верлупа было безупречным. Что же тогда заставило вас заподозрить его в предательстве?

Хендрик пожал плечами.

— Я не могу рассказать о каком-то из ряда вон выходящем случае, но множество мелких фактов, вместе взятых, представляются мне солидным основанием.

— Расскажите хотя бы о некоторых из этих фактов.

— Прежде всего следует сказать, что служба безопасности у нацистов всегда была начеку. Ночью у них были посты во всех наиболее важных пунктах — на мостах, у ворот радиозавода, в железнодорожном депо. К тому же ночью нельзя было пройти и десяти метров, чтобы не натолкнуться на немецкий патруль.

— Ну и что же?

— Так вот, когда бы ни выходил Верлуп на задание, как это ни странно, но каким-то таинственным образом немцы исчезали. Мы уже знали, что если Верлуп принимал участие в операции, то она походила на воскресную прогулку.

— Есть люди более удачливые и менее удачливые, — заметил я. — Мне приходилось наблюдать это раньше.

Хендрик кивнул с мрачным видом.

— Да. Так и мы думали. Если становилось известно, что Верлуп идет на выполнение задания, все члены группы добровольно вызывались идти вместе с ним, Ребята смотрели на него как на талисман, приносящий счастье.

— Вы полагаете, что он заранее доносил нацистам о предстоящей операции, и они оставляли в покое группу, в которой он участвовал?

— Да, именно так.

— Но ведь у вас нет никаких доказательств, — заметил я. — Могло быть и простое совпадение.

— Может быть. Но имели место и обратные факты. Верлуп никогда не участвовал в вылазках, которые оканчивались неудачей.

— А почему он не участвовал?

— У него всегда находился какой-нибудь предлог — сильный кашель, простуда или что-либо подобное. Корнелис помешан на своем здоровье. Постоянно пичкает себя таблетками, мажется мазями и йодом при каждой царапине, а уж если заболит живот, то без доктора он не обойдется. В голосе Хендрика звучало презрение, которое может испытывать смелый человек по отношению к неженке и слюнтяю.

— Но ведь только кашель не мог служить основанием для отказа Корнелиса от участия в той или иной операции? Он мог быть болен гораздо серьезнее. А вообще говоря, нельзя объявлять человека вражеским агентом только из-за того, что он заботится о своем здоровье.

— Но разве вас не удивляет, что операции, в которых он участвовал, заканчивались удачно, а группы, уходившие на выполнение задания без него, попадали в засаду? И так каждый раз. Разве это не подозрительно?

— Подозрительно. В этом я с вами согласен, однако это не является доказательством его вины.

— Хорошо. А история с мостом?

— С каким мостом?

— Разве я не рассказал вам об этом? На расстоянии пяти километров к востоку от города железная дорога входит в длинную лощину, а шоссе пересекает ее по большому каменному мосту. Мы получили приказ взорвать мост. Замысел состоял в том, что обрушившийся мост заблокирует железную дорогу на долгий срок. Союзники рассчитывали таким образом помешать переброске немецких подкреплений в Голландию и Бельгию. Английская авиация предприняла несколько попыток бомбардировать мост, но они окончились неудачей. Район был буквально усеян зенитными орудиями, и их огонь оказался слишком интенсивным, чтобы английские самолеты могли пробиться к объекту. Вот тогда-то мы и получили задание попытаться взорвать мост.

Трудные задания мы обычно брали на себя по очереди, и случилось так, что на этот раз черед выпал Корнелису. Он повел ребят в ту ночь, и они, черт возьми, взорвали мост.

— И после всего этого вы подозреваете в нем предателя? — спросил я с нескрываемым недоверием.

— Это был не тот мост. Небольшой пешеходный мостик неподалеку от основного. Нацисты расчистили завал к середине следующего дня. Естественно, после этого они удвоили и даже утроили посты на основном мосту, и у нас уже не было шансов осуществить внезапное нападение на него.

— А что же сказал по этому поводу Верлуп? Вы, вероятно, допрашивали его?

— Еще бы не допрашивали! У него нашлась масса извинений и уверток: ночь оказалась темной, ошиблись в расчете расстояния, не было времени убедиться в точности места с обеих сторон моста, а в темноте он походил на основной.

— Могло ли это быть естественной ошибкой? — спросил я.

— Мне хочется быть справедливым, — проговорил он. — Поверьте, очень неприятно обвинять одного из своих ребят, тем более парня, которого я знаю с мальчишеских лет. Такая ошибка возможна. Я полагаю, что Верлуп волновался или в темноте сбился с пути и принял один мост за другой. В отдельности этот факт я бы мог расценивать как ошибку, но если иметь в виду и другие странные события, то виновника можно назвать только предателем!

— Мне, пожалуй, имеет смысл посмотреть на этого Верлупа и побеседовать с ним.

— Вы очень обязали бы меня, полковник, — сказал Хендрик. — Если сочтете его невиновным, я первый пожму ему руку. В душе я даже надеюсь, что он не виноват.

Нехорошо подозревать одного из своих. Но если вы докажете его вину, все должны знать об этом. О суде не беспокойтесь. Мы все уладим без шума.

Невольным движением Хендрик протянул над столом свои сильные руки. Я внутренне содрогнулся. Такой, как он, не пощадит предателя.

— Если Верлуп виновен, он предстанет перед судом. — Голос мой был суров. — Я не могу допустить самоуправства.

Хендрик смущенно улыбнулся.

— Простите, полковник, — проговорил он, — я забыл, что закон снова восторжествовал на нашей земле. Могу ли я сказать Верлупу, что вы хотите видеть его?

— Нет, пожалуй, не надо. Если он знает о ваших подозрениях, это только насторожит его. Скажите, известно ему и другим о действительных задачах моей работы?

— Я думаю, об этом мало кто знает.

— Тогда объявим, что я составляю доклад для верховного командования союзников в Европе о деятельности голландского движения Сопротивления. В общем, это не так далеко от истины. Мне, естественно, придется встретиться со всеми теми, кто принимал активное участие в движении Сопротивления в районе Эйндховена. Если я приглашу Верлупа, будем надеяться, что он расценит это как обычный опрос.

Хендрик согласился.

— Это должно получиться. Так я объявлю об этом, если вы не возражаете? — сказал мне Хендрик.

— Да, конечно.

Хендрик поднялся, почти раздавил мою руку в прощальном пожатии и захромал к двери.

С целью маскировки возникшего замысла я провел несколько бесед с участниками местного движения Сопротивления. Наконец спустя примерно неделю пришла очередь Корнелиса Верлупа представить информацию для моего «отчета» верховному командованию союзников в Европе. Однако план, который мы разработали с Хендриком, и который предназначался для усыпления бдительности Верлупа, осуществить так, как нам хотелось, не удалось. Накануне того дня, когда Верлуп должен был появиться у меня, я получил совершенно секретное сообщение от моего коллеги, работавшего офицером связи в штабе верховного командования. В сообщении говорилось следующее: один из старших офицеров немецкой контрразведки, который недавно был схвачен, заявил, что в районе Эйндховена он был связан с неким Корнелисом Верлупом. Сообщение содержало также указание допросить Верлупа и держать его под строгим арестом до тех пор, пока обстоятельства дела не выяснятся полностью.

На следующий день Верлупа арестовали и доставили в мой временный рабочий кабинет. Сообщение из штаба подтверждало самые худшие подозрения Хендрика, и, тем не менее, я по-прежнему хотел отнестись к делу без предубеждения. Война еще не кончилась, и немцы могли надеяться когда-нибудь снова захватить Эйндховен. Было бы глупо ждать, что офицер немецкой контрразведки выдаст свои действительные контакты в этом районе. Он мог узнать имя Верлупа случайно, из списков рабочих радиозавода, где Верлуп играл далеко не последнюю роль. Действия офицера могли оказаться частью плана скрыть действительные факты и попытаться направить усилия нашей контрразведки по ложному следу, возбудив подозрения в отношении невиновного человека. Дело велось в соответствии с обычной практикой. Верлупа тщательно обыскали. Изъятые у него вещи лежали теперь передо мной, а сам он ожидал допроса под стражей в соседней комнате.

Я давно уже усвоил правило, что перед началом допроса следует самым внимательным образом изучить вещи подозреваемого. Содержимое карманов может дать представление о характере, привычках и образе жизни человека. Если, например, он носит при себе расческу, пару карманных ножниц и пилку, то нетрудно догадаться, что он заботится о своем внешнем виде и, может быть, даже тщеславен. Наличие порнографических открыток в бумажнике, очевидно, свидетельствует о неудовлетворенности семейной жизнью, и человек, ведущий допрос, должен помнить об этом, определяя направление допроса. Но еще важнее найти улики, указывающие на способ связи с противником. Шпионаж теряет всякий смысл, если шпион лишен возможности передавать по назначению добываемую информацию.

И вот передо мной личные вещи Верлупа. Это самые обычные предметы личного обихода. Я на всякий случай разобрал дешевую авторучку, заглянул в колпачок и внутреннюю часть корпуса, но они не содержали ничего подозрительного. Довольно грязный носовой платок не походил на замаскированную географическую карту, а мелкие купюры денег, составлявшие довольно скромную сумму, даже при исследовании под сильным светом не обнаружили никаких секретных знаков. В ручных часах Верлупа распространенной голландской модели, после того как я в поисках секретов и условностей проколол булавкой ремешок, снял стекло и вынул механизм, также не удалось найти ничего такого, что подтверждало бы подозрения. Потрепанный кожаный бумажник помимо денег содержал удостоверение личности, фотографию улыбающейся женщины с ребенком, пару почтовых марок и записную книжку с календарем. Записная книжка заинтересовала меня. На каждой ее странице вплоть до переживаемой нами недели были сделаны пометки, которые походили на своеобразный код. Во время допроса я решил сконцентрировать внимание на этой книжке, но позже выяснилось, что это была тактическая ошибка. Помимо перечисленных вещей Верлуп имел еще коробку спичек.

Большая часть утреннего времени ушла на рассмотрение этих скромных пожитков Верлупа. Я распорядился, чтобы ему пораньше дали обед, подкрепился сам и назначил начало допроса на час дня.

Верлуп вошел в комнату, а охрана осталась в коридоре. Я указал Верлупу на стул по другую сторону стола и несколько мгновений разглядывал его.

Это был парень лет тридцати с приятным лицом и прямым взглядом. Он обладал хорошей выправкой и выглядел физически тренированным человеком. Я уже знал от Хендрика, что Верлуп заботился о своем здоровье, и по тем немногим движениям, которые он проделал в моей комнате, было нетрудно распознать в нем атлета. Я протянул через стол пачку сигарет, но он отказался. Пока я прикуривал, Верлуп разразился страстной речью. Он был возмущен тем, что арестован своими же, как он выразился, средь бела дня, в своем собственном доме, на глазах у удивленных соседей.

— Вы знаете, что грязь пристает, — сказал Верлуп. — Я уверен в своей невиновности, и вы также скоро поймете это. Но что подумают товарищи? Они теперь будут показывать на меня пальцами и шушукаться за моей спиной!

— Это не настоящие товарищи, если они готовы поверить в худшее, — заметил я. — Не беспокойтесь, Верлуп, если вы невиновны, как утверждаете, мы позаботимся, чтобы об этом стало известно достаточно широко.

— В чем же меня обвиняют? — спросил он. — Именно меня, и никого другого! Если бы я слонялся по округе, ничего не делая, это еще можно было бы понять. Но ведь я участвовал в движении Сопротивления, много раз рисковал жизнью, и вот вам благодарность! Почему вы не обратитесь к нашему руководителю, самому Хендрику? Это хороший парень. Он наверняка подтвердит, что я честно выполнял свой долг.

Я подавил в себе невольную усмешку и промолчал, дав Верлупу возможность выговориться. Когда же он начал повторяться, я прервал его.

— Послушайте, Верлуп, чем скорее мы начнем говорить о деле, тем скорее вы сможете доказать свою невиновность. Так почему бы вам не рассказать о себе, о вашей работе, о том, как вы присоединились к движению Сопротивления, а также о других вещах и событиях, которые вы сочтете, имеющими значение. Спешить нам некуда, но и терять времени не стоит.

Верлуп снова начал говорить, и слова полились неудержимым потоком.

Верлуп рассказал мне, что в школе много занимался легкой атлетикой, завоевал несколько медалей в беге на средние дистанции, хорошо плавал и в этом виде спорта защищал на соревнованиях честь своего округа.

Верлуп заявил с усмешкой, что никогда не преуспевал в умственной работе, но зато был сноровистым и интересовался законами электричества еще мальчишкой. По этой причине после окончания школы в 1932 году он направил свои стопы на радиозавод. Работал старательно. Вскоре был замечен администрацией и повышен в должности. Ко времени женитьбы (1939 год), как раз перед началом войны, едва достигнув двадцати четырех лет, он был назначен цеховым старостой. В сороковом году у него родилась дочь. Он продолжал работать на заводе и после оккупации Голландии немцами.

— Почему вы не пошли на военную службу в тридцать девятом году, будучи физически крепким парнем? — прервал я Верлупа. — Известно, что Голландия вначале не вступала в войну, но армия укреплялась и нуждалась в добровольцах.

— Это, может быть, звучит не очень патриотично, — с усмешкой проговорил Верлуп, — но я думал (и многие тогда так считали), что война нас не коснется. Кроме того, прошло всего каких-нибудь два месяца, как я женился и получил хорошую работу.

Это был откровенный ответ. В начале войны часто можно было услышать: «Дела остаются делами». Люди слишком поздно понимали, что принесла с собой война, нередко после того, как они начинали чувствовать горечь поражения в результате германского блицкрига.

— Вы только что сказали, что присоединились к движению Сопротивления в сорок втором году, то есть два года спустя с момента оккупации страны нацистами. Почему с таким опозданием?

Верлуп пожал плечами.

— Поставьте себя на мое место, — сказал он. — Я не хотел осложнений. Ведь на руках у меня были жена и маленькая дочка. Я знал, что немцы плохо обошлись со многими людьми, но жизнь есть жизнь. Что же касается меня, то нацистские хозяева завода вели себя корректно. Кроме всего прочего, я не считал, что проявил себя менее патриотично, чем другие. Не я, так другой оказался бы на моем месте на заводе. При хорошей работе хозяева иногда выдавали премию: мы получали купон на масло или сахар. О таких вещах приходится думать, когда на руках жена и ребенок.

Верлуп, очевидно, заметил выражение моего лица, так как тут же добавил:

— Не поймите меня превратно. Я никогда не вступал на путь помощи немцам. Выполнял свою работу, и только. Видимо, я не был рожден героем. Моим принципом всегда было — живи и дай жить другим.

Я только кивнул головой, ничего не сказав в ответ, но в душе я не винил Верлупа. Человеку, не испытавшему всех ужасов оккупации, легко прийти к выводу, что каждый гражданин обязан взяться за оружие ради защиты отечества. Но при этом часто забывают о вероятной судьбе его семьи.

Помедлив немного, я спросил:

— Каким же обрядом вы вступили в движение Сопротивления?

— Как это ни странно, но именно жена убедила меня в необходимости этого. Руководитель группы (его звали Хендрик), в которую я в конце концов вступил, уже несколько раз предлагал мне присоединиться к ним. Он знал, что характер работы позволяет мне свободно передвигаться по заводу, и рассчитывал, что я помогу группе организовать саботаж или собрать нужную информацию. Я сразу сказал, что саботаж исключается. У немцев была хорошо разработанная система контроля, и им не потребовалось бы много времени, чтобы определить, какой цех завода несет ответственность за брак в лампах или переключателях. Я прямо заявил Хендрику, что, попытайся я совершить что-либо подобное, немцы изловят меня за пару дней. Но я согласился ставить его в известность, когда какая-либо специальная партия оборудования будет готовиться к отправке с завода. Если он вместе со своими ребятами взорвет это оборудование, когда оно уже ждет отправки и находится в грузовых вагонах, меня это не будет касаться.

— Так вы начали передавать информацию движению Сопротивления?

— Да. Так продолжалось несколько месяцев. Одно цеплялось за другое. Однажды ночью они решили взорвать одну из лабораторий, где испытывалось сверхсекретное оборудование. Я лучше многих других знал завод, как и маршруты немецких патрулей, поэтому-то они и выбрали меня в проводники. Никогда в жизни не испытывал я такого страха, как в тот раз!

Я начинал постепенно симпатизировать Верлупу. Его ребяческая усмешка была заразительной, и если раньше я усматривал тщеславие в его отношении к физической подготовке, то теперь его признание, что он не был прирожденным смельчаком, подкупило меня.

— Итак, к концу сорок второго года вы стали полноправным членом группы Сопротивления. Согласно сведениям, которыми я располагаю, вам везло. Каждый раз, когда вы уходили на задание, немецкие патрули, которыми кишела местность, не мешали группе. В тех же случаях, когда вы пропускали операцию, группа, посланная на ее выполнение, попадала в засаду. Как вы это объясните?

Верлуп развел руками:

— Как я могу объяснить? Это одно из тех явлений, которые не поддаются объяснению. Почему некоторые люди выигрывают в карты, а другие всегда проигрывают? Это уж как кому повезет. Я знаю, что это порождает разного рода слухи.

— А что вы скажете по поводу пропущенных вами операций? Мне рассказывали, что пустяковый кашель или легкая простуда подчас служили для вас поводом отказаться от участия в той или иной операции.

— Это тоже верно. Послушайте, полковник, я не знаю, участвовали ли вы когда-нибудь в ночных вылазках. Так вот. Предположим, вы стоите в темноте, сдерживая дыхание. Вы слышите малейший шорох, похожий то на скрип солдатского сапога, то на шуршание ремня винтовки, взятой наперевес. А вы стоите, как статуя, и молите бога, чтобы ничто не выдало вашего присутствия. И вот если какой-нибудь идиот начнет чихать или кашлять в самый ответственный момент, то все пропало. Одно покашливание может выдать десятерых, поверьте мне. Я никогда не взял бы с собой человека, страдающего кашлем. Вы со мной согласны?

— Это разумно, — заметил я, ловя себя на мысли, что соглашаюсь с Верлупом. — Но я слышал и другое. О взрыве моста, но не того, который следовало уничтожить.

Верлуп покраснел.

— Я не знаю, кто вам рассказывал об этом, — сказал он с сердцем, — но, во всяком случае, этот человек не может быть моим другом. Действительно, я взорвал не тот мост, но это не дает оснований заподозрить во мне немецкого агента. И все же я взорвал мост. Иногда самолеты бросают бомбы мимо цели. Разве членов экипажа такого самолета можно назвать шпионами?

Я не мог ответить на этот вопрос, к тому же Верлуп поразил меня своей прямотой и убедительностью ответов. Он признался, что далек от того, чтобы быть героем, и все же выполнял задания честно. Может быть, Хендрик ошибся в своих подозрениях? Хендрик был человеком другого склада, и, может быть, то обстоятельство, что Верлуп представлялся ему недостаточно смелым, заводило Хендрика слишком далеко в его оценках. Раздумывая над этим, я взял еще одну сигарету и протянул пачку Верлупу. Он улыбнулся и жестом руки отказался: — Спасибо, не курю.

— Извините, я все забываю. Вы, наверное, считаете, что курить вредно?

Пачка сигарет лежала поверх его бумажника. Я взял бумажник и вынул фотографию. — Ваши жена и дочь?

— Да, — ответил он с гордостью.

— Дружная семья. А это что? — я показал на прямоугольную белую карточку с печатными знаками на одной из сторон. В углу была фотография Верлупа с подписью.

— Это мой заводской пропуск. У большинства рабочих зеленые пропуска для входа через главные ворота, а у меня специальный — белый, который давал мне право проходить в большую часть цехов завода.

— Так. — Теперь я решил пустить в ход свой главный козырь. Взяв в руки карманную книжку-календарь, я стал перелистывать страницы, наблюдая при этом за выражением лица Верлупа, которое оставалось равнодушным. — На каждой странице группы цифр, — заметил я. — Смотрите, здесь шестьдесят шесть и пять десятых, затем шестьдесят два и шестнадцать. На следующей странице шестьдесят шесть и четыре десятых, шестьдесят четыре и снова шестнадцать и так далее. Можете объяснить значение этих цифр?

Верлуп взял календарь у меня из рук и стал просматривать его. Через несколько минут, к моему удивлению, он расхохотался.

— Прошу меня извинить, — сказал он, видя мое удивление, — я не должен был так смеяться. Я понимаю, что вы предполагаете, но это не то, уверяю вас. Это не шифр для связи с немцами. Все значительно проще. Каждый день после гимнастики или плавания я проверял свой вес, пульс и частоту дыхания. Шестьдесят шесть и пять десятых означает шестьдесят шесть с половиной килограммов, шестьдесят два — пульс в этот день, а шестнадцать — число дыханий в минуту. Вот и все.

Мне ничего не оставалось, как засмеяться вместе с ним.

Рассматривая записную книжку, я положил сигарету в консервную банку, служившую пепельницей. Взяв сигарету снова, я с досадой обнаружил, что она погасла. Не раздумывая, я протянул руку к коробку спичек, лежавшему среди вещей Верлупа, и тут случайно заметил на лице Верлупа волнение. Я взвесил коробок на руке и встряхнул его так, что содержимое загремело, как погремушка. Тогда я открыл коробку и разложил спички на столе. У Верлупа, казалось, остановилось дыхание.

Я положил спички в ряд. Их было около дюжины. На первый взгляд все они казались одинаковыми, но, приглядевшись внимательнее, я увидел, что головки четырех из них были более бледного оттенка, чем остальные. Я посмотрел Верлупу в глаза и сказал:

— Я расскажу вам одну небольшую историю. Года два назад два брата, голландцы, пристали на лодке к побережью Англии. В Голландии они умышленно создали себе репутацию лиц, сочувствующих Германии, и после соответствующей подготовки были направлены гестаповцами в Англию со шпионским заданием. Им приказали выдать себя за беженцев, а после получения разрешения английских властей на проживание в Англии направлять немецкой разведке требуемую информацию. К несчастью для врага, оба голландца оказались настоящими патриотами. Они обманули немцев. В качестве доказательства своей искренности они показали нам хитроумный метод передачи информации, которому их обучили. Нужно ли мне рассказывать вам об этом методе?

— Как хотите. — Верлуп пожал плечами. — Хотя я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.

— Немного терпения. Дело в том, что у братьев было несколько коробков спичек. Одни спички были настоящими, другие — поддельными. Головки последних были сделаны из специального химического состава, который после смачивания позволял наносить тайнопись. Такие спички походили на настоящие, если не считать, что головки их были немного бледнее по цвету, как вот эти четыре. Давайте попробуем эту спичку. Странно: она не зажигается. Или, может быть, она сослужила свою службу? Вы могли использовать пропуск, который вам выдали немцы, и записать на чистой стороне его подробности о действиях групп Сопротивления с помощью одной из этих специальных спичек. Вам достаточно было вручить пропуск охраннику, входя в засекреченный цех завода. Когда же вы выходили из цеха, он возвращал вам его. Не так ли было дело, Верлуп?

Я откинулся на спинку стула и наблюдал за Верлупом. Он беспрестанно моргал и делал странные глотательные движения. Я продолжал смотреть на него, перебирая спички. Он, как загипнотизированный, впился взглядом в мою руку и через две-три минуты, как говорится, «раскололся».

Верлуп рассказал все. Он действительно присоединился к движению Сопротивления, и в основном потому, что жена непрерывно язвила по его адресу. В конце концов Верлуп вступил в группу, но душа его не лежала к подобной работе, и вскоре он совсем пал духом. Он рассказал обо всем нацистам, выторговав себе жизнь за информацию о деятельности группы движения Сопротивления. Немцы предложили ему остаться в группе Хендрика, но устроили так, что при проведении операций с его участием засады не организовывались. Они даже разрешили Верлупу взорвать маленький мост, чтобы он мог доказать своим товарищам по группе Сопротивления, что выполнил свой долг до конца.

Когда человек «раскалывается» по-настоящему, он, как правило, рассказывает значительно больше того, что ожидаешь услышать. Стремясь продемонстрировать свою искренность и облегчить тяжесть вины, Верлуп выдал сведения, явившиеся ключом к раскрытию другого предателя. Но это уже другая история. Сам Верлуп предстал перед судом в Голландии как предатель и шпион. Каким-то чудом он избежал смертной казни и был осужден на пожизненное тюремное заключение.

Верлуп был разоблачен по двум причинам: во-первых, он имел при себе спички, хотя и не курил; во-вторых, хозяева Верлупа неосмотрительно продолжали пользоваться методом связи, который давно был раскрыт нами.

В конце 1944 года после неудачи англичан с внезапной высадкой десанта у Арнема военные действия снова приняли позиционный характер, и с наступлением зимы продвижение союзных войск замедлилось. Линия фронта почти замерзла в буквальном и переносном смысле. Пока наступавшие колонны союзников продвигались вперед в других странах, народ Голландии должен был ждать своей очереди освобождения. Когда фронт стал более или менее стабильным, голландским патриотам, находившимся в немецком тылу, пришлось самим проявлять инициативу, если они не хотели сидеть сложа руки. В тот период до шестидесяти человек ежедневно пробирались через позиции немецких частей и сдавались первому попавшемуся английскому или канадскому патрулю. Независимо от места пересечения линии фронта все перебежчики проходили проверку.

По прибытии каждый перебежчик после обыска подвергался тщательному допросу. Многие перебежчики были в высшей степени возмущены таким обращением, И действительно, это было обидно патриотам, рисковавшим головой ради оказания помощи союзникам. Мне приходилось объяснять им, что работа разведки подобна решению задачи со многими неизвестными. Каждый перебежчик мог обладать крупинками информации о немецких воинских частях и их оборонительных позициях. Перебежчику и в голову не приходило, что подобные сведения представляют ценность и что их следует сообщить кому следует. Тем же из нас, кто из обрывков пытался создать общую картину, часто не хватало небольшого факта, известного незадачливому перебежчику.

Я сознавал, что немецкая разведка все еще функционировала, но подчеркивать это в беседах с перебежчиками мне представлялось не очень уместным. И все же среди множества беженцев, являвшихся подлинными патриотами, могли быть немецкие шпионы. Абвер в начале войны часто прибегал к такому методу засылки шпионов в Англию, а ведь тогда сделать это было гораздо труднее, чем сейчас. Не было сомнений в том, что немецкое командование попытается использовать в своих интересах такую возможность для проникновения в тыл союзников.

В тот день, когда началась история, о которой я хочу рассказать, прибыло более трех десятков перебежчиков. Моему помощнику и мне пришлось потратить немало времени, чтобы выполнить намеченную нами программу. Полдень наступил раньше, чем мы успели просмотреть личные вещи перебежчиков. Это были самые обычные мелочи, которые человек, как правило, носит с собой, — помятая фотография жены или ребенка, ручка, карандаш, перочинный нож, часы. У некоторых беженцев при себе не было ни гроша, но у большинства среди скромных пожитков мы обнаруживали мелкие суммы.

Две кучки вещей выделялись на общем фоне. В одной был бумажник с двадцатью хрустящими кредитками по двадцать пять гульденов каждая. На противоположном конце стола красовалась другая коллекция вещей, и среди них тоже бумажник, который на этот раз содержал пятнадцать новеньких двадцатипятигульденовых ассигнаций. Это обращало на себя внимание. Обладая хорошей памятью на детали, я запомнил серийные номера банкнот первой пачки и был крайне удивлен, увидев, что номера второй являлись продолжением.

Этим открытием я поделился со своим помощником и сказал, что хочу допросить обоих владельцев. Чтобы не возбудить подозрений, я решил допрашивать одного из них четвертым по списку, а другого много позже. Первые три перебежчика, которых я допросил, оказались кристально честными людьми. Они прибыли из одного района, были хорошо знакомы друг другу, а рассказы их подтверждали и дополняли один другой. Я пожал им руки, пожелал успеха в борьбе против нацистов и организовал доставку их в штаб бригады принцессы Ирены, как называлась воинская часть «Свободной Голландии», сражавшаяся в составе войск 21-й группы армий.

Наступил черед владельца двадцати свеженьких, хрустящих бумажек. Это был крепкий, свирепого вида мужчина немногим старше тридцати лет. Одежда и общий вид выдавали в нем крестьянина или чернорабочего. Его поломанные ногти и заскорузлые ладони свидетельствовали о том, что орудовать лопатой ему было легче, чем считать деньги.

— Ваше имя? — спросил я, хотя знал его по наклейке на мешке.

— Бакуис-Флинт, сэр.

Для рядового сельскохозяйственного рабочего Голландии было необычно иметь двойную фамилию, но я решил пока оставить этот факт без внимания.

— Откуда прибыли?

— Из Ээмнеса, сэр. Это небольшой город в провинции Утрехт.

— Кем работаете?

— Сельскохозяйственным рабочим, сэр.

— Сколько вам лет? — Тридцать шесть.

Я продолжал задавать ему обычные вопросы о вероисповедании, месте учебы, принадлежности к той или иной политической партии. Попросил назвать девичью фамилию матери, место ее рождения, рассказать о братьях, сестрах и так далее. Иногда удавалось поймать человека, спросив, например, имя сестры отца. Если он имел быструю реакцию, то, не раздумывая, изобретал имя. Если же допрашивающий ставил этот же вопрос спустя пару дней, то испытуемый, ответив уже на сотню или более вопросов, забывал имя, названное им в первом случае. Шпионы часто попадаются на простых, избитых вопросах.

Узнав прошлое Бакуис-Флинта, я спросил его:

— Вы сочувствуете немцам?

Он поспешил выразить свое возмущение:

— Это я-то, сэр? Сочувствую немцам? Да я ненавижу всех их!

— Вы говорите, как настоящий патриот, — заявил я. — А скажите, Бакуис-Флинт, что вы сделали, чтобы доказать свою ненависть к врагам?

— Я вас не понимаю, сэр.

— Тогда ответьте на другой вопрос. Вы были связаны с движением Сопротивления?

— О да, сэр. Теперь я вас понял. Я не люблю хвалиться, но я не был бы здесь, если бы не стремился внести свою лепту в борьбу с бошами.

— Конечно, — сказал я. — Но перед тем как бежать от преследования нацистов, вы помогали движению Сопротивления?

— Конечно, помогал.

— Каким же образом? Флинт ответил не сразу.

— Видите ли, сэр, — начал он, — мне приходилось работать в поле, близ железнодорожной линии. Случалось, что после прохода поезда я опрометью бежал к полотну и ослаблял пару креплений. В результате следующий поезд сходил с рельсов.

— А что, если это был обычный пассажирский поезд с честными голландцами, а не германский военный транспорт?

— Я об этом думал, сэр, — Флинт усмехнулся. — И как правило, заранее убеждался в том, что следующим поездом едут немцы.

— Как же вы выясняли это?

— У меня были свои способы, — проговорил он, снова помедлив с ответом.

— Что же это за способы?

Флинту опять пришлось ломать голову, чтобы найти подходящий ответ. Наконец он сказал:

— Сигнальщик на соседней станции — мой приятель. Он обычно заранее извещал меня.

— Как далеко было до этой станции от того места, где вы работали?

— Километров пять, сэр, может быть, шесть.

— Каким же образом он передавал вам эти сообщения? Ведь он не мог оставить своего поста?

— Я полагаю, что нет, сэр, если вы так считаете. — Как же вы хотите, чтобы я считал?

— Не знаю, сэр. — Бакуис-Флинт выглядел очень несчастным.

В таком же духе допрос продолжался и дальше. Я пришел к мысли, что немцы, должно быть, испытывали крайнюю нехватку в людях, если превращали в своих агентов подобных болванов. Рассказ Флинта был полон несуразности, каждая из которых могла послужить основанием для подозрений. Если бы он был единственным перебежчиком, имевшим при себе крупную сумму денег, то я немедленно арестовал бы его, но я хотел использовать Флинта как возможную приманку для разоблачения его друга, если последний оказался бы более ловким, чем эта мелкая рыбешка.

Решив закончить допрос, я указал на кучу денег на столе и спросил:

— Это ваши?

— Да, сэр.

— Как случилось, что вы имеете при себе столько денег?

— Это мои сбережения за всю жизнь.

— Вы, видимо, копили ваши сбережения не очень-то долго.

— Что вы хотите этим сказать, сэр?

— Деньги выглядят совершенно новыми.

— Видите ли, сэр, — ответил Бакуис-Флинт, — я хранил деньги в надежном месте.

Продолжать эту цепочку вопросов не имело никакого смысла. Рассказ Флинта звучал настолько неубедительно, что в какой-то момент я даже подумал, не может ли все оказаться правдой. Немецкий разведчик, рассуждал я, который завербовал его, без сомнения, снабдил бы его более надежной легендой. Наконец я спросил:

— Знаете ли вы лично кого-либо из тех тридцати — сорока перебежчиков, которые прибыли вместе с вами?

— Нет, сэр, — ответил он без запинки.

— Вы уверены в этом?

— Да, сэр.

Выслушав этот ответ, я повернулся к охране и приказал увести Бакуис-Флинта в соседнюю комнату и запереть его там одного. В голове у меня уже созревал план дальнейших действий. Во всяком случае, два-три часа раздумий в одиночестве дадут моему придурковатому собеседнику возможность поразмыслить над собственной глупостью.

Допрос следующих нескольких человек прошел без инцидентов. Никто из допрашиваемых не испытывал трудностей, доказывая свою честность и объясняя причины перехода линии фронта. Наконец настал черед девятого человека, который, как и Бакуис-Флинт, захватил с собой «сбережения всей своей жизни».

Когда он вошел под конвоем ко мне в кабинет, я сразу понял, что это человек иного склада как в физическом, так, очевидно, и в умственном отношении.

На мои вопросы он давал быстрые и убедительные ответы. Этого человека звали Ван дер Аа. Он родился в небольшом местечке неподалеку от Ээмнеса в провинции Утрехт, являвшемся также местом жительства Бакуис-Флинта. Ван дер Аа было тридцать два года. Работал он на машиностроительном заводе мастером. Ван дер Аа не был женат, но у меня создалось впечатление, что он постоянно вращался в женском обществе, имел вид самоуверенного человека, а это, как правило, производит впечатление на женщин.

— Ради чего вы рисковали своей жизнью, пробираясь сюда? — спросил я его.

— Чтобы вступить в бригаду принцессы Ирены, сэр.

— Но почему все-таки вы пошли на такой риск? Ведь война кончится через несколько месяцев.

— В том-то и дело, сэр, — поспешил ответить Ван дер Аа. — Откровенно говоря, я мало помогал союзникам. В движении Сопротивления участвовал мало и фактически не совершил ничего существенного. Я думал, что это моя последняя возможность принести движению какую-то пользу.

Ответ был вполне логичный. Обычно человек, критически оценивающий собственные действия, вызывает у допрашивающего симпатию.

— Какую же роль вы играли в Сопротивлении?

— О, сэр! — Он усмехнулся. — Я не был героем. Некоторым моим знакомым ничего так не нравилось, как шляться по ночам, вступая в стычки с немецкими патрулями или ломая их машины. Но я был далек от этого. Я предпочитаю спокойную жизнь. Мальчишкой я очень любил играть в паровозики. Вы понимаете, сэр, что я имею в виду?

— Кажется, понимаю.

— Я поселился у одной вдовы. Дом ее как раз выходил на основную железнодорожную магистраль. Мне удалось добиться того, что она отвела мне самую дальнюю комнату. В свободное от работы время я садился к окну, но на достаточном расстоянии, чтобы никто из прохожих не мог видеть меня, и наблюдал за поездами. В этом месте имелся небольшой подъем, и поезда замедляли ход до такой степени, что я мог сосчитать число вагонов и даже разглядеть, едут ли в поезде военные или гражданские лица. Я делал соответствующие заметки и передавал их одному из товарищей по Сопротивлению.

— Каким образом вы связывались с ним?

— Мы работали на одном заводе. Его станок, как это ни странно, часто ломался, и мне, как мастеру, приходилось налаживать его. Вот так я и передавал эти сведения.

— Вы делали очень важную работу, — заметил я.

— Вам, сэр, вероятно, виднее, как это назвать, — проговорил Ван дер Аа, — но я не хочу, чтобы вы думали, что я стараюсь представить свои действия как нечто выдающееся.

Пока этот человек отвечал на мои вопросы довольно убедительно. Может быть, он только немного перестарался в отрицании своих положительных качеств, но после беззастенчивого хвастовства Флинта это было даже приятно слышаться начал требовать более подробных сведений о количестве поездов, проходивших в час мимо его наблюдательного поста в обоих направлениях, о среднем числе вагонов в составе, проценте товарных поездов и так далее. Я был знаком с данными о движении немецких воинских эшелонов по территории Голландии, и ответы Ван дер Аа соответствовали действительности.

К этому моменту допроса мое мнение о Ван дер Аа раздвоилось. Он мог быть или настоящим голландским патриотом (и в этом случае наличие у него бумажника с новенькими банкнотами могло оказаться случайным совпадением), или хорошо подготовленным шпионом, который совершил роковую ошибку, взяв с собой крупную сумму денег. Сейчас, оглядываясь назад, будет справедливым заметить, что, не будь у Ван дер Аа бумажника с деньгами, я, наверное, принял бы его за патриота.

Я решил изменить направление допроса.

— Скажите, Ван дер Аа, приблизительно сколько времени вы работали в группе движения Сопротивления?

— Немногим более трех лет, сэр.

— За это время вам пришлось встречаться с видными участниками Сопротивления или хотя бы слышать о них?

— Конечно, сэр.

— Назовите, пожалуйста, несколько фамилий. Ван дер Аа задумался.

— Ну, так что же?

— Видите ли, сэр, это не так-то просто сделать. Некоторые из них известны только по кличкам. Есть парень, который называет себя Вильгельмом Теллем. Другой носит прозвище Кинг-Конг. Однако настоящих имен их я не знаю.

— Это не имеет значения. Назовите те имена, которые вы помните.

— Пожалуйста, сэр. Барон ден Текс, Вербек, Флекс, Сандерс, Шунт, Ролафс, Ван Дайк.

Ван дер Аа назвал еще с полдюжины имен. Я знал некоторых из них, и особенно первого — ден Текса, истинного патриота и известного руководителя движения Сопротивления.

Я снова изменил тактику допроса и пустил в ход свой основной козырь:

— Как получилось, что при вас оказался толстый бумажник с новыми банкнотами?

После едва уловимой паузы Ван дер Аа улыбнулся, и лицо его порозовело.

— А-а, чтоб им пусто было! Вы можете назвать меня вором, сэр. Откровенно говоря, я украл эти деньги, перед тем как отправиться в путь. Но, видите ли, сэр, я украл их у самого большого мошенника в нашем городе и к тому же самого активного коллаборациониста, более крупного вы не найдете. Он сотрудничал с немцами с самого их прихода. Когда все мы умирали с голоду, его лавка ломилась от мяса, которое он продавал по цене, доступной лишь только таким, как он сам. Вот я и пришел к выводу, что не следует уходить с пустыми руками. Он нечестно наживал деньги, и я думал, что не погрешу, если избавлю его от какой-то части их.

Ответ был довольно ловким. Человеческая натура такова, что мы скорее верим фактам против человека, нежели фактам в его пользу. Если бы за стеной не было Бакуис-Флинта со второй пачкой денег, я, пожалуй, принял бы объяснение Ван дер Аа без каких-либо сомнений.

— Вам кто-нибудь помогал взять эти деньги «взаймы» у мясника? — спросил я.

— Нет, сэр. Я все сделал один.

На мой взгляд, Ван дер Аа совершил первую оплошность. Если он и Бакуис-Флинт, как я подозревал, договорились между собой, мой вопрос давал Ван дер Аа возможность как бы случайно упомянуть, что ему помогал один человек, с которым он и поделил добычу. Я сделал вид, что слушаю его с полным безразличием, и снова спросил:

— Не можете ли вы еще раз повторить имена известных вам участников движения Сопротивления?

— Конечно, сэр. Дайте только вспомнить. Барон ден Текс, Вербек, Шунт, Ролафс, Сандерс и Ван Дайк. Может быть, я назвал их не в таком порядке, как раньше.

— Верно, — сказал я вслух, а про себя подумал, что на этот раз Ван дер Аа опустил фамилию Флекс. — А теперь расскажите о немецких соединениях, находившихся в районе Ээмнеса в последние недели.

Ван дер Аа отвечал быстро, но с достаточными паузами, которые делали его ответ естественным. К востоку от города располагалась мастерская по ремонту танков, а рядом с ней — артиллерийский склад. Неподалеку был лагерь, в котором, как полагал Ван дер Аа, находилось не больше одной дивизии или пехотная бригада с приданными ей частями. В пяти километрах от города находился аэродром люфтваффе, но немцы им не пользовались.

Я в знак согласия кивнул. Сведения Ван дер Аа совпадали с уже имевшейся у меня информацией. Тогда я сказал:

— Вас, перебежчиков, сегодня утром набралось около сорока. Среди них, наверное, есть люди из вашего района. Скажите, вы знаете кого-нибудь из них?

— Нет, сэр, — не раздумывая, ответил он. — Одного или двух мог видеть когда-нибудь, но среди них нет не только друзей, но даже знакомых. Вы представляете, сэр, обстановку в движении Сопротивления? Чем меньше знает человек, тем меньше смогут узнать немцы, если схватят его. Была у меня пара близких друзей из Ээмнеса, которые состояли в одной группе со мной, а кто еще оказывал сопротивление врагу в нашем районе, я не знаю.

Ответ Ван дер Аа удовлетворил меня. Я похвалил его и предложил сигарету. Затем, разыграв смущение, добавил:

— Простите, Ван дер Аа, но мне начинает изменять память. Раньше я отлично помнил факты, о которых мне рассказывали один раз, а сейчас… — Я замолк и медленно провел рукой по лбу. — Видимо, нужно сделать передышку в работе. Память стала как решето. Вот вы уже два или три раза называли фамилии известных вам участников движения Сопротивления, а я уже успел забыть их. Вас не затруднит снова повторить их?

— Конечно нет, сэр, — сказал он с сочувствием. — Я представляю себе ваше положение. Вам нужен хороший отдых, сэр.

— Вы правы. Но ведь война не будет продолжаться вечно.

— Так вот, сэр… — И он снова повторил фамилии. Нет нужды говорить, что память у меня была далеко не такой дырявой, как я старался внушить Ван дер Аа. Он повторил те же фамилии, но снова опустил фамилию Флекс.

— Благодарю вас, — проговорил я. — Это пока все, что требуется. А теперь попрошу вас посидеть в приемной.

— Мне не придется ждать очень долго, сэр? Хочется как можно скорее вступить в бригаду принцессы Ирены.

— Я не задержу вас ни секундой больше того, чем необходимо. Нужно исполнить несколько формальностей.

Я улыбнулся и пожал ему руку.

После того как Ван дер Аа вместе с конвоиром ушел, я сидел и курил добрых пять минут. В голове созревал план. Я был уже почти уверен в том, что Ван дер Аа и Бакуис-Флинт — немецкие агенты, знающие друг друга, но нужно было найти доказательства этому, заманить их в ловушку и заставить признаться. Прикинув в уме детали плана, я послал за помощником, рассказал ему о своих подозрениях и познакомил с той ролью, которую ему предстояло играть. После ухода помощника я снова вызвал Ван дер Аа.

Он вошел и сел. Его поведение говорило о том, что он насторожен. Видимо, ему показался странным столь быстрый вторичный вызов. Чтобы заставить его отбросить настороженность, я сказал:

— Не согласитесь ли вы помочь мне? Вы, очевидно, настоящий патриот, но у меня есть сильные подозрения в отношении одного парня, который прибыл в одной группе с вами. Вы должны помочь мне разоблачить его.

— Я был бы рад помочь вам, сэр, но, как я говорил, я не знаю никого из тех, кто прибыл в одно время со мной. И все же скажите, что я должен сделать. Я постараюсь вам помочь.

— Ну и прекрасно. Я был уверен, что вы согласитесь. Неприятно обвинять друга, но ведь вы только что снова напомнили мне, что среди прибывших у вас нет друзей. К тому же даже среди друзей долг остается долгом. Оказаться немецким агентом куда неприятнее.

— Вы чертовски правы, сэр, — согласился Ван дер Аа. — Что же мне предстоит сделать?

— О, это очень просто. Прежде всего, посмотрите в смотровую щель в этой стене. Вы увидите человека, сидящего в соседней комнате, но он вас не увидит. Скажите, вы его не знаете?

Ван дер Аа хорошо играл свою роль. Очевидно, и для него было неожиданностью увидеть Бакуис-Флинта, но он ничем не выдал себя.

— Можете положиться на меня, сэр.

Я провел Ван дер Аа в соседнюю комнату, охраняемую снаружи часовым. Бакуис-Флинт вскочил. Наблюдая за выражением их лиц, я произнес:

— Вы оба прибыли из одного района, и, пожалуй, настало время вам познакомиться. Бакуис-Флинт, разрешите представить вам господина Ван дер Аа.

Они пожали друг другу руки, и мне оставалось только восхищаться их самообладанием.

В душе я лелеял надежду, что менее сообразительный Бакуис-Флинт выдаст себя при неожиданной очной ставке, но он проявил лишь умеренный интерес к Ван дер Аа. Я предложил обоим сесть и снова задал Бакуис-Флинту несколько обычных вопросов, касающихся возраста, вероисповедания, образования и политических взглядов. Ван дер Аа внешне казался спокойным, но взгляд его умных глаз то и дело перескакивал с моего лица на Бакуис-Флинта.

Через несколько минут я прекратил вопросы. Найдя в кармане сигареты, я довольно громко спросил, обращаясь к обоим:

— Не хотите ли закурить?

Это был условный сигнал для моего помощника, который все это время стоял за дверью. Он широко распахнул дверь и крикнул:

— Господин Флекс!

Бакуис-Флинт резко вскочил со словами: «Да, сэр!» Комедии пришел конец. Я громко рассмеялся и повернулся к Ван дер Аа, который, несмотря на все свое самообладание, вздрогнул.

— Так, — заметил я, — появляется недостающий Флекс — человек, фамилию которого вы сначала упомянули, а потом почему-то опускали в перечне знакомых.

— Глупая свинья! — злобно прошипел Ван дер Аа. Он понял, что игра окончена.

— Нет, — перебил я, — глупцом оказались вы. Нельзя недооценивать противника. Если уж вы упомянули Флекса один раз, то должны были повторять эту фамилию. Не сделав этого, вы только возбудили у меня подозрение. Во всяком случае, вам нужно было хотя бы ради любопытства сравнить свое снаряжение до прибытия сюда. Вы поделили деньги, полученные у ваших немецких хозяев, и было в высшей степени неостроумным и неосторожным хранить их в бумажниках, тем более что серии банкнот совпадают. Ну-с, джентльмены, кто первый готов сделать полное признание?

Ван дер Аа и Бакуис-Флинт, или, если называть его настоящей фамилией, Флекс, были направлены в штаб и вскоре предстали перед судом. Я не знаю их дальнейшей судьбы, но надеюсь, что они получили по заслугам. Человек недорого стоит, если он готов продаться сам и продать свою родину за пятьдесят английских фунтов или того меньше, даже если они выдаются новенькими, хрустящими банкнотами.

Часто говорят, что мы живем в век специализации. Считается, что человек много не достигнет, если в молодые годы не наметит какого-то определенного пути и не сконцентрирует всех своих способностей в соответствующей области. Покойный К. Б. Фрай может служить образцом всесторонне развитого человека. Он сделал карьеру в Оксфордском университете, выступал в соревнованиях по крикету в составе национальной команды Англии, являлся мировым рекордсменом по прыжкам в длину, видным футболистом, и однажды ему даже предложили занять трон правителей Албании. Такой тип человека вымер, как доисторический мамонт. Древние греки считали, что человек развивается во всех направлениях по мере роста его способностей и возможностей, но их идеал, как и язык Древней Греции, принадлежит прошлому. Так, по крайней мере, учили нас в школе.

Может быть, я представляю собой реликвию прошлой, менее торопливой эпохи. Я не хотел бы прослыть тщеславным, но, обладая врожденной способностью к изучению иностранных языков, в возрасте тридцати лет свободно владел шестью языками и имел достаточное для работы представление еще о семи. По счастливой случайности и опять же благодаря таким унаследованным качествам, как хорошее зрение и отличная координация органов чувств, я смог достичь международного класса в боксе и стрельбе. Мои старания позволили мне успешно играть в бридж с любым партнером и не опасаться проиграть. Оглядываясь назад, я чувствую, что жизнь моя была бы ограниченнее и беднее, если бы я специализировался в какой-то одной области. Может быть, я добился бы большего в этой области, но зато упустил бы многое в других.

Но каковы бы ни были идеалы людей, во время войны человек вынужден специализироваться в какой-то определенной области.

Война стала очень сложной, и в ней нет места всезнайкам. Когда человек вступает в армию, его готовят как пехотинца, артиллериста, сапера, танкиста или специалиста одной из вспомогательных служб. Во время службы в армии военнослужащего могут переводить из одного рода войск в другой. Он даже может оказаться перед необходимостью освоить новую специальность, но принцип выполнения заданий какого-то одного профиля сохраняется прочно. В последней войне было много случаев, когда человек садился не в свои сани. И далеко не всегда это оставалось без отрицательных последствий.

Я знаю, однако, человека лет сорока, у которого отец — англичанин, а мать — француженка. Сам он женился на француженке и жил в Париже вплоть до 1939 года. Со временем он стал помощником управляющего крупной фирмой, производившей автомашины и моторы. Он не только в совершенстве владел французским и английским языками, но и хорошо знал техническую терминологию. В начале войны он бросил работу, продал дом и, воодушевленный стремлением выполнить долг перед своей древней родиной — Англией, переехал с семьей в Лондон. При поступлении добровольцем в английскую армию он перечислил все свои качества и попросил в случае назначения на офицерскую должность снова направить его во Францию вместе с британской экспедиционной армией и сделать офицером связи между британскими и французскими соединениями.

Казалось, невозможно было найти другого такого человека. Он сразу же получил офицерское звание и… был направлен младшим офицером в учебный батальон. Франция уже пала, когда он продолжал бомбардировать военное министерство просьбами о переводе в соответствии с первоначальным предложением.

К счастью для союзников, положение в различных органах разведки в прошлой войне было в целом лучше, чем в приведенном примере. В большинстве случаев люди, знавшие иностранный язык или обстановку в стране, назначались на посты, где они могли с пользой для дела применить свои знания. Многие из нас слышали о сержанте разведывательной службы, который в течение нескольких лет после 1941 года совершенствовал свои знания русского языка. Наконец, успешно сдав все экзамены на переводчика и получив практику в разговорной речи с помощью русского эмигранта-профессора в Оксфорде, он был объявлен годным для работы в аппарате английского военного атташе в Москве. Назначение состоялось через несколько дней. И куда бы, вы думали, его назначили? В полк королевских стрелков в Африке, где местные жители, насколько я помню, говорят на языке суахили! К нашему счастью, такого рода случаи немногочисленны.

Напротив, в органах разведки, особенно в военное время, наблюдается тенденция к узкой специализации. Если того или иного человека брали на работу, например, в контрразведку, то считалось почти невероятным, чтобы позднее его перевели в разведку. Другими словами, охотник за шпионами не мог стать разведчиком в тылу противника. И это понятно. Требуется много времени, чтобы приобрести умение и опыт в трудном деле. И когда человек получает определенную квалификацию, его руководители с большой неохотой расстаются с ним. К тому же тот или иной сотрудник, работая в определенной области, постепенно приобретает специфический образ мышления, соответствующий выполняемым задачам, но мало подходящий для других. Следователь, обладающий способностью критически проанализировать любые показания и извлечь из них хотя бы толику правды, если она там вообще была, вряд ли сможет быстро придумать легенду для самого себя. Для первой задачи требуется аналитическое чутье, для второй — изобретательность и интуиция.

К тому же ни один человек не будет принят на разведывательную работу, если нет полной уверенности в том, что он умеет хранить тайну. Хвастуны и болтуны не только опасны, но их как правило и легко распознать. Секретный агент должен уметь хранить тайну от своих друзей и иногда даже от собственной жены, если он хочет сохранить себе жизнь. Сотрудник разведки быстро привыкает молчать.

Эта система и традиции замечательны применительно к низшим звеньям аппарата, но у меня часто возникала мысль, что во время первой мировой войны, и особенно в период второй, нужно было иметь в руководстве разведки объединенный фонд разведывательных сведений, куда различные органы могли бы направлять добываемую ими информацию.

Такого рода организация, конечно, существовала на бумаге, но мой личный опыт показал, что она почти не использовалась на практике.

Возьмите, к примеру, Францию, на территории которой, благодаря ее стратегическому значению и усиленной концентрации немецких войск, деятельность разведки преследовала особо важные цели. Англичане располагали широкой сетью агентуры, действовавшей под руководством соответствующей секции управления специальных операций.

Части «Сражающейся Франции» под командованием генерала де Голля имели свою собственную агентурную сеть, функционировавшую независимо от управления специальных операций. Когда в Англию стали прибывать крупные контингента американских войск, США создали свою собственную разведку, действовавшую под эгидой управления стратегических служб. И в результате часто случалось, что запрос в отношении определенной информации не только дублировался, но и сплошь да рядом шел по трем каналам, а результатами делились мало. Агент мог добывать важные сведения, которые уже покоились в делах соперничающей разведывательной организации, находящейся на расстоянии меньше километра от Уайтхолла.

Я умышленно пишу о соперничестве, ибо мой опыт показывает, что очень часто разведка одного из союзников боролась не только против нацистов, но и против разведки своих партнеров. Национальная гордость в военное время является благом только до определенного предела. Она не должна приводить к бесцельной трате времени и к риску человеческими жизнями из-за ослиного упрямства и нежелания делиться уже имеющимися сведениями.

Вот вам пример. В 1944 году молодой голландец, некто Пельхор, добрался до Англии на простой шлюпке. Он был причастен к делам организации, обеспечивавшей переброску беженцев морем из Голландии в Англию, однако мотивы, по которым он согласился работать в этой организации, установить было трудно, и существовала большая вероятность того, что он являлся агентом противника. После многочасового допроса я не смог прийти к каким-то определенным выводам о его честности и, действуя по принципу не доверять человеку, если имеются хотя бы малейшие сомнения, дал указание воздержаться от использования Пельхора на любой работе, где он мог соприкасаться с секретной информацией, а также не выпускать его из страны до окончания войны. На следующий год, уже руководя контрразведывательной миссией в Голландии, я снова встретился с Пельхором — в лагере для военнопленных, созданном гестапо. Я тотчас же допросил его и узнал, что вскоре после того, как я дал указание держать его под наблюдением и не выпускать с территории Англии, с ним установили связь представители американского управления стратегических служб. Они подготовили Пельхора и сбросили его как агента в родную Голландию. К счастью для союзников, Пельхор оказался настоящим патриотом. Однако подобный случай легко мог закончиться еще одним делом, известным в английской контрразведке под малоподходящим названием «английская игра».

В «английской игре» предателю удалось проникнуть в группу, состоявшую примерно из пятидесяти голландских агентов; в результате все они были схвачены по прибытии в Голландию. Многих гестапо казнило. В руки врага попала также важная секретная информация. Большого риска, связанного с делом Пельхора, легко можно было избежать, если бы различные органы разведки союзников работали, как говорится, в одной упряжке, а не соперничали друг с другом.

Чтобы стать английским агентом, кандидат должен прежде всего пройти самую жестокую проверку надежности и психологические испытания.

Руководство разведки вполне справедливо прежде всего стремится узнать, какие мотивы побудили добровольца вступить на этот путь. Если оказывалось, что им руководили всего лишь романтические чувства, от услуг такого добровольца вежливо, но твердо отказывались. Человек, которого манит лишь слава, может не проявить достаточной решимости, когда дело примет трудный оборот. Такие люди склонны хвастаться своими приключениями при первой возможности.

Кандидат, отобранный для выполнения секретных заданий, в течение нескольких месяцев должен пройти специальную и нелегкую подготовку вдали от Лондона. Программа подготовки включает прыжки с парашютом, практику обращения с различными видами личного оружия и с взрывчатыми веществами, приобретение навыков по работе со средствами радиосвязи, фотографирование, а также обучение приемам борьбы без применения оружия, то есть бесшумному уничтожению противника. Кроме этого, усиленно изучались все возможные изменения на местности, избранной для будущих действий агента. Безопасность самого агента и жизнь связанных с ним членов группы Сопротивления могла зависеть от такого простого обстоятельства, как знание установленного в данном районе комендантского часа или наличия в продаже определенного сорта сигарет.

Несмотря на строгий отбор и солидную подготовку, процент агентов, схваченных гестапо сразу же после прибытия к месту назначения, считался очень высоким и даже вызывал тревогу. Некоторых выдавали предатели из «пятой колонны»; некоторые попадали в облаву в результате ареста одного из членов группы Сопротивления, который под пытками называл имена своих соратников. Кроме того, руководители разведки подозревали, что какая-то часть агентов провалилась из-за своих собственных ошибок. Например, известен случай с агентом-женщиной, которая собиралась перейти дорогу в одном из французских городов. Она инстинктивно посмотрела сначала направо, как это делают в Англии при существующем там левостороннем движении. На какое-то мгновение она забыла, что на континенте при пересечении улицы нужно смотреть сначала налево. Наблюдательный человек заметил ее ошибку, и это положило конец еще не начавшейся деятельности ее как агента.

Руководству разведки пришло на ум, что наши коллеги по линии контрразведки могут помочь в общей беде. Люди, которые посвятили годы изучению подозреваемых агентов противника, были, очевидно, в состоянии проверить готовность своих агентов и, возможно, могли предложить какие-то средства по устранению выявленных недостатков. Так, однажды утром трое молодых людей вошли ко мне в кабинет в сопровождении своего «опекуна». Последний явно гордился своими подопечными и, казалось, имел для этого все основания.

— Когда они отправляются? — спросил я.

— Послезавтра, — последовал ответ.

— Они будут одеты так же, как сейчас?

— Да.

— Кого им предстоит изображать?

— Бельгийских дельцов или мелких буржуа, не очень богатых, не очень бедных, однако зарабатывающих вполне прилично.

Я кивнул в знак одобрения. Костюмы молодых людей были вполне подходящими: без каких-либо претензий, не очень новые, но и не слишком заношенные. Повинуясь какому-то внутреннему чувству, я подошел к парню, стоявшему ко мне ближе других, засунул руку ему за жилет и выдернул галстук. На обратной стороне его была пришита этикетка магазина: «Сельфридж, Оксфорд-стрит, Лондон, Запад-1».

— Уведите их, — бросил я упавшему духом «опекуну». — Они же не смогут объяснить гестапо, как бельгийский делец умудряется покупать во время войны галстуки на Оксфорд-стрит в Лондоне.

Позднее ко мне привели для испытания еще одного молодого человека. Его легенда предусматривала, что он бежал из Брюсселя при вступлении немцев и провел восемь месяцев на юге Франции, работая в качестве сельскохозяйственного рабочего на цветочной плантации в Грассе. Потом ему осточертела тяжелая физическая работа, и он вернулся в Брюссель.

Этот человек родился и воспитывался в Бельгии, а Брюссель был его родным городом. По приведенной части биографии гестапо ни в чем не смогло бы уличить его. Тогда я попросил его показать мне руки. Концы пальцев мягкие, на коже ладони никаких огрубений, ногти не поломаны. Эти руки никак нельзя было принять за руки человека, занимавшегося тяжелым сельскохозяйственным трудом в течение последних восьми месяцев.

Когда же я начал расспрашивать его о сортах цветов, которые выращивались на плантации, оказалось, что он имеет о них лишь самое общее представление. Как и во всех подобных случаях, мне пришлось вторично направить его на курсы подготовки. Я считал и продолжаю считать трагедией, когда смелые и развитые молодые люди должны подвергать себя ненужному риску из-за отсутствия простейшей подготовки. Мои предварительные замечания, видимо, не создают у читателя сколько-нибудь цельного впечатления. Пусть в таком случае они послужат фоном для моего рассказа о том, как мне, контрразведчику, пришлось играть роль судьи, присяжных заседателей и обвинителя в деле двух подозреваемых агентов — отца и сына.

Однажды утром летом 1942 года у меня в кабинете зазвонил телефон. Знакомый голос не терял времени на любезности:

— Могли бы вы быть на работе сегодня вечером?

— А в чем дело?

— Опять провал на той стороне. — (Он, конечно, имел в виду Голландию.) — Вы слышали о Габриеле?

Я ответил утвердительно.

— Торпедный катер подобрал его у берега сегодня рано утром. Он прибудет в Лондон во второй половине дня и сразу же будет доставлен к вам. Он все расскажет сам. Там что-то не ладится, и вы должны помочь нам разобраться. Хорошо?

— Конечно, — ответил я, зная говорившего и его склонность исключать из разговора словесную шелуху. Задавать в данный момент дополнительные вопросы не имело смысла. Но, положив трубку, я не мог не задуматься о том, что же могло произойти. Провал мог оказаться серьезным. Руководство наверняка не стало бы посылать быстроходный торпедный катер через все Северное море, чтобы только пригласить какого-то голландца на чашку чаю. Снятие человека с голландского берега, который хорошо освещался прожекторами и тщательно охранялся патрульными самолетами и быстроходными сторожевыми катерами, было довольно рискованным предприятием. Очевидно, дело было срочным.

Габриеля я знал только понаслышке. Габриель — это псевдоним бывалого моряка, который в течение двух лет переправлял людей с голландского берега. Это была одна из самых сложных задач, которые только могли выпасть на долю человека в военное время. Каждый метр береговой линии круглосуточно находился под наблюдением, патрули располагались на каждом мысе, с моря проводились регулярные облавы, а все гавани и порты оказались занятыми немецкими войсками. Достать горючее для моторных лодок не представлялось возможным, а каждое суденышко, превосходившее по размерам шлюпку, было не только на примете, но и зарегистрировано. И все же организация Габриеля помогла почти сотне беженцев выбраться из Голландии в течение двух лет.

Юношей Габриель был учеником у мастера по строительству лодок и мелких морских судов. Немцы об этом не знали. Он каким-то чудом чинил старые лодки в скрытом от посторонних глаз месте и даже строил новые из кусков и обломков, которые выкрадывались с территории гавани. Группа Габриеля состояла из людей, вся жизнь которых прошла на море. Они смогли бы провести через Кильский канал любую калошу, если бы получили такое указание. Эта группа являлась мощным оружием в руках союзников, а сейчас переживала трудные минуты.

Габриель, как я узнал, был известен своим религиозным фанатизмом. Рассказывали, что в юности Габриель очень хотел стать священником, но этому помешали недостаток образования и необходимость помогать отцу в хозяйстве. Но с годами Габриель не утратил ни усердия, ни благочестия. Он не пил и не курил и всегда носил с собой библию. Он так часто читал ее, что многие отрывки знал наизусть. Мне говорили, что речь его была насыщена цитатами из Священного писания. Он даже заимствовал из этого писания свой псевдоним. Гордый патриотизм Габриеля был подобен разящему мечу, направленному против нацистов.

Зная обо всем этом по слухам, я с нетерпением ждал встречи с Габриелем. Около шести часов вечера я увидел из окна своего кабинета пыльную штабную машину. Из нее вышли двое мужчин. В одном из них я узнал офицера, прикомандированного к штабу вооруженных сил «Свободной Голландии». Другой, человек низкого роста, средних лет, видимо, и был грозным Габриелем.

Через несколько минут они сидели у меня в кабинете. Какое-то время мы беседовали (по-голландски) на отвлеченные темы. Говорили в основном офицер связи и я. Габриель сидел на краю стула, наклонившись. Он явно сгорал от нетерпения поскорее приступить к делу. Я исподтишка наблюдал за ним.

На Габриеле был старый, замасленный мешковатый костюм. Из-под пиджака выглядывал толстый матросский свитер синего цвета. На голове у него красовалась копна всклокоченных седых волос. Обветренное непогодой лицо покрывала густая сетка глубоких морщин. Самым примечательным в его облике были глаза под густыми бровями, светлые и ясные, как у ребенка.

— Ну, хорошо, — сказал я. — Вы ведь проделали весь этот сложный путь не только для того, чтобы поговорить о погоде. Что же произошло?

— Рассказывайте лучше вы. Эти события касаются в первую очередь вас, — предложил офицер Габриелю.

Рассказ Габриеля походил на многие другие, слышанные мною раньше. Детали, конечно, были иные, но тема та же. Группа Габриеля состояла из двенадцати человек, включая его самого. Из-за особого значения числа «двенадцать» и религиозного усердия руководителя один шутник, входивший в группу, окрестил ее членов «апостолами», и это название осталось за ними, к неудовольствию руководителя. Габриель лично отобрал членов группы из числа людей, которых знал давно и которым полностью доверял.

За два года группа потеряла несколько человек. Один из ее участников утонул во время сильного шторма, другой заболел туберкулезом после многочасового пребывания в холодной воде (лодка его затонула), третий подорвался на морской мине. Каждый новый кандидат отбирался с большой тщательностью. Габриель отверг одного из лучших моряков района только потому, что тот был закоренелым пьяницей. Ведь в пьяном виде человек может выболтать все секреты.

Благодаря осторожности Габриеля группа успешно действовала вплоть до недавнего времени. Группа иногда вступала в непредвиденные стычки с немцами, но, поскольку для боевых операций один и тот же отрезок побережья никогда не использовался дважды и любая операция откладывалась, если поступали предостерегающие сигналы, участники группы не испытывали серьезных беспокойств. И вдруг все изменилось. Однажды ночью, недели три назад, когда лодка с очередной партией беглецов была готова к отплытию и находилась в небольшом заливчике, известном только участникам группы и, может быть, полдюжине бывалых моряков, ее внезапно осветил луч прожектора. Над головами беглецов загремели выстрелы. Лодку окружили незаметно подкравшиеся в темноте солдаты немецких патрулей.

Все беженцы и один из двух сопровождавших их членов группы были задержаны гестаповцами. Согласно плану, двух членов группы, находившихся с беженцами, должен был подобрать в море третий участник операции и вместе с ними на маленькой шлюпке вернуться на голландский берег, после того как лодка беженцев пройдет минные поля. Бежать удалось молодому парню атлетического сложения по фамилии Лёвен, отец которого также был соратником Габриеля по группе «апостолов». Будучи хорошим пловцом, он отплыл около километра в море, повернул и проплыл такое же расстояние параллельно береговой линии, а затем направился к берегу. Немецкий патруль за это время уже ушел из этого района.

Это происшествие уже само по себе явилось большой бедой. Но самое худшее было впереди. На следующей неделе новая лодка, переполненная беженцами, отчалила от заброшенной пристани в другом районе побережья. Она благополучно прошла узкий проход между минными полями и без приключений вышла в открытое море. Но в тот момент, когда она тихо проходила мимо стоявшего на якорях немецкого корабля противовоздушной обороны (на расстоянии около километра от него), прожекторы снова внезапно осветили море и рой быстроходных катеров, подойдя к лодке, изрешетил ее пулеметным огнем. Никто не вернулся из этой поездки. Погибли два члена группы и семнадцать беженцев.

— Вначале мы думали, что нас покарала рука божья, — проговорил Габриель. — Судьба благоприятствовала нам много месяцев, но рассчитывать на ее благосклонность вечно мы не могли. На прошлой неделе произошло еще одно событие. Больше полугода я ремонтировал старую рыбацкую лодку. Один человек дал нам автомобильный мотор (он не мог использовать его из-за отсутствия горючего). Двое моих помощников, бывшие корабельные механики, установили мотор на лодке. Затем мы совершили налет на немецкий склад горючего и взяли его столько, сколько хватило бы на переход через Северное море. Однако прежде всего следовало испытать лодку. С этой целью я вышел в море со своим заместителем по имени Ван Лун и двумя людьми, разбиравшимися в моторах.

Ночь выдалась безлунная. Мы вывели лодку в море на веслах, поскольку нам казалось, что шум мотора может привлечь внимание немцев. Когда мы уже были в открытом море, я приказал запустить мотор. Один из механиков включил зажигание. Произошел сильный взрыв. Корму лодки разнесло в щепки, двое стоявших у мотора погибли. Судьба пощадила Ван Луна и меня. Мы стояли на носу, и силой взрыва нас просто-напросто швырнуло в море. Лодка затонула, и нам пришлось вплавь добираться до берега.

— Вы подозреваете саботаж? — спросил я, но в моих словах звучало скорее утверждение, чем вопрос.

— А что же еще? — Габриель посмотрел мне в глаза. — Оба парня, монтировавшие мотор, были мастерами своего дела. И даже если в бензиновом моторе имеются неполадки, он не взрывается с такой силой. Кто-то подсоединил запал к зажиганию, в результате чего после включения мотора произошел взрыв.

Мне пришлось согласиться. Другого ответа быть не могло.

— А не могли немцы подстроить все это? — спросил я.

— А к чему им это? — возразил Габриель. — Если бы они напали на лодку случайно, они либо уничтожили бы ее, либо устроили бы засаду. Гестапо предпочитает мертвецу живого пленника. Эти чертовы псы знают, что они могут заставить живого пленника заговорить и предать друзей.

Доводы Габриеля начинали казаться мне убедительными.

— Хорошо, — сказал я. — Давайте исключим гестапо. Это будет означать, что в вашей группе действует предатель. Вы согласны с этим?

Габриель отрицательно покачал головой.

— Я предпочел бы дать этому другое объяснение, но разве это возможно? — с отчаянием в голосе произнес он. — Первые два провала могли быть неудачей. Но последний… Значит, мой старый друг, человек, который боролся и страдал вместе с нами, рисковал жизнью, — иуда! Мне больно, но я должен признать этот факт. Больше того, теперь я почти наверняка знаю, кто предатель!

— Почти? — переспросил я.

— Да. Дело было вот как. Добравшись до берега, Ван Лун и я направились ко мне в хижину, которая находилась неподалеку. Ван Луну нужно было просушить одежду, поскольку появляться на улице в одежде, с которой струилась вода, да еще после наступления комендантского часа, было по меньшей мере неразумно. Кроме того, шум взрыва мог насторожить немецкие патрули. Мы сели у огня и стали обсуждать происшедшее.

Наша группа насчитывала двенадцать человек, а осталось семеро. Предателем должен был быть один из оставшихся в живых, поскольку даже предатель не убивает себя, организуя гибель других. Я был уверен в себе и полагал, что им не мог быть Ван Лун. К такому же выводу должен был прийти Ван Лун. Потом мы решили оставить в стороне наши чувства дружбы и привязанности к остальным пяти членам группы и попытаться определить, кто же из них предатель. Это было тяжело, но необходимо. Мы проговорили всю ночь, но так и не смогли представить себе, кто же иуда. В конце концов, мы решили устроить ловушку.

На следующий вечер после наступления темноты я позвал всех оставшихся в живых к себе домой. Объяснил, что лодка затонула из-за несчастного случая, и сделал вид, что происшедшее не возбудило ни у меня, ни у Ван Луна никаких подозрений. Я заявил, что необходимо срочно заменить лодку, поскольку через несколько дней мы должны отправить новую группу беженцев, и предложил украсть лодку с немецкого морского склада, сказав при этом, что Ван Лун и я сделаем это следующей ночью.

Все остальные сразу же добровольно вызвались пойти вместе с нами, но я отказался под тем предлогом, что для предстоявшего дела требуются только два человека. К этому я добавил, что, возможно, именно наша оплошность привела к потере лодки и именно мы с Ван Луном должны обеспечить замену ее.

Предатель, рассуждал я, не осмелится связаться с немцами днем, и, поскольку операция предстоит следующей ночью, он должен встретиться со своими хозяевами сразу же после встречи членов нашей группы в моем доме.

Оба Лёвена, отец и сын, жили в северной части города, а остальные трое — к югу от гавани. Совещание группы закончилось около десяти часов вечера. Пять его участников выскользнули из дома по одному. Ван Лун и я объявили, что после совещания мы отправимся к складу на разведку, и вышли вместе с другими. Мы, конечно, и не думали приближаться к немецкому складу. Ван Лун стал следить за тремя членами группы, направлявшимися к югу от бухты, а я пошел по следам Лёвенов.

Сначала я было потерял их в темноте, но это меня не беспокоило. Я знал, что гестаповский комендант живет в доме на склоне горы в километре от той улицы, где жили Лёвены. У парадного подъезда и черного хода стояли часовые, и я не осмелился подойти очень близко. Предположив, что предатель воспользуется черным ходом, я спрятался в разрушенном доме на расстоянии около двухсот метров от этого хода. Крыльцо освещалось тускло, но со мной был бинокль, и я рассчитывал разглядеть лицо или хотя бы силуэт человека, выходящего из дома. В момент, когда я занимал свою наблюдательную позицию на верхнем этаже разрушенного дома, часовой у черного хода в дом коменданта окликнул кого-то, и тот проскользнул в дверь, прежде чем я успел навести свой бинокль. Но я знал, что рано или поздно вошедший выйдет. Стал наблюдать. Прошло полчаса. Было холодно, и у меня заныли суставы. Наконец дверь отворилась снова, и я успел уловить промелькнувший силуэт высокого человека с непокрытой головой, одетого в тужурку с бушлатом. Человек снова исчез в темноте. Я видел его в течение какой-то секунды, а может, и того меньше.

— И вы его узнали? — спросил я. — Более или менее.

— Что значит «более или менее»?

— А вот что, — ответил Габриель. — Комендант-гестаповец обычно подбирал себе в часовые крупных солдат. Они имеют более внушительный вид. И все же человек, быстро прошедший мимо часового, был выше его. Я, как видите, низкого роста. Ван Лун немногим выше меня. Трое других среднего роста. Старший Лёвен ростом почти метр восемьдесят, а его сын еще выше. У отца волосы седые, у сына белокурые. При свете фонаря над крыльцом комендантского дома они выглядели бы как белые. И отец, и сын носят морские тужурки.

— Так вы подозреваете отца или сына, но не уверены, кого именно? — спросил я.

Габриель утвердительно кивнул.

— Не могло ли все это быть совпадением? — предположил я. — Я, конечно, понимаю, что подобное совпадение трудно себе представить, но ведь иногда случаются довольно странные вещи. Мог же, например, другой неизвестный информатор гестапо быть человеком высокого роста, блондином и тоже носить тужурку с бушлатом. В вашем районе наверняка найдется несколько человек с такой внешностью.

— В ту ночь я молил судьбу, чтобы было именно так, — произнес Габриель. — Однако когда мы с Ван Луном пришли на склад следующей ночью, то увидели, что посты удвоены, а у причалов организована засада. Если бы мы не ждали осложнений и не были сверхосторожны, то могли бы попасть в ловушку. Я уже знал от Ван Луна, что три члена нашей группы, за которыми наблюдал он, после заседания пошли прямо к себе домой. Сомнений быть не могло: гестапо предупредил один из Лёвенов.

— Вы что-нибудь предприняли в этой связи? — спросил я.

— Я видел только одно решение — убить их обоих, — сказал Габриель. — Разве в Библии не написано: «Мщение будет мое. Я отплачу, сказал господь»? Правда, один из них, может быть, невиновен, но жизнь одного человека не дороже жизни пяти членов нашей группы и всех тех людей, которых мы могли спасти от гестапо. Ван Лун оказался умнее меня. Он кое-что придумал, и, собственно, поэтому я и явился к вам.

— Что же он придумал?

— Действовать необходимо как можно быстрее, пока делу не нанесен еще больший ущерб. Как только вернусь обратно в Голландию, мы похитим у немцев лодку. Это будет не так трудно сделать. Затем я поручу обоим Лёвенам, отцу и сыну, управлять лодкой при перевозке партии беженцев в Англию. Они будут ждать посадки десяти-двенадцати человек, но в день отъезда никто не явится. Лодка будет подготовлена, и я направлю Лёвенов в Англию одних, если потребуется, силой оружия. Я полагаю, что предатель, получив задание сопровождать лодку, не скажет немцам о готовящейся переправе или договорится с ними не трогать лодку. Если противник все же потопит лодку, тем лучше, — мы будем избавлены от предателя. Ясно?

— Ловкий план, ничего не скажешь, — усмехнувшись, заметил я. — Мне план нравится, но не вызовет ли у предателя подозрение ваша нынешняя поездка в Англию?

— Он не знает об этом, — ответил Габриель. — У меня есть престарелая тетушка в Роттердаме, и она больна уже в течение долгого времени. Официально я выехал вчера вечером в Роттердам и должен вернуться через два-три дня. Радист, который передал одному из ваших торпедных катеров просьбу подобрать меня, известен только Ван Луну и мне.

— Мне кажется, вы действовали правильно, — заметил я. — Может оказаться нелегким делом решить, кто из двух подозреваемых — предатель, но мы приложим все силы, чтобы выяснить это, как только эти люди появятся здесь. Во всяком случае, предатель будет выведен из игры до конца войны.

— Правильно, — проговорил Габриель. — Война не будет продолжаться вечно, и день расплаты настанет. Если предатель когда-нибудь вернется в Голландию, я убью его своими собственными руками.

Мы беседовали еще некоторое время. Затем я пожелал Габриелю доброго пути и благополучного возвращения. Офицер связи штаба вооруженных сил «Свободной Голландии», который во время всей беседы с Габриелем молчал, предложил установить кодовый сигнал для сообщения по радио о прибытии Габриеля в Голландию и назвать эту операцию «Исход-14».

Этой же ночью Габриеля отвезли на машине на восточное побережье, и он отправился в Голландию. Через два дня мне сообщили по телефону, что принят кодовый сигнал «Исход-14». Это значило, что Габриель благополучно возвратился и ловушка для предателя устроена. Утром на тринадцатый день после этого я получил сообщение, что лодка с двумя голландцами на борту пристала к пустынному устью реки в нескольких километрах к югу от Гарвича. Оба голландца были сильно истощены, и их срочно доставили в госпиталь, чтобы подготовить к поездке в Лондон через два-три дня. Они находились под охраной, но еще не были подвергнуты допросу. В сообщении указывалось также, что оба они очень высокого роста и удивительно похожи друг на друга.

Я не сомневался, что это были Лёвены, и дал указание не предпринимать никаких попыток допросить их, но приказал содержать пока раздельно и найти для этого убедительный предлог, чтобы не вызвать подозрений. Я также распорядился того из задержанных, кто первым окажется в состоянии передвигаться, направить в Лондон.

Младший из задержанных, Ян Лёвен, пришел в себя первым. Через три дня после прибытия в Англию его препроводили в Лондон, и он оказался у меня в кабинете.

Я выше среднего роста, но этот костлявый гигант возвышался надо мной. Его голову украшала грива косматых выцветших почти добела волос. Это был один из тех жилистых, худых великанов, которые, как правило, обладают огромной физической силой.

Вначале мы говорили об испытаниях, связанных с переходом через Северное море, но я, конечно, постарался не показать своей осведомленности о нем и группе Сопротивления, руководимой Габриелем. Ян рассказал, что он и его отец в мирное время управляли небольшим траулером, который немцы конфисковали после захвата Голландии. После этого они с отцом перебивались случайными заработками на побережье. Отец был вдовцом, и они жили вдвоем в небольшом домике к северу от гавани.

Вскоре после оккупации один старый знакомый их семьи по фамилии Ван Лун предложил им присоединиться к группе Сопротивления, которой руководил другой их знакомый, известный под кличкой Габриель. Они обсудили предложение, решили, что терять им нечего, и вступили в группу (в ней было десять человек). Они долгое время успешно помогали беженцам, но в последние недели удача им изменила. Затем Ян рассказал о своих испытаниях, о том, как спасся от гибели, когда немцы внезапно напали на лодку с беженцами, которая была готова к отплытию. Он рассказал также, как была потоплена лодка, которую испытывали Габриель, Ван Лун и два других члена группы.

— Я немного знаю английский язык, — сказал он мне, — и однажды беседовал с английским летчиком, который был сбит над территорией Голландии и скрывался от нацистов. Летчики верили в существование злых гномов и приписывали им неожиданную порчу мотора или штурманского компаса. Так вот, я думаю, злые гномы на какое-то время оставили в покое летчиков и принялись за нас. До этого все шло как по маслу. За последнее время мы потеряли пять человек и до сих пор не можем понять, в чем причина провалов. В ту ночь, когда отец и я отправились в Англию, ни один из беженцев, собиравшихся в путь, не появился к моменту отплытия. Мы ждали почти час, а затем старший группы — Габриель заявил, что нам следует отправиться одним. Теперь там осталось всего пять человек. Если дела пойдут так дальше, то через пару месяцев придется распускать группу.

— Как проходил ваш переход через Северное море? — спросил я.

— Злые гномы сопровождали нас, — невесело сказал в ответ Ян. — Навесной мотор, установленный на лодке, вышел из строя на полпути. Потом вдруг поднялся сильный шторм, дождевые облака закрыли звезды, и мы потеряли ориентировку. В довершение всего сломался руль. Мне пришлось принайтовить его. Отца я привязал к мачте, а себя — к рулю. Высокие волны каждую минуту грозили смыть нас за борт. К счастью, ветер дул в направлении север — северо-восток, направляя нас к английскому берегу, иначе бы мы либо утонули, либо оказались у голландского побережья.

Я, пожалуй, еще с полчаса допрашивал Яна Лёвена. Вместо того чтобы, начав с одного факта, ставить вопросы в хронологической последовательности, я возвращался назад, затем забегал вперед, создавая впечатление бессистемности вопросов и отсутствия цели. Расспрашивал Яна о его детстве и, едва выслушав ответ, возвращался к его деятельности в группе Габриеля. Этот метод иногда оправдывает себя в разговоре с бестолковыми людьми, которые путаются в собственных мыслях и могут проговориться, но он редко дает нужный результат в отношении людей с острым умом и лишь обостряет у них чувство бдительности.

Во всяком случае, применительно к Яну Лёвену описываемый метод не оправдал себя. Ян не торопился отвечать на мои вопросы и не противоречил себе, когда я время от времени задавал вопрос повторно. В его медлительности не было ничего предосудительного, и, пожалуй, я стал бы подозревать его больше, если бы он отвечал на все мои вопросы очень быстро.

Наконец я подошел к самому важному вопросу.

— За последние недели ваша группа потеряла пять человек из двенадцати, — сказал я. — Кроме того, противнику удалось задержать более десятка беженцев. В то же время в предшествующие два года потери вашей группы были сравнительно небольшими. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Что вы имеете в виду, сэр? — безучастно спросил Ян.

— Я представляю себе положение таким образом: либо потери были случайными, либо кто-то виновен в этом. Как вы думаете? — наступал я.

— Вы думаете, что один из нас, — пробормотал Ян, не решаясь произнести роковое слово, — выдал группу противнику?

— Что я думаю, не имеет значения. А вот что думаете вы? — повторил я.

Ян помедлил с ответом.

— Я не могу поверить, — сказал он, наконец, едва слышно. — Кто же из нас мог пойти на это? Мы знали друг друга многие годы и были друзьями. Нет, это невозможно! Никто из нас не мог оказаться предателем. — Он снова помедлил и тут, очевидно, понял смысл моего вопроса. — Надеюсь, сэр, вы не предполагаете, что предателем мог оказаться я? Вы жестоко ошибаетесь. К тому же я едва спасся от немцев вплавь, когда они в первый раз напали на нас. Предатель ведь не станет рисковать жизнью…

— Я вас ни в чем не обвиняю, — сказал я спокойно. — Только выдвигаю один из возможных вариантов.

— Я же говорю вам, сэр, что это невозможно. Я категорически отказываюсь верить этому. Вы точно так же можете обвинить и моего отца. Кстати, что с моим отцом? Когда мне наконец разрешат увидеть его?

Меня поразило, что Ян так долго не интересовался своим отцом.

— Ваш отец чувствует себя хорошо, но переход отнял у него много сил. У него крепкое здоровье, но все же он в два раза старше вас, а у пожилых людей силы восстанавливаются не так быстро, как у молодых. Вы увидите его, как только он будет в состоянии принимать посетителей.

— Когда же это будет?

— Все зависит от врачей. Возможно, через два-три дня.

На этом закончилась моя первая встреча с Яном Лёвеном. Когда часовые увели его, я предался размышлениям, выкурив три сигареты подряд. Затем я написал письмо командованию части, захватившей лодку, в которой Лёвены совершили переход, с просьбой сообщить полный перечень имущества, обнаруженного в лодке, и личных вещей задержанных.

Эти данные мне сообщили по телефону на следующее утро. В лодке ничего не было, за исключением промокшей краюхи хлеба. Оставалось предположить, что все остальное было смыто волнами во время шторма.

Список личных вещей Лёвенов также не дал ничего нового. Отец имел при себе кисет с табаком, старомодную зажигалку со штормовым колпачком, карманный компас, морской нож, несколько мелких монет, носовой платок и помятый лист бумаги. Чернила на листке затекли, но, очевидно, это была грубая схема немецких заграждений у голландского побережья.

Среди вещей сына были найдены морской нож, носовой платок и несколько монет. Во внутреннем кармане куртки оказался кожаный бумажник, в котором лежали три фотографии девушек и два письма, написанные разным женским почерком. Это были страстные любовные письма, не оставлявшие сомнений в том, что писавшие находились в самых что ни на есть интимных отношениях с молодым Лёвеном.

Постепенно у меня складывалась вначале туманная, но потом более определенная точка зрения в отношении этого человека, но мне не хотелось спешить с выводом. Предстояло еще допросить его отца. Такая возможность вскоре представилась.

Когда Лёвен-старший вошел ко мне в кабинет, меня поразило чрезвычайное сходство отца и сына. Действительно, ночью их легко мог перепутать даже человек, хорошо знавший обоих. Отец, видимо, был на два-три сантиметра ниже сына, но так же широк в плечах, немного сутуловат и худощав.

Не успел я начать допрос, как он нетерпеливо спросил:

— Где мой сын? Я не видел его с момента нашего прибытия. Мне все время говорят, что он хорошо себя чувствует, но когда я прошу встречи с ним, мне отвечают различными отговорками. Скажите, правда, что он жив? Я должен знать это.

— Конечно, ваш сын жив и чувствует себя хорошо. Я беседовал с ним в этой самой комнате всего три дня назад.

— Почему же я не могу увидеть его?

— Мы не хотели откладывать беседу с ним, поскольку он мог располагать важными сведениями. Боюсь, что мне придется не допускать вас к нему еще некоторое время и задать вам те же самые вопросы. Однако могу обещать, что очень скоро вы увидите его.

Старший Лёвен с облегчением опустился в кресло. Мои вопросы касались все той же темы, что и в беседе с сыном, и ответы обоих Лёвенов совпадали. Я снова услышал, как Ван Лун предложил им вступить в отряд Габриеля и как все хорошо шло до недавнего времени. Однако на мой вопрос о том, что явилось причиной недавних неудач, старший Лёвен дал ответ, совсем не похожий на ответ сына.

— Я думаю, что нас предали! — решительно сказал он.

— Что заставляет вас так думать?

— Только логика. Мы все хорошо знаем Габриеля и верим ему. Это не горячий юнец, который станет рисковать зря. Габриель всегда помнил об осторожности, тщательно отбирал людей и все время менял место встреч. Одну или две неудачи можно было бы объяснить случайным стечением обстоятельств. Но три и даже четыре провала в течение одного месяца — это уже слишком много. Нет, не может быть и речи о каком-то злом роке. Это дело рук шпиона.

— Предположим, что вы правы. Кто же из вас шпион?

Лёвен безучастно посмотрел на меня и пожал плечами.

— Не знаю. Подозрения зародились у меня после второго несчастного случая, но я ни с кем не делился своими мыслями. Видите ли, трудно, спрашивать испытанных товарищей, не работает ли кто-либо из них на врага.

— Но ведь детали могли навести вас на след предателя, — настаивал я. — Случайно оброненное слово, виноватый взгляд. Давайте попробуем решить задачу методом исключения. Мог ли оказаться шпионом Габриель?

— Это невозможно, — ответил Лёвен.

— А Ван Лун?

— Ни в коем случае. Я мог бы поручиться за него своей жизнью.

— Хорошо. Тогда, может быть, шпионом были вы? Или ваш сын?

— Как вы смеете! — прогремел в ответ Лёвен. — Как вы смеете обвинять моего Яна? Обвините лучше меня, если хотите. Я могу постоять за себя, но не трогайте моего сына. Он никогда не предал бы отца и товарищей.

На Лёвене была рубашка с открытым воротом, и мне бросился в глаза шнурок, обвивавший его шею.

— Пока рано кого-нибудь обвинять, — успокоительно сказал я. — Мне просто нужно знать правду. Кстати, что вы носите на шее?

Лёвен засунул свою огромную руку под рубашку, вытянул за шнурок клеенчатый мешочек, снял его с шеи и бросил на стол.

— Смотрите сами, — сказал он.

Я развязал мешочек и вытряхнул его содержимое на стол. Обручальное кольцо, прядь белокурых волос, перевязанная ниткой, и удостоверение личности — вот все, что там было.

— Зачем это вам? — спросил я, показывая на удостоверение личности.

— Оно мне потребуется.

— Но здешние власти выдадут вам новое удостоверение.

— Я не намерен оставаться здесь, — резко ответил он. — Я должен вернуться в Голландию. Меня там ждет работа.

— Вы хотите вернуться? Снова рисковать жизнью?

— Я не сказал, что хочу вернуться, — просто ответил Лёвен. — Мой долг находиться там.

Я переменил тему разговора.

— Господин Лёвен, вы знаете, как работает двигатель внутреннего сгорания?

— Конечно. До войны у меня был ялик с подвесным мотором.

— А ваш сын тоже знаком с двигателем?

— Естественно.

У меня не было больше вопросов к старику. Я отпустил его и пожелал хорошенько отдохнуть. Поднявшись, он снова спросил, когда сможет увидеть сына. Мне оставалось только заверить старика, что ему не придется долго ждать. Старый Лёвен взял со стола клеенчатый мешочек, повесил его на шею, чуть не раздавил мне руку в медвежьем рукопожатии и затем, неуклюже волоча ноги, вышел из кабинета.

«Что делать дальше? — думал я, зажигая очередную сигарету. — Кто же предатель — отец или сын? Оба они обладают равными возможностями информировать немецкие власти о планах отряда, оба заслуженные члены группы и пользуются всеобщим доверием».

В пользу сына говорило то, что в первом случае, который позволил подозревать измену, он входил в состав экипажа лодки и спасся от смерти только благодаря своей тренированности. Предатель вряд ли стал бы рисковать жизнью. Вместе с тем, если учесть, что немцы без боя захватили беженцев и одного из членов группы, «спасение» Лёвена-младшего могло быть заранее с ними согласовано.

В пользу отца свидетельствовал другой факт. Он привез с собой свое голландское удостоверение личности и заявил о своем намерении вернуться. Сын же, по всей вероятности, не собирался возвращаться и предпочитал покинуть отряд. Но вставал вопрос: зачем хотел вернуться старый Лёвен? Чтобы продолжать борьбу с немцами или чтобы продолжать шпионить в их пользу? А может быть, предателем является сын старика, струсивший и решивший уйти подальше от мстительного Габриеля?

Сопоставление ответов отца и сына выявило, что до определенного момента они полностью совпадали, но в то же время резко отличались друг от друга в двух отношениях. Когда я спросил сына о причинах, вызвавших, по его мнению, недавнюю серию неудач, тот не дал определенного ответа и был удивлен выдвинутой мной версией о предательстве. Отец же, отвечая на этот вопрос, сразу сказал, что причиной провалов является деятельность предателя. Был ли сын настолько честен, что не мог даже представить себе предательства со стороны одного из друзей, или же его реакция соответствовала поведению маститого шпиона, решившего, что на допросе ему следует вести себя именно так? Был ли отец честным человеком, который выражал свои сокровенные мысли без страха и надежды на награду? Или же он был еще более опытным агентом противника, считавшим, что демонстрация честности является наилучшей линией защиты?

Характерной была и различная реакция Лёвенов на мое предположение о том, что кто-то из них является предателем. Младший Лёвен возмущенно протестовал против такого предположения только в его адрес. Отец же был больше возмущен обвинениями в адрес сына.

Различным было и поведение двух столь близких друг другу людей. Молодой Лёвен лишь в самом конце беседы спросил об отце, в то время как первый вопрос отца на допросе касался состояния здоровья сына. Любовь отца к сыну была явно сильнее ответного чувства. Было ли это сильное отцовское чувство питательной почвой для предательства? Может быть, отец вступил в сделку с гестапо с целью обезопасить сына?

Я начал вспоминать различные поводы к предательству, которые встречались в моей многолетней практике. Одним таким поводом была ненависть, связанная с желанием отомстить. Мужчина может попасть под такое влияние страсти к женщине, находящейся в неприятельском лагере, что пожертвует ради нее своей честью. Побудить к предательству может также шантаж. Иногда поступки человека определяются соображениями личной выгоды.

Тщеславие, алчность, распутная жизнь, острое чувство неполноценности — вот те качества, которые в соответствующей обстановке могут толкнуть человека на предательство. У меня нет диплома психолога, но я видел подавленных людей, и мне неоднократно приходилось анализировать их характер, чтобы определить причины, побудившие их к тем или иным действиям. Как правило, на их характер влияли эгоистические чувства. Человек, который ставит себя и свои интересы выше всего остального, и прежде всего выше интересов общества, в большей степени склонен к предательству, чем другие люди.

Достигнув этой стадии умозрительных исследований, я решил возобновить допрос младшего Лёвена. После того как он устроился в кресле, мы болтали минут пять о пустяках. Затем я сказал:

— Вы, должно быть, хороший пловец, господин Лёвен.

— Да, сэр. Пожалуй, я действительно хороший пловец, — ответил он, застенчиво улыбаясь.

— Вы скромничаете. Скажите, в тот раз, когда немцы неожиданно напали на лодку с беженцами, прежде чем она успела отчалить, какое расстояние вам пришлось проплыть, чтобы спастись?

— Добрых пять километров, сэр.

— Это великолепно! Но мне не совсем ясно, как все произошло. Не могли бы вы рассказать об этом случае подробнее?

— Конечно, сэр. Нас было двое из группы Габриеля (я и еще парень по имени Филипп). Нам было поручено довести лодку с беженцами до Англии. Мы подтянули лодку вплотную к берегу. Я находился на носу, удерживая ее, а Филипп стоял на кромке берега и помогал пассажирам при посадке. Неожиданно на расстоянии не более пятидесяти метров вспыхнул прожектор и ослепил нас, а затем второй с другой стороны. Послышались крики на немецком языке, и я понял, что мы обнаружены. Пассажиры, уже успевшие сесть в лодку, вдруг встали. От этого лодка стала сильно раскачиваться, и я едва удержался в ней. Людей охватила паника. Одни стремились забраться в лодку, другие, наоборот, спешили выбраться на берег.

Мне стало ясно, что отчалить не удастся, и что каждый должен спасаться как может. Если бы я остался в лодке, меня наверняка схватили бы. К счастью, берег в этом месте поднимается круто, а под носом лодки глубина достигала трех-четырех метров. Я нырнул с борта, проплыл под водой метров двадцать, потом вынырнул, чтобы глотнуть воздуха. Затем я снова погрузился и долго плыл под водой. С берега доносились крики и шум, но, к счастью, немцы не повернули прожекторов в сторону моря, и я спокойно плыл. Вот, пожалуй, и все.

— Удачно вышло, — заметил я с одобрением. — Вам нечего винить себя за то, что вы спаслись таким образом. В древности говорили: «Тот, кто борется, отступает, только чтобы готовиться к новым сражениям». Вы не смогли бы быть более полезным для Габриеля, если бы положились на судьбу и позволили нацистам схватить себя. Кстати, как вы сняли в воде свои морские сапоги?

— На мне не было морских сапог, — ответил Лёвен, не раздумывая. — Я был в мокасинах.

— Это интересно. — Я улыбнулся. — Моряк собирается переправить лодку с беглецами через Северное море в Англию. Это ведь далеко не воскресная прогулка. Впереди — сотни километров штормового моря. Во время такого перехода волны неминуемо захлестывают через борт, и вода покрывает днище лодки. И, несмотря на это, вы, опытный моряк, надеваете мокасины. Хотите, я скажу, почему вы так поступили? Потому что вы с самого начала знали, что лодке не суждено отправиться в путь! С нацистами было договорено, что вы искупаетесь, и потому вы надели мокасины, чтобы облегчить себе передвижение в воде.

— Вы меня не поняли, — начал оправдываться Лёвен.

— Не понял? — перебил я его. — Не думаю. Это был довольно хитрый план. Если его разработали вы, то поздравляю вас. Отряд Габриеля был предан, и вам казалось, что никто не заподозрит в предательстве человека, чуть не попавшего в лапы врага. Нет, я сомневаюсь, что план этот вы разработали без посторонней помощи. Все это очень напоминает затею моего старого знакомого, руководителя немецкой разведки в Голландии Гискеса.

Младший Лёвен заморгал и резко замотал головой.

— Я не знаю, о чем вы говорите! — закричал он. — Я никогда не слышал о человеке, имя которого вы назвали! Я не предатель!

— Именно вы предатель, — возразил я. — Более того, я добьюсь вашего признания, даже если мне придется сидеть здесь с вами до конца войны!

Но Ян Лёвен оказался более крепким орешком, чем я предполагал. Около недели я работал с ним, снова и снова возвращаясь к вопросу о мокасинах. Я насмехался над ним, кричал на него, уговаривал сознаться. А как-то заявил даже, что Габриель опознал в нем предателя и видел, как он ночью выходил из дома немецкого коменданта. Я расставлял все новые и новые западни, но Лёвен, однажды поскользнувшись, больше не повторял ошибки.

Один раз я поместил его в комнату, оборудованную микрофонами для подслушивания, и устроил встречу с отцом. Перед этим я убедился, что отец знал, что в отношении его сына имеются сильные подозрения, но даже собственному отцу Ян Лёвен ни в чем не признался. Он упорно держался своей версии, утверждая, что надел мокасины в ту ночь потому, что в них удобнее передвигаться. Его морские сапоги лежали под распорками на носу лодки. Он якобы предполагал надеть их сразу же после выхода в море.

Я обсуждал дело Лёвена с ведущим офицером отдела военного прокурора, и нам пришлось признать, что улик против Лёвена явно недостаточно для осуждения его обычным путем. Немцы захватили лодку, и не было ни единого свидетеля, который мог бы подтвердить или опровергнуть утверждение Лёвена о том, что сапоги находились на борту лодки. Нельзя было ожидать, что отец выступит против сына. Пока молодой Лёвен упорствовал, жизнь его находилась в безопасности.

Следующие три года молодой Лёвен провел в английском лагере для интернированных. Я думаю, он понимал, что каждый прожитый день приближал его к суровому и беспощадному приговору, который мы не смогли вынести и привести в исполнение на основании существовавших законов. Лёвен-старший умер через шесть месяцев после прибытия в Англию. Официальное заключение о причине его смерти говорило, что он так и не смог оправиться от тяжелых испытаний, связанных с последним морским переходом. Но лично я считаю, что он умер из-за того, что сердце его не выдержало испытаний другого рода. Даже за отсутствием достаточных юридических доказательств старший Лёвен внутренне понимал, что сын его разоблачен как предатель.

С окончанием войны в Европе охота за шпионами не прекратилась. Они не представляли больше серьезной угрозы для безопасности союзных стран, но нужно было смотреть в будущее. Кроме всего прочего, справедливость требовала наказания виновных. Необходимо было выявить коллаборационистов и военных преступников.

Через несколько недель после окончания войны я оказался в Шевенингене под Гаагой. Однажды я получил анонимное письмо, написанное карандашом печатными буквами. Текст гласил: «Г-жа Сандер является любовницей гуннов и шпионкой. Ваш долг расследовать ее дело. Смерть предателям!»

Контрразведка получала массу подобных писем. Как я уже говорил, война всегда поднимает на поверхность много грязи, и, как правило, проходит много времени, прежде чем она успевает осесть. Особенно чувствуется это в стране, находившейся под вражеской оккупацией почти в течение пяти лет. В таких условиях всегда находятся люди, которые считают, что легче пойти на сделку с врагом, чем оказывать ему сопротивление. Мэру, врачу, Священнику приходится принимать отчаянно трудные решения. Должны ли они по-прежнему выполнять свои обязанности и пытаться облегчить участь своих сограждан, даже если это означает в какой-то степени сотрудничество с оккупантами? Или же они должны уйти в подполье и принести в жертву свои обязанности в отношении других людей во имя личной репутации патриота? Когда война кончается, находятся люди, которые считают своим долгом разоблачать как настоящих, так и мнимых пособников врага. Мотивы действий таких людей могут быть самыми различными: патриотический порыв или стремление расквитаться со старым врагом.

Я внимательно изучил анонимную записку. Бумага, на которой она была написана, не отличалась ничем особенным. Это был листок стандартного размера и формы, без водяных знаков. Почерк давал основание подозревать в авторе достаточно образованного человека, но одновременно он говорил о торопливости автора, поскольку в нескольких случаях печатные буквы были соединены. В конце предложений стояли точки, обведенные кружочками. Признаюсь, я испытывал большое искушение скомкать и выбросить этот листок. Я был завален работой, сотрудников и так не хватало, и к тому же я не чувствовал никакого уважения к людям, не имевшим мужества подписать своим именем серьезное обвинение против других. И тем не менее я решил подавить в себе искушение. Как указывал автор письма, расследование подобных дел входило в мои обязанности. Если кто-то испытывал столь сильную неприязнь к госпоже Сандер, что решился анонимно обвинить ее, то уж, наверное, о ней ходило достаточно сплетен, а может быть, даже имели место угрозы расправиться физически. Если она была невиновна, то своим расследованием я мог, по крайней мере, спасти ее репутацию.

Сандер — широко распространенная в Голландии фамилия, и мне потребовались два дня, чтобы составить списки всех проживавших в этом районе замужних женщин, которые ее носили. В результате последующей работы над списком мне удалось методом исключения сократить его, и среди подозреваемых осталась только одна кандидатура. Очевидно, именно об этой госпоже Сандер и говорилось в письме. Муж ее был владельцем небольшой типографии в Шевенингене. Заняв город, немцы решили использовать типографию в своих интересах и заставили Сандера заведовать ремонтом оборудования на этом предприятии. По общему признанию, Сандер оказался подлинным патриотом и помогал местной организации движения Сопротивления.

В типографии печатались приказы и распоряжения по войскам, занимавшим район. Немцы следили за тем, чтобы Сандер не мог узнать содержание печатаемых приказов. Однако благодаря своей наблюдательности он умудрялся передавать движению Сопротивления весьма полезную информацию.

В конце июля 1944 года гестаповцы арестовали Сандера. Может быть, это явилось результатом беспечности, которая овладела им, но не исключено, что гестапо, обнаружив утечку информации, устроило ловушку, и Сандер попался в нее. Несколько дней его держали в местном отделении гестапо, а потом он исчез. Никто из членов организации движения Сопротивления, опрошенных мной в тот период, не знал, что с ним случилось, но все опасались, что его тайно убили.

Однако в начале апреля 1945 года, за месяц до конца войны, Сандер появился вновь. Исхудавший, похожий скорее на огородное пугало, чем на человека, Сандер рассказал, что немцы пытали его, и показал круглые шрамы на левой руке, где, по его словам, один из допрашивавших Сандера гестаповцев прижимал горящую сигарету, стараясь заставить его говорить. Затем гестаповцы перевели его в особый лагерь на северо-западе Германии. После вступления союзников на территорию Германии узников погнали пешком на восток. Сандер воспользовался паникой во время очередного воздушного налета и бежал. Несколько дней он бродяжничал, пока его не настигли передовые канадские части. После соответствующей проверки Сандеру разрешили вернуться в родной город.

Естественно, Сандера встречали как героя. Участник движения Сопротивления, не дрогнувший под пытками и сумевший бежать, заслуживает такого приема. Однако за несколько недель до возвращения Сандера в городе распространились странные слухи, касающиеся поведения его жены. Она долго жила в Амстердаме. В этот район она переселилась за несколько лет до начала войны и не имела здесь близких родственников. Судя по слухам, вскоре после ареста Сандера его жена стала любовницей гестаповского офицера, проживавшего в одной из комнат квартиры Сандеров, на втором этаже того же дома, где находилась типография. Люди с горькой усмешкой рассказывали, что, в то время как Сандер обманывал нацистов в своей типографии на первом этаже, жена обманывала его с нацистами на втором.

Деликатность положения Сандера после возвращения в город состояла в том, что он ничего не знал о тех слухах, которые ходили по городу в отношении поведения его жены. По понятным причинам никто не мог набраться смелости поведать возвратившемуся герою непроверенные сведения, тем более во время посвященных ему торжеств.

Сомнения такого рода мучили и меня. «Стоит ли бередить зажившие раны? Нужно ли заниматься расследованием, чтобы под здоровой кожей вскрыть гнойник, который сделает невозможной только что наладившуюся счастливую, как всем казалось, супружескую жизнь?» — размышлял я.

И все же, в конце концов, я счел необходимым заняться этим делом. Чтобы предотвратить распространение новых сплетен, я решил не вызывать госпожу Сандер к себе, а посетить ее на квартире, сделав вид, будто это обычный визит вежливости. Время для визита я выбрал с таким расчетом, чтобы Сандера не было дома.

Госпожа Сандер сама открыла дверь и, когда я представился, пригласила войти. Пока мы болтали о пустяках, я пытался составить представление о хозяйке. На мой взгляд, ей перевалило за тридцать. Полная и миловидная, она не была писаной красавицей и не обладала, судя по первому впечатлению, способностью вызывать мгновенную страсть. Вместе с тем от нее веяло какой-то трудно уловимой теплотой. Легко было представить, что немецкому офицеру, оказавшемуся вдали от дома и семьи, понравилась эта женщина.

Она явно не была глупа. После нескольких минут беседы на общие темы она улыбнулась и с подкупающей прямотой сказала:

— Господин Пинто, я уверена, что вы очень заняты по работе и пришли ко мне не только для того, чтобы поговорить о погоде и послевоенных житейских проблемах. Очевидно, у вас есть более важная причина.

Мне оставалось лишь ответить улыбкой на улыбку и согласиться.

— Да, госпожа Сандер, вы правы, и поэтому разрешите приступить к делу без дальнейших проволочек. — Не говоря больше ни слова, я вынул из бумажника анонимную записку и протянул ей.

— Пожалуйста, прочтите это!

Госпожа Сандер взглянула на листок, вздрогнула, на какое-то мгновение побледнела, а потом все лицо ее залилось краской. Она уронила листок на пол и несколько минут сидела, закрыв лицо руками и низко опустив голову.

Наконец она мягко сказала:

— Вы, господин Пинто, должно быть, большой мастер допрашивать людей?

— Пожалуй, так, — ответил я.

— И, в конце концов, вы добиваетесь от них правды? Я пожал плечами.

— Надеюсь, чаще бывает именно так, — продолжала госпожа Сандер, — и мне нет смысла пытаться дурачить вас. Рано или поздно вы доберетесь до фактов. Это письмо справедливо и вместе с тем несправедливо. Разрешите, я поясню.

И она рассказала мне свою историю. Вначале говорила сбивчиво, но постепенно самообладание возвращалось к ней. В течение пяти лет оккупации несколько немецких офицеров старших рангов были по очереди расквартированы у нее в доме. Они держали себя учтиво, проводили время в своих комнатах и заговаривали с ней или с ее мужем только в случае необходимости.

В середине 1944 года уехал очередной офицер-постоялец, и его место занял майор Хауптманн, офицер войск СС, тяжело раненный в России и получивший назначение в Голландию. Он был моложе и, как признала госпожа Сандер, привлекательнее своих предшественников. Он улыбался и желал доброго утра, встречаясь на лестнице. Несколько раз приглашал ее с мужем к себе. Как это ни странно, но именно она была вначале против установления таких отношений с немцем, считая их неправильными. Но муж настаивал на том, чтобы она была любезнее с майором Хауптманном. Госпожа Сандер знала о связи мужа с движением Сопротивления и подозревала, что он хотел создать у майора впечатление об их дружелюбном отношении к нацистам, чтобы как-то обезопасить себя.

Катастрофа разразилась менее чем через два месяца после поселения майора в их квартире. Мужа арестовали, и он едва успел предупредить ее об этом.

В тот же вечер к ней пришел Хауптманн. Он сказал, что муж ее в данный момент в безопасности, но так вряд ли будет продолжаться долго, поскольку он считается врагом рейха и заслуживает сурового наказания. Хауптманн сказал также, что решать судьбу ее мужа будет он, и строгость наказания во многом будет зависеть от того, примет ли она его предложение. Чтобы сохранить жизнь мужу, как заявил майор, она должна проявить благожелательное отношение к судье, то есть к нему.

Это была классическая ситуация — честь в обмен на жизнь мужа. Госпожа Сандер рассказала, что сначала ее охватило желание броситься на майора и вцепиться в его улыбающееся лицо. Но она сдержала себя. Ей оставалось только попытаться как-то уклониться от прямого ответа и выиграть время. Видя ее колебания, майор согласился подождать до девяти утра. Всю ночь она не спала, размышляя над тем, как выйти из создавшегося положения. В душе у нее еще жила надежда, что майор шутит, и мужа скоро освободят, но постепенно она поняла, что эти надежды напрасны и что мужу действительно грозит немедленная смерть, если она не уступит требованию гестаповца. Посоветоваться с кем-либо не было времени, да и казалось опасным нарушить приказ майора — никому не рассказывать об их разговоре.

Однако в голову приходили и другие мысли. Какая гарантия была у нее, что майор Хауптманн сдержит слово, если она станет его любовницей, и сможет ли он сдержать обещание, даже если захочет так поступить? Госпожа Сандер чувствовала, что риск неизбежен. Если она ответит отказом, муж наверняка погибнет. Согласие давало хоть небольшую надежду спасти его. На следующее утро она объявила майору о своем согласии стать его любовницей, но с условием, что получит доказательства сохранения жизни мужу. Через два дня майор Хауптманн принес ей копию секретного распоряжения гестапо, в котором указывалось, что ее муж осужден за преступления против рейха, приговорен к бессрочному заключению в концлагерь и подлежит отправке в северо-западные районы Германии.

В тот же вечер госпожа Сандер стала любовницей майора Хауптманна, и так продолжалось почти шесть месяцев. Время от времени гестаповец рассказывал ей, что муж ее здоров и хорошо себя чувствует. Однажды он даже показал ей записку с каракулями мужа, и она узнала его почерк.

После провала отчаянной попытки гитлеровского командования контратаковать в Арденнах немецкие части одна за другой начали эвакуироваться в Германию. Уехал и майор Хауптманн. Госпожа Сандер осталась одна в доме, принадлежавшем мужу. Она знала, что жители городка подозревали ее в связи с майором. При появлении в местных лавках женщины встречали ее враждебными взглядами, а друзья при встрече демонстративно отворачивались. И все же никто не высказал госпоже Сандер каких-либо обвинений. Не могла же она сама начать рассказывать повсюду о своем проступке! Кроме того, с отъездом Хауптманна она утратила возможность получать сведения о муже, и его судьба стала сильно беспокоить ее. Последний раз, незадолго до рождества, Хауптманн сказал ей, что муж здоров, а что произошло с тех пор, госпожа Сандер не знала. Волнения госпожи Сандер были вполне понятны, так как в то время ходили ужасные слухи о судьбе заключенных концлагерей. Согласно одному из них Гиммлер приказал уничтожить всех заключенных. Говорили также, что по тайному сигналу, переданному из лагеря в лагерь, заключенные подняли восстание и силой проложили себе путь к свободе. Госпожа Сандер не имела возможности установить, жив ли ее муж. Она по-прежнему сильно любила его и, желая ему только добра, иногда в душе надеялась, что он умер быстрой смертью и без мучений.

И вот он вернулся. Сильно исхудавший, одетый в лохмотья, весь в кровоподтеках и шрамах, но живой. Он был настолько слаб, что в течение нескольких дней ей пришлось ухаживать за ним, как за больным ребенком. Как это ни странно, но, казалось, он не проявлял интереса к тому, как она жила в его отсутствие. Муж говорил только о концлагере и об ужасе перед неизвестностью, охватившем узников: кто будет включен в следующую партию для отправки в газовые камеры.

Когда силы вернулись к нему, они снова зажили нормальной супружеской жизнью. Госпожа Сандер поняла, что никогда не сможет признаться мужу, какой дорогой ценой заплатила она за то, чтобы он остался в живых. Что касается ее мужа, то он, казалось, утратил былую самостоятельность и способность принимать решения, потерял интерес к типографии и однажды с каким-то непонятным раздражением сказал, что шум печатных машин вызывает у него головную боль. С каждым днем он становился все более и более раздражительным и вместе с тем старательно избегал одиночества.

Госпожа Сандер вдруг замолкла. Рассказ ее звучал правдиво, но многое требовало проверки.

— Я понимаю, как тяжело вам было рассказывать все это, — сказал я с сочувствием. — Можете ли вы ответить на несколько вопросов?

Она в знак согласия кивнула.

— Прежде всего, позвольте спросить, имеется ли какая-нибудь физиологическая причина того, что у вас с мужем нет детей?

— Нет, — быстро ответила она. — По крайней мере, я так думаю. Когда мы поженились, нам хотелось пожить несколько лет в свое удовольствие, а потом нависла угроза войны, и мы решили, что не время обзаводиться детьми. Эти причины сохраняли свою силу и позднее.

— Скажите, а о майоре Хауптманне вы так больше ничего и не слышали?

— Ничего, — ответила госпожа Сандер. — Уезжая, он сказал, что происшедшее — всего лишь эпизод. Он обещал не пытаться восстановить со мной связь и не портить тем самым мне жизнь.

— Какие чувства питал к вам майор?

Госпожа Сандер подумала и затем сказала:

— Я думаю, что он действительно любил меня.

— А какие чувства питали к нему вы? — спросил я после небольшой паузы.

Она ответила не сразу. Видно, что ей было трудно найти подходящие слова.

— Я не рассчитываю на то, что вы поймете меня. Но мне кажется, я была близка к тому, чтобы полюбить его. Я понимаю, что это звучит странно. Ведь этот человек вынудил меня к сожительству и заставил нарушить обет супружеской верности. Я, казалось бы, должна была ненавидеть его. Но он был ласков и внимателен, а я одинока.

Постепенно я пришел к убеждению, что, как бы низко ни пала эта женщина в моральном отношении, ее нельзя было назвать предательницей. Если бы весь ее рассказ был нагромождением лжи, если бы она преднамеренно обольстила немецкого офицера и потворствовала изгнанию мужа и, наконец, если бы она предала интересы голландского народа, она, конечно, заявила бы мне, что ненавидела мерзкого майора Хауптманна и терпела его объятия лишь во имя сохранения жизни мужу. Ее очевидная чистосердечность заставила меня поверить в ее невиновность. Тем не менее, я продолжал допрос:

— Скажите, госпожа Сандер, не было ли у вас с мужем разговора о ваших отношениях с немецким офицером? В таком небольшом городке, где слухи распространяются очень быстро, вероятно, нашелся охотник рассказать ему о грехопадении его супруги.

— Нет, — ответила она. — Он, может быть, и подозревает что-то, но никогда прямо не спрашивал меня об этом. После возвращения он ни разу не заводил разговора о том, что происходило в его отсутствие.

— Вы сказали, что муж потерял интерес к работе. На какие же средства вы живете? Ведь ваши довоенные сбережения, наверное, давно истощились?

— Жители города были очень добры к нам, — ответила она. — Мэр основал специальный фонд в честь моего мужа, и многие из тех, кто жил в достатке, пожертвовали крупные суммы. — Она замялась, а через минуту добавила: — Мне было неприятно брать эти деньги.

— Почему?

— Не по той причине, о которой вы можете думать. В день возвращения муж был почти в обморочном состоянии. Мне пришлось самой раздеть его и уложить в постель. Под бельем на поясе у него висели толстые пачки денег. Я не считала их, но там наверняка было несколько тысяч гульденов.

— И вы не знаете, откуда он взял эти деньги?

— Знаю. Он был искренен со мной. О деньгах я спросила, когда ему стало лучше. Он рассказал, что после бегства из лагеря ему однажды пришлось скрываться в канаве, пока мимо не проследовала колонна немецких грузовиков. Неожиданно над головой появился английский самолет. Он стал пикировать и обстреливать колонну из пулемета. Один из грузовиков загорелся, два находившихся в нем солдата кинулись прочь. В суматохе, последовавшей за налетом, муж пробрался к грузовику и вытащил из кузова два или три ящика, надеясь найти в них продукты. Вскрыв ящики, он увидел, что они полны денег. Очевидно, это был грузовик дивизионного кассира, который вез деньги. Муж рассудил так: это одна из немногих удач, которые могут выпасть на долю человека во время войны, и взял денег столько, сколько мог унести.

— Я не думаю, что кто-нибудь станет порицать его за это, — заметил я. — Если бы я вырвался из концлагеря, то постарался бы получить суточные и подъемные.

В это время на лестнице послышались шаги.

— Это, должно быть, муж, — растерянно проговорила госпожа Сандер. — Нам нужно что-то придумать… Он не должен подозревать…

— Позвольте мне взять это на себя, — перебил я ее, — Не беспокойтесь.

В комнату вошел мужчина среднего роста, худощавый, с копной светло-русых волос и голубыми глазами. Он был явно удивлен, увидев в комнате жены человека в офицерской форме. Я тотчас же поднялся и представился.

— Подполковник Пинто из миссии голландской контрразведки. Зашел уточнить некоторые вопросы, а ваша супруга любезно предложила мне выпить чашечку кофе.

— Что вам нужно узнать? — спросил он резко.

— Я выполняю поручение начальника разведки одного из наших соединений, — вежливо ответил я. — Им удалось захватить несколько старших офицеров СС, которые позднее предстанут перед судом как военные преступники. Два из них действовали в этом районе и жили в вашем доме. Мне поручено выяснить, как вели себя эти люди, виновны ли они в каких-либо преступлениях и тому подобное.

— Как фамилии этих офицеров? — спросил Сандер.

— Один носит фамилию фон Бухвальд. Второй — Хауптманн, — ответил я спокойно.

Веки Сандера слегка дрогнули. Мускулы лица напряглись.

— Фамилия Бухвальд мне ни о чем не говорит. За четыре года в нашем доме останавливалось больше десятка немецких офицеров. Некоторые оставались всего по нескольку недель или даже дней. Я не помню человека с такой фамилией. Хауптманн — это другое дело! Мы оба помним Хауптманна. Правда, моя дорогая? — закончил он, обращаясь к жене.

В течение какой-то доли секунды я подумал, что последнее замечание имело двоякий смысл.

— Ваша жена только что сказала мне, что майор Хауптманн жил здесь и выехал при отступлении немецких войск. Не хотите ли вы выдвинуть официальное обвинение в его адрес?

— Значит ли это, что мне придется выступать свидетелем на суде? — спросил Сандер.

Я пожал плечами.

— Как бы я ни ненавидел нацистов, признаюсь, я не могу обвинить в чем-либо майора Хауптманна. Держал он себя довольно корректно. Он был инициатором моего ареста, но может всегда заявить, что только выполнял свой служебный долг. В глазах нацистов я был виновен в преступлениях против рейха, и Хауптманн не виноват в том, что я заработал вот это. — Сандер отвернул рукав рубашки. На тыльной стороне левой руки я увидел два круглых шрама, каждый величиной с небольшую монету. — Это случилось тогда, когда Хауптманн передал меня гестапо. Мне, конечно, трудно сказать, как вел себя Хауптманн после моего ареста, — произнес Сандер, поглядывая на жену, — но до этого у меня не было оснований обвинять его в преступлениях против человечности.

У меня снова промелькнула мысль, что это внешне безобидное замечание имело скрытый смысл. Госпожа Сандер сразу же пришла на помощь мужу.

— Об этом не стоит беспокоиться, — сказала она. — Майор Хауптманн всегда держал себя очень учтиво. Кроме того, в последние месяцы у него было слишком много забот из-за неудач на войне, и времени обижать одинокую женщину не оставалось.

Я решил, что наступил момент закончить беседу.

— Спасибо, за гостеприимство, господа Сандер. К сожалению, мне пора. Кстати, — добавил я, обращаясь к мужу, — я был бы признателен, если бы вы зашли ко мне, чтобы сделать официальное заявление, которое я мог бы направить в соответствующие инстанции. Такого рода формальности просто необходимы. Вы могли бы прийти сегодня после обеда?

— Я думал, война кончилась, — ответил Сандер, — но вижу, что ошибался. Мы по-прежнему должны повиноваться военным приказам, хотя форма их изменилась.

— Это не приказ, — ответил я, заставив себя улыбнуться. — Это предложение. Оба офицера жили в вашем доме. Вы, очевидно, не против справедливого суда над ними?

— Не могу отказать, если речь идет только об этом. В любом случае мне нечего делать. Из-за отсутствия краски типография сейчас работать не может.

Вернувшись в свой кабинет, я долго размышлял над тем, как найти правильное решение возникшей проблемы. Наконец в голову мне пришла мысль воспользоваться приемом, который не раз выручал меня в трудную минуту. Вызвав дежурного, я приказал отыскать среди захваченных архивных документов записную книжку или дневник офицера, желательно со знаками воинского отличия на обложке.

Все было готово, и я стал ждать появления Сандера.

Сандер пришел около четырех часов дня. Мне показалось, что он сейчас был в лучшем настроении, чем утром. Но в то же время я чувствовал, что он подготовился к встрече и был начеку.

— Ну что же, господин Сандер, у меня, вероятно, больше опыта в составлении документов. Если хотите, я продиктую вам все то, что вы должны написать. Прошу не стесняться и поправить меня, если вы сочтете нужным. Вас это устраивает?

— Не возражаю, — ответил Сандер.

— Хорошо. Ваше имя? — Эрнст.

— С этого и начнем: «Я, Эрнст Сандер, проживающий там-то, настоящим заявляю, что показания, данные 14 июня 1945 года, являются добровольным признанием и сделаны по моему личному желанию».

Я сделал паузу и посмотрел в его сторону.

— Это вступление необходимо для того, чтобы представители защиты в суде не могли заявить, что признание получено от вас под давлением. Так на чем мы остановились? Ах да, «по моему личному желанию». Продолжаем. «После прихода оккупантов в Голландию и до моего ареста гестапо в конце прошлого года — точные даты можно указать позднее — различные офицеры немецкой армии жили в моем доме. Как я понимаю, следствие прежде всего интересуется двумя из них — полковником фон Бухвальдом и майором Хауптманном. Я не помню офицера, носившего первую фамилию, но хочу заявить, что никто из офицеров, живших в моем доме, никогда не проявил неуважения ко мне или к моей жене. Во время моего ареста в нашем доме жил майор Хауптманн. Он держал себя как подобает офицеру и порядочному человеку. Я также заявляю, что его дружеские отношения и помощь убедили меня в необходимости сотрудничать с немецкими властями и содействовать осуществлению их планов. Я передал Хауптманну большое количество информации о голландском движении Сопротивления и получил за свое предательство хорошую плату. Мой арест был подстроен специально». Сандер вскочил.

— Что вы говорите? — закричал он. — Вы хотите заманить меня в ловушку! Но я не подпишу этого заявления!

— Вы, может быть, и не подпишете его, но не сможете отрицать, что здесь все правильно. Вы вовсе не герой движения Сопротивления. Вы грязный предатель своего народа!

Голубые глаза Сандера метали искры гнева.

— Кто предал меня? Я знаю! Это сделала жена!

— Садитесь, — спокойно сказал я. — Это сделала не ваша жена. Она осталась верной такому мерзавцу, как вы. Вас изобличает вот этот дневник. Да и вы сами уже во всем признались.

Я показал на обложку дневника, но не решался раскрыть его. Ведь Сандер мог узнать по почерку, что этот документ не принадлежит Хауптманну.

— Вы не думали, — продолжал я, — что майор Хауптманн такой пунктуальный, но беспечный человек. Он достаточно методичен в отметках о вознаграждениях, выдававшихся вам, и в то же время беззаботен: улепетывая, он оставил дневник. Кроме того, нам вряд ли потребовалось бы это письменное доказательство. Вы сами выдали себя.

— Что вы хотите этим сказать? — почти прорычал Сандер.

— Вы заранее договорились с майором Хауптманном об аресте! Дело в том, что обстановка вокруг вас накалялась, и рано или поздно бойцы Сопротивления установили бы, где происходила утечка информации. А эти так называемые шрамы на левой руке? Вы, очевидно, никогда не видели шрама, который оставляет на теле горящая сигарета или сигара. Кожа натягивается, и на месте шрама образуется складка, а у вас на руке кожа гладкая. Какой-нибудь гестаповец помог вам подделать эти шрамы с помощью монеты, смоченной в слабом растворе кислоты. Не так ли?

А выдумка с деньгами, которые вы носили на поясе? Ведь вы находились в Германии и хотите заставить поверить, что бежали из лагеря. Что же это был за грузовик с полковой или дивизионной кассой в виде ящиков, наполненных гульденами? К тому времени в Голландии не было уже немецких частей. А если этот воображаемый грузовик и ехал в какую-нибудь немецкую часть, то разве солдаты и офицеры не удивились бы, если бы им вдруг стали выдавать в Германии голландские деньги? Эти деньги получены вами от немецких хозяев за оказанные им услуги.

Сандер усмехнулся:

— Может, это и правда, но у вас нет доказательств. Кто поверит бездоказательному обвинению против такого признанного героя Сопротивления, как я? Да ни одна живая душа!

— А дневнику Хауптманна? — спросил я, постукивая по обложке записной книжки.

— Клянусь, что он поддельный. Хауптманн пытался принудить меня к сотрудничеству, а когда я отказался, как и подобает доброму голландцу, он в отместку мне сделал в книжке фальшивые записи.

— А если мы представим самого Хауптманна?

— Хауптманн или погиб, или спрятался. К тому же, кому скорее поверят: эсэсовцу или национальному герою?

— Вы находчивы. Но ведь то, что я говорю, правда, не так ли?

— Конечно, правда, — проговорил Сандер с хитрой усмешкой.

— Вот теперь у меня есть доказательство, — заявил я. — Вы обратили внимание на букет тюльпанов на столе? Один цветок согнулся больше других. Это потому, что к нему прикреплен микрофон.

Сандер не попал на виселицу, хотя вполне этого заслуживал. Я так и не смог заставить его подписать признание. Следователь же не согласился принять в качестве доказательства микрофонную запись. Слава героя помогла Сандеру. Усилия разыскать майора Хауптманна оказались безуспешными. Сандера пришлось отпустить как признанного невиновным в измене.

Я не только очень сожалел о том, что презренному предателю удалось избежать справедливого суда, но испытывал угрызения совести еще и по другому поводу. В горячке я не спросил Сандера, что заставило его написать анонимную записку, где он обвинил собственную жену. Я был убежден, что именно он написал ее. Печатники часто пишут печатными буквами, причем так быстро, что часто соединяют буквы между собой. У них также вырабатывается привычка обводить точки кружками, чтобы наборщик мог легко отличить их от запятой. Кроме того, мне хорошо запомнилась растерянность жены Сандера, когда я показал ей анонимку. Она, конечно, сразу узнала почерк мужа.