Воспоминания Ольги Григорьевны Табачниковой-Свидовской (1923–2000), работавшей переводчицей на Нюрнбергском процессе, впервые выходят в свет в полном объеме. Этот уникальный документ в сочетании с комментариями и исследованием известного историка Константина Залесского дополняет новыми деталями историю знаменитого процесса над нацистскими военными преступниками, предлагая еще раз вернуться в первые послевоенные годы, когда перед Судом народов предстал самый преступный из всех существовавших режим.
V 1.0 by prussol
© Залесский К. А., 2024
© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024
Обычно выражение «хвост виляет собакой» носит несколько негативный и ироничный характер. Но если мы обратимся к первоначальной пословице, то увидим несколько иной смысл: «Собака умнее своего хвоста, но если бы хвост был умнее, то он бы вилял собакой». В переносном смысле это именно то, что произошло с этой книгой. Обычно приложения иллюстрируют основной текст, являются пусть важным, но лишь вспомогательным дополнением к главной части. Они появляются в ходе работы, когда автор принимает решение какую-либо свою идею проиллюстрировать документами, воспоминаниями очевидцев или статистикой.
Здесь же ситуация диаметрально противоположная: если бы не было приложения, то эта книга просто не появилась бы на свет. Речь идет о помещенных в приложении воспоминаниях непосредственно очевидца происходившего в 1945–1946 годах в Нюрнберге процесса Международного военного трибунала Ольги Табачниковой-Свидовской. Мало того, именно их название – «Нюрнберг вне стенограмм» – стало названием всей книги. Стоит отметить, что в этом издании они впервые публикуются в полном объеме без каких-либо купюр.
Воспоминания Ольги Свидовской чрезвычайно интересны именно тем, что она рассказывает не о том, что происходило в зале заседаний Международного трибунала. Это взгляд переводчицы советской делегации на то, что происходило в Нюрнберге – и на его улицах, и во Дворце юстиции, в кабинетах администрации, и в местах проживания делегаций – во время величайшего процесса в истории человечества. Именно после прочтения этих прекрасно написанных и увлекательных записок в издательстве и родилась идея настоящего издания. И теперь Вы держите в руках книгу о Нюрнбергском процессе, в которой о собственно судебном действе сказано чрезвычайно мало. Зато появилась возможность сосредоточить внимание над тем, на что обычно у исследователей просто не хватает места и времени, поскольку кажется не столь важным. Конечно, любой автор будет стремиться погрузить читателя в загадочные перипетии самого известного в мире процесса, рассказать о чудовищных преступлениях, совершенных нацистским режимом, показать всю ничтожность подсудимых, когда-то мнивших себя вершителями судеб человечества. И будет, между прочим, абсолютно прав. Но все же Нюрнбергский процесс – это слишком масштабное явление, чтобы можно было не обращать внимания и на все то, что его окружало. По моему мнению, когда мы говорим о столь важном событии, то значение имеет абсолютно все: и место действия, и, что еще важнее, непосредственные его участники. И как мои подробные и объемные комментарии сопровождают помещенные в конце книги воспоминания Ольги Свидовской, так и вся книга является комментариями к самому Нюрнбергскому процессу.
Очень надеюсь, что эта книга станет необходимым дополнением к той картине, которую рисуют другие работы, посвященные Нюрнбергскому процессу. Ведь наша общая задача – создать полную (и правдивую) картину такого без преуменьшения всемирного события, как процесс Международного военного трибунала над главными военными преступниками.
20 ноября 1945 года, в 10 часов утра, в Нюрнберге, в Зале судебных заседаний № 600 Дворца юстиции, начались заседания самого представительного суда в истории человечества. Перед судьями Международного военного трибунала (по-английски он назывался
За прошедшие 78 лет кто только не пытался оспорить решения Нюрнбергского трибунала: даже сегодня появляются публикации, в которых предпринимаются попытки поставить под сомнение его приговор. В качестве аргументов обычно используются процессуальные огрехи и юридические тонкости, вроде того, что Устав Военного трибунала был принят уже после войны, а ранее не было закрепленной законом ответственности за подобные преступления. Но и такие люди кривят душой. Ведь возникает вопрос: а для чего, собственно, происходит жонглирование юридическими терминами? Какова цель? Не отменить же приговор тем, кто был осужден трибуналом? Но ведь они являются военными преступниками, это ни у кого сомнений не вызывает. Например, тот же Ганс Фриче, который был оправдан на этом процессе, позже, в 1947 году, уже немецкой судебной палатой был за свои деяния в годы Третьего рейха приговорен к 9 годам трудовых лагерей и пожизненному запрещению заниматься журналистикой или преподавательской работой. Цель, конечно же, другая – добиться ревизии истории и реабилитации нацизма. Поскольку в осуждении национал-социализма как идеологии и гитлеровского государства как режима и системы именно Нюрнбергский процесс сыграл главную роль. В действительности в Нюрнберге народы судили нацизм и лишь формально – конкретных 22 человека.
Для простого осуждения руководителей нацистского режима никакой необходимости в создании столь представительного трибунала не было. Их преступления были настолько очевидны, что было достаточно и обычного трибунала без столь колоссальной доказательной базы. Уинстон Черчилль вообще предлагал – в чем встретил поддержку американцев – составить список из 500 военных преступников, которые должны были быть казнены вообще без суда в тот момент, когда они попали бы в руки союзников. А архиепископ Йоркский прямо заявил: «Я бы хотел видеть этих людей вне закона… Те, кто поймает их, должны после установления личности сразу же предать их смерти». Как и показали прошедшие после войны процессы американских, британских, французских, советских, югославских и многих других военных трибуналов, которые вполне успешно смогли доказать вину множества военных преступников и вынести соответствующий ей приговор. Мало того, на скамье подсудимых в Нюрнберге оказались также люди, преступления которых были тесно связаны с конкретными странами: Ганс Франк залил кровью Польшу, Артур Зейсс-Инкварт делал то же на посту имперского комиссара Нидерландов. И если заместителя Франка Йозефа Бюлера повесили в Кракове по приговору польского суда, то вполне можно предположить, что стало бы с его шефом, окажись он рядом.
Однако советская сторона, и прежде всего И. В. Сталин, видела в процессе совершенно другое мероприятие. Еще по политическим процессам конца 1930-х годов было известно, что судебный процесс предоставляет прекрасную возможность довести до общественности доказательства совершенных преступлений. Причем эти доказательства, пройдя через суд и будучи им признаны, уже чрезвычайно сложно подвергать сомнениям, для этого нужно, как минимум, еще одно такое же масштабное и серьезное мероприятие. Показать сущность нацистского режима и был призван процесс. И, несмотря на то, что англичане и в какой-то мере американцы постоянно пытались свернуть его в формальное русло стандартной процедуры, т. е. суда над конкретными людьми, процесс своей цели достиг.
На тот момент ни одна из национальных судебных систем не имела опыта суда не над конкретными обвиняемыми, а над явлением, режимом. Поэтому и пришлось собирать главных военных преступников. Даже такое новшество Нюрнбергского процесса, как признание преступными ряда нацистских организаций, пришлось вводить с оглядкой на «личности»: преступными (и, следовательно, виновными) признавались фактически не сами организации, а люди, в них состоявшие. Именно поэтому, как следует из текста приговора, признана преступной не нацистская партия, а ее «руководящий состав», т. е. лишь «амтслейтеры, которые были начальниками отделов в аппарате рейхслейтунга, гаулейтунга и крейслейтунга», не СС, а «все лица, которые были официально приняты в СС, включая членов “Общих СС”, войск СС, соединений СС “Мертвая голова” и членов любого рода полицейских служб, которые были членами СС», и т. д.
Нюрнбергский процесс, по мысли советской стороны, был призван стать – и действительно стал – грандиозной политической и информационной акцией по предоставлению мировому сообществу правды о нацистском режиме и его преступлениях. По идее Советского Союза, который выступил инициатором проведения процесса, он должен был стать судом над фашизмом как явлением. Этим объясняется и подбор подсудимых, а также тот факт, что ряд людей, которых можно было назвать «главными преступниками», не были к нему привлечены. Организаторы процесса отобрали подсудимых так, чтобы иметь возможность представить на рассмотрение трибунала – а, следовательно, сделать достоянием гласности и проинформировать мировую общественность – о всех сторонах деятельности нацистского режима.
Герман Геринг, с одной стороны, как официальный преемник фюрера, председатель Рейхстага и премьер-министр Пруссии, представлял партию, а с другой, как главнокомандующий люфтваффе, – военно-воздушные силы Германии. Поскольку предстояло разобрать деятельность нацистского политического режима, нацистская партия была представлена на процессе самым большим количеством подсудимых. Это были: заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс, не доживший до процесса имперский организационный руководитель Роберт Лей и начальник Партийной канцелярии Мартин Борман. О последнем надо сказать особо: к этому моменту он был уже мертв, но поскольку тело найдено не было, существовала возможность судить его заочно. Это было абсолютно необходимо сделать, так как в противном случае за политику НСДАП пришлось бы отвечать одному Гессу, а он с 1941 года находился в плену в Англии и, соответственно, за преступления во время войны ответственность нести не мог.
Это еще раз говорит о том, что для организаторов трибунала важнее было не присутствие какого-либо конкретного человека на скамье подсудимых, а возможность выдвинуть против него обвинения и затем доказать их в ходе открытых слушаний. Кроме этих трех человек, партию на процессе представляли еще двое, хотя их включили скорее как «представителей» оккупационного режима. Это Альфред Розенберг, который являлся одновременно одним из идеологов национал-социализма и имперским министром восточных оккупированных территорий. Вторым был Ганс Франк, возглавлявший Юридическое управление Имперского руководства НСДАП, однако все же его преступления, совершенные на посту генерал-губернатора оккупированной Польши, были значительно более серьезными. Оккупационные власти представлял также Артур Зейсс-Инкварт. Вермахт был представлен начальником Верховного командования вермахта (ОКВ) генерал-фельдмаршалом Вильгельмом Кейтелем и начальником Штаба оперативного руководства ОКХ генерал-полковником Альфредом Йодлем, военно-морской флот – двумя гросс-адмиралами и начальниками Верховного командования ВМС Карлом Дёницем и Эрихом Рэдером. Получилось, однако, что на процессе не были представлены сухопутные войска – обвинение посчитало, что Кейтеля и Йодля вполне достаточно, хотя начальник Генштаба генерал-полковник Франц Гальдер вполне был достоин того, чтобы оказаться рядом с ними в Нюрнберге…
Поскольку рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер покончил с собой на глазах английских офицеров, пришлось искать ему замену. Организаторы процесса, за неимением лучшего, остановились на Эрнсте Кальтенбруннере, шефе СД и полиции безопасности. Почему к нему не присоединились его коллеги – например, глава Административно-хозяйственного управления, которому подчинялись концлагеря, Освальд Поль, – сказать сложно. Возможно, чтобы у защиты не возникло желания попытаться свалить на СС вообще все преступления и тем самым выгородить своих подопечных. Юлиус Штрейхер попал на скамью подсудимых на «главном» процессе совсем не как бывший гаулейтер Франконии, а как владелец, издатель и автор газеты
При активной позиции Советского Союза на скамье подсудимых оказалось внушительное количество и руководителей экономики Германии. Ими стали имперские министры экономики и президенты Рейхсбанка Ялмар Шахт и Вальтер Функ, а также имперский министр военной экономики Альберт Шпеер. Американцы были совсем не в восторге от того, что пришлось привлекать к ответственности Шахта, но отказать Советскому Союзу они не могли – все же именно Шахт создавал военную экономику для Гитлера. Но что касается частного капитала, то здесь американцам все же удалось добиться своего. Нет, на словах американский обвинитель Джексон метал громы и молнии. Но на деле им удалось обвести советскую сторону вокруг пальца и не дать процессу рассмотреть доказательства причастности к военным преступлениям капитанов германской экономики, многие из которых были настолько тесно связаны с американским бизнесом, что было сложно сказать, кто они в душе больше – немцы или американцы.
На процесс был выведен Густав Крупп, владелец и глава крупнейшего промышленного концерна Германии
Включение в список еще двух человек было вынужденным, но, как позже стало ясно, неудачным – их пришлось оправдать. Однако все же удалось представить на процессе документы о связанных с ними, пусть и не на прямую, преступных деяниях нацизма. Ставший в январе 1933 года вице-канцлером Франц фон Папен дал возможность говорить о том, какую роль сыграли германские консерваторы-националисты в приходе национал-социалистов к власти. Наконец, популярный радиокомментатор Ганс Фриче стал заменой, хотя и абсолютно неравнозначной, руководителю нацистской пропаганды Йозефу Геббельсу. Это, конечно, была натяжка, но другие кандидатуры были не лучше – Геббельс был слишком крупной фигурой, рядом с ним все остальные казались пигмеями.
Задача, поставленная перед Нюрнбергским процессом, была выполнена: мир узнал о том, что принес с собой нацизм. Если смотреть на него именно с этой точки зрения, никаких вопросов не возникнет. Как писал юрист-международник А. Н. Трайнин, «подлинный смысл Нюрнбергского процесса глубже: в Нюрнберге идет суд победившей правды». Еще более четко, снимая последние сомнения, о целях процесса сказала газета «Правда», написавшая 19 октября 1945 года: «Это не акт мести, это торжество справедливости… Перед судом народов предстанет не только банда преступников – предстанет фашизм, предстанет гитлеризм».
Сначала нам необходимо познакомиться с местом проведения процесса, а также с его участниками – теми, кто судил, обвинял и защищал подсудимых. Их личности оказали колоссальное влияние на ход процесса, и если, по существующей традиции описания любых судебных процессов, сосредоточиться лишь на подсудимых, то совершенно нельзя будет понять, что же, собственно, происходило в Нюрнберге в 1945–1946 годах. Вообще на процессе работало беспрецедентно огромное количество народа; самой большой, причем многократно превосходящей других делегацией союзников была, конечно же, американская – более 600 человек. Но и другие были тоже значительны: формально суд и обвинение были представлены в равных частях четырьмя главными державами-победительницами и теоретически все страны получили равные права, хотя на самом деле это было не так.
Надо иметь в виду, что размеры делегаций создавали и большое количество чисто технических трудностей. Напомним, что во время войны Нюрнберг, как один из крупнейших городов, а также промышленных центров Баварии и Германии, был с самого начала включен в список приоритетных целей для бомбардировочной авиации США и Великобритании. Первые налеты на Нюрнберг имели место в 1940 году, однако это были ничего не значившие разовые и, как сегодня бы сказали, имиджевые акции. А вот в 1943-м англо-американцы взялись за древний город всерьез. Началом массированных бомбардировок считается ночь на 26 февраля – Королевские ВВС (Royal Air Force; RAF) всегда предпочитали бомбить по ночам, поскольку это резко снижало их собственные потери, хотя и исключало прицельное бомбометание, но британцам на это было плевать и они всегда предпочитали бомбить «по площадям», т. е. проще говоря, уничтожать гражданскую инфраструктуру. В ту ночь 337 британских бомбардировщиков сбросили на Нюрнберг свой смертоносный груз. Впереди было еще много налетов – 20–21 февраля 1945 года в бомбардировках приняло участие 2035 самолетов, – и в конце войны «колыбель нацистского движения» лежала в руинах. Целых домов оставалось немного, а членов союзных делегаций надо было на просто расселить, а расселить со всем возможным комфортом. Но обо всем по порядку…
Сегодня, когда встает вопрос: а почему для проведения процесса был выбран Нюрнберг? – кажется, что ответ вполне логичен: а где, собственно, еще? Процесс Международного военного трибунала (МВТ) над главными военными преступниками под названием Нюрнбергского процесса прочно вошел в историю как событие колоссального значения, и ни у кого вопрос «почему Нюрнберг» даже не возникает. И действительно, совсем несложно найти объяснение выбора союзников историческими и историко-политическими причинами. И средства массовой информации, и многочисленные эксперты постоянно напоминают: Нюрнберг – это город нацистских съездов, там проходили самые шумные и массовые манифестации нацистов, там в 1935 году были приняты антисемитские Нюрнбергские законы, там перед десятками тысяч сторонников выступал с речами Адольф Гитлер, там расположена «зона партийных съездов» (почему-то совершенно не пострадавшая от ковровых бомбардировок англосаксов) – грандиозные поля Цеппелина, Луитпольд-арена, стадион Гитлерюгенда, Конгрессхалле, Большая улица и т. д. Это действиетльно так. Сегодня стало модно углубляться в еще более древнюю историю и припоминать, что Нюрнберг был резиденцией немецких королей и местом хранения регалий императоров Священной Римской империи германской нации… И это тоже соответствует действительности. Другое дело, сыграло ли это хоть какую-то роль при выборе города местом проведения международного процесса, или его история была все же вторичной? Ведь объяснить какими-либо событиями прошлого можно всё или практически всё. Особенно если очень захочется.
Если уж говорить о том, какой город наиболее подходил для процесса с символической и пропагандистской точки зрения, то предложение Советского Союза – безотносительно к нашей симпатии к своей стране – было, конечно же, идеальным. Мы достаточно настойчиво продвигали в этом качестве Берлин – столицу милитаристской Пруссии, столицу Германской империи, столицу Третьего рейха и будущую Столицу мира Германия (Welthauptstadt Germania), как планировал назвать ее Гитлер. Где проводить международный процесс над нацистами, как не в столице их империи? И кроме того, Берлин был разделен на четыре оккупационные зоны – по одной у каждой страны-победительницы, – таким образом, здесь сохранялось присутствие всех заинтересованных сторон, и представители каждой могли проживать (и работать) на подконтрольной собственным властям территории. В этом случае никакая из сторон особого преимущества не получала – может быть, в ограниченной степени СССР, поскольку он контролировал территорию вокруг Берлина. Последнее не устраивало наших союзников, американцы изначально взяли курс на то, чтобы играть основную роль в организации и подготовке процесса и отдавать пальму первенства не собирались.
В пользу отказа от Берлина говорили, впрочем, и объективные факты: с одной стороны, город был сильно разрушен, с другой – он был слишком большим и в нем было много народа – и населения, и представителей оккупационных войск и администрации, сохранялась большая опасность наличия диверсантов. Проще говоря, американцы указывали на то, что обеспечение безопасности столь масштабного мероприятия в таком большом городе будет проблематично. Кроме того, американцы, в случае если процесс будет проходить на подконтрольной им территории, были готовы взять на себя основные расходы по размещению заключенных, свидетелей, представителей обвинения и т. д. Советский же Союз широко тратить валюту на содержание даже собственной делегации не хотел. Не то чтобы это было главным аргументом, но советской стороной учитывалось: надо было еще страну восстанавливать, из руин поднимать. По факту на 1945 год только США – богатейшая страна мира, территория которой даже обстрелам не подверглась, – могли себе позволить без какого-либо напряжения сил предоставить материальное и логистическое обеспечение подобного процесса.
Представитель США Роберт Джексон поставил перед собой цель – процесс должен пройти в американской зоне оккупации, проблема была в том, чтобы убедить СССР; Великобритания и Франция своих вариантов не выдвигали и в принципе были согласны с США. Джексон предложил на выбор три города – столицу Баварии Мюнхен, древний университетский город в земле Баден Гейдельберг и, наконец, столицу Франконии Нюрнберг. Мюнхен был «местом рождения» нацистского движения, Нюрнберг, как мы уже говорили, «городом партийных съездов», а главным аргументом в пользу Гейдельберга было то, что он был одним из немногих городов Германии совершенно не пострадавшим во время войны и одновременно довольно компактным и удобным для обеспечения безопасности, однако никакого символического значения не имел…
И в Мюнхене, и в Нюрнберге англо-американская авиация практически полностью снесла Старый город (и тут и там было разрушено до 90 % зданий в центре). Мюнхен советская сторона отвергла сразу: город находился в глубине американской зоны оккупации, добираться из советской зоны до него было крайне неудобно, кроме того, он был довольно большим и населенным, следовательно, с точки зрения безопасности особых преимуществ перед Берлином не имел. Гейдельберг также отмели, но уже из политических соображений: этот исторический университетский город никоим образом не мог претендовать на какой бы ни было статус «символа нацизма».
В этой ситуации Нюрнберг представлялся вполне разумным компромиссом. С одной стороны, он вполне тянул на «символ нацизма» (об этом мы сказали выше), наравне с Берлином и Мюнхеном, а с другой – этот выбор был обусловлен практическими соображениями. Хотя центральная часть Нюрнберга и была разрушена до основания, тем не менее она размещалась довольно компактно – в границах старых крепостных стен, а город вокруг, пусть и пострадавший, оставался в целом пригодным для жизни. А главное – по иронии судьбы практически без каких-либо потерь войну пережил довольно новый, современный и обширный Дворец юстиции (или, как его еще называют, Дворец правосудия) с большим залом на 200 человек, причем впритык к зданию дворца располагался большой тюремный комплекс. Подобное расположение решало все логистические проблемы (т. е. снимался вопрос с доставкой подсудимых и свидетелей в зал заседаний), а также облегчало обеспечение безопасности: просто «закрывался» весь комплекс – и Дворец юстиции, и тюрьма. В Нюрнберге практически полностью сохранились застроенные виллами пригороды, в также замок Фаберов и крупный город-спутник Фюрт[1], там можно было разместить любое количество представителей Союзников, журналистов и т. д., и т. п. Учитывая готовность американцев взять на себя все заботы (и бо́льшую часть расходов) по решению оргвопросов по организации и проведению процесса, Нюрнберг, безусловно, становился наиболее удачным компромиссным вариантом. Представлявший СССР генерал И. Т. Никитченко все же предложил, чтобы собственно судебный процесс проходил в Нюрнберге, а штаб-квартира трибунала при всем этом располагалась-таки в Берлине. Американская сторона решила, что это вполне достойный компромисс и особо препираться по этому поводу с СССР не стала. Формальности были соблюдены: именно в зале суда берлинского района Шёнеберг 18 октября 1945 года состоялось официальное открытие заседаний МВТ. На нем председательствовал И. Т. Никитченко, который огласил решение о вручении обвинительного заключения 24 подсудимым, а также объявил, что для ознакомления с ним обвиняемым дается один месяц.
Здание Дворца юстиции (Justizpalast) в Нюрнберге в стиле франконского Неоренессанса было построено в 1909–1916 годах по проекту архитекторов баурата Гуго фон Хёфля и Гюнтера Блюментритта. Это был довольно амбициозный и дорогой проект – на него потратили более семи миллионов марок, этот комплекс стал и остается поныне самым большим подобным на территории земли Бавария – его полезная площадь составляет около 65 тысяч м2.
Комплекс зданий собственно Дворца юстиции состоял из главного корпуса с тремя внутренними атриумами, западного и восточного корпусов, в которые можно попасть через 1-й этаж по соединительным мостикам. Главный фасад дворца, выходивший на Фюртерштрассе, был украшен гербами и скульптурами. На фризе между окнами 3-го этажа в арочных нишах расположены 13 скульптур из французского известняка «выдающихся деятелей юриспруденции и отправления правосудия»[2] высотой ок. 2,4 метра работы нескольких мюнхенских и нюрнбергских скульпторов. Центральный вход был украшен величественной аркой, ограниченной круглыми колоннами с капителями. Над главным корпусом возвышалась 57-метровая часовая башня, увенчанная золотой статуей богини правосудия (башню сегодня увидеть нельзя – ее разрушила англо-американская авиация 21 февраля 1945 года). Внутри здание было оборудовано большим количеством пассажирских лифтов и шестью специальными, исключительно для перевозки заключенных.
По плану здание должно было заменить действовавшие судебные установления на Августинерштрассе и Вейнтраубенгассе, сюда предполагалось перенести все суды Нюрнберга различного уровня, а также различные подразделения прокуратуры (на тот момент Фюрт имел собственный суд, но в 1932 году судебную самостоятельность потерял и его судебные органы переехали сюда же). Комплекс с момента завершения постройки использовался, как и предполагалось, для судебных инстанций, кроме законченного первым западного корпуса. В нем в сентябре 1914 года был размещен военный госпиталь. В октябре 1919 года госпиталь был передан в частные руки, а в 1922 году закрыт, после чего весь Дворец юстиции отошел по принадлежности, хотя некоторое время там располагались и некоторые другие государственные учреждения.
Здание Дворца юстиции было торжественно открыто 11 сентября 1916 года королем Баварии Людвигом III Виттельсбахом. Церемония прошла в Королевском зале (Königssaal) на 3-м этаже, облицованном настенными панелями и украшенном портретами монархов из Дома Виттельсбахов – Максимилиана I, Людвига I, Максимилиана II, Людвига II, Оттона I, принца-регента Луитпольда и самого Людвига III. Кстати, сегодня этот зал выглядит практически так же – за исключением стеклянного купола, уничтоженного во время Второй мировой войны.
Нацисты в годы войны никакого пиетета перед третьей властью не испытывали и помещение у судейских отобрали. В эти годы во Дворец юстиции въехали многочисленные военные и государственные структуры, отношения к правосудию не имевшие. Исследователи насчитывают 16 таких ведомств, среди которых комендатуры люфтваффе, окружной представитель по обороне имперского министра вооружений и боеприпасов, штаб Нюрнбергского командования вооружений, штаб командующего Нюрнбергским военным округом, Управление торговой инспекции Нюрнберга-Фюрта, главное отделение Имперского банка в Нюрнберге-Фюрте, несколько отделов полицей-президиума Нюрнберга-Фюрта, криминальная полиция, тайная государственная полиция (гестапо), Имперское почтовое управление, ведомство ландрата и т. д.
В целом во время войны Дворец юстиции особо не пострадал, тем не менее он оказался в зоне бомбардировок во время двух налетов англо-американской авиации. 27 ноября 1944 года в здании в результате авианалета были выбиты стекла, а 21 февраля 1945 года в него попало 5 бомб, в результате чего 3 человека погибли и 7 получили ранения.
После войны в июле 1945 года комплекс зданий Дворца юстиции перешел в ведение американской оккупационной администрации, все находившиеся там учреждения получили предписание покинуть свои помещения в течение нескольких дней. После чего территория комплекса была полностью закрыта, установлена очень серьезная охрана и строгий пропускной режим. Знаменитый Зал № 600, о котором речь пойдет ниже, находился (и находится сегодня) в восточном крыле Дворца юстиции.
Несмотря на то что процессы Американского военного трибунала закончились в 1949 году, выгнать американских военных из Дворца юстиции было делом непростым и небыстрым. Только в 1960 году американцы начали собирать свои пожитки и окончательно освободили дворец лишь в 1969-м. Поскольку здания требовали капитального ремонта, то американцы, естественно, передали их баварским властям. Восстановление заняло более 15 лет – с 1961 по 1977 год – и стоило примерно 19 миллионов немецких марок. Только после этого здания вновь стали использоваться для нужд судебной системы ФРГ.
В наши дни Дворец юстиции (Бэреншанцштрассе, 72) используется по прямому назначению. В нем находятся апелляционный Высший земельный суд Нюрнберга (Oberlandesgericht Nürnberg), окружной/земельный суд Нюрнберга-Фюрта (Landgericht Nürnberg-Fürth), Нюрнбергский участковый суд (Amtsgericht Nürnberg), а также прокуратура Нюрнберга-Фюрта (Staatsanwaltschaft Nürnberg-Fürth) и Международная академия нюрнбергских принципов (Internationalen Akademie Nürnberger Prinzipien). Последняя с 2020 года занимается продвижением международного уголовного права и прав человека, выступает «за борьбу с безнаказанностью за преступления по международному праву: геноцид, преступления против человечности, военные преступления и преступления агрессии». Ее целью объявлено «содействие универсальности, законности и признанию международного уголовного права и его глобальному осуществлению. Сферы ее деятельности включают междисциплинарные и прикладные исследовательские проекты, целевое обучение практиков международного уголовного права, консультирование конкретных целевых групп и образование в области прав человека. Учредителями фонда являются Федеративная Республика Германия, Свободное государство Бавария и город Нюрнберг»[3].
Кроме того, 21 ноября 2010 года здесь наконец открылся музей – Памяти Нюрнбергского процесса (Memorium Nürnberger Prozesse). С момента самого процесса прошло 65 лет, и ранее (да и то только с мая 2000 года) в здание пускали только по выходным и в составе заранее оговоренных экскурсий. Тем не менее государственный министр при бундесканцлере и уполномоченный по культуре и СМИ христианский демократ Бернд Нойман на открытии музея заявил: «Это первое такое место, где на постоянной основе и в историческом месте разместилась экспозиция, документирующая Нюрнбергский процесс»[4]. Выставка довольно небольшая и скорее мемориальная или документальная, собственно информационная экспозиция разместилась на самом последнем этаже Дворца юстиции и, наверное, самый запоминающийся экспонат – две скамьи подсудимых. Общая площадь экспозиции – 750 м2. В 1-й части экспозиции представлены видео– и аудиозаписи, исторические материалы, информация о судьях и обвинителях, о ходе процесса, биосправки и фото обвиняемых, а также журналистов, освещавших процесс, и т. д. 2-я часть посвящена юридической стороне вопроса, причем основное внимание сосредоточено не столько на «Большом процессе», сколько на «последующих», т. е. процессах американского военного трибунала, проходивших в Нюрнберге, в том же самом Зале № 600. Поскольку сам зал расположены на этаж ниже, на него можно взглянуть через три стеклянных окошка – это если там шли заседания, если заседаний не было, то по дороге наверх в Зал № 600 можно было зайти в него и постоять внутри. Наконец, 3-я часть посвящена «наследию Нюрнберга» вплоть до создания Международного уголовного суда в Гааге. На создание комплекса ушло 4,2 миллиона евро, половину предоставило земельное правительство Баварии, другую – федеральное правительство Германии[5].
В марте 2022 года было сообщено, что Дворец юстиции в Нюрнберге закрывается на ремонт, который продлится в течение ближайших 5—10 лет. «К сожалению, за прошедшие несколько десятилетий бездействия дворец несколько обветшал, что вынудило нас начать ремонт. Мы должны сохранить и для нынешнего поколения, и для наших потомков место, в котором фашизм был окончательно растоптан», – заявил бундесканцлер Олаф Шольц. Музей пока продолжает работать (на его сайте указано, что до 31 октября 2024 года точно) и входной билет стоит целых 7,5 евро – все ради сохранения памяти…
Как уже упоминалось, один из аргументов, приведенных американцами в пользу Дворца юстиции в Нюрнберге, был тот факт, что с тыльной стороны к нему примыкал большой, современный и неплохо оборудованный тюремный комплекс – Нюрнбергская тюрьма камерного типа (Zellengefängnis Nürnberg). (Ныне весь комплекс именуется «Пенитенциарным учреждением Нюрнберга» –
Первоначально тюремный комплекс состоял из четырех трехэтажных флигелей с тюремными камерами для заключенных. Флигеля в форме лучей звезды отходили от центрального здания на восток, северо-восток, северо-запад и запад. В пятом флигеле, который был ориентирован на юг, размещались помещения для учебных и административных служб, а также тюремная церковь, почему он также получил название Церковного флигеля (Kirchenflügel). Наш разговор пойдет именно об этой «тюрьме камерного типа», поскольку существовавший здесь к 1945 году тюремный комплекс был несколько больше. Собственно старая тюрьма во 2-й половине XIX века стала местом размещения мужского отделения, в 1886–1888 годах северо-западнее ее было возведено здание женского отделения тюрьмы, в 1889–1901 году восточнее – здание изолятора временного содержания (Untersuchungshaftanstalt). Кроме того, в собственном здании к северо-востоку от восточного флигеля располагался спортивный зал тюрьмы, где в 1946-м казнили приговоренных к смертной казни подсудимых «Большого Нюрнберга».
После того как в 1916 году был возведен Дворец юстиции и тюрьма стала формально частью «судебного комплекса на Фортенштрассе», здание суда и следственный изолятор были соединены подземным переходом – это было логично, поскольку именно из изолятора подсудимые доставлялись в зал заседаний. Когда американцы начали готовить комплекс к проведению Нюрнбергского процесса, они приняли решение следственный изолятор не использовать, в связи с чем возникла необходимость обеспечения безопасной доставки подсудимых (и свидетелей) в Дворец юстиции. В связи с этим между восточным флигелем тюрьмы и Дворцом юстиции был построен надземный деревянный коридор (до наших дней он не дожил).
Нюрнбергская тюрьма всегда использовалась в своем основном и главном качестве – как место заключения для уголовных преступников (впрочем, при нацистах там, естественно, содержались и противники режима, но это была общая тенденция режима, а не что-то из ряда вот выходящее, имевшее отношение только к этому месту заключения).
В 1945 году подсудимые – или главные военные преступники – были помещены в восточном флигеле или, как называли его американцы, «Уголовном крыле» (Criminal Wing). (После «Большого Нюрнберга» американцы стали селить подсудимых и свидетелей своих последующих процессов в основном в западном и северо-западном флигелях.) Надо отметить, что остальные флигеля (в первую очередь это был северо-восточный флигель) также были использованы: в них размещались многочисленные свидетели, которых обвинение и суд решили привлечь к слушаниям на процессе: это были высокопоставленные военнослужащие, чиновники, партийные функционеры и др. Режим содержания подсудимых и обвиняемых отличался разительно. Подсудимые в восточном флигеле содержались в одиночных камерах, причем у каждой находился отдельный пост, чтобы караульный имел возможность постоянно наблюдать за заключенным через окошко в двери – это должно было исключить возможность самоубийства. А вот свидетели могли свободно передвигаться в течение дня в своем флигеле и крыле, естественно, при стандартном разделении на мужское и женское отделения. Режим для свидетелей был значительно мягче, охраны было мало, свидетели могли общаться, играть в карты и т. д. Тюремной церковью в Церковном флигеле тоже могли пользоваться только свидетели, для которых там регулярно проводились службы (а вот во время «последующих» процессов Американского военного трибунала их могли посещать также и подсудимые). Разговоры во время службы запрещались, но это правило не соблюдалось, а англоязычная охрана не понимала, что говорят свидетели-немцы…
Когда мы говорим о Нюрнбергской тюрьме времен процесса МВТ, то ни в коем случае не можем обойти стороной такое важнейшее действующее лицо, как полковник Бёртон Кертис ЭНДРЮС (Andrus). Он родился 15 апреля 1892 года в Форте-Спокане (штат Вашингтон) в семье выпускника Военной академии США майора Фрэнка Б. Эндрюса. В 1910 году он устроился на работу в
С 1 ноября 1940 года подполковник Эндрюс служил инструктором училища бронетанковых войск. Затем он занимался налаживанием сотрудничества между пехотой и авиацией, 6 июня 1942 года получил звание полковника, а 10 октября 1942 года был переведен в Кейвен-Пойнт (штат Нью-Джерси) начальником учебного лагеря. С 1 января 1943 года он служил на Бруклинской военной базе, но уже 8 января был переведен на должность исполнительного директора в учебный лагерь в Форте-Гамильтон (штат Нью-Йорк). 28 августа того же года он был назначен директором разведки отдела безопасности Нью-йоркского порта. Наконец, в конце января 1944 года Эндрюс был все же направлен в действующую армию: он был назначен командиром 10-й группы регулирования дорожного движения (Traffic Regulation Group; TRG). 26 декабря он был переведен в отдел G-3 (Оперативный) штаба Европейского театра военных действий на пост «военного наблюдателя» и на этом посту оставался до окончания войны в Европе. Таким образом, можно с уверенностью охарактеризовать полковника Эндрюса так: ничего собой не представлявшая штабная крыса, т. е. идеальный кандидат в тюремщики.
20 мая 1945 года произошло событие, как позже выяснилось, полностью изменившее жизнь полковника, благодаря которому он вошел в историю – он был назначен комендантом лагеря военнопленных № 32 «Ашкан»[6], расположенного в четырехзвездочном отеле в Мондорф-ле-Бен (Люксембург), куда свозили наиболее высокопоставленных нацистских военных преступников. 12 августа полковник организовал доставку 15 своих подопечных (из более 70 содержавшихся в «Ашкане» военнопленных подсудимыми МВТ стали восьмеро – Геринг, Риббентроп, Функ, Шахт, Кейтель, Йодль, Зейсс-Инкварт) на двух машинах скорой помощи в аэропорт Люксембурга, а оттуда на двух самолетах
«Упертый служака» до мозга костей, никогда не хватавший звезд с неба, но все же дослужившийся до полковника (и очень этим гордившийся), Эндрюс всегда позиционировал себя как приверженца строгой дисциплины, тем более когда под его началом оказались люди, занимавшие высшие посты в Германии, в т. ч. пятеро, носивших высшие воинские звания. Это был его звездный час: он – американский полковник, всегда в безупречно выглаженной форме, в лакированном подшлемнике, с обязательным стеком в руке – мог показать свое превосходство над людьми, решавшими когда-то судьбы сотен тысяч и миллионов человек. Теперь они зависели только от его воли. Он всегда делал вид, что объективен, но ненавидел своих подопечных – это была ненависть маленького человека перед личностями, пусть даже эти личности и были военными преступниками. Позже Карл Дёниц скажет, что ему снились кошмары, главным действующим лицом которых был полковник Эндрюс.
Полковник вдохновенно проводил многочисленные совещания с сотрудниками, стараясь регламентировать каждый шаг заключенных, довести режим их содержания до идеала. И конечно же, исключить возможность самоубийства. Показатель его компетентности: из 24 заключенных двое (т. е. более 8 %) покончили с собой – «смертный приговор» любому тюремщику. При этом он обладал неограниченными возможностями – как в финансах, так и с юридической точки зрения (ни о каких правах заключенных речь не шла). Например, Эндрюс настоял на том, чтобы заключенные спали, вытянув руки поверх одеяла, во время прогулок каждый день обыскивались камеры, в камерах для свиданий (и переговоров с адвокатами) были исключены личные контакты, он решал, кто с кем будет сидеть за обеденным столом, когда гулять и т. д.
Осенью 1946 года из-за болезни жены Эндрюс подал рапорт о переводе в США и 31 октября был официально зачислен в штаб военного округа в Вашингтоне. В 1948 году он окончил Школу стратегической разведки и был переведен на военно-дипломатическую службу. В 1948–1949 годах он занимал пост военного атташе в Израиле, в 1949–1952 годах – в Бразилии. На этом поприще он никак себя не проявил, и наверху сочли за благо отправить бывшего тюремщика и никакого генштабиста/разведчика 30 апреля 1952 года в отставку. На «заслуженном отдыхе» Эндрюс жил в Такоме (штат Вашингтон), получил степень бакалавра искусств в области делового администрирования и даже стал профессором местного частного Университета Пьюджет-Саунда. В 1969 году он опубликовал книгу воспоминаний
На многочисленных фотографиях можно видеть солдат всех четырех стран-победительниц у входа во Дворец юстиции. Однако это лишь почетные караулы – как-никак трибунал был международным, а четыре флага над входом и союзные контингенты должны были это подчеркивать. Все обеспечение (в т. ч. питанием, жильем и транспортом) персонала, участвовавшего в организации бесперебойной работы процесса и тюрьмы, а также журналистов, было возложено на военные власти, т. е. на штаб 3-й армии генерал-лейтенанта Люсиана Траскотта. В распоряжение Эндрюса для охраны тюрьмы и Дворца юстиции (поскольку он отвечал за весь судебно-тюремный комплекс)[7] первоначально была выделена недоукомплектованная рота 1-го батальона 26-го пехотного полка 1-й пехотной дивизии, к которой после начала собственно слушаний присоединились солдаты из состава 802-й и 821-й рот военной полиции все той же 1-й пехотной дивизии. Людей катастрофически не хватало – на попечении Эндрюса было 250 заключенных, а также немецкие военнопленные, которые выполняли работы по ремонту и содержанию комплекса. Полковник постоянно обивал пороги командования, и в конце концов ему был выделен дополнительный контингент из состава 3-го батальона 26-го пехотного полка, одновременно в штаб Эндрюса был зачислен и командир этого батальона полковник Джон Т. Корли. Принципиальные переформирования охраны Нюрнбергского судебно-тюремного комплекса произошли в апреле 1946 года, когда личный состав был заменен чинами приданного 26-му полку 793-го батальон военной полиции[8]: роты А и В занимались патрулированием города, а рота С охраняла Дворец юстиции. 793-й батальон послужил основой для 6850-го отряда внутренней охраны, в который кроме военных полицейских входили также капелланы, юристы, врачи (за физическое здоровье заключенных отвечал доктор Людвиг Пфлюкер), дантисты, психиатры (Дуглас Келли, Густав Гилберт[9], Уильям Данн), водопроводчики, плотники, каменщики, электрики и т. д.[10]
Охрана здания была чрезвычайно строгой, причем оцепление охватывало не только собственно дворец и тюрьму, но еще и 10 кварталов вокруг них. Внешняя охрана (солдаты, кстати, носили стандартные зеленые каски Армии США с белой маркировкой MP) была вооружена пистолетами-пулеметами Томпсона, в ее распоряжении были стоящие на улицах и у входа во дворец джипы, бронетранспортеры и три танка «Шерман»: американские власти на полном серьезе опасались, что какая-нибудь группа нацистов предпримет попытку освобождения заключенных. Американское бюро пропусков выдавало пропуска журналистам, гостям и т. д.; всего за 10 месяцев работы трибунала было выдано 60 тысяч пропусков, как сообщает Иосиф Гофман, телохранитель главы советского обвинения Романа Руденко, в своей книге «Нюрнберг предостерегает».
Подсудимые МВТ содержались на 1-м этаже восточного флигеля, главный коридор имел длину 60 метров, с каждой стороны располагалось по 16 камер, для перехода из одного коридора в другой охранники имели при себе пропуска разного цвета. На 2-м уровне размещались высокопоставленные офицеры СС и другие военные преступники.
Внутри тюрьмы после самоубийства Роберта Лея полковник Эндрюс ввел круглосуточные дежурства у камер обвиняемых, чтобы держать их под постоянным наблюдением, – военные полицейские дежурили у камер посменно, меняясь каждые два часа (также они находились на службе три дня, а затем следовали три дня отдыха). На дежурстве у охраны не было оружия, только деревянные дубинки. Охранники наблюдали за подопечными через закрывавшиеся люками 45-сантиметровые прямоугольные окошки в дверях камер, вделанные в тяжелые дубовые двери; по инструкции, разработанной Эндрюсом, охранник должен был заглядывать в окошко каждые 30 секунд – причем как днем, так и ночью, если было темно, на каждую кровать направлялась специальная лампа, при том что поворачиваться лицом к стене заключенным было запрещено, они, как мы уже писали, должны были спать на спине, держа руки на виду, поверх одеяла. Как вспоминал один из членов американской охраны Майкл Престианни, «охранникам по большей части не разрешалось разговаривать друг с другом или с заключенными во время службы. За заключенными было необходимо пристально следить. Охранники время от времени в отношении непопулярных и неприятных заключенных стучали в двери камер по ночам дубинками, чтобы не дать им спать. Вообще это не разрешалось, но иногда мы так делали»[11].
Полковник Эндрюс вспоминал: «Мы изъяли у заключенных все средства, убрали от них вообще все предметы, которыми, как считали, они могли лишить себя жизни или использовать для нападения. Из окон были вынуты стекла. Им было запрещено носить ремни и шнурки. На ночь у них забирали очки, чернильные ручки, часы со стеклами – вообще все, чем они могли причинить себе вред. Они находились под постоянным надзором, и все время, пока пребывали в камерах, за ними непрерывно наблюдали. Когда они уходили в зал суда, их камеры тщательно обыскивались. Еду им приносили люди, которые сами были заключенными в этой тюрьме и не имели контактов с внешним миром, за исключением почты, которая просматривалась. На суд они отправлялись в сопровождении охранников. Им не разрешалось разговаривать друг с другом, и они могли общаться только с моим тюремным персоналом, доктором, дантистом и капелланом. Их одежда выдавалась им на суд после того, как они проходили проверку. Их камеры периодически осматривались, кроме этого, время от времени производились неожиданные обыски, когда проверялись и камеры и заключенные сразу. Их тщательно осматривали, когда они мылись, что происходило дважды в неделю. Несколько раз обнаруживались предметы, которые считались запрещенными, – куски стекла, гвозди, проволока, веревка. Я всегда считал, что этих обысков достаточно и никто не сможет утаить ничего, что дало бы ему возможность покончить с жизнью»[12].
Перед заседаниями трибунала и после них военные полицейские сопровождали обвиняемых в зал и обратно, а также занимали посты в самом Зале № 600 позади и сбоку от скамьи подсудимых: 10 караульных при одном офицере, все в белых подшлемниках с литерами МР[13], белых ремнях и с белыми дубинками. Посты в зале суда для солдат были довольно утомительным занятием, поскольку они должны были стоять практически по стойке смирно. Только полковник Эндрюс[14] и командир подразделения военной полиции могли носить огнестрельное оружие, остальным в зале суда его иметь было запрещено.
Одиночная камера каждого заключенного имела размеры 4×2 метра (площадь – 8 м2) и была оборудована простой кроватью у одной из стен, прилегающей к двери, примитивным открытым (без дверки) туалетом, деревянным столом, на котором можно было держать несколько семейных фотографий, бумагу, туалетные принадлежности (если заключенный хотел воспользоваться карандашом, расческой или очками, он мог это сделать только в присутствии надзирателя) и другие личные вещи, а также стулом. По распорядку дня тюрьмы уборку камер должны были выполнять сами заключенные. Геринга это так возмутило, что у него произошел приступ, после чего по состоянию здоровья он был освобожден от уборки камеры. Заключенные имели право написать и получить одно письмо в неделю; получение посылок было запрещено, однако при свидании родственники могли через надзирателя передать разную мелочь.
Через окошки в дверях камер заключенным передавались алюминиевые подносы с едой, которая готовилась на кухне, укомплектованной американским персоналом. Все заключенные питались по единому немецкому меню. При раздаче еды двери не открывались; она доставлялась по графику каждый день на двухъярусных тележках на колесиках немецкими заключенными из других отделений тюрьмы. Завтрак был в 7.00, в полдень сидельцы получали воду или кофе. (В перерыве между заседаниями трибунала подсудимых не уводили обратно в камеры, и они обедали все вместе в специально отведенном для этого помещении.) В августе – октябре 1945 года специально выделенный цирюльник брил заключенных через день, но после начала судебных заседаний – каждый день, чтобы заключенные выглядели опрятными. Мылись заключенные дважды в неделю, для чего была оборудована душевая в тюремном подвале. Ежедневно перед обедом заключенным была положена получасовая прогулка в тюремном дворике (40×30 метров), по правилам они не должны были приближаться друг к другу ближе чем на 10 метров, однако за этим особо не следили и им удавалось даже пообщаться.
После окончания «Большого» и «последующих процессов» в 1949 году американцы начали свертывать свою деятельность в судебно-тюремном комплексе: заключенных отправили отбывать наказание в Ландсберг-на-Лехе. Этот процесс занял три года, и в 1952 году они передали Нюрнбергскую тюрьму немецким властям. Ныне она входит в состав Пенитенциарного учреждения Нюрнберга (
Сама тюрьма камерного типа к настоящему времени практически не сохранилась. В 1980–1986 годах была проведена большая перестройка всего комплекса, в ходе которой были снесены восточный, северо-восточный и северо-западный флигели, еще раньше сломали спортзал. Таким образом, ни тюрьмы, где содержались военные преступники, ни места их казни ныне не существует. До наших дней дошли только центральный зал, западный и церковный флигели. Западный флигель – последний из тех, что существовали в дни процесса, и внутри выглядит так же, как и восточный, таким образом, по нему можно представить, что из себя представляла тюрьма, где содержались подсудимые, даже камеры и двери в них сохранились практически в первозданном виде[16]. С 1995 года этот флигель не используется для постоянного размещения заключенных, только время от времени для временного содержания. Бывшая тюремная церковь отдана под склад, хотя в ней еще остался небольшой орган. Вообще остатки тюрьмы в очень плохом состоянии, и, скорее всего, их скоро снесут, если вдруг кто-то не решит использовать их в качестве музея. Но надеяться на это не стоит.
Строительство новых помещений JVN началось с 1970 года, и уже через два года следственный изолятор получил дополнительное здание. В 1980 году было возведено техническое здание со складами, кухней, прачечной и центральной котельной, в 1986–1998 годах – новое тюремное Е-образное здание (корпуса А – Е). В 1990 году возведено производственное здание с современными цехами, в 1998 году завершено центральное здание с многофункциональным залом и спортзалом.
Знаменитый Зал № 600 на 1945 год был самым большим судебным залом в северной (франконской и пфальцской) части земли Бавария: его площадь 246 м2, высота потолка – 6,7 метра. Официально он именовался и именуется сегодня Залом суда присяжных (Schwurgerichtssaal), что не совсем точно и корректно: заседания с участием коллегии присяжных заседателей здесь проходили только до 1924 года, когда ее в Германии просто ликвидировали. В то же время им на смену пришли суды шеффенов, состоявшие из 3 профессиональных судей и 6 шеффенов-неспециалистов. Однако, поскольку шеффенов по инерции до сих пор называют присяжными, то и название сохранилось, и менять его после 1924 года никто не стал – тем более что само слово «присяжные» звучит более демократично, чем какие-то «шеффены».
Зал № 600, как и все здание Дворца юстиции, оформлен в стиле позднего Неоренессанса, он был завершен в 1916 году и к 1945 году сохранил свой первозданный вид. Стены были обшиты деревянными панелями, потолок был профилированным кессонным, с него свисала огромная, наподобие театральной, хрустальная люстра. Первым обвиняемым, осужденным в этом зале, был 20-летний Иоганн Георг Лоос: 13 ноября 1916 года он был признан виновным в краже и грабеже (он украл у старушки буханку хлеба и курительный табак, а из дома фермера – некую драгоценность, обувь и 37 марок наличными) и приговорен к 28 месяцам тюремного заключения. За годы Веймарской республики в нем постоянно проходили различные судебные процессы, что интересно – в т. ч. и над нацистами, например, здесь судили и подсудимого «Большого Нюрнберга» Юлиуса Штрейхера, которого обвиняли в оскорблении обер-бургомистра Нюрнберга либерала Германа Люппе. А в 1925 году в этом зале в качестве свидетеля давал показания фюрер НСДАП Адольф Гитлер…
При бомбардировках во время войны зал не пострадал, здесь сразу после падения нацистов для американских солдат был открыт «Техасский бар» (Texas Bar), и когда Роберт Джексон прибыл осмотреть Дворец юстиции, он еще мог увидеть надпись на стене за столом для судей – «Сегодня пиво – ½ марки». При подготовке Нюрнбергского процесса доставленные из США американские специалисты провели его серьезную перестройку. Была ликвидирована задняя стена зала, поскольку было необходимо большое пространство для размещения мест для зрителей – все же процесс изначально задумывался как открытый. Были установлены дополнительные двери, освещение заменено на неоновые трубки для создания более комфортных условий для осуществления кино– и фотосъемки. «Первое, что бросается в глаза, – отсутствие дневного света: окна наглухо зашторены, – вспоминал А. И. Полторак. – А мне почему-то хотелось, чтобы этот зал заливали веселые солнечные лучи».
Судейский стол был установлен на возвышении вдоль четырех огромных окон, выходящих на Фюртерштрассе, и закрытых тяжелыми зелеными портьерами. За спинами членов МВТ были установлены флаги четырех держав-победительниц. Напротив судейского стола, вдоль противоположной стены, – скамья подсудимых, перед которой – места для адвокатов. Скамья подсудимых (вернее, четыре скамьи) была изготовлена американскими военными инженерами, и существует легенда, что на ней крайне неудобно долго сидеть. (Две скамьи выставлены в музее – на вид они реально неудобные.) Перед судейской трибуной – места секретарей, помощников, стенографисток и т. д. Слева от судей – столы обвинения. За ними места и балкон для гостей и журналистов.
Процесс обслуживался большим количеством синхронных переводчиков и стенографисток, которые менялись 25 минут (в конце каждого дня готовилась стенограмма на четырех языках). Каждое место радиофицировано, и следить за ходом процесса можно было на любом из четырех языков (английский, французский, русский, немецкий).
Процесс начался 20 ноября 1945 года, когда незадолго до 10 часов утра подсудимых начали выводить по трое из лифта и конвоировать на скамью подсудимых в Зале № 600 Нюрнбергского дворца юстиции.
В 1961 году немецкие власти провели капитальный ремонт и восстановили внутреннее оформление зала, каким оно было в 1916 году: места для зрителей и неоновое освещение убрали, вернули заднюю стену. Таким образом, и по сей день мы можем увидеть совсем не тот зал, где проходил знаменитый процесс, а его предшественника. Да и то не полностью: были установлены потолочные прожекторы и хрустальные люстры, сиденья заменены на современные. Сегодня, как и было в 1916 году, на двух мраморных массивных дверных порталах для суда на бронзовых картушах изображены символы правосудия (весы и скрижали Десяти заповедей) и времени (песочные часы с крыльями и звездой). Главный мраморный портал зала посвящен падению Адама и Евы, как первому нарушению заповедей человеком и наказанию его Богом. Картуш, увенчанный фруктами, окружен юношами в одеждах, которые олицетворяют германское право (слева, меч) и римское право (справа, фации). Под ним – отрубленная голова Медузы Горгоны со змеиными волосами и искаженным от боли лицом; в древнегреческой мифологии она олицетворяла наказание. Под потолком зала над местом судьи закреплено современное бронзовое распятие (причем Иисус изображен не в терновом венце, а в царской короне) – креста, конечно же, в 1945-м не было и в помине.
Зал № 600 активно использовался по своему прямому назначению – для проведения судебных заседаний, и почти 65 лет никто особенно и не задумывался о том, что, возможно, он может быть интересен как мемориальный комплекс. Его посещения туристами начались только с 22 ноября 2010 года в рамках осмотра постоянной экспозиции Музея Нюрнбергского процесса, но только в дни когда суд не работал, и только с экскурсией (фотографировать было запрещено). Через семь лет, после завершения строительства нового зала судебных заседаний, Зал № 600 был передан в ведение Министерства финансов Баварии, которое планировало превращение его в музейное пространство. Тем не менее судебные заседания в нем проходили до февраля 2020 года – в четверг, 20-го числа, в 15.00 судья Барбара Рихтер-Цейнингер вынесла здесь последний приговор (мужчина, который попытался задушить свою жену, получил за умышленное нанесение телесных повреждений 2 года и 9 месяцев тюрьмы). С 1 марта того же года Зал № 600 для проведения судебных заседаний не используется и открыт для посетителей на постоянной основе. В принципе неоднократно заявлялось, что в Зале № 600 будет проведена реконструкция и он приведен к тому виду, какой имел во время Нюрнбергского процесса 1945–1946 годов, однако это пока что дело будущего.
Важнейшими действующими лицами процесса были, естественно, судьи, входившие в состав Трибунала. Каждая из четырех стран – США, Великобритания, Франция и СССР – получила одно место члена Трибунала и одно – заместителя члена. Члены Трибунала осуществляли собственно суд, а заместители должны были их заменить в случае непредвиденных обстоятельств – болезни, смерти и т. д. Заместители также принимали участие в процессе, чтобы если обстоятельства призовут их, то плавно войти в процесс, не вызывая задержек и всяческих проволочек. Итак, членами Трибунала были Джеффри Лоуренс (Великобритания), генерал-майор Иона Никитченко (СССР), Френсис Биддл (США), Анри Доннедьё де Вабр (Франция), заместителями членов – Норман Биркетт (Великобритания), Александр Волчков (СССР), Джон Паркер (США), Робер Фалько (Франция).
Председателем был избран Лоуренс – отнюдь не потому, что он был выдающимся юристом, а скорее как компромиссная фигура: против него никто особо не возражал. СССР пришлось в данном случае согласиться, хотя изначально советская сторона настаивала, чтобы председательство было возложено на Никитченко. Американцы, почему-то считавшие себя инициаторами процесса, очень хотели провести на этот пост Биддла. Он уже видел себя в кресле председателя и даже привез с собой судейский молоток, подаренный самим Рузвельтом. Когда все-таки пришлось пойти на компромисс и выбрать Лоуренса, разочарованный Биддл все же нашел в себе силы вручить перед началом судебного заседания (20 ноября 1945 года) «исторический молоток» ему – но тот все равно скоро исчез.
Коротко остановимся на каждом из судей – все-таки интересны личности людей, которым четыре великие державы делегировали право судить руководителей другой, поверженной великой державы.
Джеффри ЛОУРЕНС (Lawrence) родился 2 октября 1880 года и происходил из валлийской семьи потомственных юристов родом из Билт-Уэллса – небольшого торгового городка в Брекнокшире, что в Среднем Уэльсе. Часто пишут, что он именно там и появился на свет, но это не верно – будущий председатель Нюрнбергского трибунала был уроженцем Лондона. Его отец – сэр Альфред Лоуренс – с апреля 1921-го по март 1922 года лордом – верховным судьей Англии и Уэльса и в 1921-м за заслуги получил титул 1-го барона Треветина; правда, Джеффри был младшим сыном и после смерти отца в августе 1936-го титул не наследовал и поэтому когда, говоря о периоде Нюрнбергского процесса, его называют лордом – это не дворянский титул, а уважительное обращение по занимаемой должности. Лоуренс учился в престижных Хейлибери (кстати, одновременно с ним там был и будущий премьер-министр Клемент Эттли, только в младшем классе) и Новом колледже в Оксфорде.
В 1906 году Лоуренс был принят баристером в коллегию «Внутреннего замка» (Inner Temple), но вскоре перешел в коллегию сэра Роберта Финли и стал специализироваться на апелляционных делах, рассматривавшихся в судах высшей инстанции. Во многом его быстрой и успешной карьере способствовали связи отца и покровительство Финли, который довольно быстро стал во всем полагаться на Джеффри. После начала в 1914 году Первой мировой войны будущий председатель Трибунала уже 26 сентября был зачислен в артиллерию 2-й Восточно-английской бригады Территориальной армии в звании 2-го лейтенанта и вместе с ней отправился во Францию. Там он был ранен, получил звание майора и был в 1918 году награжден орденом «За выдающиеся заслуги» (DSO). После окончания войны он до 1937 года продолжал числиться в рядах Территориальной армии. Но самым большим увлечением Джеффри, как, впрочем, и его отца, были лошади, именно поэтому в 1922 году он стал поверенным элитного Жокей-клуба, а вскоре стал рикордером – городским мировым судьей с юрисдикцией по уголовным и гражданским делам – в Оксфорде. В 1927 году Лоуренс был включен в Королевский совет и стал генеральным атторнеем принца Уэльского (будущего короля Эдуарда VIII), а вскоре его еще и ввели в Совет герцогства Корнуолл – эти должности показывают, что Лоуренс был вхож в высшее общество и близок ко двору, что не могло не сказаться на успешной карьере. К этому времени он уже был женат: 22 декабря 1921 года он сочетался браком с Марджори Элис (1898–1984). Супруга во время войны получила орден Британской империи, а после войны была избрана членом магистрата.
В 1932 году 52-летний юрист был назначен судьей в Суд королевской скамьи и вскоре возведен в рыцарское достоинство. Но в целом он не был широко известным судьей и его имя никак не было связано с каким-либо громким процессом или судебным актом, но вот хорошие связи в Лейбористской партии он приобрел. В 1944 году Лоуренс стал лордом – апелляционным судьей (т. е. главой Апелляционного суда Великобритании). Его назначение в Нюрнберг во многом стало результатом того, что консерваторы во главе с Уинстоном Черчиллем в 1945 году вчистую проиграли выборы и 26 июня 1945 года премьер-министром стал лейборист и, главное, хороший друг Лоуренса – Клемент Эттли. Когда речь зашла о назначении члена Трибунала от Англии, премьер сразу же вспомнил о своем старшем школьном товарище, и Лоуренс отправился в Нюрнберг, где был избран председателем. Современники отмечали, что Лоуренс особыми талантами не блистал, но как юрист с многолетним стажем смог вполне достойно организовать ведение процесса.
После окончания процесса Лоуренс 13 января 1947 года был возведен в достоинство пэра и получил титул 1-го барона Окси из Окси в графстве Уилтшир (Baron Oaksey of Oaksey in the County of Wiltshite), а 25 июня 1959 года после смерти своего бездетного старшего брата Чарльза он стал еще и 3-м бароном Треветином из Бленгоуни в графстве Монмут (Baron Trevethin of Blaengawney in the County of Monmouth). Будучи наиболее опытным юристом среди членов Палаты лордов, Лоуренс играл там довольно видную роль, причем одновременно он оставался лордом – апелляционным судьей и членом Юридического комитета Тайного совета. В 1957 году бывший председатель Трибунала вышел в отставку и уехал в провинцию, где смог наконец всецело отдаться своей страсти к лошадям. Вообще любовь к конному спорту, переходившая у Лоуренсов из поколения в поколение, достигла апогея в сыне сэра Джеффри – он стал жокеем и затем известным спортивным журналистом. Умер барон Треветин и Окси 28 августа 1971 года.
Генерал-майор юстиции (это звание он получил 11 марта 1943 года) Иона Тимофеевич НИКИТЧЕНКО был довольно колоритной личностью – то, что Сталин выбрал на роль судьи именно его, было своеобразной иронией вождя. Ирония заключалась в том, что Иона Тимофеевич был одним из тех одиозных советских судей, которые превратили советскую судебную систему в фарс – он был ближайшим помощником печально известного Василия Ульриха по Военной коллегии Верховного суда Союза ССР. Никитченко входил в состав суда на процессе Каменева – Зиновьева в 1936 году – первом крупном политическом процессе над соратниками Сталина по партии. Затем председательствовал на многих сессиях коллегии, легко приговаривая по указанию сверху к смертной казни абсолютно невиновных людей. Надо заметить, что личность Никитченко была настолько одиозной, что его имя не попало в изданные после смерти Сталина советские энциклопедические издания – Большую советскую энциклопедию и Советскую историческую энциклопедию (как, впрочем, и Ульриха). Хотя, казалось бы, он был членом Трибунала, который советские юристы и историки всегда называли «живым памятником союзническому единству и уникальным явлением цивилизованного правосудия»[17]. Но все же его участие в Суде народов и большой вклад в осуждение нацистских преступников права на забвение его участия в репрессиях не давали. В 1956 году комиссия ЦК КПСС в своем докладе, среди прочего, отметила: «Бывший член Военной коллегии Верховного суда СССР Никитченко… возглавляя выездную сессию на Дальнем Востоке, не видя дел и обвиняемых, вынес по телеграфу 102 приговора. Тот же Никитченко, находясь на Дальнем Востоке, не только не вскрывал проводившуюся там органами НКВД массовую фальсификацию дел, но, наоборот, всячески потворствовал этой фальсификации и способствовал ее внедрению в работу аппарата НКВД».
Иона Никитченко родился 28 июня 1895 года в семье безземельного крестьянина (не-казака) хутора Тузлуков станицы Багаевской Черкасского округа области Войска Донского. В 1908 году поступил на работу на шахту в Донецке, но затем продолжил учебу – окончил Новочеркасское высшее начальное и Новочеркасское землемерное училища и даже поступил в Донской политех, но его он не окончил. Вскоре Никитченко стал интересоваться политикой и в сентябре 1916 года вступил в РСДРП(б) – т. е. он был большевиком с дореволюционным стажем: это было и почетно и показывало, что он смог прийтись ко двору Сталину, который без всяких сомнений отдавал приказы об уничтожении опасных для его режима «старых большевиков». В 1917 году в составе Красной гвардии (с ноября 1917-го по февраль 1918 года он возглавлял ее дружину в Новочеркасске) Никитченко участвовал в установлении советской власти в Новочеркасске, затем воевал в Гражданскую. Впрочем, в мае 1918-го он как проверенный коммунист отбыл в Саратов комиссаром жилищного отдела, а затем с декабря того же года возглавил подотдел информации и связи политотдела 4-й армии, с которой и принял участие в боях на Волге и Урале. В феврале 1920-го его отправили в Туркестан, в политуправление фронта, где в марте – мае он состоял секретарем Д. А. Фурманова, тогда уполномоченного Реввоенсовета Туркестанского фронта в Семиречье, а позже известного писателя. С этим связан тот факт биографии Никитченко, что он удостоился чести быть упомянутым в романе Фурманова «Мятеж», где речь шла о подавлении антисоветского Верненского восстания.
В Туркестане началась и деятельность Никитченко как слуги правосудия. Сначала в мае все того же 1920 года он был назначен заместителем председателя Военного трибунала Семиреченской группы войск. В июле его откомандировали в Джаркент председателем отдела Военного трибунала фронта, но уже в сентябре он вернулся на старое место службы, теперь председателем трибунала. В марте 1922 года Никитченко стал членом коллегии, а в марте 1923-го – председателем Военного трибунала Туркестанского фронта. Следующим местом службы Никитченко стал Военный трибунал Московского военного округа, где он в 1924 году стал сначала членом коллегии, а затем в течение почти 10 лет (с 1 января 1926-го по 19 июня 1935 года) занимал пост председателя. В июне 1935-го на Никитченко было возложено исполнение обязанностей заместителя председателя Военной коллегии Верховного суда СССР, а 17 января следующего года он получил звание диввоенюриста. В сентябре 1938 года Никитченко оставил службу в Военной коллегии и занял пост заместителя председателя Верховного суда СССР, в 1942–1949 годах он также возглавлял Военную железнодорожную коллегию Верховного суда.
В июне 1945 года Иона Тимофеевич был командирован в Лондон вместе с Ароном Трайниным в качестве полномочного советского представителя и руководителя делегации на конференции, где вырабатывались условия и порядок ведения Нюрнбергского процесса. После этого он вполне логично стал членом Трибунала. Его собственные слова: «Мы здесь рассматриваем вопрос о главных военных преступниках, которые уже осуждены и чей приговор уже объявлен в Москве и Крыме [Ялте] декларацией глав правительств [стран антигитлеровской коалиции]… Главная идея состоит в том, чтобы гарантировать быстрое и заслуженное наказание за преступления»[18]. Именно Никитченко отверг предложение французов о расстреле приговоренных и настоял на том, чтобы над ними была совершена казнь через повешение – этим еще раз сознательно были унижены военные, для которых подобная казнь была позором.
По окончании процесса Никитченко вернулся к обязанностям зампреда Верховного суда, но в июле 1949 года – как это обычно практиковалось в те годы – неожиданно для себя потерял свой пост, а в следующем месяце был назначен с явным понижением начальником Управления линейных судов военного транспорта Министерства юстиции СССР. В сентябре 1951-го в возрасте 56 лет – при том, что пенсионный возраст для мужчин в СССР был установлен в 60 лет – Иона Тимофеевич был отправлен на пенсию. За прошедшие после Нюрнбергского процесса годы Никитченко так и не получил очередного звания и остался генерал-майором. Собственно за участие в процессе он не получил никакой награды, только в июне 1949 года был награжден 2-м орденом Красного Знамени. Никитченко тихо скончался в Москве 22 апреля 1967 года и был похоронен на Введенском кладбище.
Наверно, одной из самых колоритных фигур в Трибунале был судья от США Френсис Беверли БИДДЛ (Biddl). Он родился 9 мая 1886 года в Париже. Самой судьбой ему было уготовано стать юристом – ведь он был четвертым сыном известного юриста Олджертона Биддла, профессора школы права Пенсильванского университета; семья была достаточно состоятельной и имела определенные связи – прапрадедом Биддла был Эдмунд Рэндольф (1753–1813), 7-й губернатор Вирджинии, 2-й государственный секретарь и 1-й генеральный атторней (министр юстиции) США. Вернувшись в США, Биддл окончил в 1909 году Гарвардский колледж, а в 1911 году – еще и Гарвардскую школу права со степенью бакалавра. В 1911 году он поступил секретарем к судье Верховного суда США Оливеру Холмсу-младшему, но в следующем году оставил госслужбу и открыл собственную адвокатскую практику в Филадельфии (ее он окончательно оставил лишь в 1938 году). Биддлу сопутствовал успех, и он сделал прекрасную карьеру, став авторитетным в США юристом и просто богатым человеком. В конце октября 1918 года его призвали в американскую армию и отправили в Центральную школу подготовки офицеров полевой артиллерии в Кэмп-Тэйлоре, штат Кентукки. Но война уже катилась к своему концу и участия в военных действиях принять ему не пришлось, а уже 30 ноября Биддл был отпущен восвояси.
После войны Биддл, который к тому времени вступил в Демократическую партию, стал привлекаться к исполнению различных поручений правительства. Например, в 1922–1926 годах он был специальным помощником прокурора США по Пенсильванскому району. Огромное значение для карьеры Биддла имел выигрыш президентских выборов Франклином Делано Рузвельтом в 1932 году. С новым президентом, также демократом, он был знаком по предыдущей политической деятельности. Уже в ноябре 1934 года Биддл возглавил Национальный совет по трудовым отношениям, а в 1938–1939 годах числился еще и главным советником Специального комитета Конгресса по расследованию злоупотреблений в Теннесси. Также с декабря 1938-го по апрель 1939 года Биддл был заместителем председателя Совета директоров Федерального резервного банка Филадельфии. 9 февраля 1939 года Рузвельт выдвинул кандидатуру Биддла на пост судьи Апелляционного суда 3-го округа США. С 22 января 1940-го по 25 августа 1941 года он занимал пост генерального солиситора США (т. е. заместителя министра юстиции США, защищающего интересы государства на судебных процессах).
После начала войны Биддл, использовав Закон о шпионаже 1917 года, развернул активную борьбу с «вредоносными публикациями», проще говоря, развернул преследование левой прессы. В июне 1940 года Биддлу было поручено осуществление мер, предусмотренных Актом регистрации иностранцев (причем ранее сам он выступал против его принятия, но теперь активно принялся за работу). В обязанности Биддла входило контролировать интернирование граждан США японского и немецкого происхождения – надо подчеркнуть, что эти люди были изолированы от общества отнюдь не из-за своих прогерманских или прояпонских настроений, а лишь по факту своей национальности: налицо преследование по национальному признаку. Правда, Биддл добился, чтобы эти меры не были приняты к выходцам из Италии. Иногда это связывают с некоторой активностью мафии и заигрыванием с ней правительства, но доказательств подобных связей нет, хотя не является секретом, что во время войны американское правительство пошло на соглашение с мафией, чем обеспечило себе очень хорошие условия при высадке на Сицилии. Должность Биддла носила название – директор службы иммиграции и натурализации Департамента юстиции США. Позже Биддл указывал, что самому ему все это не нравилось, но он подчинился указаниям Рузвельта. Он писал в мемуарах: «С американскими гражданами японского происхождения обращались даже не как с иностранцами других вражеских национальностей – немцами и итальянцами – на выборочной основе, а как с неприкасаемыми, с группой, которой нельзя доверять и с которой нужно было грубо обращаться, только потому, что они были японского происхождения»[19].
26 августа 1941 года он получил назначение генеральным атторнеем США, т. е. встал во главе ведомства юстиции. Во время войны Биддл выступил с инициативой (и был поддержан Рузвельтом) создания Межведомственного комитета по расследованиям, которому было поручено проводить следственные меры по выяснению уровня лояльности граждан США. 26 июля 1945 года он был освобожден от должности атторнея (его сменил Томас Кларк) – формально он сам подал в отставку, хотя и по настойчивой просьбе нового президента Гарри Трумэна, который именно с него начал чистку администрации от ставленников Рузвельта. Поскольку Биддл строптивости не проявил, то он сохранил благосклонность властей и был включен в состав Международного военного трибунала. Если внимательно рассмотреть карьеру Биддла, то можно сделать вывод, что он абсолютно не подходил на пост судьи, скорее он был более подготовлен к посту обвинителя. Впрочем, в последние годы он вообще был больше политиком, чем юристом, а на процессе был чрезвычайно активен, возможно, был самым активным из судей…
После войны, в 1950–1953 годах, Биддл был председателем ассоциации «Американцы за демократию», а в 1964–1967 годах президентом Американского союза защиты гражданских свобод. В 1961–1962 годах Биддл выпустил два тома мемуаров: 1-й –
Профессор уголовного права Парижского университета Феликс Огюст Анри ДОННЕДЬЁ де ВАБР (Donnedieu de Vabres) был, вероятно, наиболее хорошо профессионально подготовленным членом Трибунала, хотя и единственным, кто не имел никакого опыта участия в судебных процессах – он был скорее теоретиком, а не практиком. Хотя Франция оказалась явно на последних ролях среди основных стран-победительниц, его присутствие в составе суда резко повысило и без того высокий уровень профессионализма последнего. Кстати, Доннедьё был единственным членом Трибунала, который высказался за то, чтобы приговоренных к смерти военных не повесили, а расстреляли – все-таки французский судья посчитал, что какие бы преступления они ни совершили, к военным надо относиться с уважением. Правда, его мнение во внимание не приняли. Также он, например, протестовал против осуждения генерал-полковника Йодля, заявляя, что нельзя судить профессионального военного за исполнение его долга.
Он родился 8 июля 1880 года в окситанском городе Ним (департамент Гар) в благополучной буржуазной протестантской семье. Выбрав своей профессией юриспруденцию, Доннедьё окончил юридический факультет Университета Монпелье, в 1906 году получил докторскую степень, а к 1914 году читал курс гражданского судопроизводства в своей Alma Mater. После окончания Первой мировой войны получил кафедру уголовного права на юридическом факультете Парижского университета, которой руководил более 30 лет, был он также и директором Парижского института криминологии. Он был одним из известнейших и крупнейших не только французских, но и европейских специалистов по международному уголовному праву. Уже в 1928 году он выпустил ставшую широко известной книгу
Во время войны Доннедьё, как человек от политики далекий, сделал вид, что ничего не произошло и, признав де-факто власть правительства Виши, продолжил преподавание (в то же время он отказался от поста судьи, поскольку в этом случае ему пришлось бы приносить присягу правительству маршала Петена, а он этого делать не желал). А вот его сын – Жан – с самого начала был убежденным сторонником де Голля, в 1944–1946 году был чиновником особых поручений при правительстве Франции и имел большое влияние в правительственных кругах и, возможно, поспособствовал в будущем назначению папы на ответственный пост.
Уже после окончания процесса в мае 1947 года Доннедьё в качестве французского представителя в Комитете по международному праву Генеральной ассамблеи ООН, представил очень важный доклад о дальнейшем развитии международного права, по созданию «кодекса преступлений против мира и безопасности человечества» и по учреждению постоянного уголовного суда. Доклад был успешно погребен, в т. ч. и усилиями СССР. Также он выступал консультантом при составлении текста конвенции ООН «О предупреждении геноцида». В 1946–1947 годах он читал в Парижском институте криминологии и в Международной академии в Гааге курс лекций по Нюрнбергскому процессу. 14 августа 1947 года он был награжден офицерским крестом Почетного легиона. Также Доннедьё был президентом Международной ассоциации уголовного права (AIDP).
Доннедьё де Вабр скончался в Париже 14 февраля 1952 года.
Заместитель члена Трибунала от Великобритании Уильям Норман БИРКЕТТ (Birkett) – обычно первое имя опускается, и он везде именуется только Норманом – родился 6 сентября 1883 года в Алверстоуне, в районе Саут-Лейкленд графства Кендел в Ланкашире. Его отец – Томас Биркетт – торговал тканями. Норман рано лишился матери – она скончалась в 1884 году от туберкулеза. Он посещал занятия в старшей начальной школе в Барроу-ин-Фернессе, но учился плохо и в 1898 году вообще забросил учебу и начал работать в одном из отцовских магазинов. Одновременно Норман начал свою карьеру методистского проповедника, последнее ему понравилось значительно больше, и в 1904-м он оставил работу и полностью сосредоточился на религиозной деятельности. В октябре 1907-го он поступил в элитный Эммануэль-колледж в Кембридже, где начал изучать историю и теологию, причем в год его окончания (1910) он стал президентом Кембриджского юнионистского общества. За время учебы Биркетт занимался тем, что оттачивал свое ораторское искусство, которое и стало его основной работой в будущем.
Уже с 1911 года он начал работать в адвокатской конторе – ему прочили большое будущее. В конце концов он сдал – со второй попытки – необходимые экзамены и в июне 1913-го был принят в коллегию адвокатов и стал барристером –
По своим политическим пристрастиям Биркетт принадлежал к либералам и в 1923–1924 годах недолго был членом Палаты общин от Восточного Ноттингема, успев, впрочем, добиться для себя должности королевского советника (что увеличило его доходы вдвое – до 8600 фунтов стерлингов, а в 1929-м – уже до 33 500 фунтов). Он вернул себе место в мае 1929 года и очень надеялся, что ему дадут пост генерального прокурора, но в октябре 1931-го либералы выборы проиграли вчистую (Биркетт в числе других свой мандат утратил, уступив консерватору Луису Глюкстейну), и вожделенная должность ему так и не досталась. В остальном Биркетт был вполне успешным: заядлый игрок в гольф, член гольф-клуба Харвуд-Даунс, примерный муж и отец двоих детей – девочки и мальчика (1923 и 1929 годов рождения). В мае 1937 года Биркетт был назначен председателем Межведомственного комитета по абортам с задачей «изучить распространенность абортов и связанный с этим закон, а также рассмотреть, какие шаги можно предпринять, чтобы закон применялся более эффективно» – это заняло у него два года.
После начала Второй мировой войны Биркетт был включен в состав Комитета при секретаре по внутренним делам по вопросам задержания подозреваемых во враждебной деятельности, работа эта не оплачивалась, но за нее Биркетт 6 июня 1941 года получил титул рыцаря-бакалавра и право именоваться сэром. Также с февраля 1940-го он вел по пятницам радиопередачи – с целью «поднятия морального духа народа». 11 ноября 1941 года его назначили судьей в Суд королевской скамьи (на этом посту он числился до октября 1950-го) – что в принципе было неплохим развитием карьеры (если не принимать во внимание слишком большие амбиции Биркетта).
Во время войны он несколько раз выступал на процессах и к моменту начала Нюрнбергского процесса был гораздо более известен, чем его коллега Лоуренс. Биркетт вообще-то надеялся, что это назначение будет дано ему – и первоначально его пригласили участвовать именно в качестве первого судьи, но его ждало разочарование. Еще больше разозлило Брикетта, что Лоуренсу после окончания процесса дали титул барона, а ему нет. Он впал в многомесячную депрессию, а когда в 1947-м ему пожаловали звание тайного советника, он устроил скандал и обратился в Тайный совет с жалобами на «несправедливость». Тем не менее после процесса его карьера шла по нарастающей: в 1946 году он стал председателем Суда Лондонского университета, 2 октября 1950 года – лордом – апелляционным судьей (при этом за два года до этого Биркетт вновь впал в серьезную депрессию, узнав, что на этот пост раньше его назначены сэр Альфред Томпсом Деннинг и сэр Джон Синглтон).
В 1957 году Биркетт вышел в отставку, а 31 января следующего года получил-таки наконец заветный титул лорда Объединенного королевства и стал 1-м бароном Биркеттом из Алверстоуна в графстве-палатинате Ланкастерском (Baron Birkett of Ulverston in the County of Lancaster), ему был пожалован герб с изображением ладьи викингов между двумя красными крыльями и девиз –
О заместителе члена Трибунала от СССР подполковнике юстиции Александре Федоровиче ВОЛЧКОВЕ долгие годы вообще ничего не писали, создавая впечатление, что его деятельность не заслуживает какого-либо внимания. К тому же он, как и Никитченко, никаких наград за свою деятельность в Нюрнберге не получил, хотя в отличие от своего старшего товарища Волчков все же через некоторое время после процесса был повышен в звании и завершил карьеру полковником юстиции. И это при том что Александр Федорович показал себя юристом высокой квалификации, а позже написал целый ряд очень серьезных и взвешенных статей по международному праву. Но факт остается фактом – один из важных участников самого известного процесса в истории человечества практически никому не известен.
Александр Федорович родился 10 августа 1902 года в деревне Пустынь Сергачского уезда Нижегородской губернии. С 1920-х годов служил в органах прокуратуры следователем и прокурором. В 1931 году переведен в Наркомат иностранных дел СССР, был сотрудником советского полпредства в Великобритании. Во время Великой Отечественной войны откомандирован в систему Наркомата юстиции СССР. Существует версия, что он получил назначение заместителем члена Трибунала потому, что был, во-первых, специалистом по международному праву, а во-вторых, поскольку свободно владел английским, – на самом деле подобные утверждения выглядят явной натяжкой.
По возвращении из Нюрнберга Волчков некоторое время работал в Министерстве юстиции, затем занимался преподавательской деятельностью, а в 1960–1970 годах возглавлял Инюрколлегию. Он скончался в 1978 году.
Заместитель члена Трибунала от США Джон Джонстон ПАРКЕР (Parker) родился 20 ноября 1885 года в окружном городке Монро в Северной Каролине. Паркер принадлежал к т. н. американской аристократии – среди своих предков он числил Уильяма Брэдфорда, одного из отцов-пилигримов, прибывших в Америку на знаменитом «Мэйфлауэре» и основавших в XVII веке Плимутскую колонию. В 1907 году он окончил Университет Северной Каролины в Чэпел-Хилле со степенью бакалавра искусств, в 1908-м – юридический факультет того же университета со степенью бакалавра права. С 1909 года он довольно успешно занимался собственной адвокатской практикой в родном Монро, а в 1922-м перебрался в Шарлотту (в той же Северной Каролине).
Паркер неоднократно пытался играть в большую политику: в 1910 году от выставил свою кандидатуру по 10-му округу в Палату представителей США (от республиканцев), в 1916-м – на пост генерального прокурора, в 1920 году – на пост губернатора родного штаба, но проиграл выборы. Вступив в Республиканскую партию, он в 1924 году стал делегатом от Северной Каролины в Республиканском Национальном конвенте и избран членом Национального комитета. 14 декабря 1925 года он оставил адвокатскую практику и был назначен членом Апелляционного суда 4-го округа США (этот пост он занимал более 30 лет – вплоть до своей кончины, а 1 сентября 1948 года стал главным судьей). В марте 1930-го президент Герберт Гувер попытался продвинуть Паркера на пост судьи Верховного суда США, где его кандидатуру забраковал Судебный комитет Сената: все попытки закончились неудачей – ему припомнили и слишком явную защиту интересов предпринимателей в суде, и негативные отзывы об участии афроамериканцев в политике («Участие негров в политике является источником зла и опасности для обеих рас»), которые от озвучил во время губернаторской кампании 1920 года…
Паркер заслужил славу очень опытного юриста – казалось бы, именно ему следовало отдать пост члена Трибунала. Но в отличие от своего «шефа» Биддла Паркер был не демократом, а республиканцем, поэтому пост члена Трибунала достался другу Рузвельта, хотя опыта у Паркера было значительно больше. По окончании процесса Паркер вернулся к исполнению своих обязанностей, а в 1954 году также вошел в состав Комиссии ООН по международному праву. Умер Паркер прямо на работе, в своем кабинете в здании Апелляционного суда в Вашингтоне 17 марта 1958 года, и был похоронен на кладбище Элмвуд в Шарлотте.
Заместитель члена Трибунала от Франции Пасифик Альфред Робер ФАЛЬКО (Falco) получил эту должность неспроста – он очень активно принимал участие в подготовке процесса. Он (вместе с Андре Гро) представлял Францию на Лондонской конференции по подготовке международного процесса (июнь 1945-го). Именно он был одним из главных авторов т. н. Лондонской хартии МВТ и внес огромный вклад в разработку устава Международного военного трибунала. Он как нельзя лучше подходил на роль члена Трибунала, но как всегда вмешалась политика…
Фалько был не просто представителем Франции в Нюрнбергском трибунале – фактически он единственный представлял на процессе нацию, которая стала объектом неприкрытого геноцида. Он происходил из еврейской семьи и был потомственным юристом – его отец, получивший орден Почетного легиона во время Франко-прусской войны, служил председателем Парижского коммерческого суда.
Он родился в 9-м округе Парижа 26 февраля 1882 года. Решив продолжить семейную традицию, Фалько получил юридическое образование (в 1907-м он также получил ученую степень доктора права) и в ноябре 1903 года открыл собственную адвокатскую практику, а в 1909-м стал секретарем ассоциации адвокатов Парижа. С августа 1914 года Фалько сражался в рядах французской армии, 27 июля 1917 года получил звание капитана и по окончании войны был демобилизован в феврале 1919-го. Затем он перешел на работу в суд, причем, даже будучи судьей, он вплоть до 1919 года выступал и в роли адвоката в суде. 15 октября 1921 года он стал кавалером Почетного легиона. В межвоенный период Фалько в феврале 1922-го перешел в прокуратуру в Рамбуйе, а в октябре 1923 года стал судьей. 2 октября 1937 года он был назначен судьей Апелляционного суда Парижа. С началом Второй мировой войны Фалько вновь зачислили на военную службу, впрочем, уже в феврале 1940-го он был демобилизован и уже после поражения Франции правительством Виши назначен членом Парижского кассационного суда. Несмотря на свое происхождение, свой пост он сохранил до 1944 года, когда был уволен немцами.
Фалько единственный из всего состава Трибунала все это время вел дневники, на основе которых написал мемуары. Впрочем, его довольно небольшие по объему заметки (174 страницы) увидели свет только более чем через полвека после его смерти: в сентябре 2012 года[20]. За заслуги перед родиной, проявленные во время Нюрнбергского процесса, Фалько 23 августа 1947 года был награжден офицерским крестом Почетного легиона, а через 5 лет – 23 июля 1952-го – стал коммандором Почетного легиона. В 1947 году Фалько был восстановлен в должности судьи Кассационного суда Франции. Он скончался в Париже 14 января 1960 года.
Завершая рассказ о персональном составе суда, обозначим сотрудников Генерального и прочих секретариатов. Их руководители никакой заметной роли в процессе не играли, а лишь занимались техническим обеспечением работы Трибунала, и останавливаться на их личностях не имеет никакого смысла. Тем не менее назвать всех поименно стоит.
Обвинение на процессе было наиболее многочисленной группой – такого, пожалуй, не было в истории: не только до, но, возможно, и позже. Кроме руководителей «делегаций» от четырех стран – главных обвинителей, – были еще и заместители главного обвинителя и его помощники, а еще – сонм сотрудников, занимавшихся обеспечением работы обвинения и подготовкой документации для процесса. И при этом аппарат американской делегации по численности превышал все остальные, вместе взятые.
Конечно же, в этом разделе мы не будем подробно останавливаться на всех этих личностях – их значение совсем не одинаково, – но о главных обвинителях и некоторых членах их «аппарата» мы все же поговорим. Тем более что именно обвинение было главным действующим лицом процесса – и по активности, и по количеству прав, и хотя бы по тому факту, что именно обвинение де-юре считалось представителями стран-победительниц. И здесь можно заметить, что обвинителю сложно поставить в вину необъективность – он априори необъективен, его задача доказать суду вину обвиняемого. Правда, оставаясь в рамках закона и не идя на какие-то договоренности с судом в ущерб защите, – но это уже вопрос принципиальности и честности каждого конкретного человека. В целом обвинение блестяще воспользовалось возможностями, которые ему предоставил Устав Нюрнбергского процесса, и теми колоссальными ресурсами, что были переданы в их руки их правительствами. Именно его деятельности мы обязаны тем, что уже в 1945–1946 годах мировая общественность получила возможность ознакомиться с колоссальным объемом документов и реально представить себе – что, собственно, представлял собой национал-социалистический режим, ввергнувший Европу и весь мир в самую кровопролитную войну в их истории. Никогда ранее подобного не было. И, к сожалению, никогда позже этот опыт не был востребован…
В отличие от генерал-майора Никитченко, имя главного обвинителя Романа Андреевича РУДЕНКО в историю СССР вошло прочно и надолго – его биография помещена во всех энциклопедиях еще советского периода. Правда, лишь значительно позже на первый план начала выходить его деятельность во время Нюрнбергского процесса, а сначала наиболее важными его заслугами считались те, что отнюдь не были связаны с процессом.
Роман Андреевич родился 25 июля (по старому стилю) 1907 года в селе Носовка Нежинского уезда Черниговской губернии в семье казака. Возможно, он имел украинские корни, но точных данных об этом нет, разве что его фамилия, но это не показатель. Образование в первый период развития государства диктатуры пролетариата имело не слишком большое значение, главное было «правильное» социальное происхождение, а Руденко после окончания школы с 1922 года работал батраком, пастухом, а с 1924-го – чернорабочим Носовского сахарного завода, т. е. вполне себе пролетарий и гегемон. В декабре 1925 года он перешел на освобожденную комсомольскую работу и стал членом Носовского райкома ЛКСМ Украины и заведующим культурно-пропагандистским отделом райкома. В декабре следующего года вступил в ВКП(б). Он постепенно продвигался по партийно-административной линии, работал инспектором и заведующим культурно-пропагандистским отделом Носовского райисполкома, а с 1928 года – инспектором Нежинской окружной рабоче-крестьянской инспекции.
Хорошо зарекомендовавшего себя, безупречного с партийной точки зрения, смекалистого выходца из крестьян (именно так Руденко себя позиционировал, поскольку принадлежность к казачеству особо не приветствовалась) в 1929 году решением Черниговского окружкома ВКП(б) направили «на укрепление» в органы прокуратуры. Это была случайность, с таким же успехом он мог быть откомандирован в органы госбезопасности и тогда вряд ли дожил хотя бы до начала войны. То, что на тот момент Руденко никакого отношения к юриспруденции не имел особой роли не играло, хотя, возможно, в назначении был учтен тот факт, что он пару раз выступал общественным обвинителем в суде. Впрочем, с точки зрения советского госстроительства значительно более важную роль играло «классовое чутье». В данном случае, надо сказать, подобный опыт оказался удачным: Руденко со временем стал действительно блестящим юристом, оказавшим огромное влияние на развитие всего советского права и всей системы прокурорского надзора в СССР…
При большевиках прокуратура всегда была в загоне: надзирать было не за кем, а надо было лишь визировать решения «карающего меча революции» – органов внутренних дел и госбезопасности. «Если враг не сдается – его уничтожают» – эти слова Максима Горького стали девизом правоохранительных органов (хотя это довольно цинично звучит – органы, охраняющие право в бесправном государстве). Его карьера в прокуратуре складывалась вполне прилично: старший следователь Нежинской окружной прокуратуры, помощник Черниговского окружного прокурора, с октября 1930-го прокурор Бериславского района (Николаевской области), с 1931-го помощник прокурора Мариуполя, с декабря 1932-го старший помощник Сталинского областного прокурора.
С октября 1933 года он был прокурором города Макеевки, затем стал заместителем прокурора Сталинской области (так тогда именовалась нынешняя Донецкая). В октябре 1937 года, после того как «погорел» прокурор Сталинской области Владимир Александрович Кумпекевич, бывший его заместителем Руденко занял руководящий пост. Ему было всего 30 лет. Он возглавлял областную прокуратуру практически все годы Большого террора. Мог ли Руденко оказаться непричастным к преступлениям сталинского режима? Вопрос риторический. Прокурор по идее должен был обеспечивать соблюдение законности – он этого, естественно, в своей области не обеспечил. Тем более что вместе с руководителем местного НКВД и первым секретарем обкома партии прокурор входил в состав тройки, которая выносила смертные (и не только) приговоры, причем без каких-либо серьезных разбирательств. По разным подсчетам, эта тройка вынесла более 10 тысяч приговоров. За каждого «необоснованно репрессированного» в Донецкой/Сталинской области в 1938–1940 годах Роман Андреевич несет личную ответственность. Он был тем прокурором, который всегда подчинялся «решениям партии» и никогда не выступал против. Впрочем, это ни в коей мере не умаляет – как многим бы хотелось – его заслуг в разоблачении преступлений нацизма.
В 1940 году попал под удар и Руденко. Процитируем А. Г. Звягинцева, который первым открыл для нас этот эпизод его карьеры: «Проведенная в 1940 г. проверка выполнения Постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 17 ноября 1938 г. о перестройке работы по надзору за органами НКВД установила, что прокурор Сталинской области этого постановления не выполнил. Например, спецотдел прокуратуры оказался неукомплектованным – вместо пяти человек по штату работали только двое. Также на день проверки в спецотделе прокуратуры имелось 3603 жалобы, из них 1839 жалоб лежали по существу не разрешенными с 1939 г. Отдельные жалобы волокитились с 1938 г. Истребованные еще в январе 1940 г. из УНКВД 305 дел были не рассмотрены»[21]. По результатам проверки Управление кадров ЦК ВКП(б) рекомендовало вынести Руденко строгий выговор по партийной линии и освободить от занимаемой должности, каковые решения и состоялись в августе 1940-го.
Тем не менее Руденко очень повезло: во-первых, время Большого террора уже прошло и наступила «бериевская оттепель» – уже не так активно сажали и стреляли, даже некоторых выпустили. Во-вторых, просчеты молодого прокурора лежали в области деятельности профессиональной, а как к коммунисту больших претензий не было – выговора вполне достаточно. В общем, продолжения не последовало, и был использован стандартный для этого (и, кстати, также и послевоенного) периода ход: крупного функционера направили на учебу – в сентябре бывший областной прокурор был зачислен в экстернат Московской юридической школы Наркомата юстиции РСФСР и на Высшие юридические курсы при Всесоюзной правовой академии. Формально в карьере наступил перерыв, но реально – человек, собиравшийся делать и дальше карьеру в прокуратуре, наконец-то получал пусть несколько нестандартное, но все же высшее юридическое образование. Учитывая крайне низкий образовательный уровень работников советской прокуратуры, это обещало определенные перспективы в дальнейшей службе. Можно констатировать: Руденко оказался в подвешенном состоянии, с ним дальше могло произойти что угодно – или новый взлет или окончательное падение.
Надежды на первое были больше – все-таки можно было рассчитывать на поддержку 1-го секретаря ЦК КП Украины Никиты Хрущёва, который всегда отмечал и выделял молодого и перспективного сталинского прокурора. Тем более в учебе Руденко показал себя прекрасным и сметливым специалистом и буквально в первые дни войны блестяще окончил оба учебных заведения, стал полностью профессиональным юристом. Война ускорила принятие решения, причем в самом благоприятном ключе: через четыре дня после начала вторжения германских войск – 26 июня 1941 года – Руденко возглавил отдел Прокуратуры СССР по надзору за органами милиции. Заметим, что сам Роман Андреевич был от подобного назначения не в восторге, он писал рапорты с просьбой направить его на фронт, в органы военной прокуратуры…
12 марта 1942 года Руденко вернулся на Украину – он стал заместителем прокурора УССР по общим вопросам. Ну как вернулся: к тому времени располагавшаяся в Ворошиловграде украинская прокуратура насчитывала на круг 23 человека, а практически вся территория советской республики находилась под немцами. Они же сохраняли за собой инициативу на фронте. Ровно через год после начала Великой Отечественной – 22 июля 1942 года – после захвата города Свердловска Ворошиловградской области[22] немцы окончательно оккупировали всю территорию Украинской ССР, а в августе того же года Руденко был назначен и. о. прокурора республики (в должности его утвердили в июне 1944-го) и одновременно руководителем оперативной группы по восстановлению правопорядка на будущих освобожденных территориях УССР. На какой-то момент Руденко оказался прокурором без прокуратуры, у него не осталось местных органов, в то же время ему предстояло быть готовым в любой момент приступить к своим обязанностям– то, что освобождение украинских земель начнется, никто не сомневался. В декабре 1942 года, в ходе операции по окружению немецкой группировки в районе Сталинграда, советские войска освободили первые украинские села и города в Восточном Донбассе, а с января 1943-го начались бои за освобождение Украинской ССР – они продлятся до 28 октября 1944 года… В августе 1943 года группа прокуратуры прибыла в Харьков, а 6 ноября – в столицу Советской Украины, город Киев.
Теперь у прокуратуры было непочатый край работы: нужно было и воссоздавать полностью уничтоженную внутреннюю структуру прокурорского надзора, и налаживать хоть какую-то работу по следствию и нормальному функционированию судебной системы. И конечно же, надо было работать над очисткой украинского общества от нелояльного советской власти населения. Естественно, главную роль играло НКВД, но и прокуратура не оставалась в стороне – все же для решения суда была необходима подпись прокурора. Кроме открытых, убежденных и жестоких врагов советской власти – всех этих бандеровцев, мельниковцев и прочей нечисти ОУН-УПА – под репрессии на Украине попали и «лица, сотрудничавшие с оккупантами» (очень расширительное понятие), а также члены семей осужденных и просто люди, оказавшиеся под оккупацией. Во все эти мероприятия свой большой вклад внес и Роман Андреевич, как, впрочем, и любой сотрудник прокуратуры этого периода.
В 1945 году Руденко получил и столь необходимый опыт участия в крупном политическом публичном процессе: он выступил заместителем главного обвинителя на процессе над лидерами Польского движения сопротивления (Армии Крайовой), проходившем в Москве 18–21 июня. Перед судом предстали 16 человек, в т. ч. главнокомандующий Армии Крайовой Леопольд Окулицкий и заместитель премьер-министра в представительстве польского эмигрантского правительства Станислав Янковский, а также все руководство Совета национального единства. На процессе Руденко показал себя не только знающим и опытным юристом, но умелым оратором – утверждать нельзя, но вполне возможно, что этот его опыт сыграл свою роль при решении о его назначении в Нюрнберг… Расстрельных приговоров не было – только тюремные сроки: Окулицкий получил 10 лет, Янковский – 8 (правда, оба срока для них стали пожизненными – они умерли в заключении). Впрочем, процесс носил ярко выраженную политическую окраску и к правосудию имел лишь очень относительное отношение[23].
Всемирная известность, полученная Руденко на Нюрнбергском процессе, казалось, никакой роли в его карьере на Родине не сыграла. После окончания процесса он вернулся на свою прежнюю должность на Украине, как и остальные, особых наград не получив. Решающее значение в судьбе Руденко, которое не только сохранило его имя в истории, но и дало нам сегодня возможность полностью и по достоинству оценить его работу в качестве главного обвинителя на Нюрнбергском процессе, имело знакомство с 1-м секретарем ЦК КП Украины Никитой Хрущёвым – а то бы, как Никитченко, канул бы он в Лету. Смерть И. В. Сталина привела к острейшей внутриполитической борьбе в сталинском Президиуме ЦК. При внешне благостном коллективном управлении на самом деле противостояние – где основными игроками стали всесильный министр внутренних дел Лаврентий Берия и новый 1-й секретарь ЦК КПСС Никита Хрущёв – было в буквальном смысле не на жизнь, а на смерть. Формально противостояние закончилось 26 июня, когда в кабинете Георгия Маленкова, где проходило заседание Президиума ЦК, маршал Георгий Жуков сотоварищи арестовал Лаврентия Павловича.
Понятно, что какие-либо правовые аспекты при внутрипартийной борьбе в условиях однопартийного государства во главе с КПСС никакого значения не имели, однако власть все же старалась сохранить видимость «социалистической законности». Но даже она дала сбой: сталинский генеральный прокурор, государственный советник юстиции 1-го класса Григорий Николаевич Сафонов, не понявший всей важности исторического момента, отказался подписать постановление об аресте Берии – тот, как депутат Верховного Совета СССР, по закону пользовался неприкосновенностью. Понятно, что генерального прокурора надо было срочно менять на человека, полностью лояльного 1-му секретарю. И первой кандидатурой был именно Роман Руденко, которого Хрущёв прекрасно знал лично – и, кстати, очень высоко ценил как профессионала – еще с довоенных лет. Тем более что Руденко был готов выполнить любое решение «партии и правительства». 29 июня состоялось его назначение на пост генерального прокурора СССР – он занимал этот пост до своей смерти: абсолютный рекорд для российских генеральных прокуроров, – а также получил классный чин действительного государственного советника юстиции.
Проверку лояльности Роман Андреевич прошел блестяще – он лично возглавил следственную группу по делу Берии и его соратников, а затем выступил обвинителем на процессе. Как бы ни относиться к Берии (Всеволоду Меркулову, Богдану Кобулову, Павлу Мешику, Владимиру Деканозову и другим упырям, оказавшимся на скамье подсудимых), можно с полным основанием утверждать: процесс был полностью фальсифицирован – хотя преступлений Берии и иже с ним хватило бы ни на один смертный приговор, то, за что его расстреляли – ему предъявляли обвинения в шпионаже в пользу Великобритании (!) и в стремлении к «ликвидации Советского рабоче-крестьянского строя, реставрации капитализма и восстановлению господства буржуазии», – это нонсенс. Но Руденко великолепно выполнил приказ партии, создав суду над Берией ореол законности и справедливости. (Здесь вспомнили и Нюрнберг: никаких сомнений о законности действий обвинения в том процессе никогда не возникало и не могло возникнуть.) В 19.50 23 декабря Роман Андреевич лично присутствовал (вместе с генералом армии Кириллов Москаленко) при исполнении генерал-полковником Павлом Батицким «приговора специального судебного присутствия по отношению к осужденному к высшей мере наказания – расстрелу Берия Лаврентию Павловичу».
На плечи Руденко Хрущёв взвалил неблагодарное дело проведения процессов в отношении бывших руководителей госбезопасности. В декабре 1954 года он был государственным обвинителем на Ленинградском процессе по делу бывшего министра госбезопасности генерал-полковника Виктора Абакумова и сотрудников следчасти МГБ СССР по особо важным делам. И хотя все подсудимые за свои преступления давно заслужили смертную казнь, и этот процесс тем не менее был полностью сфальсифицирован. Можно, например, отметить, что Абакумов был назван «приспешником Берии», хотя между ними очень давно пробежала черная кошка и именно Берия способствовал аресту бывшего начальника СМЕРШ, в котором видел своего конкурента, а Абакумов сделал все возможное, чтобы подставить Берию. Затем были Тбилисский процесс (сентябрь 1955 года) по делу бывших министров госбезопасности Грузии Авксентия Рапавы и Николая Рухадзе и других сотрудников республиканского МГБ, и Бакинский процесс (апрель 1956 года) по делу руководителей госбезопасности Кавказа и Закавказья, где главным действующим лицом стал давний соратник Берии Мир Джафар Багиров, который 20 лет занимал пост 1-го секретаря ЦК Компартии Азербайджана.
А затем начался совершенно другой этап в карьере Руденко, и именно здесь бывший главный обвинитель на Нюрнбергском процессе показал себя принципиальным высокопрофессиональным юристом, сторонником законности – пусть еще «социалистической», но все же законности. Именно он, человек, который с высокой трибуны на глазах всего мира говорил о чудовищных преступлениях национал-социалистов, занялся ликвидацией последствий большевистских экспериментов с судебной системой и прокурорским надзором. Руденко и возглавляемая им Генеральная прокуратура приняли активное участие в самом важном «мероприятии» оттепели – организации реабилитации т. н. необоснованно репрессированных. Заслуга Руденко в том, что он не выступил против, а стал – как всегда – четко исполнять решение партии. Хотя я более чем уверен, что процесс реабилитации, восстановления законности ему, юристу, был достаточно близок.
Он не был инициатором этой политики, но стал самым активным и последовательным ее реализатором. По его предложению и под его председательством 4 мая 1954 года была создана Центральная комиссия по пересмотру дел осужденных за контрреволюционные преступления – она должна была пересмотреть все дела на лиц, осужденных внесудебными органами (Коллегией ОГПУ, различными Особыми совещаниями, тройками и т. д., а также Военной коллегией Верховного суда СССР и военными трибуналами). Вместе с Георгием Жуковым и Константином Горшениным он выступил инициатором принятия Постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР от 29 июня 1956 года «Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей». Сам Роман Андреевич очень четко определил поставленные задачи: «Всем нам придется столкнуться с тем, что оценки некоторых событий и их участников, казавшиеся неизменными, нужно будет пересмотреть. Сделать это надо во имя истины, справедливости и правды истории».
Роман Руденко стал фактическим создателем той системы прокурорского надзора, с которой Советский Союз подошел к своему краху – во многом нашей современной системы. Он буквально положил жизнь на то, чтобы в рамках однопартийного государства наладить хоть какую-то системную работу прокуратуры, превратив ее из «верного исполнителя решений ленинской партии» в службу, стоящую на охране законности. Он самым активным образом участвовал в подготовке и принятии Постановления ЦК КПСС от 19 января 1955 года «О мерах по дальнейшему укреплению социалистической законности и усилению прокурорского надзора», Положения о прокурорском надзоре в СССР (24 мая 1955 года), Закона СССР «О прокуратуре СССР» (30 ноября 1979 года)… В 1956 году Руденко стал кандидатом в члены, а в 1961-м – членом ЦК КПСС. Конечно, член партийного ареопага даже в мыслях не подразумевал всю эту «буржуазную законность» и стоял на страже именно Советского государства. С его именем связаны первые преследования диссидентов – он уверенно и последовательно проводил политику партии.
Конечно, против столь популярного и своевольного (Руденко уже не боялся высказывать свое мнение) генерального прокурора время от времени начинали плести интриги: то вдруг на излете правления Хрущёва на него ополчился заведующий Отделом административных органов ЦК КПСС генерал-майор КГБ Николай Миронов, то Руденко пришлось вступить в противоборство с фаворитом Брежнева министром внутренних дел СССР генералом армии Николаем Щёлоковым, но в целом все завершилось для генерального прокурора благополучно, хотя и не без имиджевых потерь. Руденко пережил падение Хрущёва и сохранил свой пост при Леониде Брежневе, хотя к этому времени он был скорее памятником, мемориалом «советского правосудия». 25 мая 1972 года – к своему 65-летию – он стал Героем Социалистического Труда – за выдающиеся достижения в деле укрепления правопорядка, социалистической законности. Кроме этого, Руденко был кавалером пяти орденов Ленина, ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного Знамени и медалями, был почетным доктором юридических наук университета имени Гумбольдта (с 1960 года) и Карлова (Пражского) университета (с 1966 года).
Умер бывший главный обвинитель на Нюрнбергском процессе 23 января 1981 года в Москве в возрасте 73 лет. Прах Романа Андреевича был захоронен на Новодевичьем кладбище Москвы, что вызывает некоторое недоумение: почему урна с прахом не была помещена в Кремлевскую стену?
У главного обвинителя от СССР был только один заместитель, и этот пост занимал полковник юстиции Юрий Владимирович ПОКРОВСКИЙ – ему было 43 года (он родился в 1902 году в Тифлисе), но в своих круглых очках он выглядел несколько старше своих лет. В Красную армию он вступил еще во время Гражданской войны, а после ее окончания оказался в органах военной прокуратуры. Там и прошла вся его служба, также он работал в прокуратуре на железнодорожном транспорте, который, в связи со спецификой работы, была военизирована. Во время Великой Отечественной войны Покровский, как и положено сотруднику военной прокуратуры, отбыл на фронт, он служил военным прокурором армии, помощником военного прокурора фронта, а после Победы был назначен начальником юридического отдела советской части Союзной контрольной комиссии в Австрии.
На Нюрнбергском процессе Покровскому было поручено выступить по разделам обвинения «Агрессия против Чехословакии, Польши и Югославии» и «Преступное попрание законов и обычаев войны об обращении с военнопленными», кроме того, он приял участие в допросах подсудимых и свидетелей – в частности, широко стал известен его допрос начальника соединения СС по борьбе с бандформированиями (как нацисты именовали партизан) обергруппенфюрера СС, генерала войск СС и полиции Эриха фон дем Баха.
После окончания процесса полковник юстиции Покровский вернулся на службу в военную прокуратуру на свой прежний пост в Союзнической комиссии в Австрии, где он оставался до 1950-го. За годы службы он был награжден орденами Красного Знамени, Трудового Красного Знамени и Красной Звезды (1950).
Особой карьеры, как и другие участники советского обвинения, при Сталине Юрий Покровский не сделал, а более позднее признание ему пережить уже не довелось – он скончался в 1953 году в Москве.
Первым в списке помощников главного обвинителя значился государственный советник юстиции 3-го класса Николай Дмитриевич ЗОРЯ – человек неординарный, прекрасный оратор, на процессе все отметили его великолепные выступления по разделам обвинения «Агрессия против СССР» и «Принудительный труд и насильственный угон в фашистское рабство». Кроме того, он показал себя крепким профессионалом, очень достойно проведя несколько публичных допросов свидетелей – в т. ч. блестящий допрос генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса. Его судьба – один из двух наиболее таинственных и спорных моментов истории периода Нюрнбергского процесса наряду с самоубийством Германа Геринга. И хотя существует официальная версия, но она то и дело подвергается сомнению.
Николай Зоря родился в 1907 году и Киеве в семье «служащих». В автобиографии он писал, что отца своего не помнит. Однако семья была, как принято говорить, образованной, он изучал французский, рисовал, играл на фортепиано – все было хорошо, пока в 14 лет он не потерял мать. Какое-то время Николай беспризорничал, затем был определен в московский детский дом. В 1923–1927 годах он учился на юридическом отделении факультета общественных наук Московского государственного университета, причем параллельно с учебой с 1924-го преподавал политэкономию.
После получения высшего образования Зоря в 1927 году был направлен на работу в органы прокуратуры и начал с самых низов: народным следователем 8-го участка Терской окружной прокуратуры – в Пятигорске. В следующем году его повысили до старшего следователя окружной прокуратуры, а в 1929-м перевели на ту же должность в Тамбовскую окружную прокуратуру Центрально-Черноземного округа (ЦЧО). В 1930 году Николай Зоря вступил в ВКП(б), после чего его карьера быстро пошла в гору: с 1930-го помощник прокурора ЦЧО (в эти годы он работал в Воронеже), с 1933-го – прокурор Сталинабада, с 1934-го прокурор отдела, затем начальник отделения по спецотделам Главной транспортной прокуратуры, и. о. заместителя главного прокурора железнодорожного транспорта Прокуратуры СССР. В 1939 году над ним сгустились тучи (началась т. н. «бериевская чистка»), и он был вынужден уйти из прокуратуры и в августе 1939-го поступить рядовым в РККА. Впрочем, вскоре его перевели в военную прокуратуру и назначили помощником военного прокурора Московского военного округа, а затем он стал заместителем главного прокурора на железнодорожном транспорте.
После начала Великой Отечественной войны Николай Зоря в числе других сотрудников прокуратуры ушел на фронт: сначала служил помощником, затем заместителем прокурора фронта. Вскоре – уже в 1941 году – он получил самостоятельную должность военного прокурора 44-й армии. В 1942 году он – военный прокурор 1-й гвардейской, в 1943-м – 3-й армий. Он принял участие в Керченско-Феодосийской, Сталинградской, Орловско-Курской операциях, был награжден орденами Красного Знамени и Красной Звезды. В августе 1944 года Зоря был отозван из действующей армии и назначен на очень важный пост советника по правовым вопросам заместителя наркома обороны СССР Николая Булганина, который возглавлял советское представительство при Польском комитете национального освобождения. Это самый сложный этап советско-польских отношений – как раз началось Варшавское восстание и все переговоры шли исключительно на нервах. У Зори произошел психологический срыв, и он даже был вынужден просить об отставке для восстановления здоровья.
В апреле 1945 года Николай Зоря был назначен на достаточно спокойный – если так вообще можно говорить о работе в прокуратуре в эти годы – пост старшего помощника прокурора СССР и начальника Отдела по надзору за органами милиции Прокуратуры СССР. В мае 1945 года он стал помощником прокурора СССР. В самом конце декабря 1945 года Николай Зоря был командирован в Нюрнберг. «Охватывает чувство радости, что сейчас я направляюсь выполнять такую почетную миссию, как обвинять от СССР гитлеровских преступников, имена которых вспоминают во всем мире с проклятием», – записал он в дневник.
23 мая 1946 года Николай Дмитриевич Зоря был найден мертвым в своей служебной квартире на Гюнтер-Мюллер-штрассе (т. е. дата смерти – накануне, 22 мая). В протоколе осмотра места происшествия говорилось: «Тело прикрыто до верхней четверти груди одеялом. […] В области правого виска входное отверстие пулевого ранения, с резко выраженным пороховым ожогом величиной 2,5 × 1,5 см. Выходное отверстие в левой половине затылка в 8 см от левого уха. […] Левая рука согнута в локте, и кисть левой руки находится на уровне лица (у правого глаза). Правая рука также согнута в локте, причем кисть правой руки лежит на груди. На одеяле (в области живота) лежит пистолет системы “Вальтер”, калибра 7,65 мм. Также на одеяле стреляная гильза от пистолета того же калибра. […] Подушка и простыня обильно смочены кровью. […] В кармане пиджака, висящего на спинке стула (у письменного стола), обнаружены две записки, изъятые и приобщенные к настоящему протоколу. Кроме того, во внутреннем кармане пиджака обнаружены паспорт на имя Зоря (дипломатический), ночной пропуск по городу Нюрнбергу и 170 рублей советскими деньгами. На круглом столе находится нетронутый ужин. На кресле возле стола брошена пижама, в кармане которой найдена незаконченная записка: “Перед партией и советской… я совершенно не…” […] В печке обнаружено значительное количество бумажного пепла. На подоконнике стреляная гильза пистолета калибра 12 мм. Из доски книжной полки извлечена деформированная никелированная пуля калибра 7,65 мм».
Главный обвинитель от Великобритании Дэвид Максвелл-Файф прислал советской делегации свои соболезнования: «Я только что узнал с большим сожалением о трагической смерти генерала Зори. От имени британской делегации я хочу выразить наше глубокое сожаление и соболезнование Вам и всей советской делегации… От имени всех моих коллег я хочу передать Вам, как мы высоко ценили работу с ген. Зорей и как много дал нам этот совместный труд в нашей общей задаче».
По официально объявленной версии – пока так и неопровергнутой, а потому и сегодня считающейся доказанной и неопровергнутой – смерть Зори стала результатом неосторожного обращения с оружием во время его чистки: он «скончался в результате несчастного случая». Сын генерала Юрий неоднократно высказывал сомнения в официальной версии, считая, что не было проведено объективного расследования.
Тело Николая Зори было похоронено на Восточном кладбище в Лейпциге, а впоследствии все упоминания и фото Зори были в СССР удалены из всех официальных документов и материалов.
Сомнения высказываются следующие. Накануне своей смерти Зоря обратился к своему начальнику генеральному прокурору Константину Горшенину с просьбой разрешить ему срочно прибыть в Москву и представить доклад Андрею Вышинскому. По его утверждению, подготовленные к представлению на процессе документы по Катынскому делу (т. е. расстрелу польских военнопленных, в котором СССР обвинял немцев) неубедительны – т. е., говоря проще: представив эти документы, советская сторона просто подставится. На следующий день тело Зори было обнаружено М. Т. Лихачёвым, т. е. руководителем группы НКГБ. И Горшенин, и Руденко сообщили в Москву, что Зоря покончил с собой, выстрелив себе из пистолета в голову. Одновременно Руденко запросил у американцев санкцию на немедленное перемещение тела в советскую зону оккупации без проведения медицинской экспертизы, на что Джексон дал согласие. Тем не менее надо отметить, что это всего лишь сомнения и никаких серьезных доказательств в пользу другой версии – убийства, а не самоубийства – пока что приведено не было.
Еще один помощник главного обвинителя – полковник юстиции Дмитрий Степанович КАРЕВ – был специалистом по уголовному и международному праву. Ему было поручено заниматься документальной частью обвинения, в связи с чем на заседаниях суда он докладывал порядок представления доказательств. В 1975 году Р. А. Руденко написал Кареву: «Участвуя в Нюрнбергском трибунале, Вы успешно выполнили поручение по разоблачению злодеяний нацистских преступников».
Дмитрий Карев родился 14 ноября 1905 года в крестьянской семье в поселке Сатинка Лебедянского уезда Тамбовской губернии. В семь лет он потерял отца. Первоначально он выбрал для себя военную карьеру и в феврале 1920-го поступил в 6-й особый отряд Донбасса. В 1922 году он был направлен на учебу в Высшую военную воздухоплавательную школу – бывшую знаменитую офицерскую воздухоплавательную школу, – а по ее окончании краском Карев был зачислен на службу в качестве наблюдателя-корректировщика артиллерии. Но вскоре выяснилось, что больше его привлекает юриспруденция и прежде всего борьба с преступностью. Вскоре молодой краском был назначен следователем военного трибунала 13-й Дагестанской стрелковой дивизии – так началась его юридическая карьера. В декабре 1926 года он был командирован на Дальний Восток, где поступил на заочное отделение юридического факультета Иркутского университета, в следующем году он перевелся на факультет советского строительства и советского права Московского университета – продолжая работать в прокуратуре: старшим следователем в Курске, помощником прокурора в Омске.
В 1931 году Карев получил диплом только что созданного Московского института советского права и сразу же поступил в аспирантуру. В 1938–1940 годах он работал в Прокуратуре СССР и одновременно старался заниматься наукой, защитив в 1939-м кандидатскую диссертацию по теме «Организация суда эксплуататорских государств». Эти его знания как нельзя больше пригодились при организации Нюрнбергского процесса, поскольку организационные нормы советского, европейского и американского судов значительно отличались друг от друга. С 1939 года он был назначен доцентом кафедры судебного права, полностью посвятив себя с этого времени науке и правоведению.
Во время Великой Отечественной войны Карев был зачислен в состав военной прокуратуры, а после окончания Нюрнбергского процесса был приглашен на работу в Министерство юстиции СССР, где он стал начальником Управления кодификации и систематизации законодательства. Впрочем, всегда чувствовалось, что Карев все же больше склонен к научной и преподавательской работе, и поэтому вполне закономерно, что уже в 1949 году он начал свою работу на юридическом факультете Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова. Два года у него ушло на завершение докторской диссертации «Военные суды и военная прокуратура», а после ее защиты в 1951-м Дмитрий Карев вполне закономерно стал профессором кафедры уголовного процесса, в 1953-м он уже возглавил эту кафедру и бессменно руководил ею почти четверть века – вплоть до своей кончины. Он опубликовал большое количество учебников и учебных пособий, сотни научных работ и среди них в 1976 году небольшую брошюрку «Нюрнбергский процесс». Кроме того, с 1956 по 1965 год Карев возглавлял юридический факультет МГУ, а в 1960 году стал ректором Московского городского народного университета правовых знаний.
Заслуги Карева перед страной отмечены орденами Красной Звезды и Трудового Красного Знамени и медалью «За боевые заслуги».
Скончался Дмитрий Степанович Карев в Москве 31 декабря 1977-го. Ему было 72 года.
Государственный советник юстиции 2-го класса Марк Юрьевич РАГИНСКИЙ также на Нюрнбергском процессе был помощником главного обвинителя от СССР. В этом качестве он участвовал в допросах свидетелей, подготовке документов и материалов, а кроме того, выступал перед трибуналом по разделам обвинения «Ограбление и уничтожение культурных ценностей» и «Разрушение и уничтожение городов и сел».
Марк Рагинский родился 28 декабря 1903 года в селе Хоробичи Городнянского уезда Черниговской губернии. После окончания Гомельской трудовой школы он в 1920 году поступил на правовое отделение факультета общественных наук Петроградского университета, однако доучиться ему не довелось, и с 3-го курса – в 1923 году – Рагинский был по комсомольской путевке направлен на службу в органы прокуратуры Петроградской губернии следователем. Здесь он провел почти 9 лет, закончив службу старшим помощником прокурора области. В 1928 году он вступил в ВКП(б). В 1932-м Рагинский был назначен старшим помощником прокурора Северо-Кавказского края, а в 1934 году переведен в центральный аппарат Прокуратуры СССР прокурором отдела, затем следователем по важнейшим делам, заместителем начальника следственного отдела.
Во время Великой Отечественной войны ему было поручено возглавить оперативную группу Прокуратуры СССР по контролю за производством боеприпасов, а в 1942 году он также был назначен уполномоченным Государственного комитета обороны СССР по пороховым заводам. На последнем этапе войны и после нее Рагинский принимал активное и непосредственное участие в подготовке и проведении судебных процессов над фашистскими преступниками и их пособниками. Так что его назначение в Нюрнберг не было случайным.
Позже Рагинский принимал участие в подготовке процесса Международного трибунала для Дальнего Востока. В Генеральной прокуратуре СССР он служил до 1951-го: и. о. главного прокурора железнодорожного и водного транспорта, начальника отдела Главной военной прокуратуры и помощника генерального прокурора СССР для особых поручений. Одновременно в 1950 году он, после защиты кандидатской диссертации по теме «Основные процессуальные вопросы организации и деятельности международных военных трибуналов в Нюрнберге и Токио» перешел на работу во Всесоюзный институт юридических наук старшим научным сотрудником. С 1963 года Рагинский трудился во Всесоюзном институте проблем укрепления законности и правопорядка Прокуратуры СССР, где после защиты в 1968 году докторской диссертации по проблемам прокурорского надзора он стал профессором. Рагинский был действительно крупным ученым-правоведом и автором десятка монографий и учебных пособий, не говоря уже о научных статьях, число которых превышало 200. Среди его работ и «Нюрнберг: перед судом истории. Воспоминания участника Нюрнбергского процесса» (1986).
Рагинский был награжден орденом Ленина, двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденами Красной Звезды и «Знак Почета».
В 1989 году он вышел на пенсию. Бывший помощник главного обвинителя умер в Москве 13 мая 1991 года в возрасте 87 лет.
Старший советник юстиции Лев Николаевич СМИРНОВ принимал участие в Нюрнбергском процессе, будучи членом советского обвинения и помощником главного обвинителя от СССР. На процессе он представлял доказательства по нескольким разделам обвинения – «Преступления против мирного населения, против человечности» (совершенные захватчиками на оккупированных территориях СССР, Чехословакии, Польши, Югославии, Греции), о преднамеренном убийстве 50 пленных офицеров британских ВВС (их расстреляли после неудачного побега из лагеря), также участвовал в представлении доказательств вины подсудимых Ганса Франка, Эрнста Кальтенбруннера и Юлиуса Штрейхера, преступных организаций СС, гестапо и СД. Из всех членов советской делегации (за исключением, разумеется, Руденко) Лев Николаевич сделал после процесса самую блестящую карьеру, достигнув высших ступеней на судебном поприще.
Смирнов родился 8 июня 1911 года в Санкт-Петербурге в семье служащего. В 15 лет – в 1926 году – Смирнов начал работать в молодежной газете, затем был лектором, инспектор-методистом Отдела культпросветработы Ленинградского горисполкома. В 1929 году он поступил на факультет советского права Ленинградского государственного университета (с 1930 года – Институт советского строительства и права Наркомата юстиции РСФСР, с 1931-го – Институт советского права, с 1933-го – имени Н. В. Крыленко), и после его успешного окончания в 1934-м был направлен на работу в Ленинградскую областную прокуратуру старшим следователем. С июня 1935 года Смирном – старший следователь Мурманской окружной прокуратуры, с 1938-го – Петроградского района Ленинграда, с 1939-го – старший следователь-методист Ленинградской городской прокуратуры. В том же 1939 году он заочно поступил в аспирантуру Юридического института имени Н. В. Крыленко, однако окончить ее ему не довелось – началась Великая Отечественная война. Таким образом, к 1941 году Смирнов не только имел опыт работы в прокуратуре, но и показал явные способности к научной деятельности – аналитике, оценке и т. д.
На следующий день после нападения Германии на СССР – 23 июня 1941 года – Лев Смирнов был официально призван в ряды РККА и направлен для прохождения службы в военную прокуратуру. В 1941–1942 годах его служба проходила в органах прокуратуры различных армий Ленинградского фронта и во фронтовой прокуратуре. В сентябре 1942 года он был переведен в центральный аппарат прокуратуры СССР: следователь по важнейшим делам, прокурор следственного отдела, прокурор для особых поручений при прокуроре СССР. Его специализацией стало расследование преступлений оккупантов на территории СССР. В этом качестве он неоднократно выполнял специальные поручения по расследованию и поддержанию обвинения по делам о злодеяниях фашистских захватчиков. Причем имел непосредственный опыт участия в открытом процессе: в качестве государственного обвинителя выступал на Смоленском процессе. В 1945 году он наконец вступил в ВКП(б).
Во время Нюрнбергского процесса, после гибели Николая Зори, именно Смирнову было поручено провести следствие по этому делу. Он пришел к выводу, что эта смерть – результат несчастного случая. После процесса Смирнов был командирован на Дальний Восток заместителем советского обвинителя на Токийском процессе Международного военного трибунала для Дальнего Востока. Но, наверное, широкую известность он получил – и вошел в историю – своей деятельностью на посту государственного обвинителя на Хабаровском процессе, проходившем 25–30 декабря 1949 года, где судили японских военных, причастных к разработке и планированию применения бактериологического оружия.
В 1957 году Лев Смирнов был переведен в судебную систему и назначен заместителем председателя Верховного суда СССР. С июля 1962 года более 10 лет он возглавлял Верховный суд РСФСР. На этой должности ему довелось руководить, наверное, самыми громкими политическими процессами этого периода: над участниками Новочеркасских событий 1962 года (где рабочие выступили против повышения цен) – там он приговорил к смерти семерых «зачинщиков», а также на процессе писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля в 1965–1966 годах – суд приговорил их за «антисоветскую агитацию и пропаганду» к 7 и 5 годам лагерей соответственно.
20 сентября 1972 года Лев Смирнов был назначен председателем Верховного суда СССР. На этом посту он сменил знаменитого Александра Федоровича Горкина – того самого, чья подпись стоит на всех Указах Верховного совета СССР с 1938 по 1953 год (он тогда занимал пост секретаря его Президиума). Через 4 года – в 1976-м – Смирнов также был избран членом ЦК КПСС. Он был членом Советского комитета защиты мира, Совета Международной ассоциации юристов-демократов, председателем Ассоциации советских юристов и т. д., и т. п. 12 апреля 1984 года он оставил свой пост в связи с выходом на заслуженный отдых (в составе ЦК КПСС он числился до 1986 года).
За годы службы он был награжден тремя орденами Ленина, орденами Октябрьской Революции, Отечественной войны 1-й степени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды. Причем наградой за участие в Нюрнбергском процессе можно считать лишь орден Трудового Красного Знамени, полученный им 27 мая 1947 года. 19 июня 1981 года, т. е. к 70-летию со дня рождения, Льву Николаевичу Смирнову «за большие заслуги перед Советским государством» было присвоено звание Героя Социалистического Труда.
Лев Смирнов скончался в Москве 23 марта 1986 года в возрасте 74 лет.
Среди помощников главного обвинителя от СССР был государственный советник юстиции 2-го класса Лев Романович ШЕЙНИН – очень интересный, разносторонний человек, которого большинство знает не как участника советского обвинения, а как талантливого литератора. На процессе он выступил по разделу обвинения «Разграбление и расхищение государственной, частной и общественной собственности».
Лев Шейнин родился 25 марта 1906 года – т. е. к началу процесса ему еще не исполнилось и сорока лет – в деревне Брусановке Велижского уезда Витебской губернии в семье служащего-еврея. Семья в 1908-м переехала в уездный Торопец, где через 11 лет Лев вступил в РКСМ и даже был избран членом уездного комитета. В 1921 году он поступил и через два года окончил Высший литературно-художественный институт имени Валерия Брюсова. В том же, 1923-м, году Шейнин по комсомольской мобилизации был направлен на работу в Прокуратуру СССР, окончил краткосрочные курсы и в 1924-м стал следователем в прокуратуре Орехова-Зуева. В 1927 году его перевели старшим следователем в Ленинградскую областную прокуратуру. Тяга к литературному труду отнюдь не пропала, и Шейнин уже в 1928 году опубликовал в журнале «Суд идет!» свой первый рассказ «Карьера Кирилла Лавриненко».
В следующем году следователь был принят в партию. 1930 год ознаменовался выходом его «Записок следователя» – прекрасно написанной, талантливой книги, которая пользуется популярностью вот уже более 70 лет и которая сразу же сделала Льва Романовича классиком документальной публицистики. Карьера тоже шла в гору – в 1931 году он перебрался в Москву следователем по особо важным делам Прокуратуры СССР. Конечно же, Шейнин не остался в стороне от преступлений сталинского режима – он был хорошим (в смысле беспринципным) прокурорским работником и прекрасно выполнял свои обязанности. На счету Шейнина достаточное количество фальсифицированных дел и ложных обвинений: например, вместе с Андреем Вышинским и Иваном Акуловым он подписал приговор Льву Каменеву, Григорию Зиновьеву и их 17 подельникам – надо заметить, что приговор был ложью от первого до последнего слова, что Лев Романович, естественно, знал.
В 1935 году последовало новое повышение – он стал начальником Следственной части Прокуратуры СССР, государственным советником юстиции 2-го класса (т. е. в неполные 30 лет уже генерал-лейтенант), а также членом Особого совещания – внесудебного органа, обладавшего очень большими правами, в т. ч. выносить приговоры; ОСО было одним из важнейших составляющих террора и политики репрессий 1930-х годов. Следственной частью Шейнин руководил более 12 лет, заработав авторитет специалиста по политическим делам. Сколько на совести Шейнина загубленных человеческих жизней, сказать теперь сложно, но их немало. В 1937-м он возглавил – по долгу службы – прокурорскую группу, занимавшуюся следствием по делу Николая Бухарина, Алексея Рыкова и Генриха Ягоды. (Независимо от того, был ли тот же Ягода виновен в фальсифицировании следственных дел, можно утверждать, что как минимум шпионом он не был[24]). Позже деятельность Шейнина будет предана забвению, и он останется в памяти как просто талантливый литератор – автор «Записок следователя» и сценария фильма «Встреча на Эльбе» (за что он, кстати, был удостоен Сталинской премии).
Парадоксально, но Шейнину все сходило с рук. В конце 1930-х следствие закрывало глаза на постоянное мелькание его имени в показаниях арестованных. Он получал высокие правительственные награды, включая ордена Ленина, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды. Будучи высокопоставленным сотрудником прокуратуры, он одновременно получал большие гонорары за свою литературную деятельность, ездил на собственной «Победе», отдыхал на двухэтажной даче в престижном Серебряном Бору…
Но сколь веревочке ни виться, финал для палачей один – Шейнин, как и многие евреи – сотрудники правоохранительных органов, попал под каток придуманного Сталиным заговора «еврейских буржуазных националистов». В 1949 году его неожиданно освободили от должности начальника следчасти «в связи с переходом на другую работу». Вроде как должно было состояться его назначение директором Института криминалистики, но время шло, а ничего не происходило. Он начал волноваться. Как точно определил в своей практически документальной книге «Нюрнберг. Высший суд» А. Г. Звягинцев, «все знали, что хитрый и осторожный Шейнин был изрядно труслив. Не было секретом, что этот “любитель ночных бдений” сам панически боялся допросов с пристрастием. По свидетельству знакомых, человеком он был нестойким, ненадежным, способным изменить взгляды и привязанности в любой момент».
За ним пришли 19 октября 1951 года. Позже начнут говорить о неприязненном отношении к Шейнину министра госбезопасности Виктора Абакумова, но после ареста последнего Шейнина никто отпускать не собирался. На 250 допросах Шейнин сдал всех, кого смог вспомнить, – не только коллег по прокуратуре, но и всех из литературно-культурной «тусовки», кто имел хотя бы каплю еврейской крови.
Даже смерть Сталина не превратила единомоментно Шейнина в «невинно пострадавшего», ждать, пока организатор репрессий превратится в «жертву преступного режима», пришлось еще больше 8 месяцев – дело было прекращено только 21 ноября 1953 года, и Шейнин вышел на свободу.
1950-е и 1960-е годы были отмечены его бурной литературной деятельностью – очерк «Сила и вера» (против диссидентов), сценарии к фильмам «Цепная реакция» и «Игра без правил», все новые и новые переиздания «Записок следователя».
Умер маститый писатель Лев Шейнин в Москве 11 мая 1967 года от сердечного приступа. Ему был 61 год.
Руководителем Следственной части советского обвинения на Нюрнбергском процессе (официально у нее не было руководителя, но Александров был старшим) был государственный советник юстиции 3-го класса Георгий Николаевич АЛЕКСАНДРОВ. Он играл чрезвычайно важную роль в подготовке процесса и вообще в работе советского обвинения. В ходе процесса он вел допросы Ялмара Шахта, Бальдура фон Шираха, Фрица Заукеля, целого ряда свидетелей. Причем контрразведчики М. Т. Лихачёва доложили в Центр, что Александров якобы «слабо парирует» антисоветские выпады обвиняемых, и тому пришлось объясняться…
Георгий Александров родился в Москве 17 апреля 1902 года. Свою трудовую деятельность он начал в 15 лет – в 1917 году, когда он поступил в сельскохозяйственную коммуну. Через два года – в 1919-м – он вступил в РКП(б) и записался добровольцем в РККА. Он попал в когорту «первоконников», что, возможно, позже способствовало его карьере. Но в те годы он, конечно же, об этом не думал: он честно и храбро сражался с врагами советской власти – «белополяками» и «врангелевцами» – в рядах Московского коммунистического кавалерийского полка 1-й Конной армии. Весной 1920 года он был назначен военным следователем в революционный военный трибунал дивизии. С этого момента дальнейшая судьба Александрова была решена и после демобилизации и возвращения в Москву он начал службу в органах прокуратуры: сначала следователем прокуратуры Хамовнического района, затем прокурором Орехово-Зуевского района (это уже в Московской области). Отсутствие специального образования Александров со временем восполнил, окончив в 1934 году заочно факультет советского права Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова. Вскоре после этого он был переведен в центральный аппарат Прокуратуры СССР следователем по особо важным делам, был помощником прокурора СССР, а затем занял пост заместителя начальника Следственного управления Прокуратуры СССР. Именно следствие и стало его главной специализацией.
С началом Великой Отечественной войны Александрову, оставшемуся на своем посту, было поручено осуществлять надзор за соблюдением законности сотрудниками Наркомата авиационной промышленности СССР. Кроме того, на него было возложено исполнение обязанностей начальника штаба местной ПВО Прокуратуры СССР.
В сентябре 1945 года Александров был откомандирован в Нюрнберг, а по окончании процесса поиск, исследование, анализ фактов и доказательств преступлений нацизма, организация розыска и осуждения военных преступников стали его главной задачей. Ей он отдал почти четверть века своей жизни. Вплоть до того, что в 1969 году он сыграл одну из важнейших ролей в подготовке и проведении Международной конференции по вопросам преследования нацистских преступников, а в 1971 году – Конференции, посвященной 25-летию Нюрнбергского приговора.
Александров работал помощником генерального прокурора СССР для особых поручений, был ученым секретарем Научно-методического совета Генеральной прокуратуры СССР. Оставил он и очень интересные, хотя и небольшие (168 страниц) воспоминания о Нюрнбергском процессе: «Нюрнберг вчера и сегодня» (М.: Политиздат, 1971).
За отличия по службе он был награжден орденами Октябрьской Революции, Трудового Красного Знамени, Отечественной войны 1-й степени.
Георгий Николаевич скончался в своем родном городе 29 июня 1979 года в возрасте 77 лет.
В состав Следственной части входили также Н. А. Орлов, С. К. Пирадов и С. Я. Розенблит. Отметим, что биографических данных о них довольно мало, и во многом я основывался на сведениях, приведенных в книге А. Г. Звягинцева «Нюрнберг. Высший суд» (М.: Эксмо, 2023), лишь немного дополнив их по открытым источникам.
Глава Секретариата советской делегации А. И. Полторак вспоминал: «Многими интересными материалами располагали делегации Франции, Англии и в особенности Америки. Требовалось в возможных пределах изучить и эту документацию, отобрав из нее то, что могло пригодиться советским обвинителям, поддерживать постоянные контакты с американскими, английскими и французскими следователями, которые также производили допросы подсудимых и свидетелей. Всю полезную координацию с нашими коллегами в этой области обеспечивали Николай Андреевич Орлов и Сергей Каспарович Пирадов».
Член следственной группы старший советник юстиции (позже – государственный советник юстиции 3-го класса) Николай Андреевич ОРЛОВ родился в 1908 году и с 25 лет работал в органах прокуратуры. После окончания процесса он продолжил службу в Прокуратуре, специализируясь на вопросах надзора за исполнением законов и постановлений по борьбе с детской беспризорностью, безнадзорностью и правонарушениями среди несовершеннолетних. Его заслуги перед Родиной были отмечены орденом «Знак Почета». Скончался Николай Орлов в 1970 году.
Его коллега подполковник (позже полковник) юстиции Сергей Каспарович ПИРАДОВ был старше почти на 15 лет – он родился в 1893 году в Мардакяне Бакинского уезда одноименной губернии в семье полицейского пристава Бакинской городской полиции. С 1923 года он работал в военной прокуратуре и прокуратуре на железнодорожном транспорте. Был награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды и «Знак Почета». Умер в Москве в 1975 году в возрасте 71 года. Но, наверное, больше всего он известен благодаря своему сыну – дипломату и специалисту по международному праву Александру Пирадову (1922–1966), который был женат трижды, причем первым браком на дочери Серго Орджоникидзе, а вторым – на дочери Андрея Андреевича Громыко…
Наконец, еще одним членом Следственной части был полковник юстиции Соломон Яковлевич РОЗЕНБЛИТ – выдающийся специалист-криминалист, не только практик, но и известный в узких кругах теоретик. Он родился в Риге в 1897 году, во время Первой мировой войны вместе с семьей перебрался на юг России, где в 1919 году окончил юридический факультет Новороссийского университета в Одессе. Во время Гражданской войны присоединился к Красной армии, а затем в мае – октябре 1920 года руководил колонией для социально запущенных детей. В ноябре 1920 года Розенблит был направлен на службу в военную прокуратуру: военный следователь, с 1929 года – военный прокурор. С 1937 года он стал следователем по важнейшим делам Главной военной прокуратуры РККА, не оставляя службы, он подготовил и защитил диссертацию, и в 1941-м ему было присвоено научное звание кандидата юридических наук; учитывая достаточно низкий образовательный уровень сотрудников прокуратуры в то время – это событие уникальное. В 1941–1946 годах Розенблит занимал посты заместителя начальника и начальника Следственного отдела управления Главной военной прокуратуры и старшего помощника главного военного прокурора.
После Нюрнбергского процесса Розенблит, как и ряд других сотрудников советского обвинения, был отправлен на Дальний Восток: он был назначен помощником заместителя главного обвинителя от СССР – начальником Следственной части советской делегации на Токийском процессе над японскими военными преступниками. Свои впечатления от этого процесса Розенблит изложил в книге «Международный процесс главных японских военных преступников» (М., 1950).
С 1950 года и до своего выхода на пенсию в 1962 году Яков Розенблит работал во ВНИИ криминалистики при Прокуратуре СССР: доцент, ученый секретарь института. Он выпустил большое количество научных трудов и практических пособий (лично и в соавторстве), среди которых «Криминалистика для военных юристов» (М., 1942), «Методика расследования дел о несчастных случаях в РККА» (М., 1948), «Показания свидетелей и подсудимых в международном уголовном процессе» (М., 1948), «Тактика допроса на предварительном следствии» (М., 1958), «Осмотр места происшествия» (М., 1960) и др. За годы службы Розенблит был награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны 2-й степени.
Умер Соломон Яковлевич в Москве 16 октября 1969 года в возрасте 72 лет.
Роберт Хьюарт ДЖЕКСОН (Jackson) играл ведущую роль не только в американском обвинении, но и во всем Нюрнбергском процессе. Он стоял у самых истоков его возникновения и сделал все, чтобы американское обвинение в целом и он лично в частности заняли бы исключительное место в процессе, получив в перспективе все главные дивиденды.
Джексон родился 13 февраля 1892 года в пенсильванском городке Спринг-Крик-Тоуншип в графстве Уоррен. Вскоре его семья переехала в Фрюсбург, штат Нью-Йорк, где он учился в местной школе. Карьеру юриста он выбрал еще в школе и в 18 лет уже поступил в юридическую контору помощником юриста в Джеймстауне (одним из партнеров конторы был его дядя Фрэнк Мотт). Здесь он проработал три года, причем один учебный год (1911/12) посещал занятия в Олбанской юридической школе – ее он не окончил и как такового юридического образования не получил, кстати, он стал последним в истории членом Верховного суда США без профильного образования. В 1913 году, получив сертификат об окончании юридической школы и как прошедший стажировку у «авторитетного юриста», Джексон был принят в коллегию адвокатов и основал собственную адвокатскую практику в Джеймстауне. В 1916 году он обзавелся семьей, его избранницей стала уроженка Олбани Ирен Элис Герхардт – происходившая из семьи немецких эмигрантов. В 1917 году Джексон поступил в ведущую юридическую контору Буффало
Однако не это определило его дальнейший головокружительный взлет – мало ли в Америке успешных адвокатов! Уже с 1916-го он стал активно работать в Демократической партии, стал членом партийного комитета штата. Ему посчастливилось поступить на службу в муниципальный совет Джеймстауна (штат Нью-Йорк), где он познакомился и сблизился с тогдашним губернатором штата Франклином Делано Рузвельтом. С тех самых пор Рузвельт постоянно тянул за собой амбициозного юриста. В 1930 году он был назначен членом Нью-Йоркской государственной комиссии по расследованиям при администрации юстиции. Во время предвыборной кампании Рузвельта Джексон возглавлял организацию «Юристы-демократы за Рузвельта».
После избрания Рузвельта президентом США Джексон в феврале 1934 года, как «пользующийся доверием президента» человек, был включен в Генеральный совет Бюро внутренних сборов Департамента казначейства США помощником главного юрисконсульта, где ему были подчинены почти 300 человек, занимавшиеся вопросами апелляций на начисленные налоги. 26 февраля 1936 года он был переведен в Департамент юстиции США помощником генерального прокурора Соединенных Штатов, при этом он возглавил Налоговое, а 21 января 1937-го – Антимонопольное управление Департамента юстиции. Таким образом, с 1937 года Джексон занимался преимущественно антитрестовским законодательством – что было крайне важно для Рузвельта и его «нового курса»: понятно, что президент мог доверить это направление работы только тому, кому полностью доверял. 5 марта 1938 года Джексон стал генеральным солистером, а 18 января 1940-го сменил Френка Мэрфи на посту генерального прокурора (который одновременно возглавлял и Департамент юстиции США). Его не без оснований называли «главным юристом Рузвельта».
Преемником Джексона на посту генерального прокурора по иронии судьбы стал 26 августа 1941 года Биддл – тот самый, который на процессе был членом Трибунала. Джексон же еще 11 июля 1941-го получил очень почетный и престижный пост судьи Верховного суда США. Теоретически именно Джексон, являвшийся, по общему мнению, «одним из самых авторитетных судей своего времени», должен был занять место Биддла, а тот стать главным обвинителем. Но на этом процессе роль обвинителя была на порядок выигрышнее, чем роль судьи, и она досталась ставленнику Рузвельта Джексону (хотя назначение подписал уже преемник Рузвельта – Гарри Трумэн, в целом не очень-то любивший ставленников своего бывшего шефа). В 1945 году Джексон, в ранге главного советника США по преследованию нацистских военных преступников, был представителем США на конференции в Лондоне, где вырабатывались Устав и основополагающие принципы будущего процесса, он принимал самое активное участие в составлении «Лондонской хартии».
После процесса Джексон вернулся к своим обязанностям члена Верховного суда – эта должность считается пожизненной, и член Верховного суда может быть уволен в отставку лишь по собственному желанию. Джексон подобного желания не изъявил и умер от сердечного приступа «при исполнении» в Вашингтоне 9 октября 1954 года. В конце лишь напомним, что в вышедшем в США в 2000 году фильме TNT «Нюрнберг», где роль Джексона раздута до неимоверных размеров (смотря фильм, даже удивляешься – а что вообще все остальные делали в Нюрнберге?); а сыграл его Алек Болдуин.
Первым в списке заместителей главного обвинителя от США значился полковник Роберт («Боб») Джерард СТОРИ-старший (Storey Sr.)[25]. Он был, наверное, самым высокопрофессиональным юристом американской делегации, который реально специализировался на международном праве и международных делах. Причем во всей его деятельности красной нитью проходила идея верховенства закона: Стори с колоссальным упорством всю жизнь выступал за этот принцип – как в США, так и на международной арене. Являясь шефом отдела документации американской делегации, он внес огромный вклад в подготовку процесса, во многом именно благодаря Стори Нюрнбергский процесс стал тем, чем стал, и представленные на нем доказательства до сих пор остаются несомненными фактами.
Стори родился 4 декабря 1893 года в семье врача в небольшом техасском городке Гринвилле – центре графства Хант в 72 км от Далласа. Он получил вполне достойное высшее юридическое образование: вернее, сначала он начал изучать медицину в Техасском университете в Далласе, но затем переключился на юриспруденцию, а позже получил профессиональное образование в Южном методистском университете. Завершив учебу, в 1914 году, он начал карьеру практикующего юриста в небольшом городишке Труп в Восточном Техасе. В 1917 году Стори получил должность помощника окружного прокурора, но вскоре оставил работу и поступил в Армию США – шла Первая мировая война. Правда, в Европу он не попал, а тянул лямку в береговой артиллерии. Но как бы то ни было, Столи был демобилизован в звании 1-го лейтенанта и в 1918-м открыл юридическую практику в значительно более крупном Тайлере, а в 1921 году занял пост помощника генерального прокурора Техаса. В этой должности он прослужил 3 года, а в 1923 году, наработав необходимые связи в прокуратуре и суде, уволился и обратился к значительно более прибыльной частной адвокатской практике, возглавив со временем далласскую контору
После вступления США во Вторую мировую войну, в декабре 1941 года, Стори был командирован в Великобританию по линии Американской ассоциации юристов, в апреле следующего года был зачислен в Воздушный корпус Армии США в звании майора и довольно скоро был произведен в полковники. Конечно, Стори не летал, тем более что вскоре он был назначен старшим офицером разведки в штабе 15-й воздушной армии (дислоцированном в Казерте, Италия). Он занимался, в т. ч., правовыми вопросами, прежде всего военными преступлениями, совершаемыми нацистами против американских летчиков – в этом качестве он бывал также и на Балканах.
К работе над сбором документов о преступлениях нацистов Стори, которого как раз перевели в Орландо (Флорида) в Школу старших офицеров разведки ВВС, привлек лично Джексон, который обратился к нему с подобной просьбой. Тот согласился и был назначен «исполнительным адвокатом при судье Верховного суда», а фактически возглавил отдел документации американского обвинения. Полковнику (стоит отметить, что Стори во время процесса уже не состоял на военной службе, а был в запасе) и его подчиненным пришлось перелопатить в буквальном смысле слова горы документов, в различных американских статьях можно встретить цифру: им удалось выявить 3000 тонн доказательств совершения нацистами военных преступлений и других зверств. В отличие от многих членов национальных делегаций, Стори был абсолютно неполитической фигурой – его делом была подготовка документов. Поэтому и награда за «доблестный труд» не заставила себя ждать – от Гарри Трумэна от получил медаль Свободы, а от правительства Франции – орден Почетного легиона.
Участвовать в судебном процессе в Токио против японских военных преступников Стори отказался и в 1947 году вернулся в Даллас, где получил степень почетного доктора юриспруденции Техасского христианского университета и занял пост декана Правовой школы Денмэна Южного методистского университета и выступил основателем Юго-Западного юридического фонда (ныне Центр американского и международного права). Он оставался деканом четверть века – до 1972 года, причем продолжал участвовать в работе различных юридических ассоциаций и в 1952–1953 годах был даже недолго президентом Американской ассоциации адвокатов. Свое кредо, которому он был верен всю жизнь, Роберт Стори сформулировал в книге воспоминаний «Страшный суд: от Перл-Харбора до Нюрнберга»[26]: «Один из величайших уроков эпохи Гитлера заключается в том, что странам необходимо предоставить альтернативу войне. […] Война как решение споров должна уйти в прошлое, иначе сама цивилизация может погибнуть. Действительно, перед человечеством не стоит более серьезной проблемы».
Стори скончался 16 января 1981 года в возрасте 87 лет.
Казалось бы, на вопрос «Кто был наиболее яркой личностью в американском обвинении?» не вызовет затруднений – Роберт Джексон. Но на самом деле ответ не столь однозначен. Во многом главного обвинителя затмевал значительно более харизматичный, более красноречивый, более сметливый Томас Джозеф ДОДД (Dodd). Он был одним из заместителей (но фактически первым, главным, если не сказать единственным реальным) главного обвинителя. На процессе он работал чрезвычайно активно: провел большое количество перекрестных допросов, составлял обвинительные заключения, представлял на суде доказательства, включая киноматериалы, и т. д.
Додд родился 15 мая 1907 года в Норвиче, в графстве Нью-Лондон (штат Коннектикут) в состоятельной семье ирландского происхождения, его отец был преуспевающим строительным подрядчиком. Образование он получил в подготовительной школе колледжа Святого Ансельма в Гоффстауне, Провиденс-колледже – частном католическом университете в Провиденсе (Род-Айленд) – и, наконец, в 1933 году он завершил юридическое образование, окончив Йельскую школу права (YLS) частного Йельского университета в Нью-Хейвене (Коннектикут). С молодых лет у него сложилась прекрасная репутация: правоверный католик, прекрасный семьянин и многодетный отец – в браке с Грейс Мерфи у супругов родилось шестеро детей.
Свою карьеру в 1933 году он начал… специальным агентом ФБР, но уже в 1935-м возглавил занимавшееся обеспечением работой и помощь в образовании молодым американцам (16–25 лет) Национальную администрацию по делам молодежи – ему самому было всего 28 лет. Наконец, в 1938 году молодой ирландец был назначен помощником генерального атторнея США и оставался на этом посту до конца Второй мировой войны. Сменялись генеральные прокуроры, но Додда ценили все – активный, исполнительный, умный и т. д. сотрудник нравился всем, в т. ч. и генеральным атторнеям Роберту Джексону и Фрэнсису Биддлу… Додду довелось поучаствовать во многих громких делах: он расследовал действия Ку-клукс-клана, дело о создании нацистской шпионской сети и др. Его имя постепенно стало мелькать на страницах американской прессы.
Назначение в Нюрнберг было вполне логичным – фактически он исполнял все те же обязанности помощника генерального атторнея. Причем Додд как всегда был очень активен, он даже активно вмешался в вопрос выбора места проведения процесса (он, кстати, выступал не за Нюрнберг, а за лучше сохранившийся Гейдельберг). На процессе он требовал осуждения большинства обвиняемых, а также признания преступными всех шести нацистских организаций, против которых были выдвинуты обвинения. В конце концов Додд стал первым помощником, доверенным лицом и фактическим заместителем Джексона, причем одновременно он официально занимал пост заместителя председателя Наблюдательного совета, а затем именно ему Джексон летом 1946-го передал должность исполнительного юрисконсульта Управления США по уголовному преследованию преступников, когда решил вернуться в США. Додд оставался в Нюрнберге дольше всех – только в октябре 1946-го он вернулся на родину.
Сложно сказать, когда Томас Додд решил серьезно заняться политической карьерой, но создается впечатление, что эти идеи теснились у него в голове с момента окончания учебы – он всегда стремился к публичности, а опыт Нюрнберга показал, что у него есть все качества, необходимые политику, – красноречие, харизма, решительность и т. д., и т. п. При подобной перспективе возвращаться в прокуратуру смысла не имело, а наоборот, для политической карьеры больше подходил статус независимого радетеля за благо народное, т. е. практикующего адвоката. Чем с 1947 года Додд и занимался в родном Коннектикуте, в городе Хартфорд. Одновременно он активизировал свое участие в деятельности, естественно, Демократической партии и осенью 1952 года был избран в Палату представителей от 1-го округа Коннектикута и 3 января 1953 года приступил к своим обязанностям в Капитолии. Здесь он провел два срока, а в 1956-м решил повысить ставки и избраться в Сенат США, однако проиграл республиканцу Прескотту Бушу, между прочим, отцу будущего президента Джорджа Буша-старшего.
Небольшой перерыв в карьере парламентария Додд использовал, чтобы улучшить свое финансовое положение. За 50 тысяч долларов в год (по тем временам очень приличные деньги) он согласился лоббировать интересы недавно захватившего в Гватемале власть полковника Карлоса Кастильо Армаса. Отметим, что, еще будучи депутатом, он провел в 1956-м поправку о предоставлении новоявленному диктатору помощи в размере 15 миллионов долларов – так что свои 150–200 тысяч он заработал. (Впрочем, полковнику Кастильо это не особо помогло, поскольку в июле 1957-го его застрелил сержант дворцовой охраны…)
Осенью 1958 года со второй попытки Додду все же удалось избраться в Сенат от Коннектикута (и 3 января 1959 года приступил к своим обязанностям), а затем и переизбрался в 1964-м на второй срок. Он возглавил Сенатский подкомитет по делам несовершеннолетних и выступал за усиление контроля за оборотом оружия, за запрещение ЛСД, а также за немедленный арест Мартина Лютера Кинга. В общем – принципиальный сенатор. Но вот незадача – в 1967-м Додд был пойман за руку: он украл у фирмы, с которой сотрудничал, деньги и растратил их на собственные нужды – это был только один факт, остальные доказать не удалось, но, как писала пресса, им одним дело явно не ограничилось. Кроме того, злые языки постоянно намекали, что сенатор имеет сильную алкогольную зависимость – ну какой ирландец не любит виски! В общем, Сенатский комитет по этике осудил действия Додда, а демократы на выборы 1970 года его уже не выдвинули. Томас Додд попытался выступить как независимый кандидат, но вполне закономерно проиграл. Удары судьбы подорвали здоровье Додда, и он умер 24 мая 1971 года в Олд-Лайме (Коннектикут) в возрасте 64 лет.
В отличие от своих коллег заместитель главного обвинителя Сидни Шеррилл ОЛДЕРМЕН (Alderman) был в целом проходной фигурой и какой-либо важной роли ни до процесса, ни во время него, ни после не играл. Он как работал в частных фирмах, так после процесса и продолжил. Он родился 28 ноября 1892 года в Гринсборо, графство Гилфорд (штат Северная Каролина). Олдерман окончил довольно престижный Тринити-колледж (который в 1924 году был преобразован в Дьюкский университет) – частный исследовательский университет в городе Дарем (Северная Каролина), затем юридическую школу, даже успел некоторое время попроповедовать. Затем была военная служба, Первая мировая война, возвращение в Северную Каролину, открытие юридической практики. Большую часть своей юридической карьеры он провел в
Если Роберт Джексон был главным обвинителем на «Большом Нюрнберге», где являлся лишь «одним из четырех», то его заместитель бригадный генерал Телфорд ТЕЙЛОР (Taylor) выступал обвинителем на двенадцати «Малых Нюрнбергах» – процессах Американского военного трибунала над различными категориями нацистских военных преступников, проходивших все в том же историческом зале, что и МВТ. Причем на них Тейлор в обвинении был главным, совсем главным – поскольку обвинение было исключительно американским. Кроме того, невозможно без уважения относиться к его позиции, занятой по отношению к Вьетнамской войне…
Тейлор родился 24 февраля 1908 года в Скенектади, в одноименном графстве штата Нью-Йорк. Образование он получил в частном гуманитарном колледже Уильямса (в Уильямстауне, штат Массачусетс) и в Гарвардской школе права (HLS) Гарвардского университета в Кембридже (все тот же Массачусетс) и в 1932 году получил звание доктора права. С самого начала своей юридической карьеры Тейлор связал свою жизнь с государственной службой, и после нескольких лет стажировки, в 1935 году, был назначен юрисконсультом (юридическим советником) подкомитета Сенатского комитета по межгосударственной торговле. (Здесь он, кстати, познакомился с Гарри Трумэном, который был членом этого подкомитета.) С 1940 года он служил главным юрисконсультом – начальником юридической службы Федеральной комиссии по связи (FCC). Вполне закономерно, что во время Второй мировой войны, 5 октября 1942 года, Тейлор был зачислен на военную службу, получил сразу звание майора и по линии армейской разведки направлен в Англию. Он возглавил группу американских специалистов в Блетчли-парке – теперь он занимался анализом информации, полученной из перехваченных англичанами немецких сообщений с помощью ULTRA. Таким образом, он оказался причастным к, наверное, главной тайне разведок Союзников в той войне.
Показав себя хорошим аналитиком и организатором, Тейлор быстро рос в чинах: в 1944 году он был произведен в полковники и прикомандирован к Роберту Джексону, став его помощником по разработке Устава Международного военного трибунала. Он показал себя «крепким специалистом», однако в целом его действия нельзя назвать удачными: ему было поручено готовить и поддерживать обвинения против Генерального штаба и Верховного командования вермахта – их предлагалось признать преступными организациями. Он сделал все возможное, но по результатам обсуждения Трибунал – под достаточно надуманным предлогом – таковыми их не признал. Возможно, с этим связаны в целом критические отзывы Тейлора о Нюрнбергском процессе и негативная реакция, которая просматривается и в его мемуарах «Анатомия Нюрнбергского процесса»[27], вышедших в 1992 году. При всем этом он всегда признавал огромное значение процесса, как минимум потому, что на нем были определены правовые основы преступлений против мира и человечности.
Изначально предполагалось, что международных процессов будет целая серия. Когда стало ясно, что бывшие союзники по Антигитлеровской коалиции уже ни о чем не договорятся, США решили проводить дальнейшие процессы самостоятельно. Причем обвинение должно было сохраниться: т. е. Джексон и его сотрудники, накопившие огромный опыт и колоссальное количество материала, должны были продолжить работу в Германии, не останавливаясь только на суде над главными военными преступниками. Однако Джексон посчитал, что «Большого Нюрнберга» с него вполне достаточно и все какие можно политические дивиденды он уже получил и необходимости его дальнейшего пребывания в Германии нет. Можно было возвращаться на родину и пожинать плоды успешной карьеры. Может быть, причины были и другие, более прозаические, но как бы то ни было, Джексон убыл в США, оставив американское обвинение накануне «Малых Нюрнбергов» без руководителя. Его преемником 17 октября 1946 года был выбран как раз получивший звание бригадного генерала Армии США Телфорд Тейлор – с одной стороны, он был военным, т. е. не мог, как тот же Додд, отказаться, с другой – он явно стремился продолжить свою деятельность в Германии. Так Тейлор оказался в роли главного обвинителя на всех двенадцати «последующих Нюрнбергских процессах» Американского военного трибунала. На них вывели 185 обвиняемых, из которых 142 были признаны виновными. Приговоры были довольно суровыми: 24 человека приговорены к смертной казни, 20 – к пожизненному заключению, 98 – к различным (довольно приличным – до 25 лет) срокам заключения. Но все это было лишь на бумаге: казнили всего 12 человек, а начиная с 1951 года приговоры начали массово смягчаться, и вскоре в тюрьмах уже никого не осталось.
После окончания работы в Германии Тейлор вернулся в США, вышел в отставку с военной службы и открыл в Нью-Йорке собственную юридическую практику. При этом занимал довольно активную позицию, крайне резко выступая, в частности, против маккартизма и с критикой действий США во Вьетнаме. Так он выступил за судебное преследование американских летчиков, участвовавших в бомбардировках Северного Вьетнама. Его книга «Нюрнберг и Вьетнам: американская трагедия»[28], вышедшая в 1970 году, имела успех. В ней он, основываясь на собственном опыте, утверждал, что по стандартам Нюрнбергского процесса действия США во Вьетнаме и Камбодже столь же преступны, как и действия нацистов во время Второй мировой войны.
В 1962 году Тейлор стал профессором Колумбийского университета, позже также профессором права в Нэше, приглашенным профессором Гарвардской и Йельской юридических школ, был избран членом Американской академии искусств и наук (в 1966 году). С 1976 года Тейлор преподавал в Школе права Бенджамина Н. Кардозо Университета Йешива в Нью-Йорке и только в 1994 году вышел на пенсию.
Он умер 23 мая 1998 года от последствий инсульта в госпитале Святого Луки – Рузвельта на Манхэттене, ему было 90 лет.
Начальником Следственной части американского обвинения был еще один заместитель главного обвинителя – полковник Джон – «Джек» – Харлан ЭЙМЕН (Amen). Он руководил проведением следствия, допросами подсудимых и свидетелей, фиксацией их слов прежде всего не в зале Высокого суда во время собственно слушаний, а в тюрьме Дворца юстиции вне судебных заседаний.
Он родился 15 сентября 1898 года в Эксетере, штат Нью-Гэмпшир в семье известного педагога Харлана Пейджа Эймена (1853–1913), директора независимой частной старшей мужской школы Академии Филлипса в Экзетере. Естественно, он окончил ту самую Академию Филлипса, затем – в 1919-м – Принстонский университет, а в 1919–1923 годах продолжил образование в Гарвардской юридической школе Гарвардского университета в Кембридже (штат Массачусетс).
Эймен сделал довольно впечатляющую и успешную юридическую карьеру: в 1923 году он поступил в коллегию адвокатов Нью-Йорка и принят на работу юристом в одну из крупнейших нью-йоркских юридических компаний
Широкую известность в США он получил после того, как 26 октября 1938 года был назначен специальным прокурором по расследованиям коррупции среди чиновников в Бруклине (в т. ч. полицейских). Его деятельность в расследовании противоправных действий полицейских привела к массовым увольнениям, а участие в следствии по делу еврейско-итальянской мафии (пресса окрестила его делом «Корпорации убийц») – к росту его популярности. После начала Второй мировой войны Эймен был зачислен 2-м лейтенантом в Резервный летный корпус морской пехоты США. Поскольку реально служил он в американской военной разведке, то в чинах он рос стремительно: в 1942 году Эймен стал подполковником, а в 1944-м – уже полковником.
После Нюрнберга Эймен вернулся в США, где вместе со своим бывшим помощником в прокуратуре Германом Л. Вейсманом (1904–1999) основал в Нью-Йорке юридическую фирму
Эймен скончался в госпитале Святого Луки – Рузвельта на Манхэттене 10 марта 1960 года в возрасте 61 года.
Наконец, последним с списке заместителей главного обвинителя от США значится Ральф Герхард АЛЬБРЕХТ (Albrecht). На процессе он участвовал в сборе доказательств против нацистских лидеров, таких как Герман Геринг и Альберт Шпеер. Он происходил из семьи немецких эмигрантов и родился 11 августа 1896 года в Джерси-Сити, в графстве Хадмон (штат Нью-Джерси). Юридическое образование он получил в Пенсильванском университете, где в 1919 году ему было присвоено звание бакалавра права, а в 1923-м он получил звание доктора права в Гарвардском университете в Кембридже (Массачусетс). В следующем году он стал полноправным членом Коллегии адвокатов штата Нью-Йорк и начал свою юридическую карьеру, став успешным адвокатом с конторой на Манхэттене. В 1927 году начал стажировку при Верховном суде США. В течение 15 лет – с 1924 по 1939 год – он успешно выступал на целом ряде судебных процессов, в т. ч. и имевших международный резонанс (как то взрыв немецкими шпионами склада боеприпасов в июле 1916 года).
Во время Второй мировой войны Альбрехт был призван на военную службу и в 1941-м направлен в противолодочную разведку ВМС США, в его задачи входила подготовка и трансляция пропагандистских передач, ориентированных на командиров немецких подводных лодок. В 1945 году он был назначен заместителем директора Управления стратегических служб по расследованию военных преступлений и специальным помощником генерального атторнея США. С этого поста он вполне логично переместился в американскую делегацию в Нюрнберге. Позже его работа вновь оказалась связанной с Германией, и в 1950–1953 годах он работал по декартелизации крупных немецких корпораций в рамках выполнения решений Потсдамской конференции 1945 года. В Нью-Йорке он был старшим партнером юридической фирмы
Альбрехт умер 27 сентября 1985 года в доме престарелых в Уотертауне (штат Массачусетс), в возрасте 89 лет.
Помощников главного обвинителя от США было больше, чем в других делегациях, – 16 человек (например, в советской делегации таковых было 5, а во французской – 11). Им мы уделим несколько меньше внимания, чем заместителям, – все же они не играли столь важной роли на процессе. Хотя, надо признать, среди них были и действительно знаковые фигуры, да и случайных людей не было.
Первым в списке значится полковник Леонард «Энди» УИЛЕР-младший (Wheeler Jr.; 1901–1995). Как выходец из приличной семьи Уорчестера (штат Массачусетс), он окончил находившийся в этом же штате Гарвардский колледж, в 1922-м получил степень бакалавра права, а в 1925-м – еще и Гарвардскую юридическую школу одноименного университета. В 1929 году он поселился в Кембридже и начал успешную карьеру в бостонской влиятельной юридической фирме
Подполковник Уильям Х. БОЛДУИН (Baldwin; 1917–2005) был неприлично молод – на момент начала Нюрнбергского процесса ему было всего 28 лет. Он родился в семье юриста в Детройте (штат Мичиган), в 1938 году окончил Уильямс-колледж в Уильямстауне (Массачусетс), затем юридическую школу Мичиганского университета и в 1941 году получил там степень доктора права. В 1942 году Болдуин был призван в ВВС США, окончил офицерское училище и получил звание 2-го лейтенанта. В апреле 1945 года, уже будучи подполковником, он был назначен в составе американской делегации в Нюрнберге. Демобилизовавшись в 1946 году, Болдуин вернулся в Детройт, где сначала создал юридическую контору вместе с отцом, а затем стал партнером более крупной юридической фирма
Уроженец Вашингтона (штат Айова) подполковник Смит Уилдмен БРУКХАРТ-младший (Brookhart Jr.; 1906–1993) был сыном влиятельного сенатора-республиканца от Айовы Смита Брукхарта-старшего (1869–1944), прославившегося последовательной и яростной борьбой за сохранение «сухого закона». С 1920-х годов он работал у своего отца и одновременно учился в юридической школе Университета Джорджа Вашингтона. В 1930–1931 годах он служил в морской пехоте, а позже работал в Комиссии по ценным бумагам и биржам. Во время Второй мировой войны Брукхарт служил в армии, откуда и был откомандирован в американское обвинение. После процесса он вышел в отставку, причем получил очередное звание полковника резерва, в котором числился до 1960 года. В мирной жизни Брукхарт занимался частной юридической практикой в Вашингтоне, специализируясь на законодательстве по ценным бумагам, и в 1975-м вышел на пенсию. Он умер от сердечной недостаточности в больнице в Лейквуде (Колорадо).
В наши дни коммандер[29] Джеймс Бритт ДОНОВАН (Donovan; 1916–1970) известен среди людей, интересующихся историей США, возможно, даже больше, чем сам Роберт Джексон. Хотя эта известность связана совсем не с Нюрнбергским процессом, а с жизнью Донована, полной авантюр, тайных операций и скандалов. На процессе Донован представлял суду визуальные доказательства, в т. ч. документальный фильм «Нацистский план».
Он родился в нью-йоркском Бронксе в семье ирландского происхождения; его отец был успешным хирургом. Он окончил католическую школу Олл-Хэллоус, затем – Фордехэмский университет в Нью-Йорке, где в 1937 году получил степень бакалавра искусств. Отец настоял, чтобы Джеймс получил юридическое образование в престижной Гарвардской юридической школе в Кембридже (Массачусетс), хотя самого молодого человека, обладавшего явной авантюрной жилкой, тянуло к журналистике. Тем не менее в 1940 году он окончил учебу со степенью бакалавра права и начал свою карьеру адвоката в частной конторе.
Во время Второй мировой войны Донован поступил в ВМФ США, причем, как и большинство юристов, был направлен в аналитические подразделения разведывательной службы и довольно быстро достиг ранга коммандера. В 1942 году он стал первым помощником генерального юрисконсульта в Управлении научных исследований и разработок. В 1943 году он был переведен начальником юридической службы в Управление стратегических служб (УСС) – предшественника ЦРУ. По этой линии он был командирован в Нюрнберг. Фактически он стал представителем спецслужб США в американском обвинении. (вроде как ходили слухи, что он будет не помощником, а заместителем обвинителя). И Донован сразу же попытался – по старой традиции спецслужб – перетянуть одеяло на себя. Когда на процессе наметились проблемы из-за возможного организованного противодействия подсудимых, он начал пытаться за спиной суда и обвинения наладить контакты с кем-то из них. Роберт Джексон изначально был против – он считал, что Правосудие – это главное и любые сделки могут разрушить основы нового нарождавшегося международного права. Но Донован не слушал – еще в ноябре 1945 года он начал переговоры с адвокатом Шахта, обещая возможное оправдание в обмен на помощь. Джексон возмутился самоуправством своего помощника и запретил ему допрашивать свидетелей защиты. Донован в ответ резко раскритиковал действия американского обвинения и покинул Нюрнберг.
Вскоре после выхода в отставку Донован, явно использовав свои связи в спецслужбах, основал в 1950-м процветающее, специализировавшееся на страховых делах юридическое агентство
Еще один уроженец Массачусетса (Беверли, графство Эссекс) – майор Фрэнк Брауэр УОЛЛИС (Wallis; 1903–1982). Образование получил в Дартмутском колледже, который с отличием окончил в 1925 году, а также уже неоднократно упоминавшуюся Гарвардскую юридическую школу в Кембридже. Получив диплом в 1928 году, он поступил в известную бостонскую юридическую фирму
Майор Уильям Фрэнсис УОЛШ (Walsh) был в числе тех помощников главного обвинителя, кто занимался подготовкой и представлением доказательств преступлений нацистского режима против евреев (в 1945–1946 годах еще не было слов «геноцид» и «Холокост»). На его долю пришлась демонстрация доказательства использования газвагенов на оккупированных частях Советского Союза и др. Также он представлял альбом-отчет (52 фотографии) группенфюрера СС Юргена Штропа о подавлении восстания в Варшавском гетто в 1943 году.
Майор Уоррен Ф. ФАРР (Farr) впервые появился на процессе только 19 декабря 1945 года, когда представлял суду доказательства преступной деятельности СС – нацистских Охранных отрядов. Более себя он ничем не проявил.
Ньюйоркцу капитану Сэмюелу «Сэму» ХАРРИСУ (Harris; 1912–1980) на момент начала Нюрнбергского процесса было всего 33 года. Он запомнился прежде всего своим началом выступления. Когда высокий, стройный офицер подошел к микрофону и сказал: «Звук, который вы слышите, – это дрожат мои колени. Они не дрожали так с того дня, как я предложил своей супруге выйти за меня замуж». Соблюдая приличия, члены британской делегации улыбнулись, русские удивленно пожали плечами… После процесса и демобилизации Сэм Харрис сделал успешную карьеру и дослужился до поста исполнительного директора и исполняющего обязанности председателя правления крупной коммуникационной корпорации
В отечественных документах фамилию этого помощника главного обвинителя пишут как Шпрехер. Возможно, это и правильно – скорее всего, его предки приехали в США из Германии, однако он был природным американцем, и следовательно, писать по-русски его надо: капитан Дрексель Андреас СПРЕЧЕР (Sprecher; 1913–2006). На процессе он представлял доказательства против Бальдура фон Шираха и Ганса Фриче. Этот уроженец деревушки Индепенденс (штат Висконсин) провел довольно бурную молодость: работал на ферме, ездил на Аляску, а летом 1930 года совершил поездку по Европе, включая и Германию. Одновременно он учился в протестантском колледже в Иллинойсе и Висконсинском университете. На последнем курсе – в 1933 году – он написал курсовую работу по экономике немецкого фашизма, только-только пришедшего к власти. Полтора года он проучился в Лондонской школе экономики и в 1935-м вновь съездил в Германию. Наконец, он окончил Гарвардскую юридическую школу и приступил к работе в Национальном совете по трудовым отношениям. В армии Спречер оказался в июне 1942 года, когда его в звании сержанта отправили в Англию, в Департамент генерального инспектора. Он выполнял различные задания по расследованию, например, нарушений при обращении с пленными, а в 1944-м был переведен в Управление стратегических служб (УСС) и приступил к тренировкам диверсантов, которые позже были заброшены в Германию.
Тому, что он оказался в Нюрнберге, Спречер обязан только своей напористости: узнав, что готовится этот процесс, он взял отпуск и отправился в Вашингтон с просьбой вернуть его на службу в УСС и откомандировать в Нюрнберг. Так и получилось. После «Большого Нюрнберга» Спречер остался в Германии и в 1946–1949 годах участвовал в последующих процессах американского военного трибунала (например, процессе по делу
Среди помощников главного обвинителя от США двое были однофамильцами: уже упоминавшийся Сэм Харрис и лейтенант-коммандер[31] Уитни Робсон ХАРРИС (Harris; 1912–2010), причем в отечественных источниках первого почему-то постоянно писали Гаррисом, а второго – Харрисом, видимо, чтобы не путать… В Нюрнберге Харрис готовил и представлял доказательства вины Эрнста Кальтенбруннера, провел несколько допросов, в т. ч. коменданта Освенцима Рудольфа Хёсса. Уроженец Сиэтла и сын успешного автодилера, Харрис поступил в Вашингтонский университет, откуда перевелся в Беркли, в Калифорнийский университет, где и благополучно завершил юридическое образование. Во время Второй мировой войны он служил в юридической службе ВМФ США, а затем отправлен в Нюрнберг. Позже он посвятил свою жизнь международному праву и охране окружающей среды. В знак признания его заслуг в феврале 2002 года Институт глобальных правовых исследований Юридической школы Вашингтонского университета был переименован в Институт мирового права Уитни Р. Харриса. Бывший помощник обвинителя скончался от рака в своем доме в Фронтенаке (штат Миссури) в возрасте 97 лет.
На Нюрнбергском процессе помощник главного обвинителя лейтенант Томас Фрэнсис ЛАМБЕРТ-младший (Lambert Jr.; 1914–1999) участвовал в подготовке обвинения и доказательств против НСДАП как преступной организации, а также против Мартина Бормана. Ламберт получил степень бакалавра права в Оксфордском университете, затем учился в Йельской юридической школе и в 1940 году – в возрасте всего 26 лет – стал деканом юридического колледжа Стетсонского университета в Санкт-Петербурге (штат Флорида). К 1945-му он был для своего возраста достаточно известным юристом. Когда началась подготовка Нюрнбергского процесса, Роберт Джексон лично обратился к Ламберту с предложением стать его помощником на процессе. В 1955 году он возглавил юридический журнал Национальной ассоциации поверенных по вопросам компенсации заявителей (NACCA; ныне – Американская ассоциация правосудия; AAJ) и руководил им более 40 лет. Во многом именно благодаря его деятельности эта некоммерческая правозащитная и лоббистская организация превратилась в одного из самых влиятельных политических союзников Демократической партии. С 1963 года Ламберт преподавал в Юридической школе Бостонского университета, а затем в течение 27 лет – с 1972 года – был профессором и заведующим кафедрой Юридической школы Саффолкского университета в Бостоне.
Семья лейтенанта Генри Вольпи АТЕРТОНА (Atherton; 1911–1967) была очень состоятельной и пользовалась в Бостоне большим влиянием и уважением. Его прямой предок – один из первых поселенцев Новой Англии ланкаширец Джеймс Атертон, который появился в Массачусетсе в 1630-х годах и стал одним из основателей на этой земле нового города, который назвал Ланкастером. Отец Генри – Перси Атертон (1877–1940) – был известным юристом, владельцем юридической конторы, специализировавшейся на ведении делах в федеральных судах. Карьера Генри была предсказуемой – Гарвардский университет, Гарвардская юридическая школа в Кембридже (Массачусетс). В 1932 году 21-летнего молодого специалиста отец пристроил в качестве юриста к федеральному судье Окружного суда США по Массачусетскому округу Хью МакЛеллану. Когда последний вышел в отставку в сентябре 1941-го, Атертон перебрался во влиятельную бостонскую юридическую фирму
Лейтенант Брэйди Оливер БРАЙСОН (Bryson; 1915–2006) был самым молодым из помощников главного обвинителя от США, выступавших перед Международным военным трибуналом. В январе 1946 года он представил доказательства обвинения против Ялмара Шахта; дело было очень трудное, а вот особого опыта у Брайсона не было… Хотя он родился в Овертоне (штат Невада), но бо́льшую часть жизни провел в Мэриленде, куда его семья переехала в 1920-м. Он окончил колледж Западного Мэриленда в 1935 году со степенью бакалавра, а юридическое образование получил в Юридической школе Колумбийского университета и в 1938-м начал карьеру адвоката по налоговому праву в Вашингтоне. Он состоял в резерве ВМФ США и в 1944 году был зачислен на действительную военную службу и направлен в отдел разведки ВМФ в Вашингтоне, занимавшийся взломом советских кодов, в связи с чем неплохо изучил русский. Весной 1945 года выяснилось, что он – единственный сотрудник морской разведки, говорящий по-русски, в этом качестве ему предложили отправиться в Нюрнберг или Токио, чтобы взять там на себя связь с советской делегацией. Брайсон выбрал Германию. Правда, вскоре выяснилось, что особо активных связей с советским обвинением не будет, и Брайсона задействовали уже по его прямым обязанностям помощника обвинителя и поручили готовить доказательства о преступлениях против евреев.
Поскольку Брайсон изначально подписал договор на пребывание в Нюрнберге в течение полугода, в марте 1946 года он был демобилизован и уехал на родину. В 1947 году он переехал в Нью-Йорк и стал младшим партнером юридической фирмы
Лейтенант (младшего ранга) Бернард Дэвид МЕЛЬЦЕР (Meltzer; 1914–2007) возглавлял группу юристов, которая собирала доказательства против тех, кто финансировал нацистов, а также тех, кто нес ответственность за разграбление оккупированных территорий, за депортацию и принудительный труд миллионов рабочих. Кроме того, он представлял обвинение против Вальтера Функа, а также по делу о концентрационных лагерях. Он родился в Филадельфии в еврейской семье эмигрантов из Российской империи Юлия и Розы Мельцер. Образование он получил в Темпльском и Чикагском университетах, в 1935 году стал бакалавром. В 1937 году он окончил Юридическую школу Чикагского университета, а в 1938-м – Гарвардскую юридическую школу. В 1938 году он получил назначение в отдел главного юрисконсульта Комиссии по ценным бумагам и биржам. В 1940-м Мельцер поступил в чикагскую юридическую фирму
В 1941–1943 годах Мельцер был специальным помощником помощника госсекретаря Дина Ачесона и исполнял обязанности начальника отдела контроля иностранных фондов; он участвовал в разработке соглашений о ленд-лизе, а после вступления США в войну подал прошение о зачислении в армию (получил отказ из-за плохого зрения). В 1943 году Мельцер был зачислен в ВМФ лейтенантом и направлен в Управление стратегических служб (УСС). После окончания процесса Мельцер уже осенью 1946 года начал преподавательскую деятельность в качестве лектора Юридической школы Чикагского университета, в 1947 году он стал профессором (а в 1980-м заслуженным профессором) и вскоре получил известность как ведущий ученый в области трудового права, заслужив как ученый-правовед международное признание. В 1985 году он вышел на пенсию. Умер Мельцер в Чикаго (Иллинойс) в возрасте 92 лет.
Парадокс ситуации заключался в том, что один из помощников главного обвинителя от США не был американцем, совсем наоборот – он до 1935 года был гражданином Германии! В Нюрнберге он представлял обвинения против Германа Геринга и Вильгельма Фрика. Родившийся в баденском Фрейбурге-в-Брейсгау Роберт Макс Василий КЕМПНЕР (
Вскоре после прихода нацистов к власти Кемпнер в январе 1933 года был уволен с госслужбы за «политическую ненадежность и еврейство». Затем его арестовали, однако дело получило международный резонанс, и его были вынуждены освободить – впереди была Олимпиада, и Гитлер пока что оглядывался на Запад. Получив свободу, Кемпнер в 1935-м бежал из страны, сначала в Италию, а в сентябре 1939-го – в США. Он стал советником Администрации президента, занимался в Пенсильванском университете исследованием европейских диктатур, а также часто привлекался Департаментом юстиции и другими конторами для консультаций по немецкому вопросу. В 1943 году его включили в состав Комиссии Объединенных наций по военным преступлениям. В 1945 году его опыт, знания Германии и немецкой судебной системы грех было не использовать, и он был включен в состав американской делегации. Ему поручили самое сложное направление работы – он возглавлял секцию опровержения аргументов защиты, а также группу, отвечавшую за прогнозирование стратегии защиты и за подготовку перекрестных допросов.
Кемпнер также выступал в качестве заместителя главного обвинителя на процессе американского военного трибунала по Вильгельмштрассе. В марте 1947 года именно ему удалось обнаружить знаменитый Ванзейский протокол, где шла речь об «окончательном решении еврейского вопроса». После окончания процессов Кемпнер остался в Германии и в 1951 году открыл адвокатскую практику во Франкфурте-на-Майне, однако ему пришлось жить то в Германии, то в США, поскольку он занимался в основном вопросами реституции и представлял интересы евреев, пострадавших от нацистов. Также в 1961 году он был в качестве свидетеля-эксперта привлечен к процессу против Адольфа Эйхмана в Иерусалиме. Несколько неприятный осадок остался от того факта, что Кемпнер присвоил и перевез в США тысячи страниц документов, которые использовались американским обвинением – так, после его смерти именно у его наследников были обнаружены украденные им дневники Альфреда Розенберга… Кемпнер скончался в Кёнигштейне-в-Таунусе (Гессен) в возрасте 93 лет.
Последним в списке помощников главного обвинителя от США значился Уолтер Вольф БРУДНО (
Очень колоритной личностью был главный обвинитель от Великобритании Хартли Уильям ШОУКРОСС (Shawcross). Интерес вызывает уже то, что будущий главный обвинитель руководителей Германии родился именно в этой стране – в Гиссене, который в то время находился на территории Великого герцогства Гессенского. Это произошло 4 февраля 1902 года, в это время его отец – Джон Шоукросс (1871–1966) – преподавал английский язык в местном университете.
Сам Хартли получил довольно разностороннее образование – это и Далвичский колледж, и Лондонская школа экономики, и юридический факультет Женевского университета (причем на своем курсе он был первым) и получил награду 1-го класса от Почетного общества Грейс-Инн – одного из четырех юридических объединений Лондона. На заре своей адвокатской карьеры Шоукросс защищал интересы шахтовладельцев Гресфорда и в этом качестве упорно боролся за их интересы и против Союза горняков. В 1918 году Шоукросс сделал главный выбор в своей жизни, который и привел его на пост главного обвинителя – он вступил в Лейбористскую партию. Как уже упоминалось выше, консерваторы выборы 1945 года проиграли и поэтому все ведущие должности в британской «делегации» достались лейбористам.
В 1939 году Шоукросс стал королевским адвокатом. После начала Второй мировой войны он, сославшись на травму позвоночника, не пошел на фронт и был назначен председателем трибунала по делам иностранцев, ведущих враждебную деятельность. На этом посту Шоукросс должен был стать «британским Биддлом», но не стал – он всегда подчеркивал, что политика политикой, а закон – законом и трактовать его в зависимости от политической конъюнктуры очень большая ошибка. Затем он состоял заместителем комиссара Юго-Восточного района и комиссаром Северо-Западного района – это должности преимущественно административные. На выборах 5 июля 1945 года он был избран членом Палаты общин от Сент-Хеленса в Ланкашире (и оставался депутатом до мая 1958 года) и при дележе постов в правительстве 4 августа того же года получил должность генерального атторнея Его Величества Англии и Уэльса (примерно то же самое, что в других странах генеральный прокурор). В 1945 году Шоукросс стал рыцарем.
На процессе, однако, Шоукросс пришелся не к месту. Дело в том, что он считал, что приоритетом при рассмотрении дела должно стать международное право: «Горе побежденным. Пусть они расплачиваются за горечь поражения. Но не такова точка зрения британского правительства», – заявил он. Свою вступительную речь он зачитывал два дня – 26 и 27 июля 1946 года – и говорил о верховенстве закона. «Наступает момент, – заявил он, – когда человек должен отказаться отвечать перед своим лидером, если он также хочет отвечать перед своей совестью». Ему претил агрессивный стиль, который изначально избрали для себя его коллеги из американской, советской и французской делегаций. Но ситуация сложилась несколько по-другому, и, оказавшись не в своей тарелке, Шоукросс потерял интерес к процессу и фактически самоустранился (тем более, что в 1945–1948 годах он также являлся главным делегатом от Великобритании в ООН): на большинстве заседаний трибунала Великобританию представлял его заместитель Дэвид Максуэлл-Файф. Шоукросс появился в Нюрнберге только два раза – в т. ч. для того, чтобы зачитать обвинительное заключение. Это его выступление, по мнению очевидцев, стало одним из самых ярких на процессе.
По возвращении на родину после процесса Шоукросс стал главным организатором и обвинителем на процессах против британских коллаборационистов – «лорда Хау-Хау» (диктора немецкого радио Уильяма Джойса) и Джона Эмери (командира «Британского легиона» СС и сына британского министра колоний). Он обвинил их в государственной измене, притом что оба они к этому времени уже давно отказались от британского подданства и тем самым априори изменить своей «Великой Родине Англии» не могли, поскольку она по закону их родиной не являлась. Впрочем, поборника закона это совершенно не остановило – оба были приговорены к смертной казни. Шоукросс был прокурором на процессе физика-атомщика Клауса Фукса, который передал СССР ядерные секреты. Ему удалось заставить Фукса выдать властям своих «подельников» – супругов Розенберг, которые были позже казнены в США (Фукс получил 14 лет тюрьмы). Участвовал Шоукросс и в суде над одним из самых известных серийных убийц Великобритании – Джоном Джорджем Хейгом, причем ему удалось при минимальных уликах (практически при их отсутствии) добиться смертного приговора.
24 апреля 1951 года Шоукросс сделал свой последний шаг в политической карьере и совершенно неожиданно был назначен президентом Совета по торговле (т. е. министром торговли) Великобритании. Однако уже осенью 1951 года лейбористы выборы проиграли и Шоукросс вполне закономерно 26 октября свой пост потерял. Большинство в политических кругах, хорошо знавших прокурора, считали, что он ради своих амбиций немедленно перейдет в другой лагерь, к консерваторам, и даже получило широкое распространение его прозвище – сэр Шортли Флуркросс (
Через почти 12,5 лет после окончания процесса – 14 февраля 1959 года – бывший главный обвинитель на Нюрнбергском процессе удостоился титула пэра и стал 1-м бароном Шоукроссом из Фристона в графстве Сассекс (Baron Shawcross of Friston in the County of Sussex) и, таким образом, членом Палаты пэров. В 1961 году он был назначен председателем 2-й Королевской комиссии по прессе, а в 1967 году также стал одним из директоров
Он остался публичной фигурой: входил в советы директоров крупных концернов (в т. ч. EMI,
За свою бурную жизнь сэр Хартли был женат три раза: его первая супруга Альберта Розита Шиверс (они поженились в мае 1924 года) покончила с собой 30 декабря 1943 года; вторая жена – Джоан Винифред Мазер (свадьба состоялась 21 сентября 1944 года) погибла 26 января 1974 года, упав с лошади. Уже будучи 95-летним старцем, Шоукросс 18 апреля 1977 года женился на Сюзанне Монике Хуискамп. Последний брак сопровождался скандалом: родственники потребовали, чтобы бывший главный обвинитель прошел медицинское обследование и тесты. Результаты были однозначными: старину Хартли признали слабоумным. Но новобрачные уехали в Гибралтар и там зарегистрировали брак. От второго брака он имел троих детей, включая сына Уильяма Шоукросса, который стал писателем и историком – более известным, чем его отец.
Лорд Шоукросс скончался 10 июля 2003 года в возрасте 101 года в своем поместье в Коубиче (Восточный Сассекс) – на этот момент он был последним остававшимся в живых членов кабинета Клемента Эттли.
Как указывалось выше, фактически британское обвинение возглавлял честолюбивый, хотя и слишком сильно политизированный заместитель главного обвинителя Дэвид Патрик[34] МАКСУЭЛЛ-ФАЙФ (Maxwell-Fyfe). Он родился в столице Шотландии Эдинбурге, в семье директора Абердинской гимназии[35] 29 мая 1900 года – т. е. он был на два года старше Шоукросса и, как показывает его биография, готовился к должности главного обвинителя уже давно и теоретически должен был стать им, но теория и практика, как это часто бывает, не всегда совпадают. И хотя злые языки утверждали, что перекрестный допрос – не его сильная сторона, он блестяще провел допрос такого сложного подсудимого, как Герман Геринг.
Максуэлл окончил эдинбургский колледж Джорджа Уотсона и престижный Баллиольский колледж в Оксфорде. В 1918–1919 годах он сделал небольшой перерыв в учебе, чтобы пройти военную службу в рядах Шотландской гвардии. Получив диплом юриста, Максуэлл устроился секретарем к члену Палаты общин сэру Патрику Хэннону и только в 1922 году был принят в Крейс-Инн и признан полноправным барристером. Максуэлл-Файф выбрал карьеру практикующего юриста, присоединился к конторе Джорджа Лински, и довольно скоро имя бойкого адвоката стало «широко известно в узких кругах». Кроме того, он активно занимался политикой и был деятельным членом Консервативной партии – это, с одной стороны, способствовало его карьере, но с другой – позже стоило ему места главного обвинителя. В 1934 году он стал королевским адвокатом, а с 1936-го по 1942-й являлся регистратором (recorder) Олдхэма.
После нескольких неудачных попыток баллотироваться в Палату общин Максуэлл-Файф в июле 1935 года на дополнительных выборах был избран членом Палаты от Ливерпуля Западного Дерби (он оставался в Палате до 1954 года) и вошел во фракцию консерваторов. Он поддерживал политику Невилла Чемберлена по умиротворению Германии и приветствовал подписание Мюнхенского соглашения, которое фактически стало прологом мировой войны. Но когда немецкий вермахт вошел в Прагу, Дэвид проявил патриотизм и вступил в ряды Территориальной армии. Теперь он стал ярым приверженцем Уинстона Черчилля и после вступления Соединенного Королевства в войну в сентябре 1939 года был зачислен в армию (причем сразу в звании майора) и направлен для прохождения службы в Департамент начальника военно-юридической службы. В сентябре 1940 года майор Максуэлл-Файф стал еще и «боевым офицером» – он был тяжело ранен (правда, не в бою, а во время авианалета, но все же от рук немцев).
Авторитет Максуэлла-Файфа в Консервативной партии постепенно рос, и 4 марта 1942 года Черчилль доверил ему пост генерального солиситора (т. е. заместителя генерального атторнея) Англии и Уэльса; приятным добавлением к должности стал титул рыцаря. Именно он взял на себя работу по разработке процесса привлечения к ответственности нацистских военных преступников, причем на первом этапе он чрезвычайно активно продвигал идею Черчилля, что руководителей Третьего рейха надо просто казнить по мере того, как они будут попадать в руки союзников: мол, в доброй старой Англии пиратов всегда вешали без каких-либо судебных проволочек… Впрочем, когда премьер-министр дал согласие на публичный процесс, он организовал работу по сбору материалов о преступной деятельности высших должностных лиц Третьего рейха, фактически под его руководством готовилось обвинение британской стороны. 25 мая 1945 года он вошел в состав кабинета в качестве генерального атторнея Англии и Уэльса. Казалось бы, лучшей кандидатуры главного обвинителя просто не найти. Но в дело в очередной раз вмешалась политика. Выборы 1945 года Черчилль проиграл, а консерватор Максуэлл-Файф 26 июля лишился своего поста в правительстве и надежд на руководство обвинением в Нюрнберге – все досталось его преемнику на обеих должностях сэру Хартли Шоукроссу. Правда, при всем желании обойтись без него лейбористы не могли – все следствие было в его руках, а до процесса оставалось уже немного времени. Максуэллу дали (с понижением) должность заместителя генерального прокурора, а затем отправили в Нюрнберг в качестве заместителя главного обвинителя, помощника лейбориста Лоуренса.
Карьера же Максуэлла после окончания процесса была очень успешна – не то что у Шоукросса. Причем в 1949-м им вновь пришлось встретиться в суде, но теперь уже как противники: Шоукросс был обвинителем, а Максуэлл-Файф защитником серийного убийцы Джона Хэйга – убийцу приговорили к смертной казни и повесили. На политическом поприще его акции постоянно росли, он стал заметным членом Консервативной партии, членом Парламентской ассамблеи Совета Европы (в 1949–1952 годах). А в начале 1950-х годов консерваторы вернулись к власти. Здесь уж Максуэлл наверстал упущенное: 27 октября 1951 года он стал статс-секретарем Департамента внутренних дел (т. е. министром – главой соответствующего ведомства) и министром по делам Уэльса, причем в следующем году в его подчинение передали знаменитую спецслужбу МИ-5. Англичанам Максуэлл-Файф запомнился чрезвычайно активной компанией против гомосексуалистов: он обещал «избавить Англию от этого мужского порока… этой чумы». Число арестов геев за год выросло почти до 5,5 тысяч. Сложно сказать, принесло ли ему это популярность, а вот критику со стороны более толерантно настроенных коллег он получил. Тем не менее, когда речь зашла о выборе нового лидера Консервативной партии, оказалось, что бывший заместитель главного обвинителя занимает почетное третье место (его это расстроило, он реально рассчитывал на первое).
18 октября 1954 года Максуэлл-Файф был назначен на высокий, но не слишком властный пост лорда верховного канцлера Великобритании и на следующий день возведен в достоинство 1-го виконта Килмурского из Круча в графстве Сазерленд (Viscount Kilmuir of Creich in the County of Sutherland). Окончательно надежды Максуэлла-Файфа на высший пост в стране разбились после того, как Гарольд Макмиллан 13 июля 1962 года провел полное обновление своего кабинета и среди прочих отправил в отставку лорда-канцлера. Ходили слухи, что обиженный Максуэлл-Файф заявил Макмиллану, что его уволили с меньшим вниманием, чем уделяли бы повару, на что Макмиллан ответил, что хорошего лорда-канцлера найти значительно легче, чем хорошего повара… Правда, горечь отставки была смягчена пожалованием 20 июля 1962 года новых титулов – 1-го графа Килмурского (1st Earl of Kilmuir) и 1-го барона Файфа Дорнохского из Дорноха в графстве Сатерленд (Baron Fyfe of Dornoch of Dornoch in the County of Sutherland).
Умер граф Килмурский 27 января 1967 года в Уитихэме, в Сассексе. Поскольку сыновей у него не было, титулы в наследство не получил никто… Что касается Нюрнберга, то в 2009 году о Максуэлле-Файфе вспомнили: тогда общественности была представлена переписка Дэвида и его супруги Сильвии. Письма считались утерянными, пока их внучатый племянник случайно не обнаружил на складе семейной юридической фирмы. В более чем двухстах посланий заместитель главного обвинителя довольно подробно описывает процесс.
К величайшему сожалению, мне не удалось найти хотя бы какую-то заслуживающую доверия информацию о главном консультанте – помощнике главного обвинителя от Великобритании Джордже Додде РОБЕРТСЕ (Roberts). Известно лишь, что он был королевским адвокатом и уже к началу процесса был награжден орденом Британской империи.
Более известен был другой помощник главного обвинителя – подполковник Джон Мервин Гатри ГРИФФИТ-ДЖОНС (Griffith-Jones). Хотя стоит отметить, что прославился он отнюдь не своей деятельностью в Нюрнберге, а состоявшимся лет через 15 скандальным судебным процессом.
Гриффит-Джонс родился в лондонском районе Хэмпстед 1 июля 1909 года в семье преуспевающего адвоката-барристера. Поскольку он решил не нарушать семейную традицию, карьера его шла по накатанной: престижные Итон и Тринити-холл в Кембридже, в 23 года принятие в Почтенное общество Миддл-Темпла, специализация по уголовному праву… Во время Второй мировой войны Мервин был призван в ряды вооруженных сил, проходил службу в престижном полку Колдстримской гвардии и в 1943 году получил Военный крест. Оставаясь на военной службе – к этому моменту он был уже подполковником – он был командирован в Нюрнберг, где был одним из многих и ничем не отметился.
Уволившись из армии в октябре 1946 года, Гриффит-Джонс, видимо учитывая приобретенный опыт, стал специализироваться на обвинении. С 1946 года он служил советником короны в квартальном суде Северного Лондона, а в 1950–1964 годах – в Центральном уголовном суде Олд-Бейли. Ему довелось поучаствовать в обвинении Рут Эллис (1955 год) – последней женщины, повешенной в Великобритании. Но известность ему принес процесс по делу о непристойности, на котором он в 1960 году требовал наказать издательство
Бывший помощник обвинителя скончался от почечной недостаточности в больнице Святого Стефана в Челси (Лондон) 13 июля 1979 года в возрасте 70 лет.
Другой помощник главного обвинителя – полковник Генри Джоселин ФИЛЛИМОР (Phillimore) – также мало кому запомнился в Нюрнберге, а вот сделал после войны неплохую карьеру в британской судебной системе. Он родился 25 декабря 1910 года в семье, представители которой из поколения в поколение служили судьями и адвокатами, добившись на этом поприще высоких отличий и титулов; правда, его отец – Чарльз Огастес – семейной традиции изменил и пошел по линии финансов, став в конце концов совладельцем банка
В 1945 году Филлимор был произведен в полковники, а в следующем году он получил звание полковника и был назначен секретарем Британского ведомства по военным преступлениям и в этом качестве принял достаточно активное участие в подготовке процесса Международного военного трибунала. Вполне закономерно он в конце 1945-го отправился в Нюрнберг, причем за свою деятельность во время процесса он по его окончании был награжден орденом Британской империи.
По возвращении на родину Филлимор занимал посты регистратора Пула (1946–1954) и Винчестера (1954–1959) и в 1952 году получил звание королевского адвоката. В 1959 году он стал судьей Высокого суда и получил рыцарское звание. Сначала он работал в подразделении по делам завещаний, разводов и Адмиралтейства, а с 1962 года – в Суде королевской скамьи. В 1968 году он достиг пика своей карьеры, получив должность лорда-судьи Апелляционного суда Англии и Уэльса. В апреле 1974 года Генри Филлимор вышел в отставку, а уже 4 июня того же года скончался в возрасте 63 лет.
Самым известным и влиятельным среди помощников главного обвинителя от Великобритании, безусловно, был Фредерик Элвин ДЖОНС (Jones) – он уже на тот момент был членом Палаты общин, и если честно, то должность помощника была для него несколько маловата, хотя, с другой стороны, депутатом он был молодым и не слишком опытным…
Он родился 24 октября 1909 года в валлийском городе Лланелли, в графстве Кармартеншир. После окончания школы он в течение года изучал историю в Уэльском университете в Аберистуите, а затем продолжил образование в колледже Гонвилл-энд-Киз в Кембридже. Затем он работал адвокатом-барристером и регистратором Мертира Тидфила, а параллельно показал себя талантливым журналистом и некоторое время подвизался на телевидении. В качестве журналиста он в 1930-е годы довольно долго жил в Германии и прекрасно знал немецкий язык, что позже, возможно, сыграло важную роль при принятии решения о его отправке в Нюрнберг.
После начала Второй мировой войны Джонс поступил в артиллерию Территориальной армии и 23 декабря 1939 года был произведен во 2-е лейтенанты, войну он закончил в звании майора. Джонс был лейбористом и на всеобщих выборах 1945 года, когда его партия одержала сокрушительную победу над консерваторами, он был избран членом Палаты общин парламента от Плейстоу (Восточный Лондон).
В конце 1945-го Джонс был направлен в Нюрнберг, где принял активное участие в работе британского обвинения. Возможно, за этим назначением стояло желание дать ему опыт работы обвинителем, поскольку в будущем предполагался еще целый ряд процессов над военными преступниками. Так и получилось: в августе – декабре 1949 года Джонс был ведущим обвинителем на Гамбургском процессе британского военного трибунала над генерал-фельдмаршалом Эрихом фон Манштейном – подсудимый был признан виновным в «недостаточном внимании к защите жизни гражданского населения» и применении тактики выжженной земли и приговорен к 18 годам заключения.
На очередных выборах в 1950 году вновь был избран в Палату общин, но теперь от Южного Уэст-Хэма. 16 октября 1964 года Джонсу пришлось забыть об активной парламентской деятельности (хотя членом Палаты общин он и остался), поскольку состоялось его назначение на пост генерального атторнея Англии и Уэльса, одновременно он был возведен в рыцарское достоинство. 19 июня 1970-го он оставил свой пост, а в феврале 1974 года вновь избрался в Палату общин, теперь уже от Южного Ньюхэма. Однако уже 4 марта того же года он был назначен лордом верховным канцлером Великобритании, а 11 марта ему был присвоен титул барона Элвин-Джонса из Лланелли в графстве Кармартен и Ньюхэма в Большом Лондоне (Baron Elwyn-Jones of Llanelli in the County of Carmarthen and of Newham in Greater London), одновременно он стал членом Палаты пэров, а его фамилия была официально изменена на Элвин-Джонс. Пост лорда-канцлера он занимал до 4 мая 1979 года
Умер барон Элвин-Джонс 4 декабря 1989 года в возрасте 80 лет в Брингтоне (Восточный Сассекс).
Наконец, последним помощником главного обвинителя был майор Джон ХАРКУРТ БАРРИНГТОН (Harcourt Barrington). Он входил в комиссию трибунала, которая исследовала обвинения против нацистских организаций, а также несколько раз выступал на процессе, например, он представлял доказательства обвинений против Франца фон Папена (который был в конце концов оправдан) и провел несколько допросов свидетелей.
Он родился 3 марта 1907 года в Лондоне в семье, имеющей ирландские корни, но уже в XIX веке переселившейся в Англию. Он получил образование в престижных Клифтон-колледже и Тринити-колледже в Кембридже, причем в последнем как лучший в успехах по юриспруденции получил государственную стипендию. В 1930 году он стал практикующим адвокатом-барристером. После начала Второй мировой войны Харкурт Баррингтон поступил в Королевскую артиллерию, в составе которой в 1944 году участвовал в высадке в Нормандии. Он успешно воевал во Франции, Голландии и Северной Германии, а в 1945-м вернулся в адвокатуру и практически сразу же получил предложение отправиться в Нюрнберг. После процесса он продолжил карьеру в судебной системе Англии и в 1955 году был назначен судьей окружного суда Бенча. Через 15 лет, в 1970 году, по состоянию здоровья Харкурт Баррингтон вышел в отставку, а еще через три года – 20 апреля 1973 года – скончался в Лондоне. Ему было 66 лет.
Французское обвинение оказалось единственным, где в ходе процесса сменился главный обвинитель. Сначала Францию представлял офицер Почетного легиона граф[36] Франсуа Бернар Мари Фидель де МЕНТОН (Menthon). По договоренности о распределении обязанностей между обвинителями, на процессе он представлял доказательства о преступлениях нацистов во Франции, а также Бенелюксе.
Он родился 8 января 1900 года в Монмире-ла-Виле (департамент Юра) и происходил из древнего аристократического рода, ведущего свою историю от Святого Бернара и обладавшего когда-то довольно значительными поместьями. В 12 километрах к югу от Анси возвышается величественный замок Ментон-Сен-Бернар, который и в наши дни принадлежит сыну главного обвинителя. Его отец[37] – граф Анри де Ментон (1865–1952) – в 1919–1928 годах был депутатом Национального собрания от Верхней Соны. После окончания дижонской школы Сен-Франсуа-де-Саль де Ментон в 1916 году начал изучать юриспруденцию в Дижонском университете, а в 1920-м окончил юридический факультет Парижского университета. С молодых лет он интересовался политикой и в 1917–1930 годах входил в Католическую ассоциацию молодых французов (ACJF), причем сначала был ее генеральным секретарем, а в 1927–1930 годах – президентом. В 1929 году де Ментон стал преподавателем, а в 1930-м доцентом политической экономии в Университете Нанси и вступил в Народно-демократическую партию (PDP). В 1935 году он баллотировался в Национальное собрание, но проиграл, а в 1938-м вместе с Пьером-Анри Тетжаном основал журнал
С началом Второй мировой войны он был мобилизован в армию, в звании капитана принял участие в неудачной для Франции военной кампании 1940 года, 18 июня был тяжело ранен в боях на линии Мажино и взят немцами в плен. Его отправили лечиться в госпиталь в Сен-Дье, но, немного поправившись, де Ментон в сентябре 1940 года оттуда бежал и добрался до Верхней Савойи. В 1940–1942 годах он работал профессором Лионского университета (на территории подконтрольной правительству Виши). Вопрос для де Ментона «с кем быть» не стоял – уже в ноябре 1940 года он примкнул к движению Сопротивления. Ментон организовал выпуск подпольной газеты
1 августа 1943 года де Ментон покинул Францию и бежал в Алжир, где присоединился к де Голлю и вскоре занял при нем пост комиссара юстиции Французского комитета за национальное освобождение. 10 сентября 1944 года он стал уже полноправным министром юстиции в первом – Временном – правительстве де Голля и принял участие в работе Конституционной ассамблеи. Отметился Ментон и в создании Народно-республиканского движения (
От процесса де Ментона постоянно отвлекали политические проблемы на родине, он часто отсутствовал, а его обязанности исполнял Шарль Дюбо. На выборах в Учредительное собрание 21 октября 1945 года MRP добилась значительного успеха (да и сам де Ментон был избран депутатом), но одновременно проект Конституции был полностью провален, причем во многом этому способствовала позиция MRP. Де Голль не стал терпеть «оппозиционера» и 21 ноября 1945 года де Ментон потерял пост министра юстиции. В январе 1946 года во Франции разразился новый политический кризис – режим де Голля пал, а вместе с ним лишился своей должности в Нюрнберге и де Ментон. Правда, в июне – ноябре 1946 года он занимал пост министра национальной экономики в составе голлистского кабинета Жоржа Бидо.
В июне 1948 года де Ментон вновь привлек к себе внимание – он составил проект Основного закона «Объединенной Европы» (тогда эта идея поддержки не получила). Политику де Ментон не оставил – в 1946–1951 годах он был депутатом Национального собрания от Верхней Савойи, а затем вице-президентом (в 1949–1952 годах) и президентом (в 1952–1954 годах) Консультативной ассамблеи Европы, продолжая последовательно отстаивать идеи общеевропейской интеграции. 8 декабря 1958 года депутатские полномочия де Ментона завершились, и он сосредоточился на преподавании: в 1958–1968 годах он являлся профессором политической экономии в Университете Нанси. Кроме того, более 30 лет – с 1945 по 1977 год – он был мэром Ментон-Сен-Бернар.
Скончался профессор де Ментон 2 июня 1984 года в Анси и был погребен в семейном склепе в Ментон-Сен-Бернар.
20 января 1946 года за прокурорской кафедрой де Монтона сменил Жан Жюль Мари Огюст ШАМПЕТЬЕ де РИБ (Champetier de Ribes), который также был больше политиком, нежели юристом. Тем не менее он сыграл важную роль на процессе и выступил в т. ч. с большой заключительной речью.
Он родился 30 июля 1882 года в окружном и кантонном центре Антони (департамент О-де-Сен) в семье потомственных юристов: его дед был членом Парижского апелляционного суда, а отец – нотариусом. Начальное и среднее образование он получил в самой престижной частной католической школе в Париже – гимназии Станисласа. В 1900 году в Парижском университете ему вручили диплом бакалавра, а в 1903-м – магистра филологии и права. В 1905 и 1906 годах он проходил стажировку в семейной нотариальной конторе, а 12 марта 1907 года вступил в Парижскую коллегию адвокатов.
С началом Первой мировой войны 11 августа 1914 года он был призван в армию сержантом 50-го пешего егерского батальона, за отличия в боях в Лотарингии 8 октября 1915 года ему было присвоено звание су-лейтенанта, и он был назначен заместителем командира 50-го егерского батальона. 17 октября 1915 года Огюст в боях под Рейоном получил свое первое ранение (пулей в левое плечо), а в следующем году (24 октября 1916-го) получил тяжелое ранение в боях под Верденом и лишился двух пальцев на правой руке. 5 ноября 1916-го его храбрость в боях была отмечена, и он стал кавалером Почетного легиона, но на фронт уже не вернулся. 3 октября 1918 года он был произведен в капитаны, а 26 февраля 1919-го демобилизован с инвалидностью 60 %. В боях с немцами погибли один родной и три его двоюродных брата…
Уже в молодости Шампетье стал убежденным сторонником христианских социалистов, а во время войны примкнул к Народно-демократической партии (Parti démocrate populaire; PDP), от которой он в 1924–1934 годах избирался в Национальное собрание (от департамента Верхние Пиренеи). В 1929–1940 годах он занимал пост президента PDP, т. е. был политиком общефранцузского масштаба.
Уже будучи сформировавшимся и влиятельным политиком, Шампетье с 3 ноября 1928 года по 21 февраля 1930-го занимал пост заместителя государственного секретаря финансов, затем был министром пенсий (2 марта – 13 декабря 1930-го, 27 января 1931—3 июня 1932-го; в последний раз, кстати, в правительстве Пьера Лаваля, который во время следующей войны стал одним из лидеров французских коллаборационистов, а после войны был расстрелян по приговору французского суда). 9 декабря 1934 года Шампетье был избран в Сенат и оставался сенатором вплоть до падения Франции в 1940-м (формально его полномочия завершились 31 декабря 1944-го). 10 апреля 1938 года он занял пост министра по делам ветеранов и пенсионеров, 13 сентября 1939-го стал заместителем государственного секретаря по иностранным делам и оставался на этой должности практически до краха Франции 10 мая 1940 года. 2 июня он получил известие о гибели 14 мая своего сына Бернара в Бельгии.
Шампетье в числе других 80 парламентариев отказался голосовать 10 июля 1940 года за предоставление чрезвычайных полномочий маршалу Филиппу Петену, настаивавшему на начале мирных переговоров с Германией, и вскоре примкнул к движению Сопротивления. 2 декабря 1942 года он был арестован вишистами и доставлен в Эво-ле-Бен, где был интернирован на 18 месяцев, после освобождения он тайно вернулся в Беарн.
Шампетье был первым известным партийным лидером Франции, который официально признал первенство генерала Шарля де Голля как лидера Свободной Франции. С августа 1944 года он – вице-президент Комитета освобождения Нижних Пиренеев, с ноября 1944 года – член Временной консультативной ассамблеи.
17 января 1946 года он был назначен главным обвинителем от Франции на Нюрнбергском процессе. После окончания процесса сделал блестящую карьеру. 27 декабря 1946 года он стал президентом Совета республики, победив – правда, с большим трудом – коммуниста Жоржа Маррана (вторично был переизбран 14 января 1947-го), а на первых выборах президента Четвертой республики в 1947 году был кандидатом от MRP и всей антисоциалистической коалиции. Шампетье ждала полная неудача – он проиграл социалисту Винсенту Ориолю, и ему пришлось довольствоваться своим старым постом. 16 января 1947 года Ориоль принял присягу, а меньше чем через два месяца – 6 марта – Шампетье де Риб скончался в 17-м районе Парижа. Через 4 дня в соборе Парижской Богоматери состоялись национальные похороны бывшего главного обвинителя.
На первом этапе Нюрнбергского процесса заместитель главного обвинителя от Франции Шарль ДЮБО (Dubost) играл очень важную роль. После выступления с вступительной речью главный обвинитель де Ментон постоянно уезжал во Францию, и именно на Дюбо была возложена работа по руководству французским обвинением. Он активно участвовал в процессе, провел много перекрестных допросов, и, например, именно он начал расследование против представителей немецкой промышленности, хотя впоследствии эти вопросы перешли в руки американских обвинителей.
Он родился 18 мая 1905 года в овернском Мулене (департамент Алье). После окончания юридического факультета Парижского университета и получения диплома в области политэкономии и частного права, он в 1931 году начал карьеру юриста в Руане (Верхняя Нормандия). Затем работал в Лонс-сюр-Сонье и Шалон-сюр-Соне. 30 декабря 1940-го получил назначение прокурором в оккупированном немцами Понтарлье. Там он оставался до февраля 1941 года, когда его перевели в Амьен (Сомма), откуда он уехал в Тулон, где в ноябре 1941 года занял должность помощника прокурора. Вскоре после немецкого вторжения Дюбо присоединился к Сопротивлению и возглавил местную сеть. С 15 декабря 1944-го по 8 мая 1945 года работал генеральным адвокатом (заместителем генерального прокурора) Апелляционного суда Экс-ан-Прованса (Буш-дю-Рон) и одновременно правительственным комиссаром в суде Марселя. 1 февраля 1946 года он был удостоен звания кавалера Почетного легиона.
13 сентября 1945 года Дюбо был назначен заместителем главного обвинителя в Нюрнберге. Он принимал активное участие в составлении обвинительного заключения и подавал петиции от имени Франции в январе и феврале 1946 года; возглавлял французскую делегацию между отъездом Франсуа де Ментона и прибытием Огюста Шампетье де Риба. После процесса он занимался в экономической секции Апелляционного суда Парижа вопросами преследования сотрудничавших с немцами французских предпринимателей. В 1954 году он стал 1-м заместителем председателя гражданского суда Сены, а в 1955 году назначен помощником генерального прокурора Апелляционного суда Парижа. В октябре 1962 года он был повышен до старшего генерального адвоката, а в 1972 году ушел на покой.
Шарль Дюбо умер 3 июля 1991 года в Сен-Клу (западный пригород Парижа) в возрасте 86 лет.
Самую блестящую карьеру из всех членов французского обвинения, безусловно, сделал заместитель главного обвинителя Эдгар Жан ФОР (Faure), который по известности многократно опередил и де Ментона, и Шампетье де Риба.
Он родился 18 августа 1908 года в окситанском Безье (департамент Эро) в семье военного врача. В годы своей юности Фор с семьей постоянно переезжал, поэтому учился в 6–7 различных учебных заведениях, включая и знаменитый лицей Вольтера в Париже. Затем он изучал юриспруденцию, литературу и восточные языки в Парижском университете. (Обратим внимание, что он всегда интересовался русской культурой, Советским Союзом и специализировался на русском языке, который хорошо выучил. Когда он в 1931 году женился, то для медового месяца они с супругой выбрали поездку в СССР.) По окончании учебы в 1929 году вступил в Коллегию адвокатов Парижа и открыл свою практику, став на тот момент самым молодым адвокатом Франции и самым молодым 2-м секретарем Конференции адвокатов Парижской коллегии адвокатов. Свою политическую карьеру он начал примерно тогда же, причем сначала вступил в левую Республиканско-социалистическую партию, но вскоре присоединился к также достаточно левой Радикальной партии – ведущей партии Третьей республики, позиция которой отличалась воинствующим антиклерикализмом.
После поражения Франции в 1940 году Эдгар Фор уехал на юг Франции, где присоединился к движению Сопротивления – кроме его левой ориентации еще одним побудительным мотивом было то, что его супруга – Люси Мейер – была еврейкой. Осенью 1942 года, опасаясь ареста, Фор вместе с семьей перебрался в Тунис, а затем присоединился к штаб-квартире генерала Шарля де Голля в Алжире, а в 1944-м был назначен руководителем законодательного ведомства Временного правительства Французской республики. Именно учитывая этот его опыт, Фор и был назначен заместителем главного обвинителя, ответственного именно за вопросы законодательства.
Послевоенная политическая карьера Эдгара Фора чрезвычайно интересна и многогранна, он стал одной и звезд французской политики Четвертой республики. Наверное, слишком подробно останавливаться на всех ее перипетиях здесь нет особого смысла. Поэтому лучше мы просто проследим основные ее этапы, предоставив читателю, так сказать, ее «скелет». А если кто-то заинтересуется политической деятельностью Фора, то без труда сможет найти необходимую литературу…
10 ноября 1946 года Фор был избран в Учредительное народное собрание, примерно в это же время он возглавил консервативное крыло Радикальной партии. Первой его, пока еще не полностью самостоятельной должностью в правительстве стал пост государственного секретаря финансов, который он занимал с 13 февраля 1949-го по 24 июня 1950 года. Как раз следующие—1950-е годы – стали его первым звездным часом, когда Фора не без оснований стали называть одним из ведущих политических деятелей Четвертой республики. В составе 9 правительственных кабинетов он последовательно занимал посты министра бюджета (2 июля 1950—10 июля 1951), юстиции (11 августа 1951—7 января 1952), финансов (20 января – 28 февраля 1952), финансов и экономических вопросов (28 июня 1953—12 июня 1954), финансов, экономических вопросов и планирования (18 июня 1954—20 января 1955, 14–28 мая 1958), иностранных дел (20 января – 23 февраля 1955), внутренних дел (1 декабря 1955—24 января 1956). При этом Эдгар Фор дважды – с 20 января 1952-го по 29 февраля 1952 года и с 23 февраля 1955-го по 24 января 1956 года – занимал пост председателя Совета министров Франции.
В апреле 1958 года Фор публично выступил с призывом вернуть власть Шарлю де Голлю, но когда тот сформировал правительство, приглашения в него не получил, а 8 декабря 1958 года еще и потерял депутатский мандат. Однако 26 апреля 1959 года Фор был избран сенатором (26 сентября 1965 года переизбран и занимал пост до 8 февраля 1966-го). Некоторое время Фор достаточно успешно занимался наукой, но постоянно предпринимал попытки вернуться в политику, выполнял ряд дипломатических поручений правительства, например, зондировал почву по восстановлению дипломатических отношений с Китаем.
С 8 января 1966-го по 10 июля 1968 года Фор возглавлял Министерство сельского хозяйства, а после того как во Франции разразился «Красный май» – массовые студенческие беспорядки, – он 12 июля 1968 года получил пост министра просвещения. 20 июня 1969-го он оставил пост и 19 октября 1969-го был вновь избран депутатом Национального собрания (его полномочия завершились 6 августа 1972 года). В правительство Фор вернулся в 1972 году и недолго занимал пост министра по социальным вопросам (6 июля 1972—28 марта 1973).
Его последний звездный час наступил 2 апреля 1973 года, когда он был в третий раз избран в Национальное собрание и в тот же день – его председателем. Этот пост он занимал до 2 апреля 1978 года. После этого Фор уже фактически от дел отошел, однако в высокой политике остался: с 4 февраля 1976-го по 7 сентября 1981-го и с 15 апреля 1982-го до смерти он являлся президентом Регионального совета Франш-Конте, 8 июня 1978 года избран членом Французской академии, а 28 сентября 1980 года во второй раз стал сенатором Франции. Эдгар Фор скончался в Париже 30 марта 1988 года в возрасте 79 лет.
Французская делегация была довольно многочисленной. В ноябре 1945 года, когда начался Нюрнбергский процесс, ее численность составляла 62 человека. И это, естественно, без роты французских военнослужащих, которые несли охрану Дворца юстиции, связистов и т. д. При этом численность постоянно росла и достигла своего пика в начале января 1946 года – 100 человек. При этом в том же январе Франсуа де Ментон в письме де Голлю указал, что под его началом находится на круг 262 человека (это включая технических специалистов). Если принять эту цифру – а подвергать ее сомнению не приходится, – то французская делегация по своим размерам была второй после американской (!). Подробно останавливаться на биографиях помощников главного обвинителя от Франции мы не будем. Эти 11 человек, конечно же, сыграли свою положительную роль в организации и проведении процесса – честь им за это и хвала. (В скобках заметим, что – и это касалось исключительно французской делегации – в списках, публикуемых сегодня, существуют расхождения в 3 человека. Дело в том, что трое из французской делегации – Жан Лери, Жан-Жак Лануар и единственная женщина-обвинитель Алин Шалюфур – вообще не выступали на процессе и никак себя не проявили. Тем не менее они значатся во французских официальных списках помощников обвинителя. А вот практически во всех современных списках участников процесса, в наших и англоязычных, они отсутствуют.) Однако все же французское обвинение было на вторых ролях. Тем не менее все же не будем ограничиваться простым перечислением фамилий, а скажем о каждом несколько слов. Прежде сего стоит отметить, что все помощники без исключения имели право пользоваться почетной приставкой «мэтр» (maître), т. е. имели юридическое образование и были практикующими адвокатами/юристами/нотариусами.
При формировании делегации французские власти столкнулись с целым рядом трудностей, поскольку для них был не так важен собственно процесс, сколько нужно было подчеркнуть, что Франция, несмотря ни на что, – тоже великая держава и одна из четырех стран-победительниц. Главная проблема заключалась в том, что на процесс надо было направить только проверенных людей, не замаравших свою репутацию сотрудничеством с режимом Виши. А таких во Франции было ох как мало. Как вспоминал один из помощников главного обвинителя Серж Фустер: «Главным принципом, который лежал в основе выбора кандидатов, было более или менее активное участие в патриотических движениях, движениях Сопротивления или боевых организациях, к которым добавлялась, по возможности, определенная профессиональная компетентность».
Во французской делегации, в отличие от других, была несколько более сложная иерархия помощников главного обвинителя. Они делились на два разряда: третий уровень иерархии – после главных обвинителей и их заместителей – составляли помощники, являвшиеся одновременно руководителями отделов, которые отвечали за различные разделы обвинения. Таковых было четверо (или трое по принятой у нас статистике): Пьер Мунье, Шарль Жертоффер, Дельфин Дебене и «неучтенный» Жан Лери.
Пьер МУНЬЕ (Mounier) к 1940 году занимал пост судьи Апелляционного суда в столице французской колонии Марокко – городе Рабата. Поскольку он был активным членом масонской ложи, то 1941-м вишистские власти – а колония Марокко объявила о своем признании правительства маршала Петена – уволили его с госслужбы. Причем не помог даже тот факт, что Мунье, чтобы опровергнуть обвинения в политической оппозиции, за несколько месяцев до этого вступил в вишистский Французский легион комбатантов (LFC) и в июле 1941-го отослал своему руководству письмо, где выразил «восхищение, уважение и признание», которые он испытывает к маршалу Петену. Но не срослось, и Мунье стал жертвой режима. После высадки союзников в Марокко он немедленно присоединился к голлистам и вместе с ними вернулся во Францию в должность инспектора военной юстиции на освобожденных территориях.
Его коллега Шарль ЖЕРТОФФЕР (Gerthoffer) специализировался на экономике и именно в этом качестве был привлечен к процессу, он занимался вопросами ограбления оккупированных территорий и экономического ущерба. Позже, уже после процесса в Нюрнберге, он возглавил расследование против саарского промышленника Германа Рёхлинга и представлял обвинение против него в суде Раштатта – это был один из самых громких послевоенных процессов во Франции.
Еще один начальник отдела – Дельфин ДЕБЕНЕ (Debenest; 1907–1997) – реально был героем Сопротивления. С 1941 года он, будучи заместителем прокурора в Пуатье, собирал информацию для подполья и делал все возможное, чтобы воспрепятствовать преследованиям патриотов. В июне 1943 года стал сотрудником разведывательной сети «Свободной Франции» и в июле 1944-го был назначен региональным комиссаром по организации и руководству службой безопасности в Пуатье. 27-го числа того же месяца он был арестован гестапо и отправлен в концлагерь Бухенвальд. В апреле 1945 года, воспользовавшись паникой, возникшей после взрыва на станции Целле, где он в тот момент находился, Дебене бежал и добрался до позиций британской армии. На Нюрнбергском процессе он готовил материалы об арестах, депортации, концентрационных лагерях и медицинских экспериментах, а также возглавил подразделение французского обвинения, отвечавшее за доказательства преступлений нацистских организаций[38].
Один из трех, не попавших в «советский» список, начальник отдела Жан ЛЕРИ (Leyris), также трудился в судебной системе режима Виши. Сначала он служил в Апелляционном суде в Ниме и в ноябре 1943 года его начальство отметило, что он «искренне предан принципам нового порядка и верен главе государства [Петену]». Вскоре он был назначен председателем гражданского суда в Карпантра. На самом деле он поддерживал контакты с местной группой Сопротивления, которая занималась подготовкой диверсий против оккупантов. После очередного взрыва (было уничтожено почти 20 локомотивов Авиньонского железнодорожного депо) в апреле 1944 года он был арестован немецкими властями. Его продержали несколько недель в местном отделении, а затем было принято решение об отправке его в концлагерь Дахау. Однако по дороге Лери сумел бежать…
Остальные семь помощников главного обвинителя были рангом ниже и занимались прежде всего подготовкой материалов для докладов их коллег. Из этого числа «в списках не значатся» Жан-Жак Лануар и Алин Шалюфур, но во Франции они считаются полноправными членами французской делегации, поэтому мы их здесь также упомянем.
Мэтр Жак Бернар ЭРЦОГ (Herzog) принимал активное участие в движении Сопротивления в Тулузе. Зимой 1943 года ему сообщили, что он попал под подозрение гестапо и вскоре будет арестован. Он решил бежать в Испанию, но при переходе через заснеженные перевалы Пиренеев получил сильное обморожение ног, настолько сильное, что врачам пришлось ему ампутировать левую ногу. На Нюрнбергском процессе ему было поручено разрабатывать вопрос о принудительных работах во Франции и странах Западной Европы и представить доказательства Трибуналу, а также – что логично – провести перекрестный допрос генерального уполномоченного по использованию рабочей силы Фрица Заукеля. После процесса он работал советником Кассационного суда, а 1975 году, уже после его смерти, вышли его незаконченные воспоминания о Нюрнбергском процессе – «Нюрнберг: успешный провал?»[39].
Юрист Констан КАТР (Quatre) был военным экспертом и в этом качестве участвовал в представлении обвинений против Вильгельма Кейтеля и Альфреда Йодля. Он был кадровым офицером и в июне 1940 года после разгрома французской армии оказался в немецком плену. Причем он не был, как большинство, освобожден и пробыл в лагерях для военнопленных до конца войны. После освобождения был назначен судьей в Безансон. В конце июля 1945 года он обратился в Министерство юстиции с просьбой направить его на службу на оккупированные территории Германии и был включен в состав французской делегации.
Уроженец Алжира Серж ФУСТЕР (Fuster; 1911–1988) принял участие в военных действиях в 1940-м – он служил лейтенантом в Седане. Летом 1940 года он перебрался на территорию, контролируемую правительством Виши и был принят на службу в судебное ведомство. После отправился в Виши, где несколько раз с редким упорством представлялся недавно созданному там Министерству юстиции. Начиная с 1950-х годов Фустер начал писать для журнала
Уроженец Эрфурта, 19-летний немецкий еврей Гейнц (Генрих) Мейерхоф (1914—?) бежал из нацистской Германии после прихода нацистов к власти. Оказавшись во Франции, он изменил имя на Анри МОННЕРЕЙ (Monneray). В Париже он получил юридическое образование, а после поражения Франции бежал на юг и был вынужден перейти на нелегальное положение: в случае его обнаружения ему, как бежавшему из Германии еврею, как минимум, грозил концлагерь. Обосновавшись в Табре, Моннерей был одним из организаторов сети контрабандистов, которые нелегально переправляли в Северную Африку оказавшихся на юге Франции летчиков Союзников. После Нюрнбергского процесса он работал адвокатом в Париже, а в конце 1940-х годов опубликовал два тома документов (составленных на основе материалов Нюрнбергского процесса) о преследованиях евреев во время Второй мировой войны[40].
Один из тех, кто не попал в «советский» список французской делегации, Жан-Жак ЛАНУАР (Lanoire) был сотрудником созданной в конце 1944 года Службы по расследованию военных преступлений противника (SRCGE), причем после процесса вернулся туда к исполнению своих обязанностей.
Из списка также выпала единственная женщина – помощник главного обвинителя не только во французской делегации, но и вообще на Нюрнбергском процессе. Алин ШАЛЮФУР (Chalufour); (1899–1989) родилась в Дьеппе, но выросла в Париже. Она получила юридическое образование, защитила диссертацию и в 1927 году стала шестой в истории Франции женщиной, получившей степень доктора права. Однако в то время женщина во Франции не могла претендовать на должность судьи или прокурора, поэтому она поехала в США, а затем в Канаду, где начала работать в специализированных юридических изданиях. Она примкнула к движению «Свободная Франция» и в 1942–1944 годах работала в его представительстве в Оттаве. В Нюрнберге она являлась руководителем отдела документации французской делегации, по сути была администратором офиса. После окончания Нюрнбергского процесса Шалюфур осталась в Германии: ей было поручено представлять Францию на процессе Британского военного трибунала в Гамбурге по делу о сотрудниках концентрационного лагеря Равенсбрюк (декабрь 1946 – февраль 1947 года): она свободно владела английским и приобрела необходимый опыт в Нюрнберге. После этого процесса она оставалась в Германии еще два года, а по возвращении на родину в 1949 году получила должность судьи по делам несовершеннолетних – считалось, что это «традиционно женская должность». В конце концов в декабре 1966 года он подала в отставку.
Несмотря на тщательный подбор кандидатов в состав французского обвинения, все же французам не удалось избежать скандала, который оказался связан с именем еще одного помощника главного обвинителя – Анри ДЕЛЬПЕША (Delpech). На процессе он в январе 1946 года представил доклад о разграблении нацистами Бельгии и Люксембурга. Буквально на следующий день несколько человек – бывших французских военнослужащих, вместе с которыми Дельпеш в июне 1940 года оказался в немецком плену, – сделали заявление, что выступивший на процессе мэтр в плену принадлежал к кружку сторонников маршала Петена. Министерство юстиции Франции панически боялось подобных эксцессов и старалось любой ценой избежать публичных скандалов, которые могли навредить имиджу Франции. 22 января министр юстиции Пьер-Анри Тежен немедленно позвонил Шампетье де Рибу и в устной форме категорически запретил выступать Дельпешу. Причем тот как раз во второй половине дня должен был выступать перед трибуналом и представить факты о грабеже нацистами произведений искусства. Выступление отменили: Шарль Жертоффер сообщил суду, что французская делегация решила отменить выступление, чтобы сэкономить время и ускорить ход процесса… Дельпеш был срочно вызван в Париж, где ему сообщили о его исключении из состава делегации. Впрочем, никаких последствий данный скандал для карьеры Дельпеша не имел, уже в марте 1946 года он стал сотрудником работавшей в Берлине Консультативной комиссии по возмещению ущерба и репарациям, а позже, по возвращении во Францию, приступил к обязанностям прокурора в Обюссоне.
Защита на Нюрнбергском процессе была довольно многочисленной – это немудрено, учитывая значительное количество подсудимых, а также факт обвинения целых организаций, – и была представлена исключительно немецкими адвокатами. Надо отметить, и это видно из приводимого ниже списка, что в ряде случаев один человек часто осуществлял защиту нескольких подсудимых или организаций. В принципе надо сделать вывод, что для организации эффективной защиты сил явно недоставало. Особенно если принять во внимание превосходящую их в разы численность обвинения (вместе со вспомогательным персоналом, обеспечивающим сбор, обработку и представление обвинительных материалов). Тем не менее в работе процесса Международного военного трибунала над главными военными преступниками приняли участие 32 адвоката (часто можно встретить цифру 27, но это «единовременно», без учета смены адвокатов во время процесса), а если считать еще и их 54 помощника и 67 секретарей, также в большинстве своем людей с юридическим образованием, то общую численность защиты можно определить в 153 человека.
Главный обвинитель Роберт Джексон, как и все американские юристы обожающий демагогию и красивые слова – поскольку это является неотъемлемой и важнейшей частью их профессии, – в заключительном слове заявил: «Мы можем быть уверены в одном. Будущим поколениям никогда не придется с недоумением вопрошать, что же могли сказать нацисты в свое оправдание. История будет знать – все, что они могли сказать, им было позволено сказать. Они получили возможность предстать перед судом такого рода, право на который в дни их процветания и славы они не предоставляли никому…» Хотя в одном он был абсолютно прав: будущее (это как раз наше с вами) поколение – по крайней мере его большинство – никакого недоумения по поводу приговора не высказывает…
Большинство защитников были практикующими адвокатами и судебными чиновниками во времена Третьего рейха и находились под постоянной угрозой ареста: власти союзников могли в любой момент задержать любого из адвокатов и поместить его в лагерь для интернированных. К тому же надо было считаться и с возможностью нападения на них антифашистов: сегодня нам эта угроза кажется достаточно умозрительной (тем более что таких нападений не было), но в 1945–1946 годах в оккупированной Германии это защитников волновало очень сильно. Они даже вытребовали себе особые охранные документы, гарантирующие их защиту, хотя подобные бумаги были рассчитаны скорее на представителей американских властей. В этой ситуации активность защиты заметно снижалась, хотя адвокаты все же пытались хоть как-то оказать помощь своим клиентам. Поскольку преступность нацистского режима не вызывала сомнений ни у победителей, ни у побежденных, защитникам было просто глупо отрицать сам факт совершения преступлений, в т. ч. военных. Все, что им оставалось, – это попытаться снять ответственность с конкретного подзащитного (и свалить ее на уже мертвых столпов режима), а когда такое становилось невозможным – все же сбором доказательств занимались тысячи людей и, следовательно, надеяться, что что-то будет упущено, было наивно, – то перевести стрелки по принципу
Проблемы, возникшие с защитой, довольно точно охарактеризовал американский военный переводчик Рихард Зонненфельдт: «Найти защитников для подсудимых было нелегко. Адвокаты из известных нацистов были исключены, а других выдающихся немецких юристов гитлеровский режим не поощрял. Тем не менее даже в хаосе послевоенной Германии отыскались две дюжины защитников, причем трибунал помог установить некоторых лиц, не стремившихся возложить на себя эту обязанность. Защитники варьировались по качеству от ловких и умелых адвокатов до настоящих олухов. Конечно, задача перед ними стояла невозможная. Деяния их подзащитных не вызывали никаких сомнений, а постоянные ссылки на незаконность процесса отклонялись»[42].
Большие проблемы для немецких адвокатов представлял тот факт, что процесс велся не по классической европейской процедуре, а с большими элементами англосаксонской. Большинство защитников были не готовы к тому, что судьи активно участвовали в процессе и могли задавать вопросы, свидетели были обязаны отвечать, а перекрестный допрос – наверное, самый зрелищный элемент англосаксонских судов – был им абсолютно незнаком. Они, конечно же, получили доступ к документам процесса и имели возможность пользоваться услугами Центра обработки документов во Дворце правосудия в Нюрнберге, где могли получить копию представленных на суде документов. Однако скорость выдачи копий зависела от загруженности сотрудников центра (а их было всего пять) и в ряде случаев могла затянуться на неделю. К тому же данные о запросе того или иного документа, как и вызов любого свидетеля, изначально становился известным представителям обвинения, что полностью исключало какую бы то ни было неожиданность (как, например, советскому обвинению удалось произвести фурор с вызовом генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса).
Общаться с подзащитными адвокаты могли либо в зале суда в перерывах – но это просто переброситься парой слов, – либо в особом помещении Дворца правосудия, которое получило пафосное название Центр для посетителей подсудимых. На самом деле это была стандартная для подобных заведений комната, где подсудимые/заключенные были отделены от посетителей проволочной сеткой (позднее – толстым стеклом). Заведующая этим центром – американка Эмма Доротея Хайнес (Haynes; 1907–1984), на тот момент Швабенланд – была довольно интересной личностью. Она родилась в Портленде (штат Орегон) в семье немецкого пастора, перебравшегося в США в 1891 году. Она с отличием окончила Колорадский университет в 1927 году, в 1930–1931 годах стажировалась в Университете Браслу, а затем работала учительницей старшей средней школы. В 1945 году ее командировали в Нюрнберг в качестве переводчика в Германии во время Нюрнбергского процесса. Здесь она познакомилась со своим будущем мужем, судебным репортером из Чикаго Томом Хайнесом и после вступления в брак в 1948 году сменила фамилию. Она и отвечала за порядок во время общения адвокатов с подзащитными. Кроме того, именно через нее адвокаты отправляли свои письма родственникам за границу – как и все граждане оккупированной Германии, такого права они не имели.
Также отметим, что защитники работали в Нюрнберге отнюдь не на общественных началах, хотя с оплатой их услуг и были определенные проблемы. В начале процесса им организаторами (т. е. решением Трибунала) был выплачен аванс в 4 тысячи марок. После этого процесс начался, и судьям стало явно не до столь мелких и незначительных, с их точки зрения, вопросов. В результате об оплате труда адвокатов благополучно забыли, а местные оккупационные власти совершенно не собирались брать на себя дополнительные финансовые обязательства. У многих адвокатов своих сбережений не было, и вскоре у них начались проблемы. Последовала долгая переписка, и 17 февраля финансовая дирекция Союзной контрольной комиссии согласилась принять на себя обязательства по финансированию текущих нужд процесс. 19 февраля в распоряжение Трибунала были предоставлены необходимые средства и защитники получили 5 тысяч марок (в июле им выплатили еще по 7 тысяч).
Перед тем как перейти непосредственно к личностям адвокатов, отметим, что в нашей стране при публикации материалов Нюрнбергского процесса речи защитников были опубликованы в 5-м и 6-м томах сборника документов[43]. Более полное издание появилось почти через полвека[44].
Итак, расскажем об адвокатах Нюрнбергского процесса. Поскольку «подсудимым № 1» на процессе был, конечно же, Герман Геринг, его адвокату – доктору Отто Францу Вальтеру Штамеру (Stahmer; 1879–1968) – было предначертано занять первое место среди защитников. Как писал А. И. Полторак: «“Последняя линия нацистской обороны”, как остроумно окрестили нюрнбергскую защиту советские карикатуристы Кукрыниксы, действовала очень решительно. Идейным ее руководителем стал адвокат Геринга доктор Штамер». Самого адвоката Полторак описывал следующим образом: «Защитник Геринга доктор Отто Штамер принадлежал, скорее, к числу цивилистов, чем криминалистов. Вся его деятельность в прошлом была связана с ведением крупнейших международных патентных процессов. Но и он, несомненно, являлся весьма опытным буржуазным адвокатом». Он родился в Альтоне близ Гамбурга, изучал юриспруденцию в Тюбингенском, Берлинском и Кильском университетах, в 1902–1906 годах прошел стажировку в одном из подразделений Высшего земельного суда в Киле и в 1903 году защитил докторскую диссертацию в Ростокском университете. С марта 1907 года Штамер работал адвокатом при Высшем земельном суде в Киле, причем с ноября 1923 года получил также право заниматься нотариальной деятельностью. При подготовке Нюрнбергского процесса Геринг выбрал именно его, по общепринятой версии, свой выбор бывший «наци № 2» сделал потому, что из всего представленного ему списка Штамер был единственным, имя которого тот ранее слышал. С 1945 года Штамер являлся президентом Коллегии адвокатов земли Шлезвиг-Гольштейн. Он умер в Киле в возрасте 88 лет.
Рудольф Гесс вообще был крайне тяжелым подзащитным, тем более что у него не сложились отношения с его первым адвокатом доктором Гюнтером фон Роршейдтом (Rohrscheidt). Поскольку с самого начала процесса Гесс демонстрировал явные признаки амнезии – потери памяти – и было абсолютно неясно, реально ли у него что-то разладилось с головой или же он симулировал расстройство, перед адвокатом стала задача убедить Трибунал в том, что его подзащитный не может быть судим по состоянию здоровья. Причем сам адвокат считал, что ему это не удастся и максимум, на что можно надеяться, так это отложить рассмотрение дела и тем самым вывести Гесса из «Большого Нюрнберга». «Я как защитник лично пришел к выводу, как на основании изучения этих материалов, так и в связи с тем, что я сам знаю из моего личного опыта, полученного в беседах с обвиняемым Гессом, что состояние обвиняемого Гесса не позволяет ему участвовать в данном процессе», – официально заявил фон Роршейдт. Свои трудности защитник указал в ходатайстве о проведении независимой экспертизы состояния Гесса: «Обвиняемый не в состоянии предоставить своему адвокату какую-либо информацию относительно преступлений, вменяемых ему в обвинительном заключении». В обще комиссии установили, что Гесс дееспособен, Роршейдт пытался утверждать обратное, а тут еще Гесс заявил, что действия защитника против его воли – он абсолютно дееспособен. В конце концов Гесс направил Трибуналу письмо (о нем объявлено 30 января 1946 года) с просьбой отстранить защитника, услугами которого он не удовлетворен, и разрешить ему представлять свои интересы самостоятельно. Тем более что за несколько дней до этого (23 января) фон Роршейдт попал в аварию и сломал ногу.
Конечно, доверять якобы пришедшему в себя Гессу его же защиту никакой суд не согласился бы. Трибунал вопрос рассмотрел и 30 января поручил защитнику Германа Геринга доктору Штамера (см. о нем выше) «представлять подсудимого Гесса». Назначение было неудачным – у Штамера подсудимый был также слишком сложный и времени на двоих у него не было. В связи с этим 5 февраля 1946 года защиту Гесса передали Альфреду Зейдлю – он представлял интересы Ганса Франка, с которым проблем было значительно меньше ввиду его полного раскаяния.
Доктор Альфред Зейдль (Seidl; 1911–1993) стал настоящей звездой процесса, поскольку именно он, использовав аффидевит советника Имперского министерства иностранных дел Фридриха Гауcса, поднял вопрос о существовании секретного протокола к Советско-германскому договору о ненападении от 23 августа 1939 года – что Советский Союз отрицал на протяжении всего времени своего существования. Этот баварец и правоверный католик, уроженец столичного Мюнхена, защищал на процессе имперского руководителя юристов нацистской Германии и генерал-губернатора оккупированной Польши Ганса Франка, а с 5 февраля 1946 года, как мы уже говорили выше, еще и Рудольфа Гесса. Он изучал юриспруденцию и экономику в Мюнхенском университете, одновременно был успешным боксером-любителем в наилегчайшем весе. В 1935–1938 годах стажировался на юридическом факультете своей
В 1938 году Зейдль начал заниматься юридической практикой, но в марте 1940 года был призван на службу в вермахт (в связи с чем его членство в нацистской партии было приостановлено – военнослужащие считались вне политики). Не имевший никакого желания служить в армии, Зейдль был направлен в санитарные части, где и прослужил почти 5 лет, дослужившись всего-навсего до звания обер-ефрейтора. Вернувшись в апреле 1945 года в Мюнхен, открыл адвокатскую практику, а вскоре в том же году присоединился к христианским социалистам и вступил в ХСС. Очень быстро он приобрел широкую известность как адвокат по уголовным делам, и действительно можно сказать, что адвокатура была его призванием – он всегда четко формулировал свои мысли, быстро ориентировался в ситуации, обладал необходимым красноречием. В Нюрнберге, во многом благодаря его стараниям, Гесс получил не виселицу, что ему как заместителю фюрера по партии светило, а пожизненное заключение. Причем надо отметить, что Зейдль до самого самоубийства Гесса в 1987 году не оставлял попыток добиться его освобождения и даже реабилитации.
Деятельность Зейдля на «Большом Нюрнберге» не осталась без внимания, и он из всех представителей защиты на нем принял самое активное участие в защите военных преступников на последующих процессах Американского военного трибунала. На процессе по делу Вильгельмштрассе в 1948 году он защищал бывшего шефа Имперской канцелярии обергруппенфюрера СС Ганса Генриха Ламмерса (тот получил 20 лет тюрьмы, но в 1951-м был освобожден); на процессе по делу руководства Главного административно-хозяйственного управления СС в 1947 году – самого его начальника обергруппенфюрера СС и генерала войск СС Освальда Поля (он вполне закономерно получил смертный приговор и в 1951 году был повешен в Ландсберге-на-Лехе); на процессе по делу нацистских врачей в 1946–1947 годах – главного клинического врача при имперском враче СС группенфюрера СС Карла Франца Гебхардта, отвечавшего за медицинские эксперименты над заключенными (повешен по приговору суда в 1948-м), его помощника штурмбанфюрера СС Фрица Фишера (получил пожизненное заключение, но в 1954-м был освобожден) и единственную женщину-подсудимую Герту Оберхойзер, работавшую врачом в Равенсбрюке (она получила 20 лет тюрьмы и вышла на свободу в 1952-м); на процессе по делу руководства концерна
Наряду с юридической практикой Зейдль успешно занимался и политикой: в 1958–1986 годах, т. е. почти 30 лет, он был бессменным депутатом Баварского ландтага от ХСС, будучи в 1970–1972 годах заместителем председателя, а в 1972–1974 годах председателем фракции ХСС. С ноября 1974-го по май 1977 года он занимал пост статс-секретаря в Министерстве юстиции Баварии, а с мая 1977-го по май 1978 года возглавлял баварское Министерство внутренних дел. Его заслуги перед ФРГ были отмечены в 1973 году Большим федеральным крестом за заслуги, а в 1976-м к нему была добавлена еще звезда. В 1978 году он возобновил юридическую практику и в 1975–1981 годах также возглавлял Рабочее сообщество юристов (AKJ).
Была и еще одна область приложения интересов Зейдля, которая нам в связи с Нюрнбергским процессом особенно интересна. В ноябре 1981 года Зейдль вместе с историками и публицистами Альфредом Шикелем (1933–2015) и Гельмутом Дивальдом (1924–1993) основал Центр исследований современной истории в Ингольштадте (Zeitgeschichtlichen Forschungsstelle Ingolstadt; ZFI) – общественную некоммерческую организацию, которая якобы занималась исследованиями и проведением конференций по межвоенной и военной Германии. На самом деле ZFI совершенно открыто (за что уже в XXI веке попал под надзор Ведомства по охране конституции) занимался ревизией истории: преуменьшением и вообще отрицанием совершенных немцами военных преступлений, включая и отрицание количества евреев, погибших во время Холокоста. Уже после смерти Зейдля стало известно, что он был связан с правоэкстремистской газетой
Баварский адвокат доктор Фриц Заутер (Sauter; 1884–1958) поставил на Нюрнбергском процессе своеобразный рекорд – при его начале он взял на себя защиту сразу трех (!) подзащитных, причем достаточно сложных: имперский министр экономики Вальтер Функ, имперский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп и имперский руководитель молодежи Бальдур фон Ширах. Учитывая, что каждый из них олицетворял собой целую область деятельности нацистов в Германии, они вполне заслуживали самостоятельных защитников. Впрочем, у Заутера было несколько помощников…
Заутер окончил престижную Максимилиановскую гимназию в Мюнхене и в 1903–1907 годах изучал юриспруденцию в Мюнхенском университете, а в 1908 году защитил диссертацию и получил степень доктора права. После стажировки референдарием в государственных органах Заутер в 1911 году начал в Мюнхене карьеру независимого юриста, специализировавшегося по уголовным делам. Однако после Первой мировой войны он принял на себя в 1919 году защиту лидеров Баварской советской республики, которых обвиняли в государственной измене. Позже он также защищал достаточно много левых, что ему позже припомнили, по крайней мере по его версии… После прихода нацистов к власти Заутер, который позиционировал себя как консерватора и националиста, в 1933 году вступил в НСДАП; правда, в 1940 году он вышел из партии, а позже, уже после войны, стали ходить упорные слухи, что его исключили, как человека который ранее защищал евреев и коммунистов. Последнее сомнительно: во-первых, его никто юридической практики не лишил, а во-вторых, в 1941 году он без каких-либо проблем вступил в Национал-социалистический автокорпус.
На Нюрнбергском процессе он действовал достаточно успешно и результативно – Функ получил пожизненное (но не виселицу), а Ширах – 20 лет заключения. Проблема возникла лишь с Риббентропом, с которым Заутер не смог найти общий язык о линии поведения защиты: бывший министр почему-то считал, что он лучше знает, что надо делать. В результате 5 января 1946 года ему сменили адвоката, и Заутер более в его судьбе участие не принимал. Заутер принял активное участие в работе последующих Нюрнбергских процессов, причем сохранив репутацию «многостаночника». На процессе по делу нацистских врачей в 1946–1947 годах он защищал заместителя имперского руководителя здравоохранения бригаденфюрера СА Курта Блома и руководителя Германского экспериментального института авиации Зигфрида Руффа (оба были оправданы). На процессе по делу руководства концерна
5 января 1946 года защиту бывшего имперского министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа принял на себя саксонец доктор Мартин Хорн (Horn; 1911–1960). Этот сын лейпцигского торговца изучал юриспруденцию и иностранные языки в Инсбрукском, Кильском, Берлинском и Галльском университетах, особенно интересовался международным правом, неоднократно стажировался за границей. Затем работал в юридическом отделе крупнейшего немецкого киноконцерна UFA, во время войны, как офицер запаса, был призван в вермахт и тяжело ранен… Когда в 1945 году американские войска вошли в Мюнхен, Хорн был привлечен оккупационными властями к сотрудничеству и назначен юридическим консультантом при юридическом отделе американского военного управления Баварии. Его-то и откомандировали защищать Риббентропа. Тот решил строить свою линию защиты, делая ставку на принцип
Защитник начальника Верховного командования вермахта (ОКВ) генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля доктор Отто Нельте (
На процессе он был довольно заметным представителем защиты, и хотя все его усилия ничего не дали и Кейтель отправился на виселицу, спрос на услуги адвоката был довольно высоким. На процессе Американского военного трибунала по делу концерна
В качестве защитника бывшего шефа полиции безопасности и СД Эрнста Кальтенбруннера на процессе выступал 43-летний доктор Курт Кауффман (Kauffmann; 1902–1993). Этот подсудимый фактически представлял на процессе СС, поскольку был единственным их высшим функционером на скамье подсудимых; следовательно, его преступления были, наверное, самыми кровавыми. Его адвокат, получив юридическое образование и степень доктора права, в 1930 году открыл собственную юридическую практику в Висбадене, а в 1931-м стал членом Франкфуртской коллегии адвокатов. В 1933 году он вступил в НСДАП, однако в годы нацистского режима – как, впрочем, и на Нюрнбергском процессе – ничем себя не зарекомендовал. Его кандидатуру выбрал сам Кальтенбруннер, которому представили список возможных адвокатов. В принципе любая линия защиты была обречена из-за слишком большой очевидности совершенных Кальтенбруннером преступлений, но Кауффман хотя бы попытался отвести обвинения, сославшись на ухудшившееся состояние здоровья подопечного. Это, конечно же, не помогло, и Кальтенбруннера повесили. Кауффману же довелось принять участие еще в одном последующем Нюрнбергском процессе – по делу нацистских врачей (1946–1947 годы). И здесь ему достался самый «сложный» (т. е. тот, в отношении которого сомнений в виновности не возникало) подопечный – личный референт, заместитель начальника Личного штаба рейхсфюрера СС и начальник канцелярии Имперского министерства внутренних дел, «правая рука» Гиммлера штандартенфюрер СС Рудольф Брандт. Финал был такой же, что и у Кальтенбруннера, – виселица.
Защиту главного идеолога нацистской Германии и имперского министра восточных оккупированных территорий Альфреда Розенберга принял на себя доктор Генрих Николаус Альфред Тома (Thoma; 1887—?). Он изучал юриспруденцию в различных университетах, получил степень доктора права и в 1919 году был принят на службу в судебную систему Баварии судебным асессором, а уже в ноябре того же года назначен 2-м прокурором в Амберге. 1 мая 1926 года Тома стал окружным судьей Нюрнберга, 1 июня 1929 года – 1-м прокурором в Меммингене, с 1 сентября 1931-го – старшим окружным судьей в Хаммельбурге. Наконец, уже при нацистах, он получил 1 апреля 1935 года назначение членом Земельного суда в Нюрнберге-Фюрте и оставался на своем посту до 1945-го. Эта довольно высокая должность, которая говорила о большом опыте Тома, а также солидный возраст (58 лет), видимо, оказали влияние на решение Розенберга пригласить именно его. Розенберг был крайне неудобным подзащитным: он постоянно вмешивался в действия защитника, истерил, он всегда был великим путаником и также запутывал и свою защиту. Как бы то ни было, особой вины Тома в том, что защита провалилась, не было: можно было прогнозировать, что идеолог национал-социализма получит высшую меру…
Своим защитником бывший председатель нацистской фракции в Рейхстаге и имперский министр иностранных дел Вильгельм Фрик просил быть уроженца рурского Оберхаузена доктора Отто Панненбекера (Pannenbecker; 1907—?), сына крупного почтового чиновника, тесно связанного когда-то с партией Центра и имевшего большие связи в «буржуазных политических кругах» оккупированной Западной Германии. В 1926–1929 годах он изучал юриспруденцию в Боннском и Берлинском университетах, в 1931 году получил степень доктора права и занялся адвокатской практикой. На Нюрнбергском процессе он честно пытался привести хоть какие-то аргументы в защиту Фрика, но на одном из столпов нацистского движения и диктатуры было столько преступлений, что, можно сказать, приговор мог быть только одним – виселица.
Чтобы стать защитником антисемита Юлиуса Штейхера, надо было либо быть убежденным нацистом, либо иметь определенное мужество. Что двигало 63-летним доктором Гансом Марксом (Marx; 1882–1973), сказать сложно. Он родился и работал в Нюрнберге и был свидетелем бурной деятельности своего подопечного – именно в Нюрнберге выходила антисемитская штрейхеровская газета
Оказавшись в тюрьме, Юлиус Штрейхер лично выбрал кандидатуру Маркса в качестве своего защитника. Тот дал свое согласие, но позже часто подчеркивал: он это сделал из чувства долга, при том что ненавидел Штрейхера как человека. На самом процессе Маркс подвергался травле со стороны немецкой прессы, которая обвинила его в том, что он очерняет «немецкие» организации (речь шла об СС), поскольку достаточно резко вел себя на перекрестном допросе. Тем не менее это нисколько не повлияло ни на репутацию Маркса, ни на его благосостояние (в газетах ему предрекали разорение), более того, он принял участие в качестве адвоката на «Малых Нюрнбергах»: на процессе по делу нацистских врачей (1946–1947 годы) он защищал начальника медико-санитарной службы люфтваффе генерал-оберштабсарцта Оскара Шрёдера (получил пожизненный срок, но в 1954 году был освобожден) и референта по вопросам медицины ВВС штабсарцта Германа Беккера-Фрейзенга (получил 20 лет тюрьмы, но в 1950-м освобожден), а на процессе по делу нацистских юристов (1946–1947 годы) – бывшего вице-президента Народной судебной палаты Карла Энгерта (из-за болезни он был выведен из состава подсудимых и освобожден).
А. И. Полторак вспоминал о Нюрнберге: «Здесь же был и доктор Рудольф Дикс – один из столпов адвокатуры “третьего рейха”. Он имел огромную юридическую практику и некоторое время при Гитлере даже возглавлял Ассоциацию германских адвокатов. Но когда разразилась Вторая мировая война, Дикс сменил адвокатскую мантию на мундир чиновника нацистской оккупационной администрации в Словакии, а затем в Польше. В Нюрнберг он прибыл в качестве защитника подсудимого Шахта». Уроженец Лейпцига тюрингец Рудольф Дикс (Dix; 1884–1952) действительно был, наверное, самым высокопоставленным среди всех защитников – еще в 1939 году он получил звание советника юстиции. Хотя его предки традиционно были врачами, отец изменил традицию и стал известным юристом: парадокс заключался в том, что он специализировался на защите левых политиков, вроде Августа Бебеля и Карла Либкнехта. Сын пошел по стопам отца, изучал юриспруденцию в Цюрихском и Лейпцигском университетах, в 1907 году получил докторскую степень, год отслужил в 14-й Курмарском драгунском полку и отправился в Германскую Восточную Африку асессором Имперской колониальной службы, а затем стал судьей в немецкой колонии Камерун. Там же он провел и Первую мировую войну, стал лейтенантом в легендарных войсках Леттов-Форбека и, как закономерное следствие, в 1916-м попал в плен к англичанам.
Вернувшись в 1918 году в Германию, Дикс был назначен правительственным советником в Управление по демобилизации, а в 1920 году со своими коллегами основал в Берлине юридическую фирму (причем также получил и право заниматься нотариальными делами). Достаточно быстро Дикс стал известным, тем более что он специализировался на ведении в суде громких дел, имевших в т. ч. и политический резонанс. Он был на хорошем счету у консерваторов и немецких националистов, которые отмечали его красноречие, обаяние, такт, чувство справедливости, умение убеждать. С 1931 года он был членом правления, в 1932–1933 годах президентом Немецкой коллегии адвокатов (DAV). Дикс дистанцировался от нацистов и их антисемитизма, однако 5 марта 1933-го публично поздравил Адольфа Гитлера с победой на выборах в Рейхстаг.
Тем не менее уже в 1933-м Дикс полностью отказался от какого-либо контакта с нацистами и ушел со всех общественных постов. Попытки режима привлечь его к сотрудничеству он всегда отклонял, но против никогда не выступал. Как и многие консерваторы-националисты, он ушел во внутреннюю эмиграцию, причем достаточно комфортную: он был председателем Наблюдательных советов
Спрос на его услуги вырос до небес, но Дикс тщательно отбирал подзащитных, делая ставку не на мелкую рыбешку, а на крупную рыбу. На процессе Американского военного трибунала по делу концерна
Крайне удачным и чрезвычайно продуманным был выбор Диксом помощника. Им стал профессор доктор Герберт Герман Отто Краус (Kraus; 1884–1965) – юриста-международника с мировым именем, члена праволиберальной Немецкой государственной партии, основателя и директора Института международного права Гёттингенского университета. В 1937 году за явную критику режима его насильно отправили в отставку, что принесло ему ореол борца с национал-социализмом.
Гросс-адмирала Карла Дёница защищал флотский судья, специалист по военно-морскому праву Отто Генрих Кранцбюлер (Kranzbühler; 1907–2004). Как писал А. И. Полторак, «доктор Кранцбюллер более десяти лет занимал должность судьи в германском военно-морском флоте. Этот адвокат отлично знал законы и обычаи морской войны и, конечно, оказывал своему клиенту весьма квалифицированную помощь». Во время Нюрнбергского процесса он обратился к Трибуналу с ходатайством направить запрос командующему Тихоокеанским флотом США адмиралу Честеру Нимицу о действиях его подчиненных во время войны, и в конце концов адмирал заявил, что его подлодки, как и немецкие, без предупреждения торпедировали вражеские торговые суда, а спасение людей в море совершалось только в том случае, если бы опасность для экипажа подлодки полностью исключалась. Это и спасло Дёница от виселицы.
Кранцбюлер родился в Берлине в семье офицера ВМФ, позже дослужившегося до капитана 3-го ранга. В 1925–1928 годах он изучал юриспруденцию во Фрейбургском, Боннском, Женевском и Кильском университетах и был принят на работу в Кильский институт международного права. При этом его всегда тянуло к морю и в 1929-м он сдал еще и шкиперский экзамен в Фленсбургском морском училище. После прихода нацистов к власти он с ноября 1933-го по февраль 1934 года состоял членом Конных подразделений СА. 1 января 1934 года Кранцбюлер поступил добровольцем в ВМФ и принял участие в военных действиях у берегов Испании. В 1937 году он был назначен референтом (а несколько позже – генеральным референтом) в Верховном командовании ВМС (OKM). В 1943 году он был направлен во Францию в качестве судьи Морского суда, а в сентябре – декабре 1944-го занимал пост главного военно-морского судьи Севера (т. е. в зоне ответственности военно-морской стации «Северное море» – Нордзее) в Вильгельмсхафене.
В апреле 1945 года Кранцбюлер вместе со всеми своими коллегами был арестован англичанами; хотя примерно через месяц его освободили, он тем не менее успел узнать, что такое плен. Английская администрация, посчитав его лояльным юристом, направила в Вильгельмсхафен для восстановления морских судебных органов, а позже он был назначен судьей флота в немецкой службе разминирования (она включала в себя все, что осталось от немецкого флота). Поскольку Дёниц знал его по службе лично, он обратился к нему с просьбой взять на себя его защиту. В пользу Кранцбюлера говорили и те факты, что он хорошо разбирался в англосаксонской судебной практике и его не смущали столь чуждые немецкому праву перекрестные допросы. Своим помощником он выбрал бывшего офицера-подводника капитана 2-го ранга Ганса Меккеля; ему он поручил сбор материалов, которые могли бы послужить оправданию Дёница.
Его успешные действия во время «Большого Нюрнберга» привели к тому, что Кранцбюлера стали приглашать защищать немецких подсудимых на процессах американского военного трибунала. Так на процессе по делу концерна
После окончания процессов Кранцбюлер продолжал юридическую практику, причем его связи с крупными концернами только укреплялись: с 1956 года он также занимал высокий пост члена Наблюдательного совета
Предшественника Дёница на посту главнокомандующего ВМС, еще одного гросс-адмирала Эриха Рэдера, защищал доктор Вальтер Зимерс (Siemers; 1902–1990). Он происходил из семьи потомственных гамбургских юристов, и его будущая карьера была предсказуема: учеба в Тюбингенском, Гамбургском и Марбургском университетах, степень доктора права, солидная юридическая практика в вольном и ганзейском городе Гамбурге. При нацистах он также вел жизнь респектабельного адвоката, полностью лояльного властям, и даже стал членом НСДАП. На процессе особых талантов он не проявил, снизить срок своему подопечному не смог, но хотя бы сумел избежать вынесения Рэдеру смертного приговора. Тем не менее кое-какую известность он все же приобрел и, вернувшись после процесса в родной Гамбург, стал старшим партнером юридической фирмы
Свои важнейшие первые шаги к всемирной известности доктор Роберт Серватиус (
Можно сказать, что его судьбу решил Нюрнбергский процесс: он стал специалистом по защите военных преступников, причем специалистом прекрасно образованным, умным, знающим жизнь, с хорошо подвешенным языком. «Большой Нюрнберг» стал лишь первой ступенькой его карьеры – даже несмотря на то, что Заукеля повесили, а Корпус политруководителей НСДАП признали преступной организацией. Он принял активнейшее участие в работе «Малых Нюрнбергов»: на процессе над нацистскими врачами в 1946–1947 годах защищал самого имперского комиссара здравоохранения и санитарной службы и имперского комиссара по санитарии и гигиене генерал-лейтенанта войск СС и группенфюрера СС Карла Брандта, причем в ситуации абсолютно безнадежной: груз его преступлений был настолько велик, что даже американцы были вынуждены не только приговорить его к смерти, но и обеспечить своевременную казнь. На процессе по делу Вильгельмштрассе в 1948 году его подопечным был генеральный директор
Но одним из известнейших адвокатов Европы Серватиус стал спустя 15 лет после Нюрнбергского процесса, когда в 1961 году согласился возглавить защиту Адольфа Эйхмана, которого судили в Иерусалиме. Впрочем, как уважающий себя адвокат, Серватиус работал не за идею, а за гонорар – поскольку власти ФРГ отказались платить, то 20 тысяч долларов ему выплатило Государство Израиль (также адвокат получил часть доходов от публикации мемуаров Эйхмана). Доктор Серватиус скончался в родном Кёльне на 89-м году жизни.
О защите начальника Штаба оперативного руководства вермахта генерал-полковника Альфреда Йодля А. И. Полторак вспоминал: «Вот массивный, но не утерявший подвижности доктор Экснер. Ему было уже, видимо, около семидесяти. Длительное время он занимал должность профессора уголовного права в Лейпциге, Мюнхене, Тюбингене. Свой многолетний юридический опыт Экснер решил использовать для защиты генерала Йодля, одного из ближайших военных советников Гитлера. А профессор Герман Яррейсс свои знания в области международного и конституционного права отдал защите гитлеровского правительства. Ему выпала сомнительная честь произнести в суде речь по “общеправовым вопросам”, в которой делалась попытка подложить юридическую мину под весь процесс».
Уроженец Вены профессор доктор права Франц Экснер (Exner; 1881–1947) был легендой и иконой немецко-австрийской криминалистики. И его отец, и его дед были учеными, профессорами. Сам Франц изучал юриспруденцию в Венском и Гейдельбергском университетах, в 1906 году получил степень доктора права, а с 1910 года начал преподавать в Венском университете. С августа 1914 года лейтенант Экснер сражался в составе австро-венгерской армии, получил ряд наград, в конце 1916-го был демобилизован в звании обер-лейтенанта и получил должность профессора в Пражском университете. С 1919 года он профессор уголовного права, уголовно-процессуального права и криминологии в Тюбингенском, с 1921 года – в Лейпцигском, с апреля 1933 года – в Мюнхенском университетах. При нацистах он оказался в двойственном положении – с одной стороны, одна из его бабушек имела еврейские корни, с другой – он был ветераном войны, а также членом Союза национал-социалистических юристов. Как бы то ни было, в НСДАП он так и не вступил, но пост профессора в Мюнхене до конца жизни сохранил, оставшись одним из немногих ученых-криминалистов, кто пользовался известностью и в Веймарской Германии, и в Третьем рейхе. В общем он был идеальным защитником военных преступников. Однако и ему не удалось спасти своего подзащитного от петли. Да и сам Экснер ненадолго пережил Йодля – он скончался 1 октября 1947 года в Мюнхене в возрасте 66 лет.
А вот его помощник (или, вернее, созащитник) на Нюрнбергском процессе – профессор права, специалист в области конституционного права и международного права доктор Герман Яррейсс (Jahrreiß; 1894–1992) – всего два года не дожил до своего 100-летнего юбилея. Этот саксонец и уроженец Дрездена окончил Лейпцигский университет, получил в 1921 году степень доктора и до 1927-го работал судьей Лейпцигского окружного и земельного судов. С 1926 года он был профессором Лейпцигского университета, а в 1932 году был приглашен в Грейфсвальдский университет на кафедру публичного права, международного права, юридической и политической философии. Позже он занимал кафедры в Кёльнском (1937–1939, 1940–1944, 1945–1962; при этом в 1939–1942 и 1951–1952 годах он был здесь также деканом юридического факультета, а в 1956–1958 годах – ректором), Гёттингенском (1939–1940) и Инсбрукском (1944–1945) университетах. Он успешно трудился и при нацистах, получил большую известность как ученый-юрист, автор большого числа работ, многие из которых после войны в советской зоне оккупации были запрещены… На Нюрнбергском процессе он активно пытался отстаивать принцип, что решения о начале войн принимаются политиками, а не солдатами, а последние лишь исполняют приказ. По его мнению, объявление агрессивной войны уголовным преступлением нарушает правовой принцип, согласно которому никто не может быть осужден за деяние, которое еще не было наказуемо на момент совершения преступления («запрет
После процесса Яррейсс продолжил успешную научную карьеру, став президентом Конференции западногерманских ректоров (в 1958–1960 годы) и вице-президентом Европейской конференции ректоров (1960–1964 годы). Он получил массу отличий за свою деятельность, стал почетным доктором университетов в Клермон-Ферране, Дижоне, Нанси, Манчестере, был награжден Федеральным крестом за заслуги (1959 году), а в 1961 году стал также кавалером ордена Почетного легиона.
Одному из адвокатов – доктору Фридриху Бергольду (Bergold; 1899–1983) – пришлось участвовать в Нюрнбергском процессе, защищая челорвека, которого к этому моменту уже не было в живых. Ему было поручено представлять интересы начальника Партийной канцелярии рейхслейтера Мартина Бормана, дело которого рассматривалось Трибуналом заочно (он считался пропавшим без вести, и хотя отдельные показания о его смерти имелись, уверенности не было). Бергольд был местным – и родился, и позже открыл собственную практику в Нюрнберге. Он окончил Вюрцбургский университет, а в 1925 году получил степень доктора права в Эрлангенском университете. В годы нацистской диктатуры он представлял интересы евреев, которых лишили собственности и ограбили, а во время Второй мировой войны был направлен для прохождения службы в оккупированной Франции и служил в администрации в Паре-ле-Моньяль (Сена и Луара). Он был на хорошем счету у оккупационной администрации, и к нему обратились всего за три дня до начала процесса, поручив защищать Бормана. Он также принял участие и в «Малых Нюрнбергах»: на процессе по делу генерал-фельдмаршала Эрхарда Мильха в 1946–1947 годах он был его защитником (Мильх получил пожизненное тюремное заключение, но уже в 1954 году был освобожден). На процессе по делу Главного административно-хозяйственного управления СС в 1947 году его подзащитным был начальник управления WVIII, занимавшегося опекаемыми СС памятниками культуры, оберштурмбаннфюрер СС Хорст Клейн (на этот раз Бергольд добился оправдания своего клиента). В ФРГ Бергольд продолжил карьеру успешного юриста, вступил в Свободную демократическую партию и от нее в 1960 году был избран депутатом городского совета Нюрнберга, а позже дважды – впрочем, неудачно – баллотировался на пост обер-бургомистра.
Невероятный успех выпал на долю доктора Эгона Бернгарда Эдмунда Кубушока (Kubuschok; 1902–1981). На Нюрнбергском процессе он защищал бывшего в первом кабинете Гитлера вице-канцлером Франца фон Папена, а также все Имперское правительство, которое предполагалось признать преступной организацией. Защитник выиграл вчистую: Папен был оправдан, а Имперское правительство преступным признано не было. Вся жизнь адвоката была связана с Верхней Силезией – территорией, которую к началу Нюрнбергского процесса Германия уже фактически утратила навсегда: она перешла к Польше. Кубушок родился в верхнесилезском Розенберге (теперь это город Олесно в Опольском воеводстве), окончил университет Фридриха Вильгельма в Бреслау (ныне Вроцлав), стажировался в прокуратуре Эльса (ныне Олещница), окружном и земельном суде в Бреслау, в 1928 году защитил докторскую диссертацию, там же в Бреслау он открыл адвокатскую практику, специализируясь по уголовному праву. Будучи убежденным противником нацистского режима, Кубушок во время войны принял на себя защиту участников чешского Сопротивления, которые оказались на скамье подсудимых в Народной судебной палате. После окончания процесса Кубушока исключили из Союза национал-социалистических юристов, что фактически означало запрет на профессию.
Папен вспоминал: «Мой старый друг граф Шаффгоч услышал о знаменитом адвокате из Бреслау докторе Кубушоке, который был согласен заняться моим делом. Выбор оказался поистине счастливым. Кубушок показал себя великолепным защитником, острый ум которого позволял выходить победителем из любой ситуации. Однако и он пришел к выводу, что процедура судопроизводства, принятая на процессе, ставила в предельно затруднительное положение даже самого опытного адвоката». Позже на процессе Американского военного трибунала по делу Вильгельмштрассе в 1948 году Кубушок защищал члена правления
Защитником австрийского политика (и во время войны имперского комиссара Нидерландов) Артура Зейсс-Инкварта был также австриец, родившийся и всю жизнь проведший в Вене, доктор Густав Штейнбауэр (Steinbauer; 1889–1961). Он родился в многодетной семье высокопоставленного сотрудника банка
Процесс его назначения в Нюрнберг был следующим: Зейсс-Инкварт обратился в Венскую коллегию адвокатов с просьбой найти ему защитника; коллегия составила список из шести человек, а затем американский представитель выбрал одного. Штейнбауэр развернул бурную деятельность – например, ходатайствовал о вызове 37 (!) свидетелей, которые должны были подтвердить, что Зейсс смягчал жестокость оккупации в Нидерландах. Ничего не помогло: Зейсса повесили, а адвокат в 1950 году опубликовал мемуары о процессе: «Я был защитником в Нюрнберге»[46]. В 1946–1947 годах Штейнбауэр на процессе Американского военного трибунала по делу врачей защищал австрийского врача Вильгельма Бейгльбёка, проводившего «медицинские» эксперименты над узниками концлагеря Дахау (он получил 15 лет заключения, но в 1951-м был освобожден). В последующие годы он активно занимался адвокатской деятельностью, а в 1954–1961 годах также возглавлял юридический клуб
На Нюрнбергском процессе доктор Карл Фриц Ганс Флехснер (Flaechsner; 1896—?) выступал как защитник имперского министра вооружений и военного производства Альберта Шпеера. Он изучал юриспруденцию в Тюбингенском и Берлинском университетах, в 1921 году получил степень доктора права. С 1924 года он работал в успешной берлинской юридической фирме (с нотариальной конторой)
Единственного титулованного подсудимого на процессе – имперского министра иностранных дел барона Константина фон Нейрата – защищал единственный титулованный адвокат – доктор барон Отто Вильгельм фон Людингхаузен-Вольфф (Lüdinghausen-Wolff; 1881–1948). Хотя особых успехов на юридическом поприще он не добился, тем не менее получил хорошее образование, защитил в 1906 году диссертацию в Лейпцигском университете и стал доктором права. Будучи практикующим адвокатом, он также имел широкие связи в аристократических кругах, почему и стал адвокатом фон Нейрата. Защиту он, надо сказать, по мнению очевидцев, провалил: он работал «без огонька» и без воображения, ограничивался изложением заявлений в пользу своего клиента и фактически не пытался опровергнуть выдвинутые обвинения. Как отметил после процесса епископ Штутгартский Теофил Вурм, Людингхаузен полностью не справился с поставленной задачей, и Нейрат получил 15 лет тюрьмы.
Одного из тех, кто по результатам процесса получил оправдательный приговор, руководителя Германского радио Ганса Фриче защищали доктор Гейнц Фриц (Fritz; 1909—?) и его помощник доктор Альфред Оскар Карл Шильф (Schilf; 1901–1972). При этом Фриц был, возможно, наиболее одиозной личностью среди коллегии защитников. Дело в том, что в годы нацистской диктатуры он занимал довольно высокие посты в прокуратуре: сначала он был старшим прокурором особого суда во Франкфурте-на-Майне, а в 1941–1945 годах – генеральным прокурором особого суда в Позене, т. е. в нынешней Познани. Прокурор на этих постах, даже исполняя букву закона и не проявляя особой инициативы, нес ответственность за карательную нацистскую судебную систему – исполнение жестоких законов требует жестоких мер. После «Большого Нюрнберга», на процессе американского военного трибунала по делу врачей, Фриц защищал замешенного в экспериментах над заключенными начальника отдела тропической медицины Института Роберта Коха Герхарда Розе (он получил пожизненное заключение, но в 1955-м был освобожден). Фриц продолжил успешную карьеру и в 1957 году занял место старшего прокурора Высшего земельного суда во Франкфурте-на-Майне, а затем принимал активное участие в разработке нового Уголовного кодекса ФРГ.
Что касается Шильфа, то он изучал юриспруденцию в Гейдельбергском, Фрейбургском, Мюнхенском и Лейпцигском университетах, получил докторскую степень, а в 1937 году вступил в НСДАП (после войны в ходе процесса денацификации был отнесен к 5-й категории – «невиновный»). На Нюрнбергском процессе он был несколько в тени, но ярко проявил себя на «Малых Нюрнбергах». На процессе по делу нацистских юристов в 1947 году он защищал бывшего статс-секретаря Имперского министерства юстиции Герберта Клемма (приговорен к пожизненному заключению, но в 1957 году освобожден) и бывшего начальника отдела уголовного права министерства Вольфганга Меттгенберга (получил 10 лет заключения и умер в тюрьме). На процессе по делу руководства концерна
Поскольку дело в отношении главы самого могущественного германского концерна Густава Круппа фон Болена унд Гальбаха в конце концов было приостановлено и его защитники в собственно Нюрнбергском процессе особой роли не играли, занимаясь лишь доказательством неправоспособности своего клиента, на них останавливаться подробнее не имеет смысла. Лишь коротко отметим, что их было двое: сначала Круппа защищал кёльнский адвокат доктор Теодор Клефиш (Klefisch; 1877–1951), а 15 ноября 1945 года его сменил уроженец Дуисбурга доктор Вальтер Балла (Ballas; 1887–1969). Клефиш, работавший адвокатом с 1905 года, был известен в свое время защитой политиков из партии Центра и тем, что в 1933-м некоторое время провел в застенках гестапо. Балла – лейтенант Первой мировой и кавалер Железного креста 1-го класса – в 1918 году получил докторскую степень в Мюнстере, а в 1936 году – также лицензию нотариуса. Долгие годы он работал главным юрисконсультом концерна
Конечно, основная масса адвокатов работала по защите оказавшихся на скамье подсудимых реальных военных преступников. Однако новацией Нюрнбергского процесса стало и рассмотрение вопроса о преступности целого ряда нацистских организаций. Новация была чрезвычайно своевременная и нужная, но из-за позиции наших англосаксонских коллег в целом провалилась. Поскольку против этих организаций выдвигались конкретные обвинения в преступной деятельности, то и они получили своих защитников. При этом защиту Имперского правительства взял на себя доктор Эгон Кубушок, который был защитником Франца фон Папена, а защиту Корпуса политических руководителей НСДАП – доктор Роберт Серватиус, адвокат Фрица Заукеля. На их биографиях мы уже останавливались выше.
Другой партийной организацией, в отношении которой были выдвинуты обвинения, являлись Штурмовые отряды НСДАП – СА. С ними были большие проблемы, поскольку после 1934 года, когда их руководство во главе с Эрнстом Рёмом было уничтожено в ходе «Ночи длинных ножей», их влияние резко сократилось, и если в период борьбы за власть их роль была чрезвычайно велика, то затем СА превратились в общем-то организацию по допризывной подготовке, что задачу защиты довольно сильно облегчало. Защиту СА достаточно успешно провели доктора права Георг Бём (Boehm; 1900–1952) и доктор права Мартин Лёффлер (Löffler; 1905–1987).
Защиту Генерального штаба и Верховного командования вермахта вполне закономерно первоначально взял на себя профессор доктор Франц Экснер, защищавший Альфреда Йодля. Однако 27 января 1946 года он был заменен доктором Гансом Латернзером (Laternser; 1908–1969), который был довольно своеобразной и интересной личностью и построил свою линию именно как защиту армии в целом, а не ее конкретных руководящих органов. Его позиция основывалась на трех главных постулатах: сомнении в юрисдикции Трибунала и, следовательно, соответствии происходящего международному праву, утверждении, что юриспруденция Союзников нарушает принцип равенства по международному праву, и ссылке на принцип законности.
Латернзер изучал юриспруденцию во Франкфуртском, Марбургском и Берлинском университетах. После стажировки в Высшем земельном суде Кёльна он в 1932 году защитил докторскую диссертацию по гражданскому праву. В 1934 году он открыл в Висбадене юридическую фирму, специализирующуюся на налоговом праве. Во время Второй мировой войны Латернзер с 1939 года в рядах вермахта сражался во Франции, на советско-германском фронте, на Балканах. К маю 1945 года, когда он был взят в плен американцами, обер-лейтенант Латернзер был инструктором в 29-м егерском полку люфтваффе (т. е. в пехотной части). В конце июня он был освобожден. На тот момент в американских списках он числился как «бывший член НСДАП», но позже на процессе денацификации этот факт доказать так и не удалось и он был отнесен к группе «невиновный». Успешная работа Латернзера на «Большом процессе» (Генштаб и ОКВ преступными организациями признаны не были) и его активная политическая позиция принесли ему известность одного из влиятельнейших адвокатов, которые участвовали в судебных процессах по делам о военных преступлениях. Тем более что он всегда поддерживал очень тесные и дружеские отношения с представителями правых и даже праворадикальных сил. Причем стоит отметить, что речь идет именно о военных преступниках, преступления которых более чем очевидны. В 1945–1948 годах он неоднократно защищал врачей и медсестер различных учреждений, занимавшихся эвтаназией, т. е. убийством неизлечимо больных. На процессе по делу концерна
После процессов в Нюрнберге Латернзер защищал таких известных в Третьем рейхе личностей, как генерал-фельдмаршал Альберт Кессельринг, генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн, бывший начальник штаба СА Отто Вагенер, генерал танковых войск Хассо фон Мантейфель и др. В 1955 году он стал старшим партнером юридической фирмы
Но все же основное количество нацистских организаций, в отношении которых рассматривался вопрос о преступности (и, в конце концов, был рассмотрен положительно), – это связанные с СС. Сюда вошли собственно СС – Охранные отряды НСДАП, СД – Служба безопасности, являвшаяся составной частью СС, а также гестапо – тайная политическая полиция, т. е. государственное учреждение, но полностью контролировавшееся СС. Первоначально две организации – СС и СД – были объединены в одну (в чем была своя логика) и их защищал доктор Людвиг Бабель (Babel). 2 марта 1946 года созащитником стал также доктор Хорст Пелькман (Pelckmann; 1904–1975). Однако уже 18 марта защита этих организаций была разделена и каждая из них получила собственную защиту. Бабель и Пелькман остались только защитниками СС, причем Пелькман 1 июня стал единственным защитником, а Бабель 27 августа вообще покинул процесс.
Берлинец Пелькман окончил в 1928 году юридический факультет университета в своем родном городе и при нацистах успешно занимался юридической практикой сначала в Берлине, затем во Франкфурте-на-Майне, причем был членом Национал-социалистического автокорпуса. На Нюрнбергском процессе ему удалось вывести из-под обвинения, например, сотрудников Вспомогательного корпуса СС, а также полицейских полков СС – он заявил, что они лишь формально относились к СС, будучи «обычными» полицейскими». Он также принял активное участие в последующих Нюрнбергских процессах: в процессе по делу нацистских врачей в 1946–1947 годах он защищал профессора Конрада Шефера (оправдан), на процессе по делу концерна
В 1948 году Пелькман возглавил юридический отдел Министерства экономики земли Гессена, активно выступал за запрещение неонацистской Социалистической имперской партии (SRP). В 1953 году он перешел на дипломатическую службу и был назначен юрисконсультом немецкого посольства в Вашингтоне (США). С 1957 года консул в Филадельфии, в 1960–1962 годах – советник в центральном аппарате МИД, с 1962 года консул в Сиэтле, в 1968–1969 годах – генеральный консул в Нью-Йорке. В 1969 году он вернулся к юридической практике во Франкфурте-на-Майне.
1 апреля 1946 года в помощь Пелькману был назначен доктор Карл Хензель (Haensel; 1889–1968), которого тот знал по работе в Берлине и Франкфурте-на-Майне. Он изучал юриспруденцию и политические науки в Лозаннском, Берлинском и Марбургском университетах, в 1912 году получил степень доктора права. С 1918-го он – практикующий юрист во Франкфурте, с 1920 года – в Берлине, в 1930 году он также получил право заниматься делами нотариата. 1 мая 1933 года Хензель вступил в НСДАП. После окончания войны он переехал во Фрейбург-в-Брейсгау и получил должность адвоката при Высшем земельном суде Бадена. Вскоре после окончания процесса он занялся наукой и преподаванием и в 1951 году был назначен профессором Фрейбургского университета, а в 1953 году – почетным профессором Тюбингенского университета. В 1962–1964 годах он был первым президентом Гумбальдтовского общества науки, искусства и образования.
После того как 18 марта 1946 года дело СД стали рассматривать отдельно от СС, адвокатом Службы безопасности стал доктор Ганс Йоханнес Гавлик (Gawlik; 1904—?) – человек, который позже получил известность как самый влиятельный защитник нацистских военных преступников. После окончания Бреслауского университета Гавлик в 1930 году получил степень доктора по гражданскому праву. 1 мая 1933 года он вступил в НСДАП и затем служил 1-м прокурором в Высшем земельном суде Бреслау. С 1942 года он был прокурором особого суда в Бреслау, который занимался преследованием противников национал-социалистического режима, кроме того, он был судьей партийного суда гау Верхняя Силезия. То, что на Нюрнбергском процессе СД была признана преступной организацией, влияния на его карьеру не оказало. Он поучаствовал и в «Малых Нюрнбергах»: на процессе по делу эйнзацгрупп СД в 1947–1948 годах он защищал командира эйнзацгруппы «Б» бригадефюрера СС и генерал-майора полиции Эриха Наумана (он был приговорен к смертной казни и в 1951-м повешен), на процессе по делу нацистских врачей в 1946–1947 годах – главного врача концлагеря Бухенвальд гауптштурмфюрера СС Вальдемара Ховена (он был приговорен к смертной казни и в 1948-м повешен), на процессе Главного административно-хозяйственного управления СС в 1947 году – начальника юридического сектора штаба W гауптштурмфюрера СС Лео Фолька (получил 10 лет тюрьмы) и начальника управления WII оберштурмбаннфюрера СС Ганса Бобермина (20 лет тюрьмы, в 1951-м освобожден).
На процессах ему не удалось слишком уж сильно помешать торжеству правосудия, но это он полностью компенсировал своей послевоенной деятельностью, посвятив свою жизнь недопущению преследования военных преступников. Уже в 1949 году он стал членом Гейдельбергской юридической группы, занимавшейся освобождением и реабилитацией осужденных нацистских преступников. В том же году Гавлик был назначен главой Координационного бюро по содействию правовой защите немецких заключенных за границей, состоявшего при Государственном совете в Штутгарте. После образования ФРГ в начале марта 1950 года бюро было преобразовано в Центральное агентство правовой защиты (
Абсолютно бесперспективная и безнадежная защита тайной государственной полиции – гестапо, карающего меча Третьего рейха, – была поручена уроженцу франконского Вюрцбурга доктору Рудольфу Меркелю (Merkel; 1905–1987). Он окончил юридический факультет Вюрцбургского университета и в 1930 году получил степень доктора права, при этом его специализацией было совсем не уголовное, а страховое законодательство. В мае 1940-го он был призван в вермахт, а с 1943 года и до конца войны состоял в рядах СС, где получил звание роттенфюрера СС. После окончания войны перебрался в Нюрнберг, где был принят в местную Коллегию адвокатов. На «Большом Нюрнберге» гестапо вполне ожидаемо было признано преступной организацией, а сам Меркель принял участие в последующих Нюрнбергских процессах. На процессе по делу нацистских врачей в 1946–1947 годах он защищал шефа санитарной службы войск СС группенфюрера СС и генерал-лейтенанта войск СС Карла Генцкена (приговорен к пожизненному заключению, в 1954-м освобожден), на процессе Расовых учреждений СС в 1947–1948 годах – заместителя начальника Главного управления имперского комиссара по вопросам консолидации германского народа оберфюрера СС Рудольфа Кройтца (приговорен к 15 годам тюрьмы, в 1954-м освобожден), на процессе по делу Вильгельмштрассе с марта 1948 года он был помощником адвоката Георга Фрёшмана, который защищал начальника Главного управления СС обергруппенфюрера СС и генерала войск СС Готлоба Бергера (получил 25 лет, но в 1951-м освобожден).
Наконец окончательный список подсудимых был сформирован. Все стороны достигли согласия. Кто же были те, кого эксперты и прежде всего руководители стран-победительниц посчитали олицетворением нацистского режима? В качестве подсудимых к суду были привлечены 24 человека (в скобках указано полное количество лет, исполнившееся им на момент начала процесса – 20 ноября 1945 года): Мартин Борман (43), Герман Геринг (52), Рудольф Гесс (51), Карл Дёниц (54), Фриц Заукель (51), Артур Зейсс-Инкварт (53), Альфред Йодль (55), Эрнст Кальтенбруннер (42), Вильгельм Кейтель (63), Густав Крупп (75), Роберт Лей (55), Константин фон Нейрат (72), Франц фон Папен (65), Эрих Рэдер (69), Иоахим фон Риббентроп (52), Альфред Розенберг (52), Ганс Франк (45), Вильгельм Фрик (68), Ганс Фриче (45), Вальтер Функ (55), Ялмар Шахт (68), Бальдур фон Ширах (38), Артур Шпеер (40), Юлиус Штрейхер (60). Таким образом, 40 и менее лет было двум подсудимым (8,3 %), от 41 до 50 – четырем (16,6 %), самая представительная группа была от 51 до 60–11 человек (45,8 %), от 61 до 70—5 человек (20,8 %), свыше 70 – два человека (8,3 %). Для примера укажем, что к этому времени Адольфу Гитлеру было бы 56 полных лет. Правда, к началу процесса список подсудимых сократился – перед трибуналом так и не предстали Лей и Крупп. Сокращение числа подсудимых с 24 до 22 человек для такого суда, когда отбор осуществляли представители ведущих держав мира, это все же довольно много – почти 10 %.
Учитывая, что личности подсудимых всегда играют огромную, если не главную роль для процесса – ведь именно над ними и вершится суд, – остановимся подробно на них по порядку. Но сначала остановимся на еще одном общем вопросе. Во время процесса за подсудимыми наблюдали целый ряд специалистов, в т. ч. американские психиатр доктор Дуглас Келли и психолог доктор Густав Гилберт. Они провели ряд тестов, серию интервью, а свои впечатления не только доложили начальству, но и позже изложили в мемуарах[47]. Среди прочего они исследовали и уровень интеллекта подсудимых, проведя тесты на IQ в отношении 21 человека (к этому моменту Лей уже повесился, Крупп был признан недееспособным, а Борман был мертв еще до начала процесса). Система тестов на IQ включает в себя ряд заданий, как требующих устного ответа, так и на манипулирование. Также надо отметить, что существует система начисления дополнительных баллов в зависимости от возраста исследователя. Текст на IQ не является официальным, поскольку вероятность ошибок и неточностей колоссальна, поэтому его надо рассматривать не как непреложный факт, а как информацию к размышлению.
Принято считать, что чаще всего люди имеют IQ=100. При этом
25 % имеют IQ<90;
50 % имеют IQ 90—110;
14,5 % имеют IQ 110–120;
7% имеют IQ 120–130;
2% имеют IQ 130–140;
0,5 % имеют IQ>140.
Таким образом, ученые договорились, что IQ в 140 баллов и выше означает «гений или близок к гениальности», 130–139 – «талант», 120–129 – «очень высокий уровень интеллекта», 110–119 – «превосходный интеллект», 90—109 – «средний (нормальный) интеллект», 80–89 – «пониженный уровень интеллекта», 70–79 – «крайне низкий интеллект», ниже 70 – «умственная отсталость».
Таким образом, почти все подсудимые, прошедшие данный тест, продемонстрировали IQ выше среднего, причем двое – более 140. Результаты были следующие:
Ялмар Шахт 143
Артур Зейсс-Инкварт 141
Карл Дёниц 138
Герман Геринг 138
Франц фон Папен 134
Эрих Рэдер 134
Ганс Франк 130
Ганс Фриче 130
Бальдур фон Ширах 130
Вильгельм Кейтель 129
Иоахим фон Риббентроп 129
Альберт Шпеер 128
Альфред Йодль 127
Альфред Розенберг 127
Константин фон Нейрат 125
Вильгельм Фрик 124
Вальтер Функ 124
Рудольф Гесс 120
Фриц Заукель 118
Эрнст Кальтенбруннер 113
Юлиус Штрейхер 106
Руководитель Партийной канцелярии НСДАП Мартин (Людвиг) Борман (Bormann) родился 17 июня 1900 года в городе Хальберштадте, что в Мекленбурге, в семье мелкого почтового служащего Теодора Бормана (1862–1903) и его 2-й супруги Антонии Бернгардины Меннонг (Mennong). Когда ему было три года, отец скончался, а мать вышла замуж за финансиста Альберта Фоллборна. Отчим был человеком состоятельным, и Мартин в общем-то ни в чем не нуждался, хотя и не роскошествовал. В 1909 году семья переехала в Веймар, где отчим получил должность директора банка. Там Мартин начал посещать реальную гимназию. Он проучился до предпоследнего класса и бросил школу, так и не окончив ее, чтобы, как он сам утверждал, поступить добровольцем на военную службу – что было неправдой. Призывного возраста Мартин достиг, уже когда Первая мировая война катилась к концу: в июне 1918 года он был призван в 55-й (2-й Тюрингский) полевой артиллерийский полк. Участвовать в военных действиях Борману не пришлось – молодой человек был назначен денщиком к офицеру. Демобилизовавшись, Борман поступил на курсы специалистов по сельскому хозяйству и одновременно в «Объединение против засилья евреев» (Verband gegen Überhebung des Judentums) – молодежное объединение правой Германской национальной народной партии (DNVP). На молодого специалиста обратил внимание крупный помещик Герман фон Тройенфельс, который придерживался крайне правых взглядов и создал в Мекленбурге небольшую правую организацию. Тройенфельс пригласил в 1920 году Бормана на должность поместного инспектора в свое имение Герцберг (площадью около 800 гектаров), размещавшееся недалеко от Пархима (Мекленбург). В послевоенной Германии, где царили безработица, галопирующая инфляция и чуть ли не голод, подобная работа представляла довольно широкие перспективы для обогащения. Состояния Борман, правда, не сколотил, но торговлей продовольствием на черном рынке позаниматься успел – именно тогда он получил так пригодившийся ему позже опыт ведения финансовых операций.
В следующем году Борман стал членом DNVP, а еще через год по рекомендации того же Тройенфельса его приняли в размещавшийся в Пархиме Добровольческий корпус. Это незаконное вооруженное формирование было составной частью, наверное, одного из самых известных и самых радикальных добровольческих формирований послевоенной Германии – бригады лейтенанта Герхардта Россбаха. Впрочем, Борман и здесь занимался больше «штатскими» вопросами – прежде всего делопроизводством и финансами. К этому времени относится тот эпизод биографии Бормана, который позже позволил его политическим противникам назвать его «уголовником». Дело обстояло так: кто-то из добровольцев пустил слух, что один из членов бригады Россбаха, школьный учитель Вальтер Кадов, якобы выдал французским оккупационным властям своего товарища Лео Шлагетера (французы Шлагетера расстреляли, а позже нацисты превратили его в одного из главных «героев-мучеников» рейха). Кадова в бригаде не любили и вообще относились к нему подозрительно, поэтому слухам немедленно поверили. Как и положено было у добровольцев, они собрали тайное судилище и приговорили Кадова к смерти. Организовать убийство взялся Борман, хотя все же основную роль в этом «акте справедливой мести» сыграл Рудольф Хёсс[48]. Как бы то ни было, но 31 мая 1923 года Кадов был убит, а вскоре причастные к убийству добровольцы были арестованы. Немецкая юстиция с пониманием отнеслась к «истинным патриотам», и 15 мая 1924 года суд признал убийство Кадова «непреднамеренным», а Бормана, как не участвовавшего непосредственно в убийстве, за «соучастие в нанесении тяжких телесных повреждений, приведших к смерти пострадавшего», приговорил к 11 месяцам тюремного заключения.
В феврале 1925 года, полностью отбыв срок (с зачетом времени, проведенного в тюрьме с момента ареста), Борман вышел на свободу и вернулся к своим обязанностям в Герцберге – Тройенфельс, естественно, был рад принять назад единомышленника. Однако вскоре между ними пробежала черная кошка – Борман разочаровался в абсолютно бесперспективной, консервативной и нерешительной DNVP, что и стало причиной конфликта. Бормана больше привлекала набиравшая силу радикальная нацистская партия. В мае 1926 года он оставил работу у Тройенфельса и уехал к матери в Тюрингию. Там он вступил в местное отделение «Фронтбанна» – это был один из многих союзов фронтовиков, фактически часть Штурмовых отрядов нацистов (СА). С этого момента началась партийная карьера будущего «серого кардинала» Третьего рейха – сначала он занимал мелкую должность в штабе СА Тюрингии, а вскоре стал помощником заместителя гаулейтера Тюрингии и редактора еженедельника «Национал-социалист» Г. Зигера. В это время НСДАП сотрясал очередной скандал: вышедший из тюрьмы Гитлер пытался восстановить свое главенство в партии и потеснить лидера т. н. социалистического крыла Грегора Штрассера. Свой выбор Борман сделал быстро – он стал убежденным сторонником Гитлера, хотя в партию вступил только в следующем году – 27 февраля 1927 года. Он получил партийный билет под номером 60 508 и вскоре был назначен пресс-секретарем другого будущего подсудимого на Нюрнбергском процессе – Заукеля.
Но пока никакого прорыва в карьере мелкого партийного функционера, каким был Борман, не происходило: в апреле 1928 года он возглавил хозяйственный отдел в руководстве гау, в ноябре того же года был переведен в Высшее командование СА, где стал заниматься вопросами страхования членов СА. В сентябре 1929 года произошло событие, если и не сыгравшее решающую роль в его дальнейшей жизни, но все же обратившее на него внимание Гитлера (а в будущем нацистском государстве только это играло хоть какую-либо роль). Этим событием стала женитьба. Избранницей Бормана стала дочь одного из руководителей НСДАП Вальтера Буха[49] Герда[50]. Свидетелями на свадьбе были Адольф Гитлер и Рудольф Гесс, что сразу же привлекло внимание к незаметному чиновнику. Правда, «старые бойцы», никогда не любившие Бормана, поговаривали, что он женился из чисто карьерных соображений. Гитлер очень ценил Буха, и члены его семьи автоматически становились приближенными фюрера, который к тому же часто бывал в доме Бухов.
В конце 1929 года Мартин выдвинул идею формирования на базе моторизованных отрядов СА отдельного «подразделения партии» и по поручению Гитлера разработал план создания Национал-социалистического автомобильного корпуса (НСКК). В апреле 1930 года НСКК был создан, а Борман некоторое время руководил его деятельностью. Но настоящий перелом наступил в августе 1930 года, когда Борман создал и возглавил предназначенную для поддержки семей, члены которых были убиты или ранены в борьбе за дело национал-социализма, Кассу взаимопомощи НСДАП. Теперь он был официально переведен в состав Имперского руководства НСДАП и смог войти в окружение Гитлера. Неимоверно работоспособный, да еще и обладавший неплохим опытом ведения хозяйственных и финансовых операций, Борман вскоре сумел выделиться из массы «горлопанов», составлявших костяк руководства НСДАП. Тем более что он стал из средств подконтрольной ему кассы оказывать личные услуги Гитлеру – например, организовал выкуп дома и участка земли в Оберзальцберге, где было создано «имение фюрера». Гитлер это оценил, хотя никаких новых должностей своему сотруднику не предоставил.
Время Бормана пришло уже после захвата власти. Когда Гитлер стал рейхсканцлером и начал проводить стремительную нацификацию Германии, партийный аппарат стал расти как на дрожжах. Но теперь фюрер уже стремился освободиться от рутинной партработы, чтобы полностью сосредоточиться на своей цели – построении нацистского государства. Все текущие дела по руководству НСДАП Гитлер передал своему верному паладину – тоже будущему подсудимому на Нюрнбергском процессе – Рудольфу Гессу. Естественно, при Гессе был сформирован собственный аппарат Штаба заместителя фюрера по партии, а его начальником 3 июля 1933 года стал Борман. 10 октября он получил высший партийный ранг (кроме, естественно, фюрера и его заместителя) рейхслейтера, а 12 ноября был избран депутатом Рейхстага от 5-го избирательного округа (Франкфурт-на-Одере). Борман, будучи в отличие от «идеалиста» Гесса партийным чиновником, немедленно развернул активную деятельность: прежде всего он начал чистку аппарата НСДАП, заменяя дорвавшихся до власти «старых бойцов» своими ставленниками, создавая подчиненную только себе пирамиду из партийных функционеров. Оказался Борман причастным и к «Ночи длинных ножей» – уничтожению высшего руководства СА в 1934 году; именно по его предложению на место убитого Эрнста Рёма был назначен Виктор Лютце. 1 декабря 1937 года Гиммлер принял Бормана в СС (вернее, перевел из СА, где Борман носил звание штандартенфюрера, в СС) – никаких обязанностей он, конечно же, в этой организации не нес, а, являясь «почетным фюрером», лишь имел право носить черную эсэсовскую форму и постепенно рос в чинах – Борману сразу же присвоили звание группенфюрера, а 20 апреля 1940 года повысили до обергруппенфюрера. Сначала Борман получил номер СС 278 267, но уже во время войны Гиммлер посчитал, что для такого человека этот номер слишком скромен, и 9 ноября 1944-го присвоил ему новый – почетный 555.
Влияние Бормана, фактически взявшего в свои руки личное обслуживание фюрера, стремительно росло, он уже тогда стал подменять собой Гесса, который не мог удержать в руках свои огромные полномочия. Начиная с 1935 года Борман стал курировать организацию партийных съездов и через три года полностью подмял под себя руководство кадровой политикой НСДАП. Одновременно он формировал вокруг Гитлера своеобразный вакуум, удаляя от него многолетних сотрудников, которые могли оказать влияние на фюрера и тем самым составить ему конкуренцию – так лишились своих постов личный телохранитель Зепп Дитрих, а также адъютанты фюрера Вильгельм Брюкнер и Фриц Видеман. Борман замахнулся и на шефа Президентской канцелярии Отто Мейсснера, но этот переживший трех президентов хитроумный бюрократ сумел выйти сухим из воды.
Главным достоинством Бормана, кроме поразительной работоспособности, считалось умение докладывать Гитлеру дела: четко, ясно, понятно и без комментариев. Однако обычно сам подбор фактов был таким, чтобы Гитлер мог принять единственно необходимое Борману решение. Если же Гитлер принимал точку зрения, расходившуюся с позицией Бормана, тот никогда не вступал в спор, а всегда в точности исполнял приказы фюрера. Уже с 1936 года Борман стал «тенью» Гитлера, не покидая его практически «ни на минуту», – он сопровождал его во всех поездках. Одновременно он сконцентрировал в своих руках руководство частью финансов партии – «Фондом Адольфа Гитлера» – и контролировал личные расходы Гитлера и его обеспечение, строительство резиденций и т. д. вплоть до подарков Еве Браун. По собственному почину он занимался вопросами приобретения и перестройки любимой загородной резиденции Гитлера – Бергхофа, а строительство шале на Кельштейне, которое часто ошибочно называют «Орлиным гнездом», вообще курировал единолично – от сбора средств до строительства и эксплуатации.
В 1936 году Борман официально объявил о своем выходе из церкви – нельзя сказать, что он это сделал из каких-то идейных соображений, скорее здесь прослеживается присутствовавшая во всех поступках Бормана забота о своей карьере. После этого он, с молчаливого согласия Гитлера, развернул настоящее наступление на церковь, стремясь подменить ее каким-то непонятным суррогатом. Сначала в 1937 году он выпустил циркуляр, запретивший принятие в НСДАП «людей духовного звания», а в 1938 году – циркуляр, в котором говорилось, что «мировоззрение национал-социалистов и есть истинная вера». Не остался Борман в стороне и от программы эвтаназии – комплекса мер по тайному уничтожению неизлечимо больных, хотя непосредственное исполнение его было возложено на шефа Личной канцелярии фюрера Филиппа Боулера и комиссара здравоохранения Карла Брандта.
Отлет в Великобританию 10 мая 1941 года его шефа Рудольфа Гесса вознес Бормана на самую вершину власти, хотя к этому времени он уже смог стать абсолютно необходимым для Гитлера человеком. Через два дня он возглавил Партийную канцелярию, созданную из Штаба заместителя фюрера, а еще через день стал секретарем фюрера (это звание ранее носил Гесс). 29 мая 1941 года Борман унаследовал еще одну должность Гесса – имперского министра без портфеля и члена Совета обороны рейха. Декрет от 24 января 1942 года констатировал, какой власти в Третьем рейхе достиг Борман – с этого момента он должен был принимать участие в подготовке, принятии и обнародовании всех имперских законов и уставов, а кроме того, еще и утверждать все законы имперских провинций и декреты имперских наместников. 12 апреля 1942 года особым приказом Гитлера Борман был назначен «личным секретарем фюрера». Свои обязанности сам Борман формулировал так: «1) Устройство личных дел фюрера. 2) Участие во всех переговорах фюрера. 3) Доклады о текущих событиях фюреру. 4) Передача решений и мнений фюрера имперским министрам. 5) Улаживание споров и определение компетенции тех или иных министерств и ведомств. 6) Переустройство города Линца. 7) Наблюдение за резиденциями Гитлера. 8) Руководство группой стенографистов при обсуждении военного положения».
Фактически с середины войны именно он, а не официальный преемник фюрера Герман Геринг, был «вторым человеком в рейхе», «наци № 2». Не было ни одного преступления, совершенного режимом, к которому бы Борман не имел отношение. Было на его счету и распоряжение 27 января 1943 года о «применении оружия и телесных наказаний» к советским военнопленным, а, например, 30 мая 1944 года он запретил мешать населению без суда расправляться со сбитыми летчиками союзников. Борман делал все возможное, и ему это удавалось, чтобы не допустить усиления каких-либо других органов власти или личностей, что поставило бы под сомнение власть партийного аппарата и его личную власть. Ему удалось поставить под свой контроль растущую роль СС, он «зарубил» в феврале 1943 года план Альберта Шпеера об усилении роли Имперского совета министров, во многом именно благодаря Борману потерял свое влияние Геринг. В 1944 году Борман фактически монополизировал все внешние сношения Гитлера – только через него поступали доклады, информация, проекты, а после фактического устранения начальника Имперской канцелярии Ганса Генриха Ламмерса он стал главным приближенным Гитлера. Фактически с этого момента ни одно решение не принималось фюрером без предварительной консультации с Борманом. Используя свое положение, он добился резкого падения авторитета у Гитлера Геринга, Гиммлера, Геббельса и других высших руководителей рейха. 29 февраля 1944 года он составил записку «Укрепление германского народа в будущем», направленную на детальную регламентацию усиления деторождения в Германии, – он вообще, как выяснилось позже, думал о введении в Германии многоженства, чтобы восполнить потери немецких мужчин на фронте. Что интересно, супруга Герта полностью его в этом начинании поддерживала и даже составила проект правил для семей многоженцев, где была бы «любимая жена» (домина), а остальные должны были ей подчиняться.
10 августа 1944 года предусмотрительный Борман собрал в Страсбурге представителей крупной германской промышленности, обсудив с ними возможности и методы вывоза за границу капиталов НСДАП и частных фирм, с тем, чтобы сохранить средства для возрождения нацистского движения в будущем.
С конце апреля 1945 года и до последних дней рейха Борман постоянно находился с Гитлером в Берлине, у него одного из немногих руководителей была собственная комната в бункере фюрера (в апреле в бункер переехал также Геббельс), а рабочие и личные комнаты – в бункере Имперской канцелярии. В своем личном завещании Гитлер назначил Бормана своим душеприказчиком, которому «дается полное право принимать все решения». В политическом завещании Гитлер привел список нового правительства Германии, в котором Борман был назван имперским министром по делам партии – фактически руководителем НСДАП. Оба эти составленные 29 апреля завещания Борман скрепил своей подписью в качестве свидетеля. Хотя в этот момент власть Гитлера ограничивалась Имперской канцелярией, Борман на какой-то момент стал самым могущественным человеком в Третьем рейхе.
Он принимал самое активное участие в организации церемонии бракосочетания Гитлера и Евы Браун и выступил на ней в роли свидетеля. Ему же Гитлер поручил уничтожить после самоубийства его труп и тело Евы, что он и сделал. 1 мая 1945 года Борман вместе с Геббельсом пытался договориться о перемирии с советским командованием, прежде всего чтобы получить возможность покинуть Берлин. Из этого ничего не вышло – советское командование было согласно только на безоговорочную капитуляцию, что для Бормана неизбежно означало арест и суд. После принятия решения о прорыве из Берлина Борман присоединился к боевой группе, которая в ночь на 2 мая покинула бункер и двинулась на Запад. Вскоре, по свидетельству очевидцев, Борман был ранен осколками советского снаряда, попавшего в танк, за которым он шел. После этого он покончил жизнь самоубийством, раскусив ампулу с цианистым калием: это произошло между 2 и 3 часами утра 2 мая 1945 года на железнодорожном мосту на Инвалиденштрассе.
Официально считалось, что Борман пропал без вести – на этом прежде всего настаивала советская сторона, добивавшаяся, чтобы он также был объявлен подсудимым и его дело рассмотрели заочно. Американцы же были склонны верить показаниям того же имперского руководителя молодежи Артура Аксмана о том, что Борман погиб, но затем решили не конфликтовать с СССР из-за такого «пустяка». Тем более что тело личного секретаря фюрера первоначально обнаружено не было, и официально факт его смерти не был подтвержден. Это позже породило ряд легенд: что Борман скрывается в Латинской Америке, где собирает вокруг себя старых нацистов и на вывезенные из Германии деньги создает новую нацистскую партию. Многие публицисты и историки-популяризаторы сделали себе имя на поисках Бормана. С завидным постоянством появлялись свидетели, якобы видевшие бывшего рейхслейтера в разных странах мира, появилась даже версия – очень понравившаяся западному читателю, – что Борман был вывезен в СССР (да и вообще был во время войны советским агентом). Что только не придумают ради сенсации и привлечения интереса читателя!
Тем временем 10 марта 1954 года Судебное управление Берхтесгадена рассмотрело дело Бормана и официально признало его умершим – это было необходимо для оформления наследства и уточнения ряда формальностей. 7–8 декабря 1972 года в Берлине при прокладке дороги были обнаружены человеческие останки, впоследствии предварительно опознанные как останки Бормана, но стопроцентная идентификация в то время оказалась невозможной. 4 апреля 1973 года Франкфуртская прокуратура официально подтвердила, что Борман погиб в мае 1945 года. Однако лишь проведенная в 1998 году экспертиза ДНК окончательно удостоверила, что найденные в Берлине останки принадлежат Борману. Таким образом, судьи Международного трибунала судили и приговорили к смерти уже мертвого человека.
16 августа 1999 года останки Бормана были кремированы, а прах развеян с военного корабля над нейтральными водами Балтийского моря.
Проходивший на процессе под именем «наци № 2» и действительно самый высший руководитель Германии, оказавшийся на скамье подсудимых в Нюрнберге, Герман Вильгельм Геринг[51] родился 12 января 1893 года в санатории Мариенбад, близ Розенхейма в Верхней Баварии. Его отец Эрнст Генрих Геринг (1838–1913) был высокопоставленным колониальным чиновником, личным другом Отто фон Бисмарка и генерал-губернатором немецкой Юго-Западной Африки. В 1893–1896 годах, когда его отец служил консулом на Гаити, Герман жил в Фюрте у подруги матери; с 1896 года – с родителями в Берлине. После смерти отца опекуном его семьи стал богатый еврей Герман фон Эпенштейн (дворянство он получил за организацию поставок для армии). Герман учился в народной школе в Фюрте (в 1900–1904 годах), Ансбахской гимназии (в 1904–1905 годах), кадетском корпусе в Карлсруэ (в 1905–1909 годах) и военном училище в Берлине-Лихтерфельде (в 1909–1914 годах) – т. е. образование он получил вполне приличное.
Военное образование Геринга завершилось присвоением ему звания лейтенанта 20 января 1914 года (со старшинством с 11 марта 1912 года). Он был выпущен в 112-й (4-й Баденский) пехотный генерала пехоты принца Вильгельма Баденского полк. В начале Первой мировой войны он участвовал в боях в Эльзасе, 20 августа был назначен адъютантом батальона, а затем принял командование взводом 8-й роты своего полка. 23 сентября 1914 года Геринг был ранен, а после выздоровления в октябре того же года добился перевода в авиацию и после завершения подготовки был зачислен наблюдателем в 25-й авиационный отряд. Свой первый полет в качестве летчика-истребителя Геринг совершил 3 октября 1915 года, а 16 ноября одержал свою первую победу, сбив французский «Фарман». Летчики в эти годы были предметом восхищения общества – отважные покорители небес, бесстрашные рыцари Германии. И, надо сказать, они всеми силами старались соответствовать этим представлениям. Обладавший крайне приятной внешностью, голубоглазый Геринг как нельзя лучше соответствовал образу такого рыцаря, тем более что он показал себя бесстрашным авиатором, часто игравшим с опасностью. Всю войну Геринг провел на Западном фронте. 9 июля 1916 года он был переведен в 203-й авиационно-артиллерийский отряд 3-й армии, но 4 августа вернулся в 25-й отряд. С 6 сентября он служил в боевой эскадрилье «Мец», а 28 сентября зачислен летчиком в 7-ю истребительную эскадрилью. 20 октября Геринг был переведен в 5-ю истребительную эскадрилью, с которой участвовал в боях на Сомме.
2 ноября 1916 года он был тяжело ранен в левое бедро и направлен сначала в 3-й полевой лазарет XV армейского корпуса, 15 ноября был переведен в 6-й этапный лазарет в Валансьене, а 3 декабря – в 1-й резервный лазарет в Бохуме. Наконец, 22 декабря он был выписан и зачислен в 10-й авиационный запасной отряд. 15 февраля 1917 года Геринг был направлен в Мюльхаузен на службу в 26-ю истребительную эскадрилью, которой командовал знаменитый летчик и позже его близкий друг Бруно Лёрцер[52]. 17 мая 1917 года Геринг стал командиром 27-й истребительной эскадрильи, а 18 августа 1917-го произведен в обер-лейтенанты – в этом звании он и закончил войну.
2 июня 1918 года его мундир украсил орден
7 июля 1918 года, после гибели капитана Вильгельма Рейнхарда, Геринг был назначен командиром 1-й истребительной эскадры «Рихтгофен» – самого известного не только в Германии, но и во всех европейских армиях того времени элитного авиасоединения, которое с восхищением назвали «Воздушным цирком». Обер-лейтенант Геринг стал последним командиром этой легендарной части. После получения известия о перемирии Геринг, однако, отказался сдаться; нарушив приказ командования, он перевел самолеты в Дармштадт, где распустил своих подчиненных.
В декабре 1918 года Геринг поселился в Берлине, деля квартиру с другим легендарным асом Эрнстом Удетом, а затем переехал к матери в Мюнхен. Пока еще Геринг продолжал числиться в армии – он был демобилизован в конце 1919 года в чине капитана (приказ о присвоении звания вышел позже, 8 июня 1920 года). В мирной жизни Геринг свое место так и не смог найти. Да и где в Веймарской республике мог приложить свои способности умный и честолюбивый профессиональный военный летчик? В кастрированном Версальским миром рейхсвере места герою войны не нашлось. Оставалось перебиваться случайными заработками, пытаясь хоть как-то эксплуатировать накопленный опыт. Геринг выступал с показательными полетами в Дании и Швеции, где демонстрировал продукцию фирмы
Летом 1921 года Геринг вернулся в Баварию и поселился на купленной на деньги Карин вилле в Мюнхене-Оберменцинге на Дёберейнерштрассе, 30. Он поступил в Мюнхенский университет. Однако учеба не особо привлекала неугомонного Германа – он прослушал несколько лекций по экономике и истории и бросил это занятие. Немногим более чем через год произошло событие, перевернувшее всю его жизнь и в конце концов приведшее на эшафот: в ноябре 1922 года Геринг впервые встретился с Адольфом Гитлером. Идеи, проповедуемые лидером нацистов, были близки Герингу – он тоже не мог подавить чувство унижения проигранной войной, не мог смириться с окружающим его буржуазным миром с его либеральными ценностями, анархией и неустроенностью, он, как и многие вернувшиеся с фронта и нашедшие себя в мирной жизни ветераны, жаждал реванша и крепкой власти. И Гитлера сразу же привлек импозантный, украшенный многочисленными наградами герой войны, обладавший несомненными организаторскими способностями и уже тогда вызывавший симпатию у всех, с кем бы ни встречался. В декабре того же года Геринг стал членом НСДАП – позже он получил партийный билет за номером 23 и мог с полным правом причислять себя к основателям нацистской партии.
Геринг стал большой находкой для Гитлера: всем своим видом бывший военный летчик как бы перечеркивал образ люмпена-горлопана, который рисовала социал-демократическая печать, говоря о нацистах. 1 марта 1923 года Гитлер назначил Геринга верховным руководителем СА, и тот, обрадованный возможностью вновь надеть военизированную форму, сразу же активно включился в работу, готовя СА к штурму власти. Активность Геринга, да еще при поддержке Гитлера, сразу же пришлась не по вкусу создателю СА Эрнсту Рёму, который явно видел в бывшем военном летчике своего конкурента.
9 ноября 1923 года руководимые Герингом штурмовики вышли на улицы Мюнхена. Во время марша к Фельдхеррнхалле Геринг маршировал в первом ряду колонны, плечом к плечу с Гитлером, и когда полиция открыла огонь, стал одним из первых раненых. Пули угодили Герингу в пах и бедро, в рану попала грязь, вызвавшая заражение. Его перенесли в дом торговца мебелью Баллина, жена которого Ильза оказалась медсестрой. Баллины были евреями и хорошо знали, кто такой Геринг, но в полицию они доносить не стали, а оказали ему первую помощь и спрятали до ночи (уже во время Третьего рейха Геринг вернет долг Баллинам, оградив их от притеснений со стороны властей). В крайне тяжелом состоянии его перевезли в Гармиш-Партенкирхен, но оставаться там было нельзя – 10 ноября был выдан ордер на его арест. Карин нелегально вывезла Геринга в Австрию (в этом ей помог лейтенант шуцполиции Николаус Майер[54]) и 13 ноября поместила его в госпиталь в Инсбруке. Выписавшийся 24 декабря 1923 года из больницы Геринг переехал в Тироль и 5 марта 1924 года получил австрийский паспорт. Однако деятельная натура Геринга не давала ему покоя. Будучи оторван от Германии, он попытался возобновить политическую деятельность: съездил в Италию, неудачно попытался добиться встречи с Муссолини, собрал два миллиона лир на нацистскую партию. Когда начался суд над Гитлером, Геринг пытался вернуться в Германию, но Гитлер через своего адвоката запретил ему делать это, чтобы «сберечь себя для национал-социализма». 5 апреля 1924 года Карин добилась встречи с Гитлером в тюрьме, и тот вновь подтвердил, что Геринг является его ближайшим соратником. Но это были только слова – Геринг остался не у дел и впал в тяжелую депрессию.
Пик этой депрессии пришелся на 1925–1926 годы, когда он жил с женой в Стокгольме (Геринг даже несколько недель проработал пилотом в фирме
Позже врачи вновь прописали Герингу слабый наркотик, скорее как тонизирующее средство, средство от бессонницы и средство для снижения аппетита: для него изготавливали таблетки, содержавшие мизерные дозы паракодеина. Со временем Геринг стал принимать их довольно в большом количестве и, по мнению наблюдавшего его в плену психолога Дугласа Келли, пользовался ими, как люди курят сигареты, – чтобы занять руки по привычке. От этого пристрастия Геринг быстро освободился в заключении, причем без особых последствий. Тот же Келли вспоминал: «На самом деле эти крошечные таблетки содержали очень малое количество паракодеина, и сотня их – средняя ежедневная доза Геринга – являлась эквивалентом примерно двух десятых граммов морфия. Это отнюдь не является чрезмерной дозой. Этого недостаточно, чтобы постоянно воздействовать на умственные процессы».
Тем временем орден на арест Геринга в Германии был официально аннулирован (12 ноября 1925 года), а 14 мая 1926 года на него было распространено действие закона об амнистии. Выздоровевший Геринг летом 1926-го поступил на службу в шведское представительство BMW, а в январе 1927 года вернулся в Германию, зарабатывая на жизнь продажей парашютов шведской фирмы
Хотя Геринг и не получил каких-либо официальных должностей, Гитлер включил его в общеимперский список кандидатов на выборах в Рейхстаг, и 20 мая 1928 года он был избран[55], став одним из 12 депутатов-нацистов и руководителем нацистской фракции. Этот факт сразу же поставил его в первые ряды нацистской элиты, кроме того, он получил неприкосновенность, право бесплатного проезда, вполне приличный оклад и прочие блага, которые назначили себе веймарские парламентарии. Являясь экспертом НСДАП по техническим вопросам, Геринг установил близкие связи со многими руководителями крупной, в т. ч. военной, промышленности Германии, стал консультантом автомобилестроительного концерна BMW, авиастроительной фирмы
14 сентября 1930 года Геринг был назначен личным политическим представителем фюрера в Берлине и сразу же развил лихорадочную деятельность. Его не привлекала чисто политическая борьба, какую вели большинство членов НСДАП, он не хотел участвовать в уличных драках с коммунистами (которых всей душой ненавидел), расклеивать плакаты и метаться по стране, выступая с речами в душных пивных (хотя на устраиваемые Герингом митинги собиралось огромное количество народа – больше приходило только «на Гитлера»). Довольно индифферентным для нациста было и отношение Геринга к евреям – яростным антисемитом он ни в коем случае не был. И тем не менее его вклад в захват нацистами власти был очень значителен – мало кто из лидеров партии сделал столько же для прихода Гитлера в Имперскую канцелярию. Геринг стал «лицом партии», олицетворением того, что НСДАП – это уже не толпа головорезов, стремящаяся смести на своем пути капитанов германской индустрии. Он установил близкие контакты с концернами
Росло и личное благосостояние Геринга, всегда склонного к роскошному образу жизни и легким деньгам[56]. В мае 1931 года состоялся бенефис Геринга и на международной арене – по поручению Гитлера он съездил в Рим, встречался с Муссолини, королем Виктором Эммануилом III, Итало Бальбо и другими. В партии ни у кого не вызывало сомнений, что именно Геринг должен курировать все, что связано с авиацией, – это было как бы само собой: он и бывший легендарный летчик, и большой патриот авиации. Вполне закономерно в октябре 1931 года он стал руководителем Национального германского авиационного союза, а в декабре – инспектором авиационных служб НСДАП, 1-м председателем Национал-социалистического авиакорпуса, вице-президентом Национальных германских автоклубов.
В июле 1932 года на выборах в Рейхстаг огромное количество немцев отдали свои голоса НСДАП. 230 нацистов смогли назвать себя депутатами Рейхстага, а нацистская фракция стала крупнейшей, обойдя почти несменяемых лидеров Веймарского парламента – социал-демократов, занявших второе место со 133 мандатами. 30 августа 1932 года Геринг большинством голосов был избран председателем Рейхстага[57]. Здесь Герман действовал исключительно в интересах своей партии, фактически парализовав работу Рейхстага и добившись принятия вотума недоверия правительству Франца фон Папена – еще одного подсудимого на Нюрнбергском процессе. 22 января следующего года Гитлер уполномочил его вести переговоры с консерваторами и националистами о создании коалиционного правительства. С этим делом Геринг справился блестяще. Хотя он и не встретил особого сопротивления, все же надо сказать, что именно он достиг соглашения о назначении Гитлера рейхсканцлером. Он добился того, что нацисты пришли к власти в Германии абсолютно законно, в соответствии с действующей конституцией (хотя заметим, что Гитлер не сформировал кабинет, опирающийся на парламентское большинство, а стал главой кабинета, назначенного рейхспрезидентом), а не посредством государственного переворота, как, скажем, Временное правительство в России, – что, впрочем, не повлияло на суть будущего тоталитарного нацистского режима.
И вот наступило 30 января 1933 года. Рейхспрезидент назначил фюрера НСДАП Адольфа Гитлера главой коалиционного правительства национального единства. Нацистов в этом кабинете было немного – они получили только портфель министра внутренних дел. Но Геринг, столь много сделавший для создания нового кабинета, не остался обойденным. Он стал имперским министром без портфеля, причем предполагалось, что вскоре он займет пост главы нового Министерства авиации, в связи с чем у него появилась и еще одна должность – имперского комиссара авиатранспорта (со 2 февраля 1933 года – авиации). Но еще более важным было другое назначение – на пост комиссара Министерства внутренних дел Пруссии. И это несмотря на то, что по этой должности он оказывался как бы в двойном подчинении своих же товарищей по правительству (и по судебной скамье в Нюрнберге): фон Папена (который был имперским комиссаром Пруссии) и Фрика (имперского министра внутренних дел). Но все дело было в том, что по существующей в Веймарской Германии системе полиция находилась в подчинении не центральных ведомств, а министерств внутренних дел земельных правительств. Таким образом, Геринг оказался во главе прусской полиции – самой мощной в Германии и по численности превосходящей стотысячный рейхсвер. Энергия у него била ключом: 2 февраля он подчинил прусскую полицию себе напрямую, стремительно провел ее чистку (было уволено 1457 человек) и замещение руководящих постов в ней приверженцами НСДАП, распустил прусский ландтаг «в интересах защиты народа» (7 февраля), ввел запрет на собрания, «способные нарушить общественный порядок». 17 февраля он утвердил «указ о стрельбе», которым разрешил полиции широко применять оружие для установления общественного порядка, 22 февраля создал вспомогательные силы полиции, в которые были включены около 30 тысяч членов СА и СС, организовал налет на штаб-квартиру КПГ в Берлине – «Дом Карла Либкнехта» (24 февраля)[58]. Именно ему пришла в голову мысль назначить виновными в поджоге Рейхстага 27 февраля 1933 года коммунистов. На экстренном заседании Рейхстага он заявил, что эта акция стала ответом компартии на проведенную 22 февраля конфискацию ее документов[59]. 10 апреля 1933 года Геринг получил очередное повышение и стал министром-президентом Пруссии (на следующий день он также официально стал прусским министром внутренних дел, но через год – 30 апреля 1934-го – оставил этот пост) – Папен полностью потерял возможность влияния на развитие событий в самой крупной земле Германии. Наконец, 25 апреля Геринг создал государственную тайную полицию – гестапо – и стал ее первым начальником.
Но делом всей жизни Геринга была авиация, ее воссоздание стало его главной целью и задачей. Уже 27 апреля 1933 года под его руководством было создано Имперское министерство авиации, и Геринг со всей присущей ему энергией дилетанта начал тайное возрождение ВВС (иметь их Германии было запрещено по условиям Версальского мира). Заслуги Геринга в том, что к началу войны Германия имела мощные люфтваффе, огромны. Надо отметить, что знаний для успешной работы в этом направлении у Геринга было явно недостаточно, и принижать роль его статс-секретаря Эрхарда Мильха и первого начальника Командного управления люфтваффе генерала Вальтера Вефера ни в коем случае нельзя. Значение Геринга состояло в том, что он, пользуясь огромным авторитетом в стране и имея полное доверие и карт-бланш от Гитлера, сумел мобилизовать все силы и ресурсы на создание ВВС.
30 августа 1933 года честолюбивого Геринга рейхспрезидент произвел из капитанов прямо в генералы пехоты – он всегда любил звания и награды, антураж был для него очень важен, и даже на судебной скамье он искренне гордился тем, что его называют «подсудимым № 1». Он всегда хотел быть в первых рядах… 9 марта 1935 года Германия официально объявила, что у нее есть ВВС, и в этот же день Геринг был назначен их шефом (с 1 июня 1935 года – главнокомандующим), а 1 апреля 1935 года также и главнокомандующим зенитной артиллерией. Будучи сам ветераном войны, Геринг – как, впрочем, и все лидеры Третьего рейха – очень ценил фронтовое братство и абсолютно доверял фронтовым товарищам. Именно летчиков – ветеранов Первой мировой он назначил на высшие должности в своем министерстве, присвоив им (часто через несколько чинов) высокие воинские звания. Но многие из легендарных асов оказались абсолютно неприспособленными к руководящей работе. Например, катастрофические последствия имело назначение на пост руководителя технических разработок Эрнста Удета.
Запятнал себя Геринг и причастностью к уничтожению высшего руководства СА во время «Ночи длинных ножей» в 1934 году. Он предоставил Гитлеру расшифровки телефонных разговоров и «доказательства», что СА готовило путч. Впрочем, Гитлера особенно и не надо было убеждать – Рём уже «пошел вразнос». Это было, конечно же, нарушением закона, однако следует заметить, что подобные конфликты внутри нацистской партии – когда одни бандиты убивали других – не имели никакого отношения к международному праву и предметом разбирательства Международного трибунала не могли быть (хотя и были). Это была обычная борьба за власть, и подобных примеров в истории разных стран так много, что все и не перечислить.
В свое время было модно глумиться над тем, что Геринг «коллекционировал звания», и с иронией перечислять названия его должностей, особенно подчеркивая имперского лесничего. А между тем, будучи с 3 июля 1934 года имперским лесничим и имперским егермейстером, он получил контроль над довольно мощным государственным ведомством – всем лесным и охотничьим хозяйством Германии с многисленными лесничествами и округами. Этот убежденный нацист, человек, презиравший людей низшей расы, тем не менее очень много сделал для охраны животного мира и лесов страны. Он упорядочил охоту, запретил самовольную вырубку леса и многое другое – так что ирония здесь вряд ли уместна. Уместнее задаться вопросом: как же его на все хватало?
Энергия Геринга очень нравилась Гитлеру – он вообще постоянно поддерживал и выдвигал энергичных людей, пусть и допускавших ошибки. 7 декабря 1934 года он назначил Геринга заместителем рейхсканцлера во всех установлениях государственного управления, а 30 января 1935 года – имперским наместником Пруссии. 4 сентября 1938 года в соответствии с Законом об обороне рейха он был назначен постоянным заместителем Гитлера в Совете министров по обороне рейха. И если Рудольф Гесс числился вторым человеком в партии, то Геринг уже в эти годы стал фактически вторым человеком по линии государства. Новые, причем ни с чем не сравнимые полномочия Геринг получил 18 октября 1936 года, когда он был назначен уполномоченным по четырехлетнему плану и председателем малого Совета министров. В его руках сосредоточилось все руководство экономическими мероприятиями по подготовке Германии к войне – в ущерб Имперским министерствам экономики и финансов. В июле 1937 года был создан огромный государственный концерн
Фактически четырехлетний план создал германскую военную экономику, создал в неимоверно быстрые сроки, но и с огромными затратами. Несмотря на все усилия, и в этой области царил свойственный нацистскому государству хаос, и как следствие эффективность немецкой промышленности была ниже эффективности, к примеру, американской. Да и производительность труда «недотягивала». И здесь Геринг подбирал себе ближайших помощников (а затем, как обычно, фактически передавал им дела, оставаясь просто «большим покровителем») по принципу давнего знакомства: председатель Наблюдательного совета концерна и Генерального совета по четырехлетнему плану Пауль Кёрнер еще в 1928 году был его личным шофером и доверенным лицом и возил Геринга на собственном «мерседесе» (Герман всегда любил большие представительные автомобили). Именно по компетенции генерального уполномоченного по четырехлетнему плану Геринг отдал приказ Рейнхарду Гейдриху разработать меры по «окончательному решению еврейского вопроса». Под этим эвфемизмом сегодня мы понимаем полное уничтожение евреев, и именно в этом ключе он и был поднят шефом СД и полиции безопасности Гейдрихом и другими «посвященными». Было бы наивно полагать, что Геринг имел в виду некое абстрактное «окончательное решение» и в подробности не вдавался.
Честолюбие Геринга подвигало его на активное участие во внутриполитических интригах. Совершенно неспособный критически оценить собственные способности, он видел себя в роли руководителя вооруженных сил – он снова хотел быть первым среди равных. Ему удалось спровоцировать кризис Бломберга – Фрича, закончившийся увольнением в отставку (причем с довольно грязным скандалом) военного министра и главнокомандующего сухопутными войсками. Но Гитлер оценивал Геринга более трезво и заветного поста военного министра тот не получил – во главе вооруженных сил встал сам Гитлер, а Геринг 4 февраля 1938 года в утешение получил звание генерал-фельдмаршала, став самым старшим по званию офицером вермахта.
В принципе Геринг оказался причастным (и не просто причастным, а был самым активным участником) ко всем мероприятиям режима, но прежде всего внешнеполитическим. Во время аншлюса Австрии он по телефону осуществлял руководство и координацию действий австрийских нацистов, сыграв одну из главных ролей в присоединении этой страны к Германии.
На первом этапе Второй мировой войны авторитет Геринга вырос многократно – «его» люфтваффе сыграли очень важную роль в первых победах вермахта. Ничего подобного противник не смог противопоставить. Его самолеты бомбили и позиции войск противника, и гражданские объекты. (Хотя ничего даже отдаленно напоминавшее ковровые ночные бомбардировки британской авиации, сопровождавшиеся огромными потерями гражданского населения, тогда не было.) Новые награды не заставили себя ждать: после успешного начала Польской кампании он получил Рыцарский крест Железного креста (3 сентября 1939 года), а после разгрома Франции (19 июля 1940 года) стал единственным за всю историю Третьего рейха рейхсмаршалом Великогерманского рейха и кавалером Большого креста Железного креста.
Вскоре после нападения на СССР, где его люфтваффе в первый же день нанесли тяжелое поражение советской авиации (что очень впечатлило Гитлера), 29 июня 1941 года Гитлер подписал закон, по которому Геринг официально был назначен наследником фюрера на случай смерти или в том случае, если он по какой-либо причине окажется не в состоянии выполнять свои обязанности «даже на короткий срок». Геринг стал «наци № 2», но это было лишь красивое оформление, никак не связанное с влиянием и компетенцией, хотя у него она и так была больше, чем у кого-либо в Германии (за исключением, естественно, Гитлера).
Постепенно в ходе военных действий люфтваффе утратили свое превосходство в воздухе, и влияние Геринга в высших эшелонах власти (и прежде всего в глазах Гитлера – а именно это и решало все в Третьем рейхе) стало падать. В 1942 году, после назначения на пост имперского министра вооружений и боеприпасов нового фаворита Гитлера и тоже товарища Геринга по Нюрнбергской скамье Альберта Шпеера, влияние рейхсмаршала на военную экономику, как уполномоченного по четырехлетнему плану, начало постепенно сходить (и фактически сошло) на нет. В конце 1942 года Геринг клятвенно заверил Гитлера, что обеспечит бесперебойное снабжение окруженной под Сталинградом 6-й армии Фридриха Паулюса всем необходимым, что было заведомо невозможно. Провал «воздушного моста», потеря большей части транспортной авиации, полный срыв снабжения группировки Паулюса еще больше подорвали его авторитет, что сказалось на всех областях компетенции Геринга. Кроме того, утрате доверия Гитлера – единственного источника власти в Третьем рейхе – способствовала сложная интрига, затеянная Мартином Борманом, который официального преемника фюрера всегда недолюбливал. Поздним летом 1944 года люфтваффе практически распались, потери были огромны и, что еще важнее, погибло большинство асов, с которыми Германия начинала войну, а наскоро обученное пополнение не могло заменить опытных летчиков. Гитлер публично объявил Геринга виновным в том, что он не смог организовать противовоздушную оборону Германии и предотвратить массированные бомбардировки немецких городов. К началу 1945 года от огромных полномочий Геринга не осталось практически ничего, его влияние на развитие событий было практически равно нулю. От его мнения не зависело абсолютно ничего.
Но Геринг не сдавался и 23 апреля 1945 года решил разыграть свою последнюю ставку. После совещания с шефом Имперской канцелярии Гансом Генрихом Ламмерсом, начальником Личной канцелярии фюрера Филиппом Боулером, начальником Генштаба люфтваффе генералом авиации Карлом Коллером и другими находившийся в Бергхофе Геринг обратился к Гитлеру по радио, прося его согласия на принятие им – Герингом – на себя функций руководителя правительства. Геринг объявил, что, если он не получит ответ к 22 часам, то будет считать это согласием. Геринг, несмотря ни на что, продолжал пользоваться популярностью у немцев, которые снисходительно относились к этому сибариту и жизнелюбу и восхищались его «умением жить». Формально имя «второго человека в рейхе» не должно было связываться с преступлениями режима (правда стала известна лишь позже – на Нюрнбергском процессе), и Геринг рассчитывал, что союзники пойдут с ним на переговоры – он же не рейхсфюрер СС Гиммлер. Ошибкой было то, что в руководстве рейха его уже никто серьезно не воспринимал, и союзники об этом знали.
Об «инициативе» Геринга Гитлеру доложил Борман, сопроводив информацию соответственными комментариями. Результат был вполне закономерен: в тот же день Геринг получил приказ Гитлера, запрещавший ему брать на себя инициативу, и немедленно объявил, что подчиняется. Вскоре по распоряжению Бормана Геринг был арестован отрядом СС по обвинению в государственной измене. Через два дня на посту главнокомандующего люфтваффе его заменил генерал-фельдмаршал Роберт фон Грейм, а Геринг лишен всех званий и наград. В своем Политическом завещании Гитлер 29 апреля 1945 года исключил Геринга из НСДАП и официально назвал своим преемником вместо него гросс-адмирала Карла Дёница – еще одного подсудимого в Нюрнберге. В тот же день Геринг был переведен в замок Маутерндорф, близ Берхтесгадена.
5 мая отряд СС передал охрану рейхсмаршала подразделениям люфтваффе, и Геринг был немедленно освобожден. 7 мая он, вместе с семьей[60] и членами своего штаба (и с 17 нагруженными добром грузовиками), сдался в 50 км от Зальцбурга, на повороте грунтовой дороги поблизости от Целль-ам-Зее представителю армии США, заместителю командира 36-й Техасской дивизии бригадному генералу Роберту Дж. Стэку. Рейхсмаршал был интернирован в замке Финхорн, близ Целля, а 8 мая переведен в штаб-квартиру 7-й американской армии в Китцбюле. 9—21 мая содержался в разведцентре 7-й армии в Аугсбурге, а затем был отправлен в Люксембург, в комфортабельный гостиничный комплекс в Бад-Мондорфе, который был срочно переоборудован в лагерь для военнопленных № 32 для содержания высокопоставленных нацистов. 12 августа на самолете вместе с шестью другими будущими подсудимыми (фон Риббентропом, Функом, Шахтом, Кейтелем, Йодлем и Зейсс-Инквартом) Геринг был доставлен в Нюрнберг.
Самый загадочный подсудимый Нюрнбергского процесса Рудольф Вальтер Рихард Гесс (Heß) родился 26 апреля 1894 года в Египте, в пригороде Александрии аль-Ибрахимии, в семье владельца экспортно-импортной фирмы
Уже 20 августа 1914 года Гесс поступил добровольцем – позже он скажет, что просто не хотел заниматься семейным бизнесом – в 7-й Баварский полк полевой артиллерии (9 ноября он был переведен в элитный 1-й Баварский пехотный полк); некоторое время он служил в одном полку с Гитлером, но никаких сведений о том, что они встречались во время войны, нет. Гесс принял участие в военных действиях на Западном фронте, в т. ч. в тяжелейших затяжных боях под Верденом – Верденской мясорубке, как прозвали ее фронтовики. Там он был ранен шрапнелью в кисть левой руки и плечо (12 июня 1916 года). После выздоровления Гесс в июле 1916 года был переведен в состав немецких войск в Румынии и 25 декабря назначен командиром взвода 18-го Баварского резервного полка. Гесс был хорошим солдатом – храбрым, инициативным, в боях себя не щадил. 8 августа 1917 года его тяжело ранили в третий раз. К моменту, когда Гесса получил первое офицерское звание лейтенанта резерва (8 октября 1917 года), он был уже заслуженным ветераном – его грудь украшали Железные кресты 1-го и 2-го класса.
В мае 1918 года Гесс добился перевода в авиацию и после окончания курсов пилотов на авиабазе Лехфельд под Аугсбургом 14 октября был зачислен в находившуюся в Бельгии 35-ю истребительную эскадру. 13 декабря он был демобилизован, возвращаться ему было некуда, денег не было – египетскую фирму Гессов конфисковали британские власти. Рудольф Гесс в феврале 1919-го поступил на экономический факультет Мюнхенского университета, где сблизился с одним из «властителей умов» того времени, основателем геополитики профессором Карлом Хаусхофером, который имел на своего студента огромное влияние. Гесс вообще любил создавать себе кумиров – поверив человеку и уверовав в его миссию, он безоговорочно следовал за ним. Так было сначала с Хаусхофером, а вскоре и с Гитлером. У фюрера, возможно, не было более верного человека, чем Гесс, – он просто боготворил своего фюрера (кстати, именно Гесс первым стал так именовать Гитлера).
Гесс в числе тысяч разочарованных и униженных ветеранов примкнул к добровольческому движению – казалось, только эти части могли противостоять надвигавшемуся красному хаосу. Вроде бы обычная карьера немецкого правого националиста, каких было очень много в послевоенной Германии. Но здесь сказалась склонность Гесса к мистицизму, которая привела его в ряды «Общества Туле»[61] – одной из идеологических предтеч нацистской партии. Идеи, проповедуемые «Туле», Гесс полностью разделял: превосходство германской расы, антисемитизм, антимарксизм, объединение всех лиц германской расы в единое народное государство. В своей практике члены общества широко использовали мистические символы (в т. ч. свастику) и магические ритуалы. В составе Добровольческого корпуса Франца Риттера фон Эппа Гесс участвовал в свержении коммунистического правительства Баварии и в первых числах мая 1919 года в боях на улицах Мюнхена был ранен. Кстати, именно тогда он познакомился с Эрнстом Рёмом и Генрихом Гиммлером.
К национал-социалистическому движению Гесса привлек его товарищ по «Обществу Туле» Дитрих Эккарт, который уговорил его посетить 19 мая 1920 года собрание, где выступал Гитлер. По словам его будущей супруги Ильзы, он был им буквально очарован – это очень точное слово. Гитлер стал для Гесса всем, «собачья преданность» – так современники характеризовали отношения Гесса и его кумира. 1 июля 1920 года Гесс стал одним из первых членов нацистской партии (сначала он получил билет № 1600, а позже, уже после возрождения партии, более престижный № 16). Он стал одним из организаторов и руководителем 1-го Мюнхенского национал-социалистического студенческого штурма, познакомил Гитлера с Хаусхофером, увлекся предсказаниями и астрологией. В ноябре 1921 года он получил первую премию в конкурсе эссе на тему «Каким должен быть человек, который вернет Германии ее величие?». В этом эссе он описал некого холодного, страстного и самоотверженного диктатора, в котором любой сразу же узнавал Гитлера. Последнему эссе понравилось… Гесс вошел в самый тесный круг Гитлера, став одним из четырех его ближайших соратников – еще один из четверки (Альфред Розенберг) будет сидеть с ним на одной скамье подсудимых.
Вот как описывают Гесса тех лет: «У него были необычайно глубоко посаженные глаза, квадратное лицо, мощные скулы, густые черные брови. На фоне веселых беззаботных пансионеров выделялась его мрачная, угрюмая фигура. Рудольф слыл аскетом, он не употреблял алкоголь, не курил. Он был неразговорчив и поклялся не смеяться после того, как Германия проиграла войну. Он презирал людей, которые в годы страшной нужды в стране еще имели желание танцевать и развлекаться. Студента Рудольфа Гесса интересовала политика, интересовала до фанатизма»[62].
Непосредственно в событиях «Пивного путча» 8–9 ноября 1923 года – т. е. захвата пивной
12 мая 1924 года он приехал в Мюнхен и сдался властям: дело в том, что он все еще находился в розыске и, понимая, что когда-нибудь его задержат, стал опасаться, что его отправят судить в Имперский суд и там вынесут суровый приговор. А баварский суд недавно осудил самого Гитлера всего лишь на пять лет… Действительно, Гесс получил всего 18 месяцев тюрьмы и был отправлен в тюрьму Ландсберг-на-Лехе, к своему кумиру. В заключении Рудольф выполнял при фюрере секретарские обязанности, с ним Гитлер обсуждал – хотя скорее он был восторженным слушателем монологов фюрера – главы «Майн Кампф», а потом диктовал текст Гессу (или Эмилю Морису), который тот перепечатывал на машинке. Ранее считалось, что многие главы этой книги напрямую отражают личные взгляды Гесса, но сегодня большинство исследователей сходятся на том, что он практически никакого влияния на книгу не оказал (кроме «транслирования» Гитлеру некоторых геополитических идей Хаусхофера).
В январе 1925 года Гесс вышел на свободу и в феврале вступил в возрожденную НСДАП. В апреле он отказался от места ассистента у Хаусхофера в Институте геополитики и стал секретарем Гитлера на постоянной основе (в финансовом смысле он сильно проиграл). В его обязанности входило: представление Гитлера, прием посетителей, организация встреч, отправка и разбор почты, в ряде случаев – выступление вместо фюрера, а также завершение работы над «Майн Кампф», которая вышла в свет осенью 1925 года. 1 апреля 1925 года Гесс был внесен в списки СС (и получил № 50)[63]. Роль Гесса в создании культа фюрера огромна, можно сказать, что он был вдохновителем кампании по формированию образа Гитлера как высшего и непогрешимого руководителя партии. Гесс учил Гитлера жестикуляции, готовил к важным встречам и т. д. и вскоре стал одним из самых ближайших к Гитлеру людей, фактически «тенью фюрера» (потом так же назовут его преемника – Мартина Бормана). Занимался он финансовыми делами – ему удалось получить у Тиссена субсидию и на эти деньги отстроить резиденцию НСДАП в Мюнхене – т. н. Коричневый дом.
Необычайно близкие отношения Гесса с Гитлером, полный отказ от собственного «я» привели к тому, что поползли слухи о его нетрадиционных наклонностях: будто бы в гомосексуальных кругах Мюнхена и Берлина он проходил под кличкой «Черная Берта». Гитлеру это не понравилось, и он «порекомендовал» своему секретарю жениться на Ильзе Прёль[64], с которой тот познакомился еще в 1920 году. Тогда он ей явно понравился и она стала проявлять инициативу, однако Гесс вступать в отношения не спешил. Теперь же из покорности фюреру он сделал предложение, и 20 декабря 1927 года в доме Брукмана в Мюнхене состоялась пышная свадьба, где свидетелями выступили Гитлер и Хаусхофер.
20 июля 1929 года Гесс был официально назначен личным адъютантом фюрера – может показаться, что это незначительный пост, но на самом деле, учитывая, что всё в партии было подчинено воле фюрера, влияние Гесса было огромно. Но в то же время он практически не пользовался этими возможностями в своих целях, Гесс был только выразителем воли фюрера, его верным паладином и адептом нацистского движения. Гитлер же, видя столь беззаветную преданность, постоянно расширял компетенцию Гесса – тот стал начальником Политического отдела в Имперском руководстве НСДАП, комиссаром НСДАП по политическим вопросам, председателем Центральной комиссии. Фактически уже в 1932 году Гитлер переложил на плечи Гесса руководство всеми текущими делами в партии – сам фюрер этим заниматься не любил, и работа с бесконечными бумагами, инструкциями и отчетами его угнетала.
Гесс много ездил по Германии по поручениям Гитлера, для чего с 1930 года в его распоряжение был предоставлен собственный самолет, сам он постоянно поддерживал уровень своей летной подготовки и даже участвовал в соревнованиях на легкомоторных самолетах. В следующем году он получил собственный кабинет в Коричневом доме. Из тени Гесс совершенно неожиданно для себя вышел в декабре 1932 года: именно тогда Гитлер публично обвинил имперского организационного руководителя Грегора Штрассера в стремлении расколоть партию и добился его отставки. На следующий день он назначил Рудольфа Гесса председателем вновь учрежденной Центральной политической комиссии НСДАП, и тот одномоментно стал вторым человеком в партии.
После захвата власти карьера «верного Рудольфа» начала набирать обороты еще стремительнее. 5 марта 1933 года он был избран депутатом Рейхстага по 29-му округу (Лейпциг), а 21 апреля 1933 года был назначен заместителем фюрера по партии – это было сделано, чтобы теперь уже официально освободить Гитлера, обремененного еще и обязанностями рейхсканцлера, от рутины партработы, бесконечных инспекционных поездок и текущего управления всей неимоверно запутанной партийной машиной, состоявшей из управлений, гау, различных нацистских организаций и союзов. По декрету Гитлера его заместитель имел право принимать решения от имени фюрера по всем вопросам, касающимся партийного руководства. Его задачей было руководить основными политическими мероприятиями, давать директивы и заботиться о том, чтобы вся работа партии проводилась согласно принципам национал-социализма. Кроме того, в обязанности Гесса входило утверждение кандидатов на посты руководителей официальных учреждений и Германского трудового фронта. В то же время заместитель фюрера являлся во многом представительской фигурой, хотя в партийной иерархии он и занимал второе место после Гитлера.
Чтобы подчеркнуть исключительность своего заместителя, Гитлер 22 сентября 1933 года приказал отменить для Гесса «титулы рейхслейтера и обергруппенфюрера СС» (правда, Гесс получил право продолжать носить форму СС) и оставить только звание «заместитель фюрера». Кроме того, 1 декабря 1933 года Гесс стал имперским министром без портфеля, в обязанности которого входило гарантировать тесное сотрудничество НСДАП и СА с общественными властями. Он всегда и во всем поддерживал действия Гитлера – естественно, полностью оправдал и избиение старых товарищей по партии по время «Ночи длинных ножей» в 1934 году. В сентябре того же года на митинге он заявил, обращаясь к фюреру (это зафиксировали камеры, и сюжет вошел в фильм «Триумф воли»): «Вы – Германия: когда вы действуете, действует нация, когда вы судите, судит народ. Наша благодарность – это клятва быть рядом с вами в хорошие и плохие дни, что бы ни случилось!»
На новом посту Гесс был причастен ко всем без исключения действиям режима. Он лично участвовал в разработке антисемитских Нюрнбергских законов, и тогда, и позже под всеми декретами и законами, определявшими положение евреев в Германии, стояла его подпись. После начала войны в сентября 1939 года во всех выступлениях Гесса рефреном звучала идея, что глубинной причиной нового вооруженного конфликта являются махинации «мирового еврейства».
В то же время, несмотря на положение фактически второго или третьего человека в Третьем рейхе, влияние Гесса постепенно снижалось. Этому мистику и идеалисту, преданному фюреру на подсознательном уровне, пришлось столкнуться с более деятельными, более молодыми, более жестокими и более инициативными карьеристами, рвавшимися к власти и боровшимися за доверие фюрера – единственный источник власти в Третьем рейхе. «Текучка» затягивала Гесса (что он довольно сильно переживал). При этом количество почетных постов, занимаемых Гессом, росло: он стал членом Тайного совета (4 февраля 1938 года), членом Совета по обороне рейха (30 августа 1939 года), вторым преемником Гитлера после Геринга на случай его смерти (1 сентября 1939 года). При всем этом Гесс не мог, да и не хотел проявлять какую-либо собственную инициативу и очень скоро оказался в плену бесконечных представительских мероприятий, а всю текущую работу передал Мартину Борману: теперь за спиной Гесса вырастала новая, более зловещая фигура. Он оказался абсолютно не приспособленным к бюрократической работе, и Борман, пользуясь Гессом как прикрытием, создал аппарат, дублировавший действия большинства высших правительственных учреждений.
Больше всего загадок – до сих пор так и не разгаданных, а лишь обросших сонмом легенд и версий, – вызвал и продолжает вызывать т. н. перелет Гесса в Англию. Он начал готовиться заранее: совершил серию тренировок на самолете
10 мая 1941 года около 18.00 Гесс поднял в воздух свой самолет – это была уже третья попытка, первые две оказались неудачными из-за сбоев техники – и вылетел в сторону Шотландии; примерно в 23.00 он выбросился с парашютом (взлетно-посадочная полоса была слишком короткой) близ Инглшем-Мура и был арестован военными властями. Сам он пояснил, что хотел встретиться с одним из родовитейших британских аристократов Дугласом Дугласом-Гамильтоном 14-м герцогом Гамильтоном и 11-м герцогом Бранди и добиться мирного соглашения между Германией и Великобританией. Версий того, почему был совершен этот перелет, не счесть: сам Гесс утверждал, что сделал это по поручению Гитлера.
Фюрер в тот период неоднократно заявлял в кругу своих приближенных, что для успешного развития Германии необходимо установление прочных дружеских связей с Великобританией и причин для войны между этими державами нет, тем более что на расовой лестнице немецкий и британский народы занимают самые высшие ступеньки и их конфликт – преступление с расовой точки зрения. Но Гитлер любил рассуждать и не любил принимать решения, Гесс же, веривший в «священную миссию» фюрера, вполне мог принять все это за чистую монету, учитывая что подобные идеи совпадали с его собственными и с выкладками профессора Хаусхофера. Таким образом, вполне вероятен факт, что Гесс искренне считал, что выполняет волю своего фюрера, но Гитлер об этом не догадывался. Перед вылетом Гесс поручил своему адъютанту доставить Гитлеру письмо, в котором объяснил свои мотивы и намерения, а позже – уже на допросах в Англии – объявил, что фюрер ничего не знает о его полете. Тем более характерен тот факт, что Гитлер, узнав о полете Гесса, пришел в неистовство: его действия были публично названы предательством, а сам Гесс объявлен психически больным. Население отреагировало на полет Гесса с иронией. Немцы шепотом передавали шутку: «Улетел коричневый попугайчик. Просьба вернуть в Имперскую канцелярию».
Как бы то ни было, полет Гесса никаких результатов не принес – Черчилль отказался встретиться с заместителем фюрера. В то же время к нему постоянно приезжали уполномоченные от правительства и вели с ним долгие беседы, содержание которых точно неизвестно, но оно, без всякого сомнения, передавалось премьер-министру. Суть сказанного Гессом была следующей: Великобритания с 1904 года постоянно выступала противницей Германии; поскольку на все мирные предложения Гитлера она реагировала «с презрением», у фюрера не было другого выбора, кроме как начать войну; Германия обладает материальным и стратегическим превосходством, поэтому Великобритании лучше всего немедленно начать с ней мирные переговоры. При всем этом Гитлер не имеет никаких планов завоевания Великобритании или ее владений, не говоря уже о мировом господстве, а сфера его интересов – Европа и Советский Союз.
Понятно, что верить всему этому Черчиль и другие британские руководители не собирались. Гесс был объявлен военнопленным (именно военнопленным, а не военным преступником) и размещен 20 мая в казармах Мэрихилл, а затем – в довольно комфортных условиях – в загородном доме Миттчетт-Хаус, близ военного городка Олдершот в Суррее. Позже его перевели (из-за ухудшения самочувствия) в Мейндлифф-Корт. В плену Гесс, поведение которого стало вызывать опасения у тюремщиков, был обследован психиатрами. Уже в 1941 году полковник доктор Дж. Р. Рис констатировал: «После моего первого визита состояние Гесса ухудшилось. Маниакальная тенденция, отмеченная мной во время первого визита, стала более выраженной и более однозначной». Далее Рис упомянул, что состояние Гесса «теперь можно было назвать истинным психозом». И дал довольно мрачный диагноз: болезнь такого рода приводит к спонтанным ремиссиям, так что пациент некоторое время кажется вполне нормальным, пока не случается новый стресс, «тогда он снова погружается в мир иллюзий и впадает в маниакальное состояние. (Отметим, что поведение Гесса на Нюрнбергском процессе довольно неплохо укладывается в поставленный доктором Рисом диагноз. Таким образом, можно констатировать, что, как минимум, один из подсудимых на процессе был не совсем нормальным и нуждался прежде всего в лечении. Хотя также можно предположить и возможную симуляцию, и амнезию под воздействием психотропных препаратов – версий много.)
Хотя Карл Дёниц (Dönitz) и стал последним Верховным главнокомандующим вермахта и последним главой Третьего рейха, это стало лишь незначительным эпизодом его долгой карьеры. Он родился 16 сентября 1891 года в городе Грюнау близ Берлина в семье инженера Эмиля Дёница, начальника патентного отдела завода
1 апреля 1910 года Дёниц был принят на службу в ВМФ морским кадетом. Он получил военное образование в военно-морском училище в Мюрвике, прошел стажировку на тяжелом крейсере
С началом Первой мировой войны находившийся в Средиземном море «Бреслау» прошел в Черное море, чтобы избежать интернирования союзниками, и был официально передан Германией Турции (получив название «Мидилли»), хотя и полностью сохранил свой немецкий экипаж. Крейсер успешно действовал в Черном море против русского флота, но в июле 1915 года подорвался на мине. Пока корабль ремонтировали, Дёниц служил в ВВС в качестве стрелка и наблюдателя (к этому времени он был произведен в обер-лейтенанты – 22 марта 1916-го). В 1916 году он женился на Ингеборге Вебер, дочери прусского генерал-майора Эриха Вебера.
В сентябре 1916 года его перевели на авиационную станцию в Сан-Стефано и Дарданеллах. В декабре же его отозвали на родину и направили на курсы офицеров-подводников – быстро растущему подводному флоту Германии требовались все новые и новые офицеры. Уже 17 января 1917 года он был назначен вахтенным офицером на подводную лодку U-39, а через год – 1 марта 1918 года – получил под свое командование подлодку UС-25. Действуя в Средиземноморье, потопил транспортный пароход, а затем итальянский грузовой корабль водоизмещением 5 тысяч тонн. В сентябре 1918 года он получил в командование новую подводную лодку UB-68. 4 октября 1918 года Дёниц атаковал английский конвой и потопил транспорт «Упэк» (водоизмещением 3883 тонны), но из-за ошибки механика лодка получила повреждения. Дёниц приказал ее затопить, а экипажу сдаться англичанам. К этому времени он уже был награжден Железным крестом 1-го (5 мая 1916 года) и 2-го (7 ноября 1914 года) класса, а также Рыцарским крестом ордена Дома Гогенцоллернов с мечами (10 июня 1918 года). Пленного обер-лейтенанта поместили в лагерь для военнопленных офицеров в Редмайере (близ Шеффилда), где Дёниц симулировал сумасшествие, сумел обмануть психиатров и был освобожден.
В июле 1919 года он вернулся в Германию и был вновь принят на службу в ВМФ. О службе на подводных лодках речь, конечно же, не шла – по условиям Версальского мира Германии было запрещено иметь подводный флот. В 1920–1923 годах Дёниц командовал миноносцами V-5, Т-157 и G-8 на Балтике, а в марте 1923 года был переведен в Инспекцию минного и торпедного дела в Киле в качестве советника и адъютанта. Здесь Дёниц принял участие в разработке нового образца глубинной мины и вообще в мероприятиях по тайному возрождению германского флота. 3 ноября 1924 года его назначили советником Отдела морской обороны Морского руководства – здесь ему предстояло проработать почти три года, принять участие в разработке нового военно-морского устава, положения о воинских преступлениях и др. Кроме того, на него было возложено осуществление контактов с Рейхстагом, что дало ему широкие связи в политических кругах. После скандала, связанного с тайным воссозданием ВМФ, Дёница в октябре 1927 года перевели подальше от Берлина навигационным офицером на легкий крейсер
Постепенно (но отнюдь не быстро – вообще в Веймарской республике быстрых карьер не делалось) Дёниц поднимался по служебной лестнице: получил пост командира 4-й полуфлотилии 1-го дивизиона миноносцев (24 сентября 1928 года), был произведен в капитаны 3-го ранга (1 ноября 1928 года). 30 сентября 1930 года он был назначен 1-м офицером Адмирал-штаба (т. е. начальником оперативного отдела) штаба военно-морской станции «Нордзее» – в его ведении были оперативные вопросы, а также обеспечение внутренней безопасности, прежде всего борьба с коммунистическим влиянием на флоте. Со своими задачами Дёниц справлялся блестяще, и командование неизменно отмечало его высокий уровень подготовки. Приход НСДАП к власти в армии и на флоте был воспринят вполне благосклонно: обещанное увеличение вооруженных сил сулило невозможные ранее карьерные перспективы. И Гитлер вполне оправдал ожидания, в т. ч. и присвоением новых званий. Не остался в стороне и Дёниц, произведенный 1 октября 1933 года в капитаны 2-го ранга. В 1933–1934 годах он совершил длительное заграничное плавание, посетив Мальту, Индию, Цейлон, Яву, Сингапур и изучая эти театры военных действий на предмет возможности ведения рейдовых операций. В 1934 году для совершенствования английского языка Дёниц был командирован в Великобританию и по возвращении 29 сентября назначен командиром легкого крейсера
1 февраля 1935 года Гитлер отдал приказ о начале строительства подводных лодок, а в марте объявил об одностороннем отказе выполнять военные положения Версальского мира. Бывшие подводники с опытом ведения военных действий сразу же оказались востребованными и 27 сентября 1935 года Дёниц получил пост командира подводной флотилии
К началу мировой войны в сентябре 1939 года в его распоряжении было 56 подводных лодок, из которых лишь 22 были приспособлены для ведения военных действий на океанских коммуникациях. Сам Дёниц к этому времени был уже командором и вскоре после начала войны – 1 октября 1939 года – стал, наконец, контр-адмиралом. С 19 сентября 1939 года Дёниц стал именоваться командующим подводным флотом (Befehlshaber der Unterseeboote; BdU) – этот пост он занимал до самого конца войны. Лодки Дёница начали войну против союзников, потопив в течение месяца корабли противника общим водоизмещением 175 тысяч тонн. Он лично спланировал операцию по уничтожению линкора
Дёниц не поддержал идею Рэдера и ОКМ о проведении операции против Норвегии, считая, что основные усилия подводного флота должны быть направлены на уничтожение торговых судов противника на его основных коммуникациях. Но точка зрения Рэдера победила, и операция
Дёниц пользовался огромной популярностью и непререкаемым авторитетом среди подводников, всегда лично встречал каждую возвращавшуюся на базу лодку, устраивал подводников в лучшие санатории для восстановления сил после плавания. Среди офицеров подводного флота он получил прозвища «Папа Карл» и «Лев». В течение 1941 года германский подводный флот добился исключительных успехов, поставив союзников, прежде всего Великобританию, в невыносимые условия. После вступления в войну США Дёниц 15 января 1942 года отдал приказ топить также и американские корабли. Только в январе 1942 года было потоплено 303 корабля водоизмещением около 330 тысяч тонн.
Тем временем Рэдер и его надводный флот окончательно утратили доверие Гитлера, и тот решил сделать ставку на неограниченную подводную войну. Вопрос о преемнике напрашивался сам собой, тем более что кандидатуру Дёница поддержали такие приближенные фюрера, как Альберт Шпеер и военно-морской адъютант Франц фон Путткамер. 30 января 1943 года Дёниц был назначен главнокомандующим ВМФ Германии и одновременно произведен в гросс-адмиралы – причем минуя чин генерал-адмирала прямо из адмиралов (этот чин Дёниц получил 14 марта 1942 года).
Возглавив весь флот, Дёниц сразу же провел широкомасштабную чистку высшего командного состава, уволив всех ставленников Рэдера (а также своих возможных конкурентов, вроде генерал-адмирала Вильгельма Маршалла). В то же время он сумел убедить Гитлера не расформировывать надводный флот, решение о чем фюрер в запале чуть было не принял. Вступив в командование всем ВМФ, Дёниц одновременно сохранил за собой непосредственное руководство подводным флотом. В марте 1943 года германские подводные лодки добились большого успеха, потопив суда противника общим водоизмещением более 627 тысяч тонн, в связи с чем сам гросс-адмирал 6 апреля 1943 года получил дубовые листья к Рыцарскому кресту.
В последующие месяцы, прежде всего из-за того что союзники предприняли активные меры против подлодок, тоннаж потопленных кораблей сократился, а подводный флот начал нести значительные потери; в мае 1943 года он потопил 56 кораблей (около 300 тысяч тонн), но сам потерял 41 подлодку. После этого Дёниц был вынужден отозвать лодки из Атлантики. В июне – августе ситуация еще более обострилась: на 60 потопленных торговых судов пришлось 79 погибших подлодок. С «волчьими стаями» Дёница произошло то же, что и со «стервятниками» Геринга: высококлассные и опытные специалисты гибли, на их место приходили молодые, с более низким уровнем подготовки, кроме того, ставка на отдельных «лидеров тоннажа» пасовала перед организованными действиями флота союзников, делавших ставку на комплексные противолодочные операции.
После высадки союзников во Франции Дёниц предпринял несколько массированных подводных атак, потопив 5 кораблей эскорта, 12 грузовых судов и 4 десантные баржи, но потерял при этом 82 лодки. Фактически из 820 подводных лодок, участвовавших в военных действиях в Атлантике в 1939–1945 годах, погибла 781 (а из 39 тысяч подводников – 32 тысячи): можно сказать, что в реальности Дёниц стал могильщиком подводного флота, фактически уничтожив его в войне. В то же время он проявил себя вполне изворотливым политиком, избрав линию поведения «честного солдата», постоянно демонстрировавшего свою лояльность режиму. Как оказалось к моменту, когда крах Третьего рейха стал уже неминуем, Дёниц был одним из немногих военачальников высшего ранга, в чьей верности Гитлер не сомневался – остальным он уже не мог доверять (да и многие из тех, кто пользовался его доверием, уже, как потом выяснилось, начали искать пути для переговоров с противником).
17 апреля 1945 года Дёниц был назначен Верховным главнокомандующим вермахта на Севере (в его подчинение были переданы все части вермахта на Севере Германии, но лишь теоретически). Через два дня он эвакуировал свою штаб-квартиру из Берлина и 2 мая перебрался в комплекс зданий военно-морского училища в Мюрвике-Фленсбурге. Здесь дислоцировались лично преданные Дёницу морские части, и он мог не опасаться в случае чего вооруженного давления со стороны СС или люфтваффе.
Перед тем как покончить жизнь самоубийством, Гитлер в Политическом завещании от 29 апреля 1945 года назначил Дёница своим преемником на постах рейхспрезидента, Верховного главнокомандующего и военного министра, что, кстати, было нарушением действующей Конституции. Дёниц получил телеграмму от Мартина Бормана об этом 1 мая в 15.18. О своем принятии должности он объявил в обращении к немецкому народу и в своем приказе вермахту, которые были переданы по радио в тот же день в 22.30. На следующий день Дёниц сформировал новое правительство Германии во главе с графом Лутцем Шверином фон Крозиком, поручив руководство сухопутными войсками генерал-фельдмаршалу Фердинанду Шёрнеру, люфтваффе – генерал-фельдмаршалу Роберту фон Грейму, ВМС – генерал-адмиралу Гансу Фридебургу.
В условиях неизбежного поражения Германии Дёниц предпринимал активнейшие попытки добиться скорейшего заключения перемирия с западными союзниками и вывести как можно больше войск и гражданского населения с территорий, которые могли быть заняты советскими войсками. 23 мая Дёниц и весь состав правительства были арестованы британскими военными властями.
Невысокий, лысоватый, плотный, с усиками-мушкой, Фридрих Эрнст Кристоф Заукель (Sauckel) не производил впечатление государственного мужа – скорее он напоминал успешного и законопослушного бюргера. Тем не менее его жизнь была полна авантюр, взлетов и падений, а организаторские способности (за которые его впоследствии и повесили) вполне заслуживают внимания – уж бездарным назвать его не получится. Фриц – как его стали называть с детства – Заукель родился 27 октября 1894 года в Хассфурте в Нижней Франконии в семье почтового служащего и швеи. (Нижняя Франкония совсем не была культурным центром Германии или Баварии, скорее – баварский медвежий угол, с плохо развитой экономикой, а ее жители считаются в Баварии довольно недалекими и часто бывают героями анекдотов.) Заукель окончил народную школу, а затем поступил в Швейнфуртскую гимназию, где отучился почти пять лет. В 15 лет – в 1909 году – когда его мать заболела, он бросил учебу и поступил юнгой на торговый флот – романтика моря манила жителя сухопутной Франконии. Фриц плавал сначала на норвежской трехмачтовой яхте, а затем на немецких и шведских судах. Через некоторое время он уже был матросом 1-го класса.
Начало Первой мировой войны застало его в плавании, и 4 августа 1914 года его корабль, направлявшийся в Австралию, был задержан во французском порту. Заукель, как германский подданный, был интернирован французскими властями и помещен в лагерь. Так что всю войну он провел вдали и от родины, и от фронтов. В лагере он занялся изучением иностранных языков, математики и экономики. Как только война закончилась, интернированных отпустили по домам, и Заукель в конце октября 1919 года вернулся в Швейнфурт. Работал учеником слесаря-инструментальщика на фабрике шарикоподшипников
В 1920 году он организовал и возглавил Германский стрелковый и охранный союз (Deutschvölkischen Schutz– und Trutzbund) в Нижней Франконии – что-то вроде местной националистической организации самообороны, располагавшей стрелковым вооружением. Этот союз по своим взглядам был очень близок нацистскому движению, и большинство его членов вскоре влились в ряды штурмовиков. Не стал исключением в Заукель, которого идеология нацистов привлекла своим требованием реванша, сильной власти и борьбы с коммунистами. В 1921 году он стал уже официальным оратором НСДАП в Нижней Франконии и разъезжал по деревням, агитируя население за нацистов.
1 января 1923 года Заукель вступил в НСДАП (билет № 17 357; повторно вступил 6 апреля 1925 года, получив билет № 1395) и СА. В том же году стал пропагандистом и ортсгруппенфюрером (руководителем местной парторганизации) в Ильменау (Тюрингия). Вместе с соратниками он собирался принять участие в «Пивном путче», но был арестован полицией и прибыть в Мюнхен не смог. В 1923–1925 годах – во время запрета НСДАП – Заукель создал и возглавил паранацистскую организацию «Союз Тейя» (Bund Teja) и стал окружным руководителем Немецкого общества любителей пеших походов (Deutscher Wanderverein) – аналога Штурмовых отрядов – в округе Тюрингский лес. В 1924 году он основал нацистскую газету
1 марта 1925 года он занял пост управляющего делами Тюрингского земельного объединения НСДАП, а после воссоздания партии стал заместителем гаулейтера Тюрингии и организационным руководителем гау. После того как окончательно рассорившийся с Гитлером гаулейтер Тюрингии Артур Динтер был изгнан из партии, Заукель 28 сентября 1927 года получил пост гаулейтера (его он занимал до краха Третьего рейха). 10 февраля 1929 года он был избран в ландтаг Тюрингии, а ровно через год – 10 февраля 1930-го – возглавил в нем нацистскую фракцию. Еще до назначения Гитлера рейхсканцлером возглавляемой Заукелем парторганизации удалось одержать победу на местных выборах (НСДАП на выборах 31 июля 1932-го набрала 42,5 % голосов и получила 26 мандатов) и сформировать свое правительство (коалиционное вместе с Тюрингским земельным союзом), сам же Заукель 26 августа 1932 года стал министром-президентом и министром внутренних дел Тюрингии.
После «захвата власти» Гитлер начал унификацию государства и прежде всего ликвидацию автономии земель. В рамках этой программы большинство гаулейтеров было назначено имперскими наместниками (рейхсштатгальтерами) в своих землях. Так и Заукель 5 мая 1933 года стал имперским наместником Тюрингии. 12 ноября он стал также депутатом Рейхстага по 12-му округу (Тюрингия) – теперь выборы были чистой проформой и всем гаулейтерам было «положено» членство в высшем законодательном органе Германии. 9 сентября 1934 года Заукель вступил в СС и получил № 254 890 (здесь надо заметить, что рейхсфюрер СС Гиммлер очень широко практиковал присвоение высоких званий своей организации высшим партийным и государственным функционерам, они получали право носить черную формы, получать награды и т. д., а вот новых обязанностей у них в связи с новым назначением не возникало, и хотя теоретически они с этого момента относились к СС, никакого отношения к ее деятельности не имели)[65]. После смерти Вильгельма Фридриха Лёпера Заукель с 30 ноября 1935-го по 20 апреля 1937 года также исполнял обязанности имперского наместника Анхальта и Брауншвейга. 27 мая 1936 года Заукель основал в Веймаре Фонд Вильгельма Густлова (председателем которого 10 сентября 1936-го стал сам Гитлер), куда были переданы «ариизированные» предприятия и который превратился в мощный концерн по производству вооружений. 23 января 1937 года он также возглавил Главное управление четырехлетнего плана в Тюрингии. В банке с пауками, которой был Третий рейх, Заукель умудрился сохранить ровные и даже хорошие отношения и с партийными структурами (Гессом и Борманом, и с Герингом, и с военными, и с промышленниками.
С началом Второй мировой войны Заукель стал также имперским комиссаром обороны XI военного округа (со штаб-квартирой в Касселе), а через два года – 16 ноября 1942-го – в ходе очередных преобразований внутреннего управления – имперским комиссаром обороны Тюрингии. Все эти назначения не были чем-то исключительным – подобное имело место в отношении любого гаулейтера в Третьем рейхе. Заукель же выделился из их числа совершенно другим.
Проблема с нехваткой рабочей силы возникла в Германии еще до войны – разворачивание военной промышленности требовало новых и новых рабочих рук. Должность уполномоченного по использованию рабочей силы существовала уже в 1933 году (тогда ее занимал доктор Рерке), правда, тогда в стране была безработица и в его обязанности было прежде всего контролировать основные потоки рабочей силы, направляя ее в нужные отрасли производства. Уполномоченные менялись – Рерке в 1936 году сменил Зируп, а затем – министериальдиректор Мансфельд. Однако с эскалацией войны и все большим призывом немцев в армию нехватка рабочих рук стала принимать кризисные размеры. А война требовала все новых и новых танков, самолетов, боеприпасов, снаряжения, обмундирования. Решить вопрос с обеспечением предприятий рабочей силой обладавшие ограниченными правами уполномоченные не могли. Тогда-то Гитлер и принял решение усилить работу в этом направлении. Процесс сумел взять под контроль Борман, который, опередив своих конкурентов, предложил Гитлеру кандидатуру верного партфункционера Заукеля на должность, где, как говорил сам фюрер, требуется «настоящий солдат». Так никогда не воевавший Заукель получил новое задание и в связи с этим 27 февраля 1942 года стал комиссаром по рабочей силе в Управлении по четырехлетнему плану. Первые же шаги показали, что у него есть необходимая энергия и необходимые идеи, как решить поставленную задачу, но не хватает компетенции. Гитлер немедленно решил этот вопрос и фактически (но не юридически) вывел Заукеля из подчинения Геринга (как генерального уполномоченного по четырехлетнему плану), назначив его 21 марта 1942 года генеральным уполномоченным по использованию рабочей силы с довольно широкими полномочиями. Тем же декретом Гитлер призвал к мобилизации немецких и иностранных рабочих.
Разработанная Заукелем программа предусматривала первоначально привлечение иностранной рабочей силы в промышленность рейха путем вербовки, что подразумевало под собой приличное обращение с рабочими – к чему и призывал Заукель в своих первых речах. Его план предлагал действовать «без ложной сентиментальности», но и «без излишней жестокости» – ведь рабочие должны были эффективно трудиться на производстве и для этого сохранять силы. В дальнейшем, получив 30 сентября 1942 года неограниченные полномочия (его представители имели право «давать директивы компетентным военным и гражданским властям» для обеспечения достаточного количества рабочей силы), Заукель наладил невиданное раньше по размаху использование подневольного труда – к началу 1943 года период «добровольной вербовки» уже почти завершился, добровольцы были полностью выбраны. Он имел право отдавать приказы гаулейтерам, имперским наместникам, руководителям гражданских оккупационных органов. Он санкционировал использование военнопленных на тяжелых работах, прежде всего в горнодобывающей промышленности. По составленному Заукелем распоряжению восточные рабочие «мобилизовывались на неопределенное время» и не имели права по собственной инициативе вернуться на родину.
В регионах Заукель опирался первоначально на местный аппарат Имперского министерства труда, а с 6 апреля 1942 года – на сеть уполномоченных по использованию рабочей силы (эти посты были созданы в каждом гау). 27 июля 1943 года границы ответственности Земельных управлений труда были приведены к границам гау. В январе 1943 года в рамках «защиты интересов рейха» проведена регистрация всех немцев в возрасте 16–65 лет и немок в возрасте 17–45 лет. В 1943 году Заукелю удалось увеличить число промышленных рабочих на 1,05 миллиона человек (общая численность – 11 миллионов человек), однако основной упор он сделал на привлечение иностранных рабочих.
Большинство «завербованных» Заукелем рабочих набирались на «восточных территориях», прежде всего на оккупированных землях Польши и Советского Союза, при этом методы «вербовки» были насильственными и крайне жесткими. Для подавления протестов местного населения использовались воинские части. Кроме подневольных гражданских рабочих, Заукель также разрешил использовать на производстве военнопленных, причем условия их труда были крайне плохими, а дисциплина суровой. Ни военнопленным, ни узникам лагерей не платили зарплату – им был положен лишь небольшой паек, который не гарантировал даже восстановления затраченных сил.
За три года своей деятельности Заукелю удалось рекрутировать и депортировать в рейх 7—10 миллионов человек. В конце 1944 года в Германии работало около 7,6 миллиона человек, в т. ч. 2,8 миллиона граждан СССР, 1,7 миллиона поляков, 1,3 миллиона французов, 590 тысяч итальянцев, 280 тысяч чехов, 270 тысяч голландцев, 250 тысяч бельгийцев и т. д. В сельском хозяйстве иностранцы составляли до 50 % занятых, в промышленности – треть.
Со временем Заукеля, небезосновательно поверившего в свои организаторские способности, перестала устраивать роль простого исполнителя заказа Министерства военной экономики. Он пытался лично определять политику использования рабочей силы и боролся за право контролировать распределение рабочей силы в рейхе. Заукель постепенно превращался в самостоятельную фигуру в самой верхушке рейха. Но так и не превратился – и Борман, и Шпеер остались сильнее.
25 сентября 1944 года Заукель, как и прочие гаулейтеры, был назначен командующим фольксштурмом на территории своего гау. 9 апреля 1945 года Веймар был объявлен городом-крепостью и Заукель призвал фольксштурм сражаться с противником до последней капли крови. На следующий день он на своей машине бежал из осажденного города на юг, в Австрию, и умудрился добраться до Зальцбурга. Там и был задержан 12 мая 1945 года сотрудниками контрразведки Армии США. Сначала его доставили в 7-й армейский центр допросов в Аугсбурге, затем в Кэмп-Кинг в Оберурзеле (Гессен), а оттуда, наконец, в Нюрнберг. Впереди был процесс Международного военного трибунала, на котором американский обвинитель Роберт Джексон назвал Заукеля «величайшим и жесточайшим рабовладельцем со времен египетских фараонов».
Австрийский нацист, будущий министр и имперский комиссар Артур Зейсс-Инкварт (
С началом Первой мировой войны офицер резерва Зейсс-Инкварт поступил добровольцем в австро-венгерскую армию и был зачислен в Тирольский императорский егерский полк, где служил вместе с будущим канцлером Австрии Куртом Шушнигом, участвовал в боях на русском, румынском и итальянском фронтах. Зейсс проявил себя храбрым солдатом, был тяжело ранен и закончил войну в звании обер-лейтенанта резерва. В декабре 1916 года он женился на Гертруде Машке (Maschka), с которой познакомился еще до войны, в 1911 году; у них родилось две дочки и один сын: Ингеборга (18 сентября 1917 года), Рихард (22 августа 1921 года), Доротея (7 мая 1928 года).
Вернувшись с войны в Австрию – небольшое немецкое государство в центре Европы, оставшееся от некогда могучей Австро-Венгерской империи – Зейсс-Инкварт стал практикующим адвокатом и в 1921 году открыл адвокатскую контору в Вене (он специализировался по трудовому праву). Не чуждый политике, он был абсолютно убежден, что будущее Австрии связано с объединением с Германией в единое германское государство. По его собственному более позднему заявлению, он стал активно поддерживать нацистов именно потому, что они выступали за аншлюс[68]. Надо сразу оговориться – движение за объединение Австрии и Германии стало развиваться практически сразу после окончания Первой мировой войны. Еще в 1918 году Временное национальное собрание Австрии вполне правомерно и законно, не превысив ни на йоту своих полномочий, приняло решение о присоединении к Германии (такой процесс был предусмотрен и Веймарской конституцией Германии, принятой в 1919 году). Это был вполне закономерный процесс объединения в рамках одного государства двух стран преимущественно с немецким населением. Однако интересы стран-победительниц не предусматривали создание нового государства, которое фактически стало бы более сильным, чем Германия в 1914 году, – не для того французы и англичане проливали свою кровь! Великобритания, США и в первую очередь Франция сами хотели решать, какие страны имеют право на существование, а какие нет, мнение народов этих стран их не интересовало. Тогда-то и возникла в Европе «Версальская система» новых государств с новыми границами, не соответствовавшими национальным традициям, не учитывавшими интересы тех наций, что проживали на их территории.
Бомба замедленного действия под мир была заложена в 1919 году в Версале. Так случилось и с объединением Австрии и Германии. Полностью проигнорировав волю народов этих стран, западные демократии включили статьи, запрещавшие подобное действие, в Версальский и Сен-Жерменский мирные договора 1919 года – и Германии, и Австрии, как проигравшим сторонам, ничего не оставалось, как поставить свои подписи. Но это была лишь попытка загнать болезнь внутрь. В 1920—1930-е годы идея аншлюса приобрела много сторонников как в Австрии, так и в Германии – причем не только в среде нацистов (хотя именно НСДАП и ее австрийское отделение всегда активно спекулировали на этой идее, выступая за объединение всех немцев в едином рейхе). Австрийское и германское тогда еще социалистические правительства предприняли робкую попытку по сближению двух стран – был в т. ч. разработан проект австро-германского таможенного союза (в 1931 году). Но даже это им не разрешили – страны-победительницы наложили свое вето, и социалисты замолчали.
Зейсс-Инкварт активно участвовал в прогерманском движении. С 1931 года он принимал активное участие в деятельности правонационалистических Австрийско-немецкого народного союза и Штирийской народной охраны (Steirischen Heimatschutz), в 1934 году он также стал заместителем старейшины Германского клуба. При этом членом НСДАП Зейсс не был, что давало ему больше возможностей для политического лавирования.
Но были в Австрии и другие силы. Пришедший к власти в мае 1932 года Энгельберт Дольфус установил в стране режим личной власти. В марте 1933 года он распустил парламент, отменил свободу печати и собраний и начал наступление на оппозицию по всему фронту. Ему и его окружению объединение с Германией грозило утратой власти, и он взял курс на сближение с фашистской Италией. Кроме того, австрийское правительство предпринимало репрессивные меры отнюдь не только против коммунистов и социалистов; австрийские нацисты преследовались едва ли не более активно: фактически им приходилось действовать в подполье. В июле 1934 года Дольфус во время попытки спонтанного (и не поддержанного Берлином) нацистского путча был убит, и на его место пришел Шушниг, который попытался лавировать между Германией и Италией. 11 июня 1936 года было заключено австро-германское соглашение, по которому Австрия объявлялась «вторым германским государством» и брала на себя обязательство действовать в русле германской политики, Германия же подтверждала суверенитет и независимость Австрии. Кроме того, в Австрии объявлялась амнистия нацистам. Здесь и пригодился Зейсс-Инкварт – образованный юрист, националист, но не член нацистской партии. 17 июня 1937 года он был назначен членом Австрийского государственного совета и «комиссаром по умиротворению» (Befriedungskommissar), которому поручалось налаживание контактов с националистической оппозицией.
Но Гитлер уже взял курс на аншлюс (тем более что в ноябре 1937 года британский министр иностранных дел Эдуард Вуд виконт Галифакс и барон Ирвин во время переговоров с Гитлером фактически дал на него согласие, а 22 февраля 1938 года премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен во время выступления перед членами Палаты общин заявил, что «мы… не должны обнадеживать малые слабые государства, обещая им защиту со стороны Лиги Наций»), и Зейсс-Инкварту в этом процессе отводилась одна из главных ролей. 16 февраля 1938 года под давлением Берлина Шушниг назначил его министром внутреннего управления и безопасности Австрии, и в ведении Зейсса оказалась вся австрийская полиция.
Первоначально Зейсс планировал создание некого союза глав государств (Австрии и Германии), а не полного аншлюса: он понимал, что все-таки дал присягу на верность своей стране и аншлюс может рассматриваться как ее нарушение. 17 февраля он вылетел в Берлин, где был принят Гитлером, а уже 24 февраля благодаря попустительству полиции, находившейся в непосредственном подчинении Зейсса, нацисты устроили массовый митинг, после которого обстановка в Австрии еще более осложнилась. После отставки канцлера Шушнига Зейсс 11 марта занял посты бундесканцлера и и. о. министра обороны и обратился к властям Германии с «просьбой о помощи». В ночь на 12 марта он пытался убедить Гитлера не вводить войска, но затем объявил, что операцию вермахта остановить уже невозможно, и отдал приказ не оказывать сопротивления. 13 марта он принял на себя президентские полномочия и аннулировал действие статьи 88 Сен-Жерменского договора, по которой Австрия объявлялась независимым государством. В тот же день Зейсс подписал составленный Вильгельмом Штуккартом проект документа о полном аншлюсе Австрии и был объявлен Гитлером имперским наместником Остмарка, кабинет был переименован в Земельное правительство (Landesregierung), Министерство обороны ликвидировано (30 апреля 1939 года введено новое деление Остмарка и правительство распущено).
Результаты проведенного референдума 10 апреля 1938 года закрепили присоединение Австрии к Германии – за аншлюс высказались 99,08 % жителей Австрии и 99,75 % жителей Германии. Можно, конечно, говорить, что выборы были сфальсифицированы, но никаких доказательств этого нет. В апреле 1938 года – одновременно с референдумом – Зейсс был избран депутатом Рейхстага от «новых территорий». 1 июня 1938 года был принят в НСДАП (причем задним числом – с 1 мая того же года) и получил билет № 6 270 392, 12 марта 1938 года он также стал членом СС (билет № 292 771)[69].
30 апреля 1939 года он стал имперским наместником Австрии, а 1 мая 1939 года – имперским министром без портфеля (оставался им до 1945 года). Но политическая карьера Зейсс-Инкварта в имперских структурах уже завершилась, вся его будущая жизнь была связана с работой в оккупационных органах. Сначала после создания на оккупированных польских территориях генерал-губернаторства во главе с будущим «коллегой» Зейсса по Нюрнбергу Гансом Франком он 24 октября 1939 года был назначен его статс-секретарем.
Правда, в Польше Зейсс надолго не задержался: уже 19 мая 1940 года он получил пост имперского комиссара Нидерландов. Тогда у Гитлера была манера назначать на руководство западными протекторатами более или менее импозантных политиков, а не «старых бойцов», чтобы создать в глазах мирового сообщества некое подобие либеральной политики. Тем более считалось, что голландцы – близкий к немцам народ, в будущем достойный войти в состав Тысячелетней империи. Зейсс был подчинен непосредственно Гитлеру, и его важнейшей задачей была определена «защита интересов рейха». Первоначально он сформировал правительство из голландцев, но затем распустил его, подчинив себе все гражданские органы в стране. Наместник организовал переориентацию промышленности и хозяйства страны на нужды германской армии, предпринял активные меры по германизации Нидерландов и подготовки включения ее в будущем в состав Великогерманского рейха. В обращении к населению комиссариата он заявил, что рассматривает голландцев как «кровнородственный» немцам народ, и обещал позаботиться о том, чтобы они находились в хороших жизненных условиях. 29 мая 1940 года он заявил, что «мы пришли сюда не для того, чтобы разрушить национальные особенности или лишить страну ее свободы… Мы не хотим эту страну и ее жителей ни поработить… ни навязать наши политические убеждения». Эти слова полностью расходились с делом, так за время своего руководства Нидерландами Зейсс утвердил порядка 800 смертных приговоров, причем в эту цифру не входят ни 117 человек, казненных в наказание за покушение на высшего руководителя СС и полиции в Нидерландах Ганса Ройтера, ни жертвы депортаций. Поэтому ряд историков повышают приведенную выше цифру до 1,5 тысячи.
Зейсс-Инкварт санкционировал отправку в Германию голландских рабочих, а 28 февраля 1941 года ввел на территории имперского комиссариата принудительную трудовую повинность (всего к подневольному труду были привлечены 431 тысяча голландских граждан). С июля 1942 года началась массовая депортация голландских евреев в концлагеря; всего за пять лет около 110 тысяч голландских евреев были отправлены в лагеря Терезинштадт, Берген-Бельзен, Собибор и Освенцим (по окончании войны на родину вернулось около 5 тысяч человек) – все эти цифры были обнародованы на Нюрнбергском процессе. Из 140 тысяч евреев в Нидерландах войну пережили всего 27 тысяч – менее 20 %.
Меры по ограблению голландской экономики привели к тому, что в зимой 1944/45 года в Нидерландах начался голод, в результате которого погибло около 25 тысяч человек. Была ли в этом вина Зейсс-Инкварта? Безусловно была, ведь он возглавлял местные органы власти и тем самым нес ответственность за все, что происходило на территории имперского комиссариата. Проводил ли он сознательно политику геноцида? Скорее все же нет – его задачей было обеспечить «интересы Германии», а последствия его мало волновали. Тем более что в конце 1944 года он начал – хотя и не столь явно – саботировать отправку рабочих в Германию, а затем воспротивился разрушению голландской промышленности и инфраструктуры в рамках политики выжженной земли. Впрочем, после высадки англо-американских войск в Нормандии и развития их наступления к сентябрю 1944-го реальные рычаги власти Зейсс утратил.
Перед тем как покончить жизнь самоубийством, Гитлер направил своему преемнику гросс-адмиралу Карлу Дёницу список нового правительства, где Зейсс-Инкварту отводился пост имперского министра иностранных дел. Получив подобные известия, Зейсс выехал из Нидерландов на скоростном катере во Фленсбург, однако из-за плохих погодных условий был вынужден вернуться назад. С Дёницем он все же встретился, но тот сформировал собственное правительство, места в котором Зейссу не нашлось. 4 мая 1945 года германские войска в Нидерландах капитулировали, а Зейсс-Инкварт был арестован 7 мая в Гамбурге двумя солдатами из Королевского Валлийского фузилерного полка. Он был помещен в привилегированный лагерь № 32 в Бад-Мондорфе (Люксембург), где содержались высшие руководители Германии и вермахта, а уже оттуда 12 августа отправлен в Нюрнбергскую тюрьму.
Один из двух представителей Верховного командования вермахта на скамье подсудимых, генерал-полковник Альфред Йозеф Фердинанд Йодль (Jodl) родился 10 мая 1890 года в Вюрцбурге, в Нижней Франконии. В детстве, до девяти лет, он носил фамилию Баумгертлер (Baumgärtler): он был сыном капитана (позже подполковника) баварской артиллерии Альфреда Йодля (1853–1930), происходившего из тирольской семьи потомственных военных, и дочери крестьянина Терезы Баумгертлер (ум. в 1928-м). Родители не могли официально вступить в брак, т. к. Тереза по своему социальному положению не соответствовала требованиям, предъявляемым к женам офицеров. Только после отставки отца в 1899-м родители поженились и сын получил родовую фамилию. (Младший и единственный брат Альфреда Фердинанд также выбрал карьеру профессионального военного и закончил войну в звании генерала горнострелковых войск.)
Образование Альфред Йодль получил в Баварском кадетском корпусе, после окончания которого 10 июля 1910 года, продолжая семейную традицию, был зачислен в звании фенриха (прапорщика) в 4-й Королевский Баварский полевой Его Величества артиллерийский полк. Пройдя офицерскую подготовку в Мюнхенском военном училище и Баварской стрелковой школе, он 28 октября 1912 года получил свое первое офицерское звание лейтенанта. В сентябре следующего года он вступил в брак с графиней Ирмой фон Буллион (1885–1944) – невеста была на пять лет старше жениха, и тому пришлось выдержать настоящий бой с ее отцом, вполне закономерно считавшим подобный брак мезальянсом. Тем не менее свадьба состоялась, притом брак был на редкость удачным – супруги до конца жизни преданно любили друг друга.
С началом Первой мировой войны Йодль со своим полком отправился на Западный фронт, во время боев в Сааре командовал артиллерийским взводом и уже 24 августа получил первое ранение – осколком гранаты в верхнюю часть бедра. Он был отправлен в госпиталь и только 10 марта 1915 года вернулся в войска и был зачислен в 19-й Королевский Баварский полевой артиллерийский полк. Однако 1 мая он заболел и был отправлен на лечение с переводом в запасной дивизион 4-го Королевского Баварского полевого артиллерийского полка. После выздоровления он был переведен на Восточный фронт и 1 декабря 1916-го принял командование батареей 19-го Королевского Баварского полевого артиллерийского полка. С 1 января по 1 апреля 1917 года Йодль был откомандирован в австро-венгерскую армию, где командовал 3-й батареей 72-го гонведского (венгерского) полевого пушечного полка. Затем он вернулся в баварскую армию, приняв батарею 10-го Королевского Баварского полевого артиллерийского полка. Наконец, 26 мая 1917 года он был назначен адъютантом сражавшегося на Западном фронте 19-го Королевского Баварского полевого артиллерийского полка, а 12 декабря – 8-го баварского артиллерийского командования. Закончил Йодль войну обер-лейтенантом (произведен 14 января 1916 года) и кавалером Железного креста 1-го и 2-го класса, а также баварского ордена Военных заслуг 4-го класса с мечами и австрийским Крестом за военные заслуги 3-го класса с военными украшениями.
После перемирия, а затем и демобилизации армии Йодль был оставлен на военной службе. Сначала 23 декабря 1918 года он был зачислен в свой «изначальный» 4-й Баварский артиллерийский полк, с 1 февраля по 15 июля 1919 года командовал батарей народной обороны «Аугсбург», а затем возглавил батарею 22-го легкого артиллерийского полка временного рейхсвера. Наконец, уже после сокращения армии, 1 октября Йодль был назначен в 21-й артиллерийский полк рейхсвера. С 15 октября 1920 года командовал зенитной батареей 4-го автотранспортного батальона. 3 января 1921-го был направлен на учебу на секретные 1-е курсы офицеров Генштаба при штабе 7-й пехотной дивизии (Мюнхен), которые окончил 1 октября 1922 года. Во время учебы он был произведен в ротмистры (28 сентября 1921 года), а в мае – июне 1922-го проходил стажировку в 7-м автотранспортном батальоне. 1 октября 1922 года он принял командование 4-й горной батареей 7-го горноартиллерийского полка (Ландсберг-на-Лехе).
Начальство ценило распорядительного и талантливого офицера, отмечая, что он, как человек «думающий, решительный, энергичный, с хорошей физической подготовкой, прирожденный лидер является подходящей кандидатурой на замещение высших командных постов». Его явно оценивали не как обычного артиллерийского офицера, а как человека, который может быть использован на службе на должностях Генштаба. В связи с этим 1 октября 1923 года он был откомандирован на год на учебу в Берлинский университет, а фактически на 2-е курсы офицеров Генштаба. По окончании учебы Йодль 1 октября 1924 года приступил к исполнению обязанностей 3-го офицера Генштаба (начальника отдела разведки и контрразведки) в штабе все той же 7-й дивизии. 1 октября 1927-го он был направлен на стажировку в войска – командиром 5-й батареи 7-го горноартиллерийского полка, а 1 октября следующего года приступил к обязанностям преподавателя тактики и военной истории на секретных курсах офицеров Генштаба при штабе 7-й дивизии.
1 июня 1932 года майор Йодль (в этот чин он был произведен 1 февраля 1931 года) был переведен в Военное министерство, и с этого момента практически вся его дальнейшая карьера была связана с работой генштабиста. 1 июня того же года он возглавил группу Оперативного отдела Войскового управления – под этим названием скрывался германский Генштаб, который по условиям Версальского мира Германии иметь категорически запрещалось. Его успехи были оценены, и 1 октября 1933 года он получил звание подполковника. В ноябре 1934-го Йодль был отправлен в Турцию, где полгода служил инструктором, а 21 мая 1935 года вернулся к своим обязанностям в Военном министерстве.
20 июня 1935 года последовало новое назначение – начальником Отдела обороны страны (Landesverteidigung; L) Военного управления Военного министерства (1 августа он также получил звание полковника). Этот отдел, созданный на базе военно-политического отдела, был наиболее важным во всем управлении, и Йодль по должности являлся заместителем начальника всего управления. Через три месяца начальником управления и шефом Йодля стал генерал Вильгельм Кейтель – с этого момента и практически до самой смерти их судьбы шли, так сказать, параллельно. При создании 4 февраля 1938 года Верховного командования вермахта (ОКВ) во главе с Кейтелем Йодль сохранил свой пост, а его отдел вошел в Оперативный штаб во главе с генерал-лейтенантом Максом фон Вибаном. Примерно через месяц у Вибана случился нервный срыв – он считал, что аншлюс Австрии перерастет в крупномасштабную войну. Йодль заменил своего шефа, пока как исполняющий обязанности. Когда же по новой реорганизации 1 июня 1938 года Оперативный штаб был преобразован в Штаб оперативного руководства ОКВ, Йодль сразу же был назначен его начальником. Во многом этому назначению способствовало то, что Йодль безоговорочно признал стратегию Гитлера, которого считал выдающимся политиком – как, впрочем, и значительное число (если не большинство) немцев.
В 1938 году Йодль ненадолго оставил ОКВ (замещать его был назначен в статусе исполняющего обязанности новый руководитель Отдела обороны страны Вальтер Варлимонт). Он отправился в Вену, где 20 ноября 1938 года вступил в должность начальника 44-го артиллерийского командования. Это назначение дало ему возможность получить 1 апреля 1939 года звание генерал-майора. Однако Кейтелю Йодль был необходим – замещавший его Варлимонт не обладал столь высоким уровнем подготовки. 23 августа 1939 года Йодль был отозван из Вены и вновь вернулся на старый пост в ОКВ и уже не покидал его до своего ареста союзниками. Получая пост, он предполагал, что Гитлер будет использовать Штаб оперативного руководства для разработки военных планов, но его надеждам не суждено было осуществиться. Планирование агрессивной войны лишь в крайне ограниченной степени коснулось его ведомства – основная работа (в т. ч. и по плану «Барбаросса») была сконцентрирована в Верховном командовании сухопутных войск (ОКХ) и его Генеральном штабе[70]. Хотя в ОКВ именно Йодль курировал «Барбароссу» и принимал деятельное участие в разработке Директивы № 21 от 18 декабря 1940 года. Участвовал он и в разработке «приказа о комиссарах», по которому политические работники Красной армии не считались военнослужащими и на них не распространялись правила обращения с военнопленными».
На долю Йодля выпало участие в планировании и координации операции
После нападения на СССР непосредственное руководство операцией было поручено все тому же ОКХ, а ОКВ должно было следить за исполнением директив Гитлера. При этом фюрер стал все чаще интересоваться мнением Йодля, его привлекали в генерале неординарное мышление и сила воли. Но эти же качества приводили и к постоянным конфликтам. В августе 1942 года Йодль резко выступил против Гитлера, поддержав позицию начальника Генштаба сухопутных войск генерала Франца Гальдера. Не терпевший возражений Гитлер пришел в ярость и с тех пор никогда не приглашал Йодля за обеденный стол и даже не подавал ему руки. В том же году Гитлер направил Йодля на Кавказ в группу армий «А» – задачей было заставить командующего группой армий генерал-фельдмаршала Вильгельма Листа начать наступление. Но Йодль полностью поддержал Листа и вновь стал возражать фюреру. Гитлер снова пришел в ярость и отстранил Листа от командования и лично принял командование группой армий. Йодля же он решил удалить, тем более что кандидатура на его пост имелась – это был командующий 6-й армией генерал Фридрих Паулюс, опытный генштабист, правда, не имевший большого опыта руководства крупными соединениями (в Нюрнберге Паулюс выступил в качестве свидетеля обвинения). Но 31 января 1943 года Паулюс сдался в плен советским войскам, а новой кандидатуры искать не стали – тем более что пост Йодля, несмотря на его кажущуюся важность, в целом не был ключевым.
Йодль и дальше продолжал конфликтовать с Гитлером – например, отказался распространить его приказ, по которому взятые в плен парашютисты противника подлежали расстрелу. В принципе уже после Сталинграда опытный военный Йодль понял, что война проиграна, но продолжал добросовестно исполнять свои обязанности, как того, по его мнению, требовали воинский долг и присяга. Он ни в коем случае не подвергал сомнению общий план войны Гитлера. Так, выступая 7 ноября 1943 года в Мюнхене с лекцией о стратегической ситуации перед высшим руководством НСДАП, он говорил о «естественном ощущении народа, что в этой войне идет только борьба до последнего. Капитуляция – это конец нации, это конец Германии». Он выразил полную уверенность в окончательной победе, поскольку она оправдана тем, что «на вершине руководства [Германии] находится гений».
Весной 1943 года супруга Йодля отправилась в Кёнигсберг – там ей должны были сделать операцию на позвоночнике. Когда она оказалась в городе, его активно бомбила союзная авиация. Ирма, как и многие другие жители города, пряталась от них в холодных бомбоубежищах. Она и так не отличалась особым здоровьем, а тут получила двустороннюю пневмонию и в начале 1944 года скончалась. Смерть любимой жены потрясла Йодля, однако в конце того же года он женился во второй раз – на Луизе фон Бенда, которая оказалась любящей и преданной женой, не оставившей мужа ни в радости, ни в горе[71].
30 января 1944 года Йодль получил свое последнее звание генерал-полковника, причем в тот же день Гитлер лично вручил ему высшую партийную награду – Золотой партийный значок. Он присутствовал на совещании в Ставке фюрера в Растенбурге 20 июля 1944 года, когда взорвалась бомба, заложенная полковником графом Клаусом Шенком фон Штауфенбергом. Были погибшие, но сам Йодль отделался легкими ранениями. Генерал оставался рядом с Гитлером до конца апреля 1945 года, когда получил приказ отправиться на командный пункт гросс-адмирала Карла Дёница[72].
По иронии судьбы мечта Йодля о том, что ОКВ будет руководить действиями вермахта, сбылась в тот момент, когда ничего предпринять он уже не мог – приказ Гитлера об этом появился лишь 25 апреля. 1 мая 1945 года Йодль принял на себя исполнение обязанностей начальника ОКВ и одновременно начальника Генерального штаба сухопутных войск – фактически он стал высшим руководителем вермахта (не считая главнокомандующего), но эти, казалось бы, обширные полномочия уже ничего не значили, а лишь стали очередной ступенькой на пути к виселице. 6 мая 1945 года Дёниц наградил Йодля Рыцарским крестом Железного креста, а 10 мая добавил к нему дубовые листья – эту высокую и очень почетную награду Йодль получил не за победы, а за то, что взял на себя тяжелую ответственность за капитуляцию. Именно Йодль от имени Германии (вместе с генерал-адмиралом Гансом-Георгом Фридебургом) рано утром 7 мая 1945 года подписал в Реймсе Акт о безоговорочной капитуляции Германии[73]. Очевидцы вспоминали, что, когда он ставил подпись, по его лицу катились слезы. 23 мая 1945 года Йодль вместе с членами правительства Дёница был арестован в Мюрвике и помещен в лагерь для военнопленных № 32 в Бад-Мондорфе (Люксембург). Впереди был Нюрнберг, куда Йодля отправили 12 августа. Свое последнее письмо жене накануне казни он закончил словами: «Он [Гитлер] похоронил себя под руинами рейха и своих надежд. Пусть тот, кто хочет, проклинает его за это, я же не могу!»[74].
Эрнст Кальтенбруннер был, безусловно, самой мрачной личностью на скамье подсудимых – именно ему довелось стать «представителем» СС – Охранных отрядов НСДАП, которые в т. ч. контролировали концлагеря и операции по массовому уничтожению. Он родился 4 октября 1903 года в Риде – городке недалеко от Браунау в Верхней Австрии, т. е. был вторым австрийцем (кроме Артура Зейсс-Инкварта) среди подсудимых. Семья Кальтенбруннера из поколения в поколение занималась адвокатской практикой – адвокатами были и его отец Гуго, и его дед доктор Карл Кальтенбруннер. И отец, и мать Эрнста были убежденными великогерманскими националистами – сторонниками создания единого немецкого государства. Родители оказали огромное влияние на формирование системы взглядов Эрнста Кальтенбруннера и его младших братьев – Вернера (род. 26 июля 1905 года) и Роланда (род. 2 января 1910 года). Оба младших брата позже вступили в СС, но больших чинов не достигли: Вернер стал унтерштурмфюрером, а Роланд – оберштурмфюрером.
В 1918 году семья переехала в Линц, где Эрнст учился в гимназии, после окончания которой в 1921 году поступил на химический факультет Высшего технического училища в Граце. Националистические убеждения Кальтенбруннера привели его в ряды военизированного студенческого националистического союза
Первоначальное увлечение химией вскоре уступило место семейной традиции, и в 1923 году Эрнст начал изучать право в Грацском университете. Здесь уже он стал один из руководителей
Но карьера юриста не привлекала полного сил молодого парня с изуродованным шрамами лицом. Уже в следующем году Кальтенбруннер стал членом австрийского хеймвера – военизированной организации местных националистов сродни германским Штурмовым отрядам – СА. С каждым днем националистические взгляды Кальтенбруннера крепли, развивалась и его политическая карьера (хотя обвинить его в карьеризме трудно – быть нацистом в Австрии было невыгодно, а часто и опасно). 18 октября 1930 года Эрнст стал членом австрийского отделения НСДАП и получил билет № 300 179. Меньше чем через год – 31 августа 1931 года – он записался в полулегальные австрийские СС (№ 13 039). В тот момент он был даже не «офицером» – всего лишь обершарфюрером. В июне 1932 года он стал руководителем штурма СС в Линце.
Руководство СС сразу же заметило энергичного, физически сильного, драчливого нациста, и уже 25 сентября 1932 года Кальтенбруннер стал штурмгауптфюрером СС, что примерно соответствовало званию армейского майора. В том же году Эрнст унаследовал адвокатскую практику отца и стал вполне респектабельным адвокатом, в СС же он получил более приличествующую доктору права должность юрисконсульта 7-го абшнита СС (на этом посту он числился с 15 июня 1932-го по 12 марта 1938 года). Кальтенбруннер начал выступать на процессах, защищая арестованных австрийскими властями нацистов, и вскоре стал хорошо известен не только в родном Линце, но и в Германии. Не оставляя членства в нацистской партии, он активно участвовал в деятельности Независимого движения Свободная Австрия.
Надо сказать, что среди руководства нацистской партии Кальтенбруннер выделялся поистине богатырским ростом. 192 сантиметра – это даже по меркам начала XXI века немало, не говоря уже о начале ХХ столетия.
14 января 1934 года в Линце Эрнст обвенчался с местной уроженкой Элизабет (или, как он ее чаще называл, Лизль) Эдер (1908–2002). Невеста была на пять лет моложе жениха – она родилась 20 октября 1908 года – и полностью разделяла его политические взгляды. Даже номер партийного билета Лизль несильно отличался от номера Эрнста – 301 490. В этом браке родилось трое детей: старший сын Гансйорг появился на свет 28 февраля 1935 года. Позже, однако, брак фактически распался – сказались постоянное пьянство и дурной характер Кальтенбруннера. Как и многие лидеры СС, Эрнст не развелся – это было как-то не принято, – однако ничто не помешало ему завести любовницу Гизелу Вольф, урожденную графиню фон Встрап (1920–1983), от которой он имел еще двоих детей – близнецов Урсулу и Вольфганга (они родились 12 марта 1945-го).
В январе 1934 года клерикальное австрийское правительство Энгельберта Дольфуса арестовало многих австрийских нацистов и бросило их в концлагерь Кайзерштейнбрух. Среди заключенных оказался и Эрнст Кальтенбруннер. Он быстро стал одним из их руководителей и, добиваясь справедливости, организовал в лагере всеобщую голодовку – сам он прекратил ее только на 11-й день. В апреле 1934 года Эрнста, получившего уже всеавстрийскую известность, освободили, а 20 апреля он получил звание штандартенфюрера СС. 15 июля 1934 года Кальтенбруннер возглавил 37-й штандарт СС в Линце, а уже через 10 дней повел своих подчиненных на штурм здания канцелярии федерального канцлера. Канцлер Дольфус был убит выстрелом в голову. Полиции удалось подавить путч – Гитлер посчитал, что действия австрийских эсэсовцев преждевременны, и поддержки им не оказал – а Кальтенбруннер вновь попал в тюрьму. Его, правда, вскоре освободили, в 1935 году бывший адвокат был назначен фюрером 8-го абшнита СС в Линце, а вскоре – руководителем всех подразделений СС на территории Австрии. Теперь этот нескладный гигант распоряжался главным ударным отрядом Гитлера в Австрии. В мае 1935 года австрийское правительство Курта Шушнига вновь начало закручивать гайки, многие нацисты бежали в соседнюю Германию, а Кальтенбруннер был арестован по обвинению в государственной измене. В ноябре австрийский суд приговорил его к шести месяцам тюремного заключения. Освободившись, Кальтенбруннер стал ревностно укреплять австрийские СС. Однако Гитлер решил делать ставку не на эсэсовцев Гиммлера, а на австрийских нацистов во главе с Артуром Зейсс-Инквартом.
В 1936–1938 годах Кальтенбруннер был одним из руководителей СС в Австрии, а 20 января 1937 года возглавил оберабшнит СС «Дунай» (этот пост он занимал пять лет – до 31 января 1943 года) и 20 апреля 1937-го стал оберфюрером СС. В том же году его вновь арестовали по подозрению в участии в запрещенной НСДАП, но в сентябре освободили. Во время событий, предшествовавших аншлюсу Австрии, он приказал отряду СС захватить австрийское правительство. Его активное участие в подготовке аншлюса Австрии было вознаграждено 11 марта 1938 года постом статс-секретаря по вопросам безопасности в правительстве Зейсс-Инкварта (на следующий день его произвели в бригаденфюреры СС). В числе других австрийских нацистов в апреле 1934-го на дополнительных выборах он был избран депутатом Рейхстага.
Когда Австрия была окончательно поглощена Германией, а рейхсфюрер СС Гиммлер создал институт своих уполномоченных – высших руководителей СС и полиции, – Кальтенбруннер 11 сентября 1938 года занял подобную должность в Верхней и Нижней Австрии с одновременным производством в группенфюреры СС. Теоретически считается, что Кальтенбруннер возглавил создание сети гестапо и СД в Австрии, но надо заметить, что здесь основные заботы легли все же на плечи Рейнхарда Гейдриха, который руководил всеми этими мероприятиями из Берлина. Приложил Кальтенбруннер руку и к созданию концентрационного лагеря Маутхаузен: он отдал приказ о его создании, а затем осуществлял контроль за строительством и проводил инспекции. В январе 1939 года он был избран депутатом Рейхстага от Верхней Австрии – это в общем-то ничего не значило, так как высший законодательный орган Третьего рейха давно уже превратился в «самый высокооплачиваемый хор в мире».
1 июля 1940 года Кальтенбруннеру было присвоено звание унтерштурмфюрера резерва войск СС, а 1 апреля 1941-го – генерал-лейтенанта полиции. Так все и продолжалось до того момента, как Гиммлер после гибели Гейдриха 28 мая 1942 года принял на себя исполнение обязанностей начальника Главного управления имперской безопасности (РСХА) и вызвал к себе Кальтенбруннера, назначив его своим постоянным заместителем на этом посту (официально шефом СД и полиции безопасности Кальтенбруннер был утвержден только 30 января 1943 года). Выбор Гиммлера был на первый взгляд довольно странным: хотя Кальтенбруннер и был заслуженным «старым бойцом» и возглавлял крупную региональную организацию СС, тем не менее он мало чем выделялся среди других высших руководителей СС и полиции, а многим и уступал во влиянии, в связях, да и в способностях. Кандидатур на должность начальника РСХА было много, но Гиммлер остановился именно на этом австрийце.
С большой долей вероятности (основываясь прежде всего на характере рейхсфюрера СС) можно предположить, что подобный выбор был обоснован прежде всего желанием не получить второго Гейдриха. Гиммлер не хотел конкуренции, не хотел видеть во главе Главного управления имперской безопасности самостоятельную личность. Ему нужен был исполнитель, причем такой, чтобы не смог плести интриги в Берлине – и здесь у Кальтенбруннера был большой плюс: он приехал с периферии империи, из Австрии, и, как следствие, не имел крепких связей в Берлине, в высшем руководстве рейха. Жизнь партийного руководства НСДАП была постоянной борьбой за власть, за благоволение фюрера, и здесь Гиммлер не хотел иметь рядом с собой человека, который мог бы представлять хоть какую-нибудь опасность. И ради этого можно было терпеть на столь важном посту в общем-то недалекого Кальтенбруннера, который со временем стал довольно сильно злоупотреблять алкоголем и табаком. Конечно же, сыграло свою роль и то, что новый начальник РСХА был фанатичным национал-социалистом, безоговорочно верившим в Гитлера. Подчиненный Кальтенбруннера Вальтер Шелленберг нарисовал довольно отталкивающий портрет своего шефа: «После обследования Кальтенбруннера доктор Керстен сказал мне:
– Мне редко приходилось в своей практике встречать таких толстокожих, огрубленных буйволов… Он размышляет, очевидно, только когда пьян…
Кальтенбруннер был гигантского роста, тяжело двигался – словом, был настоящий пень. Мощный квадратный подбородок ярко выражал его характер. Толстая шея, образующая прямую линию с затылком, еще более подчеркивала неотесанность… Когда я смотрел на его руки, у меня всегда было такое чувство, что это конечности старой гориллы. Они были слишком короткими, а пальцы пожелтели от дыма – Кальтенбруннер курил по сто сигарет в день». И далее: «Чем безнадежнее становилось наше положение к концу войны, тем больше Кальтенбруннер пил. Я, бывало, заставал его на службе в одиннадцать часов утра в таком виде, как будто он полчаса назад проснулся; его взгляд был тупым и пустым. С непосредственностью пьяного человека он лез под стол, доставал бутылку и наливал мне стакан шампанского или коньяка»[75].
Опасавшийся конкуренции Гиммлер поручил Кальтенбруннеру руководство прежде всего разведывательной деятельностью РСХА, сохранив за собой непосредственное руководство за гестапо и криминальной полицией. В то же время Кальтенбруннер осуществлял руководство карательными действиями эйнзацгрупп СД на территории России до момента их ликвидации в 1943 году – но все же в этот период деятельность эйнзацгрупп была значительно менее активной, чем в начале войны. Концлагеря же Кальтенбруннеру (как, впрочем, и его предшественнику Гейдриху) не подчинялись, хотя гестапо и СД имели собственные особые лагеря. Также Кальтенбруннер осуществлял контроль за уничтожением евреев, и ему постоянно представлялись доклады об этом.
Кроме того, по должности шефа полиции безопасности и СД Кальтенбруннер официально возглавлял Международную комиссию уголовной полиции (Интерпол), хотя особой роли в 1943 году это уже не играло. Резкое сужение его компетенции Гиммлер компенсировал наградами и повышениями: 31 мая 1942 года Кальтенбруннер получил Орден Крови, 22 октября 1943-го – Серебряный Германский крест. В августе 1943 года он также стал статс-секретарем Имперского министерства внутренних дел, 21 июня 1943-го он был произведен в обергруппенфюреры СС и генералы полиции, а 1 декабря 1944 года стал еще и генералом войск СС (к этому времени РСХА поглотило военную разведку, и тем самым Кальтенбруннер получил право на ношение «военного» звания).
Кальтенбруннер безуспешно пытался поставить под свой контроль руководителя гестапо Генриха Мюллера и контролировать слишком изворотливого начальника внешней разведки Шелленберга. Но оказалось, что подчиненные значительно умнее и изворотливее своего нового шефа – фактически Кальтенбруннер превращался в личного представителя Гиммлера в РСХА, следившего, чтобы там никто слишком не усилился и не вышел из-под контроля рейхсфюрера СС. Тем не менее именно на Кальтенбруннере лежала ответственность за осуществление террора против противников нацистского режима, а также за «окончательное решение еврейского вопроса».
После покушения на Гитлера 20 июля 1944 года Кальтенбруннер первым прибыл на Бендлерштрассе, остановил расстрел заговорщиков и возглавил расследование и арест участников антигитлеровского заговора, однако в данном случае главная роль принадлежала все тому же начальнику гестапо Мюллеру, который стал председателем специальной комиссии. Тем не менее Кальтенбруннер осуществлял контроль за деятельностью комиссии, в т. ч. лично проводил допросы подозреваемых. В октябре 1944 года он выступил с инициативой привлекать его сотрудников к участию в военных трибуналах в отношении военнослужащих вермахта, однако Гиммлер, опасавшийся недовольства фюрера, отверг это предложение. 15 ноября 1944 года – за заслуги по розыску причастных к заговору против Гитлера – Кальтенбруннер был награжден Рыцарским крестом за военные заслуги с мечами. То, насколько плохо он контролировал деятельность подчиненных ему структур, характеризуется хотя бы тем фактом, что в 1944–1945 годах Шелленберг по согласованию с Гиммлером и через голову своего непосредственного начальника вел переговоры с представителями союзников в Швейцарии.
20 апреля 1945-го Кальтенбруннер в последний раз присутствовал на докладе в фюрер-бункере и в тот же день покинул Берлин. Он был направлен на юг, в укрепленный район в горном Тироле, получивший название «Альпийская крепость». Среди полученных им заданий была подготовка базы для послевоенной деятельности нацистского Сопротивления, что Кальтенбруннер благополучно провалил. Хотя предполагалось, что здесь с верными частями фанатиков нацистское руководство будет вести войну еще долгие месяцы, для руководства подобным сопротивлением он был абсолютно не приспособлен. 12 мая 1945 года отряд CIC, приданный 80-й пехотной дивизии США, обнаружил Кальтенбруннера, его адъютанта Артура Шейдлера и двух эсэсовцев-телохранителей в хижине в районе Вильдензеехютте, близ Альт-Аузее (его местонахождение американцам указал бургомистр этого городка Иоганн Брандауэр) и был арестован. Ни он, ни его охрана никакого сопротивления не оказали.
Единственным генерал-фельдмаршалом на скамье подсудимых на «Большом Нюрнберге» был Вильгельм Бодевин Йохан Густав Кейтель (Keitel), ему же довелось на процессе представлять сухопутные войска и Верховное командование вермахта – тем более что он де-юре считался его главой. По «табели о рангах» он действительно занимал очень высокое положение, но по сути своей деятельности (и по складу характера) был скорее военным секретарем фюрера, во всем ему покорным; в свое время ходила шутка, что его фамилия не Кейтель, а Лакейтель.
Вильгельм Кейтель родился 22 сентября 1882 года в поместье Хельмшероде, находившееся в брауншвейгском округе Гандерсхейм[76]. Происходил из бранденбургского дворянского рода; поместье было приобретено его дедом в 1871 году. Сын помещика Карла Кейтеля (1854–1934) и его супруги Аполлонии Виссеринг (1855–1888), которая скончалась во время родов его брата Бодевина Кейтеля, также избравшего военную карьеру и ставшего, возможно благодаря протекции брата, генералом пехоты. Вильгельм получил домашнее образование, затем учился в Гёттингенской гимназии. Военная карьера не была мечтой будущего фельдмаршала, скорее он хотел остаться в своем родовом имении, но судьба распорядилась по-другому. Поместье было небольшим, а семья многочисленной, и по старой традиции большинство детей шло служить, оставив землю одному из братьев. Так произошло и с Кейтелем.
Сам Вильгельм хотел служить в кавалерии, однако для этого были необходимы значительные средства, и его отец выбрал местом его службы артиллерию. 9 марта 1901 года он поступил фаненюнкером в 46-й полевой (Нижнесаксонский) артиллерийской полк, служил в 1-й батарее, дислоцированной в Вольфенбюттеле. 14 октября того же года он был произведен в фенрихи, а после окончания курса военного училища в Анкламе 19 августа ему был выдан патент на звание лейтенанта (старшинство установлено с 18 августа 1902 года). В октябре 1904 года Кейтель был командирован на учебу на артиллерийские стрелковые курсы в Ютербоге, которые окончил в январе 1905-го. В 1906–1908 годах он посещал занятия в Военном конном институте в Ганновере, а в 1914 году окончил курсы офицеров резерва Генштаба. В 1908 году молодой лейтенант занял пост адъютанта своего полка. 18 апреля следующего года Кейтель женился на Лизе Фонтейн (1887—968), дочери состоятельного владельца поместья и пивоварни. (В этом счастливом браке родилось трое сыновей – Карл Гейнц, Эрнст Вильгельм и Ганс Георг[77], – а также три дочери – Нона, Эрика и еще одна, умершая в младенчестве). Мы здесь не случайно упоминаем о женитьбе Кейтеля – его супруга была крайне честолюбивой особой (в отличие от него самого), и именно она, играя в семье доминирующую роль, фактически заставляла мужа делать карьеру и продвигаться все выше и выше по служебной лестнице.
18 августа 1910 года Кейтель получил звание обер-лейтенанта. После начала Первой мировой войны в рядах своего полка он выступил на Западный фронт и уже 14 сентября 1914 года в боях в Бельгии был ранен осколком гранаты в правую руку и попал в госпиталь. 8 октября он был произведен в капитаны, а еще через два дня выписан и вернулся к обязанностям полкового адъютанта. 11 ноября 1914 года Кейтель принял командование батареей. 9 марта 1915-го был направлен на службу в штаб X резервного корпуса. В конце 1915 года он познакомился, затем и подружился с 1-м офицером Генштаба штаба 19-й резервной дивизии капитаном Вернером фон Бломбергом – что стало очень важным для всей его дальнейшей карьеры. Уходя в июле 1916 года на повышение, Бломберг рекомендовал на свое место именно Кейтеля. С 31 декабря 1917 года Кейтель был 1-м офицером Генштаба в штабе корпуса морской пехоты «Фландрия» пехотной дивизии – на этом посту он встретил конец войны. Он проявил себя вполне храбрым и компетентным (хотя и не хватавшим звезд с неба) офицером, но выше капитана так и не поднялся, хотя наград получил достаточно. К концу войны его грудь украшали: Железный крест 1-го и 2-го класса, Рыцарский крест Королевского прусского ордена Дома Гогенцоллернов с мечами, гессенская Медаль за храбрость, брауншвейгский орден Генриха Льва, брауншвейгский Крест за военные заслуги 1-го и 2-го класса, ольденбургский Крест Фридриха Августа 1-го и 2-го класса, Рыцарский крест 2-го класса Саксонского герцогского дома, австрийский Крест за военные заслуги 3-го класса с военными украшениями, черный Знак за ранение.
По условиям Версальского мира германскую армию резко сократили и в состав рейхсвера отобрали только наиболее успешных офицеров – всего 4 тысячи человек. Преимущество было у офицеров Генштаба, в числе которых оказался и капитан Кейтель. Сначала – 10 января 1919 года – он стал 1-м офицером Генштаба в штабе II армейского корпуса, затем 1 июля переведен в штаб 10-й бригады рейхсвера, а 1 октября 1919 года получил должность инструктора по тактике в кавалерийской школе в Ганновере.15 сентября 1922 года по личной просьбе он был назначен командиром 7-й батареи 6-го (прусского) артиллерийского полка в Вольфенбюттеле (который находился недалеко от его поместья) и 1 июня 1923 года произведен в майоры. 1 февраля 1925 года Кейтель был переведен в Военное министерство – в отдел Т4 (боевая подготовка) Войскового управления (под этим названием скрывался Генштаб, который по условиям Версаля иметь Германии не полагалось). Объяснение этому переводу довольно простое – всего за месяц до этого отдел Т4 возглавил его старый друг фон Бломберг.
1 ноября 1927 года Кейтель стал командиром 2-го дивизиона 6-го артиллерийского полка в Миндене, а 1 октября 1929-го (произведенный к тому времени – 1 февраля 1929 года – в подполковники) вернулся в Войсковое управление начальником отдела Т2 (организационного). В 1931 году он совершил поездку в СССР в составе германской военной миссии «по обмену опытом», а на самом деле для проведения инспекции секретных учебных заведений рейхсвера на советской территории. График у него был крайне интенсивным – офицеров не хватало, а работа по подготовке увеличения численности рейхсвера началась за несколько лет до прихода нацистов к власти и во многом велась в отделе Кейтеля. Будучи аккуратным и исполнительным офицером, Кейтель делал все возможное, чтобы точно выполнять свои обязанности – что ему это удавалось, свидетельствует, например, и его производство 1 октября 1931 года в полковники (два года с момента получения предыдущего звания – практически не имеющий примеров срок для рейхсвера). Кейтель зарекомендовал себя как добросовестный и трудолюбивый сотрудник, но, как уже упоминалось, он не обладал выдающимися талантами и в основе его успехов лежало прежде всего перенапряжение сил. Кейтель стал очень много курить, у него обнаружился тромбофлебит правой ноги. В 1933 году в результате возросших нагрузок он заболел и получил отпуск для лечения, который провел в чехословацком санатории в Высоких Татрах.
Главную роль в феерической карьере Кейтеля, вознесшей его на вершину армейской иерархии и в конечном счете на эшафот, сыграло то, что при формировании своего первого кабинета Гитлер остановил свой выбор на Вернере фон Бломберге, назначенном военным министром. А тот не забывал своего друга. 13 июля 1933 года в Бад-Рейхенхалле состоялась первая встреча Кейтеля с Гитлером, и, как это часто бывало со слабыми людьми, полковник был потрясен харизмой нового рейхсканцлера. 1 октября 1933 года его назначили командующим артиллерией III военного округа и заместителем командира 3-й пехотной дивизии, штаб-квартира которой размещалась в Потсдаме. 1 апреля 1934-го он был произведен в генерал-майоры, а вскоре скончался его отец и Кейтель унаследовал имение Хельмшероде. Здесь все могло измениться, так как Кейтель стал серьезно думать об отставке и отъезде в имение. Но честолюбие жены вновь сыграло свою роль, и он остался.
В июле 1934 года рейхсвер был значительно увеличен, и командование решило назначить Кейтеля командиром 12-й пехотной дивизии в Лейбнице. И вновь Кейтель стал колебаться – от Лейбница до Хельмшероде было полтысячи километров, он снова стал думать об отставке. Но командование пошло ему навстречу, и 1 октября 1934 года он был назначен командиром новой 22-й пехотной дивизии со штаб-квартирой в Бремене, комендантом которого он также стал в дополнение к должности комдива. Эта работа оказалась по душе Кейтелю – он фактически с нуля создавал дивизию и одновременно мог заниматься делами находившегося недалеко Хельмшероде (причем ему удалось довольно быстро увеличить доходность имения).
В августе 1935 года Бломберг предложил Кейтелю новое назначение – начальника Военного управления – основной руководящей структуры Военного министерства; Бломбергу нужен был на этом посту верный человек, а не убежденный нацист Вальтер фон Рейхенау. И Кейтель вновь начал колебаться, жена настояла, он принял назначение и 1 октября 1935 года приступил к исполнению обязанностей. Вместе со своим ближайшим помощником и другом, а также будущим «коллегой» по скамье подсудимых, Альфредом Йодлем Кейтель начал готовить реорганизацию командования армией с целью добиться объединения руководства всех родов войск в одной структуре – правда, у него ничего не вышло, так как командующие сухопутными войсками, ВМФ и ВВС барон Вернер фон Фрич, Эрих Рэдер и, особенно, Герман Геринг активно тянули одеяло на себя, не желая иметь над собой кого бы то ни было, кроме, естественно, фюрера. Рост в чинах в Третьем рейхе не имел ничего общего с рейхсверовским: уже 1 января 1936 года Кейтель был произведен в генерал-лейтенанты, а 1 августа 1937-го – в генералы артиллерии.
Роль, сыгранная Кейтелем в т. н. кризисе Бломберга – Фрича довольно сомнительна – когда полицей-президент Берлина граф Вольф фон Хельдорф передал ему компромат на молодую жену Бломберга, он, вместо того чтобы прикрыть дело, переадресовал его Герингу, не приняв во внимание, что тот был непримиримым противником Бломберга. Но здесь проявилась отнюдь не злая воля, и действия Кейтеля не свидетельствуют о том, что он предал своего благодетеля и родственника (как уже упоминалось выше, их дети были женаты). Нет, Кейтель действовал строго по субординации, а в деле с Фричем как законопослушный офицер не мог поставить под сомнение слова главы государства (и, кстати, Верховного главнокомандующего). Как бы то ни было, результатом кризиса стало полное переустройство структуры военного командования и полное его подчинение Гитлеру. 4 февраля 1938 года Военное министерство было упразднено, а вместо него создано Верховное командование вермахта (ОКВ), через которое фюрер осуществлял руководство вооруженными силами. При этом Верховные командования родов войск отличались значительной самостоятельностью. ОКВ же отнюдь не получило прав, имевшихся у Военного министерства, и, несмотря на все последующие попытки Кейтеля и Йодля, фактически так и осталось «военной канцелярией» фюрера.
Кейтель был назначен начальником ОКВ, а 1 ноября 1938 года произведен в генерал-полковники. Для Гитлера это был лучший выбор – он мог быть уверен, что Кейтель будет пунктуально исполнять его указания и при этом не высказывать возражений, не лезть со своими идеями и т. д. Кейтель «был искренне убежден, что его назначение предписывало ему отождествлять себя с пожеланиями и указаниями Верховного главнокомандующего даже в тех случаях, когда он лично с ними не согласен, и честно доводить их до сведения всех нижестоящих»[78]. В составе ОКВ Кейтель сформировал Штаб оперативного руководства во главе с Йодлем, Управление разведки и контрразведки (Абвер) Вильгельма Канариса, Общее управление и Управление военной экономики во главе с Георгом Томасом. Кейтель был безоговорочно предан Гитлеру, которому полностью доверял. 20 апреля 1939 года фюрер вручил ему Золотой партийный значок.
Генерал Вальтер Варлимонт, один из ближайших сотрудников Кейтеля, описывал ОКВ как рабочий штаб или военное бюро Гитлера. Тем не менее Кейтель не выступил против начала войны с Польшей, а затем с Францией. Единственной же операцией, которая была спланирована и проведена ОКВ, стала оккупация Норвегии (хотя опять же Кейтель отношения к этому имел мало – здесь основную роль сыграл Варлимонт), а вся оперативная работа сосредоточилась в Генеральном штабе сухопутных войск[79]. После успешного завершения Польской кампании 30 сентября 1939 года Кейтель в числе первых 134 человек был награжден Рыцарским крестом Железного креста, а после Французской—19 июля 1940 года – стал генерал-фельдмаршалом. Именно Кейтель после поражения Франции публично назвал Гитлера «величайшим полководцем всех времен» (Größter Feldherr aller Zeiten), причем в народе эту характеристику сразу же сократили до «Грёфаца» (Gröfaz), которая после Сталинграда стала употребляться исключительно в саркастическом и уничижительном контексте…
Единственный случай попытки Кейтеля противодействовать Гитлеру был связан с началом войны с СССР. Узнав о планируемом вторжении, фельдмаршал стал возражать, однако фюрер заявил, что война неизбежна и необходимо начать осуществление операции немедленно, пока у Германии еще есть преимущество. В ответ Кейтель составил меморандум, в котором изложил свое резко негативное мнение. Однако Гитлер не для того поставил Кейтеля во главе ОКВ, чтобы выслушивать его советы: он начал орать на фельдмаршала, в ответ Кейтель потребовал отставки. Но Гитлер, впав в один из своих припадков ярости, стал кричать, что только он лично имеет право решать, кто будет шефом ОКВ. Кейтель развернулся и вышел из кабинета. После этого события он уже никогда не возражал Гитлеру (за исключением нескольких малозначительных вопросов)[80].
Кейтель оставался во главе ОКВ до конца войны и именно на этом посту совершил те преступления, за которые был осужден на Нюрнбергском процессе, «хотя их трудно назвать его собственными преступлениями в полном смысле этого слова, поскольку их замысел не исходил от него лично. Скорее Кейтеля можно назвать соучастником преступлений, хотя и соучастником чрезвычайно активным. Чаще всего его роль сводилась к тому, чтобы поставить под приказом свою подпись»[81]. После начала военных действий на советско-германском фронте контроль за ними был передан Генеральному штабу сухопутных войск, а за ОКВ оставлены все остальные второстепенные театры военных действий. Фактически в первой половине войны таким фронтом была лишь Африка, где Эрвин Роммель не особенно считался с мнением ОКВ, предпочитая апеллировать непосредственно к фюреру. В мае 1941 года Кейтель подписал т. н. «приказ о комиссарах», по которому все захваченные в плен политработники Красной армии подлежали немедленному уничтожению – этот приказ и стал основой для смертного приговора. Кейтель ни на минуту не усомнился в его целесообразности (чего нельзя сказать о других высших генералах вермахта, ряд из которых просто проигнорировали приказ) – ведь он исходил лично от Гитлера, а в его непогрешимости Кейтель был свято уверен до конца жизни.
7 декабря 1941 года он поставил свою подпись еще под одним приказом, где, в частности, говорилось «Представляется не только оправданным, но и необходимым, чтобы войска использовали любые методы без каких-либо ограничений, даже против женщин и детей, если только это будет способствовать нашим успехам». Подобных приказов ему предстояло подписать еще несколько; в принципе он визировал все приказы Гитлера, касавшиеся ведения войны, не потому что считал их необходимыми, а потому что так приказал фюрер. «Мне никогда не позволялось принимать самостоятельные решения, – скажет Кейтель после окончания войны. – Фюрер оставлял это право за собой даже в самых, казалось бы, тривиальных вопросах»[82]. 7 декабря 1941 года он также подписал приказ «Мрак и туман» о судебном преследовании за «преступления» против немецких властей на оккупированных территориях: виновные тайно вывозились в Германию, где должны были раствориться во «мраке и тумане». В 1943 году Кейтель вместе с Мартином Борманом и Гансом Генрихом Ламмерсом составил т. н. Комитет трех, через который Гитлеру поступали абсолютно все доклады.
Во время покушения на Гитлера 20 июля 1944 года Кейтель находился вместе с ним. Когда раздался взрыв, он, придя в себя, бросился к Гитлеру со словами: «Мой фюрер! Вы живы?» Он помог ему выбраться из-под обломков, а затем по телефону отдал приказ о немедленном подавлении мятежа. После этого Кейтель еще больше сблизился с Гитлером. Он принял решительные и жестокие меры по подавлению выступления заговорщиков в армии, санкционировав арест около 7 тысяч офицеров, стал председателем Суда чести, был одним из инициаторов самоубийства Роммеля. Он одобрил приказ, по которому любой командир, не сумевший исполнить приказ, подлежал расстрелу. Гитлер высоко ценил лояльность Кейтеля; в 1942 году фельдмаршал получил дотацию в размере 250 тысяч рейхсмарок, а в октябре 1944-го – поместье в Ламшпринге (Нижняя Саксония) площадью 246 гектаров и стоимостью около 740 тысяч рейхсмарок.
После смерти Гитлера исполнение обязанностей шефа ОКВ было передано Йодлю. Тем не менее именно Кейтель вместе с генерал-полковником люфтваффе Гансом Юргеном Штумпфом и генерал-адмиралом Гансом Георгом Фридебургом поздно вечером 8 мая 1945 года подписал в берлинском Карлсхорсте Акт о безоговорочной капитуляции Германии. 13 мая 1945 года он был арестован во Фленсбурге-Мюрвике генерал-майором Лоувелом Руксом и отправлен в лагерь № 32 – фешенебельный отель в Мондорфе в Люксембурге. Пока еще Кейтель был военнопленным, но затем с него сорвали награды, спороли погоны и 12 августа 1945 года отвезли в тюрьму в Нюрнберге.
Имя Круппа в Германии – больше чем просто имя. На протяжении века оно олицетворяло немецкую тяжелую и в первую очередь военную промышленность. Поэтому когда Союзники решили предать суду и кого-либо из представителей германской промышленности, то лучшего выбора, казалось, быть не могло. (Как позже выяснилось, не все, что кажется лучше с первого взгляда, действительно хорошо.) Поэтому кандидатура Густава Георга Фридриха Мария Круппа в качестве подсудимого на международном процессе, естественно, ни возражений, ни удивления сперва не вызвала.
Начало легендарному концерну было положено 20 ноября 1811 года, когда Фридрих Крупп основал в Эссене небольшой сталелитейный завод. Резкий рост концерна начался при старшем сыне основателя Альфреде Круппе (1812–1887), который управлял семейным бизнесом после смерти матери Терезы Крупп (1790–1850). Во многом это было связано с железнодорожным бумом, когда возрос спрос на стальные рельсы, которые Круппы стал производить в 1847 году. С 1859 года на заводах концерна производились артиллерийские орудия для прусской армии. После смерти Альфреда Круппа во главе концерна встал его единственный сын Фридрих Альфред Крупп (1854–1902). При нем концерн стал расширять сферу своей деятельности, в т. ч. в корабле– и машиностроении. В 1902 году управление перешло в руки дочери Фридриха Альфреда Круппа – Берты (1886–1957). В 1903 году семейное предприятие преобразовано в акционерное общество, однако большинство акций осталось в руках семьи Круппов. И только теперь мы подходим к личности подсудимого.
На самом деле при рождении Густав Крупп никаким Круппом не был. Он родился 7 августа 1870 года в столице Нидерландов Гааге в семье банкира и дипломата, баденского министра-президента Густава фон Болена унд Гальбаха и Софии, урожденной фон Болен. В 1893 году Густав фон Болен унд Гальбах окончил юридический факультет Гейдельбергского университета, получил степень доктора права и 1897 году поступил на государственную службу асессором в Министерство иностранных дел. С 1899 года занимал должности секретаря германских посольств в Вашингтоне и Пекине, с 1904 года – советника посольства и прусского посланника в Ватикане. В октябре 1906 года блестящий дипломат женился на уже упоминавшейся Берте Крупп, единственной владелице концерна
Во время Первой мировой войны предприятия концерна были полностью переориентированы на нужды военной промышленности. Это вызвало мощнейший рост подконтрольных Круппу производственных мощностей, имя «Крупп» и новейшие артиллерийские системы стали синонимами. А визитной карточной концерна сделались не имевшие аналогов гигантские орудия «Длинный Густав» и «Большая Берта». После окончания войны концерн при поддержке правительства, а также с помощью иностранных займов не только сохранил, но и серьезно укрепил свои позиции в германской промышленности.
Сам Густав Крупп в 1923 году вместе с восемью другими директорами предприятий был арестован французами по обвинению в организации «пассивного сопротивления» в Рурской области и 7 месяцев провел в тюрьме. (На самом деле подобные действия французских властей были потаканием националистическим силам в самой Франции, требовавшим усиления гнета над побежденной Германией.) В 1924 году он стал президентом Наблюдательного совета Банка германских промышленных облигаций – т. н. «Дауерс-банка» (официально
После прихода Гитлера к власти Крупп все больше приспосабливался к новому режиму. Своей дочери Ирмгарде он довольно точно обрисовал свою позицию: «Мы должны проявлять активность, чтобы спасти то, что можно спасти». С помощью финансовых вливаний, например, он профинансировал контору Ялмара Шахта, который разработал экономическую программу для национал-социалистов.
20 февраля 1933 года Гитлер встретился в Дворце президента Рейхстага с руководителями германской промышленности. Об этой встрече стало известно значительно позже – только на Нюрнбергском процессе[84]. Собралось примерно 25 человек: кроме Круппа, там были еще один «нюрнбергский подсудимый» Ялмар Шахт, а также такие «киты», как Альберт Фёглер из
Роль Круппа и его концерна в перевооружении Германии действительно была очень велика. Но на первом этапе он действовал как обычный успешный и эффективный предприниматель. Хотя одновременно (в мае 1933 года) он стал президентом фонда «Пожертвования Адольфу Гитлеру от германской промышленности» (Adolf-Hitler-Spende der deutschen Wirtschaft), через который ежегодно на нужды НСДАП поступало что-то около 6 миллионов рейхсмарок – это можно рассматривать как взятку власти, но может ли подобное правонарушение стать предметом рассмотрения Международного трибунала? Крупп стал крупнейшим промышленником Германии в области вооружений и тяжелой промышленности и в 1937 году получил звание фюрера военной экономики, а в 1940 году – из рук Гитлера Золотой партийный значок, что означало автоматическое вступление в НСДАП (он получил билет № 7 773 548).
Заводы концерна стали одним из основных производителей вооружений для вермахта (как для сухопутных войск, так и для военно-морского флота), в 1938 году объем продаж концерна достиг 1150 миллионов рейхсмарок и он контролировал 10,5 % производства стали в стране. На предприятиях Круппа работало около 150 тысяч человек. Во время Второй мировой войны на заводах Круппа использовался труд иностранных рабочих (около 100 тысяч человек), в т. ч. вывезенных в Германию в принудительном порядке, а также узников концлагерей – Круппу, в частности, принадлежал огромный завод взрывчатых веществ, построенный концерном в концлагере Освенцим. В 1942 году чистая прибыль концерна достигла 522 миллионов рейхсмарок, а балансовая стоимость концерна (и это не включая заводы на оккупированных территориях) за 10 лет – с октября 1933-го по октябрь 1943 года – выросла с 75 962 000 до 237 316 093 рейхсмарок. 20 апреля 1942 года Густав Крупп презентовал Гитлеру первый танк «Тигр», который фюрер назвал «лучшим подарком на мой день рождения».
Но в 1943 году Густав Крупп фон Болен унд Гальбах отошел от дел – он был уже старым и больным человеком и еще в 1941-м перенес свой первый инсульт. Руководство концерном перешло в руки его старшего сына Альфрида. Сам же старый аристократ удалился в свой купленный еще в 1916 году замок Блюнбах под Зальцбургом (Австрия), полностью устранившись и от руководства концерном, и от какой бы то ни было политики. После прихода американцев бывшего промышленника выселили из главного здания замка (там обосновалась американская администрация) и он поселился в небольшом «почтовом домике».
Там он и оставался до середины 1945 года, когда был арестован и доставлен в Нюрнберг. Зачем и кому понадобился этот фарс? Зачем привлекать к суду 75-летнего человека, который два года как отошел от дел, был уже тяжело болен и вскоре перенес инсульт и впал в полный маразм? Возможно, это было уловкой англо-американского обвинения: привлечь Круппа к процессу, тем самым исключив из него других представителей промышленности[85]. Блестящая работа американцев – Советы с готовностью схватили брошенную им кость под названием «Крупп», а затем были полностью лишены возможности исследовать на процессе роль «капиталистов» в подготовке войны и преступлениях против человечности. Тем более что Роберт Джексон демонстративно выступил против этого, а англичане его поддержали, против были только французы, советская сторона воздержалась… Когда же международная медицинская комиссия единогласно пришла к выводу, что по состоянию здоровья Густав Крупп не может предстать перед судом, он совершенно законно, в соответствии с обычной процедурой был освобожден от уголовной ответственности. Ходатайства обвинения о том, чтобы судить Густава Круппа заочно или, как вариант, предъявить обвинение его сыну Альфриду, были отклонены Международным военным трибуналом на предварительном слушании – мол, это может затянуть процесс.
В конце отметим, что освобожденный Крупп вернулся в свой Блюнбах и скончался там 16 января 1950 года; немного раньше, в 1946 году, муниципалитет города Эссена аннулировал почетное гражданство Густава и Берты Крупп. Американцы же в 1947–1948 годах провели процесс над руководителями концерна и приговорили сына Густава – Альфрида Круппа – к 12 годам тюремного заключения. Уже 4 февраля 1951 года Альфрида освободили. Впоследствии была аннулирована часть приговора, касающаяся конфискации имущества концерна, и Круппу возвращено личное состояние – порядка 10 миллионов долларов США. Вступившему в руководство делами концерна Альфриду Круппу удалось добиться отмены постановления о разукрупнении концерна «
С партийными лидерами трибуналу не повезло: лидер партии Гитлер застрелился, Борман погиб или покончил с собой, Гесс тронулся умом. Следующим в иерархии НСДАП был Роберт Лей (Ley) – правда, он к концу войны находился не в лучшей форме в связи со злоупотреблением алкоголем, но тем не менее вполне мог «достойно» представить на процессе нацистскую партию. Но не представил…
Роберт Лей родился 15 февраля 1890 года в Нидербрейденбахе, в Рейнланде (восточнее Кёльна) седьмым из 11 детей состоятельного фермера Фридриха Лея (1847–1921) и его супруги Эмилии, урожденной Валь (1851–1922). В 1896 году его отец попытался получить страховку, организовав поджог собственной фермы, за что был приговорен к нескольким годам тюремного заключения. Детство Роберта было довольно тяжелым и бедным, и пока отец не освободился в 1901 году, детей воспитывала кузина их матери. Только упорство и личные способности дали Лею возможность вырваться из нищеты, он изучал химию в Йенском, Боннском и Мюнстерском университетах, защитил диссертацию по искусственному каучуку и в 1920 году получил звание доктора философии. В то время по политическим воззрениям его можно отнести к немецким националистам.
С началом Первой мировой войны 6 августа 1914 года Лей поступил добровольцем в армию и был зачислен в 10-й полевой артиллерийский полк, с которым принял участие в боях на Западном фронте (Лей служил в составе расчета 150-мм гаубицы), в т. ч. на Сомме. В мае 1915 года часть Лея была переброшена в Галицию, а затем вернулась во Францию, где ему привелось поучаствовать в «Верденской мясорубке». 29 февраля 1916 года был переведен в авиацию, стал летчиком-наблюдателем, прошел летную подготовку и назначен летчиком-наблюдателем в 202-й (артиллерийский) авиационный батальон. Лей был дважды тяжело ранен – первый раз в июле 1916 года. 29 июля 1917 года его самолет был сбит и упал на контролируемой французскими войсками территории; при падении получил тяжелые травмы (в т. ч. сложный перелом ноги) и сотрясение мозга, пережил клиническую смерть. В плену перенес несколько сложных операций. За время войны он был произведен в лейтенанты и награжден Железным крестом 2-го класса (он его получил за Верден). Почти три года провел в лагерях для военнопленных – лишь в январе 1920 года ему удалось вернуться на родину. В 1921-м Лей поступил химиком на завод
В конце 1923 года Лей примкнул к нацистской партии. Правда, в том же году ее запретили, и в 1924 году Лей сделался членом Национал-социалистического движения свободы, а в 1925 году повторно стал членом НСДАП. Энергичный, полный идеями социального государства, хороший оратор и организатор, Лей сделал стремительную карьеру. Уже 14 июля 1925 года он стал гаулейтером Южного Рейнланда и фактически с нуля создал в гау мощную нацистскую организацию, причем смог найти подход и к тем рабочим, которые раньше были под сильным влиянием социалистов и коммунистов. Но главным моментом его карьеры и залогом будущего стало то, что он сразу же безоговорочно встал на сторону Гитлера. А время было неспокойное – пока фюрер сидел в тюрьме, ведущие позиции заняли Грегор Штрассер и его сторонники. На конференции партийных руководителей Северной Германии, созванной 22 ноября 1925 года Штрассером, Лей вместе с Готфридом Федером были единственными, кто резко и активно выступил в поддержку Гитлера против Штрассера, объявив собрание неправомочным.
Поддержка Лея была очень важна для Гитлера, так как тот к этому времени приобрел широкую известность в НСДАП и считался самостоятельной фигурой. Впоследствии Гитлер неизменно поддерживал Лея, несмотря на достаточно серьезные обвинения со стороны соратников. В январе 1928 года Лея уволили из
31 апреля 1931 года Гитлер отозвал Лея в Имперское руководство НСДАП – ему был необходим верный человек, чтобы заменить Штрассера, который возглавлял Политическую организацию и являлся имперским организационным руководителем (Reichsorganisationsleiter). Сначала 21 октября 1931 года Лей стал имперским инспектором по вопросам организации, а 10 ноября занял пост Штрассера. 15 декабря 1932 года он был назначен начальником Политической организации НСДАП, став фактически вторым человеком в партии. Но Гитлер не хотел сосредоточивать такие крупные полномочия в одних руках, и уже через год Лея серьезно потеснили назначенный заместителем фюрера по партии Рудольф Гесс и его канцелярия во главе с Мартином Борманом. В ноябре 1934 года Гитлер ограничил задачи Лея «созданием, расширением и контролем внутренней организации, [а также] обучением и статистикой кадров Партийной организации».
После прихода нацистов к власти в марте 1933 года Лей сначала особых должностей не получил – его партийная должность и так была высока – он стал лишь прусским государственным советником и президентом Прусского государственного совета. Как и положено в НСДАП (борьба за компетенцию не должна останавливаться ни на день), Лей попытался подчинить себе Пруссию, но встретил яростное сопротивление будущего коллеги по Нюрнбергу Германа Геринга, считавшего эту землю своей вотчиной. Влияние Геринга оказалось сильнее, и Лея из Пруссии убрали; в качестве компенсации он получил пост руководителя Боевого комитета по защите германского труда (Aktionskomitees zum Schutz der deutschen Arbeit). Впрочем, круг контролируемых им вопросов был достаточно широк: от партийного обучения и Орденсбургов до кадровой политики и организации съездов НСДАП в Нюрнберге, а 2 июня 1933-го он также получил в системе Имперского руководства НСДАП ранг рейхслейтера, в системе СА он 30 января 1937 года получил звание обергруппенфюрера.
В апреле 1933 года на Лея была возложена подготовка к ликвидации ненацистских профсоюзов. 2 мая профсоюзы были закрыты, их фонды и собственность конфискованы, а руководители арестованы, 3 мая Лей был поставлен во главе Комитета по защите германского труда, на который была возложена работа по унификации профсоюзов Германии, и 10 мая 1933 года возглавил Германский трудовой фронт (DAF). К 24 июня были ликвидированы последние – христианские – профсоюзы. Законом 24 октября 1934 года DAF во главе с Леем стал единственным профсоюзом Германии и поглотил все без исключения профсоюзные объединения: в июле 1933 года численность DAF составила 5,3 миллиона членов, в июне 1934 года – 16 миллионов, в декабря 1942-го – 25 миллионов. Лей выступил инициатором создания организации «Сила через радость» (KdF), через которую германские рабочие получили возможность за незначительную плату проводить отпуск в благоустроенных домах отдыха, совершать путешествия (в т. ч. зарубежные); кроме того, эта организация взяла на себя организацию досуга рабочих. В 1935 году Лей публично объявил о том, что в Германии отсутствует классовая борьба, что является достижением национал-социализма. Он стал автором ряда пропагандистских брошюр, в т. ч. «Мы все помогаем фюреру» (1937) и «Солдаты труда» (1938).
Под патронажем Лея на средства DAF были созданы автомобильные заводы
20 августа 1938 года симпатичный, хотя несколько грузноватый и «потертый» Лей женился на очень красивой натуральной блондинке. Его супруга Инга, по профессии актриса и балерина, была дочерью директора театра Макса Шпилькера. По мнению ряда исследователей, Инга была влюблена в Гитлера, но тот не ответил взаимностью и отправил ей письмо, которое повергло ее в состояние тяжелой депрессии. 29 декабря 1942 года Инга Лей выбросилась из окна своего дома в Оберзальцберге и погибла[86].
Хотя Лей и продолжал официально оставаться руководителем Политической организации и рейхслейтером и на этом посту формально осуществлял руководство многочисленными партийными организациями, его влияние в партии резко сократилось за счет усиления того же Бормана и шефа Личной канцелярии фюрера Филиппа Боулера. В области руководства рабочими его главными конкурентами стали набравшие большую силу шеф Имперской рабочей службы Константин Хирль и будущий нюрнбергский подсудимый Фриц Заукель, а его влияние на экономику было полностью нейтрализовано сначала Герингом, а затем Фрицом Тодтом и Альбертом Шпеером. Поэтому можно сказать, что основной задачей Лея с течением времени стал DAF и попечение о немецких рабочих. Кроме того, с течением времени Лей стал все больше злоупотреблять алкоголем, превратившись в больного человека. Это, впрочем, не помешало ни его партийной карьере, ни очень успешным и масштабным мероприятиям, проведенным им в социальной области. Склонные к сарказму немцы, пародируя помпезные титулы Третьего рейха, за глаза его стали называть «имперским пьяницей» (
15 октября 1940 года Лей был назначен имперским комиссаром по вопросам социального жилья (Reichskommissar für den sozialen Wohnungsbau) и под его началом создано ведомство, приравненное к верховным имперским. Перед ним поставлена задача решения жилищного вопроса в Германии и полное обеспечение всех трудящихся жильем, в т. ч. за счет жилищного строительства, а также перераспределения жилья, конфискованного у евреев. Весной 1942 года его полномочия в этой области были еще более расширены с назначением его имперским комиссаром по жилью (Reichswohnungskommissar). Преодолев сопротивление министра труда Франца Зельдте и Бормана, Лею удалось в 1943 году при поддержке Шпеера провести решение о создании Германского квартирного агентства –
В конце войны Лей уехал в Берхтесгаден, поселился в хижине неподалеку и выправил себе документы на имя доктора Эрнста Дистельмейера (Distelmeyer). Впрочем, это не помогло, и 16 мая 1945 года он был арестован солдатами 101-й воздушно-десантной дивизии США. Сначала его отправили в Зальцбург, затем в лагерь № 32 в Бад-Мондорфе (Люксембург), затем переведен в тюрьму при Дворце юстиции в Нюрнберге. Ему были предъявлены обвинения в заговоре с целью ведения агрессивной войны, совершении военных преступлений и преступлений против человечности. С именем Лея связано и очередное фиаско союзников: они наводнили тюрьму охранниками, но не смогли уследить за заключенными. 20 октября 1945 года Лею вручили обвинительное заключение, а через пять дней – 25 октября – рейхслейтер был найден в своей камере повесившимся. Он сидел в своей камере на стульчаке, а его шею сдавливала удавка, скрученная из разорванного полотенца и привязанная к трубе канализации. Накануне самоубийства Лей написал в своем «Завещании»: «Антисемитизм исказил нашу перспективу… Мы, национал-социалисты, должны иметь силу отречься от антисемитизма. Мы должны объявить юношеству, что это была ошибка… Закоренелые антисемиты должны стать первыми борцами за новую идею… Национал-социалистская идея, очищенная от антисемитизма и соединенная с разумной демократией, – это наиболее ценное, что может предоставить Германия общему делу»[87].
После того как Круппа освободили от ответственности, самым пожилым на скамье подсудимых оказался барон Константин Карл Герман фон Нейрат. Вместе с Францем фон Папеном и Ялмаром Шахтом он принадлежал к старшему поколению подсудимых – тех, кто был состоявшимся государственным деятелем уже до прихода нацистов к власти и своей карьерой не был обязан Гитлеру. Их Гитлер как бы получил в наследство от Веймарской республики, причем все трое сделали много для ее разрушения – хотя можно заметить, что абсолютное большинство немцев этот процесс вполне искренне приветствовало.
Константин фон Нейрат родился 2 февраля 1873 года в родовом имении Хофгут Клейншдаттбах, в вюртембергском округе Людвигсбург – т. е. он опять-таки не был пруссаком. Представители аристократического, имевшего швабские корни рода фон Нейратов занимали высокие должности при Дворе, в правительстве и во внешнеполитической службе небольшого Вюртембергского королевства: его дед Константин Франц (1807–1876), получивший в 1851 году титул барона, был министром иностранных дел Вюртемберга, а отец – барон Константин Себастьян фон Нейрат (1847–1912) – обер-камергером вюртембергского двора и депутатом Рейхстага. Последний был женат на баронессе Матильде фон Геммингер-Хорнберг (1847–1924), и будущий министр был старшим из трех их сыновей.
После окончания гуманитарной гимназии Эбергарда-Людвига в Штутгарте (1892) Нейрат поступил вольноопределяющимся в 125-й (7-й Вюртембергский) пехотный кайзера Фридриха III полк, прослужил год и в 1898 году получил звание 2-го лейтенанта резерва вюртембергской армии. В 1893–1896 годах он изучал юриспруденцию в Тюбингенском и Берлинском университетах и позже – в 1932 году, когда он уже был крупным дипломатом, – получил звание почетного доктора права Камеринского университета. В 1897 году он сдал 1-й юридический экзамен на должность референдария и был зачислен на вюртембергскую госслужбу, а в 1901 году – 2-й юридический экзамен на должность асессора. Аристократическое происхождение и связи семьи гарантировали успешную карьеру, и 1 октября 1901 года фон Нейрат поступил асессором в консульскую службу Министерства иностранных дел. Немногим ранее – 30 мая – он женился на дочери банкира Марии Августе Мозер фон Фильзсек (1875–1960)[88]. Уже в 1903 году он занял пост вице-консула в генеральном консульстве в Лондоне (Великобритания) и получил звание камер-юнкера Вюртембергского двора, а в 1910-м стал камергером. В 1909 году переведен в центральный аппарат Министерства иностранных дел, а в 1909 году получил ранг советника посольства и направлен на службу в правовой и торгово-политический отдел МИД. В 1913 году при покровительстве Альфреда фон Киндерлен-Вэхтера Нейрата перевели сначала в Политический отдел министерства, а затем – непосредственно на дипломатическую службу: в 1914 году он был отправлен в Константинополь (Османская империя) советником посольства.
Начавшаяся в августе 1914 года Первая мировая война лишь на недолгое время прервала карьеру успешного дипломата. В начале 1915 года Нейрат отбыл в 119-й (1-й Вюртембергский) гренадерский королевы Ольги полк в качестве капитана резерва и в ходе следующей кампании командовал ротой на Западном фронте, был ранен. Его успехи на фронте были отмечены Железным крестом 1-го и 2-го класса, а также Рыцарским крестом вюртембергского Ордена за военные заслуги. Правда, уже после выздоровления, весной 1915-го, его направили к прежнему месту службы в Константинополь (при этом он продолжал числиться на военной службе), где он приступил к исполнению обязанностей советника посольства, а затем и 1-го секретаря. В конце 1916 года Константин фон Нейрат оставил службу в Имперском министерстве иностранных дел и отправился в Штутгарт, где стал шефом гражданского кабинета короля Вюртемберга Вильгельма II и обер-гофмейстером двора под крылом у своего дяди барона Юлиуса фон Хонеда, который возглавлял местное Министерство иностранных дел. Поражение Германии в мировой войне привело в т. ч. и к краху института монархии в германских государствах. Не стал исключением и король Вюртемберга, лишившийся своего престола в ноябре 1918 года, но Нейрат до последних дней оставался его ближайшим советником.
В 1919 году Нейрат вернулся в МИД и 13 декабря был поставлен во главе германской дипломатической миссии в Копенгагене (в ранге посланника). На протяжении всей своей жизни он был немецким националистом и консерватором – что для дипломата Веймарской республики было лучшей рекомендацией и гарантировало поддержку в верхах. В середине сентября – середине октября 1920 года Нейрат, не оставляя пост посланника, был также специальным уполномоченным по организационным вопросам и персоналу в центральном аппарате МИД – т. е. принял участие в создании внешнеполитической службы Веймарской республики. В феврале 1921 года он вновь стал специальным уполномоченным, но теперь уже на постоянной основе. В том же году ему было поручено руководство подготовкой атташе. Став, таким образом, одним из руководящих чиновников МИД, барон был вправе рассчитывать на высокий дипломатический пост. Тем более что Нейрат обладал бесспорными талантами дипломата и организатора, и хотя в его карьере происхождение и связи были очень важны, личные заслуги сыграли отнюдь не последнюю роль. Новое назначение не заставило себя ждать: 13 февраля 1922 года он стал чрезвычайным и полномочным послом в Риме (Италия), а 4 ноября 1930 года – в Лондоне (Великобритания). Последний пост был одним из ключевых в германском внешнеполитическом ведомстве – в эти годы Лондон стал центром европейской большой политики. Нейрат принял участие в работе Лондонской конференции в 1932 году, где пытался добиться отмены непосильных репараций. Авторитет Нейрата в правящих кругах Германии был очень высок, его не раз привлекали к обсуждению важнейших государственных вопросов.
30 мая 1932 года пал кабинет Генриха Брюннинга, и формирование нового правительства рейхспрезидент Пауль фон Гинденбург 1 июня поручил блестящему кавалеристу (и будущему подсудимому в Нюрнберге) Францу фон Папену. Это был беспартийный, президентский кабинет, и большинство кандидатур было утверждено лично рейхспрезидентом. Так было и с Нейратом, 31 мая Гинденбург лично обратился к нему с просьбой принять портфель министра иностранных дел в новом кабинете. Нейрат после некоторого раздумья ответил согласием, и 2 июня 1932 года состоялось его назначение имперским министром иностранных дел. Надо сказать, что выбор был очень удачным – Нейрат был немецким патриотом и высокопрофессиональным дипломатом, осторожным и хитрым, а когда надо – решительным. Нейрат не высказывал открытой поддержки какой-либо политической силе, и поэтому падение кабинетов фон Папена (17 ноября 1932 года) и фон Шлейхера (28 января 1933 года) на его положении не отразилось. Когда же 30 января 1933 года новый рейхсканцлер Адольф Гитлер объявил о составе нового кабинета, Нейрат значился в нем все так же, как министр иностранных дел.
То, что Гитлер сохранил на первом этапе Нейрата на столь важном посту, было его уступкой как немецким консерваторам, так и международному мнению. Оставление во главе германского внешнеполитического ведомства Нейрата было для мировых держав залогом и сигналом того, что Германия будет продолжать проводить взвешенную, а отнюдь не авантюристическую внешнюю политику. Тем более что Нейрату удалось без особых проблем сохранить старые кадры МИД, фактически до 1938 года это ведомство было не нацистским, а скорее консервативным. Сам же Нейрат поддерживал политику Гитлера потому, что видел – она приносит огромные успехи Германии на международной арене, служит восстановлению величия страны. Нейрат не предполагал, что Гитлер идет навстречу мировой войне, и всеми силами пытался повернуть нацистскую политику в более мирное русло.
Взаимоотношения Нейрата с новым рейхсканцлером складывались отнюдь не гладко. 20 июня 1934 года в знак своей солидарности с Папеном он подал в отставку, которая не была принята Гитлером[89]. Шаги, предпринятые Нейратом на международной арене, значительно укрепили позиции Германии – позже скажут, что они служили оправданием агрессии, но надо заметить, что в тот период, когда внешнеполитическое ведомство Германии возглавлял Нейрат, все его мероприятия проходили исключительно в рамках международных норм, а лидеры западных держав рассматривали его как равноправного партнера и заключали с ним договора. Можно ли обвинять Нейрата, что он «обеспечивал дипломатическую подготовку к войне»? Что, например, подписание им польско-германского соглашения в 1934 году было изначально направлено на то, чтобы усыпить бдительность Запада?
Возможно, Нейрат слишком успешно, слишком жестко и энергично отстаивал интересы Германии на международной арене. Хотя, конечно же, его успехам в огромной мере способствовала проводимая Гитлером политика стремительного перевооружения Германии и, как следствие, проводимая Западом политика умиротворения. Тем более что к середине 1930-х годов ведущие политики Запада (может быть, за исключением ряда наиболее националистически настроенных французских политиков) пришли к выводу, что Версальская система в принципе себя исчерпала и сохранить положение, когда одна из крупнейших и ведущих европейских (а значит и мировых) держав находится в столь неравноправном положении, чревата исключительно эскалацией международной напряженности. Этим и воспользовался Нейрат. Он блестяще провел дипломатическую подготовку присоединения в Германии Саарской области (в 1935 году), а также отказа от военных положений Версальского мира. 7 марта 1935 года барон фон Нейрат вручил послам Франции, Великобритании и Италии ноты, в которых заявлялось об отказе Германии от выполнения условий Локарнского договора 1925 года и о том, что вермахт вошел в Рейнскую область. Дипломаты возмутились, но их правительства приняли нарушение международных договоров, навязанных ими Германии, спокойно.
21 октября 1936 года Нейрат от имени Германии подписал с министром иностранных дел Италии графом Галеаццо Чиано секретный протокол, предусматривавший общую германо-итальянскую внешнюю политику. Этим документом положено начало создания «оси Берлин – Рим». На самом деле итало-германские противоречия не были преодолены и натянутые отношения между этими странами продолжали сохраняться еще не один год – хотя бы по тому же австрийскому вопросу, а также по вопросам влияния на нацистские и фашистские движения в Европе (где позиции итальянского фашизма были значительно сильнее, чем у германского национал-социализма). Договор же констатировал совпадение позиций в области внешней политики, разграничивал сферы влияния на Балканах и на Дунае, а также признал генерала Франсиско Франко в качестве главы испанского правительства. Так что прежде всего этот договор имел важное значение для испанских националистов, а не для мировых держав.
Нейрат также принял участие в переговорах с Италией и Японией, в результате которых был вызван к жизни Антикоминтерновский пакт. Но к этому времени Гитлер, с подозрением относившийся к дипломату старой школы, стал брать лично на себя проведение внешнеполитической линии, выдвигая на первый план «неформальную» дипломатию, которую представляли не имевшие никакого официального статуса будущие «нюрнбергские сидельцы» Альфред Розенберг и Иоахим фон Риббентроп (именно последний и подписал Антикоминтерновский пакт). В то же время было бы неправильным представлять Нейрата борцом с нацистским режимом (как, например, позиционировал себя бригадефюрер СС барон Эрнст фон Вайцзеккер, занимавший долгие годы пост статс-секретаря внешнеполитического ведомства). В середине 1930-х годов Нейрат полностью разделял цели Гитлера в международной политике, да и методы тоже (прежде всего «политику силы» –
Кризис положения Нейрата оказался связанным с активизацией Гитлера в вопросе присоединения Австрии к Германии. Если все предыдущие шаги были, с точки зрения Нейрата, логически обоснованы и были направлены на ликвидацию несправедливости по отношению к его родине, то теперь ему предлагалось пойти на прямое нарушение международных договоров, идти на конфликт с западными державами, что, по мнению довольно многих консервативных политиков, было чревато войной, к которой Германия была абсолютно не готова. 5 ноября 1937 года Гитлера вызвал к себе руководителей вермахта (военного министра Вернера фон Бломберга и командующих родами войск – барона Вернера фон Фрича, Эриха Рэдера и Германа Геринга), а также Нейрата на совещание. Оно получило название «совещание Хоссбаха» – по имени полковника Хоссбаха, который вел протокол[91]. В своем выступлении Гитлер объявил о своей решимости осуществить аншлюс Австрии и аннексию Чехословакии. Причем эти шаги должны стать лишь прологом к завоеванию «жизненного пространства» на Востоке. Фактически было объявлено о том, что теперь Германия взяла курс на мировую войну (хотя и крайним сроком ее начала были определены 1943–1945 годы). Участники совещания (кроме Геринга) были шокированы – никто из них не хотел войны и считал ее начало гибельным для Германии. Бломберг, Фрич и Нейрат выступили решительно против, Рэдер – с рядом оговорок.
На Нейрата заявления Гитлера произвели ошеломляющее впечатление – после этого он перенес несколько сердечных приступов. Уже через четыре дня – 9 ноября – Нейрат встретился с фон Фричем и начальником Генштаба сухопутных войск Людвигом Беком. Они хотели обсудить, что предпринять, чтобы «заставить Гитлера отказаться от своих идей». Конечно, Нейрат даже не рассматривал (как, например, Бек) варианта насильственного устранения Гитлера. Он считал, что надо объяснить фюреру катастрофические последствия подобной политики и убедить его отказаться от своих планов. Но Гитлер отказался даже принять Нейрата для беседы и отправил его на длительный отдых в горную резиденцию Берхтесгаден – фактически барон уже не был министром иностранных дел. 4 февраля 1938 года он был официально заменен на посту руководителя Внешнеполитического ведомства Иоахимом фон Риббентропом и назначен имперским министром без портфеля и председателем специально созданного «под него» Тайного совета министров (оба эти поста он занимал, кстати, до самого краха Третьего рейха). Было объявлено, что этот совет станет сверхкабинетом и высшим органом по руководству внешней политикой. На самом же деле Тайный совет так и не был создан, а был лишь мерой по успокоению западной дипломатии, которая не должна была воспринять удаление Нейрата как свидетельство изменения продуманной внешней политики Германии на более агрессивную.
Вскоре Гитлер еще раз сыграл на международной репутации Нейрата – он пользовался ею как важным фактором политики. Чтобы показать державам, что Германия будет придерживаться в бывшей Чехословакии умеренной политики, он 18 марта 1939 года назначил барона фон Нейрата имперским протектором Богемии и Моравии. Фактически этим назначением Гитлер как бы давал понять Великобритании и Франции, что лишение Чехии независимости (с согласия, пусть формального и вынужденного, чешского руководства) и установление режима протектората не является нарушением Мюнхенского соглашения 1938 года, а сам по себе факт наличия во главе протектората дипломата старой школы – гарантия, что все будет «в рамках приличий». (Великобритания и Франция, кстати, Гитлеру не поверили, а кандидатура Нейрата их ни в чем не убедила.)
Нейрат был наделен неограниченными полномочиями в законодательной и судебной областях, при этом ни одно из решений национального правительства не было действительно без его утверждения. В то же время Нейрат оказывал мало влияния на дела протектората, так как руководство карательной политикой было сосредоточено в руках фактически неподконтрольного ему статс-секретаря Карла Германа Франка, одновременно являвшегося высшим руководителем СС и полиции в протекторате. Тем не менее Нейрат, хотя и не вмешивался в дела СС, но выступал против крайних мер – при нем довольно широкими правами обладали местные чешские органы самоуправления, а в правительстве протектората успешно работали такие политики, как генерал Алоиз Элиаш, поддерживавший связи с эмигрантским правительством и позже казненный СС.
При всем этом по своему положению неограниченного протектора Нейрат несет полную ответственность за все, что происходило в протекторате под его началом, и какие-либо отговорки и попытки переложить ответственность на других тщетны и бесперспективны. Гитлер никогда не считал Нейрата жестким администратором, и его политика в протекторате его не устраивала и 27 сентября 1941 года он назначил его постоянным заместителем обергруппенфюрера СС Рейнгарда Гейдриха, а Нейрата отправил в бессрочный отпуск. К своим обязанностям оставшийся не у дел протектор уже никогда не вернулся, а 25 августа 1943 года на посту имперского протектора его уже официально заменил будущий его коллега по Нюрнбергу Вильгельм Фрик. Незадолго до этого – 21 июня 1943 года – Нейрата произвели в обергруппенфюреры СС, что, впрочем, ничего не значило. К своему 70-летию в 1943 году барон получил от правительства дотацию в размере 250 тысяч рейхсмарок. В мае 1944 года Нейрат встречался с руководителями антигитлеровского заговора Карлом Гёрделером и Карлом Штрёлином, но к заговору против Гитлера в полном смысле этого слова не примкнул и никаким преследованиям со стороны гестапо не подвергался.
6 мая 1945 года барон Константин фон Нейрат был захвачен французскими войсками.
На скамье подсудимых оказался и один из рейхсканцлеров Германии, как бы пришедший из другой эпохи – Франца фон Папена крайне сложно назвать «столпом нацистского режима». Свою роль здесь сыграл тот факт, что в первые месяцы правления Гитлера Папен был его заместителем – вице-канцлером.
Будущий государственный деятель и дипломат Франц Йозеф Герман Михаэль Мария фон Папен эрбзэльцер[92] цу Верль и Нойверк родился 29 декабря 1879 года в Верле (Вестфалия) в католической рыцарской семье дворянина-землевладельца Фридриха фон Папена-Кёнингена – род был древний, но не очень богатый. Позже (в 1905 году) он женился на Марте фон Бох-Гальхау[93] (1880–1961), дочери богатого саарского финансиста, владельца фарфоровых предприятий
Франц окончил привилегированный кадетский корпус в Берлине-Лихтерфельде, вместе с ним – в его взводе – учились также будущие генералы Курт фон Шлейхер и Оскар фон Гинденбург (сын будущего рейхспрезидента). 15 марта 1898 года начал службу унтер-лейтенантом в 5-м Вестфальском уланском полку, дислоцированном в Дюссельдорфе. В 1907 году Папен поступил в Военную академию, которую окончил в июле 1910 года и 20 марта 1911 года был прикомандирован к «обители богов» – Большому Генеральному штабу. Через год – 9 марта 1912 года – Папен был уже официально причислен к Большому Генштабу, а 9 марта 1913 года произведен в капитаны. Умный, энергичный, хотя и склонный к авантюризму и поверхностным суждениям офицер был определен командованием на разведывательную и военно-дипломатическую службу и весной 1912 года командирован в посольство в Вашингтоне. Сразу же Папен с головой окунулся в организацию сбора информации, заводил нужные знакомства, составлял отчеты. 13 января 1914 года он получил дипломатическую неприкосновенность, став военным атташе Германии в США и Мексике.
Деятельность разведчика, прежде всего по созданию шпионско-диверсионной сети, по добыванию секретной информации, а также «наводке» подлодок на британские транспорты, не осталась без внимания американских спецслужб и в декабре 1915 года Папена официально обвинили в шпионаже и подрывной деятельности (в т. ч. в том, что занимался планированием диверсионных акций) и объявили персоной нон-грата, в январе 1916-го те же меры в отношении его приняла и Мексика. Свойственная Папену легкомысленность привела к тому, что англичане перетрясли его багаж, конфисковали все документы, по которым выявили многочисленных членов агентурной сети Папена в США (по квитанциям, бухгалтерии и др.), часть из которых была взята под арест.
По возвращении в Германию капитан фон Папен был 22 февраля 1916 года назначен командиром 1-го батальона 93-го резервного пехотного полка и принял участие в боях на Западном фронте. Однако использование профессионального разведчика на строевой должности было тратой ценных кадров, и уже летом 1917 года Папена в качестве офицера Генштаба откомандировали в штаб группы «Фалькенгайн», действовавшей в Палестине. 25 июня 1917 года его произвели в майоры – это было последнее звание, полученное Папеном (позже – в послевоенной Германии – он получит пенсию именно по тому званию)[94]. В 1918 году Папен исполнял обязанности начальника штаба 4-й турецкой армии.
После окончания войны Папен еще некоторое время оставался на службе, заканчивая дела в Турции, а 3 ноября 1919 года демобилизовался. Обладавший финансовой самостоятельностью, Папен не должен был заботиться о хлебе насущном и смог полностью удовлетворить свою тягу к публичной деятельности и интригам. Этому способствовали и его довольно широкие связи в консервативных дворянских кругах, хотя одной из его главных заслуг, которую все отмечали, было то, что он был блестящим наездником – довольно мало для госдеятеля. Став членом Клуба господ в Берлине, Папен стал активно заниматься политической деятельностью. В 1920 году он вступил в партию Центра (вышел из нее 3 июня 1932-го) – это была одна из старейших политических партий Германии, основанная в 1870 году рядом католических деятелей. Ее основой были консервативные католические круги южногерманских земель, при этом ее социальная база была довольно широкой – активную поддержку партии оказывали христианские профсоюзы, католические рабочие союзы и тому подобные организации[95].
20 февраля 1921 года фон Папен был избран депутатом Прусского ландтага от «Центра» (по округу Вестфалия-Север; оставался депутатом до 1928 года, позже, в 1930–1932 годах, вторично входил в ландтаг). По своим политическим симпатиям он придерживался правой монархической ориентации, был близок к Германской аграрной лиге графа Эбергарда фон Калкройта. Летом 1924 года он приобрел пакет акций центрального печатного органа своей партии – газеты
1 июня 1932 года Папен был назначен рейхсканцлером президентского кабинета – т. е. правительства, не опиравшегося на большинство в Рейхстаге, а несшего ответственность исключительно перед рейхспрезидентом. При этом влияние Папена в парламентских кругах (и в его собственной партии) было незначительным, а все его влияние опиралось только на расположение к нему Гинденбурга. Французский посол в Германии Андре Франсуа-Понсе так отозвался на этот шаг Гинденбурга: «Выбор президента был встречен недоумением. Ничего, кроме улыбки или усмешки, он ни у кого не вызвал, ибо характерной чертой этого человека было то, что ни друзья, ни враги не принимали его всерьез… Он слыл человеком поверхностным, недалеким, вероломным, претенциозным, тщеславным, хитрым и кляузным»[97]. После назначения канцлером Папена партия Центра посчитала его согласие на занятие этого поста предательством по отношению к Брюнингу – который пост канцлера потерял – и единогласно исключила Папена из своих рядов. Правительство Папена получило в общественных кругах название «кабинета баронов» – семь его членов были дворяне (в т. ч. барон фон Нейрат, барон фон Эльц-Рюбенах, граф Шверин фон Крозик и др.), двое – директора крупнейших корпораций. 4 июня Папен распустил Рейхстаг, а 14 июня отменил декрет о роспуске нацистских полувоенных организаций. 20 июля он сместил правительство Пруссии и объявил себя имперским комиссаром этой крупнейшей земли Германии и попытался начать работу по конституционной реформе с целью усиления власти рейхспрезидента за счет Рейхстага (который предполагалось лишить права формирования правительства); по идее Папена, завершением конституционной реформы должна была стать реставрация монархии.
Еще до назначения рейхсканцлером Папен установил контакты с НСДАП, пытаясь добиться с ее стороны лояльности. Нацисты выдвинули требования о снятии запрета на деятельность СА и СС, что и было исполнено Папеном 16 июня 1932 года, что, однако, привело к беспрецедентному росту политического насилия. После проведения новых выборов 6 ноября значительно усилила свое положение Коммунистическая партия Германии, а еще накануне, во время предвыборной агитации, противостояние военизированных отрядов КПГ и НСДАП переросло в настоящие уличные бои. Понимая, что положение угрожающее, Папен 13 ноября 1932 года направил Адольфу Гитлеру письмо, приглашая «обсудить обстановку», но выдвинутые Гитлером условия были неприемлемы.
17 ноября по настоянию Гинденбурга Папен вместе со всем составом правительства подал в отставку. Еще полмесяца он продолжал исполнять обязанности главы кабинета, а 3 декабря передал свой пост генералу Курту фон Шлейхеру. Тот предложил Папену пост посла в Париже, но последний отверг новое назначение. 10 декабря бывший канцлер выступил в «Немецком клубе господ», после чего встретился с Куртом фон Шрёдером, через которого начал переговоры с Гитлером.
4 января 1933 года Франц фон Папен, а также шеф Президентской канцелярии Отто Мейсснер и сын рейхспрезидента Оскар встретились с Гитлером в доме Шрёдера. 29 января Гинденбург, благоволивший к Папену, поручил ему вести переговоры с Гитлером о том, согласен ли тот возглавить кабинет «на условиях, предусмотренных конституцией». При формировании кабинета во главе с Гитлером Папен 30 января 1933 года получил посты вице-канцлера и имперского комиссара Пруссии – это была уступка Гитлера Гинденбургу, который при назначении заявил, что будет принимать Гитлера лишь в присутствии Папена.
5 марта 1933 года он вновь избран депутатом Рейхстага. 21 марта вице-канцлер подписал указ об амнистии за преступления, которые были совершены в ходе «национальной революции». Все надежды (на самом деле довольно наивные и показывающие, что он довольно плохо ориентировался в политике и в сложившейся ситуации) Папена на то, что он будет править вместе с Гитлером, очень скоро не оправдались. Уже 7 апреля Гитлер назначил себя имперским наместником Пруссии, лишив тем самым Папена всех прерогатив по должности имперского комиссара. У Папена отняли Пруссию и фактически сохранили лишь пост вице-канцлера, по которому у него не было каких-либо постоянных обязанностей. Он де-юре считался одним из руководителей правительства и выполнял то, что ему соблаговолил поручить Гитлер. Например, 20 июля 1933 года он подписал конкордат с Ватиканом – выбор его кандидатуры был обусловлен там, что он когда-то состоял членом католического «Центра» – а с 13 ноября 1933-го по 30 июля 1934 года являлся имперским уполномоченным по вопросам Саара (также без каких-либо определенных полномочий). Вскоре Папен стал чувствовать себя обманутым, кроме того, проводимая Гитлером политика абсолютно не отвечала его собственному видению будущего Германии.
17 июня 1934 года Франц фон Папен выступил в Марбургском университете с резкой антинацистской речью, направленной прежде всего против Йозефа Геббельса. Папен призвал к окончанию революции, прекращению террора, восстановлению свободы слова. «Пришло время всем нашим соотечественникам, – завил Папен, – объединиться во имя братской любви и взаимного уважения, дабы не мешать работе серьезных людей и заставить фанатиков замолчать». (Напомним, это говорил не какой-то социалист-оппозиционер, а вице-канцлер. Какое-то мужество для этого иметь все же надо.) Геббельс запретил публикацию речи, тогда 20 июня Папен, фон Нейрат, Шверин фон Крозик подали в отставку, и Гитлер был вынужден им уступить. Во время «Ночи длинных ножей» Папен был официально отстранен от выполнения своих служебных обязанностей и в тот же день арестован. В ходе всех этих событий один из сотрудников штаба Папена был расстрелян, а пятеро арестованы. После освобождения 2 июля он вторично подал Гитлеру прошение об отставке, заявив, что не может более занимать пост до тех пор, «пока не будет реабилитирована моя честь и честь моих сотрудников». Однако после того, как Гитлер пообещал «восстановить авторитет» Папена и освободить его арестованных сотрудников, они заключили соглашение: Папен остается на посту вице-канцлера до сентября 1934 года, а затем переходит на службу в Министерство иностранных дел.
На следующий день после неудачного нацистского переворота в Австрии – 26 июля 1934 года – германский посланник в Вене Курт Ритт был смещен, а его преемником стал Папен (несколько позже, 11 июля 1936 года, статус Папена был повышен, и он стал именоваться послом). По линии посольства оказывал финансовую и политическую поддержку прогермански настроенным националистическим организациям. 25 января 1938 года австрийская полиция произвела обыск в помещении руководящего комитета местных нацистов. В числе документов, по словам самого Папена, был обнаружен план, по которому поводом для вторжения в Австрию было его убийство.
4 февраля 1938 года при «перетряске» правительства снят с поста руководителя специальной миссии в Вене. В качестве «компенсации» через 10 дней ему вручили Золотой партийный значок, а 13 августа 1938 года официально приняли в НСДАП (билет № 5 501 100). 29 апреля 1939 года он был назначен послом в Турции. Его задачей было попытаться отговорить Турцию от продолжения политики «активного нейтралитета» и склонить на сторону «Новой Европы». Говорили даже, что ему удалось значительно продвинуться в этом вопросе. Однако факт остается фактом – Турция в войну не вступила. Вернее, вступила 23 февраля 1945 года, но на стороне Антигитлеровской коалиции. 24 февраля 1942 года на Папена было совершено неудачное покушение: когда он выходил из резиденции посла в Анкаре, рядом с ним взорвалась бомба. Папен не пострадал, а позже выяснилось, что за покушением стояли советские спецслужбы.
14 августа 1944 года Папен оставил пост в Константинополе, причем одновременно его наградили Рыцарским крестом за военные заслуги с мечами. 14 декабря 1944 года Папен был уволен в отставку и отошел от дел. Сначала он уехал в свое поместье в Валлерфангене в Сааре, а затем – в поместье своего зятя Макса фон Штокхаузена в Штокхаузене близ Мешеде. 10 апреля 1945 года Папен был арестован в охотничьем домике в нескольких километрах от Гут-Штокхаузена группой 194-го планерно-десантного пехотного полка во главе с 1-м лейтенантом Томасом Мак-Кинли.
Из оказавшихся на скамье подсудимых военных Эрих Рэдер был, безусловно, самым старшим – хотя по чину его и превосходил Геринг, но все же звание рейхсмаршала было скорее данью его политической активности, а Рэдер стал во главе ВМФ еще до прихода нацистов к власти.
Эрих Йохан Альберт Рэдер родился 24 апреля 1876 года в Вандсбеке, близ Гамбурга, в евангелической семье учителя реального училища, позже директора гимназии в силезском Грюнберге Ганса Рэдера и Гертруды, урожденной Циммерман. Если карьеру в армии во времена кайзера делали в основном представители дворянства, то флот был более демократичным. Быстро развивавшийся ВМФ вбирал в себя перспективных представителей всех сословий – и буржуа, и разночинцев. Не стал исключением и Рэдер – после окончания Грюнбергской реальной гимназии 16 апреля 1894 года он поступил на флот. Пройдя первоначальный курс обучения, 13 мая 1895 года стал кадетом и прошел стажировку на борту учебного судна
С 19 ноября 1897 года Рэдер служил на броненосце
Вернувшись в 1900 году в Германию, Рэдер за короткое время сменил несколько постов, по 30 сентября он занимал пост 2-го адъютанта 1-й военно-морской инспекции. С 1 мая 1901 года состоял 1-м офицером посыльного судна (авизо)
1 октября 1912 года Рэдер был переведен в штаб командующего Разведывательными силами адмирала Франца фон Хиппера, где занял пост 1-го офицера Адмирал-штаба (т. е. ответственного за оперативную работу). На этом посту его и застало начало Первой мировой войны. В 1914–1915 годах Рэдер спланировал ряд операций по постановке минных заграждений и был самым близким помощником и сотрудником легендарного Хиппера. Участвовал в крупнейших морских сражениях мировой войны – в бою у Доггер-банки (24 января 1915 года) и Ютландском сражении (31 мая – 1 июня 1916 года). Во время последнего флагман Хиппера тяжелый крейсер
4 июня 1917 года Рэдер возглавил штаб Хиппера, а 17 января 1918 года был назначен командиром легкого крейсера
Несмотря на в общем-то невысокое звание и не совсем определенное положение, Рэдер имел значительное влияние в морском руководстве[98]. В ноябре 1918 года, во многом благодаря влиянию Рэдера, новым главнокомандующим флотом был назначен адмирал Адольф фон Трота, сделавший все возможное, чтобы сохранить остатки германского флота. Сам же Рэдер 4 декабря 1918 года получил назначение на очень важный пост начальника Центрального бюро Имперского морского управления, которое 15 июля 1919 года было преобразовано в Адмиралтейство. Вскоре (29 ноября 1919 года) он был повышен до капитана 1-го ранга – довольно редкий случай для этого времени, когда полным ходом шла демобилизация армии и флота и вакансии обычно занимали люди с более высокими званиями. Весной 1920 года Рэдер поддержал Капповский путч, после провала которого он 30 июня был снят с поста начальника бюро и назначен в Военно-морской архив ВМФ. За время работы в архиве опубликовал ряд научных трудов, став крупнейшим специалистом по крейсерским операциям флота, в т. ч. «Крейсерская война в зарубежных водах» (в двух томах), «Деятельность легких крейсеров “Эмден” и “Карлсруэ”», «Война на море» и др. Также он изучал экономику, административное право, политологию и экономику и 31 мая 1926 года получил степень почетного доктора философии Кильского университета.
20 июля 1922 года Рэдер занял пост инспектора боевой подготовки ВМФ, а в 19 сентября 1924 года командующего легкими силами Северного моря. К этому времени он был уже контр-адмиралом (с 1 августа 1922 года). 10 января 1925 года последовало новое назначение – на этот раз начальником военно-морской станции «Остзее». В эти годы он приобрел широкую известность на флоте как честный и принципиальный морской командир, свято следовавший кодексу чести офицера, а также примерный семьянин, чрезвычайно строгий в этих вопросах. Карьера Рэдера была одной из самых стремительных в Веймарской республике – уже 10 сентября 1925 года он стал вице-адмиралом, т. е. менее чем за семь лет, прошедших с момента окончания войны, он прошел путь от капитана 2-го ранга до вице-адмирала.
В августе 1927 года в Германии разразился скандал с «делом Ломана», вскрывший тайное финансирование программы перевооружения, запрещенного Версальским миром. Прошла смена командования, и 24 сентября 1928 года Рэдер был назначен исполняющим обязанности начальника Морского командования – т. е. главы германского флота. 1 октября 1928 года Рэдер был утвержден в должности и произведен в адмиралы. Возглавив ВМФ, он меньше всего думал о том, чтобы выполнять наложенные на флот Версальским миром ограничения – его задачей стало готовить, если необходимо, втайне, – возрождение ВМФ. Талантливый организатор, хороший профессионал морского дела, Рэдер, несмотря на нехватку средств, провел целый комплекс успешных мер, позволивших Германии сохранить старые (и подготовить новые) кадры флота, заложить основу будущего Флота отрытого моря. При этом строительстве флота Рэдер отдавал приоритет крупным надводным кораблям, особенно большие надежды он возлагал на легкие линейные крейсера – «карманные линкоры» (созданные, чтобы обойти ограничения Версаля, и бывшие блестящей разработкой немецких конструкторов). Здесь сказался опыт Рэдера, который всю службу провел на надводных кораблях и никогда не имел дела с подводным флотом. Именно на основе опыта Первой мировой он сделал вывод о примате больших надводных кораблей – он был не одинок, во многих странах флотские ветераны войны занимали такие же позиции.
В 1932 году Рэдер отнюдь не был сторонником национал-социализма и даже называл речи Гитлера «преступными», однако при этом был последовательным противником коммунистов и социал-демократов и поэтому был в общем-то готов мириться с радикализмом нацистов. Нельзя сказать, что Рэдер поддержал захват нацистами власти, скорее он поддерживал приход сильного правительства, объявлявшего своей целью ликвидацию версальских ограничений и создание вооруженных сил, адекватных положению Германии как одной из ведущих европейских держав. Можно задать вопрос: а в какой стране и какой глава военно-морского ведомства не приветствовал бы объявление руководством страны программы перевооружения флота? Вопрос риторический, тем более что невозможность существования без изменений сложившейся ситуации была ясна и лидерам стран-победительниц. Подтверждением этого стало то, что англичане довольно быстро пошли на заключение 18 июня 1935 года англо-германского морского соглашения, по которому германский ВМФ не должен был превышать 35 % английского, а количество подводных лодок не ограничивалось. Это открывало широкие возможности увеличения ВМФ Германии, хотя фюрер не собирался соблюдать и эти условия…
1 июля 1935 года Гитлер провел реорганизацию управления ВМС и Рэдер стал именоваться главнокомандующим ВМФ, а в следующем году (20 апреля) был произведен в генерал-адмиралы (звание, равное генерал-полковнику в сухопутных войсках). Получив поддержку Гитлера, Рэдер форсировал строительство новых кораблей: построены линейные корабли
Рэдер принял участие в «совещании Хоссбаха» (о нем шла речь в статье о фон Нейрате) и особого восторга от планов широкомасштабной экспансии не испытал – генерал-адмирал был реалистом и понимал, что в случае столкновения с британским флотом шансов у Кригсмарине нет. В 1938 году он так и заявил Гитлеру: «Если война начнется в течение ближайших двух лет, то флот будет к ней не готов». В развитие своей мысли он 17 января 1939 года представил Гитлеру план «Z» – программу усиления флота, рассчитанный до 1947 года. Она в т. ч. предусматривала строительство шести линейных кораблей водоизмещением более 56 тысяч тонн, четырех авианосцев, пяти тяжелых крейсеров и т. д. План был одобрен 27 января 1939 года, ВМФ получил преимущество перед сухопутными войсками и люфтваффе, а Рэдеру Гитлер 1 апреля 1939 года пожаловал не присваивавшееся с Первой мировой войны звание гросс-адмирала. Конечно, представлять Рэдера как какого-то оппозиционера и противника Гитлера совершенно неправомерно. Он был консерватором и националистом, о чем свидетельствует, например, его выступление 12 марта 1939 года в присутствии Гитлера. Среди прочего он заявил: «Национал-социализм, который берет свое начало от духа сражающегося германского солдата, был избран германским народом в качестве его идеологии. Германский народ следует символам своего возрождения с величайшей любовью и фанатической страстью. […] Это является основанием для ясной и беспощадной решимости сражаться против большевизма и международного еврейства, деятельность которых, направленную на разрушение нации, мы испытали на нашем собственном народе».
В 1939 году Рэдер вступил в конфликт с Гитлером по поводу поведения военно-морского адъютанта фюрера капитана 3-го ранга Альвина Альбрехта. Пользовавшийся симпатиями фюрера, Альбрехт в начале 1939 года женился на женщине «с прошлым», Рэдер в резкой форме потребовал его уволить, угрожая в противном случае подать в отставку. Несмотря на отказ фюрера, Рэдер своей властью назначил Альбрехта военно-морским атташе в Токио. Тогда Гитлер 1 июля исключил Альбрехта из состава флота и, присвоив ему звание оберфюрера НСКК, назначил своим личным адъютантом. После чего отношения между Рэдером и Гитлером стали чрезвычайно холодными.
В сентябре 1939 года после объявления Великобританией войны Германии Рэдер записал: «Нашему надводному флоту не остается ничего другого, как демонстрировать, что он может доблестно умирать». 30 сентября 1939 года в числе первой группы военачальников он был награжден Рыцарским крестом Железного креста. Под его руководством было осуществлено минирование английских вод, начато проведение крейсерских операций в Атлантике и борьба с торговым флотом противника. Рэдер стал одним из главных инициаторов, разработчиком и руководителем осуществления плана оккупации Норвегии
После Норвегии основной упор был сделан на ведение подводной войны. 10 октября 1939 года после отказа от программы «Z» Рэдер просил увеличить производство подводных лодок с 2 до 29 в месяц, но так как вопросами производства ведал Геринг, флоту предложили пользоваться собственными мощностями. Рэдер не смог отказаться от сокращения строительства крупных надводных кораблей, и производство подлодок временно не было увеличено. В 1941 году погиб линкор «Бисмарк» вместе с командующим флотом адмиралом Гюнтером Лютьенсом, в декабре 1942 года во время рейда группы вице-адмирала Оскара Кумметца получил повреждения тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер» и был потерян эсминец. В принципе большинство операций германского флота (если не считать подводной войны, за которую отвечал Карл Дёниц) завершились провалом. Несмотря на то что французский флот был выведен из войны, немцам так и не удалось сковать действия британских ВМС. Постоянные провалы (прежде всего любимого детища Рэдера – крупных надводных кораблей) вызвали ярость Гитлера, тем не менее в 1941 году по случаю своего 65-летия Рэдер получил 250 тысяч рейхсмарок.
6 января 1943 года фюрер вызвал Рэдера и приказал расформировать надводный флот, пустив оставшиеся корабли на металл. Рэдер отказался и потребовал отставки. 30 января 1943 года его место занял Дёниц, а бывший главнокомандующий получил почетную (но ничего не значившую) должность адмирал-инспектора флота – фактически это была полная отставка. Тем не менее теоретически в отставку его не уволили (как и генерал-фельдмаршалы, гросс-адмиралы оставались на действительной службе пожизненно) и до капитуляции Германии Рэдер официально продолжал оставаться на службе. На момент капитуляции он находился на лечении в госпитале в Потсдаме-Бабельсберге. 23 июня 1945 года он был задержан советскими спецслужбами и отправлен в тюрьму Лихтенберг. В августе 1945 года его вместе с супругой Эрикой на самолете вывезли в СССР и в обстановке полной секретности разместили в загородном доме под Москвой, где с гросс-адмиралом стали работать наши специалисты. По их заданию Рэдер написал несколько трактатов о немецком флоте до и во время Второй мировой войны. 17 октября 1945 года Рэдера отправили в Берлин, а оттуда доставили в Нюрнбергскую тюрьму.
Репутация Иоахима фон Риббентропа в нацистских кругах была довольно однозначной: практически все считали его недалеким, заносчивым, амбициозным выскочкой, совершенно не способным к занятию руководящих должностей и плохо влияющим на Гитлера. Причем практически такое же отношение к нему сохранили и подсудимые Нюрнбергского процесса. Риббентроп был примером того, как человек может удержаться на самой вершине власти благодаря лишь одному факту – он сумел понравиться Адольфу Гитлеру и тот всегда поддерживал его на плаву, несмотря на всевозможные провалы и неудачи.
Иоахим Ульрих Фридрих Вилли Риббентроп (тогда он еще не имел права пользоваться почетной дворянской приставкой «фон») родился 30 апреля 1893 года в нижнерейнском городке Везель в старой благородной семье, в каждом из пяти поколений которой были офицеры – его отец Рихард Риббентроп (1859–1941) также был обер-лейтенантом прусской артиллерии (в 1908 году он вышел в отставку с производством в подполковники). После ранней смерти его жены Софии в 1902 году семья переехала в Кассель, а в 1904-м в Мец, куда отец был назначен адъютантом командира дислоцированного здесь XVI армейского корпуса генерала пехоты Максимилиана фон Приттвитца унд Гаффрона. Вскоре отец женился вторым браком на дальней родственнице генерала – Ольге фон Приттвитц унд Гаффрон (1882–1967).
В школе в Меце Иоахим проявил явные способности к языкам и в совершенстве выучил французский, был хорошим спортсменом, играл на скрипке, но при этом все учителя отмечали, что ученик он был плохой – ленивый и непослушный. После очередного переезда с 1908 года он учился в частном порядке в швейцарском Арозе, выучил английский язык, хотя больше ему нравились альпинизм, лыжный спорт и бобслей. В 1909–1910 годах он изучал английский в Лондоне, а в 1910 году вместе с братом Лотаром уехал в Канаду. Там проявилась важная черта Риббентропа – он нравился людям своими аристократическими манерами, обходительностью, приятной внешностью.
Пытаясь найти место под солнцем, Иоахим сменил большое количество профессий: работал дровосеком, строителем, виолончелистом, банковским клерком, а в 1914 году стал даже членом сборной Канады по хоккею с шайбой. Он хорошо играл в бридж, теннис, был отменным танцором – все это открыло ему доступ в лучшие дома Монреаля (в т. ч. и в дом третьего сына королевы Виктории, британского генерал-губернатора Канады герцога Артура Коннаутского и Стратернского). Кстати, в Канаде Риббентроп перенес тяжелую операцию, в результате которой ему была удалена одна почка. Попробовал он себя и в журналистике и в 1913 году в качестве репортера американской газеты провел несколько месяцев в Нью-Йорке. В 1914 году Иоахим в Оттаве организовал маленькую фирмочку по импорту немецких вин – с этим видом бизнеса он будет связан значительный период своей жизни.
Когда началась Первая мировая война, Риббентроп на нейтральном судне тайно через США и Нидерланды вернулся в Германию: из Нью-Йорка он отплыл в Роттердам на голландском пароходе, а чтобы избежать ареста англичанами, проверявшими шедшие в Европу корабли, прятался в угольном погребе. В Германии он поступил добровольцем в 12-й Тюрингский гусарский полк. Он принял участие в боях на Восточном и Западном фронтах, был тяжело ранен, произведен в обер-лейтенанты и награжден Железным крестом 1-го и 2-го класса. После выздоровления Риббентропа командировали в Константинополь, где он занял должность адъютанта уполномоченного прусского Военного министерства Ганса фон Секта (в Турции он познакомился с Францем фон Папеном и приобщился к дипломатии). В числе других членов миссии покинул фронт и предстал перед офицерским судом чести по обвинению в дезертирстве, но был оправдан; среди прочих показания в пользу Риббентропа дал фон Папен. Позже в его биографиях появилась запись, что он был прикомандирован к Комиссии по подготовке мирной конференции, но это оказалось ложью.
В 1919 году обер-лейтенант Риббентроп был демобилизован. Сначала он работал в фирме одного бременского импортера хлопка, но вскоре открыл в Берлине собственную фирму по продаже французских вин и ликеров. Летом 1919 года он познакомился с одним из крупнейших в Германии торговцем и производителем шампанского, владельцем компании
Хотя тесть несколько настороженно относился к зятю, ему пришлось смириться, и вскоре он сделал Риббентропа представителем
Богатое приданое, а позже и собственные большие деньги дали возможность Риббентропам вести тот образ жизни, какой был им близок, – роскошная обстановка, дорогие костюмы, коллекция французской живописи, антиквариата, старинных гобеленов и персидских ковров. В 1922–1923 годах модное штутгартское архитектурное бюро
15 мая 1925 года сбылась еще одна мечта Аннелиз – она (и, естественно, ее супруг) получила право пользоваться дворянской приставкой «фон». Иоахим был усыновлен своей бездетной теткой Гертрудой (1863–1943), отец которой Карл Риббентроп получил в 1884 году дворянство и право именоваться «фон Риббентроп»[100]. С этого момента Иоахим стал использовать приставку «фон», а также фамильный герб Гертруды.
Благодаря крупному состоянию, дворянскому происхождению, хорошим манерам и во многом благодаря Аннелиз красивый и гостеприимный дом Риббентропов стал местом встреч представителей знати, финансовой элиты, промышленников. Сам Иоахим теперь по праву смог вступить в аристократические клубы
Наконец, летом 1932 года при посредстве своего бывшего сослуживца, а ныне одного из руководителей СА графа Вольфа фон Хельдорфа ему удалось встретиться с Адольфом Гитлером. После встречи с Гитлером он 1 мая 1932 года вступил в НСДАП (билет № 1 199 927), жена присоединилась к партии несколько позже – 1 декабря 1932 года (№ ее билета – 1 411 594). После итогов выборов в Рейхстаг 31 июля 1932 года и провала переговоров между Адольфом Гитлером и Куртом фон Шлейхером, Франц фон Папен 5 августа обратился к своему бывшему сослуживцу с просьбой выступить посредником. Решающей в карьере Риббентропа стала встреча с Гитлером 13 августа в Берхтесгадене. Лидеру НСДАП настоятельно требовался респектабельный человек, чтобы поддерживать контакты с чопорным, консервативным и чванливым окружением рейхспрезидента. И здесь Риббентроп был незаменим. Во второй половине 1932 года он стал своеобразным посредником между Гитлером, рейхсканцлером Папеном и рейхспрезидентом Гинденбургом. Все встречи Гитлера готовились Риббентропом и в основном проходили на его прелестной вилле в Далеме (пригороде Берлина). Среди прочего Риббентроп организовал 4 января 1933 года встречу Гитлера с крупным банкиром бароном Куртом фон Шрёдером, после которой часть германских финансовых кругов высказалась в поддержку нацистов. Риббентропу удалось наладить сотрудничество с сыном рейхспрезидента Оскаром фон Гинденбургом, который, не отличаясь особыми способностями, тем не менее имел довольно большое влияние на отца. Этот успех сыграл важную роль для принятия президентом решения о назначении Гитлера канцлером. Фактически именно Риббентроп возглавил процесс переговоров в январе 1933 года, результатом которых стало формирование кабинета Гитлера (Риббентроп принял участие и в составлении списка нового состава правительства).
Учитывая свой опыт общения с иностранцами, умение вести переговоры, знание иностранных языков, Риббентроп (и, естественно, его супруга) сразу же нацелился на пост главы Внешнеполитического ведомства. Но здесь он встретился с несколькими проблемами: во-первых, имперским министром иностранных дел был барон Константин фон Нейрат и менять его Гитлер на первом этапе не собирался, а кроме того – и это было значительно важнее, – в руководстве партии уже был свой кандидат. В отличие от «выскочки» Риббентропа Альфред Розенберг был «старым бойцом» и одним из идеологов движения. Но фон Риббентропы не отчаивались, тем более что Гитлеру крайне импонировали явно отличавшиеся от поведения его уличных бойцов и завсегдатаев пивных аристократические манеры Иоахима, и фюрер, несмотря на недовольство «старых бойцов», постоянно оказывал ему поддержку в его начинаниях.
В этот период Риббентроп исповедовал неформальную дипломатию, пытаясь делать «большую политику» не через официальных лиц, а через своих знакомых в высших кругах европейских стран. В 1933 году он предпринял попытку провести политический зондаж во Франции (в следующем году эти переговоры окончились полным провалом). 24 апреля 1933 года Риббентроп был назначен имперским уполномоченным по вопросам разоружения – довольно интересное назначение, учитывая, что он был активным противником подобного процесса. Одновременно он возглавил в системе НСДАП т. н. бюро Риббентропа (с 1 июня 1936 года – Управления по специальным внешнеполитическим вопросам), подчиненное лично Гитлеру. Формально бюро являлось Штабом связи НСДАП (Verbindungsstab der NSDAP) в составе Штаба заместителя фюрера по партии и группой экспертов по внешнеполитическим вопросам. Фактически же бюро не имело какого-либо определенного статуса – тем более что в рамках Имперского руководства НСДАП активно работало Внешнеполитическое управление Розенберга. Скорее это был рабочий штаб при Риббентропе, выполнявший личные поручения Гитлера.
В ноябре 1933 года Гитлер внес Риббентропа в список кандидатов в Рейхстаг от НСДАП. Осенью 1934 года он стал уполномоченным по вопросам внешней политики в Штабе заместителя фюрера по партии и, наконец, обрел более или менее официальное положение в партии. Перед ведомством Риббентропа была поставлена задача установления личных дружеских контактов с дипломатами, государственными и общественными деятелями зарубежных стран, создание позитивного образа Германии и противодействие «вражеской пропаганде». Его бюро организовывало продвижение в иностранных СМИ материалов, выставляющих Германию в положительном свете, готовило и публиковало статистические данные и материалы по германской экономике и обществу. Риббентроп вел неофициальные переговоры с представителями английских официальных кругов, и эти его действия неизбежно вызвали протест со стороны Имперского министерства иностранных дел, но Гитлер как обычно его проигнорировал. Тем не менее именно на долю Риббентропа выпал один из первых действительно крупных дипломатических успехов нацистской Германии. Большую роль в этом сыграло то, что он имел влиятельных друзей в кругах, близких к королю и правительству Великобритании.
В июне 1935 года Риббентроп получил ранг чрезвычайного и полномочного посла. Его усилиями было подготовлено заключенное 18 июня 1935 года англо-германское соглашение по флоту. В соответствии с этим документом Германия получала возможность иметь флот в объеме 35 % от английского и 100 % от их подводного флота – фактически подписанием этого договора Великобритания без консультаций со своими союзниками перечеркивала Версальский мир. Гитлер был в восторге от работы Риббентропа и назвал день подписания соглашения «счастливейшим днем своей жизни»: на этом этапе соглашение означало, что все препятствия для развития германского ВМФ сняты, как минимум, на несколько лет. В том же году Риббентроп основал Немецко-английское общество. В июле 1935 года в Штабе заместителя фюрера произошло перераспределение обязанностей и на Риббентропа также возложили ответственность за решение «этнических немецких вопросов в Европе и США», после чего он немедленно начал активно теснить главу Зарубежной организации НСДАП (НСДАП/АО) Эрнста Боле и, естественно, с ним полностью рассорился.
11 августа 1936 года непрофессиональный дипломат Иоахим фон Риббентроп был назначен на один из ключевых дипломатических постов – посла в Лондоне. Его первая же аудиенция у короля Георга VI закончилась скандалом: он приветствовал короля возгласом «Хайль Гитлер!» и поднятой рукой, что с точки зрения протокола было недопустимо. Его главной задачей стало прозондировать почву для заключения англо-германского договора; «Риббентроп, привезите мне союз в Англией», – сказал ему на прощание Гитлер. Следующим его успехом стало заявление Лондона о готовности отстаивать германскую точку зрения в Лиге Наций, после занятия германскими войсками Рейнской области в марте 1936 года. В 1936 году он вошел в состав Комитета по невмешательству в Гражданскую войну в Испании, где активно противодействовал попыткам западных держав оказать помощь коммунистам в Испании.
25 ноября 1936 года Риббентроп от имени Германии поставил свою подпись под Антикоминтерновским пактом с Японией, заявив затем на пресс-конференции, что Германия и Япония объединились, чтобы защитить западную цивилизацию. Подобная ситуация была совершенно немыслимой в Веймарской республике – столь важный международный документ подписывал не министр иностранных дел, а посол в Лондоне, причем подписывал не как посол, а как руководитель партийного внешнеполитического бюро. Дело в том, что саму идею этого пакта выдвинуло именно «Бюро Риббентропа», и Гитлер решил, что его разработка и подписание должны проходить не по линии Имперского министерства иностранных дел, а по линии партии, так как он имеет прежде всего идеологическое значение. 13 сентября 1936 года Риббентроп был принят в СС (его билет имел № 63 083) и получил почетное звание группенфюрера СС[101].
Примером «дипломатического таланта» и манеры ведения переговоров Риббентропа может служить его встреча осенью 1937 года с Уинстоном Черчиллем (при этом надо учитывать, что всем было известно, что Черчилль является сторонником всяческого сдерживания Германии). Риббентроп, стоя перед большой картой мира, высокомерно объяснил сэру Уинстону, что германской нации необходимо жизненное пространство – Украина и Белоруссия, при этом Британской империи, так и быть, ничего не угрожает, если она, конечно, смирится с нацистской экспансией на восток. Черчилль не согласился и получил в ответ: «В этом случае война неизбежна. […] Фюрер полон решимости. Ничто не остановит его и ничто не остановит нас»[102].
4 февраля 1938 года Гитлер провел кардинальную перетряску высшего комсостава, а также руководства МИД. Консерватор и противник войны фон Нейрат был удален из внешнеполитического ведомства, а его место занял Иоахим фон Риббентроп. Вскоре оказалось, что положение Риббентропа в нацистской иерархии крайне сложно: у него не сложились отношения практически со всеми иерархами – Йозеф Геббельс пытался полностью монополизировать зарубежную пропаганду, Альфред Розенберг продолжал вести собственную иностранную политику, во внешнюю политику вмешивались и рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, и руководитель Зарубежной организации НСДАП Эрнст Боле. А замкнутый и высокомерный фон Риббентроп никак не мог заручиться чьей-либо поддержкой, его единственной опорой оставался лишь Гитлер, но и тот со временем охладел в своему министру.
Риббентроп принимал участие во всех важнейших внешнеполитических акциях Третьего рейха, и его имя оказалось связанным со всеми агрессивными акциями Гитлера. Тем не менее он, выполняя приказы Гитлера, действовал в рамках официальной дипломатии. Он участвовал в переговорах, предшествовавших Мюнхенскому соглашению 30 сентября 1938 года, по которому Германии с полного согласия Великобритании и Франции была передана Судетская область Чехословакии – и тогда его никто преступником не считал. 22 мая 1939 года он подписал «Стальной пакт» между Германией и Италией.
Самым крупным и важным достижением Риббентропа стало заключение советско-германского договора о ненападении. В декабре 1938 года в Берлине было подписано очередное германо-советское торговое соглашение, а в середине января следующего года Риббентроп поручил заведующему восточноевропейской референтурой Политико-экономического отдела МИД Карлу Шнурре установить контакты с Анастасом Микояном и урегулировать вопрос о поставках. Утечка информации, а также факт активизации германо-польских переговоров привели к тому, что встреча сорвалась. После того как переговоры с Польшей в конце марта 1939-го Риббентроп полностью провалил (в его оправдание можно сказать, что и польское правительство не особо желало их вести), он решил сделать ставку на достижение договоренностей с СССР.
23 августа 1939 года Риббентроп прибыл в Москву, где был принят Сталиным, а затем на официальной церемонии в Кремле с наркомом иностранных дел СССР Вячеславом Молотовым подписал договор о ненападении между Германией и СССР сроком на 10 лет и Секретный дополнительный протокол. Этот документ, как известно, получил совершенно необоснованное название пакта Молотова – Риббентропа. 27 сентября Риббентроп снова прибыл в Москву, где его встретили очень представительная группа и почетный караул. После достаточно долгих переговоров утром 29 сентября (на договоре стояла дата 28 сентября) был подписан Договор о дружбе и границе. Германия признала интерес СССР в населенных украинцами и белорусами Западной Украине и Западной Белоруссии, а также признала сферой влияния СССР Прибалтику. Оба эти договора обеспечили Германии нейтралитет СССР во время ее войны с Польшей, Францией и др. Эти переговоры были «детищем» Риббентропа, он постоянно настаивал на их заключении, хотя Гитлер, исходя из своей оценки политической ситуации в мире, сильно сомневался в возможности договориться с СССР. Риббентропу удалось его убедить, и после заключения договоров Гитлер поверил в инстинкт своего министра – а это для фюрера было самым важным. (Возможно, именно поэтому он поддерживал Риббентропа и не давал его «съесть» до конца войны.) Однако в 1940 году переговоры с Молотовым, в ходе которых Риббентроп отчаянно пытался привлечь СССР к более тесному сотрудничеству с Германией, потерпели крах.
Действия Риббентропа сыграли огромную роль в том, что нападение Германии на СССР 22 июня 1941 года стало полной неожиданностью для Сталина и советского руководства. В целом проводимую Риббентропом в 1938–1941 годах политику можно оценить как дилетантскую, но имевшую определенный успех. Здесь надо еще раз упомянуть о роли супруги министра. Ее влияние на мужа и политику было общеизвестным. Молодых дипломатов наставляли следующим образом: «Не забывайте, что фрау фон Риббентроп является ключевой фигурой в нашей дипломатии! Предпринимая какие-либо действия, подумайте, соответствуют ли ваши действия политике, проводимой фрау фон Риббентроп!»[103] Без Аннелиз Риббентроп остался бы всего лишь успешным бизнесменом, а с ней сделал блестящую карьеру… и закончил свои дни на эшафоте.
В 3 часа 30 минут по среднеевропейскому времени 22 июня 1941 года Риббентроп принял посла СССР в Германии Владимира Деканозова и зачитал ему Меморандум правительства Германии, в котором перечислил претензии к СССР, обвинил его в нарушении существующих договоренностей и вообще черт знает в чем, после чего объявил, что Германия вынуждена реагировать на сложившуюся ситуацию (по распоряжению Гитлера термин «объявление войны» не употреблялся). К этому времени немецкая артиллерия и авиация уже обстреливали и бомбили советскую территорию… По словам присутствовавшего при этой встрече советского переводчика Валентина Бережкова, Риббентроп якобы сказал: «Передайте в Москву, что я был против нападения».
После 1941 года влияние Риббентропа стало резко падать, так как дипломатические отношения с большинством стран, игравших главную роль в международной политике, были разорваны, а количество стран, с которыми Германия поддерживала дипломатические отношения, постоянно сокращалось. Фактически Имперскому министерству иностранных дел просто было уже не с кем вести переговоры. Что бы ни говорили позже, Риббентроп довольно трезво оценивал ситуацию. В ноябре 1942 года он обратился к Гитлеру: «Я прошу немедленно предоставить мне полномочия для начала мирных переговоров с Россией через мадам Коллонтай в Стокгольме даже при условии возвращения большей части оккупированных на Востоке земель»[104]. Гитлер пришел в ярость и категорически отказал.
Кроме того, СС со временем все активнее вмешивалось в иностранные дела, а все попытки Риббентропа отстоять свои прерогативы потерпели крах. Также связями с заграницей стали заниматься все кто ни попадя, это явно показывало, что авторитет Риббентропа уже никого не останавливает, а его влияние на Гитлера стало стремиться к нулю.
Руководимое Риббентропом министерство оказалось причастным и к уничтожению еврейского населения Европы: именно по линии МИД осуществлялся нажим на сателлитов Германии с целью усиления репрессий против евреев. В сентябре 1942 года, например, Риббентроп направил распоряжение дипломатическим представителям в странах-сателлитах ускорить депортацию еврейского населения. Из оккупированных территорий большое влияние Министерство иностранных дел оказывало лишь на германскую политику во Франции, да и то это зависело не от Риббентропа, а от «посла» в Париже Отто Абетца. Беспомощность министра – а Риббентроп оказался абсолютно неприспособленным к роли главного дипломата в условиях войны и внешнеполитической изоляции – привела к тому, что в высших кругах Третьего рейха в нему стали относиться с презрением. Он так и не смог стать своим человеком ни в партийных, ни в бюрократических кругах.
К весне 1945 года Риббентроп окончательно потерял доверие Гитлера, в своем «Политическом завещании» последний назвал состав нового правительства, отведя пост министра иностранных дел коллеге Риббентропа по скамье подсудимых – Артуру Зейсс-Инкварту. Тем не менее после самоубийства Гитлера Риббентроп отправился во Фленсбург и пытался предложить свои услуги Карлу Дёницу, но тот немедленно заменил его графом Лутцем Швериным фон Крозиком.
После неудачной поездки во Фленсбург Риббентроп уехал в Гамбург, где снял комнату, назвавшись Иоганном Ризе (Riese). Затем он попытался уговорить знакомого гамбургского торговца винами укрыть его в своем доме, но сын купца настучал союзникам, и 14 июня 1945 года, во время обыска дома британскими и бельгийскими сотрудниками отдела полевой безопасности Риббентроп был арестован: когда британские солдаты вошли в квартиру, он прятался под одеялом, одетый в пижаму в розово-белую полоску. Во время обыска у него нашли спрятанную ампулу с цианистым калием, три письма (фельдмаршалу Монтгомери, министру иностранных дел Идену и премьер-министру Великобритании Уинстону Черчиллю) и несколько тысяч рейхсмарок. Риббентроп был интернирован в Люнебурге, а затем переведен в лагерь № 32 в Бад-Мондорфе (Люксембург). 12 августа 1945 года его отправили в Нюрнберг.
Этот человек сам всегда считал себя и очень хотел, чтобы таковым его считали и все остальные, главным и единственным – кроме, естественно, фюрера – идеологом национал-социализма. Однако для этого у него не хватило ни знаний, ни таланта, и он стал лишь главным путаником нацизма, а его теоретические произведения все считали настолько запутанными и непонятными, что даже Гитлер, который всегда поддерживал Розенберга, отказал признать их официальными документами НСДАП. Но при этом продвигаемые им агрессивные русофобия (именно в нацистском, т. е. расовом понимании) и антихристианство пусть и не достигли в нацистском обществе той степени, к которой он стремился, но все же развивались достаточно активно.
Альфред Эрнст Розенберг (Rosenberg) родился 12 января 1893 года в городе Ревель – административном центре Эстляндской губернии. Поскольку в то время в Российской империи официально был принят старый стиль летоисчисления, то официально он родился 31 декабря 1892 года. В свое время – еще в районе 1937 года – появился целый ряд спекуляций, что у Розенберга чуть ли не по его собственному утверждению «не было ни капли немецкой крови», а среди предков этого русофоба и антисемита были только прибалты и евреи. Это, конечно же, вымысел. Альфред родился в евангелическо-лютеранской семье, его дед по отцовской линии Мартин Розенберг (1820–1896) был, скорее всего, латышом с какими-то немецкими корнями и уважаемым ремесленником (часто его уничижительно называют башмачником, но он был довольно состоятельным, поэтому больше ему подходит название «сапожник»); его жена Юлия Штрамм была эстонкой, также с немецкими корнями. Отец будущего идеолога Вольдемар Розенберг (1862–1904) был уже не ремесленником, а торговцем, директором Ревельского филиала немецкой фирмы, а мать Эльфрида (1862–1893) – дочерью бухгалтера Фридриха Августа Сире, также лютеранина и потомка переселившихся в Эстляндию французских гугенотов. Мать Розенберга скончалась от туберкулеза всего через два месяца после его рождения, а отец – в 1904 году, после чего 11-летний Альфред остался круглым сиротой. С 1905 года, после смерти его бабки, он воспитывался тетками со стороны отца Сесилией Розали (род. 1860) и Лидией Генриеттой (род. 1864) – о них он позже всегда вспоминал с большой теплотой.
В 1910 году Альфред окончил Ревельское Петровское реальное училище и поступил на архитектурный факультет Рижского политехнического института. Примерно в это время он познакомился с Хильдой Лисман, которая происходила из немецкой интеллигентной и довольно влиятельной семьи (они поженились в 1915 году[105]). Именно благодаря ей – чтобы «соответствовать» – он, по его собственному признанию, начал читать книги по немецкой философии и мировой истории – Гердера, Фихте, Гёте, Ницше, Шопенгауэра, Томаса Карлейля, Хьюстона Чемберлена и др. Еще до начала Первой мировой войны Розенберг съездил в Германию и был ею потрясен: особенно ему понравился Мюнхен – настолько, что он даже начал обдумывать идею о переводе в Мюнхенское высшее техническое училище.
Летом 1915 года Рижский политех в полном составе – вместе со всей профессурой и студентами – был эвакуирован в Москву, а позже – в Иваново-Вознесенск. Однако на Украину Розенберг, несмотря на свою в будущем большую «любовь» к украинцам, ехать не собирался, он остался в Москве и перевелся в Московское высшее техническое училище. В январе 1918 года он успешно защитил дипломный проект – архитектурный проект крематория в Риге – и получил диплом инженера-архитектора. К этому моменту Розенберг достаточно сильно увлекся философией, о чем говорят его заметки, которые он, между прочим, вел на русском языке: «Часто можно заметить, что человек, революционный в одном искусстве, думает традиционно о другом». Причем если Февральскую революцию этот русофоб назвал событием мирового масштаба, то после Октября он стремительно эволюционировал в агрессивного антисемита, убежденного в том, что именно евреи погубили государство, в котором он жил.
В феврале 1918-го он вернулся в родной Ревель, где попытался вступить в германский Добровольческий корпус, но не был принят как «русский». В Ревеле он написал свои первые антисемитские работы:
В самом начале декабря 1918 года Розенберг покинул Ревель и отбыл в Берлин (вообще он собирался в Лондон, поскольку считал, что англичане – главные на тот момент борцы с «иудо-большевизмом», но ему не дали визу), и в конце концов добрался до столицы Баварии города Мюнхена, где образовалась достаточно большая диаспора из бежавших с Востока балтийских немцев, к которым он себя причислял. Хотя ему и удалось опубликовать антисемитскую брошюрку
Розенберг был среди тех, кто оказал огромное влияние на формирование взглядов Гитлера, в частности именно он познакомил будущего фюрера с «Протоколами Сионских мудрецов» (а в 1923 году опубликовал их на немецком со своими комментариями). Именно в эти годы зарождения нацистского движения будущий фюрер проникся уважением к Розенбергу, решив, что тот – больший мыслитель. Гитлер отличался тем, что, поверив один раз во что-то, он уже не менял своего мнения, поэтому он до самого конца поддерживал и продвигал Розенберга, несмотря на то, что со временем его догматизм и «упертость» стали всем абсолютно ясны. В 1921 году он выпустил очередную антисемитскую и воинственно антихристианскую работу
В феврале 1923 года Розенберг стал соредактором (вместе с Дитрихом Эккартом) центрального органа НСДАП
Когда Гитлер покинул стены Ландсбергской тюрьмы, перед ним стала в полный рост задача утвердить свое лидерство в распадающемся движении. Однако Розенберга в этом он винить не стал, тем более что тот проявил себя пусть не особенно далеким, но чрезвычайно верным соратником, который никогда не предаст. Поэтому, несмотря на явную организационную импотенцию своего верного соратника, он в августе 1927 года поручил ему создать национал-социалистическую культурную ассоциацию, которая должна была бы бороться с «культурным большевизмом» – модернизмом, экспрессионизмом, абстракционизмом и т. д. Розенберг «раскачивался» почти полгода, и в январе 1928 года на свет появилось Национал-социалистическое общество немецкой культуры (NGDK), которое 19 декабря того же года было преобразовано в якобы беспартийную общественную организацию – Боевой союз за немецкую культуру (Kampfbund für deutsche Kultur e.V.; KfdK). В апреле 1930 года Розенберг стал еще и главным редактором партийного теоретического журнала
В 1930 году Розенберг опубликовал свой главный труд
Сам автор задумывал свое произведение как продолжение книги Хьюстона Стюарта Чемберлена «Основы XIX века». В своей работе Розенберг объявил идеалы христианской Европы бесполезными убеждениями: «Культура всегда приходит в упадок, когда гуманистические идеалы… препятствуют праву господствующей расы управлять теми, кого она поработила». Он утверждал, что на смену пронизанному «еврейским влиянием» христианству придет новая «религия крови» с «метафизикой расы» и «коллективной волей». По его мнению, раса обладает некой «расовой душой», причем единственная раса, способная чего-то достичь в культуре, – арийская, в которой есть что-то «божественное (естественно, евреи – раса дьявольская, а Христос ни в коем случае не мог быть евреем, а лишь арийцем; как следствие: половой контакт представителями арийской и еврейской рас должен караться смертью). На самом деле «Миф ХХ века» – попытка дать некое изложение мировой истории с позиции борьбы рас, причем автор сам постоянно путается в терминах, фактах и трактовках, пишет тяжелым языком и, вместо того чтобы представить не слишком образованному читателю стройную и законченную картину мира, лишь еще больше его запутывает.
1 апреля 1933 года под началом Розенберга в системе Имперского руководства НСДАП было создано Внешнеполитическое управление (Außenpolitische Amt; APA), а 2 июня он получил высший в партии ранг рейхслейтера. Компетенция АРА делилась на две сферы: внутреннюю – «довести внешнеполитические цели и стремления национал-социалистического государства до всех служб и подразделений партии» – и внешнюю – разъяснять за рубежом и иностранцам, прибывающим в Германию (прежде всего журналистам), «сущность и цели» национал-социализма. Главной целью деятельности APA было склонить в мире общественное мнение в пользу нацистской Германии, активно пропагандируя тезис, что Третий рейх «хочет мирного строительства и мира со всеми народами». Но даже с этими полномочиями Розенберг очень быстро проиграл борьбу за компетенцию в области внешней политики и был задвинут на второй план Риббентропом, Герингом, Шахтом и многими другими.
27 января 1934 года Розенберг был по предложению Роберта Лея назначен уполномоченным фюрера по контролю за общим духовным и мировоззренческим воспитанием НСДАП (Beauftragter des Führers für die Überwachung der gesamten geistigen und weltanschaulichen Schulung und Erziehung der NSDAP), по вопросам Германского трудового фронта и всех связанных с ним организаций. Для осуществления этих функций было создано Имперское контрольное управление (Reichsüberwachungsamt), более известное как Ведомство Розенберга. И здесь у него мало что получилось, он умудрился провалить даже проект создания Высшей школы НСДАП и полностью утратил контроль над нацистскими партийными учебными заведениями – пальму первенства перехватили Гитлерюгенд и Германский трудовой фронт, а в конце концов – СС. В 1937 году Гитлер присудит Розенбергу, в числе других, Национальную премию Германии в области искусства и науки.
29 января 1940 года Розенберг также возглавил Центральный исследовательский институт по вопросам национал-социалистической идеологии и воспитания, а 5 июля 1940 года сформировал т. н. «Рабочий штаб рейхслейтера Розенберга» (Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg; ERR), который первоначально должен был заниматься созданием научно-исследовательской библиотеки, но вскоре превратился в организацию, проводившую в крупных масштабах захват культурных ценностей на оккупированных территориях (1 марта 1942 года по декрету Гитлера сотрудники штаба получили право обыскивать библиотеки, жилые помещения и культурные учреждения и изымать материалы, культурные ценности и т. д.).
И все же главным для Розенберга стала его деятельность на оккупированных территориях СССР. Еще с начала 1920-х годов он позиционировал себя как ведущего специалиста по большевизму, России и славянству в целом, а также Прибалтике и Украине в частности. «“Розенберг, теперь настал ваш час!” Такими словами фюрер завершил сегодня двухчасовую беседу [о будущем русских территорий] со мной»[106], – записал он 2 апреля 1941 года. Несмотря на всю свою предыдущую деятельность и пафосные заявления, Розенберг абсолютно не подходил к решению подобных задач. За громкими словами о его «великой миссии» в его дневниках проскальзывает неуверенность в своих силах: «Чем больше я раздумываю над каждой деталью, просматривая новый военно-географический атлас Нидермайера, тем глубже осознаю, какие же это территории… какая же задача стоит перед всеми теми, кому придется участвовать в ее решении» (запись от 11 апреля 1941 года)[107].
К этой мысли он постоянно возвращается, формулируя ее уже с «идеологически правильной» позиции: «Освободить немецкий народ на грядущие столетия от чудовищного гнета 170 миллионов, есть ли сегодня более крупная политическая задача!.. Я стою перед задачей подлинно всемирно-исторического масштаба: на основе концепции создать три государственных образования с населением в 90 миллионов человек, а еще одно государство (Московию – Россию, еще 60 миллионов) всеми политическими средствами развернуть на восток» (запись от 1 июня 1941 года)[108]. Украинский и прибалтийский вопросы всегда имели для Розенберга большое значение. Он строил планы, не получившие поддержку Гитлера, что «укр[аинский] вопрос может быть решен только ясной и четкой установкой: против московитов и евреев» (запись от 28 марта 1941 года)[109]. Но его отношение и к украинцам, и к прибалтам было резко пренебрежительным: «Эстонцы, латыши и т. д… через некоторое время… снова потребуют свою “собственную государственность”, как будто Германия только для того и существует, чтобы раз в 20 лет рисковать своей шкурой для всякой мелкоты. Весь этот рейхскомиссариат Остланд под немецкой протекцией должен навсегда стать землей Рейха»[110] – и «лучше с немецкой стороны не поощрять культурное развитие, а предоставить украинцев самим себе, т. е. оставить в нынешней примитивности»[111].
9 мая 1941 года Розенберг представил Гитлеру проект директив по восточной политике, который в т. ч. подразумевал расчленение СССР на ряд губернаторств. Он планировал предоставить Украине автономию, а Прибалтику постепенно германизировать и включить в состав Германии. В ходе обсуждения Гитлер выступил против автономии Украины. Определял задачи министерства так: «Проблема Востока состоит в том, чтобы перевести балтийские народы на почву германской культуры и подготовить широко задуманные границы Германии. Задача Украины… в том, чтобы обеспечить продуктами питания Германию и Европу, а континент – сырьем…» 17 июля 1941 года на основании указа Гитлера «О гражданском управлении в оккупированных восточных областях» под руководством Розенберга было сформировано Имперское министерство оккупированных восточных территорий (RMfdbO). Ему подчинялись рейхскомиссариаты, подразделявшиеся на генеральные комиссариаты (а те, в свою очередь, на районы): рейхскомиссариат «Остланд» (центр – Рига), включавший территорию Прибалтийских республик и Белоруссии во главе с Генрихом Лозе; рейхскомиссариат «Украина» (центр – Ровно), включавший в основном территорию Украины, за исключением нескольких областей Западной Украины, а также часть белорусских областей – юг Брестской области, почти вся Гомельская и часть Пинской и Полесской областей во главе с Эрихом Кохом. Предусматривалось создание рейхскомиссариатов «Кавказ» (центр – Тбилиси; рейхскомиссар Арно Шикеданц); «Москва» (Центральная Россия до Урала; рейхскомиссар Зигфрид Каше); «Туркестан» (территория Средней Азии). Аппараты рейхскомиссариатов «Кавказ», «Москва» и «Туркестан» были сформированы в 1941 году, однако к работе приступили лишь некоторые административные органы на Кавказе и в Центральной России.
Хотя рейхскомиссары, будучи высокопоставленными нацистами, очень быстро стали проводить собственную политику и начали постоянно конфликтовать с Розенбергом, поскольку демонстративно стали игнорировать его указания, он и его министерство несут полную ответственность за те преступления, что были совершены на оккупированных территориях. В т. ч. и за содействие преследованиям (и физическому уничтожению) евреев – например, на Ванзейской конференции 1942 года, где обсуждалось «окончательно решение еврейского вопроса» только RMfdbO была представлена не одним, а двумя руководящими чиновниками.
В 1943 году Гитлер наградил Розенберга дотацией в размере 250 тысяч рейхсмарок. По мере продвижения советских войск аппарат рейхскомиссариатов был эвакуирован, а министерство фактически расформировано, а его состав мобилизован в ходе мероприятий по ведению тотальной войны. Несмотря на то что в 1944 году никаких территорий в подчинении RMfdbO уже не осталось, Розенберг так и не дал расформировать свое ведомство и продолжал формально оставаться министром до краха Третьего рейха.
Когда советские войска уже вели бои в Берлине, Розенберг вместе с женой и дочерью был 20 апреля 1945 года эвакуирован вместе с др. министрами Имперского правительства – по распоряжению Гитлера – в Ойтин, а оттуда перебрался в Фленсбург-Мюрвик, где предложил свои услуги новому главе Германии гросс-адмиралу Карлу Дёницу. По воспоминаниям Альберта Шпеера, Розенберг предложил официально распустить НСДАП, причем настаивал, что он является единственным высшим партийным руководителем, кто имеет право на подобное. 6 мая Дёниц официально сообщил теперь уже бывшему министру и рейхслейтеру, что «ввиду сложившейся ситуации я решил отказаться от вашего дальнейшего сотрудничества». Альфред Розенберг был арестован 18 мая 1945 года представителями 2-й британской армии в военно-морском госпитале Фленсбург-Мюрвик, где находился из-за сильного ушиба левой лодыжки. На следующий день его доставили в Киль, а оттуда самолетом – в Бад-Мондорф (Люксембург), отель «Палас», где размещался лагерь № 32 для важных военных преступников. В августе Альфреда Розенберга отправили в Нюрнберг.
Ганс Франк возглавлял немецкую администрацию в Польше. Территория этой страны наряду с Советским Союзом стала тем местом, где были совершены наиболее вопиющие преступления нацистского режима. И как глава оккупационной администрации, Франк, несомненно, несет за них полную ответственность. Вопрос в другом: вся преступная деятельность Франка была связана исключительно с Польшей, и было бы вполне логично передать его польским властям, чтобы они подробно разобрали его преступления перед польским народом и суд вынес бы справедливый приговор (в том, что он был бы таким же, как в Нюрнберге, сомневаться не приходится). Тем не менее за преступления, совершенные Франком на территории Польши, его судили представители СССР, США, Великобритании и Франции, не дав полякам возможности самим сделать это – что они сделали бы с большим удовольствием.
«Ровесник века» Ганс Михаэль Франк (Frank) родился 23 мая 1900 года в Карлсруэ (Баден) в семье потомственного адвоката Карла Франка (1869–1945) и его супруги Магдалены Бухмайер, что и предопределило его дальнейшую карьеру. В 1901 году семья переехала в Мюнхен, в 1903–1908 годах проживала в нижнебаварском Роттхальмюнстере. В 1908 году мать Франка ушла из семьи, Ганс остался с отцом и вместе с ним вернулся в столицу Баварии, где успешно окончил престижную гимназию Максимилиана. После того как ему исполнилось 18 лет, в июле 1918 года Франк, как большинство немцев, стремившихся принять участие в войне, поступил добровольцем в армию, но участия в военных действиях принять не успел и все время до конца войны провел на обучении, в казармах в Мюнхене. К тому времени он был убежденным немецким националистом, что в 1919 году привело его в ряды Добровольческого корпуса Франца Ксавера Риттера фон Эппа. В составе добровольческих отрядов он принял участие в боях с коммунистами в Мюнхене и в свержении красной власти в Баварии. В том же году он стал членом таинственного Общества Туле, которое ряд историков считают предтечей и вдохновителем нацистской партии[112]. В 1919–1922 и 1923 годах Франк изучал юриспруденцию и экономику в Мюнхенском, а в 1922–1923 годах – в Кильском университетах, и 21 июля 1923 года успешно сдал 1-й государственный экзамен.
Именно в Обществе Туле Франц познакомился с Антоном Дрекслером, благодаря которому в 1919 году примкнул к национал-социалистическому движению. В сентябре 1923 года он стал членом СА, а в следующем месяце вступил в НСДАП. Франк принял участие в «Пивном путче» 8–9 ноября 1923-го и после его разгрома, как многие другие, бежал через Австрию в Италию. (Мюнхен находился на юге Баварии, и оттуда очень просто добраться до соседней страны, а границы здесь очень прозрачные, и пересечь их не составляет никакой трудности. Даже сегодня, когда из Мюнхена едешь в Берхтесгаден, быстрее проехать через территорию Австрии, срезав изгиб границы.) Однако германские власти не стремились организовать преследование всех нацистов, и до Франка руки не дошли, поэтому в 1924 году он вернулся в Германию (правда, сначала не в Баварию) и продолжил образование в Кильском университете, где после защиты диссертации 19 сентября 1924 года получил степень доктора права (упомянем, что лекции по юриспруденции он слушал также в Венском университете). В следующем году – 2 апреля – Франк женился[113]. Уже после прихода нацистов к власти его семья обосновалась в поместье Шоберхоф в баварском Нойхаусе-на-Шлирзее, которое они приобрели в 1936 году.
В 1925 году Франк вступил в возрожденную НСДАП. В 1926 году он сдал 2-й государственный экзамен и поступил в юридическое бюро своего отца, вскоре стал равноправным партнером, а позже наследовал все дело. В том же году он вышел из НСДАП из-за несогласия с ее политикой в отношении Южного Тироля, но 2 сентября 1927 года вступил вновь (билет № 40 079) и был назначен 2-м заседателем Комитета по расследованию и мирному урегулированию конфликтов НСДАП (УШЛА). Одновременно с 1927 года Франк работал ассистентом на экономическом факультете Мюнхенского высшего технического училища.
Вскоре он стал советником Имперского руководства НСДАП по юридическим вопросам. В партии в то время был большой голод на квалифицированных юристов – ее члены постоянно арестовывались и подвергались преследованию со стороны властей, и их надо было защищать в суде. И здесь потомственный и талантливый юрист, тем более с высшим образованием, был находкой. Тем более что Франк, кроме того, оказался хорошим организатором и оратором. Постоянно защищая членов СА и НСДАП, арестованных за участие в уличных боях, и координируя действия защитников, энергичный молодой Франк стал ведущим юристом партии и официальным референтом Имперского руководства НСДАП по правовым вопросам – ему было всего 27 лет. Всего же в 1925–1933 годах он принял участие (или был причастен к организации защиты) в более чем 40 тысячах процессах и лично принял участие в 2400 процессах. Даже если абстрагироваться от политической составляющей – практика для юриста очень впечатляющая. Хотя и не доходная, но очень перспективная, поскольку давала возможность Франку не просто стать известным, а заслужить личную приязнь и уважение со стороны руководителя партии: любой подзащитный будет хорошо относиться к своему успешному защитнику. Впоследствии, когда Гитлер возглавил Германию, все усилия Франка окупятся сторицей.
В октябре 1928 года Франк основал и возглавил Союз национал-социалистических юристов (Bund NS Juristen), который позже – в мае 1936 года – был переименован в Национал-социалистический союз юристов (NS Rechtswahrerbund, NSRB). Должность Франка в склонном к помпезности Имперском руководстве НСДАП именовалась «имперский руководитель по вопросам права» (Reichsrechtsführer). Франк быстро приспособился к существовавшей в Веймарской республике ситуации и стал использовать открытые судебные заседания для того, чтобы предоставить слово руководителям НСДАП, вызывая их в качестве свидетелей защиты. Фактически он продолжил ту политику, которую Гитлер начал на Мюнхенском процессе 1924 года, когда он превратил скамью подсудимых в кафедру для пропаганды своего учения. В 1929 году Франк возглавлял Юридический отдел в составе Имперского руководства НСДАП[114].
Особенно важным для карьеры Франка было то, что на суде он представлял не просто членов партии, а самого Адольфа Гитлера – в Третьем рейхе решающим был только один фактор: расположение фюрера, от которого зависело все. Франк же с 1925 по 1933 год представлял (и успешно!) интересы Гитлера более чем на 40 процессах, и во многом благодаря его усилиям фюрер на этих судебных заседаниях получал трибуну для собственной пропаганды, превращая эти процессы в политические шоу. Благодарный фюрер включил Франка в список кандидатов от НСДАП, и 14 ноября 1930 года он был избран депутатом Рейхстага, а в декабре 1933 года стал членом его Совета старейшин.
После прихода нацистов к власти Франк 10 марта 1933 года возглавил Министерство юстиции Баварии, сначала в качестве комиссара, а 18 апреля 1933 года – министра (этот пост он занимал до 31 декабря 1934 года). В общем-то пост был незначительным для Франка. Важнее было то, что с 22 апреля 1933-го по 19 декабря 1934 года он являлся имперским комиссаром по вопросам унификации юстиции в землях и по обновлению законодательства. Целью Франка было объединение всех членов юридического сообщества Германии (за исключением, естественно, евреев, которые вообще выводились за его рамки) в контролируемую нацистами организацию и обеспечить исполнение требований НСДАП относительно правовой политики.
В этом качестве Франк получил чрезвычайные полномочия и возглавил все работы по нацификации судебной системы Германии. Она имела большие традиции, и сломать сопротивление юристов было трудно, но Франк успешно справился. Среди прочего, он руководил разработкой нового Уголовного кодекса, который, однако, не был одобрен Гитлером. В июне 1933 года он выступил инициатором создания Академии германского права (Akademie für Deutsches Recht; AfDR), официально о ее появлении было объявлено 2 октября, и тогда же Франк был избран ее президентом. Ее целью было объявлено: «Содействовать реорганизации германской правовой жизни и осуществлять национал-социалистическую программу в области законодательства вместе с органами, за нее ответственными». В 1936–1939 годах в Мюнхене в качестве ее штаб-квартиры был построен Дом немецкого права (Людвигштрассе).
Впрочем, попытка Франка расширить свою компетенцию и добиться для AfDR единоличного права «предлагать, оценивать, готовить и разрабатывать законопроекты» полностью провалилась из-за активного противодействия Имперского министерства юстиции, которому удалось в этом противостоянии свои права отстоять, после чего влияние AfDR начало постепенно сходить на нет. Франк также являлся издателем журналов
Сам Франк на Нюрнбергском процессе утверждал, что во время «Ночи длинных ножей» предпринял попытку не допустить внесудебного расстрела Эрнста Рёма и его соратников в тюрьме Штадельхейм (Мюнхен). Это заявление было опровергнуто, однако надо отметить, что Франк, как и ряд других нацистских юристов, действительно критически относились к внесудебным действиям нацистов, считая, что все должно происходить в рамках законов. Проблема лишь в том, чтобы как можно скорее принять подобные законы, и тогда совершаемые властью преступления перестанут являться таковыми. 19 декабря 1934 года Франк стал имперским министром без портфеля, что стало признание важности его деятельности (им он, кстати, оставался до краха Третьего рейха).
В 1939 году Франк опубликовал работу «Основа национал-социалистического государства», где попытался обосновать принцип законности в Третьем рейхе, что было абсолютно не нужно ни Гитлеру, ни его ближайшему окружению (к тому времени Франк уже в него не входил). Франк дистанцировался от правового беспредела в Третьем рейхе, он всегда выступал за жесткие (или жестокие) законы, но настаивал на их исполнении. Он выступал против действий гестапо, против концлагерей, против расстрелов – но не потому, что был против них, а потому, что они выпадали из «правового поля». Для Франка, как потомственного юриста, главным было не допустить произвола – любые преступления могли вершиться по закону и только по закону. Но эта точка зрения для нацистского режима была неприемлема. Как и большинство нацистских иерархов, Франк получил высшее почетное звание в одной из нацистских организаций (что, впрочем, не значило ничего, кроме возможности носить соответствующий мундир) – 9 ноября 1936 года он стал обергруппенфюрером СА. (Надо отметить, что Франк – как это видно на фотографиях – никогда мундир СА не носил, а предпочитал мундир со знаками различия рейхслейтера.)
Но Франк вошел в историю не как нацистский юрист, а как глава оккупационного режима. После разгрома Польши уже 8 сентября 1939 года он был назначен начальником гражданской администрации при командующем вермахта в этом регионе. 24 октября 1939 года приказом Гитлера было создано Генерал-губернаторство для оккупированных польских областей, а Франк был назначен генерал-губернатором (со штаб-квартирой в Кракове). 8 июля 1940 года подчиненная ему территория стала именоваться просто Генерал-губернаторством. При этом надо учитывать, что под его властью оказалась отнюдь не вся территория разгромленного государства – западные земли вошли в состав собственно Германии, а Западная Украина и Западная Белоруссия были освобождены советскими войсками. В результате ему оказалась подчинена страна, площадью около 95 тысяч км2 (в 1942 году с присоединением Галиции эта территория увеличилась до 142 тысяч км2; для примера: территория современной Польши составляет 315 520 км2). При этом генерал-губернаторство получило чрезвычайно спорный юридический статус: с одной стороны, оно находилось под юрисдикцией Третьего рейха, но с другой – в его состав не входило и его жители его гражданами (и даже полугражданами) априори не являлись.
Франк не выдержал испытания властью. Став, как казалось, полным властителем Польши, он обосновался в древнем Вавельском замке польских королей в Кракове (первоначально, до ноября 1939 года, его официальная резиденция находилась в Лодзи), и как отмечал Ульрих фон Хассель, «Франк ведет себя, как страдающий манией величия султан». Он несет непосредственную ответственность за массовое уничтожение евреев на территории Польши (хотя главную роль играло СС, но Франк, как генерал-губернатор, ответствен за все, происходившее на подконтрольных ему областях): из 3,3 миллиона евреев, живших в Польше в 1939 году, 75 % было заключено в лагеря смерти, в т. ч. в Освенцим, Майданек, Треблинку и др. В январе 1940 года только Франк обладал правом помилования на подведомственной ему территории. Всего за семь лет правления Франка Польшей на ее территории в результате нацистского геноцида погибло 5384 тысячи ее граждан.
Конечно, лагеря смерти и вся политика геноцида была в руках СС, а Франк пытался постоянно (и очень активно) бороться с Гиммлером. Однако это отнюдь не было его «беспокойством» о массовых убийствах – это была лишь борьба компетенций, а также попыткой установить в Генерал-губернаторстве «закона беззакония»: т. е. установления очень жестоких законов, которые запрещалось нарушать. Гиммлеру же любые законы мешали «работать». Например, Франк, выступая 16 декабря 1941 года на совместном заседании правительства и высшего руководства СС, заявил: «С евреями – я хочу вам это сказать совершенно открыто – надо так или иначе покончить. […] Но что должно случиться с евреями? Господа, я должен попросить вас вооружиться против всяких соображений жалости. Мы должны уничтожать евреев везде, где мы их встречаем и где это возможно»[115].
Любивший роскошь Франк вел себя в Генерал-губернаторстве как единоличный хозяин, у него был большой штат слуг, он беззастенчиво грабил художественные ценности, которыми украшал свои резиденции: как официальные, так и частные (например, замок Крессендорф – бывший дворец Потоцких в Кшешовице). Франк позиционировал себя как высококультурного человека, любителя и ценителя музыки и живописи. При этом по его инициативе осуществлялось систематическое разрушение польской культурной и интеллектуальной жизни, еще в 1939-м был закрыт Варшавский университет и вообще уничтожено высшее образование (Ягеллонский университет в Кракове преобразован в чисто немецкое учебное заведение), в концлагеря депортирована бо́льшая часть профессуры, до 30 % преподавателей средних школ и т. д.
Конфликт между высшим руководителем СС и полиции в Генерал-губернаторстве Фридрихом Вильгельмом Крюгером постоянно углублялся. Франк жаловался Гитлеру, но тот в условиях войны скорее делал ставку на СС Гиммлера. Действия СС просто оскорбляли потомственного юриста Франка, и, надо отдать ему должное, он пытался сопротивляться. Летом 1942 года он, выступая с лекциями в Берлинском, Венском, Мюнхенском и Гейдельбергском университетах, открыто начал жестко критиковать проводимую СС политику произвола, отстаивая перед будущими юристами примат закона. Лекции генерал-губернатора привели к очень крупному скандалу – таких в Третьем рейхе было довольно мало. Вопрос решился не в пользу Франка, и Гитлер лично запретил ему публичные выступления за пределами генерал-губернаторства. Тогда Франк потребовал отставки и получил запрещение еще когда-либо поднимать этот вопрос: фюрер сам решает, кто и когда выйдет в отставку.
Франк полностью проиграл борьбу за полномочия и потерял все позиции в руководстве рейха и очень большой «кусок» компетенции в «своем» Генерал-губернаторстве. Под предлогом, что Франку необходимо полностью сосредоточиться на руководстве Генерал-губернаторством, он потерял должности главы Имперского юридического управления (и, как следствие, ранг рейхслейтера), президента Академии германского права (его заменил имперский министр юстиции Отто Тирак). Кроме того, ненавистный Крюгер получил дополнительные полномочия и в том же году был назначен статс-секретарем главы правительства Генерал-губернаторства по вопросам безопасности (оставшись, естественно, высшим руководителем СС и полиции в Польше). Летом 1944 года Франк попытался начать игру с польским подпольем, выдвинув идею, что их противником являются не немцы, а русские, и они должны стать немецкими союзниками в «борьбе с большевизмом», однако его предложения были проигнорированы. В марте 1945 года, после гибели Роланда Фрейслера, Гитлер планировал назначить оказавшегося не у дел Франка на пост президента Народной судебной палаты, но назначение так и не состоялось.
При приближении к границам «его государства» советских войск Франк 17/18 января 1945 года бежал в Баварию, где обосновался в своем поместье в Нойхаус-на-Шлирзее. Свое поместье он объявил «представительством Генерал-губернаторства Польши» (Außenstelle des Generalgouvernements Polen) и привез сюда из Кракова свою коллекцию награбленных произведений искусства (там были работы Рембрандта, Рубенса, Леонардо да Винчи и др.). 4 мая 1945 года он был арестован американскими солдатами. Сначала его доставили в Берхтесгаден, в лагерь для военнопленных 36-й пехотной дивизии США, где он 6 мая предпринял попытку самоубийства, перерезав себе вены, но был спасен. Летом 1945 года его перевезли в лагерь № 32 в Бад-Мондорфе (Люксембург), а уже в августе отправили в Нюрнберг.
Во время ареста Франк добровольно передал американским властям свой служебный дневник (11 367 страниц), где подробно и четко зафиксированы действия его и его правительства. Этот дневник стал одним из важнейших документов, доказывающих совершение преступлений и преступный умысел нацистов.
Вильгельм Фрик был своеобразным мостом между немецкими консерваторами-националистами и более молодыми лидерами Третьего рейха. Принадлежа к старшему поколению, этот 68-летний нацист был в то же время одним из столпов режима – правда, только во времена борьбы и в первые годы существования режима Гитлера. Позже этот обладатель всех высших партийных званий и отличий был вытеснен из политики более молодыми и активными нацистами. Фрик был одним из тех подсудимых, которые по тяжести совершенных ими деяний полностью подходили для суда трибунала – он был одним из главных архитекторов режима. Даже если учесть, что бо́льшая часть практической деятельности Фрика была связана исключительно с внутригерманскими делами и к другим государствам касательства не имела, на тот момент какого-либо высшего германского суда не существовало, поэтому Союзники вполне логично озаботились расследованием деяний Фрика.
Вильгельм Фрик (Friсk) родился 12 марта 1877 года в Альзенце, в Баварском Рейнпфальце, и был младшим из четверых детей евангелического районного старшего преподавателя Вильгельма Фрика (ум. 1918) и его супруги Генриетты, урожденной Шмидт (ум. 1893). Окончил народную школу и гимназию в Кайзерслаутерне; в 1896 году один семестр изучал филологию в Мюнхенском университете, в 1897–1900 годах – юриспруденцию в Берлинском и Гёттингенском университетах. К 24 годам завершив обучение, Вильгельм Фрик в 1900-м сдал в Мюнхене юридический экзамен, а в 1901 году защитил диссертацию в Гейдельбергском университете и получил право ставить перед своим именем почетное «доктор права». В 1900 году он поступил на службу юристом-практикантом (референдарием) в Кайзерслаутерне, а после сдачи в 1903 году государственного экзамена на чин асессора и принят на баварскую государственную службу чиновником администрации. С 1904 года он служил в округе Верхняя Бавария младшим правительственным чиновником и прокурором суда низшей инстанции в полицей-дирекции Мюнхена (т. е. в полицейском управлении города Мюнхена), но в 1907 году был переведен асессором (с 1914 года – заместителем руководителя) районного управления в Пирманзенсе (Пфальц).
Когда началась Первая мировая война, Фрика должны были, как миллионы немцев, призвать в армию. Однако медицинская комиссия полностью комиссовала его из-за слабого здоровья – у него оказались серьезные проблемы с легкими, да возраст сыграл свою роль. Вильгельм Фрик отнюдь не стремился уклониться от службы, и отказ призывной комиссии его искренне расстроил. У 37-летнего юриста оставалась лишь одна возможность надеть мундир и послужить своей родине – тем более что после его выхода в отставку прошло всего два года. В 1917 году по личной просьбе Фрик был переведен в полицей-дирекцию Мюнхена и получил ранг правительственного асессора. Сначала он служил в отделе по борьбе с экономическими преступлениями, прежде всего – ростовщичеством (позже он писал, что именно на этой службе, столкнувшись с евреями-ростовщиками, он стал антисемитом).
В 1919 году Фрик принял участие в работе реваншистских организаций (в т. ч. Добровольческого корпуса), боровшихся с красными рабочими отрядами. Его заслуги в борьбе с коммунистами были оценены властями, и в 1919 году доктор Вильгельм Фрик возглавил отделение IVA Мюнхенской политической полиции (которая составляла отдел IV полицей-дирекции). В компетенции Фрика были наблюдение и сбор информации о радикальных движениях. В условиях постоянного роста влияния и активности радикальных левых (в т. ч. коммунистических) движений его пост приобретал особое значение. Коммунистов немецкий националист Фрик ненавидел, считая их деятельность губительной для Германии. Он всячески противодействовал усилению их активности, причем симпатизировал правым радикалам и довольно часто закрывал глаза на не совсем законные (а точнее сказать, совсем незаконные) действия крайне правых. Например, он организовал побег из тюрьмы члена Добровольческого корпуса, задержанного за политическое убийство, и выдал ему фальшивые документы.
В 1919 году к начальнику отделения IVA за разрешением на проведение митинга обратился лидер небольшой радикальной партии. Звали этого человека Адольф Гитлер. Первая же встреча произвела на Фрика большое впечатление, он увидел в Гитлере ту силу, которая сможет объединить немцев и избавить Германию от коммунистического хаоса и позорных условий Версальского мира. С этого момента убежденный антикоммунист Фрик стал всячески поддерживать нацистское движение. То, что он занимал высокий пост в политической полиции Мюнхена, дало ему возможность оказывать большие услуги Гитлеру и членам партии, центром активности которых была именно Бавария. Покровительство со стороны мюнхенской полиции дало возможность нацистам действовать более открыто, тем более что Фрик, пользуясь служебным положением, щедро раздавал разрешения на проведение митингов, закрывал расследования по поводу выпуска подстрекательских плакатов и даже несколько раз предотвращал арест руководителей партии. В феврале 1923 года он получил новое повышение, возглавив мюнхенскую криминальную полицию в ранге старшего чиновника (Oberamtmann).
В «Майн Кампф» Гитлер позже написал: «Подлинно национального правительства в Баварии не было и в помине, что на деле баварское правительство только вынуждено было постепенно считаться с нарастающим национальным движением, организованным нами. Сами же правительства делали все от них зависевшее, чтобы помешать и задержать начавшийся процесс оздоровления. Исключение в этом отношении составляли только два деятеля. Я имею в виду тогдашнего полицей-президента Эрнста Пёнера и его верного советника Фрика… В моих глазах из всех тогдашних государственных деятелей Баварии только Эрнст Пёнер и его сотрудник доктор Фрик имеют право на то, чтобы считаться работниками, действительно помогавшими возрождению национального дела в Баварии».
Фрику и его шефу Пёнеру отводилась важная роль при подготовке государственного переворота в Баварии. Планировалось, что они организуют захват здания полицей-дирекции Мюнхена и нейтрализуют действия полиции (учитывая, что Гитлер вполне обоснованно полагал, что дислоцированные в Мюнхене части рейхсвера останутся сторонними наблюдателями, задача Фрика и Пёнера была первостепенной). Во время путча Фрик оставался в полицей-дирекции и, среди прочего, следил за тем, чтобы земельная полиция не была вовремя предупреждена. На следующий день Фрик был назначен полицей-президентом Мюнхена, а еще через два часа арестован в своем кабинете. Практически ему ничего сделать не удалось, и именно отряд «зеленой полиции»[116] разогнал колонну нацистов. Фрик (как и его шеф) четыре месяца находился под следствием. И Фрика, и Пёнера отнесли к наиболее важным государственным преступникам, они были выведены в качестве подсудимых на один процесс с Гитлером[117]. 1 апреля 1924 года был оглашен приговор. Учитывая, что подсудимые обвинялись в государственной измене и подготовке заговора с целью совершения государственного переворота (ст. 81 УК Германии: «любое лицо, пытавшееся силой изменить Конституцию Германского рейха или одной из земель Германии, наказуемо и приговаривается к пожизненному заключению»), вердикт суда поражал своей мягкостью: Фрик получил 15 месяцев тюрьмы за «пособничество в преступлении государственной измены». Вскоре приговор в отношении его вообще был отменен, и через пять месяцев его освободили. Его увольнение с государственной службы отменено Баварской дисциплинарной палатой (поскольку он «не имел намерения совершить измену»), он был восстановлен на службе в полиции и возглавлял криминальную полицию до своего ухода в «большую политику».
На выборах 4 мая 1924 года Фрик был избран в Рейхстаг от Национал-социалистической Свободной партии (NSFP – НСДАП тогда была запрещена) по 24-му округу (Верхняя Бавария – Швабия), и 31 июля 1924 года официально уволился из полиции, решив сосредоточиться на политической деятельности. 1 сентября 1925 года после снятия запрета с НСДАП официально вступил в партию и получил чрезвычайно престижный № в партии – 10. В 1928 году из 12 депутатов-нацистов была сформирована крайне малочисленная фракция НСДАП в Рейхстаге, и Фрик, как наиболее опытный чиновник и юрист, был избран ее руководителем. Главой фракции Фрик оставался до капитуляции Третьего рейха, и именно как руководитель фракции в Рейхстаге 10 октября 1933 года он получил в системе Имперского руководства НСДАП ранг рейхслейтера, в то же время после 1933 года его должность фактически превратилась в почетную синекуру и никакого влияния ее обладателю не давала. В 1926–1930 и 1932–1933 годах Фриц состоял также на службе в Мюнхенском земельном управлении социального страхования; имел чин правительственного советника 1-го класса. В Рейхстаге он выступал с радикальными антисемитскими речами и неоднократно получал замечания за грубость и оскорбления в адрес политических противников.
После того как нацисты добились некоторого успеха на земельных выборах в ландтаг Тюрингии, Фрик при поддержке немецких националистов 23 января 1930 года стал министром внутренних дел, народного образования и юстиции, а также заместителем председателя коалиционного (Тюрингский ландбунд, НСДАП, Экономическая партия, DNVP, Немецкая народная партия) земельного правительства Тюрингии – первым в истории нацистом, получившим важный министерский пост в земельном правительстве Германии. Этот пост был тем более важным, потому что в Тюрингии было вообще всего два министерских поста: кроме занимаемого Фриком был еще пост председателя правительства – его занял Эрвин Баум, который одновременно являлся министром финансов и экономики.
Фрик активно взялся за дело и в течение крайне ограниченного срока (что станет показателем и в 1933 году, во время нацификации Германии) полностью реорганизовал полицейский аппарат Тюрингии, превратив его в опору НСДАП. Он провел чистку рядов полиции, заменив офицеров полиции, известных как сторонники социал-демократов (именно представители этой партии долгое время возглавляли правительство земли), причем в ряде случаев создавал государственные должности специально для конкретных нацистов, издал приказ о преимущественном найме в полицию национал-социалистов. Также он начал чистку среди школьных учителей, стремясь избавить школу от коммунистов. Проводил политику внедрения нацистов в Йенский университет – по его распоряжению была создана кафедра социальной антропологии, которую возглавил расолог Ганс Гюнтер. Действия Фрика вызвали протест центрального правительства, имперский министр внутренних дел социал-демократ Карл Зеверинг 19 марта 1930 года заблокировал финансирование полиции Тюрингии и добился обещания Фрика не принимать в нее нацистов (16 апреля финансирование было возобновлено).
Конфликт между местным и центральным правительством вылился в судебное заседание (в Лейпциге), на котором суд обязал центр в полном объеме финансировать полицию Тюрингии. Тюрингия стала идеальным местом для нацистов: Фрик освобождал из тюрем арестованных членов НСДАП. 8 февраля 1930 года Фрик запретил изучение романа Эриха Марии Ремарка «На Западном фронте без перемен» в средних учебных заведениях Тюрингии, а 11 декабря по его инициативе Инспекция по кинематографии наложила общий запрет на прокат одноименного фильма. В октябре 1930 года по инициативе Фрика была проведена чистка собрания живописи Веймарского городского замка, откуда убрали вызывавших нападки нацистов «модернистов», в т. ч. Пауля Клее, Оскара Кокошки, Эмиля Нольде, Эрнста Барлаха и др. Но столь активная деятельность Фрика оттолкнула от него союзников-националистов, и 1 апреля 1931 года Тюрингский ландтаг 22 голосами против семи выразил ему недоверие – один из двух имевшихся у НСДАП в то время министерских постов в землях Германии был потерян.
При формировании Гитлером своего первого коалиционного кабинета Фрик стал одним из трех его членов-нацистов, получив 30 января 1933 года крайне важный (если не сказать ключевой) портфель имперского министра внутренних дел. Фактически это было единственное министерство, контролируемое НСДАП, так как Гитлер стал рейхсканцлером, а третий нацист – Герман Геринг – имперским министром без портфеля (планировалось, что в будущем он возглавит Имперское министерство авиации). Наиболее важным было то, что через свое министерство Фрик имел возможность контролировать земельные правительства и находившуюся в их подчинении земельную полицию, которая по своей численности в несколько раз превосходила численность того же рейхсвера. Именно Фрик на самом первом этапе стал главным локомотивом (после, естественно, Гитлера) нацификации Германии и процесса превращения ее в тоталитарное государство. Правда, то, что в результате получилось, совсем не вязалось с тем, чего планировал достичь Фрик: он стремился к жестко централизованному государству, где были бы установлены соответствующие законы, которые предполагалось исполнять. В результате же возникло нечто невероятное, он еще больше запутал систему компетенций, где, как оказалось, места «централизатору» Фрику не было. В то же время именно он (и его аппарат) готовил декрет «О защите немецкого народа» от 4 февраля 1933 года и Указ президента «О защите народа и государства» от 28 февраля, которые ограничили прописанные в Веймарской конституции гражданские права населения.
Сразу же после своего назначения Фрик 9 марта 1933 года распустил своей властью правительство Баварии, куда был назначен имперским комиссаром нацист, отставной генерал-майор Франц Ксавер Риттер фон Эпп. 31 марта Фрик на основании Закона о ликвидации бедственного положения народа и государства распустил все земельные правительства (кроме прусского, во главе которого стоял Геринг). Новые правительства должны были формироваться, исходя из соотношения депутатов различных партий в Рейхстаге, т. е. в них должны были отсутствовать представители левых партий, а относительное большинство голосов принадлежать НСДАП. 7 апреля во всех землях были учреждены должности имперских наместников, которые имели право формировать и смещать местные правительства, распускать парламент, назначать и увольнять чиновников и судей. В подавляющем большинстве случаев наместниками стали гаулейтеры соответствующих земель. Этими декретами земли Германии в течение всего двух месяцев были полностью лишены автономии, федеральная структура Германии, существовавшая столетия, была ликвидирована. 22 июня 1933 года Фрик издал закон, запретивший деятельность Социал-демократической партии Германии (СДПГ).
30 января 1934 года реорганизация Германии была завершена – официально (декретом Рейхстага) ликвидированы народные ассамблеи земель, а имперские наместники подчинены непосредственно Фрику, по заявлению которого «отныне все земельные власти становятся всего лишь административными единицами рейха». Фрик принял участие и в разработке Нюрнбергских законов 15 сентября 1936 года, ограничивших права евреев на территории рейха. Он находился, казалось бы, на вершине власти – тем более что с ликвидацией самостоятельности земель он получал полный контроль над германской полицией и всем карательным аппаратом. Но все было не так просто – на авансцену Третьего рейха выходил Генрих Гиммлер с его СС, под контроль которого из рук Фрика уходила полиция. Все, к чему стремился Фрик, – создание донельзя централизованного государства с отлаженным бюрократическим механизмом, – пошло прахом.
Во главе МВД Фрик предпринял целый ряд жестких мер по реализации национал-социалистической расовой (и антисемитской) программы. Уже 7 апреля 1933 года вступил Закон о восстановлении профессиональной государственной службы, который, в частности, вводил запрет на занятие должностей госслужбы для евреев и коммунистов. 14 июля 1933 года был принят Закон о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями (вступил в силу 1 января 1934 года), который предусматривал принудительную стерилизацию целых категорий граждан «во благо общественного здоровья». Фрик санкционировал развертывание программы уничтожения умственно неполноценных и неизлечимо больных (эвтаназия) – т. н. программа Т4, которую частично курировал 4-й отдел (здравоохранение) его министерства.
Надо отдать должное старому бюрократу – Фрик пытался противодействовать другим столпам режима и не дать им вмешиваться в свою компетенцию, но у него ничего не вышло. Он полностью проиграл партию более молодым, более амбициозным, более жестоким лидерам нацистской партии. Очень быстро он потерял контроль над полицией безопасности, а к 1936-му и над полицией порядка – пост шефа германской полиции получил рейхсфюрер СС Гиммлер, который хотя формально и стал подчиненным Фрика (статс-секретарем МВД), но никогда не подчинялся ему. Ряд компетенций он лишился после создания Имперских министерств народного просвещения и пропаганды, по делам церкви, вывода Имперской рабочей службы из его подчинения и др. Гитлер всегда считал, что выживает сильнейший, а Фрик сильнейшим не был. 30 августа 1939 года он был назначен генеральным уполномоченным по вопросам администрации, затем стал членом Совета обороны империи и других высших органов, почетным руководителем НСКК… Но все это не имело особого значения в нацистском государстве, где все решало благоволение фюрера. А именно его-то Фрик и утратил: на первые роли в Третьем рейхе выходили другие.
Противостояние Фрика и Гиммлера продолжалось в течение 7 лет, причем влияние Фрика (как и многих «старых бойцов») постоянно падало. Уже с 1940 года Гитлер практически не обсуждал с ним серьезные вопросы государственного строительства и неоднократно игнорировал его просьбы об аудиенции, а поскольку в Третьем рейхе все зависело от позиции фюрера, было ясно, что Фрик долго не протянет. Хотя в 1942 году на свое 65-летие Фрик получил от Гитлера дотацию в размере 250 тысяч рейхсмарок…
Финал наступил 20 августа 1943 года, когда Гиммлер сменил Фрика на посту имперского министра внутренних дел. В качестве утешения Фрик был через четыре дня назначен имперским протектором Богемии и Моравии и имперским министром без портфеля – это был высокий пост, фактически Фрик становился всесильным и всевластным главой зависимого от Германии государства. (Кстати, сменил он на этом посту своего «коллегу» по Нюрнбергу Константина фон Нейрата.) Однако это была лишь видимость, на самом деле потерявший всякую волю к сопротивлению Фрик был отправлен в почетную отставку. Все дела в протекторате остались в руках государственного министра по делам Богемии и Моравии обергруппенфюрера СС Карла Германа Франка и заместителя протектора оберстгруппенфюрера СС Курта Далюге. Фрику же оставалось вести обеспеченную жизнь и пользоваться почестями высшего руководителя рейха. В Прагу Фрик приезжал крайне редко, предпочитая свой дом в Кемпфенхаузене на Штарнбергском озере в Верхней Баварии, где он и был арестован американцами 2 мая 1945 года. После допроса его отправили в лагерь № 32 в отеле в Бад-Мондорфе (Люксембург) и оттуда в августе 1945 года перевезли в Нюрнбергскую тюрьму.
Только одному подсудимому по большому счету повезло, что его включили в список обвиняемых на Нюрнбергском процессе. Ганс Фриче по результатам слушаний был оправдан и освобожден, а учитывая, что первоначально он оказался в советском плену, можно не сомневаться, что в СССР он получил бы стандартный для нацистов срок – 25 лет заключения – и попал бы на родину только где-то в районе 1955 года, когда начался процесс возврата «неамнистированных военных преступников».
Один из наиболее известных пропагандистов Третьего рейха Август Франц Антон Ганс Фриче (Fritzsche) родился 21 апреля 1900 года в Бохуме (Вестфалия) и был вторым ребенком в семье высокопоставленного почтового чиновника. Бо́льшую часть школьных лет он провел в Саксонии – в Дрездене и Лейпциге, куда его отец был направлен на службу почт-директором. Когда ему исполнилось 18 лет, Первая мировая война уже близилась к концу, но Фриче тем не менее ушел добровольцем на фронт, в апреле – октябре 1918 года служил в 6-й кавалерийской стрелковой дивизии и даже успел принять участие в военных действиях во Фландрии в последние дни войны. После демобилизации он в 1920–1921 годах изучал филологию, историю и философию в Грейфсвальдском и Берлинском университетах, правда, образование так и не завершил – его увлекли совершенно другие, ненаучные аспекты филологии – и диплом не получил.
Одновременно с посещением лекций Фриче стал сотрудничать в различных газетах и журналах, и вот тут ему неожиданно начала сопутствовать удача: у него обнаружился талант журналиста и пропагандиста, постепенно стала приходить известность, а за ней и деньги, вот и пришлось оставить учебу. В 1923 году он вступил в Немецкую национальную народную партию (DNVP) и вскоре стал редактором журнала
С именем Фриче тесно связано развитие германского радиовещания, талантливый журналист, он смог организовать крайне эффективную службу новостей, завоевавшую симпатии миллионов немцев. В сентябре 1932 года Фриче возглавил Германскую службу радионовостей –
2 декабря 1938 года отдел прессы был разделен на два отдела (позже их число увеличилось до четырех) и Фриче стал руководителем Службы внутренней прессы – отдел Немецкая пресса (Abteilung Deutsche Presse), осуществлявшей контроль по линии RMfVP за деятельностью германских газет. На этом посту Фриче не обладал полной свободой рук, так как за влияние над прессой Германии боролись также два рейхслейтера – имперский руководитель прессы Отто Дитрих и управляющий главным партийным издательством
Фриче основал Германскую службу срочных сообщений (Schnellrenst). Через нее редакторы газет получали контрпропагандистскую информацию, чтобы действенно реагировать на выпады зарубежных СМИ. Эта служба должна была, кроме того, снабжать информацией небольшие газеты, которые не имели своих представителей на ежедневных пресс-конференциях в Министерстве пропаганды. Фриче был хорошим репортером, он не отсиживался в Берлине, а постоянно ездил в творческие командировки на фронт, откуда неизменно возвращался с репортажами, которые слушали сотни тысяч и миллионы слушателей. В апреле – сентябре 1942 года он служил на Восточном фронте в составе роты пропаганды при 389-й пехотной дивизии и даже успел принять участие в военных действиях под Сталинградом.
3 ноября 1942 года на место Фриче был назначен Эрих Фишер, а сам он получил значительное повышение, став начальником любимого детища Геббельса – Отдела радиовещания RMfV, причем еще в октябре он получил ранг министериаль-директора – выше были только статс-секретарь и министр. Также он был назначен генеральным уполномоченным по политической организации Великогерманского радио (Generalbevollmächtigter für die politische Organisation des Großdeutschen Rundfunks). Теперь под его началом оказалась вся радиосеть Германии – в условиях неразвитого телевидения радиовещание было в Третьем рейхе самым действенным инструментом нацистской пропаганды, и Геббельс использовал его в полной мере (и, кстати, очень эффективно). В качестве начальника отдела Фриче «формулировал и издавал ежедневные радиопояснения для всех отделений и отделов пропаганды»[119]. В составе отдела Фриче была специальная разведывательная служба, которая осуществляла запись передач зарубежных радиостанций.
Фриче не ограничивался административной работой – он сам постоянно выступал по радио, вел собственную передачу, которая приобрела всегерманскую известность. Она называлась
Американские аналитики в 1944 году указывали, что передачи Фриче имели огромный пропагандистский успех, секрет которого они видели в том, что он был не столько пропагандистом, сколько контрпропагандистом. Он прежде всего стремился действовать на опережение – заранее лишить аргументов пропаганду противника. Выступая на радио, Фриче постоянно цитировал (в ряде случаев тенденциозно) радиопередачи и статьи противника, пытаясь одновременно апеллировать непосредственно к государственным деятелям союзников, создавая у слушателей впечатление честного диалога с врагом – «Никакой другой радиокомментатор не обладал таким талантом запутать слушателя в бесконечной и сложной сети противоречий». Передачи Фриче создавали у немцев впечатление, что они полностью осведомлены о позиции противника, а его умение находить слабые места в пропаганде противника и вопиющих противоречиях в материалах разных комментаторов создавало у населения впечатление (часто довольно близкое к реальности) в некомпетентности и нечистоплотности западных и советских пропагандистов.
При подготовке своих передач Фриче обладал определенной степенью свободы – в рамках общей политики Министерства пропаганды, а вот как начальник отдела радио он жестко контролировался со стороны специального советника по вопросам культуры Карла Церфа. Фриче работал в радиостудии в Берлине до последних часов существования нацистского режима. Его часто вызывали в фюрерюнкер. Уже после самоубийства Гитлера и Геббельса, когда в столице Германии не осталось никакой власти, Фриче написал официальное письмо на имя командующего 1-м Белорусским фронтом маршала Георгия Жукова, в котором говорил о капитуляции, хотя военные были против. 2 мая Фриче вышел на позиции советских войск и объявил, что на данный момент он является старшим правительственным чиновником в Берлине и в этом качестве готов объявить о капитуляции города. После этого Фриче был арестован советскими властями, его привлекли к опознанию трупов Геббельса, его жены и детей. После недолгого пребывания в одном из берлинских подвалов он был самолетом отправлен в Москву. На Лубянке у него – по его воспоминаниям – «вырвали три золотых зуба, поместили в камеру площадью 3 фута и посадили на хлеб и воду». Позже, уже в конце лета 1945 года, Фриче был отправлен в Нюрнберг.
Оказавшийся на скамье подсудимых имперский министр экономики Функ на всех без исключения современников произвел одно впечатление: какая ничтожная личность! Конечно, в этом есть, во-первых, доля предвзятости, а во-вторых, в конце 1945 года Функ действительно находился – как физически, так и психологически – в крайне плохом состоянии. Но в то же время это еще раз показывает: несмотря на высокие посты, занимаемые им, мы вновь имеем дело со статистом, которому если и было место на скамье подсудимых, то отнюдь не в числе «главных военных преступников». Функ, безусловно, был человеком небесталанным, но к 1945 году он превратился в мнительного, подавленного, озабоченного только собственным здоровьем неврастеника.
Вальтер Иммануил Функ (Funk) родился 18 августа 1890 года в Тракенене[120] (Восточная Пруссия) в семье кёнигсбергского предпринимателя: его отец, с одной стороны, занимался строительными подрядами, а с другой – был арендатором приличного поместья. С детства Вальтер проявлял самые разнообразные способности, в т. ч. к музыке, но долго не мог определиться в выборе профессии. В 1908–1912 годах он изучал юриспруденцию, национальную экономию, литературу и музыку в Берлинском и Лейпцигском университетах. В конце концов Функ стал специализироваться на экономической политике и успешно завершил учебу, защитив диссертацию и в 1912 году получив степень доктора права. Разносторонние интересы и поверхностные знания вполне закономерно привели молодого Функа на стезю журналистики. В течение четырех лет после завершения учебы он работал в ведущих экономических изданиях Германии:
1 июля 1916 года Функ занял должность редактора (позже он стал заведующим) отдела торговли влиятельной правоцентристской
Обратим внимание, что Функу в этот момент был всего 31 год, что говорит о его бесспорных талантах. Он также публиковал статьи в многочисленных специализированных журналах, выступал в качестве эксперта по экономическим вопросам и выступал с докладами на международных конгрессах и бизнес-конференциях. Функ постепенно приобрел известность и связи уже не только в Германии, но и в финансовых кругах европейских стран. Его небольшая работа
После того как он оставил в 1930 году пост главного редактора, Функ решил стать независимым консультантом и в этом качестве начал контактировать с ведомством имперского организационного руководителя НСДАП. Весной 1931 года он познакомился с Адольфом Гитлером и, как и многие, сразу же попал под магнетическое влияние фюрера и вступил в НСДАП. На этой встрече Гитлер заверил Функа, что экономическая программа нацистов (она основывалась на несколько завиральных идеях Готфрида Федера и, естественно, вызывала большое сомнение серьезных экономистов) не будет актуальна после прихода Гитлера к власти. Далее Гитлер предложил Функу заняться разработкой экономической политики НСДАП. В мае 1931 года он возглавил Политико-экономическую службу Национал-социалистической партийной корреспонденции (NSK) – пресс-службы НСЛАП. 1 июня 1931 года Функ вступил в НСДАП (билет № 551 712) и в июле стал личным экономическим советником фюрера. Главной его задачей стало использовать свои связи в кругах крупных финансистов и промышленников, чтобы добиться их поддержки НСДАП и получить финансовую помощь. Нельзя сказать, что он добился ошеломляющих успехов и решил все финансовые проблемы партии, но некоторые удачи у него все же были. В 1931–1932 годах, используя старые широкие связи, он выступал в качестве «связного» между Гитлером и руководителями германской промышленности, и являясь экспертом НСДАП по вопросам экономики, мог квалифицированно отвечать на запросы промышленников. Привлек к сотрудничеству Эмиля Кирдорфа, Фрица Тиссена, Альберта Фёглера, Фридриха Флика и др. Все это способствовало привлечению финансовых средств в партию, а также повышало к ней доверие со стороны финансово-экономических кругов.
На выборах 31 июля 1932 года Функ был избран депутатом Рейхстага от НСДАП, но уже в марте 1933-го не баллотировался. С декабря 1932-го по февраль 1933 года он руководил комиссией экономической политики в Имперском руководстве НСДАП. Он же был автором экономических лозунгов НСДАП во время выборов, а также «Экономической программы НСДАП» (2-я половина 1932 года). В 1932-м, при преобразовании Имперского экономического совета в составе Имперского руководства НСДАП, Функ стал в нем 2-м председателем. Одновременно в 1932–1933 годах он был руководителем подкомиссии экономической политики в Центральной политической комиссии НСДАП. Однако обилие постов в Имперском руководстве НСДАП не должно обманывать. Функ был защитником интересов крупной промышленности, а в НСДАП очень были сильны антикапиталистические тенденции, и их разделяло значительное число высшего руководства. Слово Функа в вопросах экономической политики было отнюдь не законом, тот же Готфрид Федер, выступавший с полусоциалистическими лозунгами, имел в этот период гораздо больше влияния. И что характерно – ни в «период борьбы», ни после «захвата власти» Функ никогда не был самостоятельной фигурой, он всегда был на вторых ролях. Подобно Грегору Штрассеру и Герману Герингу, Функа представители крупной промышленности использовали как посредника для передачи пожертвований на нужды партии, но, в отличие от них, Функ большую часть присваивал… В 1932 году Функ и Федер составили компромиссную экономическую программу НСДАП, в которой декларировалась цель построения «немецкого социализма», но при широкой частной предпринимательской инициативе; ранее бывшие в приоритете право на труд и установление высоких налогов на высокие доходы, жесткий контроль над инвестициями и ценами были заменены призывами к снижению налогов и процентных ставок.
При создании Гитлером нового кабинета 30 января 1933 года Функ был назначен пресс-секретарем правительства – должность хотя и важная, но не особо влиятельная, а скорее техническая. Одновременно 13 марта 1933 года он стал младшим статс-секретарем Имперского министерства народного просвещения и пропаганды, а 15 ноября 1933 года еще и вице-президентом Имперской палаты культуры. Вообще пресс-служба занималась связями Имперского правительства со средствами массовой информации (как немецкими, так и зарубежными), предоставляя им материалы о деятельности правительства, готовила и рассылала пресс-релизы, официальные заявления и постановления, а также издавало директивы о том, в каком ключе подавать то или иное мероприятие правительства. Но никакой монополии у Функа не было – параллельно продолжала существовать и активно работать пресс-служба НСДАП, постоянно тянувшая одеяло на себя[121].
На вершину иерархии Третьего рейха Функа вознес конфликт Гитлера и Ялмара Шахта (который в 1945 году оказался «подельником» Функа в Нюрнберге). Функ был выбран в качестве преемника Шахта – эта замена была абсолютно неравноценной, но Гитлеру это и не надо было – ему требовался исполнитель, а не политик. Тем более что в это время значение поста министра экономики было уже не столь велико, как в 1933 году. Большинство важнейших экономических вопросов Третьего рейха к этому времени сосредоточилось в руках Геринга, как генерального уполномоченного по четырехлетнему плану. А Геринг, пока еще постоянно побеждавший в борьбе компетенций, активно поддержал отставку Шахта и лично рекомендовал Гитлеру кандидатуру Функа – ему нужен был во главе Министерства экономики «свой» человек, который не смог бы составить ему конкуренцию. Как бы то ни было, Функ 5 февраля 1938 года с поста пресс-секретаря был перемещен на должность имперского министра экономики и генерального уполномоченного по вопросам военной экономики. 20 января 1939 года Функ стал также президентом Имперского банка (вместо все того же Шахта), а в августе 1939 года – членом Совета по обороне рейха. Но если эти важнейшие посты в руках Шахта были действенным и влиятельным оружием, то неавторитетный и безынициативный Функ очень быстро удовлетворился вспомогательной ролью, в результате чего его министерство превратилось во второстепенное и фактически филиал ведомства Геринга.
В качестве генерального уполномоченного Функ курировал тем не менее работу хозяйственных министерств: экономики, продовольствия и сельского хозяйства, труда и т. д., а также нес ответственность за финансирование обороны Германии в рамках Имперского министерства финансов. Он осуществил меры по окончательному изгнанию евреев из экономики Германии, подписав 12 ноября 1938 года Закон «Об изгнании евреев из экономической жизни Германии». В его министерстве был составлен закон, по которому с 1 января 1939 года евреям запрещалось иметь магазины розничной и оптовой торговли, а также мастерские; 9 августа 1940 года Функ закрыл евреям доступ к их активам в банках и других финансовых учреждениях.
25 июля 1940 года Функ представил свою концепцию экономической реорганизации Европы – т. н. план Функа, содержавший новые принципы денежно-кредитной, торговой и промышленной политики на Европейском экономическом пространстве. Целью экономики «Новой Европы» названо обеспечение «максимальной экономической безопасности» Великогерманского рейха и обеспечение «максимального потребления товаров для увеличения национального благосостояния» немецкого народа.
С должностью президента Имперского банка было связано и одно из самых тяжелых обвинений Функа. Он оказался причастным к т. н. счету Макса Хайлигера. Это был особый депозитный счет, который был открыт в августе 1942 года в Имперском банке на вымышленное имя некого Макса Хайлигера; в действительности принадлежал Главному административно-хозяйственному управлению СС. О подлинных хозяевах счета в банке знали лишь пять человек: собственно Вальтер Функ, директор Эмиль Пуль, главный кассир Кропф, директор Фромкнехт и клерк Томс. На счет из концлагерей и лагерей смерти поступали изъятые у узников ценности: валюта, ценные бумаги, ювелирные украшения, переплавленные в слитки золотые зубные коронки, драгоценные камни, предметы антиквариата. Только из лагерей смерти на счет поступило около 4,5 тысячи слитков золота (каждый весом примерно 14 килограммов). В то же время из-за невысокого профессионализма Функа руководство Имперским банком фактически сосредоточилось в руках его заместителя Эмиля Пуля[122].
Во время войны значение Функа и его министерства упала еще больше. Его покровитель Геринг растерял большинство своих полномочий, а руководство промышленностью фактически было изъято из ведения Минэкономики и перешло к Имперскому министерству военной экономики Альберта Шпеера (другой экономики в Германии уже и не оставалось). 4 февраля 1943 года Функ распорядился закрыть все ремесленные, торговые и предприятия общественного питания, не имеющие отношения к военной экономике. В сентябре 1943 года Шпеер как бы в насмешку ввел Функа в состав находящегося при нем Центрального штаба по планированию.
К этому времени Функ все меньше занимался делами, однако сколотил крупное состояние. По предложению Отто Фишера Имперская группа банков передала Функу в дар загородное поместье стоимостью 300 тысяч рейхсмарок, затем он получил от государства 1,5 миллиона рейхсмарок на покупку и ремонт своей виллы в Берлине-Ванзее. Там были бассейн, бомбоубежище, зал для приемов, столовая с шестью буфетными, 50 стульями и серебряными столовыми приборами на 60 человек, зимний сад с множеством мягкой мебели, со вкусом обставленный музыкальный салон и два винных погреба. В 1943 году Функ получил еще одно пожертвование в 520 тысяч рейхсмарок. Он построил за 400 тысяч рейхсмарок роскошный дом в Берхтесгадене и имел возможность вести спокойную обеспеченную жизнь. Кроме того, современники отмечали, что у него было и еще одно общеизвестное «достоинство» – он мог перепить, не пьянея, практически любого.
Несмотря на все вышесказанное, Гитлер в своем «Политическом завещании» включил Функа в состав будущего кабинета Карла Дёница в качестве все того же министра экономики, однако Дёниц счел за благо от его услуг отказаться. Впрочем, Функ особо на пост и не претендовал. 11 мая 1945 года он был арестован американскими войсками в Рурской области и отправлен в лагерь № 32 в Бад-Мондорфе, откуда вместе с другими отбыл 12 августа в Нюрнберг.
Появление на скамье подсудимых Ялмара Шахта можно рассматривать как пиррову победу СССР. С одной стороны, перед судом предстал один из крупнейших финансистов Германии (и мира), «слуга международного капитала», с другой – его вчистую оправдали, подтвердив, что все принятые им (и германской промышленностью) меры по вооружению Германии были абсолютно законны. То, что будет сделано все, чтобы вывести промышленников и финансистов из-под удара, было ясно и до начала процесса: тем более что союзные нам державы, которых представляли члены трибунала, успешно и взаимовыгодно сотрудничали с Германией в области экономики вплоть до начала Второй мировой войны. А Шахта еще до войны во всем мире печать называла финансовым гением, или, точнее, – чародеем. Сталин вывел Шахта на процесс, рассчитывая, что все подсудимые будут осуждены априори и СССР получит в руки козырную карту в антикапиталистической борьбе. Но как это часто бывало, он ошибся и члену Трибунала от СССР пришлось формулировать «особое мнение».
Ялмар Орас (Гораций) Грили Шахт (Schacht) родился 22 января 1877 года в Тинглеффе, в Северном Шлезвиге[123]. Его отец Вильям Шахт (1845–1928) был вполне преуспевающим, но не очень удачливым и состоятельным торговцем. В 1869 году он эмигрировал в США и получил там американское гражданство, но что-то пошло не так, и в 1876 году он вернулся в Германию. По матери Шахт происходил из дворянской семьи – ее звали баронесса Констанс фон Эггерс (1850–1936). Своими довольно странными именами Шахт обязан предпочтениям родителей: если с Ялмаром все ясно – это датское имя, то выбор отцом двух других довольно странен. Орас Грили (1811–1872) – так звали довольно эксцентричного американского журналиста и политика, которого в 1872 году выдвинули кандидатом в президенты сразу Либерально-республиканская и Демократическая партии, однако во время выборов он впал в безумие и умер сразу после них.
По семейной традиции Ялмару было уготовано заниматься бизнесом. После окончания школы (1895 год), он изучал медицину и германистику в Кильском университете, а с 3-го семестра – политэкономию в Мюнхенском, Берлинском и Лейпцигском университетах, а также в Сорбонне (Париж). Уже во время учебы он проявил недюжинные таланты, причем его специализация была прежде всего финансы и финансовое регулирования (хотя Шахт был разносторонним экономистом). Летом 1898 года он уехал в Киль и завершил там обучение, а в 1900 году после защиты диссертации по теории английского меркантилизма получил степень доктора философии.
В 1900 году Шахт начал трудовую деятельность ассистентом в Центральной службе подготовки коммерческих контрактов (Zentralstelle zur Vorbereitung von Handelsverträgen), а 1901–1903 году управлял делами Союза коммерческих контрактов (Handelsvertrag-Verein). В 1903 году молодой клерк был принят на должность архивариуса в один из ведущих банков Германии –
Во время Первой мировой войны Шахт в 1915 году был призван на службу, но его использовали по специальности, и некоторое время он провел в экономическом управлении Бельгийского генерал-губернаторства, где заведовал банковским отделом и занимался вопросами взыскания контрибуции (он инициировал создание особого банка-эмитента, через который они должны были поступать оккупационной администрации). В 1916 году он вернулся к мирной жизни и стал членом правления, а затем директором и совладельцем частного
После окончания Первой мировой войны в 1919 году Шахт принял участие (в т. ч. деньгами) в создании Германской демократической партии, хотя при этом сам оставался приверженцем монархических взглядов (но он был реалистом и понимал, что реставрация монархии невозможна). В ноябре 1918 года Шахт был одним из соучредителей леволиберальной Немецкой демократической партии (DDP), но в мае 1926 года вышел из партии, поскольку та поддержала экспроприацию имущества германской аристократии. В 1922 году он провел одну из своих блестящих финансовых операций: объединение своего NBfD и
Но Шахту были слишком узки рамки частного бизнеса, его финансовый талант требовал более грандиозного поля деятельности. Тем более что финансовая ситуация в Веймарской республике настоятельно требовала прихода финансового волшебника – в противном случае система обещала рухнуть, погребя под своими обломками нарождающуюся республику. В этой критической ситуации Шахт 12 ноября 1923 года был назначен имперским комиссаром по валютному обращению (Reichswährungskommissar). Предложенный им план финансового оздоровления был осуществлен в 1923 году, и его главной составляющей стало введение 15 ноября т. н. рентной марки (Rentemark). Несмотря на все сомнения скептиков, он сделал невозможное – в кратчайшее время остановил гиперинфляцию[125] и стабилизировал денежное обращение.
22 декабря Шахт вполне закономерно занял пост президента Имперского банка (Reichsbank), одновременно 7 апреля следующего года он возглавил Наблюдательный совет
В феврале – июне 1929 года он возглавил германскую делегацию на конференции экспертов по репарациям в Париже, где осуждался «план Юнга», предусматривавший некоторое снижение репарационных платежей, но при этом увеличивал рассрочку до 59 лет, ставя германскую экономику под контроль США. Главной задачей «плана Юнга» была защита интересов американских компаний, развитие которых тормозилось из-за слишком большой величины выплат и репарационных налогов. Шахт же в интересах германской экономики настаивал на отмене или по крайней мере резком снижении размеров репараций. Однако Великобритания и Франция заранее договорились, что будут настаивать на ежегодных выплатах в размере 2 миллиардов рейхсмарок, на что Шахт предложил снизить сумму до 1,37 миллиарда, да и то при условии возвращения Германии ее колоний. В конце концов берлинское социал-демократическое правительство дало указание Шахту согласиться на условия победителей. Он выполнил приказ, но впоследствии отказался нести какую-либо ответственность за «план Юнга». В октябре 1929 года Шахт принял участие в совещании экспертов по подготовке создания Банка международных расчетов (БМР), через который должна была осуществляться выплата репараций.
После того как правительство в очередной раз отказалось вводить режим жесткой экономии, а также в знак протеста против увеличения ставок по иностранным кредитам Шахт 7 марта 1930 года ушел в отставку. В 1930–1933 годах он занимался управлением своим имением Гюлен (близ Линдова, Бранденбург), которое приобрел у графа Фридриха цу Эйленбурга. Также он состоял главным германским представителем американской финансовой корпорации Дж. Моргана (Шахт вообще имел чрезвычайно тесные связи с заокеанским капиталом, настолько, что даже ходили слухи, что он является чуть ли не «смотрящим», присланным в Германию из США).
Анализируя политический спектр Веймарской республики, Шахт выделил НСДАП – партию, которая могла принять решительные меры к превращению Германии в мощную индустриальную и финансовую мировую державу. Никакие другие силы этого обеспечить бы не смогли. Поэтому Шахт, несмотря на то что оставался монархистом и ему больше импонировали немецкие консерваторы-националисты, решил сделать ставку на нацистов. Он был реалистом и, как показало время, его выбор был вполне обоснован (хотя бы на первом этапе). В декабре 1930 года при посредничестве члена правления
После прихода нацистов к власти 20 февраля 1933 года по инициативе Шахта состоялась известная встреча Гитлера с руководителями германской промышленности. Фюрер выступил с рассказом о будущем направлении его экономической политики, после чего Шахт «пустил шляпу по кругу». По собственному заявлению Шахта, на этой встрече он собрал в поддержку НСДАП 3 миллиона марок. Закономерным итогом всей этой деятельности стало назначение Шахта 17 марта 1933 года – уже во второй раз – президентом Имперского банка. 27 октября декретом правительства был отменен постоянный 40-процентный резервный фонд из золотой и иностранной валюты для обеспечения банкнотов Имперского банка, а в 1934 году Шахт установил полный контроль над всей кредитной системой Германии. 30 июля 1934 года он, не оставляя поста президента Имперского банка, одновременно занял пост имперского министра экономики. Это был поворотный пункт в развитии германской экономики и финансов. Трудно сказать, смогла бы Германия столь быстро провести реформу своей экономики (прежде всего военной), если бы Шахт не получил столь широкие полномочия, но можно констатировать, что Ялмар Шахт провел свои реформы с наименьшими потерями и наибольшей эффективностью. Единственным, о чем можно было жалеть, было то, что такой финансовый гений был поставлен на службу преступному режиму.
В то же время можно утверждать, что Шахт в целом прекрасно понимал, что задачей его деятельности является не просто воссоздание экономического могущества Германии, а создание базы крупной военной промышленности, позволяющей стране иметь сильные вооруженные силы. 30 сентября 1934 года он представил Гитлеру доклад «О ходе работы по экономической мобилизации», в котором в т. ч. отметил, что на его министерство возложена «экономическая подготовка к войне». До объявления Гитлером увеличения вермахта (в марте 1935 года) Шахт проводил финансирование вооружений за счет выпуска новых дензнаков, а также средств, конфискованных у немецких евреев. Создание экономической базы военной промышленности, по мнению Шахта, должно было стать фактором давления на западные страны, заставив их отказаться от грабительских условий Версальского мира. Кроме того, это позволяло обеспечить внешнюю безопасность Германии на фоне постоянно усиливавшегося и активизирующего свои действия на международной арене Советского Союза, не говоря уже о непродуманной и авантюристической политике, проводимой руководством Польши, при полном попустительстве Франции. По оценкам специалистов – которые, впрочем, позже оказались ошибочными, – наиболее сильной армией Европы считалась французская, польская же армия считалась более боеспособной, чем, например, советская. А рейхсвер вообще не принимался в расчет. Фактически рейхсвер образца 1933 года не смог бы противостоять в случае военных действий Войску Польскому.
Одной из блестящих финансовых операций Шахта по обеспечению промышленности вооружений явилась афера – по-другому это назвать сложно – с т. н. векселями МЕФО. Придя в Министерство экономики, Шахт добился того, чтобы занимавшие ключевые позиции в производстве вооружений концерны
Другой блестящей операцией Шахта стала игра на разнице курсов валют в различных землях Германии, причем именно Имперский банк вместе с Министерством экономики (здесь как раз было важно, что оба эти органа, независимость которых и была условием «разделения властей» в области экономики) создали такую ситуацию, что на всей территории страны не существовало единого курса. Это позволяло Шахту получать дополнительные прибыли через операции купли-продажи иностранной валюты, не выходя на международный валютный рынок.
По секретному Закону об обороне от 21 мая 1935 года Шахт был назначен генеральным уполномоченным по военной экономике и ему поручено начать «экономическую подготовку к войне». В целом именно он заложил основы военной промышленности, которая позволила Германии в будущем вести мировую войну. Несмотря на то что в публичных выступлениях Шахт выступал с поддержкой курса Гитлера, он осуждал карательную политику НСДАП, а также отстранение от власти представителей армейской элиты и финансовой аристократии, которые были ему значительно ближе, чем нацисты. Кроме того, в своих планах Шахт не рассматривал возможность мировой войны, т. е. вел подготовку промышленности к войне, рассчитывая, что она никогда не начнется.
Несмотря на то что деятельность Шахта получила на первом этапе поддержку Гитлера, тем не менее уже очень скоро между ними наметился конфликт. Верный своим экономическим принципам, Шахт видел залог будущего благополучия в том, чтобы экономика Германии как можно быстрее интегрировалась в мировую и заняла там ведущие позиции. Но подобное направление политики не предусматривало автаркии, стремление к которой Гитлер провозгласил одним из основополагающих принципов строительства Третьего рейха. Шахт же предлагал исходить из принципов экономической целесообразности, а не из политических лозунгов. Коме всего прочего, он был членом Академии германского права, членом правления Германского колониального общества, а в 1933–1946 годах также сенатором Общества кайзера Вильгельма.
В сентябре 1936 года вышло постановление правительства о назначении Геринга генеральным уполномоченным по четырехлетнему плану. (Четырехлетним он был назван потому, что Гитлер объявил, что в течение четырех лет Германия должна стать абсолютно независимой от зарубежных поставок и быть в состоянии вести войну в условиях враждебного окружения.) Целью этого плана стало как раз достижение той самой автаркии, которой так не хотел заниматься Ялмар Шахт. Он также постоянно высказывал большие сомнения по поводу целесообразности политики автаркии, критиковал неэффективность синтеза бензина из угля, указывал на низкое качество немецкой железной руды и невозможность отказа от экспорта и т. д. Шахт называл автаркию пустой тратой ресурсов.
Постепенно к Герингу начало переходить управление военной и тяжелой промышленностью. Шахт первоначально поддержал назначение Геринга – банкир считал четырехлетний план невыполнимой задачей, но планировал использовать плохо разбиравшегося в экономике и финансах Геринга в качестве марионетки и использовать его авторитет в партийных кругах для проведения собственной политики. Однако Геринг не захотел играл роль чисто представительской фигуры и развернул бурную деятельность, постепенно отрывая у Шахта все новые и новые куски компетенции. 30 января 1937 года Шахт был награжден Золотым партийным значком и стал членом НСДАП (билет № 3 805 230). В подобной ситуации Шахт, мнение которого Гитлер стал откровенно игнорировать, начал требовать отставки, которую Гитлер до поры до времени отклонял.
В августе 1937 года в Оберзальцберге Шахт вновь потребовал отставки. Но Гитлер не хотел отпускать Шахта, причем не по причине его финансовых знаний и умения – Шахт был нужен Гитлеру, чтобы поддерживать реноме своего режима в международных финансовых кругах, где имя Шахта много значило. Шахт был как бы своеобразным Нейратом в экономике. В результате был достигнут компромисс – 5 сентября Шахт ушел в отпуск, а 5 февраля 1938 года был заменен на посту министра экономики и генерального уполномоченного по военной экономике креатурой Геринга и будущим нюрнбергским подсудимым Вальтером Функом. По настоянию Гитлера Шахт остался в составе правительства в качестве имперского министра без портфеля и сохранил пост президента Имперского банка. На этом посту в 1938 году после аншлюса Австрии он руководил конфискацией средств Австрийского национального банка и включением банковской системы Австрии в общегерманскую – операция опять же была проведена быстро и без потерь (в чем, впрочем, сыграло свою роль не только искусство Шахта, но и то, что Австрия совершенно не противилась аншлюсу).
К тому времени Шахт, будучи человеком проницательным и знающим, уже мог вполне точно спрогнозировать будущее развитие Германии – создавая военную промышленность, он надеялся, что именно это станет гарантией от начала новой войны. Теперь он понимал, что все его действия приводят к диаметрально противоположному результату. 7 января 1939 года он направил Гитлеру письмо, в котором указывал на то, что курс, проводимый правительством, приведет к краху финансовой системы Германии и гиперинфляции, и потребовал передачи контроля за финансами в руки Имперского министерства финансов (которое возглавлял не нацист, а консерватор – граф Лутц Шверин фон Крозиг) и Имперского банка. Подобное вмешательство в свою политику Гитлер уже терпеть не мог и поступил совсем не так, как того требовал Шахт: 20 января 1939 года место президента Имперского банка занял все тот же Функ. Шахт же пока сохранил пост имперского министра без портфеля – никаких обязанностей, правда, в этой должности он не получил.
В сентябре 1939 года Шахт резко выступил против планов войны с Польшей и даже пытался оказать давление на командование армией, связавшись с рядом оппозиционно настроенных военных – однако не имевшие аналогов успехи вермахта спутали его планы. После начала войны с СССР он стал еще более критично относиться к режиму – он поддерживал связи с оппозиционерами (которые позже стали заговорщиками) и позволял себе открыто фрондировать – это при том, что он де-юре оставался членом правительства. 30 ноября 1942 года – т. е. еще до катастрофы Сталинграда – Шахт направил Гитлеру резкое письмо с критикой режима, заявив, что Германия проигрывает войну. Сначала Гитлер на письмо особого внимания не обратил, но когда в январе 1943 года капитуляция армии Паулюса еще раз подтвердила выводы Шахта, фюрер пришел в ярость. 21 января он уволил Шахта с поста имперского министра без портфеля со следующей формулировкой: «Ввиду вашего общего отношения к нынешней мужественной борьбе немецкого народа фюрер решил прежде всего сместить вас с поста министра рейха». Одновременно Шахт был исключен из Прусского ландтага, и от него потребовали вернуть Золотой партийный значок.
Позиция Шахта привлекла к нему внимание заговорщиков, и хотя он сам не был участником заговора, его кандидатура рассматривалась на руководящие посты в области экономики и банковского дела в составе будущего правительства Германии. Как известно, покушение на Гитлера провалилось и попытка переворота потерпела полную неудачу. Начавшееся следствие показало, насколько беззаботными были заговорщики – были обнаружены наброски со списками членов кабинета – в них фигурировала фамилия Шахта. Уже 23 июля 1944 года он был арестован по обвинению в том, что имел контакты с заговорщиками. После четырех месяцев пребывания в тюрьме гестапо в Берлине Шахт был отправлен в концлагерь Равенсбрюк, откуда переведен во Флоссенбург, а 8 апреля 1945 года – в Дахау. В конце апреля Шахт вместе с другими высокопоставленными узниками был переправлен в Нидердорф (Южный Тироль), где 30 апреля они были освобождены солдатами 5-й американской армии. Практически сразу же Шахт, оказавшийся в австрийском Пустертале, был – к своему огромному возмущению – арестован. Сначала его поместили в комфортабельном лагере № 32 в Бад-Мондорфе, а 12 августа самолетом отправили в Нюрнберг.
Как наполовину немец, наполовину американец, представитель золотой молодежи оказался на скамье подсудимых самого известного процесса в мировой истории? Но он был также рейхслейтером и гаулейтером нацистской партии, обергруппенфюрером СА, руководителем Гитлерюгенда, человеком, который воспитывал немецкую молодежь в верности Гитлеру и готовил ее к закланию на полях войны. Бальдур фон Ширах был самым молодым подсудимым на Нюрнбергском процессе – к моменту начала процесса ему было всего лишь 38 лет. Рейхслейтером же он стал в 26…
Бальдур Бенедикт фон Ширах (Schirach) родился 9 марта 1907 года в Берлине. Он был младшим из четверых детей из состоятельной респектабельной дворянской семьи, происходящей из Верхнего Лаузица (т. е. они являлись лужицкими сербами, славянами, а не немцами, и их фамилия на лужицком писалась Šěrach[127]) и известной с конца XV века. Дед Бальдура Карл Фридрих фон Ширах переехал в США, где служил офицером в армии и женился на Элизабет Норрис, происходившей из богатой и влиятельной американской семьи. Его отец – Карл фон Ширах (1873–1948) – был ротмистром гвардейского полка прусской армии; после выхода в отставку он в 1909–1918 годах был интендантом Национального театра в Веймаре, а в 1935–1943 годах генерал-интендантом Нассауского земельного театра в Висбадене; кстати, в 1926 году он вступил в НСДАП (билет № 48 505). Мать Бальдура Эмма Мидлтон (1872–1944) также была американкой, сама обладала значительным состоянием и была прямым потомком одного из отцов-основателей США Артура Мидлтона. Один из братьев Бальдура, Альфред Норрис, остался в Америке и стал преуспевающих банкиром на Уолл-стрит.
Дома родители разговаривали исключительно на английском, и Бальдур стал изучать немецкий только в пятилетнем возрасте. Будущий руководитель молодежи Третьего рейха рос в атмосфере театра, музыки и литературы, писал стихи, неплохо играл на скрипке (и даже мечтал о карьере музыканта). Дом Ширахов на Гартенштрассе был одним из центров артистической жизни Веймара. В 1917 году его отправили в элитный закрытый пансион в Бад-Берка (Тюрингия). Семья Ширахов была в целом космополитической, родители совсем не были немецкими националистами, но такова уж была ситуация в Германии 1918 года, когда для всех немцев слово «Германия» значило очень много. Конец войны и отречение кайзера Вильгельма II принесли трагедию и в благополучную, казалось бы, семью фон Ширахов. Старший брат Бальдура Карл (1900–1919), который для младшего всегда был образцом для подражания, всю войну ждал, когда ему исполнится 18 лет, чтобы записаться в армию и стать офицером. Но в ноябре 1918 года мир рухнул. «Я не хочу пережить Германию», – написал Карл в своей предсмертной записке и застрелился. Самоубийство любимого брата потрясло Бальдура – с этого момента он ненавидел Веймарскую республику, которая убила его Карла. Родители выписали оставшегося сына домой, а отец тем временем в знак протеста против новых властей вышел в отставку с поста директора театра – значительное состояние позволяло не думать о средствах к существованию.
Тем временем на улицах Веймара бесчинствовали отряды коммунистов. Им противостояли Добровольческие корпуса из бывших фронтовиков, отстаивавшие правые националистические взгляды. На самом деле, кто больше бесчинствовал, определить сложно – одни стоили других. Но симпатии Шираха были на стороне добровольцев, которые, казалось, несли с собой порядок и избавление от анархии. Коммунистические восстания были потоплены в крови. 11-летний Бальдур фон Ширах вступил в руководимый бывшими офицерами Германский молодежный союз, став «оруженосцем». В марте 1925 года он охранял зал в Веймаре, где выступал лидер НСДАП Адольф Гитлер. Выступление потрясло Шираха, он был представлен Гитлеру и с этого момента принял решение связать свою судьбу с нацистской партией и ее фюрером. Но сначала нужно было окончить гимназию.
Как только Бальдуру исполнилось 18 лет, он подал заявление в НСДАП и 29 августа 1925 года стал полноправным членом партии (получил билет № 17 251), а затем и СА[128]. Во время очередного визита в Веймар Гитлер вновь беседовал с молодым человеком, сказав ему, что такие люди нужны ему в Мюнхене. Поэтому, окончив гимназию, фон Ширах немедленно отправился в Мюнхен и начал слушать лекции в местном университете по истории искусств и германистике. В университете Бальдур сразу же начал активно пропагандировать идеи национал-социализма и организовывать своих сторонников, у молодого студента открылся талант организатора и оратора. Одновременно он стал вхож в штаб-квартиру партии «Коричневый дом», где помогал Рудольфу Гессу разбираться с многочисленными бумагами. Гесс с радостью принял помощь, и вскоре они подружились.
Его бенефисом стала организация выступления Гитлера перед большой группой студентов в центральной пивной Мюнхена
20 июля 1928 года Ширах был назначен руководителем Национал-социалистического германского союза студентов и стал еще имперским руководителем студентов (Reichsstudentenführer) в Имперском руководстве НСДАП. В декабре 1928 года он стал одним из основателей молодежного Боевого союза за германскую культуру. С первых же дней он развернул активную агитацию и пропаганду в университетах, что привело к резкому росту числа сторонников нацистов среди студентов. Все свое время он посвящал Союзу. (В 1928 году получил предложение от своего родственника Альфреда Норриса фон Шираха занять доходный пост в американском банке, но отказался.) Ширах хотел большего – он стремился возглавить все молодежное движение нацистской партии. А для этого ему было необходимо «свалить» фактического создателя и тогдашнего руководителя Гитлерюгенда Курта Пауля Грубера. В 1929 году Ширах начал методичную борьбу с Грубером, а в 1931 году отношения между ними окончательно испортились. Тем более, что после того как его хороший знакомый Верховный руководитель СА Франц Пфеффер фон Саломон был уволен, новый глава СА Эрнст Рём повел широкомасштабное наступление на Гитлерюгенд, стремясь поставить его в полную зависимость от СА. Сил противостоять Рёму у Грубера не было, а у Шираха, имевшего за собой поддержку Гитлера, были. Ширах начал обрабатывать Гитлера, интригуя против Грубера и заявляя «Я создам самую большую молодежную организацию в истории Германии».
Гитлеру всегда нравились амбициозные и энергичные (но в то же время искренне преданные) последователи, и 30 октября 1931 года Ширах был назначен имперским руководителем молодежи НСДАП (Reichsjugendfuhrer der NSDAP), с подчинением ему Гитлерюгенда (который пока еще находился в подчинении Верховного командования СА), Национал-социалистического союза студентов и Национал-социалистического школьного союза. В мае 1932 года Шираху удалось вывести Гитлерюгенд из-под контроля СА, а затем путем интриг – он оказался очень талантливым интриганом – вывести из игры конкурента Адриана фон Ринтельна, который возглавил Гитлерюгенд после отставки Грубера. Влияние Шираха постоянно росло, с каждым массовым шествием молодежи, которые он постоянно устраивал. 31 июля 1932 года он был избран членом Рейхстага по общеимперскому списку (с 1936 года – по 6-му округу от Померании) и стал самым юным депутатом за всю историю германского парламента.
В 1932 году продолжавший по-отечески опекать Шираха Гитлер решил устроить его личную жизнь. На роль супруги фюрер избрал девятнадцатилетнюю дочь своего друга и личного фотографа Генриха Гоффмана Генриетту. Ее Гитлер знал уже 11 лет – ей тогда было лишь восемь – причем не имевший собственных детей фюрер постоянно баловал капризную и взбалмошную девчонку и часто называл ее «дочерью». Перечить фюреру никто не мог, и свадьба состоялась, а Бальдур стал почти что «членом семьи» Гитлера. (Впрочем, брак был не самым удачным, хотя в нем и родилось четверо детей, и закончился в октябре 1950 года разводом – тогда Бальдур фон Ширах еще сидел в тюрьме.)
После прихода нацистов к власти полномочия Шираха, естественно, быстро начали расширяться, для него наступило звездное время. 16 июня 1933 года он получил еще более пышный титул руководителя молодежи Германского рейха (Jugendfuhrer des Deutsches Reiches). Он немедленно воспользовался ситуацией, чтобы установить полный контроль над всем молодежным движением в Германии (что полностью укладывалось в политику НСДАП). Под его руководством были ликвидированы все ненацистские молодежные организации Германии (дольше всех продержались католические), и все их имущество перешло возглавляемому Ширахом Гитлерюгенду. Законом 1 декабря 1936 года было установлено, что «вся немецкая молодежь должна вступить в Гитлерюгенд» (§ 1), «вся немецкая молодежь дома, в школе, в Гитлерюгенде должна обучаться физически, умственно и нравственно в духе национал-социализма, службы народу и народному сообществу» (§ 2). Целью являлось «воспитывать немецкую молодежь в рядах Гитлерюгенда и в школе, и дома физически, морально и нравственно в духе служения народу и на благо его единения».
Параграф 3 закона гласил, что «задачи образования всей немецкой молодежи возлагаются на вождя молодежи НСДАП. В связи с этим он является имперским руководителем молодежи. Он имеет статус высшего руководителя с резиденцией в Берлине и подчиняется непосредственно рейхсканцлеру и фюреру Третьего рейха Адольфу Гитлеру». Одновременно имперский руководитель молодежи получил ранг рейхслейтера в системе Имперского руководства НСДАП и был введен в состав Имперского кабинета. Тем же декретом запрещалась деятельность ненацистских молодежных ассоциаций, Гитлерюгенд объявлялся единственной молодежной организацией Германии и ему передаалось имущество запрещенных организаций.
Бальдур фон Ширах стал одной из наиболее публичных фигур Третьего рейха. Одно его выступление следовало за другим. В кратчайшие сроки ему удалось создать огромную молодежную организацию, охватившую практически всю молодежь Германии; в 1939 году ее численность превысила 7,7 миллиона человек. Было сделано все возможное, чтобы молодые немцы чувствовали в молодежных организациях себя среди своих товарищей и единомышленников. Работа организовывалась неформально: действовали многочисленные спортивные кружки, организовывались походы и выезды за город, проводилась широкомасштабная военная подготовка, введена привлекательная форма, были установлены чины, знаки различия и знаки отличия – все это привлекало молодежь. Ширах выдвинул лозунг «Молодежью должны управлять молодые», в соответствии с которым в руководстве Гитлерюгенда осталось крайне мало людей, перешагнувших рубеж 25 лет. Но все это было лишь антуражем – главным являлось воспитание молодежи Германии в духе преданности Гитлеру и национал-социализму, в духе антисемитизма и расового превосходства. В неокрепших душах молодых немцев Ширах (и Гитлер) нашли прекрасный материал, из которого получались фанатичные борцы за идеалы национал-социализма. «Адольф Гитлер, мы верим тебе. Без тебя мы были бы разобщены. С тобой мы – единый народ. С тобой связаны главные события нашей юности», – заявил Ширах в 1934 году.
В октябре 1936 года Ширах заключил соглашение с рейхсфюрером СС Гиммлером, по которому члены Гитлерюгенда, отвечавшие нужным требованиям, рассматривались как главный источник пополнения СС. 11 августа 1939 года Гитлерюгенд по договоренности с Верховным командованием вермахта (ОКВ) обязался проводить допризывную подготовку молодежи в соответствии с требованиями, установленными в армии. Ширах готовил немецкую молодежь к войне и добился огромных успехов – до самого конца войны вчерашние и нынешние члены Гитлерюгенда не задумываясь шли умирать за фюрера, даже когда для руководителей Германии было ясно, что поражение неминуемо. Однако к середине 1939 года позиции Шираха пошатнулись – во-первых, он был уже староват для лидера молодежного движения (ему перевалило за тридцать), во-вторых, его интеллект, некоторый аристократизм и склонность к роскоши вызывали растущее недовольство в рядах Гитлерюгенда. Это была не партия, где сквозь пальцы смотрели на подобные склонности: молодость более непримирима и склонна к радикальным суждениям. Стали поговаривать о пристрастии Шираха к «девичьим спальням», намекали даже на его гомосексуальные наклонности. Кроме того, подросло молодое, жадное до власти поколение руководителей. Дело шло к полной смене молодежного руководства рейха.
Однако обвинить Бальдура фон Шираха в том, что он, агитируя молодежь на верность фюреру, прятался за их спины, нельзя. Вскоре после начала Второй мировой войны – в декабре 1939 года – он поступил добровольцем в вермахт. Он прошел воинскую подготовку в военном лагере в Берлине-Дёберитце и после окончания курса в апреле 1940 года был направлен на службу в элитный полк «Великая Германия» (заметим – не в СС). В мае – июне 1940 года он в составе 12-й роты своего полка участвовал в тяжелых боях с французскими и британскими войсками в Бельгии и Франции, был произведен в лейтенанты резерва и награжден Железным крестом 2-го класса. Несколько позже (8 сентября 1940 года) он получил приказ о награждении его Штурмовым знаком в бронзе. В июне 1940 года по требованию Гитлера Ширах был отозван из армии. Но вернуться в Гитлерюгенд ему уже было не суждено. В первых числах августа Гитлер произвел ротацию: 7 августа Бальдур фон Ширах был назначен гаулейтером и имперским наместником Вены, а 8 августа его ближайший соратник, начальник штаба и заместитель (и, естественно, первый претендент на его пост) 31-летний Гартман Лаутербахер стал гаулейтером Южного Ганновера – Брауншвейга. Во главе Гитлерюгенда встал 27-летний Артур Аксман, а его начальником штаба стал Гельмут Мёккель. При этом за Ширахом было сохранено звание рейхслейтера (вернее, никто его не отнял) и он также был назначен уполномоченным по инспектированию всех молодежных организаций Германии – но это была не более чем почетная синекура, не имевшая за собой какой-либо реальной власти.
С одной стороны, новое назначение было повышением – пост гаулейтера, подчиненного непосредственно фюреру, тем более в Вене, был очень престижным. Но с другой – Бальдур фон Ширах из деятеля всегерманского масштаба превращался в регионального руководителя. Его рабочие кабинеты размещались в венской императорской резиденции Хофбург, а сам гаулейтер с семьей разместился в роскошной вилле в районе Хоэнварт. Дом был обставлен антикварной мебелью и украшен произведениями искусства, коврами и гобеленами, конфискованными у венских евреев, да и сама вилла ранее принадлежала еврею, бежавшему при аншлюсе Австрии за границу. Какие-то картины Ширах покупал – по личному разрешению Гитлера, – но лишь за ничтожную часть их стоимости: так, за конфискованную у евреев картину Лукаса Кранаха Старшего он заплатил 30 тысяч рейхсмарок, а за картину Питера Брейгеля Младшего – 24 тысячи.
На посту гаулейтера фон Ширах в общем-то ничем себя не зарекомендовал, хотя в 1940 году его назначили также имперским комиссаром обороны XVII военного округа, включавшего в себя территорию гау Вена, Верхний Дунай и Нижний Дунай. Авторитета в высших партийных кругах Ширах так и не заслужил, навсегда оставшись в их представлении молодежным лидером, к которому особенно серьезно относиться не стоило. Начиная с октября 1940 года Гитлер лично поручил Шираху организовать эвакуацию 2,5 миллиона детей из городов Северной и Центральной Германии, которые теперь постоянно подвергались англо-американским бомбардировкам, в специально построенные лагеря на юге Германии и в Австрии. При этом многие родители не хотели отпускать детей в подобные интернаты, а то и в приемные семьи (при живых родителях). Ширах достаточно успешно провел пропагандистскую кампанию и сумел наладить вывоз и размещение детей.
Будучи гаулейтером, Ширах потребовал принятия решительных мер против «асоциальных элементов», к которым также относились и те, кто высказывал критические замечания в адрес нацистского режима. В результате был создан особый комитет, который рассматривал подобные случаи и направлял таковых на принудительное лечение в психиатрические клиники.
Не способствовало росту авторитета Шираха и выдвижение вздорных (хотя и в духе времени) проектов типа выселения из Вены всех славян и превращения ее в «германский город». Он оказался причастным к высылке из Вены оставшихся здесь 185 тысяч евреев в Генерал-губернаторство, хотя в принципе его согласия на это не требовалось. Тем не менее он активно поддержал эти меры и, выступая с речью 14 сентября 1942 года, заявил: «После депортации десятков тысяч людей из этого города в восточные гетто я должен сказать: я рассматриваю это как активный вклад в европейскую культуру». И, конечно же, он ни в коем случае не препятствовал применению подобных мер. Как и всякий гаулейтер, Ширах получал и различные звания и должности: президента Великогерманского общества библиофилов (с 28 сентября 1941), члена сената Германской академии (с 29 июня 1942). Наконец, при очередной реорганизации рейха он, как и все гаулейтеры, 16 ноября 1942 года стал имперским комиссаром обороны своего гау.
Между тем отношения Шираха и Гитлера начали стремительно портиться. Большую роль сыграл скандал, произошедший в Бергхофе 24 июня 1943 года. Тогда Генриетта фон Ширах возмущенно рассказала Гитлеру о депортации евреек, свидетелем которой она стала в Амстердаме. Гитлер пришел в ярость: «Вы сентиментальны… Какое отношение к вам имеют евреи в Голландии? Вы должны научиться ненавидеть…» Тем более что накануне в разговоре с фюрером Бальдур заикнулся о том, что войну необходимо остановить. Теперь Гитлер буквально выгнал Ширахов из зала. Больше их никогда не приглашали в Бергхоф. Припомнили и неосторожные высказывания Бальдура о перемещении оружейных заводов в Вену, о создании автономной Украины и др. Йозеф Геббельс записал в дневнике: «Фрау фон Ширах в особенности ведет себя как глупая индейка… Фюрер не хочет больше знать Шираха. Ширах – слабак, болтун и идиот, когда дело доходит до глубоких политических вопросов. Он скорее выгнал бы его из Вены раньше, чем позже, если бы только у него был преемник».
25 сентября 1944 года Ширах, как и все гаулейтеры, автоматически стал командующим частями фольксштурма в своем гау. Современники отмечали, что он чрезвычайно боялся воздушных налетов и всякий раз, когда начинали реветь сирены воздушной тревоги, прерывал любые совещания и разговоры и стремительно несся в свой подземный «Командный центр гау в Вене» (Gaugefechtsstand Wien). В конце осени 1944 года он отправил своих детей, а затем и жену в замок Аспенштейн, куда вскоре перевез и коллекцию награбленных произведений искусства.
24 февраля 1945 года Гитлер собрал гаулейтеров в Имперской канцелярии (вернее в фюрер-бункере), прибыл сюда и Бальдур фон Ширах. Это была его последняя встреча с фюрером, на которой последний отдал приказ оборонять Вену до последнего человека. Ширах отбыл исполнять приказ. Когда советские войска уже были в венском районе Хюттельдорф, он 4 апреля эвакуировал свой командный пункт из Галлицинберга в Оттакринге, затем 6 апреля, после того как в его бункере под виллой отключили свет, перебрался в Хофбург. 9 апреля, отдав в последний раз приказ «сражаться до последнего», Ширах бежал во Флоридсдорф, где находился штаб II танкового корпуса СС. Еще три недели он служил обычным лейтенантом в качестве офицера связи командующего штаба 6-й танковой армии Зеппа Дитриха при командире корпуса, а 1 мая уехал в Гмунден. После того как пришло известие о самоубийстве Гитлера, он бежал на запад вместе со своим адъютантом Фрицем Висхофером и шофером Францем Рамом. Когда у них кончился бензин, Ширах сорвал погоны, снял военную форму, отпустил усы и превратился в писателя-детективщика Рихарда Фалька.
Пока он скрывался в Тироле и даже некоторое время работал переводчиком при частях американской армии, все считали его погибшим и даже рассказывали – чуть ли не как очевидцы – историю о том, как его повесили «благодарные» жители Вены… 4 июня фон Ширах сдался американским властям и был арестован 103-м отрядом контрразведки. В августе его перевели в американский лагерь в Оберурзеле, где он подписал декларацию о том, что несет ответственность за создание Гитлерюгенда до 1940 года и считает себя ответственным за организацию вплоть до конца войны. 10 сентября Бальдура фон Шираха доставили самолетом в Нюрнберг.
По прошествии лет одной из самых любимых тем ревизионистов всех мастей стало обвинение Международного трибунала в том, что приговоры были «слишком жестокими», что многие из тех, кто получил высшую меру наказания, ее не заслужили. Но совершенно очевидно, что на скамье подсудимых был человек, который абсолютно точно должен был быть приговорен к виселице, но не получил даже пожизненного заключения. Если Фриц Заукель был главным работорговцем и вполне закономерно получил смертный приговор, то Альберт Шпеер был главным рабовладельцем и эксплуататором армии заукелевских рабов. Он полностью отдавал себе отчет, что ему грозит, и сделал все возможное, чтобы этого избежать. И ему это удалось…
Бертольд Конрад Герман Альберт Шпеер (Speer) родился 19 марта 1905 года в Мангейме (Баден) в семье выходца из Вестфалии, владельца архитектурного бюро, работавшего в стиле модерна и неоклассицизма Альберта Фридриха Шпеера (1863–1947) и его супруги Луизы Хоммель. Он был вторым из трех сыновей (его младший брат Эрнст, родившийся в 1906 году, в начале 1943-го пропал без вести под Сталинградом). В 1918 году семья переехала на собственную виллу, построенную по проекту отца, в Гейдельберг. Весной 1922 года Альберт познакомился со своей будущей женой Маргаритой Вебер (1905–1987), дочерью состоятельного ремесленника (у него работало почти 50 рабочих)[129].
На семейном совете было решено, что Альберт продолжит семейную традицию, и в 1923 году он начал изучать архитектуру в Высшем техническом училище в Карлсруэ – более престижное учебное заведение в условиях экономического кризиса Шпееры позволить себе не могли. Но в следующем году ситуация улучшилась и Альберт перевелся в Мюнхенское высшее техническое училище, а осенью 1925-го – в училище в Берлине-Шарлоттенбурге, где его учителем стал знаменитый Генрих Тессенов. По окончании учебы в 1927 году Тессенов пригласил Альберта к себе ассистентом.
Еще во время учебы Шпеер стал сочувствовать национал-социалистам. После войны он утверждал, что его связи с нацистами начались после того, как 4 декабря 1930 года он впервые услышал Гитлера, выступавшего перед берлинскими студентами, профессорами и преподавателями в парке Хазенхайде. Однако он сознательно лгал: уже в апреле 1930 года Шпеер стал членом Национал-социалистического автомобильного корпуса (НСАК, в будущем НСКК). Осенью – до встречи с Гитлером – он получил первый строительный контракт от национал-социалистической организации: заместитель гаулейтера Берлина Карл Ханке поручил переоборудовать виллу в Берлин-Грюневальде в штаб-квартиру партии (причем на общественных началах, т. е. даром). И только 1 января 1931 года он вступил в НСДАП (билет № 474 481), а 1 марта – в СА. В июне 1932 года Шпеер получил от Йозефа Геббельса заказ переоборудовать новую штаб-квартиру гау Берлин на Фосштрассе, 10; его работа привела Геббельса в восторг, однако заказов Шпееру это не обеспечивало, и он вскоре оставил работу у Тессенова и уехал в Мангейм, где открыл архитектурное бюро. Однако и здесь заказов не было, и отец поручил ему управление семейной собственностью.
После прихода нацистов к власти, в 1933 году, Шпееру была поручена Геббельсом (по протекции все того же Ханке) перестройка здания дворца принца Леопольда на Вильгельмштрассе для нужд Имперского министерства народного просвещения и пропаганды (в ходе реконструкции исторический облик здания был фактически утрачен). Также Шпеер составил план декораций для грандиозной манифестации 1 мая 1933 года (День национального труда) на поле в Темпельхофе. Вскоре Геббельс поручил Шпееру реконструкцию своей служебной квартиры на Кёниггретцерштрассе; работа министра удовлетворила, и он предложил Шпеера в качестве архитектора для подготовки съезда нацистской партии в Нюрнберге. Проект Шпеера понравился Гитлеру, фюрер его утвердил и назначил его руководителем строительства при архитекторе Пауле Троосте, которому Гитлер поручил перестройку комплекса зданий Имперской канцелярии. 21 января 1934 года Троост скончался, Шпеер возглавил все работы уже и в качестве официального архитектора и быстро вошел в ближайшее окружение Гитлера.
В 1934–1935 годах Шпеер спроектировал грандиозный комплекс сооружений в зоне партсъездов в Нюрнберге, включая трибуну для партийных митингов (390 метров длиной и 24 метра высотой) – комплекс так и не был закончен, строительство прервала война. Также он спроектировал примерно в том же стиле проект немецкого павильона на Всемирной выставке в Париже в 1937 году, где тот получил Гран-при. Одновременно с 30 января 1934 года Шпеер – начальник отдела «Эстетика труда» в организации «Сила через радость», с 15 ноября 1935 года член Имперского сената культуры. Также он был начальником отдела в Штабе заместителя фюрера и ответственным за организацию массовых манифестаций. С 1935 года Шпеер занимался разработкой проектов перестройки (фактически новому строительству) Новой имперской канцелярии в Берлине. После подготовительных работ по сносу старых зданий в 1937 году начались строительные работы, которые продолжались до начала января 1939-го. Гитлер назвал этот проект «великим венцом немецкой политической империи». В 1938 году специалистов для обеспечения строительства камнем СС построили два концентрационных лагеря (в т. ч. созданный по предложению Шпеера лагерь Нацвейлер специализировался на добыче красного гранита). По распоряжению Шпеера рядом с концлагерем Ораниенбург был построен кирпичный завод, причем Шпеер заявил: «Евреи привыкли делать кирпичи, находясь в египетском плену». Шпеер предоставил СС крупный беспроцентный заем, который должен был возвращаться стройматериалами.
Летом 1936 года лично Гитлер поручил Шпееру разработку планов перестройки Берлина в нацистском духе, и 30 января 1937 года он был назначен на специально для него введенную должность генерального строительного инспектора столицы рейха (Generalbauinspektor für die Reichshauptstadt; GBI), с непосредственным подчинением фюреру. Разработанный в 1938–1939 годах генеральный план реконструкции Берлина предусматривал в качестве основы формирование двух пересекающихся в центре города осей: Запад – Восток и Север – Юг. В месте пересечения размещался гигантский Великий зал (Große Halle), Зал славы (Ruhmeshalle) или Зал народа (Halle des Volkes) – самое большое куполообразное здание в мире (высота 210 метров, вместимость—180 тысяч человек), которое соединялось осью Север – Юг с новым огромным «Южным вокзалом» в Берлине-Шёнеберге.
14 сентября 1938 года на одном из совещаний Шпеер предложил для решения квартирного вопроса в Берлине использовать «принудительное выселение евреев», что означало фактически лишение собственности. Результатом стал выход соответствующего распоряжения, по которому в последующем у евреев в Берлине было реквизировано 15–18 тысяч квартир. Составляемые в ведомстве Шпеера списки выселяемых евреев легли в основу списков берлинских евреев, депортированных в сентябре – октябре 1941 года в Ригу, где они в большинстве случаев были уничтожены.
Став одним из самых близких к Гитлеру человеком, Шпеер постоянно сопровождал его в поездках, а также жил в непосредственной близости от него (в т. ч. в имении Оберзальцберг). Фактически с 1934 года он был автором и руководителем практически всех важнейших строек в германской столице; кроме того, он прославился среди нацистского руководства тем, что умел так поставить дело, что завершал строительство в рекордно короткие, практически невозможные сроки. Осенью 1937 года он получил ранг обербефельслейтер в Имперском руководстве НСДАП, в 1938-м стал прусским государственным советником. 25 августа 1941 года он был избран депутатом Рейхстага от 2-го округа (Западный Берлин), место освободилось после смерти прежнего депутата Германа Крибеля.
После начала войны Шпееру было поручено руководство строительством для военных нужд, для чего в его подчинении создавался штаб строительных работ «Шпеер». Под его началом были созданы отряды быстрого реагирования для строительства дорог или расчистки завалов (вскоре они также стали использоваться для разминирования). Постепенно расширялась и его компетенция в области строительства, в сентябре 1939 года ему были поручены строительство и перестройка объектов военной авиационной промышленности, с сентября 1940 года также строительство объектов ПВО и устранение повреждений, нанесенных во время воздушных налетов. Служба Шпеера выполняла строительные работы для вермахта и СС по системе военных подрядов, что вскоре сделало Шпеера чрезвычайно богатым человеком.
После гибели Фрица Тодта Шпеер был 9 февраля 1942 года назначен имперским министром вооружений и боеприпасов, руководителем «Организации Тодта», генеральным инспектором германских дорог, генеральным инспектором крепостного строительства, а также генеральным инспектором водных и энергоресурсов, с сохранением за ним всех его прежних постов. Кроме того, 1 марта он был назначен уполномоченным по вопросам вооружения в Ведомстве четырехлетнего плана. За короткое время Шпееру удалось реорганизовать и значительно упростить процесс производства вооружений, резко увеличить производительность германской промышленности, мобилизовав ее на производство вооружений. Пользуясь неизменной поддержкой Гитлера, Шпеер сконцентрировал в своих руках руководство практически всей промышленностью Германии. 2 сентября 1943 года его ведомство было переименовано в Имперское министерство вооружений и военного производства с одновременным значительным расширением его компетенции. Фактически Шпеер стал диктатором военной экономики, сведя на нет влияние Имперского министерства экономики, Управления по четырехлетнему плану и др. Была организована система комитетов и комиссий, отвечавших каждый за свой вид вооружений, для распределения сырья создано межведомственное Управление планирования. В то же время заявления Шпеера о взрывном росте производства вооружений были упорно созданным им самим мифом, и в целом темпы роста промышленности в сферах, не контролируемых Шпеером, были практически такими же, что и в его ведомстве.
Созданная им к 1944 году система функционирования военного производства в значительной степени основывалась на использовании подневольного труда иностранных рабочих (прежде всего остарбайтеров, но также и вестарбайтеров), а также военнопленных и заключенных концентрационных лагерей. В августе 1944 года число иностранных рабочих достигло 7,6 миллиона человек, а всего, по ряду оценок, оно составило 13,5 миллиона, при том что за 1939–1945 годы погибло около 490 тысяч иностранных гражданских рабочих (без учета военнопленных и узников концлагерей). Фактически именно ведомство Шпеера субсидировало мероприятия СС по расширению системы концлагерей в целом и отдельных лагерей в частности, так, он выделил на расширение и более активное использование рабочей силы в концлагере Освенцим 13,7 миллиона рейхсмарок.
Шпеер предпринимал неоднократные попытки усилить роль Имперского кабинета за счет партии, но это вызвало как возражения Гитлера, так и крупные разногласия с высшим руководством НСДАП и гаулейтерами. Тем не менее ему удалось добиться запрещения Мартину Борману вмешиваться в кадровую политику министерства. В июле 1943 года Шпеер получил полный контроль над новой программой кораблестроения, летом 1944-го – над производством вооружения для люфтваффе.
Зимой 1943/44 года Шпеер тяжело заболел от переутомления и всю весну не мог исполнять свои обязанности; только 8 мая он вернулся в Берлин и вновь приступил к работе. После покушения на Гитлера 20 июля 1944 года вмешательство партийных органов и СС в действия Шпеера вновь усилилось, причем одновременно отношения между ним и Гитлером стали более прохладными. Этому способствовало то, что были обнаружены документы, в которых участники заговора планировали в случае успеха сохранить Шпеера в составе правительства. Хотя ему удалось оправдаться, но осадок остался. Шпеер действительно ничего не знал и никогда не поддерживал никаких связей с заговорщиками; и если после войны он заявил, что чуть ли не готовил покушение на Гитлера (собираясь пустить газ в фюрер-бункер по системе вентиляции), то это была откровенная ложь.
15 марта 1945 года Шпеер представил Гитлеру доклад, где указал, что «через 4–5 недель произойдет окончательный крах немецкой промышленности», после чего «войну нельзя будет продолжать и военными средствами». Однако 19 марта Гитлер подписал и отправил Шпееру для исполнения приказ, в соответствии с которым «все военные транспортные, коммуникационные, производственные объекты и объекты снабжения, а также материальные ценности на территории рейха, которые противник может каким-либо образом немедленно или в обозримом будущем использовать для продолжения борьбы, должны быть уничтожены». По послевоенным утверждениям Шпеера, он пытался возражать фюреру, а затем фактически саботировал исполнение его приказа. К этому времени авторитет Шпеера у Гитлера окончательно пошатнулся, и стало ясно, что вскоре он будет заменен новым фаворитом фюрера Карлом Отто Зауром, который с конца 1944-го был главным докладчиком у Гитлера по вопросам вооружений. 20 апреля Шпеер вместе с др. представителями руководства Германии прибыл в Берлин на 56-летие Гитлера. Последний раз он приезжал в Берлин 23 апреля, решая свои имущественные дела. В своем «Политическом завещании» Гитлер освободил Шпеера от должности, однако Карл Дёниц это положение проигнорировал, и Шпеер свой пост в правительстве Германии де-юре сохранил, став имперским министром экономики. Шпеер попытался сыграть собственную игру, предложив Дёницу «сложить полномочия» и поручить ему, Шпееру, вести переговоры с союзниками о будущем восстановлении Германии.
23 мая 1945 года Шпеер вместе с другими министрами нового правительства был арестован британскими войсками и отправлен в лагерь № 32 в Бад-Мондорф (Люксембург). Через две недели он был переведен в Версаль, затем в Мангейм и, наконец, в центр допросов в замке Крансберг под Франкфуртом-на-Майне. Отсюда в конце сентября 1945 года Шпеер отправился в Нюрнберг.
Самой одиозной фигурой на скамье подсудимых был Юлиус Штрейхер. Его дремучий антисемитизм и экстравагантное поведение еще во времена Третьего рейха сделали его парией даже в кругах нацистского руководства, не говоря уже о консервативных бюрократах, которые и раньше всячески демонстрировали по отношению к нему свою брезгливость. Его смертный приговор был вполне прогнозируем – он до самой смерти не изменил своим убеждениям, а также был самым известным антисемитом Третьего рейха, постоянно призывавшим к погромам. Честно говоря, когда знакомишься и с его публикациями и заявлениями уже на процессе, трудно отделаться от мысли, что его антисемитизм носил характер навязчивой идеи и имел в своей основе определенные психические (а может быть, и сексуальные) расстройства.
Юлиус Себастьян Штрейхер (Streicher) родился 12 февраля 1885 года в Флейнхаузене, недалеко от Аугсбурга – во Франконии, которая была частью Баварии. Он был девятым ребенком учителя начальной школы Фридриха Штрейхера и по семейной традиции был крещен в римско-католической церкви (в 1938 году Юлиус из церкви вышел). Он неплохо окончил гимназию и с сентября 1901-го по июль 1903 года учился на учительском семинаре в Лауингене. С 1902 года он работал внештатным учителем в различных сельских школах, с мая 1904 года – в Акансе. С сентября 1904 года – учитель-ассистент народной школы в Виггенбахе, с декабря 1906-го по октябрь 1907 года – сверхштатный учитель в Лауингене. В 1907 году Штрейхер успешно сдал экзамен на должность учителя и получил возможность вести самостоятельные занятия. С октября 1907-го по октябрь 1908 года он проходил военную службу вольноопределяющимся в 3-м Баварском пехотном Кронпринца полку в Мюнхене – практически все учителя в Германии проходили такую службу.
Неумение Штрейхера подчиняться приказам и индивидуализм привели к тому, что его исключили со службы (без обычного производства в лейтенанты резерва), причем в личном деле было указано, что ему запрещается вообще служить в германской армии. В октябре 1908 года он приступил к исполнению обязанностей учителя в Миндельхейме, а в следующем году получил должность учителя городской школы в Нюрнберге. Уже в эти годы Штрейхер стал позиционировать себя как радикала и антисемита, причем под свой антисемитизм он постоянно пытался подвести псевдонаучную основу, представлявшую собой мешанину из надерганных из разных источников постулатов и собственных довольно спорных дарвинистских и чисто зоологических теорий. В 1911 году он стал членом леволиберальной (!) Прогрессивной народной партии (FVP). В 1913 году Штрейхер женился на дочери булочника и пивовара из Бамберга Кунигунде Рот, у них родились два сына – Лотар (1915) и Эльмар (1918)[130].
С началом Первой мировой войны Штрейхер 10 августа 1914 года был призван в армию и в чине ефрейтора ушел на фронт. Он служил в 6-м Баварском резервном пехотном полку, затем адъютантом 206-го горного пулеметного батальона. Он принял участие в боях на Западном и Южном фронтах, показал себя храбрым солдатом, пользующимся авторитетом у товарищей. Способности Штрейхера были замечены командованием, и в июле 1917 года он получил звание лейтенанта резерва, после чего переведен в 10-ю самокатную роту. За отвагу Штрейхер был награжден Железным крестом 1-го и 2-го класса – вообще в рядах НСДАП процент кавалеров этой почетной награды был значительно выше, чем в других партиях Веймарской республики.
Сразу же по окончании войны – 24 ноября 1918 года – Штрейхер был демобилизован, но мирная жизнь его уже не привлекала, и он сразу же вступил в ряды Добровольческого корпуса и принял участие в боях с коммунистами. Затем Штрейхер переехал в Нюрнберг и устроился на работу по специальности. Война, выявившая в Штрейхере определенные таланты командира и организатора, кроме того обострила и без того его довольно радикальные взгляды, и он с головой окунулся в политику. Уже в феврале 1919 года Штрейхер вступил в праворадикальный и антисемитский Немецкий народный союз обороны и наступления (Deutschvölkischer Schutz– und Trutzbund), а в января 1920-го – в Немецко-социалистическую партию (Deutsch-Sozialistischen Partei; DSP), основал и возглавил ее ортсгруппу в Нюрнберге. В 1920–1921 годах он входил в Имперское правление DSP, а с июня 1920-го по октябрь 1922 года издавал газету
Очень скоро агрессивная пропаганда Штрейхера принесла ему значительную поддержку националистически настроенных ветеранов войны, и он стал заметной фигурой в Нюрнберге – столице Франконии, – и среди правых националистов его имя получило большую известность. В 1921 году между Штрейхером и руководством НСДАП велись переговоры об объединении, однако требования Штрейхера (и его претензии на лидерство) были очень высоки, и это вызвало еще один кризис в нацистской партии, который Гитлеру удалось преодолеть с большим трудом. При всем этом Штрейхер продолжал – как ни странно – преподавательскую деятельность, и с 1 июля 1922 года он заведовал начальной школой Шаррершуле в Нюрнберге.
8 октября 1922 года Штрейхер перешел вместе со всей своей ортсгруппой в подчинение Гитлера, спровоцировав тяжелый кризис в DSP. В тот же день он вступил в НСДАП и СА, 11 октября из своих сторонников в DSP он создал ортсгруппу в Харсбруке, 20 октября – в Нюрнберге. Одним из немногих живых соратников фюрера Штрейхер удостоился нескольких слов признательности в «Майн Кампф». В 8-й главе 2-й части этой «библии нацизма» Гитлер написал: «Я должен особо подчеркнуть это относительно главного представителя тогдашней Социалистической партии Германии в Нюрнберге, Юлиуса Штрейхера. Конечные цели национал-социалистической партии, с одной стороны, и Социалистической партии Германии – с другой, были одинаковы, и вместе с тем обе эти партии были образованы совершенно независимо одна от другой. Главным вождем СПГ был тогда, как я уже сказал, учитель Юлиус Штрейхер из Нюрнберга. Сначала он свято верил в будущее и в миссию созданного им движения, но как только он увидел, что наша Национал-социалистическая рабочая партия Германии сильнее и быстрее растет, он распустил свою собственную партию и пригласил всех своих сторонников войти в ряды нашей партии и вместе с нами бороться дальше за общие цели. Такие решения даются людям нелегко. Тем больше признательности заслуживает Штрейхер».
16 апреля 1923 года стало днем рождения самого скандального антисемитского издания не только Германии, но, возможно, всего мира. В этот день Штрейхер основал газету
Штрейхер принял активнейшее участие в «Пивном путче» в ноябре 1923 года. Сначала он выступал с митингами по всему Мюнхену, призывая сторонников поддержать Гитлера, а затем присоединился к колонне нацистов. К Одеонсплац Штрейхер шел в первых шеренгах штурмовиков – рядом с Гитлером. При столкновении с полицией, по ряду свидетельств, первый выстрел сделал именно Штрейхер, хотя неоспоримых доказательств до сих пор приведено не было – возможно, этот вывод делается, исходя из его непредсказуемого поведения и хорошо известной склонности к насилию. Как бы то ни было, началась перестрелка и путч был стремительно подавлен. 10 ноября он был арестован, но на следующий день освобожден. После освобождения Штрейхер немедленно начал воссоздание нацистской организации во Франконии (НСДАП и СА после путча были запрещены) под другим названием. Как активный путчист, Штрейхер был наконец 11 декабря 1923 года уволен из учебного ведомства (правда, несколько позже его восстановили на службе). 18 декабря он основал Немецкую рабочую партию (Deutschen Arbeiterpartei; DAP), в июле 1924 года – Союз Шлагетера (Schlageterbund e.V.). С 18 января по 27 февраля 1924 года он находился в предварительном заключении в тюрьме Ландсберга-на-Лехе, где сидел и Гитлер.
Штрейхер был освобожден после выдвижения его кандидатом в ландтаг от DAP. Уже 6 апреля 1924 года он был избран в ландтаг Баварии, а 1 января 1925-го стал городским советником в Нюрнберге. 9 июля 1924 года Штрейхер стал именоваться 1-м президентом Великогерманского народного объединения (Großdeutsche Volksgemeinschaft; GVG) – под этим названием скрывалась воссозданная нацистская организация Северной Баварии, при этом он, вместе с Германом Эссером и Максом Аманном, фактически отстранил от руководства GVG показавшего себя бездарным организатором Альфреда Розенберга. Позже Гитлер высоко отмечал заслуги Штрейхера перед партий: «В деле привлечения рабочих на сторону Движения особые заслуги снискал Юлиус Штрейхер. И ныне ему можно просто поставить в заслугу то, что он завоевал цитадель марксизма – Нюрнберг, население которого – в той степени, в какой оно интересовалось политикой, – состояло только из евреев и рабочих, организованных в СДПГ и КПГ. Тем, что Штрейхер все время упрямо ругал последними словами евреев, ему удалось отделить пролетариев от их вождей-евреев, хотя нюрнбергские рабочие состояли в основном из металлургов, т. е. были в достаточной степени интеллигентными людьми и свято верили в марксизм. И об этих заслугах Штрейхера нужно помнить всегда. Штрейхер также был мастером митинговой тактики, высмеивая и унижая секретаря профсоюза, просто не давая ему говорить и одновременно пытаясь переубедить выступающего в дискуссии простого рабочего»[131].
После воссоздания НСДАП все возглавляемые Штрейхером организации вошли в состав партии, а он сам получил партбилет № 18 и вновь возглавил ортсгруппу в Нюрнберге. Причем – что было очень важным для всей его будущей карьеры – он сразу же совершенно однозначно и как всегда агрессивно выступил на стороне Гитлера, которому после освобождения из тюрьмы предстояла тяжелая борьба за власть с «социалистическим» крылом партии, возглавляемым Грегором Штрассером. «Но в тот день, когда он лежал со мной на мостовой Фельдхеррнхалле, я поклялся, что не брошу его, пока он не бросит меня», – сказал Гитлер о Штрейхере и, кстати, сдержал свое слово: без поддержки Гитлера Штрейхер не смог бы сохранить остатки своего влияния до мая 1945 года. К этому времени Штрейхер все еще продолжал учительствовать. Довольно странно, что его так долго терпели: он, например, требовал, чтобы учащиеся приветствовали его возгласом «Хайль Гитлер». Уволили его только в 1928 году.
2 апреля 1925 года Штрейхер стал гаулейтером Нюрнберга-Фюрта, а 1 марта 1929 года произошло очередное укрупнение – его гау вошло в гау Центральная Франкония (с 1936 года – Франкония), во главе которого встал Штрейхер. Таким образом, его власть значительно возросла, а он стал повсеместно именовать себя «франкенфюрер» – «фюрер Франконии». Несмотря на то, что он активно участвовал в пропагандистских акциях нацистов, главной составляющей его деятельности оставался антисемитизм и разнузданная антисемитская пропаганда – настолько вызывающая, что от нее сторонились даже его соратники по партии. А вот широким слоям населения газета нравилась – ее тираж постоянно рос и со временем достиг 800 тысяч экземпляров. В своих статьях Штрейхер выступал с резкими нападками на евреев, обвиняя их в развращении немецкого народа («сперма еврея – чужеродный белок»), во всевозможном вредительстве и т. д., его газета была переполнена карикатурами и материалами полупорнографического характера. Штрейхер возлагал на евреев ответственность за экономический спад, безработицу и инфляцию, называл их поработителями белой расы и ответственными за 90 % проституции в Германии.
Скандальная репутация Штрейхера привела к тому, что стали широко ходить слухи о его причастности к ряду изнасилований, однако эти легенды распространяла в основном социалистическая пресса, и никаких доказательств этому так никогда и не было представлено. А вот дела по обвинению в клевете против Штрейхера возбуждались с завидной регулярностью. Например, 16 декабря 1925 года он был приговорен земельным судом в Нюрнберге к 2 месяцам тюремного заключения за клевету; с 23 августа по декабрь 1926 года находился в заключении. В мае 1928 года он был по решению Дисциплинарного суда уволен из учебного ведомства (впрочем, с сохранением права на пенсию). В 1932 году Штрейхер был избран депутатом Рейхстага от 26-го округа (Франкония), а в следующем году начал издавать в Нюрнберге партийную газету
После прихода нацистов к власти Штрейхер в 1933 году возглавил Центральную комиссию по противодействию еврейским проискам и бойкотам. Его первой же мерой стало объявление 1 апреля 1933 года Днем национального бойкота евреев. С 4 октября по 17 июля 1934 года он также являлся политическим уполномоченным земельного правительства при правительстве Верхней и Центральной Франконии и ответственным за их управление. Штрейхер был ярким представителем того антисемитского течения в нацистской партии, которое настаивало на принятии решительных мер против евреев, вплоть до их физического уничтожения. В 1937 году он заявил: «Еврей всегда питается кровью других народов, ему всегда необходимы убийства и жертвы. Победа наступит только тогда, когда весь мир будет свободен от евреев». В конце концов эта точка зрения победила более умеренные. В 1934 году он добился демонтажа фонтана Нептуна на Маркеплац, который он назвал «Еврейским фонтаном», сноса главной синагоги Нюрнберга на Ганс-Закс-плац в августе 1938 года и др. Одним из результатов его деятельности стал всегерманский еврейский погром – «Хрустальная ночь» 10 ноября 1938 года. Однако нельзя обвинить в этом только Штрейхера. Да, его вина в разжигании национальной розни велика, но она несоизмерима с ответственностью Геббельса, Гиммлера и многих других практиков, а не теоретиков антиеврейской политики. Правда, своего радикализма Штрейхер не утратил и уже после начала войны выступал с призывами к полному уничтожению еврейского населения на оккупированных территориях.
Поведение Штрейхера, который не останавливался ни перед чем, обвиняя своих политических противников во всех смертных грехах (и, как и раньше, не брезгуя откровенной клеветой), фактически превратило его в персону нон-грата в нацистской партии. Против него объединилась вся верхушка НСДАП. А он продолжал шокировать окружающих своим поведением: с бритым черепом, с хлыстом в руках, он инспектировал свое гау, не останавливаясь и перед личными участием в избиениях. Однажды он посетил Нюрнбергскую тюрьму, где в компании приятелей жестоко избил молодого заключенного. Он беззастенчиво – и абсолютно незаконно – присваивал конфискованную еврейскую собственность (на чем составил вполне приличное состояние). После «Хрустальной ночи» руководство гау заставило евреев отказываться от своей собственности, используя психологическое давление, в результате здания и предприятия должны были быть переданы либо гау, либо лицам, на которых оно укажет (в большинстве случаев компенсационные выплаты составляли менее 10 % от реальной стоимости).
Он стал раздражать даже Гитлера, который официально запретил ему публичные выступления. Каплей, переполнившей чашу терпения, стало заявление Штрейхера, что дочь Геринга Эдда была не его дочерью (самого Геринга Штрейхер назвал импотентом), а была зачата в пробирке. Геринг возмутился, его поддержали все иерархи, и Гитлер уже не стал защищать своего старого товарища. Была создана специальная комиссия, расследовавшая «антипартийное поведение» Штрейхера, и 16 февраля 1940 года Верховный партийный суд признал его «непригодным для руководства» и снял со всех постов (сохранив почетный ранг и привилегии гаулейтера). Однако Геринг все равно не отказал ему в защите, и Штрейхер продолжил будоражить Нюрнбергское общество. Но никакого влияния на политику Третьего рейха у него не осталось – да фактически никогда и не было. Звание обергруппенфюрера СА, которое он получил 9 ноября 1937 года, было за ним сохранено.
В 1940–1945 годах Штрейхер вел благополучную и обеспеченную жизнь, в основном в своем имении Плейкерсхоф, близ Кадольцбурга (Фюрст) – ему был запрещен въезд в Нюрнберг – и продолжал выпускать
Необходимое пояснение: то, что в этой книге после части II идет сразу часть IV – совсем не ошибка. Можно обратить внимание, что в книге отсутствует очень значительная часть – собственно Нюрнбергский процесс, т. е. события, которые происходили во время судебного разбирательства – с 20 ноября 1945-го по 1 октября 1946 года. И, конечно же, именно эта часть – главная и основная, все остальные – вспомогательные, они лишь создают соответствующий фон, дают дополнительную информацию, пусть даже и значительную по объему. Нюрнбергский процесс – событие всемирного масштаба, и писать о нем походя, лишь упоминая основные его вехи, просто невозможно и некорректно. Но, учитывая объем данной книги, становится ясно – надо либо чем-то жертвовать, либо расширять ее до двух-, а то и трехтомника. Именно поэтому в той книге, которую Вы держите в руках, пропущена главная – III – часть. С одной стороны, есть очень достойные исследования, посвященные самому процессу: это и прекрасные книги А. Г. Звягинцева, и работа С. Ю. Началова, и великолепные документальные воспоминания М. Ю. Рагинского, А. И. Полторака, Т. С. Ступниковой, Г. Н. Александрова и др. Имея под рукой эти книги, с моей стороны было бы честнее ограничиться именно вспомогательным материалом и тем самым помочь читателю более свободно ориентироваться в теме. С другой стороны – я тешу себя надеждой, что позже, возможно, все-таки выйдет отдельная книга о том, что происходило на процессе, где я смогу со спокойной совестью опустить всю ту дополнительную информацию, которую включил в эту книгу.
Закончив с этим необходимым отступлением от главной темы, вернемся к обстоятельствам хотя и связанным напрямую с Нюрнбергским процессом, но уже в значительной степени выходящим за его рамки.
1 октября 1946 года Международный военный трибунал в Нюрнберге вынес приговор в отношении 19 подсудимых. Сам по себе приговор – это достаточно объемный текст, в котором трибунал полностью аргументировал свое решение и подробно объяснил свою позицию. Это исторический документ, с которым должен ознакомиться любой, кто хоть немного интересуется этим периодом истории ХХ века. Найти его не представляет никакого труда, и мы, конечно же, не будем приводить его здесь, поскольку это будет только накручиванием объема. Здесь же мы ограничимся лишь констатацией факта[132]:
В соответствии с разделами Обвинительного заключения, по которым признаны виновными подсудимые, и на основании статьи 27 Устава Международный военный трибунал
ПРИГОВОРИЛ:
1) Германа Вильгельма Геринга – к смертной казни через повешение («Трибунал признает подсудимого Геринга виновным по всем четырем разделам Обвинительного заключения»[133]),
2) Рудольфа Гесса – к пожизненному тюремному заключению («Трибунал признает подсудимого Гесса виновным по разделам первому и второму и невиновным по разделам третьему и четвертому Обвинительного заключения»),
3) Иоахима фон Риббентропа – к смертной казни через повешение («Трибунал признает Риббентропа виновным по всем четырем разделам Обвинительного заключения»),
4) Вильгельма Кейтеля – к смертной казни через повешение («Трибунал признает Кейтеля виновным по всем четырем разделам Обвинительного заключения»),
5) Эрнста Кальтенбруннера – к смертной казни через повешение («Трибунал признает Кальтенбруннера невиновным по разделу первому и виновным по разделам третьему и четвертому Обвинительного заключения»),
6) Альфреда Розенберга – к смертной казни через повешение («Трибунал признает Розенберга виновным по всем четырем разделам Обвинительного заключения»),
7) Ганса Франка – к смертной казни через повешение («Трибунал признает Франка невиновным по разделу первому и виновным по разделам третьему и четвертому Обвинительного заключения»),
8) Вильгельма Фрика – к смертной казни через повешение («Трибунал признает Фрика невиновным по разделу первому Обвинительного заключения и виновным по разделам второму, третьему и четвертому»),
9) Юлиуса Штрейхера – к смертной казни через повешение («Трибунал признает Штрейхера невиновным по разделу первому Обвинительного заключения и виновным по разделу второму, третьему и четвертому»),
10) Вальтера Функа – к пожизненному тюремному заключению («Трибунал не признает Функа виновным по первому разделу, но признает его виновным по второму, третьему и четвертому разделам Обвинительного заключения»),
11) Карла Деница – к тюремному заключению сроком на десять лет («Трибунал признает Деница невиновным по разделу первому Обвинительного заключения и виновным по разделам второму и третьему»),
12) Эриха Редера – к пожизненному тюремному заключению («Трибунал признает Редера виновным по разделам первому, второму и третьему Обвинительного заключения»),
13) Бальдура фон Шираха – к тюремному заключению сроком на двадцать лет («Трибунал признает фон Шираха невиновным по разделу первому Обвинительного заключения и виновным по разделу четвертому»),
14) Фрица Заукеля – к смертной казни через повешение («Трибунал признает Заукеля невиновным по разделам первому и второму Обвинительного заключения и виновным по разделам третьему и четвертому»),
15) Альфреда Иодля – к смертной казни через повешение («Трибунал признает Заукеля невиновным по разделам первому и второму Обвинительного заключения и виновным по разделам третьему и четвертому»),
16) Артура Зейсс-Инкварта – к смертной казни через повешение («Трибунал признает Зейсс-Инкварта виновным по разделам второму, третьему и четвертому Обвинительного заключения и невиновным по разделу первому»),
17) Альберта Шпеера – к тюремному заключению сроком на двадцать лет («Трибунал признает Шпеера невиновным по разделам первому и второму и виновным по разделам третьему и четвертому Обвинительного заключения»),
18) Константина фон Нейрата – к тюремному заключению сроком на пятнадцать лет («Трибунал признает фон Нейрата виновным по всем четырем разделам Обвинительного заключения»),
19) Мартина Бормана – к смертной казни через повешение («Трибунал не признает Бормана виновным по первому разделу, но признает его виновным по третьему и четвертому разделам Обвинительного заключения»).
Ходатайства о помиловании могут быть поданы в Контрольный Совет в Германии в течение четырех дней после оглашения приговора через Генерального Секретаря Трибунала.
Три человека – Ялмар Шахт, Франц фон Папен и Ганс Фриче – были оправданы:
«Трибунал признает Шахта невиновным в преступлениях, перечисленных в Обвинительном заключении, и предлагает коменданту суда освободить его из-под стражи после перерыва в заседании Трибунала».
«Трибунал признает фон Папена невиновным в предъявленных ему обвинениях и предлагает коменданту суда освободить его из-под стражи после перерыва в заседании Трибунала».
«Трибунал признает Фриче невиновным в преступлениях, предъявленных ему Обвинительным заключением, и предлагает коменданту суда освободить его из-под стражи после окончания настоящего заседания Трибунала».
В качестве апелляционной инстанции для решения Международного военного трибунала (МВТ) был предусмотрен Союзный контрольный совет, хотя эти его функции четко прописаны не были, а сами члены СКС никакого желания выступать в подобном качестве не имели. Формально суд апелляционной инстанции должен был проверить законность и обоснованность решения МВТ и фактически, пусть и в ускоренном порядке, но вновь рассмотреть все дела. Это, даже без исследования доказательств, парализовало бы деятельность СКС на какое-то достаточно продолжительное время. Не говоря уже о том, что члены СКС от стран-победительниц – это высшие генералы, никакого отношения к юриспруденции не имевшие. В связи с чем СКС с самого начала взял на себя роль не апелляционной инстанции, а некого «верховного существа», т. е. ограничил свои полномочия правом помилования (что является прерогативой главы государства). Исходя из этой позиции, СКС и рассматривал апелляции осужденных, тем боле что устав МВТ в принципе на подобное и намекал: «Контрольный Совет может в любое время смягчить или каким-либо образом изменить приговор, но не может повысить наказание».
В предписанный уставом срок – т. е. в течение 4 суток (со 2 по 5 октября) – большинство осужденных (или это сделали их защитники без консультаций со своими подзащитными – это касается Геринга, Штрейхера, Франка, фон Нейрата и, естественно, осужденного заочно Мартина Бормана) подали стандартные апелляции; в то же время за помилованием обращаться не стали Кальтенбруннер, фон Ширах и Шпеер. (Кроме того, адвокаты подали ходатайства от имени признанных преступными организаций – СС, гестапо, СД, руководящего состава нацистской партии. Их СКС не рассматривал, поскольку объявил, что занимается только помилованиями, а они к организациям применены быть не могут.) Оригинальным был только гросс-адмирал Рэдер, который ходатайствовал о замене пожизненного заключения смертной казнью. Кроме того, приговоренные к смерти военные – рейхсмаршал Геринг, генерал-фельдмаршал Кейтель и генерал-полковник Йодль – в случае, если просьбу о помиловании СКС не удовлетворит, просили заменить казнь через повешение, которую считали постыдной, на почетную казнь через расстрел.
42-е чрезвычайное заседание СКС, посвященное рассмотрению ходатайств приговоренных МВТ, прошло 9 и 10 октября 1946 года в Берлине. Советский Союз представлял главнокомандующий Группой советских оккупационных войск в Германии и главноначальствующий Советской военной администрации в Германии Герой Советского Союза Маршал Советского Союза Владимир Данилович Соколовский, США – и.о. главнокомандующего американскими оккупационными войсками в Германии и военный губернатор Американской зоны оккупации Германии 4-звездный генерал Джозеф Тэггерт Макнерни, Великобританию – главнокомандующий британскими оккупационными войсками в Германии и военный губернатор Британской зоны оккупации маршал авиации Уильям Шолто Дуглас, Францию – главнокомандующий французскими оккупационными войсками в Германии и военный губернатор Французской зоны оккупации Германии генерал армии Пьер Мари Кёниг (он председательствовал на заседании).
Практически все прошения были сразу же и без каких-либо обсуждений отклонены: приговоренные представляли национал-социалистический режим, который был ответствен за чудовищные преступления, в связи с чем никаких причин для проявления милосердия не было. Некую дискуссию вызвал вопрос о замене повешения для военных расстрелом. Французский и американский представители в принципе были готовы согласиться расстрелять Йодля, но отнюдь не Геринга и Кейтеля, а советский и британский представители вообще были против замены; маршал Дуглас, например, получил из Лондона секретную телеграмму о том, что кабинет лейбористов принял решение никаких ходатайств не удовлетворять и никаких изменений в приговоре не допускать. В результате и эти ходатайства отклонили. 13 октября полковник Бёртон Эндрюс сообщил о принятом СКС решении осужденным.
Прежде чем перейти непосредственно к описанию исполнения приговоров Нюрнбергского трибунала, упомянем также принятое МВТ решение относительно признания преступными ряда нацистских организаций.
«Обвинительное заключение требует, чтобы Трибунал признал преступными следующие организации: руководящий состав нацистской партии, гестапо, СД, СС, СА, имперский кабинет, генеральный штаб и верховное командование германских вооруженных сил. […]
Трибунал объявляет преступной в том смысле, как это определено Уставом, группу, состоящую из тех членов политического руководства [руководящий состав нацистской партии], которые занимали посты, перечисленные в предыдущем параграфе, или тех, которые вступали в организацию или оставались в ней, зная о том, что она использовалась для совершения действий, определяемых преступными в соответствии со статьей 6 Устава, либо тех, которые были лично замешаны как члены организации в совершении подобных преступлений[134]. […]
Трибунал признает преступной, согласно Уставу, группу, состоящую из тех членов гестапо и СД, занимавших посты, перечисленные в предыдущем параграфе, которые вступили в организацию или оставались в ней, зная о том, что она использовалась для совершения действий, объявленных преступными в соответствии со статьей 6 Устава, или как члены организации лично принимали участие в совершении подобных преступлений. […]
Трибунал объявляет преступной, согласно определению Устава, группу, состоящую из тех лиц, которые были официально приняты в члены СС и перечислены в предыдущем параграфе[135], которые стали членами этой организации или оставались ее членами, зная, что эта организация используется для совершения действий, определяемых преступными в соответствии со статьей 6 Устава, или тех лиц, которые были лично замешаны как члены организации в совершении подобных преступлений, исключая, однако, тех лиц, которые были призваны в данную организацию государственными органами, причем таким образом, что они не имели права выбора, а также тех лиц, которые не совершали подобных преступлений. […]»
Остальные организации преступными признаны не были: «Трибунал не объявляет СА преступной организацией в том смысле, как это предусмотрено статьей 9 Устава». «В тех случаях, когда для подобных целей используется организация с большим количеством членов, решение Трибунала исключает необходимость вновь ставить вопрос о ее преступном характере на последующих судах над ее членами, обвиняемыми в связи с их членством, в участии в ее преступных целях, и таким образом достигается большая экономия времени и труда. Такого преимущества нет в данном деле небольшой группы, подобной правительственному кабинету». «Трибунал […]не объявляет генеральный штаб и верховное командование преступной организацией».
Отметим, что приведенные Трибуналом аргументы в отказе признать эти организации преступными выглядят несколько натянуто (особенно аргумент, что, мол, организации небольшие и дела в отношении входивших в них людей вполне можно рассмотреть в индивидуальном порядке). В связи с этим особое мнение, заявленное членом МВТ от СССР генерал-майор И. Т. Никитченко, который выразил несогласие с этим решением Трибунала, выглядит вполне закономерным. Тем более, что в «Особом мнении» он свою позицию довольно подробно (и на мой взгляд, достаточно логично) аргументировал. Однако в нашу задачу ни в коем случае не входит обсуждение решений МВТ, которые вступили в законную силу и с тех пор – т. е. с 1946 года – являются исторической реальностью и могут быть пересмотрены только в законном порядке, и очень надеюсь, что подобное никому и никогда даже в голову не придет.
Изначально исполнение приговора в отношении 11 осужденных к повешению (12-й – Борман – к тому времени уже был давно мертв) было назначено через 15 дней после оглашения вердикта (без учета воскресений), в то же время ни осужденные, ни их адвокаты или родственники в известность об этом поставлены не были. На упоминавшемся выше 42-м заседании СКС была установлена конкретная дата казни – 16 октября. Поскольку подобное мероприятие – дело чрезвычайно серьезное, особенно учитывая личность и преступления осужденных, к его подготовке власти подошли со знанием дела. Была создана – естественно, из представителей всех четырех держав-победительниц – специальная комиссия, в которую вошли:
От Великобритании – бригадир Эдмунд Джеймс Патон-Уолш (Paton Walsh; 1897–1985) – выпускник Королевской военной академии в Вулвиче. В 1942–1943 годах он служил заместителем начальника военной полиции (Provost Marshal) 1-й армии в Северной Африке, а в 1944–1947 годах служил в Союзной контрольной комиссии в Германии, в т. ч. в Четырехсторонней комиссии по обнаружению военных преступников. В 1947 году он ушел из армии, получив звание бригадного генерала, и далее служил в тюремном ведомстве и в 1960-х годах руководил тюрьмой Уондсуорт.
От США – бригадный генерал (с 7 января 1945 года) Рой Виктор Рикард (Rickard; 1891–1975), который с августа 1946 года занимал пост начальника военной полиции (Provost Marshal) войск США на Европейском ТВД. С марта 1947 года он занимал такую же должность в Европейском командовании США, где с октября 1947-го по август 1951 года был также начальником подразделения специальных операций.
От Франции – бригадный генерал Поль Морель (Morel).
От СССР – генерал-майор (с 9 июля 1945 года) Павел Михайлович Мальков (1904–1983), член ВКП(б) с мая 1930 года, выпускник Военной академии имени М. В. Фрунзе, в 1943–1944 годах он был офицером для особых поручений при наркоме Л. П. Берии, а в 1944–1945 годах начальником Управления НКВД по Ивановской области. В июне – июле 1945 года он возглавлял оперсектора НКВД в Берлине, а в 1945–1948 годах – Отдел (с апреля 194-го – Управление) внутренних дел Советской военной администрации в Германии и одновременно советскую секцию директората внутренних дел и связи в СКС. По возвращении в СССР Мальков занимал должности заместителя начальника Управления МВД по Челябинской (1948–1951) и Ленинградской (апрель – август 1953) областям, заместителя министра внутренних дел Узбекской ССР (1951–1953) и завершил карьеру заместителем начальника Управления Камышового исправительно-трудового лагеря МВД СССР по оперативной работе (1953–1954). С января 1955 года на пенсии.
В задачи комиссии входил весь комплекс вопросов по организации места проведения казни, его оборудования необходимым инвентарем, разработка и организация собственно ее процедуры, контроль за осуществлением казни и, наконец, проведение операции по утилизации останков. Отметим, что если учитывать чрезвычайно сжатые сроки, то задача перед генералами была поставлена совсем не простая. Первое, с чего начали члены комиссии, – это обратились к Трибуналу с тем, чтобы им выделили в первых рядах почетные и удобные места в зале заседаний во время чтения вердикта. Однако в Трибунале посчитали, что сажать в первые ряды людей, непосредственно занятых организацией казни, это как-то не совсем комильфо; подсудимые и так будут испытывать определенный шок от смертного приговора, даже если они к этому были готовы. В результате членам комиссии в их просьбе отказали – впрочем, места им выделили, но на галерке. Генералы, кстати, «отомстили» обвинению и не позволили его представителям (включая и главных обвинителей) присутствовать при казни…
Поскольку, как мы помним, Нюрнберг находился в Американской зоне оккупации, да и общий порядок во Дворце юстиции и тюрьме осуществлялся американцами, вполне закономерно было решено, что для исполнения приговора, а также для проведения всех предшествующих и последующих мероприятий будет привлечен личный состав Армии США. Возражений это не вызвало, и в Нюрнберг в срочном порядке были доставлены специалисты в этой несколько специфической области. Также исходя из поставленных командованием задач был решен и вопрос утилизации тел: после установления факта смерти их следовало кремировать и затем пепел секретно развеять, чтобы не осталось никакого, даже гипотетического места захоронения, которое могло бы в каком-либо отдаленном будущем стать местом паломничества или чем-то подобным.
Главным палачом, которому предстояло исполнить приговор Суда народов и, как следствие, войти в историю, был назначен мастер-сержант Армии США 35-летний уроженец штата Канзас Джон К. Вудс, а его помощником – 28-летний военный полицейский Джозеф Мальта. Поскольку они сыграли в судьбе приговоренных важную роль, остановимся на них немного подробнее.
Джон Кларенс Вудс (Woods) родился 5 июня 1911 года в самом крупном городе своего штата – Уичито. В декабре 1929 года поступил в ВМФ, откуда вскоре дезертировал. Через полгода его нашли, арестовали и даже судили, но в апреле 1930-го его осмотрели психиатры, поставили диагноз «конституционная психопатическая неполноценность без психоза», признали негодным к службе и освободили. На гражданке Вудс работал где придется, чаще разнорабочим на стройке или продавцом в магазине и ничем себя не зарекомендовал. В 1943 году его призвали рядовым в 37-й инженерный батальон. После высадки в Нормандии Вудс, узнав, что военная полиция ищет добровольцев для исполнения смертных приговоров, заявил, что долгие годы работал палачом в тюрьме Сан-Антонио (Техас) и в Оклахоме. Документов он никаких не представил, да и проверять его, как позже выяснилось, откровенное вранье никто не стал, и не имевший никакого опыта заплечных дел мастера Вудс был назначен штатным палачом военной полиции и затем – главным палачом 3-й армии. В 1944–1946 годах, состоя при Парижском дисциплинарном учебном центре, Вудс повесил 34 американских военнослужащих, осужденных военными трибуналами (еще 11 он повесил неудачно). Кроме того, он был известен тем, что для своих «клиентов» вязал особую петлю – целых 13 узлов.
После Нюрнберга Вудс продолжал свою многообещающую карьеру. Он съездил в Токио, где 23 декабря 1948 года во дворе тюрьмы Сугамо повесил 6 японских генералов и одного дипломата, приговоренных Токийским международным трибуналом к смертной казни. Вернувшись в США, где его приветствовали как национального героя, Вудс продолжил заниматься любимой работой, к которой относился философски: «Я повесил этих десять нацистов… и горжусь этим… Я не нервничал… Человеку в этом деле нельзя позволить себе иметь нервы… Я смотрю на эту работу так, что кто-то должен это делать. Я попал в это совершенно случайно, много лет назад в Штатах». О нем писали газеты, его приглашали на радио и телевидение, и Вудс никогда никому не отказывал. Он скончался 21 июля 1950 года от удара током, что сразу же привело к рождению конспирологической версии: мол, Вудс построил электрический стул и погиб во время его испытания. Зачем электрический стул сержанту 7-й инженерной бригады, дислоцированной на атолле Эниветок на Маршалловых островах, конспирологи не объясняют. Скорее всего, он просто чинил инженерное осветительное оборудование и не соблюдал правила безопасности… Ему было 39 лет. С 1946 года он повесил еще 45 военных преступников в Рейнбахе, Брехзале, Ландсберге и Нюрнберге. Всего выходит 79 человек[136].
Помощник Вудса Джозеф Мальта (Malta) родился 27 ноября 1918 года в Ревере (штат Массачусетс) и был младшим из 21 ребенка бедной семьи эмигрантов с Сицилии. До призыва в Армию США в 1945 году он работал шлифовщиком полов. С 1945 году Мальта служил в военной полиции обычным патрульным в Германии, и когда в 1946-м узнал, что ищут помощника палача, то сам вызвался на эту работу. Как оказалось, после Нюрнбергского процесса его работа в Германии была очень даже востребованной, а когда Вудса перевели в другое место, он в ноябре – декабре 1946 года являлся главным палачом Армии США в Германии, где в итоге повесил порядка 60 нацистских военных преступников. «Они были виновны. Я не испытывал к этим людям абсолютно никаких чувств, кроме ненависти. Ничего другого! Если бы они мне позволили, я мог бы задушить их руками на месте и сломать им шеи», – вспоминал он через полвека свою работу в Нюрнберге. В 1947 году он уволился из армии и вернулся в родной город к своей прежней работе. Он умер 6 января 1999 года в возрасте 80 лет, проведя последние несколько лет в доме престарелых в Нью-Йорке.
В качестве места проведения казни был довольно быстро выбран тюремный спортивный зал: во-первых, он находился здесь же, в отдельном здании во дворе, но неподалеку от Восточного флигеля, т. е. вести осужденных далеко не надо было, во-вторых, там, как и вообще в спортзалах, были высокие потолки и, следовательно, спокойно могли разместиться довольно высокие эшафот и виселицы, наконец, в-третьих, пространство было пустым и нужно было только завезти и смонтировать оборудование – для этого было достаточно нескольких дней. С фактором времени приходилось считаться – все делалось в крайне сжатые сроки. Зал был не очень большим помещением, вход в которое находился примерно в 70 метрах от двери, ведущей в тюремный блок, где содержались осужденные. Как докладывал прокурору Джексону его сотрудник Уитни Харрис: «Секрет того, что это здание, которое служило рабочим помещением для защитников, обрабатывавших тысячи письменных показаний, представленных организациям [защиты обвиняемых], и которое использовалось для баскетбольного матча только в предыдущую субботу [12 октября], должно было стать залом для казней, заключался в том, что его хранили настолько хорошо, что только два сотрудника службы безопасности знали об этом во вторник [15 октября] днем».
Изначально было принято решение, что повешение будет осуществляться методом долгой петли. Считалось, что этот способ казни менее мучителен, поскольку в этом случае петля должна была мгновенно ломать позвонки и исключить вероятность долгого удушения – все делалось из гуманных соображений, но оказалось наоборот… Если при стандартном способе повешения из-под ног смертника палач выбивал табурет, то при «долгой петле» под ногами смертника открывался особый люк, куда тот и проваливался. В спортзале были установлены три виселицы – две рабочие и одна запасная (на случай, если одна из рабочих выйдет почему-либо из строя). Использовать попеременно две виселицы было решено, чтобы не затягивать мероприятие: сначала вешали на одной, пока с нее снимали труп повешенного, на второй уже готовили к экзекуции следующего. Мальта вспоминал (впрочем, через полвека и не факт, что память его не подвела): «Виселицу построили заключенные. Раньше мы ходили из тюрьмы в тюрьму, чтобы найти людей, которые что-то знали об этом ремесле. А в тюрьме Ландсберг мы нашли лучших: в мастерской работали лучшие в мире плотники. Среди них парень, который отбывал пожизненное заключение за убийство, и мы сделали его начальником. Действительно отличный плотник».
Черные виселицы размещались на высоких, более двух с половиной метров, темно-зеленых эшафотах, на которые вели 13 ступеней. Основание эшафота было закрыто брезентом, чтобы зрители не могли видеть тела повешенных – их снимали под эшафотом. Под каждой виселицей размещался специальный люк с двумя створками; когда палач нажимал на рычаг, створки открывались вниз и смертник падал в открывшееся отверстие на глубину 2 метра 65 см. Рядом с виселицами лежали черные мешки, которые предполагалось надевать на голову смертников, а также холщовые мешки. Правый угол спортзала отгородили от зрителей тем же брезентом: там должны были складываться тела повешенных.
Веревки (вернее, тонкие канаты) для казни традиционно изготовлялись из манильской пеньки и были очень прочными: перед мероприятием они были проверены с помощью подвешивания к ним чугунных грузов, и проверяющие удостоверились, что веревки спокойно выдерживают груз до 200 килограммов – что было больше, чем вес любого из приговоренных, и, следовательно, обрыва можно было не опасаться.
Казалось бы, подготовка казни учитывала все возможные нюансы и какие-либо случайности исключались. Однако, позже – уже во время собственно мероприятия – выяснилось, что Джон Вудс очень плохо организовал казнь. Он доказал, что был самозванцем и непрофессионалом, а с опытом организации у него были большие проблемы. Сказалась ведомственная бюрократия – можно было выписать штатного палача из Лондона, но американцы желали контролировать все сами. В результате люки под виселицами оказались слишком узкими, и многие из приговоренных, падая в них с веревкой на шее, бились о края люка – поэтому на фотографиях трупов, сделанных после казни, можно увидеть, что на телах (и головах) присутствует кровь, чего не должно быть при повешении. Также Вудс плохо рассчитал длину веревки и глубину пространства под люком, в результате, вместо того чтобы скончаться мгновенно от перелома шейных позвонков, осужденные умирали от удушья (Риббентроп, например, промучился 15 минут).
После оглашения приговора заключенным запретили посещать часовню, капелланы навещали их в камерах. Самим приговоренным к смертной казни решением СКС было предоставлено право последней встречи с родственниками – в период с 6 по 12 октября в течение одного часа. До этого до полудня 5 октября им разрешалось переговорить с адвокатами на предмет написать завещание, распорядиться имуществом и т. д.
К вечеру 15 октября все было готово к проведению казни, но тут произошел чрезвычайно досадный для тюремных властей эксцесс. Да что там досадный, просто настоящий скандал, поставивший под сомнение компетентность американской охраны в целом и полковника Эндрюса в частности. (Забегая вперед отметим, что, если учитывать опыт работы надзирателей в тюрьме Шпандау, то можно утверждать, что подобного при наличии советской охраны никогда бы не произошло.) Как говорят – не факт, что это правда, но легенда красивая – план мероприятия предполагал, что первым на эшафот поднимется «наци № 2» и «подсудимый № 1», рейхсмаршал Великогерманского рейха Герман Геринг, который так много крови попортил обвинению во время слушаний на Нюрнбергском процессе.
Дата и время казни были большим секретом американцев, и ни осужденных, ни их адвокатов или родственников никто не информировал. Однако, судя по всему, утечка все же произошла, и тот же Геринг каким-то образом узнал о планах союзников, в противном случае следует признать, что он обладал совершенно выдающейся интуицией и мог просчитывать грядущие события – это, конечно, выглядит несколько фантастично, но все же возможно… В тот вечер накануне казни он совершенно неожиданно обратился к тюремному капеллану Генри Гереке[137] с просьбой об отпущении грехов. «На всякий случай», – как он обосновал свою просьбу. Гереке переговорил с Герингом, однако, как он позже заявил, не нашел каких-либо перемен в его взглядах и не обнаружил ничего напоминающего покаяния или раскаяния в содеянном, а также желания исповедоваться. После этого пастор объявил, что «не станет потворствовать желанию тех, кто ни во что не верит», и в отпущении грехов и причастии бывшему рейхсмаршалу отказал. Позже он вспоминал: «Он [Геринг] выглядел хуже, чем обычно. Стал критиковать метод казни и назвал его наиболее позорным для себя, учитывая свое прежнее положение».
Как уже упоминалось, режим охраны в Нюрнбергской тюрьме был чрезвычайно строгим, а после оглашения приговора он был еще более ужесточен: полковник Эндрюс – как выяснилось, не совсем без оснований – считал, что в этой безвыходной ситуации кто-то из его подопечных может попытаться пойти по стопам Роберта Лея. Для начальника тюрьмы это было бы катастрофой и признанием его полной некомпетентности. Поэтому, когда Гереке ушел из камеры № 5, туда вошел лейтенант тюремной охраны Джон Уэтс, провел осмотр и обыск камеры, после чего доложил начальству, что ничего запрещенного не обнаружил.
Где-то в районе 21.30 обитателя камеры № 5 навестил тюремный врач доктор Людвиг Пфлюкер[138]. Конечно, доктору никакого доверия не было, и поэтому его сопровождал – как и было положено по инструкции – офицер тюремной охраны, в данном случае лейтенант Артур Маклинден. За те месяцы, что лейтенант провел в Германии, он, как всякий уважающий себя англосакс, не удосужился хоть немного изучить немецкий, поэтому ничего не понял из того, что говорили между собой доктор и осужденный. На самом деле слова Пфлюкера могли бы и насторожить – он сказал Герингу: «Ночь иногда может быть очень короткой». Это были не его проблемы – он охранник: он лишь проконтролировал, что после обмена репликами доктор выдал Герингу пилюлю со снотворным (на самом деле Пфлюкер дал ему плацебо – пустышку, просто соду, чтобы сон подсудимого не был слишком крепким), которую тот в его присутствии и принял. Как позже выяснилось: доктор и Маклинден были последними, кто входил в камеру № 5 и видел Германа Геринга живым.
Вскоре после ухода посетителей охранник Бингхэм через откидное камерное окошко проконтролировал ситуацию: «Когда я заглянул в камеру, я увидел, что Геринг лежит в постели на спине, в сапогах, брюках и куртке и держит книгу. Он лежал неподвижно около 15 минут, затем начал беспокойно двигать руками, подносил правую руку ко лбу, растирая его». Все было в норме – руки заключенного были на виду, как того и требовал заведенный полковником Эндрюсом порядок.
Примерно в 22.45, т. е. за полтора часа до мероприятия, тюремный охранник обнаружил, что с обитателем камеры № 5 что-то не так. Уже упоминавшийся Уитни Харрис писал: «Охранник заметил, что Геринг дернулся. Он позвал капрала охраны, и они ворвались в камеру. Они видели, как Геринг корчился в агонии. Когда прибыл врач, предсмертный хрип застрял у него в горле». Это – описание стороннего, хотя и хорошо информированного человека и не очевидца. Наверное, все же стоит обратиться к первоисточнику. В 22.30 15 октября рядового Бингхэма на посту к двери камеры № 5 сменил рядовой 26-го пехотного полка Гарольд Джонсон. Позже его, естественно, подробно допросили, и он дал следующие показания:
«Я заступил на дежурство как караульный второй смены у камеры Геринга в 22:30. В это время он лежал на своей койке, на спине с вытянутыми вдоль туловища руками поверх одеяла. Он оставался в таком положении без движений минут пять. Потом он поднял руку со сжатым кулаком, как будто закрывая глаза от света, затем опять положил ее сбоку поверх одеяла. Так он лежал совершенно неподвижно примерно до 22:40, когда сложил руки на груди, переплетя пальцы, и повернул голову к стене. Он лежал так минуты две-три, а потом опять вытянул руки по бокам. Было ровно 22:44, так как я посмотрел в этот момент на часы. Примерно через две-три минуты он как будто оцепенел и с его губ сорвался сдавленный вздох… [В этот момент, как и было положено по инструкции, Джонсон вызвал разводящего сержанта. –
Геринг без признаков жизни лежал на кровати, правая рука безвольно свешивалась к полу. Генри Гереке поднял и прощупал пульс. Его не было. Геринг был мертв. Прибывший чуть позже врач обнаружил во рту у него осколки стекла и затем констатировал смерть от отравления цианистым калием: Геринг покончил с собой, раскусив ампулу с ядом. (Еще до падения Третьего рейха Гитлер распорядился изготовить значительное количество ампул из тонкого стекла с цианистым калием, заключенных в латунную гильзу – чтобы предотвратить повреждение ампул. Их он раздавал своим сподвижникам, чтобы они имели возможность покончить с собой в случае угрозы оказаться в плену.) На столике в камере лежал небольшой конверт, подписанный
Главным было его послание СКС, которое гласило:
«Союзному Контрольному Совету! Я бы, не задумываясь, позволил себя расстрелять! Но повесить германского рейхсмаршала невозможно! Я не могу этого допустить ради Германии. Более того, у меня нет морального права подвергнуться наказанию, назначенному моими врагами. Поэтому я выбираю ту же смерть, что и великий Ганнибал.
Герман Геринг.
Мне было ясно с самого начала, что мне будет объявлен смертный приговор, поскольку я всегда рассматривал этот суд как исключительно политическую акцию победителей. Но я хотел пронаблюдать весь этот процесс целиком, ради блага моего народа, и я, по крайней мере, не ожидал, что мне будет отказано в смерти солдата. Перед Богом, моей страной и моей совестью я считаю себя свободным от обвинений, предъявленных мне вражеским трибуналом».
С церковью у Геринга были достаточно сложные отношения, судя по всему, он так до конца и не сделал свой выбор: христианин он или атеист – и на всякий случай решил все же заручиться «поддержкой» пастора. Он написал Генри Гереке:
«Дорогой пастор Гереке! Простите меня, но мне пришлось сделать это по политическим причинам. Я долго молился моему богу и чувствую, что поступаю правильно (расстрелять меня я бы им позволил). Пожалуйста, утешьте мою жену и передайте ей, что это не было всего лишь обычным самоубийством и что она может быть спокойна по поводу того, что бог не лишит меня за это своей великой милости.
Да защитит господь моих любимых и близких!
Да пребудет с вами, дорогой пастор, благословение божие во веки вечные.
Ваш Герман Геринг».
Самоубийство Геринга организаторы решили сохранить в секрете, и в нескольких газетах (например, в
Как Геринг сумел достать ампулу с ядом, до сих пор точно не известно. Сам он в предсмертном письме, адресованном полковнику Бёртону Эндрюсу, утверждал, что все время процесса носил ее при себе. Отметим, что это письмо выглядит несколько издевательски, тем более что Геринг не переносил Эндрюса, который широко применял всевозможные способы давления на подсудимых вне судебного процесса, запрещал им общаться, тасовал соседей по столу во время трапезы и вообще делал все возможное, чтобы подсудимые чувствовали себя как можно неуютнее – если о подобном вообще можно говорить в отношении тюремного заключения. В свое время Эндрюс попытался заставить Геринга убирать свою камеру, и тот так возмутился, что у него случился сердечный приступ, после чего полковнику пришлось выделить для уборки камеры № 5 особого служителя. В письме отсутствует персональное обращение и стандартная форма вежливости, притом что Геринг, будучи человеком образованным и хорошо воспитанным, никогда об этом не забывал. Вот этот текст:
«Коменданту.
Капсула с ядом была при мне все время, с самого первого дня заключения меня под стражу. Когда меня доставили в Мондорф, у меня было три таких капсулы. Первую из них я специально спрятал в своей одежде таким образом, чтобы ее обнаружили при обыске. Вторую я прятал под коробкой с одеждой, когда раздевался перед сном, и забирал ее обратно, когда снова одевался утром. Я маскировал ее настолько хорошо и в Мондорфе и здесь, в нюрнбергской камере, что, несмотря на частые и очень тщательные обыски, обнаружить ее так и не удалось. Во время судебных заседаний капсула все время была при мне, спрятанной в моих высоких ботинках для верховой езды.
Третья капсула до сих пор находится в моем маленьком чемоданчике для туалетных принадлежностей – в круглой банке с кремом для кожи (спрятана в самом креме). Если бы мне это понадобилось, то я дважды мог забрать ее оттуда еще в Мондорфе. Прошу не наказывать никого из проводивших обыски, поскольку найти ампулу было практически невозможно, разве что по чистой случайности.
P.S. Д-р Гилберт сообщил мне, что Контрольный совет отказал мне в замене этой казни расстрелом!»
Подобные заявления Геринга чрезвычайно сомнительны. Для подсудимых Нюрнбергского процесса в тюрьме были установлены чрезвычайно строгие правила, обыск проводился минимум один раз в день, в ряде случаев – чаще. И если в ходе одного обыска еще можно было что-либо пропустить, то на следующий день этот просчет неизбежно был бы ликвидирован. Обыскивались и вещи заключенных, поэтому спрятать там что-либо было проблематично. Таким образом, Геринга и его вещи за время пребывания в Нюрнберге обыскивали примерно 350–400 раз!
Конечно же, самоубийство Геринга в целом и получение им яда практически сразу стали благодатной почвой для всевозможных конспирологических версий и измышлений. Их существует довольно много, в большинстве своем они совершенно дикие и явно фантастические, вроде того, что Геринг даже не отравился, а был введен в кому американцами с помощью некоего препарата, а потом просто случайно не выжил… Кратко приведем основные версии, сразу оговорившись, что все они не имеют никаких доказательств и, скорее всего, являются плодом фантазии:
– австриец Петер Мартин Блейбтрой (Bleibtreu), один из журналистов, аккредитованных на Нюрнбергском процессе, утверждал, что передал Герингу яд, прикрепив капсулу жевательной резинкой не то к подлокотнику, не то к ограждению (в принципе это нереально: до заседания в зал обычно никого не пускали);
– якобы обергруппенфюрер СС Эрих фон дем Бах, также содержавшийся в Нюрнбергской тюрьме, встретившись в тюремном коридоре с Герингом, быстро сунул ему в руку капсулу с цианидом, спрятанную в кусочке мыла (откуда у самого фон дем Баха ампула и почему у него ее не нашли, он комментировать не стал);
– якобы Геринг прятал яд… далее следуют варианты: под сиденьем унитаза, под золотой коронкой зуба, в пупке, под зачесанными назад волосами, в складках обвисшей кожи, в анальном отверстии и т. д., и т. п. (и прошел 350 обысков!);
– яд Герингу передал лейтенант Армии США Джек Уиллис, ведавший складом личных вещей заключенных в Нюрнбергской тюрьме; у него после процесса обнаружили несколько ценных предметов, принадлежавших Герингу, – часы, золотая ручка и т. д., и высказывалась версия, что это была плата за яд или за то, что он позволил Герингу взять яд из своих вещей (с другой стороны, Геринг очень часто дарил какие-то свои ценные вещи – у него их было много – тюремщикам, стараясь расположить их к себе);
– помощник главного обвинителя от СССР Марк Рагинский считал, что капсулу с ядом передала Герингу на свидании его жена Эмма – изо рта в рот, при прощальном поцелуе (версия также чрезвычайно уязвимая, кроме того, Эмми Зонненман была не столь решительным человеком и не стала бы носить во рту полдня ампулу со смертельным ядом).
Все версии имели примерно одинаковую вероятность, причем она была довольно мала, и историки долго не могли определиться с приоритетами. Пока, наконец, в феврале 2005 года не была озвучена еще одна версия, которая оказалась наиболее правдоподобной из всех – хотя, конечно же, на 100 % утверждать, что именно она имела место, тоже нельзя.
Сенсация появилась в
После самоубийства следователи подробно опрашивали тех солдат, что служили непосредственно в тюрьме, а тех, что стояли в зале, особо не трясли, и к Стиверсу каких-либо претензий не было. Он, естественно, никому не стал об этом рассказывать и всю жизнь боялся, что будет привлечен к ответственности, но при этом был убежден, что именно он передал Герингу цианид. Дать интервью его уговорила дочь, которая объяснила ему, что срок давности давно прошел и старику ничего не грозит. Что было на самом деле, мы, скорее всего, никогда не узнаем, но версия Стиверса кажется наиболее правдоподобной.
Несмотря на активное противодействие британской стороны, все же было решено, что на мероприятие будут допущены журналисты (их доставили в 20.00 15 октября) – правда, не все желающие, а только по два человека от каждой из четырех союзных держав[140] (остальным – а их набралось около сотни – было предложено ждать развития событий в зале для прессы в здании Дворца юстиции). Эти 8 журналистов были единственными «независимыми свидетелями», присутствовавшими на мероприятии. «Свидетелями» достаточно условными: как мы уже писали, эшафот был закрыт брезентом и, следовательно, зрители сам момент смерти приговоренных увидеть не могли, а только момент их падения в открытый люк.
Всего на мероприятие были допущены 42 человека. Кроме 8 журналистов, это были официальный фотограф, который должен был зафиксировать на камеру тела казненных, переводчики, врачи, военные представители Союзных держав, офицеры охраны, палач и его помощник, медицинские эксперты, оба священника (оба в звании капитана) – лютеранский пастор Генри Гереке и католический священник отец Сикст О’Коннор. Также были приглашены два представителя немецкого народа: министр-президент Баварии социал-демократ доктор права Вильгельм Хёгнер и генеральный прокурор Высокого суда Нюрнберга доктор права Якоб Мейстнер.
Из-за самоубийства Германа Геринга пришлось несколько изменить планы: во-первых, начало мероприятия было отложено примерно на полтора часа, а затем члены комиссии отдали распоряжение, чтобы осужденных доставляли в зал с в наручниках и с руками за спиной – изначально предполагалось, что руки у них будут свободны. В чем была цель этой меры, объяснить сложно: предполагать, что кто-то из смертников начнет вырываться, было достаточно смело. Скорее всего – обычная перестраховка. Уже в зале, перед эшафотом, наручники снимались и вместо них руки смертников связывались прочной черной кожаной тесьмой, последнюю, в свою очередь, снимали, уже когда смертник стоял с петлей на шее. Приговоренных, каждого из которых сопровождали два американских военных полицейских в белых касках, доставляли в зал по одному, одновременно в зале не должно было находиться двое живых смертников, т. е. следующего заводили только после того, как палач дергал за рычаг, открывавший люк. Формально в эту же секунду казнимый должен был умереть, но, как уже говорилось выше, непрофессионализм палача привел к тому, что некоторые умирали довольно длительное время, тот же Риббентроп – порядка 15 минут. Некоторые из осужденных ударились головой о край люка и получили серьезные травмы, именно поэтому на посмертных фотографиях у некоторых в кровь разбитые лица, чего при нормальной организации казни быть не могло.
Приговоренных к смертной казни разбудили в 23.45 15 октября. По существующей традиции им был предложен последний ужин: ветчина, черный хлеб, чай, а также горячее – колбаски с картофельным салатом или блины с фруктовым салатом.
Собственно мероприятие стартовало вскоре после часа ночи 16 октября, если быть точным в 1.11 – эти данные приводит в своем репортаже Кингсбери Смит, присутствовавший на казни журналист от США[141].
1)[142] Все мемуаристы, а за ними и исследователи, особое внимание уделяют первому повешенному, который как раз и вошел в помещение для казни в 1.11 16 октября. Им, как говорилось выше, должен был быть Герман Геринг, причем в этом не было какого-либо умысла: организаторы мероприятия решили не выстраивать какого-либо «рейтинга» среди приговоренных и, чтобы избежать кривотолков и конспирологических построений, расставили их в том порядке, в каком они занимали свои места на скамье подсудимых. Сначала первый ряд слева направо, затем – второй ряд. После самоубийства Геринга следующим смертником на скамье подсудимых был
Бывший имперский министр иностранных дел в сопровождении двух полицейских поднялся на эшафот, где встал на люк под первой виселицей, ему связали ноги армейским ремнем. После этого офицер, стоявший у подножия виселиц, спросил его имя – это было заложено в формальную процедуру казни и далее повторялось из раза в раз. Получив ответ, он, по существующей традиции (а позже этот вопрос звучал для всех его коллег по приговору), спросил, желает ли осужденный что-либо сказать перед смертью. Он сказал по-немецки: «Боже, храни Германию. Господи, помилуй мою душу», – и затем добавил: «Можно мне еще кое-что сказать?» Получив разрешение, Риббентроп произнес: «Мое последнее желание состоит в том, чтобы Германия осознала свое единство и чтобы между Востоком и Западом было достигнуто понимание. Мое желание – миру мир».
Как вспоминает Кингсбери Смит: «Риббентроп смог до конца поддерживать видимость стоицизма. Он твердыми шагами направился к помосту виселицы […], поднялся по ступеням без каких-либо признаков нерешительности. Когда его повернули на помосте так, чтобы свидетели видели его лицо, он, как мне показалось, стиснул зубы; он поднял голову с прежней надменностью». В то же время советский фотокор Виктор Тёмин описал его несколько по-другому: «А тут Риббентропа ведут, да не ведут, тащат под руки. Он вроде бы вовсе не в себе. В уме повредился, что ли, от страха. Подняли его на эшафот. Поставили под петлей. Поп тут к нему подошел, пошептал что-то».
После этого Вудс надел Риббентропу на голову черный колпак, накинул ему на шею петлю и затянул веревку. Его помощник Джозеф Мальта нажал на рычаг, приводя в действие механизм, створки люка раскрылись, и Риббентроп рухнул вниз. Подобный порядок казни был согласован заранее и впоследствии повторен для всех приговоренных. Однако с самого начала все пошло не так: особого криминала в этом не было, но Риббентроп погиб не мгновенно и в результате умер именно от удушья (а не от перелома шеи), на что ушло около 15 минут. Смерть Риббентропа была зафиксирована в 1.29.
Под эшафотом труп вынимали из петли, врач проводил осмотр и официально фиксировал смерть (именно это время и считается временем смерти), после чего трупы клали в черные ящики, помещая на груди табличку с фамилией. Это также была стандартная для всех церемония.
2) Риббентроп еще задыхался на виселице, когда в зал через две минуты после того, как Мальта нажал на рычаг, ввели следующего смертника – это был генерал-фельдмаршал
Он громко и четко произнес свои последние слова: «Я прошу Всемогущего Господа смилостивиться над народом Германии. Более двух миллионов германских солдат пошли на смерть за свое Отечество раньше меня. Теперь я следую за своими сыновьями – все это ради Германии». Смит пишет, что Кейтель поднялся на эшафот в 1.30, а вот его смерть была зафиксирована в 1.44.
3) Третьим был
4) Идеолог национал-социализма
5) Следующим был генерал-губернатор Польши
6) Кингсбери Смит пришел, что бывший имперский министр внутренних дел
7) Главный антисемит Третьего рейха
8) Перед смертью генеральный уполномоченный по использованию рабочей силы
9) Предпоследним на эшафот взошел генерал-полковник
10) Последним был казнен
Таким образом, все мероприятие, в ходе которого было повешено 10 человек, заняло 1 час 46 минут (можно часто встретить другие цифры – например, 1 час 24 минуты – какое время более точное, сказать нельзя). К концу мероприятия организаторы стали торопиться, сокращая паузы между казнями.
После того как был повешен последний – Зейсс-Инкварт, – в зал внесли тело Геринга, поставили носилки с ним под виселицей, что символизировало повешение, а после присоединили его труп к остальным. Виктор Тёмин вспоминал: «Когда со всеми управились, нас, прессу, пустили посмотреть. Фотографировать разрешили… Смотрим: что такое? Вешали десять, а лежат одиннадцать. И Геринг тут». Представители стран-союзников осмотрели тела, после чего поставили свои подписи в свидетельствах о смерти. Тела казненных (а также Геринга) были сфотографированы дважды: один раз одетыми и один раз обнаженными; затем они были завернуты в простыни и положены в гробы, последние официально опечатаны, чтобы исключить возможность пропажи тел или их подмены.
Впереди была еще чрезвычайно важная и проводившаяся в обстановке полной секретности операция по утилизации останков военных преступников. Этой финальной части мероприятий, связанных с казнью, уделялось большое внимание, поскольку устроители стремились полностью исключить возможность того, чтобы место захоронения тел могло бы когда-либо в будущем превратиться в место паломничества или же стать просто местом притяжения. О казненных преступниках ничего не должно было напоминать, они должны были раствориться во «мраке и тумане». Организаторы приняли решение кремировать тела в Мюнхенском городском крематории, расположенном на Восточном кладбище (Ostfriedhof) в мюнхенском районе Обергизинг.
Утром 16 октября около 5.30 утра гробы погрузили в два специально подготовленных грузовика и в сопровождении двух джипов вооруженной охраны отправили в Мюнхен. Операция была залегендирована как доставка и кремация тел 11 американских военнослужащих, умерших в госпитале и подлежащих кремации, с тем чтобы затем их прах был отправлен домой. С целью конспирации к каждому гробу была прикреплена записка с «фамилией» солдата, чье тело там якобы находилось, – например, в записке, прикрепленной к гробу Геринга, значилось
После кремации, которая продолжалась несколько часов, прах военных преступников был помещен в 11 алюминиевых контейнеров (урн), которые были доставлены в конфискованную американской оккупационной администрацией белую оштукатуренную виллу «Оберхуммер» в Мюнхене-Зольне по адресу Хейльманнштрассе, 25. Там урны хранились до следующего утра. Прямо в саду за домом протекает небольшой ручей Венцбах (из-за ошибки в документе часто можно встретить в связи с этими событиями название Конвенцбах – это неправильно), приток реки Изар.
В четверг, 17 октября 1946 года, в обстановке полной секретности, без каких-либо свидетелей американские солдаты вышли на берег, открыли 11 алюминиевых контейнеров и высыпали прах в проточную воду[144]. Затем они разбили пустые контейнеры топорами, после чего затоптали осколки искореженного металла в землю. По официально объявленной версии, прах был в районе полуночи 18 октября высыпан с моста Мариенклаузен в Изарский канал – однако это была лишь дезинформация…
Формально тот факт, что трое подсудимых на процессе Международного военного трибунала были оправданы, вроде как говорит о полной объективности судебной коллегии. Мол, раз на таком представительном процессе троих оправдали, значит, остальные приговоры выверены до мелочей и полностью объективны. Но это, на мой взгляд, лишь демагогия. На самом деле объективность приговора для большинства подсудимых никоим образом не связана с тем, что кого-то на процессе оправдали. Судить об объективности суда надо, рассматривая вину подсудимых и соотнося ее с приговором. И здесь, если мы говорим о процессе МВТ, сомнения в объективности судей вызывает лишь тот факт, что часть приговоров – об этом мы также скажем в следующей главе – оказалась излишне мягкими.
Сам факт оправдания троих из 24 подсудимых вызывает определенные претензии к организаторам процесса. Прокуратуры четырех великих держав несколько месяцев готовили обвинение, отбирали подсудимых из тысяч военных преступников и что в результате? Из 24 один (4 %) был к началу процесса уже мертв, двое (8,3 %) покончили с собой, один (4 %) оказался недееспособным и трое (12,5 %) были оправданы, итого, обвинительный приговор был вынесен только 19 человекам (79 %), а приговор приведен в исполнение в отношении 17 (70,8 %). Для процесса такого уровня подобные цифры абсолютно неприемлемы. В связи с этим возражения советской стороны не просто оправданы, а закономерны. Ни в коем случае не ставя под сомнение компетентность судебной коллегии, просто выскажем удивление слишком мягким приговором в отношении троих оправданных. Пусть эти подсудимые и не совершили преступлений, за которые им грозила бы смертная казнь, тем не менее, как показали будущие события, назвать их невиновными было чрезвычайно смело… и необъективно.
Тем не менее Ганс Фриче, Франц фон Папен и Ялмар Шахт были признаны невиновными в предъявленных им обвинениях, в связи с чем Трибунал предписал коменданту суда освободить их из-под стражи после перерыва в заседании Трибунала. Покидая скамью подсудимых, Фриче и фон Папен простились со своими соседями, пожали некоторым руки, лишь Шахт надменно проследовал мимо Геринга, даже не посмотрев в его сторону. Присутствовавший в зале А. И. Полторак описал эти события так:
«Я не могу сказать, что такой приговор был для меня неожиданностью. На организационных заседаниях трибунала, которые не были публичными, многократные обсуждения вопросов, связанных с ответственностью Шахта, Папена и Фриче, достаточно ясно раскрывали позиции судей. Не раз во время этих заседаний советскому судье приходилось парировать высказывания судей западных стран, недвусмысленно выражавших свое мнение, в конечном итоге воплотившееся в оправдательном вердикте этим трем. […]
Во Дворце юстиции царит большое оживление. Сегодняшнее утро самое сенсационное, и мировая печать торопится сообщить об этой сенсации всему миру. Пополз слух, что в одном из залов Дворца происходит [импровизированная] пресс-конференция, “героями” которой являются оправданные. Я зашел туда. Зал был заполнен корреспондентами разных стран, преимущественно американскими и английскими. Вопросы следуют один за другим. Интервьюируемые с самодовольными физиономиями отвечают. Здесь они лгут так же, как лгали на скамье подсудимых. […]
Пресс-конференция во Дворце юстиции, проведенная тремя оправданными преступниками, была заснята многими фотокорреспондентами. На следующий день в фотолаборатории Дворца юстиции мне дали снимок, запечатлевший ее окончание… Что-то омерзительное было в этой фотографии. Люди в американской военной форме с восторгом трясли руку Шахту и Папену, поздравляли их так, как поздравляют обычно родного человека, оправившегося после тяжелой и казавшейся безнадежной операции.
Рассматривая фотографию, я еще раз подумал, сколь исторически и юридически справедливым было “Особое мнение” советского судьи И. Т. Никитченко, который выразил свой протест против оправдания Шахта, Папена и Фриче».
Советские журналисты на пресс-конференцию не пошли. Да и вообще в СССР это решение вызвало негативную реакцию. Показательна реакция немецких военнопленных. Так, в обращении на имя председателя Социалистической единой партии Германии Вильгельма Пика 476 военнопленных немцев из лагерного отделения 12 (Челябинская область) писали: «Среди нас можно наблюдать негодующий ропот, когда мы узнаём, что представители фашистских поджигателей войны – Фриче, Папен и Шахт оправданы. Поддерживая высказывание советского представителя, мы протестуем против снисходительности по отношению к преступникам, несправедливо оправданным Трибуналом»[145].
Как уже говорилось, И. Т. Никитченко подал свое особое мнение, не согласившись с решением Трибунала. Здесь мы не будем его приводить, чтобы не превращать книгу в сборник материалов этого интереснейшего процесса. Любой без труда может найти этот документ[146], добавим лишь, что если кто-то хоть немного интересуется ходом Нюрнбергского процесса, то не может пройти мимо «Особого мнения», поскольку без него совершенно невозможно представить себе роль этих троих в Третьем рейхе. Приведенные Никитченко аргументы в пользу виновности троих оправданных чрезвычайно убедительны, и, читая их, невозможно не удивиться решению Трибунала…
Как бы то ни было, Папен, Шахт и Фриче – теперь в статусе не подсудимых, а свободных людей, – получив в подарок от полковника Эндрюса по апельсину (заключенным фрукты не полагались), отправились в свои камеры. Но лишь для того, чтобы собрать свои вещи: теперь они не могли находиться рядом с теми, кто получил приговоры, и им были выделены комнаты-камеры на 3-м этаже здания. В принципе они могли покинуть тюрьму Дворца юстиции в любой момент, но им было страшно, и поэтому им разрешили провести здесь, под охраной американских солдат, еще некоторое время. Последующие события описал в своем «Нюрнбергском дневнике» штатный психолог Густав Гилберт. Чтобы не заниматься пересказом, просто процитируем его записи:
«У Фриче налицо были симптомы самого настоящего нервного срыва – он был просто оглушен и настолько измотан событиями этих двух дней, что даже чуть было не свалился в обморок от накатившего на него приступа сильнейшего головокружения.
– Я дошел до ручки, – прошептал он мне, – поверить не могу, что выйду отсюда! Как и в то, что меня снова не отправят в Россию! Я уже ни на что не надеялся!
Папен был в приподнятом настроении, он явно не ожидал такого исхода:
– Надеяться – я, конечно, надеялся, но, честно говоря, не ожидал такого исхода.
И тут он извлек из кармана апельсин, который решил придержать после обеда, и в приливе чувств попросил меня передать его Нейрату. Фриче попросил меня отдать его апельсин Шираху. Шахт решил вкусить свой десерт сам. […]
Трем оправданным торжествовать было рано – свобода оставалась для них понятием символическим. Едва прозвучали оправдательные приговоры, как немецкие гражданские власти объявили, что все трое будут арестованы и преданы суду за преступления перед немецким народом. Полиция Нюрнберга взяла Дворец юстиции в плотное кольцо на тот случай, чтобы сразу арестовать Фриче, Папена и Шахта, как только те попытаются покинуть здание.
Трое суток по своему желанию оправданные Трибуналом оставались в тюрьме, страшась предстать перед своим собственным народом. Папен заявил:
– Я как загнанная дичь! Они должны оставить меня в покое!
Фриче в отчаянии попросил у меня дать ему пистолет на случай, если не выдержит мук.
Наконец глубокой ночью они все же отважились покинуть здание тюрьмы»[147].
Обратимся теперь к фактам биографий троих освобожденных и посмотрим, что ожидало их за дверями Дворца юстиции.
Через несколько дней после выхода из Нюрнбергской тюрьмы Ялмар Шахт был задержан немецкими властями по ордеру, выданному правительством земли Баден – Вюртемберг. Власти посчитали, что человек, занимавший в Третьем рейхе посты президента Имперского банка, имперского министра экономики и генерального уполномоченного по военной экономике, как минимум, должен пройти процесс денацификации. Его дело было рассмотрено в апреле 1947 года Палатой по денацификации Штутгарта, и он, в соответствии с Законом о денацификации, был отнесен к «главным преступникам», приговорен к 8 годам лагерей и отправлен отбывать наказание в лагерь под Людвигсбургом. Возмущению Шахта, которого оправдал самый авторитетный Трибунал, не было предела: тем более что виновным его признал не какой-то «оккупационный», а чисто немецкий суд. Еще на Нюрнбергском процессе он заявил: «Это я первым увидел в Гитлере преступника! А свою первую попытку спихнуть его я предпринял еще в 1938 году». Он подал апелляцию, Палата по денацификации Людвигсбурга оправдала финансиста, и 2 сентября 1948 года он был освобожден, как человек, с которого сняты обвинения (Entlasteter) – уже в третий раз в своей жизни.
После освобождения Шахт занялся тем, что знал лучше всего, – вернулся в банковскую сферу. В 1953 году он основал и возглавил
Хотя работа с финансами и занимала много времени, тем не менее Шахт озаботился тем, чтобы остаться в истории не как человек, который финансировал перевооружение нацистской Германии, а как немецкий патриот, случайно оказавшийся рядом с Гитлером, а затем и пострадавший от нацистов, т. е. практически антифашист. Он выпустил большое количество работ по политике и экономике, а также опубликовал несколько книг мемуаров, в т. ч.
По иронии судьбы, самый старый из троих оправданных в Нюрнберге умер последним: Ялмар Шахт скончался 3 июня 1970 года в Мюнхене в возрасте 93 лет. Он был погребен на том самом Восточном кладбище Мюнхена, в крематории которого были сожжены тела его коллег по скамье подсудимых в Нюрнберге.
После освобождения Франц фон Папен также недолго пробыл на свободе – как и Шахт, он был арестован немецкими властями. 24 февраля 1947 года Палатой по денацификации бывший вице-канцлер в кабинете Гитлера был отнесен к «главным виновникам» и приговорен к 8 годам трудовых лагерей. В зачет ему были включены годы, которые он провел в тюрьме в Нюрнберге – т. е. с апреля 1945 года. Но и этого сокращенного срока ему отсидеть не довелось: 26 января 1947 года Апелляционная палата Нюрнберга смягчила приговор до фактически отбытого срока, одновременно фон Папен был полностью восстановлен в правах, и ему была возвращена изъятая у него собственность.
В 1949 году фон Папен обосновался в замке Бенценхофен в верхнешвабской общине Берг, построенном знаменитым мошенником и авантюристом Отто Бенце[148] в 1898–1901 годах. С этого времени бывший вице-канцлер начал многолетние и по большей части безуспешные попытки добиться назначения ему государственной пенсии, как дипломату, депутату, политику и государственному деятелю. Несмотря на то, что он занимал высшие посты еще до прихода к власти нацистов, тем не менее земельные власти постоянно отказывали ему, аргументируя свое решение его слишком тесными связями с нацистами, а также причастностью к нарушению принципов верховенства закона (решение Административного суда земли Баден-Вюртемберг). Однако в конце концов Папен в 1968 году добился начисления ему пенсии как военнослужащему – ему были положены выплаты по полученному ему в конце Первой мировой войны офицерскому званию майора.
Своей главной целью уже довольно пожилой (к моменту освобождения ему было уже за 67 лет) Франц фон Папен поставил крайне трудно выполнимую задачу: оправдать политику, проводимую им в 1930-е годы и приведшую к приходу к власти Гитлера. Для этого он занялся написанием мемуаров и опубликовал три книги воспоминаний и большое число статей, где представлял себя противником нацистского режима, который сотрудничал с ним, исключительно чтобы смягчить его политику или последствия принимаемых им решений. В 1952 году в Мюнхене вышла книга
Умер Франц фон Папен от пневмонии 2 мая 1969 года в возрасте 89 лет в Оберзасбахе (Баден). Он был погребен на кладбище Нидерлимберг в Валлерфангене (Саар).
Самым молодым из оправданных был ровесник века Ганс Фриче: когда был оглашен вердикт суда, ему было 46 лет. Заметим, что в отличие от Шахта и Папена, которые были уверены (или по крайней мере делали вид), что они явно чужие на скамье подсудимых и будут оправданы, Фриче совершенно не ожидал оправдательного приговора. т. е. он понимал, что его фигура слишком мелкая для подобного процесса, но и сознавал, что кому-то надо ответить за ту ложь, которую он очень активно помогал распространять Йозефу Геббельсу. Впрочем, из Нюрнберга он уехать не успел и был задержан немецкими властями, которые, видимо, также скептически отнеслись к оправдательному вердикту Трибунала и имели на виновность того же Фриче свою точку зрения.
Особо активную деятельность развил генеральный прокурор при Высшем земельном суде Бамберга и одновременно генеральный прокурор Кассационного суда при баварском Министерстве по особым вопросам (денацификация) Томас Делер. Он сделал все возможное, чтобы собрать материалы против Фриче, вплоть до того, что в газетах были размещены объявления с призывом присылать материалы и давать свидетельские показания. Материалов хватило на два процесса (основной и по апелляции). То, на что не стали обращать внимание члены Высокого трибунала, стало предметом рассмотрения немецких судей. Как выяснилось, против Фриче было много чего. Во-первых, невозможно было отрицать, что он являлся ведущим пропагандистом Третьего рейха и по долгу службы оказывал большое влияние на формирование общественного мнения в духе верности Гитлеру и национал-социалистическим властям. Затем, хотя он не выступал с призывами к преследованию евреев, «его пропаганда во многом способствовала созданию благоприятного настроения для этого в народе»[153]. Наконец, своими передачами он «ради своей карьеры скрывал преступные стороны нацистского режима», т. е. откровенно лгал немецкому народу. Ну и далее по мелочам.
4 февраля 1947 года Палата по денацификации Нюрнберга отнесла Фриче к «главным виновным» и приговорила к девяти годам трудовых лагерей. Кроме того, ему пожизненно было запрещено заниматься журналистикой, а также преподаванием или воспитанием. Впрочем, отсидеть ему пришлось не весь срок, а только пять с половиной лет (с зачетом заключения с мая 1945 года). Но если его подельники смогли добиться освобождения по юридическим основаниям, то Фриче был амнистирован 29 сентября 1950 года. После освобождения он работал в разных местах, в т. ч. руководителем отдела рекламы различных промышленных компаний в земле Северном Рейне – Вестфалии, а затем – в филиале французской фирмы по производству косметики. Конечно же, Фриче тоже озаботился написанием мемуаров. Однако, как мы помним, журналистикой ему заниматься запретили, и, следовательно, публикуя книгу, он мог подвергнуться преследованию. В связи с этим написанные им книги стали выходить под именем его подруги (а с 1951 года законной супруги) Хильдегарды Шпрингер, которая до 1945 года работала вместе с ним в геббельсовском Имперском министерстве народного просвещения и пропаганды. Таким образом, свет увидели две книги «Хильдегарды Шпрингер, рассказанные Гансом Фриче»: в 1949 году в Штутгарте вышла
Несмотря на свою молодость, Ганс Фриче ушел из жизни первым из троих оправданных – раньше, чем старцы Папен и Шахт. Он скончался от рака легких 27 сентября 1953 года в возрасте 53 лет в кёльнском районе Мерхейм (Северный Рейн – Вестфалия). Узнав о его смерти, Хильдегарда Шпрингер-Фриче покончила с собой.
Хотя советская сторона еще до начала процесса выдвигала идею договориться, чтобы все подсудимые в конце концов получили смертные приговоры, уже при открытии процесса и подготовки обвинения было ясно, что одни подсудимые совершили более тяжелые преступления, чем другие. Исходя из этого акта, со временем даже советская сторона согласилась, что высшую меру наказания получат не все, а кто-то по приговору отправится отбывать наказание в «места не столь отдаленные». Здесь и возникла проблема: дело в том, что подробных «мест» априори не существовало. Люди, приговоренные судом к тюремному заключению, должны отбывать наказание в тюрьмах, которые контролируются теми же властями, которые их приговорили, а не передаваться кому-либо другому (в противном случае этот кто-то, как получивший ответственность и власть, и будет судьбу заключенных определять). Конечно же, никаких мест заключения, контролируемых всеми четырьмя державами-победительницами, не существовало. Следовательно, их надо было создать – тем более что первоначально предполагалось, что процесс Международного военного трибунала над главными военными преступниками – лишь первый в целой череде международных процессов над более мелкими и военными преступниками, которые предполагалось уже «разобрать» по принадлежности и по ведомствам. Таким образом, число будущих сидельцев ориентировочно определялось в 200–300 человек. Как мы знаем, этого не произошло: еще шел процесс, а уже 5 марта 1946 года Уинстон Черчилль произнес свою знаменитую Фултонскую речь, которая ознаменовала начало холодной войны – вскоре какое-либо дальнейшее сотрудничество полностью сойдет на нет[154].
В связи с этим в результате целого ряда мероприятий в конце 1946 года представители союзников (в данном случае, естественно, речь идет о Контрольном совете) с местом заключения определились, в связи с этим появилось чрезвычайно интересное в мировой истории явление – расположенная в британском секторе Западного Берлина Межсоюзная тюрьма Шпандау (МТШ)[155]. Директива СКС № 35, регулировавшая вопросы приведения в исполнение приговора МВТ, предусматривала – вполне, кстати, логично, – что отбывать наказание осужденные к различным срокам должны в Берлине: как-никак именно этот город находился под общим управлением четырех держав. На «конкурс» было представлено 14 тюрем, находившихся на территории четырех секторов Берлина, победила тюрьме Шпандау – она была достаточно современной, удобной по планировке, вместительной, а также стояла изолированно и при проведении небольших изменений была чрезвычайно удобна для организации охраны.
Комплекс тюремных зданий, включая и центральный красного кирпича тюремный четырехэтажный крестообразной формы замок Шпандау, располагался в одноименном пригороде Берлина на пересечении Вильгельмштрассе[156] и Адамштрассе (официальный адрес: Вильгельмштрассе, 23). Это пенитенциарное учреждение было возведено в 1876 году, и через три года здесь была открыта военная тюрьма, а при Веймарской республике, с 1919 года, сюда стали также присылать для отбытия наказания также и гражданских лиц. В годы войны Шпандау была военной тюрьмой предварительного заключения, а также пересыльной тюрьмой и местом для военнослужащих, ожидающих приговора трибунала. В тюрьме Шпандау также приводились в исполнение смертные приговоры, для чего на ее территории еще в конце XIX века было оборудовано специальное помещение с вполне функционирующей на 1946 год гильотиной; пол был выложен плиткой и имел наклон для стока крови, также здесь была вмурована в стены балка с крючьями для одновременной казни через повешение 8 осужденных. Это «оборудование» было демонтировано за ненадобностью в 1947 году, а чтобы плитка на полу не пропадала, здесь была оборудована операционная.
Тюрьма Шпандау была довольно большой по немецким меркам – она занимала территорию в 3,2 гектара, в ней находилось 132 одиночные камеры, четыре карцера и 10 общих камер (залов) по 40 человек каждая, таким образом, она была рассчитана на немногим более 600 заключенных, что с учетом вышеприведенных обстоятельств о перспективах наличия нескольких сотен военных преступников было вполне достаточно – с запасом. Впрочем, из-за изменения ситуации возникла несколько дикая ситуация, но об этом позже. Размеры одиночной камеры, площадью около 8 м2: около трех метров в длину, 2,7 метра в ширину, потолки высотой четыре метра.
Изначально тюремный замок был обнесен кирпичной шестиметровой стеной, при подготовке тюрьмы к приему военных преступников были построены с внешней стороны еще два трехметровых забора из металлической сетки с колючей проволокой, причем к той из них, что была ближе к тюрьме, был подключен ток высокого напряжения (4000 вольт)[157]. Ширина запретной зоны между кирпичной стеной и внешним проволочным ограждением составляла 3—10 метров. Между заборами проходила дорожка, предназначенная для патрулей с собаками. Окружающая тюрьму территория была очищена: деревья и кустарники вырублены, оставлена голая земля; в темное время суток она освещалась мощными прожекторами. По периметру основной (кирпичной) стены были возведены шесть деревянных сторожевых вышек, на которых постоянно находились посты № 1–6, пост № 7 – входные ворота со стороны Вильгельмштрассе, которые являлись единственным входом на территорию тюрьмы. Каждая вышка стояла на квадратном основании 2,5 × 2,5 метра, наверху находилась деревянная будка 1 × 1 метр, к которой вела железная лестница-стремянка (она по звонку опускалась при смене поста, а потом снова поднималась). В октябре 1955 года вместо деревянных вышек были построены квадратные бетонные, с дверью внизу и железной лестницей (и промежуточной площадкой) внутри; была также увеличена площадь будки – до 2 × 2 метра.
Внутри главных ворот (пост № 7) справа находилась комната отдыха охраны, напротив нее – четыре объединенные офицерские квартиры. На вышках были установлены два ручных пулемета «Брен» (сами караульные были вооружены пистолетами-пулеметами) и два прожектора, посты были оборудованы телефоном, по которому можно было связаться с караульным помещением, а также кнопкой включения тока в металлической сетке. После переоборудования вышек в 1955 году на площадке были размещены: обогреватель, решетчатая скамейка-полка (для подсумка с четырьмя запасными магазинами, противогазом, каской, радиостанцией). Застекленная дверь вела на опоясывающую будку наблюдательную площадку, огороженную бетонными бортами; сверху площадку полностью укрывал козырек. На каждой вышке на противоположных бортах площадки были установлены два стационарных мощных поворачивающихся прожектора. Для более надежного огневого прикрытия периметра у часовых постов № 1, № 3 и № 5 на вышках, кроме автоматов, имелись три пулемета РПК с боезапасом (еще один пулемет находился в караульном помещении). Днем часовой вел наблюдение, «нарезая круги» вокруг будки, через определенные промежутки времени по телефону докладывая обстановку, вечером нес службу с использованием прожекторов. Для исключения несанкционированного доступа на вышку извне после того, как смена часовых на вышке была произведена, разводящий запирал входную дверь специальным ключом. На вышке имелась также закрытая предохранительным стеклом кнопка тревожной сигнализации[158]. В тюрьме была оборудована автономная электростанция, т. е. обесточить ее извне было невозможно.
Поскольку достаточно быстро стало ясно, что никакого «наплыва» военных преступников в Шпандау не будет, потребовалась серьезная перепланировка и реконструкция внутренних помещений тюрьмы. Работы прошли в пожарном порядке в течение нескольких месяцев и к моменту вынесения приговора были в целом завершены. Поскольку такового количества помещений не требовалось, решено было использовать только 1-й этаж тюремного замка (и, естественно, подвальные помещения), который был изолирован от остальных помещений. Был проведен ремонт санитарных комнат, в камерах заменили напольное покрытие, сделали косметический ремонт и провели модификацию, завезли мебель и оборудование, в т. ч. в специальное дезинфекционное помещение и больничный стационар.
На 1-м этаже тюремного замка, который был подготовлен для заключенных, вдоль длинного коридора размещалось 32 одиночные камеры со сводчатыми потолками. Поскольку заключенных было всего семеро и новых поступлений не предвиделось, между их камерами были оставлены свободные – для того, чтобы исключить возможность перестукивания. В одной из камер была размещена библиотека, в другой – часовня. Стены камер были выкрашены в грязно-желтый цвет, вверху стены вдоль выбеленного потолка шла тоже белая полоса. Под потолком на стене, расположенной напротив двери, располагалось небольшое окно с коричневым целлулоидом вместо стекла и закрытое решеткой. Камеры были оборудованы однотипно: слева у стены находилась черная металлическая кровать с матрасом, покрытая серым одеялом. У стены справа стоял старый, покрытый коричневым лаком, обшарпанный стол размером 100×60 см, деревянный стул с прямой спинкой, на стене висел открытый кухонный шкафчик (с одной полкой) размером 60×40 см. В углу у двери был смонтирован смывной унитаз с черным сиденьем. В глазок в двери камеры охранник мог всегда видеть сидящего или лежащего заключенного[159].
Управление МТШ было уникальным и в то же время чрезвычайно сложным, особенно когда дело касалось принятия каких-либо решений, а не буквального исполнения распорядка, который был утвержден при создании МТШ в 1946 году. Внешнюю охрану попеременно осуществляли воинские контингенты четырех стран-победительниц, внутреннюю службу несли одновременно надзиратели из всех четырех стран, кроме того, был наемный персонал. Руководство МТШ осуществляли сразу четыре (!) директора – по одному от каждой из стран, причем если текущую работу возглавлял один из них по очереди (одновременно внешнюю охрану нес контингент той же страны), то любые важные решения по содержанию заключенных принимались исключительно коллегиально, для чего директора 2–3 раза в неделю собирались в помещении тюрьмы (а заодно осуществляли контроль за исполнением коллегами инструкций и решали вопросы со своим персоналом).
Директора и их заместители должны были отчитываться перед судебной комиссией СКС. (Парадокс, но кроме управления МТШ единственным направлением совместной деятельности СКС в конце концов осталось руководство четырехсторонним Центром безопасности полетов.) Директора, как и наружная охрана, сменяли друг друга ежемесячно: смена происходила в 12.00 первого числа каждого месяца. Следовательно, каждая из сторон руководила МТШ три месяца в году. Порядок был установлен раз и навсегда и был следующим: январь (Великобритания), февраль (Франция), март (СССР), апрель (США), май (Великобритания), июнь (Франция), июль (СССР), август (США), сентябрь (Великобритания), октябрь (Франция), ноябрь (СССР), декабрь (США). Ниже приведем полный список директоров МТШ – он приведен на уникальном сайте Андрея Николаевича Плотникова[160], который можно смело рекомендовать всем, кто интересуется данной тюрьмой и этим интереснейшим периодом ее истории.
Директора МТШ от СССР: майор С. М. Политов (декабрь 1946 – июль 1948); подполковник Картмазов (июль 1948 – июль 1950); майор Потемин (июль 1950 – март 1951); лейтенант Федоров (август – октябрь 1951, врио); подполковник Алябьев (октябрь 1951 – ноябрь 1954); подполковник Макарычев (декабрь 1954 – декабрь 1957); капитан Шлычков (декабрь 1957 – апрель 1958, врио); подполковник Мартынов (апрель 1958 – октябрь 1959); подполковник Перерва (ноябрь 1959 – январь 1961); подполковник Лазарев (февраль 1961 – октябрь 1967); подполковник П. П. Тарутта (октябрь 1967 – сентябрь 1970); майор Шмаков (сентябрь 1970 – декабрь 1971); майор Ефремов (декабрь 1971 – июль 1973); майор Войтов (июль 1973 – август 1974, врио); майор Федоров (август – сентябрь 1974, декабрь 1975 – апрель 1976, врио); майор Деев (сентябрь 1974 – ноябрь 1975); майор Бобовников (апрель 1976 – август 1978); майор Плессюк (сентябрь 1987 – октябрь 1978, врио); подполковник Савин (ноябрь 1978 – сентябрь 1983); подполковник В. А. Черных (сентябрь 1983 – январь 1988).
Директора МТШ от Великобритании: сквадрон-лидер Хьюг Куинлан (декабрь 1946 – сентябрь 1947); подполковник Байер (сентябрь – декабрь 1947); подполковник Гофф (декабрь 1947 – март 1948); подполковник Барке-Мерфи (апрель 1948 – апрель 1949); подполковник Ле Корню (апрель 1949 – декабрь 1952); подполковник Говард Мич (декабрь 1952 – март 1953); подполковник Виккерc (март 1953 – сентябрь 1957); Чисхольм (октябрь – декабрь 1957); подполковник Бэнфилд (январь 1958 – октябрь 1971); Де Вюрле (ноябрь 1971 – август 1974); Джордж Смедли (август 1974 – февраль 1976); Маршалл (февраль 1976 – сентябрь 1979); Лонг (сентябрь 1979 – сентябрь 1981); подполковник Тони Ле Тиссьер (октябрь 1981 – январь 1988).
Директора МТШ от США: майор Джайс (декабрь 1946 – март 1947); Фрэнк (март – декабрь 1947); майор Миллер (январь 1948 – июнь 1949); подполковник Смит (июнь 1949 – апрель 1951); майор Райс (апрель 1951 – май 1952); майор Колдуэлл (июнь 1952 – январь 1954); подполковник Лонг (январь – ноябрь 1954); подполковник Ярл (декабрь 1954 – ноябрь 1955); капитан Джордж (ноябрь 1955 – июль 1957); подполковник Рональд Спирс (июль 1957 – июль 1958); майор Федюшка (июль 1958 – декабрь 1961); подполковник Дрейк (декабрь 1961 – август 1964); подполковник Юджин Берд (август 1964 – январь 1972); Донхэм (январь – июль 1972); Дарольд Кин (июль 1972 – январь 1988).
Директора МТШ от Франции: майор Стамбах (декабрь 1946 – январь 1947); Дарбуа (январь 1947 – сентябрь 1954); Фарион (октябрь 1954 – июль 1973); Мишель Планэ (август 1973 – январь 1988).
Кроме непосредственного исполнения по очереди обязанностей директора и руководства своим контингентом, директора имели и ряд постоянных обязанностей. «Советский директор отвечает за наем и организацию работы несоюзного персонала. На британского директора возложена эксплуатация и поддержание в надлежащем состоянии всех тюремных построек. Кроме того, он осуществляет связь с оккупационными властями, ведь Шпандау находится в британском секторе Берлина. Задача американского директора в МТШ – закупка и обеспечение функционирования технических систем и оборудования. Французский директор контролирует всю финансовую деятельность тюрьмы»[161].
Внешнюю охрану тюрьмы несли попеременно два караула, ежесуточно сменявшие друг друга на протяжении месяца – по 27 человек каждый (всего 54 человека), т. е. 1 офицер, 1 мастер-сержант, 6 унтер-офицеров и 22 солдата с автоматами и гранатами со слезоточивым газом (всего 54 человека). По другим данным, советский караул в конце 1960-х годов состоял из начальника караула, помощник начальника, 2 разводящих, 2 патрульных, 7 трехсменных поста (21 человек), связиста и повара – всего 29 человек[162]. Личный состав караула, который не нес службы, квартировал не на территории тюрьмы, а в своих казармах. С советской стороны караул несла 2-я мотострелковая рота 133-го отдельного батальона охраны штаба СВА в Германии, дислоцированного в берлинском районе Карлсхорст[163].
Внутренняя охрана состояла из постоянных (т. е. не менявшихся ежемесячно) надзирателей в равном количестве от четырех стран, осуществлявших круглосуточное дежурство. Охрану внутренних постов осуществляли смешанные посты: надзиратели разных стран по часу дежурили с внешней стороны тюрьмы вместе с часовым на главных воротах, потом несколько часов у камер. После того как в МТШ остался один Рудольф Гесс (1966 год), количество надзирателей было сокращено до пяти от каждой из страны-победительницы (всего 20 человек). Были установлены три внутренних поста, на которых находились надзиратели от трех стран: при входе в блок (там находился также старший дежурный надзиратель), у камеры заключенного (пост в блоке), у входных ворот. Как пишет непосредственный участник событий А. Н. Плотников, «график дежурств составлен таким образом, что на смене одновременно находятся представители трех стран. У четвертой страны – перерыв, здесь это называется “пауза”. Смена надзирателей производится три раза в сутки: в 0.00, 8.00 и 16.00. Старший дежурный надзиратель заступает на свой пост на все восемь часов дежурства. А надзиратели в блоке и у ворот меняются местами через четыре часа, т. е. дополнительно в 4.00, 12.00 и 20.00. Таким образом, исключается возможность принятия любой из стран односторонних мер в отношении заключенного и все надзиратели в течение своей смены имеют возможность непосредственно видеть своего подопечного»[164].
Для контроля за состоянием здоровья от каждой из стран-победительниц назначался офицер-врач; они проводили время от времени обследование заключенных, а лечение согласовывали между собой.
Также в МТШ работал вспомогательный персонал, отвечавший за обслуживание собственно здания и заключенных: электрики, уборщики, повара, переводчики, официанты, медперсонал, священники и т. д. (контактировать с заключенными могли только санитары и священник). Этот персонал набирался из представителей стран – членов ООН, но ни в коем случае – стран-победительниц и Германии; языком общения в Шпандау был установлен немецкий. Отметим, что содержание МТШ обходилось где-то в 500–700 тысяч дойчмарок ежегодно, оно оплачивалось из городского бюджета Берлина, позже – из федеральной казны ФРГ.
Что касается режима содержания заключенных, первоначально никаких поблажек не только не было предусмотрено, но и специально подчеркивалось, что он ничем не будет отличаться от режима, существовавшего в других подобных местах заключения – т. е. в тюремных замках Германии. То, что эти люди были когда-то крупными государственными и военными деятелями, ничего не значило: теперь они по статусу ничем не отличались от обычных (ну, конечно, не совсем обычных) осужденных уголовных преступников.
Распорядок дня заключенных был следующим: подъем в 6.00 утра, затем личная гигиена, уборка камер (заключенные должны были это делать сами) и коридоров; завтрак; затем время для работы в саду и клейка конвертов. После обеда – часовой отдых, вновь работа в саду; в 17.00 – ужин; в 22.00 – отбой. Ночью в камерах время от времени включался свет для проверки. Ежедневно заключенным полагалось две прогулки по полчаса; по понедельникам, средам и пятницам их посещал цирюльник – брил их, при необходимости – стриг. Заключенным разрешалось написать в месяц одно письмо родственникам (и получить одно письмо от них) объемом до 1300 слов (четыре страницы), раз в два месяца – получасовое свидание с родными. Они также имели право пользоваться тюремной библиотекой (ее заведующим был назначен Эрих Рэдер, помощником – Карл Дёниц), при том что какая-либо политическая литература там отсутствовала. Библиотека получала также прессу, однако политические материалы в ней удалялись и заключенные не имели возможности следить за политической ситуацией в Германии и мире.
Кормили сидельцев МТШ точно так же, как и любого другого заключенного в немецкой тюрьме; специально оговаривалось, что рацион не должен отличаться от стандартного и был довольно однообразен: кофе, хлеб, суп, картошка. В то же время существовали определенные особенности в зависимости от того, какая была администрация, контролировавшая приготовление пищи: при советских директорах рацион немецких тюрем соблюдался в точности, а американцы даже зимой добавляли к основному питанию свежие фрукты и овощи. Условия содержания заключенных регулярно ухудшались в месяцы управления советской администрации. Впрочем, где-то начиная с начала 1960-х годов постепенно рацион стал разнообразнее, но здесь надо отметить и изменение рациона в западногерманских тюрьмах вообще.
Выше уже упоминалось, что заключенные могли работать в тюремном саду – там каждому желающему был выделен участок, где тот мог заниматься садоводством и огородничеством. Каждый сажал (или не сажал) то, что считал нужным: Дёниц, например, отдавал предпочтение бобовым, Функ – томатам, Шпеер выращивал цветы.
Собственно в качестве МТШ тюремный замок начал функционировать 18 июля 1947 года, когда сюда доставили из Нюрнберга семерых осужденных. Вернее, из Нюрнберга их на самолете доставили в аэропорт Берлин-Гатов, а уже оттуда на автобусе доставили в МТШ. По прибытии (на самом деле раньше) им были присвоены номера, по которым их и стали именовать, по имени их называть запрещалось (в скобках напомним приговор): № 1 – Бальдур фон Ширах (20 лет тюрьмы), № 2 – Карл Дёниц (10 лет тюрьмы), № 3 – Константин фон Нейрат (15 лет тюрьмы), № 4 – Эрих Рэдер (пожизненное заключение), № 5 – Альберт Шпеер (пожизненное заключение), № 6 – Вальтер Функ (пожизненное заключение), № 7 – Рудольф Гесс (пожизненное заключение).
Формально досрочное освобождение предусмотрено не было, хотя возможность помилования теоретически никто не отменял. Тем не менее заключенные МТШ либо отбыли свой срок полностью, либо были освобождены досрочно по состоянию здоровья. Последнее было вполне предсказуемо, поскольку ряд осужденных были довольно возрастными и у многих имелся целый букет болезней.
Первые попытки освобождения заключенных начали предприниматься еще в 1951 году и формально были инициированы «немецкой общественностью», хотя и с благословения американцев. Прежде всего пытались привлечь внимание к состоянию здоровья – действительно плохому – барона фон Нейрата. Однако советская сторона категорически высказалась по этому вопросу, представив заинтересованным сторонам ответ от 19 апреля 1952 года за подписью министра иностранных дел СССР Андрея Вышинского и председателя Советской контрольной комиссии в Германии генерала армии Василия Чуйкова:
«1. Устав тюрьмы в Шпандау, где находится Нейрат, предоставляет дирекции тюрьмы право, помимо оказания заключенным медицинской помощи со стороны тюремных врачей, разрешить консультацию с врачами-специалистами, что может быть сделано и в отношении Нейрата.
2. Перевод Нейрата в госпиталь вне тюрьмы фактически будет означать его освобождение, так как для возвращения Нейрата в тюрьму из госпиталя потребуется четырехстороннее согласие, на что не приходится рассчитывать. Вместе с тем это может создать нежелательный прецедент для других заключенных тюрьмы в Шпандау.
3. Следует также учитывать, что Нейрат был имперским протектором Богемии и Моравии. Поэтому освобождение его из тюрьмы и перевод в госпиталь может вызвать нежелательную реакцию в Чехословакии»[165].
В общем, пока был жив Сталин, никаких перспектив освобождения заключенных не было. А вот после его смерти и, что более важно, попыток Никиты Хрущева наладить слишком натянутые отношения с бывшими союзниками, а также с Германией в этих отношениях явно наметились тенденции к потеплению. Стало понятно, что советское руководство готово идти на уступки – особенно если они не носят слишком принципиальный характер. Этим на Западе сразу же воспользовались: появились обращения об освобождении уже не только Нейрата, но и Рэдера, да и вообще о смягчении режима. 6 апреля 1954 года в Берлине состоялось четырехстороннее заседание по «вопросу о смягчении режима содержания заключенных главных немецких военных преступников». Представлявший СССР верховный комиссар в Германии и посол в ГДР Владимир Семенов доложил: «Мы не считаем необходимым отклонить это предложение… предлагаем не возражать против этого… по нашему мнению, с этим предложением можно согласиться… считаем возможным принять это предложение». Первый шаг был сделан.
В принципе было вполне закономерным, что первым из тюрьмы Шпандау на свободу вышел бывший имперский министр иностранных дел барон Константин фон Нейрат, которому к этому моменту уже исполнился 81 год. 12 сентября 1954-го он перенес инфаркт миокарда, после чего прошел медицинское освидетельствование. Было принято решение о нецелесообразности его дальнейшего содержания под стражей. Идею его освобождения активно педалировал Ватикан – Нейрат был правоверным католиком. 25 октября того же года из Москвы в советское посольство в Праге была направлена шифротелеграмма, в которой, среди прочего, значилось: «Видные западногерманские общественные деятели Вирт, Фасбиндер и др., а также немецкие церковные круги обращаются к советским представителям в Берлине с просьбой о смягчении участи Нейрата… Нейрату 82 года, страдает артериосклерозом, гипертонией и другими болезнями. По заключению врачей, положение Нейрата тяжелое и он долго не проживет. Американские власти неоднократно ставили вопрос об облегчении условий заключения Нейрата»[166]. СССР запрашивало мнение Чехословакии по этому вопросу.
6 ноября 1954 года Нейрат был освобожден. В заключении он провел восемь лет и один месяц, ему оставалось еще семь лет (без одного месяца). После освобождения он прожил еще два года и скончался 14 августа 1956 года в усадьбе Лейнфельдер-Хоф, в районе Энцвейхинген города Файхинген-на-Энце в Людвигсбургском округе Вюртемберга. Половину этого поместья с усадьбой барон приобрел еще в 1912 году у графини Ольги фон Люттихау (оставшуюся часть он докупил в 1934-м). Ему было 83 года.
Следующим, в 1955 году, был освобожден 79-летний гросс-адмирал Эрих Рэдер. Здоровье его уже давно пошаливало, особенно он страдал от тяжелой формы ревматизма. Его верная супруга при поддержке различных ветеранов Кригсмарине несколько раз инициировала кампании за освобождение адмирала, и хотя они не завершились успехом, все же необходимую почву подготовили. События развивались стремительно: 9 сентября в Москву с официальным визитом прибыл бундесканцлер Германии Конрад Аденауэр, 15 сентября Президиум ЦК КПСС санкционирует освобождение Рэдера, а 26 сентября тот выходит на свободу. Формально с этой инициативой выступила британская сторона…
Рэдер поселился в Липпштадте (Вестфалия) с женой и дочерью, а затем перебрался в Киль. В 1957 году он выпустил книгу мемуаров «
Гросс-адмирал Карл Дёниц стал первым заключенным МТШ, который полностью отбыл свой срок и, «отдав долг обществу», был освобожден. 10 лет назначенного ему Международным трибуналом срока заключения истекли 1 октября 1956 года. Он был еще довольно нестарым человеком – ему исполнилось 65 лет, в начале XXI века в нашей стране, например, человек только-только в это время получает право на пенсию. Отметим, что в ФРГ Дёниц получил пенсию как капитан 1-го ранга (но не как глава государства) – он был не партфункционером, а военнослужащим и, следовательно, никто его права на заслуженные выплаты лишить не мог. Впрочем, это абсолютно не устраивало Дёница, и он до конца жизни «воевал» с властями, требуя назначить ему пенсию как гросс-адмиралу… Он поселился в Аумюле – небольшой общине в земле Шлезвиг-Гольштейн. После освобождения Дёниц прожил еще почти четверть века. Он выпустил несколько книг по истории Второй мировой войны и мемуаров: в 1958 году в Бонне вышла книга
2 марта 1962 года он потерял свою любимую супругу Ингеборгу, урожденную Вебер (пока он сидел в тюрьме, она работала в госпитале медсестрой, а с 1947 по 1956 год секретарем главного врача больницы). Сыновей он потерял еще во время войны: вахтенный офицер подлодки U-954 лейтенант Петер Дёниц погиб 19 мая 1943-го в Северной Атлантике, а командир торпедного катера S-141 обер-лейтенант Клаус Дёниц – 14 мая 1944-го в Ла-Манше. С ним осталась дочь Урсула, вышедшая замуж за офицера-подводника, кавалера Рыцарского креста Гюнтера Хесслера, и трое внуков – Петер, Клаус и Ута.
Преемник фюрера на посту главы государства скончался от сердечного приступа в возрасте 89 лет 25 декабря 1980 года и 6 января следующего года был погребен на Лесном кладбище (Вальдфридхоф) Аумюле-Вольторф. Похороны Дёница стали предметом ожесточенных споров и привели к крупному скандалу. Проблема заключалась в том, что он был последним в истории Германии гросс-адмиралом, т. е. флотским офицером в ранге генерал-фельдмаршала и, следовательно, ему полагались воинские почести, например, почетный эскорт, почетный караул у гроба, военный оркестр, наряд на погребение и т. д. вплоть до трехзалпового салюта. Однако министр обороны ФРГ социал-демократ Ганс Апель 25 декабря 1980-го распорядился не только не проводить на похоронах никаких воинских почестей, но и запретил военнослужащим появляться на них в военной форме – только как частное гражданское лицо. Кроме того, было запрещено хоронить Дёница в форме гросс-адмирала, как он хотел, а только в гражданском костюме (отметим сразу: решение явно половинчатое и совершенно недостаточное – человек все же был признан военным преступником на процессе Международного трибунала). Это вызвало возмущение среди ветеранов Кригсмарине – а также действующих офицеров флота, многие из которых также ранее служили под началом Дёница. В то же время подобное распоряжение не было неожиданностью: еще с 1969 года руководство Министерства обороны ФРГ и командование ВМС начало обсуждать вопрос – что делать в случае смерти (а главное похорон) Дёница. В целом сошлись во мнении, что допускать этого нельзя.
Приказ министра был соблюден, но предотвратить превращение похорон в манифестацию не удалось. Порядка 5000 скорбящих приняли участие в панихиде в мемориальной церкви Бисмарка Аумюле 6 января 1981 года. Около ста из них носили Рыцарский крест, среди них можно было увидеть и известных своими открытыми нацистскими взглядами бывшего командира «Лейбштандарта СС Адольф Гитлера» бригаденфюрера СС Вильгельма Монке и летчика штурмовой авиации, любимца фюрера полковника Ганса-Ульриха Руделя. Собравшаяся толпа почтила память гросс-адмирала, исполнив хором первый куплет «Песни немцев» –
Менее чем через год количество насельников Шпандау вновь сократилось. 29 марта 1957 года советский посол в ГДР Георгий Пушкин доложил в МИД о Вальтере Функе: «Ему 67 лет. За время пребывания в тюрьме постоянно болеет. Дважды оперирован. Неоднократно обращался к властям четырех держав с просьбой о пересмотре приговора»[170]. Тот действительно страдал от тяжелого заболевания мочеполовой системы и от диабета. МИД СССР проконсультировался с руководством ГДР, возражений не последовало… 16 мая 1957 года после 10,5 лет отсидки 66-летний Функ по состоянию здоровья покинул тюрьму. Это было совсем не благодеяние врачей – он действительно уже давно тяжело болел диабетом, в принципе его отпустили умирать, что и подтверждает тот факт, что Функ – единственный из сидельцев профессиональный журналист – не оставил после себя мемуаров. В следующем году – в декабре 1958-го – Палата по денацификации Западного Берлина отнесла его к «главным виновникам» и приговорила к штрафу в 10 900 марок. После освобождения Функ прожил еще три года – именно столько он «недосидел», учитывая пожизненный срок. Он умер от сахарного диабета 31 мая 1960 года в Дюссельдорфе, столице земли Северный Рейн – Вестфалия. Он был погребен на местном кладбище Штоффелер.
Освобождение Функа имело продолжение, хотя особых последствий для МТШ и не произошло. Через 10 дней после его освобождения – 26 мая 1957 года – посол Пушкин и главнокомандующий Группой советских войск в Германии генерал армии Андрей Гречко направили шифротелеграмму в Москву: «Считаем, что пришло время поставить перед западными державами вопрос о ликвидации четырехстороннего управления межсоюзной тюрьмой Шпандау. […] По нашему мнению, дальнейшее существование […] Шпандау является нецелесообразным: в какой-то мере создается видимость, что продолжается четырехстороннее сотрудничество в Германии, чего фактически нет. […] Решение вопроса о тюрьме Шпандау избавило бы нас также и от больших расходов (270 тыс. руб. в год и 190 тыс. немецких марок в год), которые советская сторона несет на содержание тюрьмы». Но это предложение посчитали несвоевременным и 5 июня Президиум ЦК КПСС принял решение «о нецелесообразности проявлять инициативу в вопросе ликвидации четырехстороннего управления тюрьмой в Шпандау и передаче главных военных преступников в руки западноберлинских властей»[171].
В полночь 1 октября 1966 года – в 20-летний юбилей вынесения приговора МВТ в Нюрнберге освободились еще двое заключенных. Приговоренные к 20 годам тюремного заключения Бальдур фон Ширах и Альберт Шпеер полностью отбыли назначенный им срок. Ширах был самым молодым заключенным – на момент освобождения ему было 59 лет, однако назвать его здоровым человеком было сложно: в тюрьме у него началось отслоение сетчатки, в результате чего у него резко ухудшилось зрение на левом глазу, также он страдал легочной эмболией и тромбозом. Пока он находился в тюрьме, его семейная жизнь закончилась крахом: его взбалмошная супруга Хенни Гоффман (1913–1992) после войны была отправлена в трудовой лагерь, но в 1949 году была признана невиновной, успешно прошла денацификацию и была освобождена. В том же году она подала на развод, который был официально оформлен 20 июля 1950 года, при этом она была лишена родительских прав, а четверо ее детей – Ангелика (род. 1933), Клаус (1935), Роберт (1938) и Рихард (1942) – были распределены между детскими домами и интернатами. Впрочем, заметим, что Хенни, несмотря на развод, не снизила активность своей борьбы за освобождение теперь уже бывшего супруга.
Покинув стены МТШ, фон Ширах сначала отправился к сыну Роберту, который арендовал для него виллу Штубенраух в Мюнхене. В свое время (в 1956 году) самый популярный западногерманский журнал
В 1968 году Шираха пригласил к себе бывший депутат Рейхстага от НСДАП и гауптштурмфюрер СС, а ныне успешный бизнесмен Фриц Кин, и он переехал в Дейбхальде, недалеко от Троссингена. Их семьи оказались тесно связанными: сын фон Шираха Роберт женился на внучке Кина и стал управляющим одной из его компаний. Ухаживать за постоянно болевшим Бальдуром Кин поручил своей дочери Гретль. Здесь он провел три года, а в 1971 году, когда у него еще больше ухудшилось зрение и он практически ослеп на левый глаз, Ширах перебрался в пансион «Мюллер» (Pension Müllen) – бывший отель
К концу жизни Ширах начал злоупотреблять алкоголем. На свободе он прожил недолго – восемь лет и умер 8 августа 1974 года, в возрасте 67 лет, в Крёфе от коронарного тромбоза. Он был погребен на местном кладбище, по желанию Кэте Мюллен на его надгробии была выбита надпись:
Если фон Ширах был самым молодым заключенным МВТ, то самым энергичным и активным и до, и после освобождения, безусловно, был Альберт Шпеер. Еще во время отсидки его бывшие сотрудники и партнеры по инициативе его друга и соратника архитектора Рудольфа Вольтерса создали фонд для помощи его супруге. (В 1948 году Маргарет Шпеер пожаловалась Вольтерсу, что ей нужно 100 марок в месяц на оплату обучения детей. За время нахождения Шпеера в тюрьме фонд собрал «на обучение детей» 158 тысяч марок.) Родители Шпеера умерли, пока он находился в заключении: отец – убежденный противник нацистов – в 1947 году, мать – поклонница Гитлера и член НСДАП – в 1952-м. Его конфидентами на воле стали уже упоминавшийся Вольтерс и его многолетняя секретарша Аннемари Кемпф – переписываться с Шпеером они не могли, поскольку не были родственниками, но держали с ним связь через его супругу. Они сделали все возможное, чтобы Шпеер стал одним из «фаворитов» компаний по освобождению нацистских военных преступников, тем более что он полностью перековался и был готов по полной программе обличать режим, которому он был обязан всем. Среди прочих за его освобождение высказывались такие фигуры мирового (как минимум, европейского) масштаба, как Шарль де Голль и Вилли Брандт. (Кстати, благодаря последнему было закрыто дело о конфискации имущества Шпеера и вся его собственность была возвращена семье – вернее, ее так и не забрали.) Но советская сторона категорически отказалась даже обсуждать этот вопрос, и Шпеер благополучно отсидел свои 20 лет…
С пребыванием Шпеера в Шпандау связан и практически детективный сюжет о написании им мемуаров и их «вывозе» из тюрьмы. Вполне закономерно державы-победительницы заранее обговорили вопрос, что заключенным запрещается писать мемуары, иначе смысл их отсидки просто перестал бы существовать, превратившись во время, которое им предоставили для самооправдания. Но Шпеера это не остановило, и мы можем сделать вывод, что тюремный режим в Шпандау был не особо суровым – если было бы желание, ничего подобного не могло бы произойти. На протяжении своего заключения Альберт Шпеер постоянно
Выйдя на свободу, Шпеер оказался в достаточно выигрышной ситуации – как уже говорилось, конфискация его имущества была отменена, и, таким образом, определенная финансовая подушка – даже не считая того, что при финансовой реформе его сбережения сгорели, – у него была. Он немедленно реализовал свою берлинскую недвижимость, поскольку оставаться в бывшей столице Германии не собирался. Это дало ему 150 тысяч марок, что по тем временам было очень даже солидным капиталом. Свое жилье у него имелось, и он вместе с семьей обосновался на семейной, построенной еще его отцом в 1905 году, вилле на окраине западногерманского Гейдельберга (по адресу Шлосс-Вольфсбруннервег, 50).
Упорная работа по написанию мемуаров довольно быстро принесла результат, возможно, даже такой, на который сам автор не надеялся. В 1969 году он выпустил в Берлине книгу мемуаров
Мемуары Шпеера почему-то считаются чуть ли не истиной в последней инстанции, и на них часто ссылаются, как на объективный источник. На самом же деле при их написании он преследовал одну-единственную целью: оправдать себя перед потомками и создать образ некого абсолютно аполитичного технократа, интеллектуала, талантливого организатора и заблудшего идеалиста, который никакого касательства к преступлениям нацистов не имел – и даже слыхом о них не слыхивал. На страницах своих книг Шпеер представляет себя как эксперта, который «просто исполнял свой долг», как трагического героя – Фауста, заключившего сделку с Мефистофелем и за это поплатившегося. Например, в телеинтервью после своего освобождения в 1966 году он заявил, что ничего не знал о массовых убийствах евреев и других меньшинств во время немецкой оккупации, и это при том, что 6 октября 1943 года он присутствовал на совещании в Позене, где в своей знаменитой речи рейхсфюрер СС открыто говорил об «окончательном решении еврейского вопроса». Сегодня в работах серьезных историков вся та ложь, которую нагромоздил Шпеер в своих мемуарах, полностью разоблачена. Кстати, отметим, что после выхода этих мемуаров от Шпеера отвернулись многие друзья и знакомые, в т. ч. и верный Рудольф Вольтерс. Не смог он наладить отношения и с детьми, включая сына Альберта, который также стал архитектором. С супругой он отношения сохранил и до конца жизни их брак со стороны казался довольно крепким, но в 70-летнем возрасте у Альберта Шпеера завязался роман с немкой, постоянно проживавшей в Лондоне…
Освободившись, бывший главный архитектор Третьего рейха и автор грандиозных проектов, вроде перестройки Линца и строительства новой столицы Великой Германии, довольно самоуверенно заявил, что собирается продолжить карьеру архитектора и зарабатывать на жизнь своим талантом. Однако оказалось, что его услуги абсолютно не востребованы: единственный проект, который он «замутил» после выхода из тюрьмы, – сотрудничество с одной пивоварней, – полностью провалился.
Впрочем, на финансовое положение Шпеера это большого влияния не оказало: с 1966 года его основным источником дохода стали публикация и переиздание книг, а также оплата бесконечных интервью всевозможным – и конечно же, не только немецким – средствам массовой информации. Например, после выхода он получил от издательства
В октябре 1973 года Шпеер совершил свою первую поездку в Великобританию, прилетев в Лондон, чтобы дать интервью программе
С октября 1966 года – и затем в течение 20 (!) лет – единственным (и, таким образом, самым дорогим в мире) заключенным МТШ был Рудольф Гесс. На тот момент ему было уже 72 года, т. е. он был довольно пожилым человеком, здоровье его было вполне приличным для своего возраста, однако определенные старческие недуги присутствовали. С учетом всех этих моментов условия его содержания постоянно улучшались и в конце концов фактически главным и единственным признаком тюремного заключения стала изоляция осужденного от общества и его нахождение под постоянным наблюдением, что, естественно, некомфортно для любого человека. Для проживания ему была выделена сдвоенная камера. «Камера представляла собой комнату примерно в 18 м2. Посередине находилась медицинская кровать с регулируемыми по высоте концами. Справа от нее стояла больничная тумбочка, слева – стол с электрическим чайником, кружкой и другими принадлежностями для чая и кофе, а также настольной лампой. На тумбочке лежала художественная литература и периодическая печать. Над столом на стене висела карта лунной поверхности, присланная НАСА. Зарешеченное окно, штора на нем. Пол был устлан каким-то мягким покрытием. Кроме того, в камере был радиоприемник. Справа от входа – дверь в санитарный узел»[175].
Также в распоряжении Гесса была комната для отдыха (где находился широкоэкранный телевизор
В 1970 году режим содержания был смягчен: подъем перенесен на 7.00, время для завтрака установлено с 7.45 до 8.30, Гесс был полностью освобожден от физической работы и т. д. Дважды в день ему были положены прогулки на воздухе: с 10.00 до 12.00 и с 16.00 до 18.00. Формально во время прогулок при нем неотлучно должен был находиться надзиратель: Гесс не должен был ни на минуту оставаться один, но на деле его часто оставляли одного во время отдыха. Со временем, когда Гессу стало трудно передвигаться, для упрощения выхода в сад за несколько лет до его смерти был установлен лифт, а в 1978 году построен небольшой садовый домик, в котором он мог сидеть во время прогулок. Это был обшитый белыми пластиковыми панелями металлический вагончик размером примерно 3,75 × 2,25 метра; дверь и маленькое окно выходили на дорожку, противоположная стена, обращенная к саду, полностью стеклянная. Внутри располагались небольшой журнальный столик, кресло, стул, две скамьи, вешалка для одежды, возле кресла – торшер с длинным проводом-удлинителем.
Как и любому заключенному, Гессу разрешались свидания с родственниками, для чего также было выделено отдельное помещение. Поскольку сам Гесс никогда ни о каких встречах администрацию не просил, то свидания происходили по запросам со стороны его близких (в основном сына Вольфа-Рюдигера).
Рудольфа Гесса охраняли и обслуживали 59 человек: кроме 20 надзирателей, также наемный персонал – не граждане союзных государств. Это те, кто имеет право входить в здание тюрьмы: два секретаря, два повара – последними были португалец Коррейа душ Рейш и индиец Моте, которые готовили ему завтрак, обед и ужин с учетом состояния его здоровья (у Гесса обнаружили заболевание сердца, и ему была назначена особая кардиологическая диета), два рабочих-электрика, один истопник, один санитар. Другая группа наемных служащих права входить в тюрьму не имела: два повара столовой персонала, три официантки, три посудомойки, одна уборщица. Снабжение продуктами обеспечивала та сторона, которая была главной в МТШ в текущий месяц, поэтому питание несколько разнилось – лучше всего было оно при американцах, которые старались выполнять гастрономические пожелания Гесса, предлагая ему «жаркое, курицу, фасоль, пирожные, кофе со сливками. Русский стол был скромнее: обязательно первое блюдо, гречневая каша, селедка, чай»[176].
Дежурный врач ежедневно проверял пищу, которую давали Гессу, а непосредственно заключенному ее доставлял в камеру санитар, при обязательном сопровождении надзирателя. При принятии пищи заключенному запрещалось пользоваться вилкой и ножом – только ложкой. Санитар (последний – тунисец Мелауи, или «Мелаоухи», как он назван в ряде публикаций) вообще был человеком очень важным – он единственный из обслуги (и, таким образом, не представляющий одну из четырех держав) имел право входить в тюремный блок и общаться с заключенным, он «следит за состоянием заключенного, моет, бреет, стрижет его, убирает в камере и в блоке в целом. Санитар, по согласованию с дирекцией тюрьмы, закупает всякую мелочь для обеспечения жизни заключенного: туалетную бумагу, полотенца, бритвы, авторучки, носки, белье и прочие нужные вещи»[177].
Поскольку Гесс был уже человеком в возрасте, то он находился под постоянным наблюдением врачей. Раз в месяц собиралась медицинская комиссия, состоявшая из представителей всех четырех держав, рассматривала жалобы пациента, назначала лечение и т. д. Упоминавшийся выше Мелауи – «дипломированный врач-реаниматор, и его основная обязанность – здоровье заключенного. Поэтому каждое утро он осматривает пациента, интересуется здоровьем, периодически измеряет пульс и давление. При необходимости следит за приемом лекарств, назначенных союзными врачами. Никаких самостоятельных назначений он делать не может»[178].
В марте 1987 года Гесс заболел воспалением легких и на несколько дней был отправлен в британский военный госпиталь (в сопровождении, естественно, надзирателей). 1 августа того же года на пост заступила американская охрана, а управляющим директором стал представитель США Гарольд Кин – он сменил советского директора. Здесь надо отметить, что с 1979 года в МТШ служил единственный чернокожий надзиратель, представитель США Джордан. С самого начала их отношения с Гессом не сложились: заключенный, будучи законченным расистом, относился к неграм крайне негативно и постоянно провоцировал с Джорданом мелкие конфликты, выказывая свою неприязнь (и даже презрение) к нему.
Последний серьезный конфликт пришелся на апрель 1987-го, когда Гесс обвинил надзирателя в придирках и потребовал уволить его. В результате Джордан постоянно старался свести свои контакты с заключенным до минимума, а во время прогулки – что очень важно – часто оставлял подопечного одного в садовом домике – что было, конечно же, запрещено. «На прогулке в тюремном саду надзиратель должен быть рядом. Однако Джордан и здесь приспособился. Рядом с Гессом он находился только несколько секунд, пока они вместе ехали в лифте из камерного блока в сад и затем назад. Из лифта американец сразу уходил вперед и наблюдал за передвижением заключенного по саду с большого расстояния. Когда Гесс заходил в садовый домик, вход в него Джордану был заказан. Американский надзиратель оставался гулять на улице. Он лишь изредка заглядывал в окно, контролируя подопечного. […] Это продолжалось несколько лет»[179].
В понедельник 17 августа 1987 года именно Джордан сопровождал Гесса во время его прогулки. 93-летний заключенный был обнаружен мертвым в садовом домике. Он сидел в кресле, наклонившись вперед, а вокруг его шеи был обмотан шнур удлинителя, другой конец которого был закреплен на оконной ручке. В результате проведенного внутреннего расследования, в котором главную роль играли американцы, пришли к выводу – это стало официальной версией, – что это самоубийство. Эту версию поставили под сомнение ряд независимых экспертов, а также сын заключенного Вольф-Рюдигер Гесс, который до конца своей жизни последовательно и упорно утверждал, что его отца убили спецслужбы.
Досужие «эксперты» утверждают, что Гесса якобы убили англичане, которые опасались его освобождения и, как следствие, утечек информации о «миссии Гесса» – его полете в Англию в 1941 году. Чего здесь больше, глупости или дилетантизма, – сказать сложно. С одной стороны, Великобритания вполне положительно отнеслась к идее освобождения Гесса (этот процесс блокировала в основном советская сторона), с другой – было бы желание – возможностей тихо убрать бывшего заместителя фюрера у англичан было великое множество, в-третьих, проще это было сделать не в американское дежурство, а в свое, в-четвертых, в-пятых и т. д., и т. п.
Доскональный анализ произошедшего и полномасштабное историческое расследование приведено в уже упоминавшейся книге А. Н. Плотникова «Тайна смерти Рудольф Гесса», где он шаг за шагом исследует все обстоятельства, приведшие к смерти нациста, рассматривая одну за другой все версии. Вряд ли есть хоть какой-то смысл в том, чтобы даже конспективно дублировать эту прекрасную книгу. Поэтому, пропустив всю эту запутанную детективную историю, в т. ч. и подделку англосаксами посмертной записки Гесса, приведу лишь окончательный вывод автора, с которым я полностью согласен и после выхода книги считаю обстоятельства смерти Рудольфа Гесса абсолютно доказанными.
Войдя в домик, Гесс сразу приступил к делу. Он поднял с пола кабель, отключил его от розетки и от напольной лампы. Затем привязал кабель к ручке на окне. Это не составило большого труда, так как розетка на конце кабеля надежно фиксировала узел. Заключенный лег спиной на пол, прислонив плечи и голову к стене под окном. Он завязал на кабеле простой узел, накинул петлю на шею, а затем еще раз обмотал кабель вокруг шеи и стал ждать.
В нужный момент, когда Джордан будет подходить к домику для проверки, заключенный будет держать свободный конец кабеля рукой, а одно плечо просто опустит вниз. Будет выглядеть как естественное самоповешение. Гесс прекрасно знал, что с потерей сознания рука ослабеет, и полного удушения не получится. […] Смерть жертвы наступает только через 4–5 минут. Но он-то почти весь лежит на полу, поэтому все должно закончиться лишь временной потерей сознания. А там надзиратель придет на помощь.
Ждать пришлось недолго. За дверью послышались шаги. Заключенный покрепче прихватил кабель рукой, опустил левое плечо вниз. Сознание медленно покидало Рудольфа Гесса.
Американский солдат-связист из состава караула, которого в качестве поощрения отпустили в сад посмотреть на “заключенного № 7”, подошел к садовому домику и заглянул в окно. […] Заключенного на своем месте он не увидел.
А Гесс в это время с кабелем на шее лежал под окном, в которое заглядывал американец. Солдат отправился к караульной вышке № 3, на которой кроме часового находился и начальник караула, и рассказал, что не увидел заключенного в домике. […]
Американский надзиратель Джордан в это время продолжал сидеть под деревом. […] Американец сидел и строил планы на отдых. Затем, в какой-то момент он решил проверить заключенного. В отличие от солдата, Джордан через окно увидел Гесса, лежащего спиной на полу. В своих показаниях американский надзиратель указал, что он вбежал в домик, приподнял заключенного, снял с шеи кабель. […] Надзиратель поудобнее расположил Гесса и побежал звонить по телефону старшему смены, докладывать о случившемся. Он не мог воспользоваться рацией, так как батареи радиостанций надзирателей к этому времени уже полностью отказывались работать, а замены не было.
После звонка Джордан вернулся в домик. Заключенный не подавал признаков жизни. Джордан понимал, что, пока прибудут врачи из британского госпиталя, пройдет еще довольно много времени. Поэтому он побежал к караульной вышке № 3, расположенной в саду тюрьмы недалеко от домика, и попросил медицинской помощи у часового. Часовой немедленно передал сообщение начальнику караула. Офицер поспешил в сад. […] Гесс был без сознания, казалось, он не дышал, но начальник караула отметил у него очень слабый пульс.
Вскоре в сад прибежали два американских военных фельдшера из состава караула. Обученные оказывать первую помощь на поле боя молодым военнослужащим, американцы сразу начали делать Гессу искусственное дыхание. Послышался хруст ломаемых старческих ребер. Однако в условиях реанимации это считается нормальным. Тем не менее сознание к Гессу не возвращалось.
Потом в сад пришел тюремный санитар Мелаоухи, за ним британский военный врач, приехала машина скорой помощи. Все собравшиеся пытались реанимировать “заключенного № 7”, но тщетно. Гесса погрузили в машину скорой помощи и отвезли в британский военный госпиталь, где в 16 часов 10 минут начальник госпиталя констатировал его смерть»[181].
Хотя, как мы упоминали выше, Гесс покончил с собой 17 августа, американский караул благополучно нес службу до конца месяца, а 1 сентября официально передал дежурство англичанам. Через два дня – 3 сентября – как и было предусмотрено ранее на случай смерти последнего заключенного, начались мероприятия по сносу тюрьмы Шпандау. За снос отвечала британская администрация, поскольку МТШ находилась в британском секторе, впрочем, сами англичане этим не занимались, а просто заплатили деньги немецкому подрядчику, оставив за собой контроль за его действиями. Вокруг тюрьмы был установлен еще один забор – поскольку сам факт сноса знаменитой тюрьмы сразу же начал привлекать внимание большого числа зевак, власти опасались, что обломки начнут растаскивать на сувениры (как позже произошло с Берлинской стеной). Металлоконструкции были вывезены англичанами на грузовиках на британский военный склад, где были перемешаны с другими и отправлены на переработку; обломки кирпичей отправили на аэродром Гатов, где их размололи и сбросили в море. Работы были завершены к концу сентября, территорию МТШ разровняли, залили асфальтом и открыли здесь автостоянку. В 1988–1990 годах на этом месте был возведен большой торгово-развлекательный центр – «Семейный центр британских войск» (British Forces Families Centre; BFFC), а затем
«…Нас гнали к траншеям, которые были вырыты для обороны города. В этих траншеях нашли себе смерть 9000 человек еврейского населения, больше ни для чего они не понадобились. Нам велели раздеться до сорочки, потом искали деньги и документы и отбирали, гнали по краю траншеи, но края уже не было, на расстоянии в полкилометра траншеи были наполнены трупами, умирающими от ран и просящими еще об одной пуле, если одной было мало для смерти. Мы шли по трупам. В каждой седой женщине мне казалось, что я вижу маму… Один раз мне показалось, что старик с обнаженным мозгом – это папа, но подойти ближе не удалось»[182].
Это фрагмент из дневника мариупольской студентки Сарры Глейх, наряду с другими архивными документами вошедший в «Черную книгу» Василия Гроссмана и Ильи Эренбурга. Журналистские публикации, научные исследования, произведения разных художественных форм и жанров о том историческом периоде перешагнули рубеж веков. Кажется, известно все и даже больше – нет белых пятен. Послевоенное поколение, наполненное родительской и своей болью, ныне вряд ли удивишь новыми доказательствами зверской сути фашизма – ведь справедливость восторжествовала: Великий суд был… Но вопросы все равно теребят мозг и волнуют душу: как такое могло произойти. Читатели, слушатели, зрители – посетители сайта пишут об этом, нередко пересказывая запомнившиеся откуда-то эпизоды Великой Отечественной войны. Видно, современность настораживает нас.
Случайное не бывает случайным, и однажды у меня в руках оказались пожелтевшие от времени машинописные страницы с многочисленными чернильными правками – рукопись дневника Ольги Григорьевны Табачниковой-Свидовской «Нюрнберг вне стенограмм». Очевидица грандиозного мирового события оставила нам свои заметки.
– Мы познакомились с Ольгой Григорьевной Табачниковой (в девичестве Свидовской) в 1975 году, когда я пришла работать в английскую редакцию газеты «Московские новости», – рассказывала Валерия Львовна Алёшина. – Это была крупная женщина с энергичным лицом, неразговорчивая и очень сдержанная. Оживлялась она только при разговоре о театре и балете. Ольга Табачникова была первым браком замужем за Юрием Ильичом Табачниковым, работавшим в английской редакции
Об историческом процессе планетарного значения опубликованы тома документальных, научных, журналистских изданий. Архив грандиозен. А «личные впечатления» могут ли быть интересны ныне… Некоторые – как правило, одни и те же – эпизоды воспоминаний О. Г. Табачниковой-Свидовской появлялись в наших СМИ к известным памятным датам. Однако целостное описание день за днем происходящих событий с тонкими подробностями политических акцентов создает особую картину времени. И вот уже читатель анализирует, мыслит, проводит параллели. Вероятно, именно этого хотела Ольга Григорьевна, выдержав значительный срок – сорокалетие. «Перестройка» в действии. Думай, народ, думай…
И редакция РИА-РОСА думала: публиковать или… Выпустили в «интернетный» свет три скромные части – по сути отдельные фрагменты дневника-монолога – в память о человеке, гражданине и тех незабываемых днях истории, оставив за собой право свободного порядка частей авторского текста для представления читательской аудитории. И зерно было брошено ко времени.
По классическим законам драматургии нельзя начинать трагедию или драму с кульминационной точки. Предполагается, что как действие, так и интерес к нему должны последовательно и неуклонно нарастать. В журналистике законы несколько иные: кульминация должна всегда служить как завязкой, так и изначальным «зерном», и лишь потом можно нанизывать детали и подробности, хоть до самого конца.
Мои записи не предназначаются ни для печати, ни для сцены. Международный военный трибунал в городе Нюрнберге, где перед Судом народов предстали почти все главари нацистского Третьего рейха, явил собой не что иное, как последнюю точку – эпилог – кровопролитнейшей мировой войны, унесшей не один десяток миллионов жизней и стоившей неисчислимых жертв.
К величайшему сожалению, отнюдь не все руководители национал-социалистического режима оказались на скамье подсудимых в Нюрнберге. Скорее наоборот: из высших руководителей Третьего рейха лишь немногие предстали перед судом. Большинство из них покончили с собой, причем именно с целью не нести ответственность за совершенные ими преступления. В своем Политическом завещании единоличный руководитель нацистского государства – фюрер и рейхсканцлер Адольф Гитлер – прямо заявил: «Я не хочу попасть в руки врагов, которые для увеселения своих подстрекаемых масс нуждаются в инсценированном евреями зрелище. Поэтому я решил остаться в Берлине и здесь добровольно избрать себе смерть в тот момент, когда я буду уверен, что местопребывание фюрера и канцлера уже не может быть больше удержано. Я умру с радостным сердцем…» Среди подсудимых лишь Германа Геринга – наци № 2 – можно отнести к наивысшим иерархам Третьего рейха. К нему можно было бы добавить Мартина Бормана, дело которого рассматривалось заочно, если бы мы сегодня не знали, что к моменту начала процесса он уже более полугода был мертв…
Таким образом, ни Адольф Гитлер, ни руководитель пропаганды, организатор антисемитских кампаний и уполномоченный по тотальной войне Йозеф Геббельс, ни рейхсфюрер СС, шеф полиции, имперский министр внутренних дел и имперский уполномоченный по консолидации германского народа Генрих Гиммлер не предстали перед земным судом. Что, впрочем, ни в коей мере не умоляет всемирного значения МВТ[183].
Я не собираюсь анализировать ход процесса и не имею права на оценки. Волею судьбы в совсем молодом возрасте я оказалась в гуще событий глобально-исторического значения. Но кем я, в сущности, была? Маленьким винтиком огромной и сложной, иногда не совсем отлаженной машины. Каждому «винтику» нужно было четко понимать свое место. Только при этом условии можно было рассчитывать на то, что работа машины будет безотказной.
В моей личной судьбе на процессе наивысшей точкой, иначе говоря – кульминацией, оказалось участие в операции по тайному ввозу бывшего [генерал-]фельдмаршала [Фридриха] Паулюса в Нюрнберг. Вот с этого, я думаю, и следует начать.
13 ноября 1985 года в газете «Московский комсомолец» появилась статья Ан. Сав. Вайсмана «К суду истории. Неизвестное об известном». В статье подробно рассказывалось[184] о том, что происходило в зале суда в Нюрнберге перед появлением Паулюса и как его ввезли. Пересказывать статью нет смысла. Ее достаточно приложить[185].
К СУДУ ИСТОРИИ
Суд народов – Нюрнбергский процесс – проходил с 20 ноября 1945 по 1 октября 1946 г. Отсутствовал «преступник № 1» – Адольф Гитлер: 30 апреля 1945 года он покончил жизнь самоубийством…
Таков был эпилог.
Но в течение процесса подсудимые – главные военные преступники – и их защитники делали все, чтобы уйти от справедливого возмездия, прибегали к самым изощренным уловкам.
Те самые ведущие деятели нацистского режима, которые проявляли беспощадную жестокость и бесчеловечность, стали на процессе вдруг больными, слабыми, удивительно забывчивыми и неинформированными.
Так, например, ближайший сподвижник Гитлера Гесс пытался симулировать на процессе психическое расстройство и потерю памяти.
На невменяемость ссылался и один из наиболее рьяных гитлеровских пропагандистов, гауляйтер Франконии Штрайхер.
Явно не был в ладах с памятью и «наци № 2» – Геринг… Он имел наглость заявить, что «имеется много свидетелей, которые могут подтвердить, что я никогда не хотел наступательной войны и стремился ей воспрепятствовать. Мы все учили в школе старую латинскую пословицу: “Кто хочет мира, должен готовиться к войне”».
А вот какова была его реакция на показ фильма о концлагерях: «Как и все, я ужаснулся. Ясно, что я вводил такие лагеря не для этой цели. Я стремился к тому, чтобы перевоспитать политических упрямцев, поставить их на рельсы национал-социализма. С 1934 года руководство лагерями перешло к Гиммлеру, который из осторожности держал нас всех вдали от этого. Так что я не имею никакого понятия об этих ужасах».
Какая трогательная «неосведомленность» и «забывчивость»!..
Выступление «воскресшего из мертвых» Паулюса произвело колоссальный эффект и оказало огромное влияние на весь ход Нюрнбергского процесса. Вспоминает бывший помощник главного обвинителя от СССР, доктор юридических наук, профессор Марк Юрьевич Рагинский:
– Появление в зале заседания 11 февраля 1946 года фельдмаршала Фридриха Паулюса имело довольно интересную предысторию.
9 января 1946 г. Паулюс обратился с заявлением в адрес Советского правительства о том, что, узнав из газет о Нюрнбергском процессе, он считает своим гражданским долгом сообщить, как готовилось третьим рейхом нападение на Советский Союз.
Его показания могли быть одним из решающих аргументов в разоблачении нацистской легенды о «превентивной войне» против СССР, которую вовсю использовала защита.
Когда советский обвинитель Н. Д. Зоря, представляя доказательства по разделу обвинения «Агрессия против СССР», предъявил свидетельские показания Паулюса, адвокат Нельте выступил с возражениями и заявил: «Учитывая личность свидетеля и важность вопросов, которые он может осветить, следовало бы доставить свидетеля в суд для перекрестного допроса».
Со стороны защитников это был довольно хитроумный ход. Может быть, Паулюса уже нет в живых? Если же Паулюс жив, то, может быть, советские обвинители не рискнут доставить его в Нюрнберг, в американскую зону?
Вот диалог между главным обвинителем от СССР и лордом-судьей Лоренсом.
И тут подбежал Нельте и торопливо заявил: «Защита не настаивает на личной явке свидетеля, она сознает трудности советского обвинения в доставке сюда свидетеля и готова ограничиться заявлением советского обвинителя, что представленное заявление соответствует подлинному заявлению Паулюса».
Р. А. Руденко разгадал и эту хитрую уловку и сказал, что он предпочитает заслушать свидетеля в суде. Трибунал с ним согласился, и через несколько минут появился Паулюс.
Все словно замерли. Затем раздался оглушительный грохот – треск стульев, с которых буквально сорвались представители средств массовой информации, бросившихся на пункт связи передавать свои сверхсрочные сообщения об этой поистине мировой сенсации.
Я припоминаю при этом Кейтеля. До этого дня он сидел очень прямо, очень высокомерно. Когда же в зал вошел Паулюс – он сразу изменился, сник и обмяк. Без всякого преувеличения скажу – эффект появления Паулюса был колоссальный.
Некоторые склонные к преувеличениям представители прессы поговаривали о появлении Паулюса в зале судебных заседаний как о каком-то чуде, а в американской газете писали: «Появления Паулюса произвели впечатление взрыва атомной бомбы». На самом деле никакого чуда не было, да мы и не верим в чудеса, а тем более никакого взрыва: просто мы предусмотрели возможный ход защиты, посоветовались и заранее доставили свидетеля в Нюрнберг.
Первым его допрашивал Р. А. Руденко. Паулюс подтвердил свое заявление от 9 января, адресованное Советскому правительству, детализировал его и рассказал, как готовилось нападение на Советский Союз.
Он начал 3 сентября 1940 г. работать в качестве заместителя начальника генерального штаба сухопутных войск – и участвовал в завершении разработки плана «Барбаросса». Паулюс заявил, что целью нападения на СССР было завоевание и колонизация русских территорий, эксплуатация которых должна была дать возможность рейху завершить войну на Западе и окончательно установить господство Германии в Европе.
Сразу 5–6 адвокатов, путаясь в длиннополых мантиях, бросились к пульту для выступлений, но постепенно отступали к своим местам: к пульту добрался только один и в полной растерянности произнес, обращаясь к Лоренсу: «Ваша честь, прошу дать мне возможность задать вопросы свидетелю завтра. Он появился крайне неожиданно».
На следующий день, 12 февраля, Паулюсу задавали вопросы адвокаты Нельте, Заутер, Экснер, Латернзер, Фриц, Серватиус, Кубушок, Хорн. Они пытались запутать Паулюса, а когда эти попытки провалились, стали грубить. Если к нацистским преступникам, вызванным в качестве свидетелей защиты, они обращались: господин генерал, господин полковник и т. п., то к Паулюсу – господин свидетель.
Особенно нагло вел себя Хорн. Он задавал вопросы, не относящиеся к делу, Лоренс сделал ему три замечания, а он развязно ответил: «Я хотел поставить эти вопросы, чтобы определить, в какой степени этот свидетель заслуживает доверия». Приведу последний вопрос Хорна: «Был ли во время плена у вас случай каким-либо образом предоставить в распоряжение советских властей ваши военные знания и опыт?»
Паулюс: «Никоим образом и никому». И добавил: «Жаль мне вас, господин адвокат, нам учить русских воевать нечему, а вот научиться у них – можно многому».
На основании многочисленных документов, свидетельских показаний, в том числе и фельдмаршала Фридриха Паулюса, признаний самих подсудимых Международный военный трибунал записал в приговоре, что нападение гитлеровцев на Советский Союз произведено «без тени законного оправдания. Это была явная агрессия».
О. Г. Свидовская – переводчица советской части аппарата Нюрнбергского трибунала – ведала оформлением виз на въезд в американскую зону оккупации, в которую входил Нюрнберг. Она постаралась, чтобы о приезде Паулюса из Берлина в Нюрнберг и пребывании в нем стало известно лишь в понедельник, 11 февраля 1946 года, когда разыгрались события, о которых рассказал М. Ю. Рагинский.
– Ольга Григорьевна, как вам удалось так организовать получение визы на въезд Паулюса в Нюрнберг, что об этом стало известно лишь в нужный день и час?
– Должна сказать, что очень трудно, практически невозможно было избежать докучливого внимания вездесущих репортеров, если бы не была обеспечена секретность его приезда и пребывания в Нюрнберге. Да и среди американцев уже начали распространяться настроения «холодной войны». Были на территории Германии и недобитые гитлеровцы – от них можно было ожидать самого худшего, в том числе и физического уничтожения Паулюса.
Посоветовавшись с руководством, я решила прийти к офицеру, дававшему визу на съезд в американскую зону, в субботу. В этот день американские учреждения работали лишь до 2 часов. Затем начинался уик-энд. Возобновлялась работа в понедельник утром. Но именно в понедельник на утреннем заседании и должен был состояться допрос Паулюса. Поэтому я пошла оформить визу буквально без пяти два. Офицер торопился и оформил одну визу на руководителя советской следственной группы Г. Н. Александрова и 10 сопровождающих его лиц, без указания фамилий и должностного положения сопровождающих. Никто, кроме очень узкого круга лиц, не знал, что в числе сопровождающих был и Паулюс. Разумеется, до утра понедельника 11 февраля 1946 года. Это был для наших врагов и недоброжелателей на процессе – да и не только на процессе – поистине «черный» понедельник.
Попутно расскажу, что не обошлось без «накладки». По приезде в Нюрнберг у Паулюса разболелось горло. Это, естественно, ставило под сомнение возможность его выступления в понедельник утром, как намечалось. Советского права-ларинголога в Нюрнберге не было. Я отправилась в американский госпиталь… Молодой интересный врач-американцев поглядел мое горло и совершенно точно установил, что перед ним самая обычная симулянтка, желающая получить возможность отлынить от работы. Он решил помочь молодой «симулянтке» и дал целый мешочек пилюль, которые оказались очень эффективными. И к утру понедельника боль у Паулюса действительно прошла.
Скажем прямо – к осознанию преступности гитлеровского режима, преступных целей и методов войны Паулюс пришел лишь тогда, когда начался полный разгром Гитлера и его клики.
Улететь в Германию из Сталинграда ему не дало наше командование, наши летчики. Вот что написал об этом Герой Советского Союза, гвардии капитан запаса К. Михаленко: «…Перехвачена шифровка, в которой Гитлер предлагает Паулюсу специальным самолетом прибыть в Берлин. Наше командование решает: Паулюс должен ответить за безрассудное кровопролитие, за неоправданную жестокость, нельзя дать ему улететь».
Паулюс со своим штабом сдался 1 февраля без единого выстрела. Буквально за несколько часов до капитуляции Гитлер произвел его в фельдмаршалы. Он надеялся, что Паулюс покончит с собой: ни один германский маршал до тех пор в плен не сдавался. Непонятно, чего в этом было больше: безумной театральности или театрального безумия. Но дело не в этом.
У Клаузевица – великого военного теоретика и писателя, есть одно известное положение: «История никогда не делает окончательного шага назад».
Слова Клаузевица абсолютно верны. Приход фашизма к власти в ряде стран, в первую очередь в Германии, стоил гор трупов и моря крови. Эта «победа» была временной, а вот победа его противников привела к совершенно новому соотношению сил как на территории бывшей Германской империи, так и вообще в мире.
История действительно не сделала и никогда не сделает окончательного шага назад.
А. ВАЙСМАН
Я просто постараюсь рассказать подробней, с чего операция по ввозу Паулюса началась. За несколько дней до 11 февраля [1946 года] ко мне обратился полковник Лихачев с просьбой помочь доставить Паулюса и Манштейна из Берлина так, чтобы об этом абсолютно никто не знал.
С ноября 1945 по февраль 1946-го Лихачев возглавлял специальную следственную бригаду контрразведки СМЕРШ в Нюрнберге, находившуюся в подчинении 1-го заместителя наркома государственной безопасности Б. З. Кобулова и предназначенную для выполнения особо секретных заданий, требовавших особой секретности. Он организовывал доставку Паулюса в Нюрнберг; при этом надо отметить, что генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн сдался британским войскам и именно они, а не советские органы обеспечивали его доставку в Нюрнберг. За проведенную в Нюрнберге операцию наград Лихачев не получил.
20 мая 1946 года Лихачев был назначен заместителем начальника Следственной части по особо важным делам МГБ СССР. Принимал непосредственное участие в фабрикации дела министра иностранных дел Венгрии Ласло Райка (1949) и дела Еврейского антифашистского комитета (1948–1952). По решению Комиссии Политбюро ЦК ВКП(б), проверявшей деятельность министра госбезопасности генерал-полковника В. С. Абакумова, 13 июля 1951 года Лихачев вместе со своим начальником был снят с поста, исключен из партии и арестован. Как «человек Абакумова» и, таким образом, противник Берии, Лихачев после смерти И. В. Сталина освобожден не был. Затем он был выведен на один процесс с Абакумовым и вместе с ним расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. Как человек, непосредственно причастный к преступлениям против правосудия, он до сих пор не реабилитирован.
Для въезда в американскую зону нужны были визы. Мы перебрали разные варианты. Я даже предложила впечатать на американском бланке имя Паулюса с орфографическими ошибками. В английском языке вариант разного произношения одних и тех же букв возможен. Расчет состоял в том, что написание фамилии, например, «Powlus»[186] не будет прочтено в нежелательной форме. В случае «провала» можно будет всегда обвинить виновника (т. е. меня) в ошибке. После некоторых размышлений этот вариант был отклонен, и решили оформить визу на генерала Александрова[187] и 10 «сопровождающих лиц». Было также решено, что за визой отправлюсь я. Операция сохранялась в полной тайне. Зная привычку американцев на работе не задерживаться, я предложила пойти к ним ровно за 5 минут до их ухода, в субботу, 9 февраля – в 13.55.
Секретарь и переводчица генерала Руденко Лена Александрова хорошо помнит, как все произошло. Она утверждает, что пока я добывала визы, все сидели в кабинете Руденко напряженно, молча и страшно волнуясь. Мне же позволить себе волноваться было просто нельзя. Я не должна была думать о том, что «выполняю задание»: это могло отразиться прежде всего в моих глазах. Нужно было «полностью поверить в предлагаемые обстоятельства», как говорят на театре. И я поверила.
Комната, в которой располагался американский отдел, выдававший визы, была большая. «Рабочий» стол тянулся прямо от окна, в глубине, почти во всю ее ширину. Перед столом стояли лицом к лицу два кресла. Американцы – все как один молодые ребята – уже были в полном сборе. Часы показывали 13.55. «Oh, hell!» («Черт бы тебя побрал!») – беззлобно выругался тот, кто обычно ставил печать. Другие начали что-то кричать. Я отвечала им шутя, боковым зрением следя за тем, что происходило за столом. В душе отвратительно посасывал липкий страх. Болтовня помогала кое-как его скрыть. Когда американец вынул ключи и открыл ящик, внутри «ухнуло». До сих пор вижу перед глазами листки визы на его ладони и как он выдавливал печать. Швырнув остававшуюся у них копию визы в стол, американец отдал визу мне, и я пошла, сопровождаемая тем же «перебрехом». Вот и все.
Остальное известно из статьи.
Как писал Г. Н. Александров в своей книге «Нюрнберг вчера и сегодня»[188], в то заседание, когда Паулюс появился в суде, «Зал судебного заседания заполнился молниеносно. Журналисты потом говорили, что это был самый сенсационный день во все время Процесса. В тот день из Нюрнберга было послано рекордное число телеграмм».
В своей книге Г. Н. Александров также писал: «Этому предшествовали события, развивавшиеся почти в кинематографическом темпе. Из подмосковного лагеря для военнопленных Паулюс был доставлен в Берлин, а оттуда в небольшой город Плауэн, расположенный близ американской межзональной границы. Главный советский обвинитель Р. А. Руденко поручил мне участвовать в доставке Паулюса в Нюрнберг. Учитывая обстановку в американской зоне, где нашли пристанище многие нацисты, военные преступники, эмигранты и прочий сброд, было решено осуществить эту операцию конспиративно, с соблюдением всех необходимых мер предосторожности. Так появился пропуск, выданный американской администрацией на мое имя и на десять сопровождающих меня лиц без указания фамилий. Мы выехали из Плауэна на трех автомашинах ночью с таким расчетом, чтобы на рассвете прибыть в Нюрнберг.
В это раннее утро мы ехали с Паулюсом в одной машине по улицам Нюрнберга, и именно тогда, глядя на разрушенный город, он и сказал: «Вот иллюстрация к словам Геринга, что ни одна бомба не упадет на Германию».
Для того, чтобы ввезти Паулюса во Дворец юстиции, нужно было иметь пропуск. Эти пропуска, в виде карточек с сине-белыми полосками, выдавались американцами через группу Озоля, в которой я работала. Когда советские представители уезжали, карточки оставались у нас, постепенно накапливаясь. Чтобы ввезти Паулюса, я взяла одну из моих и села рядом с шофером. Все американцы на пропускном пункте ко мне привыкли и поэтому в руки карточек не брали. Я помахала перед часовыми рукой и карточкой, и мы проехали. Кто из руководителей был вместе с Паулюсом в машине и был ли там Манштейн – не помню. В свое время я отдала этот пропуск, как реликвию, генералу Александрову, по его просьбе, вместе со своим (желтым) пропуском в Зал суда.
Когда, благополучно миновав американских часовых, Паулюса доставили в «наш отсек», его поместили в кабинет генерала Александрова. Оставив его на попечение переводчицы Полины Михайловны Добровицкой, мы все направились в Зал суда. Кабинет Александрова был, на всякий случай, заперт на ключ.
Г. Н. Александров вспоминал: «В то время, когда происходила эта дискуссия в Зале судебного заседания на третьем этаже, Паулюс находился в моем служебном кабинете на первом этаже.
Паулюс появился в зале, и Р. А. Руденко начал его допрос.
Паулюс подтвердил свое заявление. Затем перекрестный допрос был проведен адвокатами. Отвечая на вопрос адвоката Нельте, Паулюс сказал: “Те факты, которые впоследствии стали мне ясны благодаря тому, что я пережил, будучи командующим 6-й армией, и апогеем которых явилась битва под Сталинградом, привели меня лишь впоследствии к тому сознанию, что это – преступные деяния”.
И далее: “Я уже говорил, что, когда я принял на себя командование, я не представлял себе объема преступлений, которые заключались в развязывании этой войны, и не мог понять этого объема. Это я понял только тогда, когда стал командующим армией, которая была брошена под Сталинград”.
Адвокат Экснер, защитник подсудимого Йодля, своими вопросами неуклюже пытался бросить тень на Паулюса. Я приведу дословно этот диалог.
Такого рода дешевые попытки защиты “подорвать” доверие к показаниям свидетеля Паулюса оказались бесплодными.
Р. А. Руденко рассказывал потом, как к нему после окончания допроса Паулюса подошел один из английских обвинителей и сказал: “Какая глупая защита! Спрашивают, не преподавал ли Паулюс в советской военной академии? Сами русские преподали урок под Сталинградом, и им нечему было учиться у гитлеровского генерала”».
После срочного отъезда Паулюса из Нюрнберга, буквально на следующий день к нам позвонил его сын, который находился в Западной зоне. Помню, как все мы, благодарные за выступление его отца в Зале суда, жалели, что им не удалось встретиться. Подшучивали над собой: Много ли русскому человеку надо – Паулюс вел армию, был нашим врагом, но в тот момент мы говорили о нем чуть ли не с нежностью. Он буквально всех «покорил» (женщин, во всяком случае) своей интеллигентностью и даже аристократизмом.
Сын генерал-фельдмаршала Паулюса и его супруги Елены Розетти-Салеску – капитан-танкист Эрнст Александр (11 апреля 1918—19 июня 1970), его брат-близнец Фридрих погиб 29 февраля 1944 года под Анцио (Италия). После ранения в сентябре 1942-го он был признан негодным к службе, а в 1944 году, после публичного заявления отца, арестован и посажен в крепость Кюстрин. Он так никогда и не воссоединился с отцом и остался в Западной Германии. В возрасте 52 лет покончил с собой.
В Москве у меня был знакомый, работавший в СМЕРШ. По роду своей службы он часто носил штатский костюм с салатовой крепдешиновой сорочкой и темным галстуком и темное длинное пальто с темно-серой шляпой.
Комната, в которой я жила вместе с Татьяной Гиляревской в Нюрнберге, выходила на парадный въезд в нашу резиденцию, так называемый «Дом генерала Руденко», находившийся по адресу: Айхендорфштрассе, 33. «Дом Никитченко» был напротив. Все обвинители, кроме Руденко, были размещены на 2-м этаже. Комната Руденко выходила на полукруглую веранду, которая охватывала библиотеку тоже. Наша комната с Гиляревской имела большой открытый балкон.
Для размещения советского обвинения была выделена вилла «Штейнлейн» (Villa Steinlein), распложенная на Айхендорфштрассе (Eichendorffstraße, 33). Она была построена в 1928 году торговцем хмелем Антоном Штейнлейном. Виллла имела 27 комнат, бассейн, библиотеку, музыкальный зал и садовый павильон. С сентября 1945 по сентябрь 1946 года здесь размещалось советское обвинение на Нюрнбергском процессе. После отъезда делегации виллу заняли американцы, которые отдали ее в ведение их секретной службы, здесь проводились допросы…
Вилла сохранилась до наших дней и выглядит практически так же, как в 1945–1946 годах. В 2011 году после масштабной реставрации в ней размещается штаб-квартира компании
Когда Паулюса привезли, я вышла на балкон, и велико было мое удивление, когда из машины вышел… мой знакомый: то же пальто, та же шляпа, тот же костюм и та же сорочка. Оказалось, что штатское обмундирование было выдано Паулюсу с одних и тех же складов.
Одно время я в качестве переводчицы помогала Л. Шейнину* готовить его обвинение. Мне кажется, что именно тогда меня попросили «сходить к американцам» и спросить, нет ли у них материалов, относящихся к [Рудольфу] Гессу. Помню разговоры руководства о том, что союзники многие документы нам не предоставили. Мы располагали огромным количеством фактов, но основной архив нацистов оказался в зонах, оккупированных союзниками. Вот этих «подкрепляющих» нацистских документов нам и не хватало. «Сходи к американцам. Они тебя знают. Попробуй достать что-нибудь о Гессе», – попросили меня. И я пошла.
В хранилище документов были два молодых американца. Они сняли с полки одну из цинковых, судя по внешнему виду, банок с завертывающейся крышкой (может быть это был и не цинк). Вытащив из банки целый «свиток», отдали его мне. Не помню, расписывалась ли я в получении «свитка» или нет. Вряд ли. «Свиток» состоял из большого количества длинных телеграфных листов типа ТАССовских. Когда я принесла его и начала переводить (присутствовали Шейнин, Лихачев, Александров, Розенблит*), наступила тишина. Потом Лихачев попросил меня перевести документ с предельной точностью письменно. Я не ездила в Юстиц-Палас[189] в последующие несколько дней. Кончив перевод, я передала его Лихачеву. По его словам, документ содержал в себе полное обвинение верхушки британского общества в тайном предварительном сговоре с Гитлером за нашей спиной. Лихачев сказал, что документ будет срочно отправлен в Москву, прямо к Сталину. Меня он попросил забыть все, что я перевела.
Что это был за документ? Сверхсекретное сообщение Гесса Гитлеру о результатах его переговоров в Англии. Человек дисциплинированный, я действительно постаралась все забыть. Помню только длинный перечень титулованных лордов, пэров, промышленников. Помню, что они выразили готовность оказать Гитлеру финансовую и экономическую помощь. Помню свой ужас, бешенство при одной мысли о предательстве этих «союзников». Тогда я очень ясно поняла, что Англия совсем не была заинтересована в нашей победе во Второй мировой войне. По словам Лихачева, американцы подняли шум: якобы советская делегация обманным путем получила из хранилища документ, и даже потребовали выдачи виновника. Меня, на всякий случай, посадили на несколько дней дома. Но те два американца открыто заявили, что отдали документ по доброй воле и долгу службы. (Если не ошибаюсь, это произошло в зале суда.) Меня «выпустили». С двумя американскими ребятами мне больше встретиться не пришлось: они исчезли. Прошло какое-то время, и Лихачев выразил мне от имени Сталина благодарность.
Когда недавно я ездила в ин-т [Всесоюзный институт по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности при Прокуратуре СССР] к М. Ю. Рагинскому выверять точность моей памяти относительно ввоза Паулюса в Нюрнберг, я спросила его относительно этого документа. Он о нем ничего не знал.
Конечно, Лихачев не докладывал о своих действиях никому. Но сегодня судьба этого документа меня тревожит. Говорят, что факты, содержавшиеся в нем, – в той степени, в какой я их помню – не секрет. Но не может ли быть так, что он – письменное доказательство предательства англичан – лежит в каком-нибудь архиве? Если им уже пользовались по назначению – дело одно. Если нет – дело другое. Профессор Геннадий Самойлов, с которым я встретилась в Комитете защиты мира, помнит, что документ в таком роде был, что был по поводу него какой-то шум и что документ этот был отправлен в Москву Лихачевым.
В Нюрнберге мы явились прямыми свидетелями начинавшейся холодной войны. Англичане помогали нам мало, если помогали вообще. Американцы делились на два лагеря: те, кто в холодной войне уже участвовал, и те, кто оставался лояльным.
Был такой американский обвинитель – м-р Додд*. Красивый, лощеный, аристократичный, запомнившийся мне по голубым сорочкам и костюмам и тщательной заботе о своей внешности. Была у него секретарша, уроженка юга США. Пришли мы однажды к м-ру Додду с генералом Александровым. «Mr Dodd is out», т. е. «М-ра Додда на месте нет», – сказала секретарша. А в приоткрытую дверь был виден голубой костюм вместе с его обладателем, сидящим в кресле. Та же секретарша, приехавшая в «Дом Руденко» в гости по какому-то случаю, с искренним недоумением воскликнула, посмотрев фильм «Цирк»: «Разве можно взять в руки черного ребенка!!!»
У меня осталось странное ощущение от французов: по-моему, они испытывали одинаковое удовлетворенное любопытство, когда перевес в суде был на стороне американцев или англичан, или когда он переходил вдруг к нам. Так и сидели, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую.
Французы были бедны. У меня нет такого ощущения, что они в какой-нибудь степени «делали погоду» на процессе. Почему я говорю «бедны»? Женщины, например, ходили без чулок, в деревянных примитивных сабо, перевязанных сквозь щели в подошве ленточками. Вместо чулочного шва они рисовали карандашом вдоль ноги черные линии.
Странное впечатление оставили поляки. Был у них «глава» – пан… (фамилию не помню). Этакий пожилой «шляхтич» в длинной шубе на меху. Все говорил, когда я приходила к нему по делу: «Не беспокойтесь, пани Свидовска, все будет в порядке». Какие-то документы, помнится, они отказались выдать нам на руки заранее, сказав, что представят их в нужный день прямо в суде. Накануне означенного дня, меж тем, они срочно выехали из Нюрнберга. Наше руководство было просто в бешенстве. Так и остались в памяти бесконечные «пани Свидовска…», «пани Свидовска…» и тот подвох.
Польская делегация на процессе Международного военного трибунала состояла из 4 человек: Тадеуша Киприана, Стефана Куровского, Станислава Пиотровского и Ежи Савицкого, также координаторами по отдельным разделам обвинения были Александр Брамсон, Манфред Лахс, Мариан Мушкат, Ян Зен, Мечислав Шерер и Хенрик Свентковский. Скорее всего, автор имеет в виду Тадеуша Киприана, хотя пожилым его назвать достаточно сложно: он был 1898 года рождения, т. е. на момент процесса ему было не более 48 лет.
Во время процесса газета «Правда» поместила короткое сообщение о том, что в Нюрнберге был убит 19-летний советский шофер Бубен…
«Правда», 12 декабря 1945 года: «Нюрнберг, 9 декабря (ТАСС). 8 декабря около 11 часов вечера был смертельно ранен красноармеец-шофер тов. Бубен. 9 декабря штаб командующего американскими войсками, обслуживающими Военный трибунал, опубликовал сообщение начальника военной полиции Нюрнбергского района, в котором говорится, что Бубен был ранен в грудь мелкокалиберной пулей вблизи “Гранд-Отеля” и скончался, не приходя в сознание. Ведется расследование».
Многие вечера мы проводили в ресторане «Гранд-Отель». Отель во время бомбежки американцами Нюрнберга был сильно разрушен. Одна его часть, более или менее восстановленная и ярко освещенная, вмещала холл с вращающейся дверью и ресторан, где полуголодные немцы развлекали «союзников» как могли. Зрелище было жалкое, но деться было, в сущности, некуда.
«Гранд-Отель» (Grand Hotel) располагался (и располагается сегодня) прямо напротив центрального железнодорожного вокзала Нюрнберга, по адресу Банхофштрассе, 1–3. От него до Дворца правосудия примерно 3 км: пешком минут 40, а на машине – минут 10. В 1895 году Оскар Вейгель купил здесь старый фермерский дом с хмельником и на их месте построил первоклассный отель, который открылся в 1896 году. В 1906 году его приобрела семья Лотц. Отель сразу стал чрезвычайно популярным, одним из символов города, Все высшее общество считало «Гранд-Отель» «единственным адресом в Нюрнберге». Довольно сильно пострадавший, как и весь центр города, отель в 1945 году стал использоваться армией США, а после перестройки в 1954 году сделался штаб-квартирой оккупированных войск. Через несколько лет он был возвращен семье Лотц, позже переходил из рук в руки и с ноября 2005 года является частью сети
Однажды мы – Лихачев, Гришаев, Соловов и я – собирались отправиться в «Гранд-Отель» как обычно, но затем что-то изменилось. Лихачев поехать не смог. Я осталась дома.
После смерти И. В. Сталина в марте 1953-го переведен в школу № 3 Высшей школы МВД СССР заместителем начальника кафедры спецдисциплин, но уже 3 октября уволен по служебному несоответствию и утроился преподавателем в Московский юридический институт. С 1954 года работал во Всесоюзном юридическом заочном институте: преподаватель, старший преподаватель, доцент, проректор, с 1969 года профессор. В августе 1964-го ему был объявлен строгий выговор «за грубые нарушения социалистической законности в период работы в органах МГБ» (снят через 3 года).
Группа Лихачева ездила по Нюрнбергу в очень броской машине. Это был белый с черным «Хорьх», обитый внутри красной кожей. Были даже разговоры о том, что машина слишком броская. Второй такой не было. Говорили, что «Хорьх» был получен прямо из гаража Гитлера. Кроме «Хорьха», был еще т. н. «Козел». Шофером «Козла» был 19-летний Бубен.
Входившая в
«Козлом» (вернее, «козликом») в Красной армии называли производившийся в 1941–1943 годах советский военный полноприводный автомобиль упрощенным открытым кузовом вырезами вместо дверей ГАЗ-64. Однако, скорее всего, в данном случае автор имеет в виду легковой американский автомобиль
Фамилия водителя была не Бубен, а Бубин, и было ему не 19 лет, а все 31.
В тот злополучный вечер Гришаев и Соловов отправились в «Гранд-Отель» одни и, против обыкновения, вышли из машины по дороге, буквально за квартал, чтобы заглянуть в погребок, где можно было приобрести контрабандный испанский коньяк. Машина проследовала до «Гранд-Отеля». Город был практически не освещен. Стоянка (
Гришаев и Соловов вышли из машины и вошли в отель. Через минуту правая дверка открылась, и в Бубена выстрелили в упор. Я думаю, что стреляли в Лихачева, считая, что он еще сидит на своем обычном месте. За рядом стоявших машин видно было плохо. Стрелявший скрылся. Бубен успел сказать: «Американец подстрелил»… Борис Соловов утверждает, что американцы прекрасно знали, что из себя представляла т. н. «группа Лихачева». Как он считает, стреляли, чтобы «попугать»: мол «знайте!». Конечно, я не имею права с ним не соглашаться, но все-таки мне кажется, что выстрел имел более существенную цель, чем предупреждение или шофер.
На следующий день советское руководство стало добиваться выдачи тела и медицинской экспертизы. Американцы заявили, что тело Бубена было отправлено в Мюнхен, а пулю не нашли. Помню, как совещалось руководство относительно того, кому ехать к какому-то американскому начальнику для переговоров о случившемся, но не помню, к кому поехали и кому я служила переводчицей. Помню мрачное здание со множеством часовых и какое-то зловещее, и от того, что за нами с грохотом и скрежетом задвигались, как в застенке, двери, было, прямо говоря, не по себе. Я вообще испугалась, что живыми мы оттуда не выйдем.
Встречены мы были холодно и сдержанно. Все было рассчитано на определенный эффект «устрашения». Мы столкнулись с машиной, управляемой людьми, у которых не было необходимости встречаться с нами каждый день с любезным лицом. Концы убийства Бубена американцам нужно было скрыть.
Но мы все же съездили в Мюнхен… Была суббота[190]… Погода стояла прекрасная. Мимо нас, вдоль автострады проносились поля, леса, деревушки… В одном месте, справа, вдруг возник черно-белый столб. На нем большими черными буквами было написано: «Dachau 4 km». А слева в тирольских шапочках, с губными гармошками в руках и в нарядных национальных костюмах, оживленно прогуливались немцы. И так страшно стало и непонятно: как можно было безмятежно веселиться, когда буквально через дорогу, по ту сторону пустого заброшенного поля маячили на горизонте черные трубы Дахау?!
Один из первых концентрационных лагерей в Германии был создан в марте 1933 года на окраине городка Дахау, в 17 км северо-западнее Мюнхена. За время его существования через лагерь прошло 250 тысяч заключенных из 24 стран, из них погибло около 70 тысяч человек, в т. ч. 12 тысяч советских военнопленных. Лагерь освобожден 29 апреля 1945 года частями 45-й пехотной дивизии Армии США. Упомянутые автором «черные трубы Дахау» – скорее фигура речи, поскольку единственная труба крематория лагеря была невысокой и издалека не просматривалась.
Когда мы приехали в Мюнхен – вечерело. Атмосфера в сгущавшейся темноте поразила напряженностью, тревогой. По узким улицам сновали, двигаясь в одном направлении, темные фигуры людей…
Мы подъехали к небольшой площади. Там при свете факелов проходило фашистское сборище…
Дни в Нюрнберге, в особенности в первую часть процесса, были загружены буквально до предела. С утра нас увозили в Юстиц-Палас. Ланч был в американской столовой со специальными подносами, куда в углубления разной формы нам ставили протертые супы (мы звали их «тоска по Родине»), вторые блюда с гарнирами и сладкое (часто мороженое со странным названием «Jopa», очень потешавшим Кукрыниксов[191]). Очередь двигалась быстро. Градаций по чинам не было. По-моему, эту градацию, как и отдельную комнату для начальства, ввели довольно быстро по нашей просьбе. После ланча опять работа часов до 4-х или 5-и. Затем ехали домой отдыхать. Вечером, как правило, возвращались в Юстиц-Палас и работали часов до 11 ночи и позже. Уик-эндов у нас не было.
Мороженое под брендом
Карикатурист Б. Е. Ефимов вспоминал: «В ресторане и в баре всегда имеется ананасовый, апельсиновый или грейпфрутовый сок, а также знаменитая кока-кола, описанная еще Ильфом и Петровым. Это – хорошо. Но зато американская кухня здесь – это что-то чудовищное по невкусности и неаппетитности. Это – пресные каши, лежалые яйца, консервированное мясо с вареньем, котлеты с кремом, соленые огурцы с сахаром, все сладкое, все приторное. Особенно донимает то, что к столу вместо хлеба подается сладкий кекс с изюмом, с которым надо кушать и суп и мясо. Когда Шейнину его жена прислала из Москвы с оказией несколько маринованных селедок и бутылку настоянной на чесноке водки, то это распределяли на всю делегацию, как ценнейшие витамины».
Иногда мы выезжали посмотреть окрестности. Однажды, петляя по малым дорогам, как говорится, «среди бела дня» мы заехали в веселый и кудрявый лес и неожиданно остановились, увидя перед собой ограду лагеря. Это был лагерь для военнопленных. Мы быстро уехали обратно. Как выяснилось, в лагере находились русские, но он не был обозначен на специальных картах, и наша комиссия по репатриации о нем не знала. Когда мы добились права посетить этот лагерь, от него не осталось ничего, одни следы.
В Нюрнберге был комендантский час. Как-то к вечеру, возвращаясь в город, мы увидели ковылявшего на протезе вдоль шоссе немца. Он явно спешил добраться до дома и явно не успевал. Что же мы сделали? Остановили машину и немца довезли. Помню, как я подумала: «О, русский характер! Этот немец, может быть, и ногу-то потерял, убивая наших солдат на Восточном фронте!»
Американцы церемонились меньше. Была среди горничных в «Доме Руденко» одна немолодая немка. Как она рассказывала, ее муж был действительно убит на Восточном фронте, и она осталась с четырьмя детьми. В американской зоне существовали продуктовые карточки. По ее словам, продукты выдавались только тем, кто работал, иждивенцам – нет.
Однажды я заболела, лежала дома. Еду мне привозили в комнату на специальном двухъярусном столике. Мы полностью находились на американском довольствии, и нас буквально закармливали. Завтрак, к примеру, состоял (включая соки) из 5, 6, а то и 7 блюд. Платили мы из своей зарплаты пустяки.
Так вот, еду мне привозила эта немка. Как-то раз я взглянула на нее, пока она ждала, и буквально ахнула – такими жадными глазами она впилась в обилие продуктов, разложенных предо мной. Вот ту-то я и узнала, как трудно ей было прокормить детей.
Выносить продукты из «Дома Руденко» обслуживающему персоналу американцы не разрешали. Выздоровев, я регулярно напихивала свои карманы снедью и выходила за ворота. Обогнув угол и дождавшись немку, я передавала ей все, что смогла принести. Немка часто плакала.
Плакали, между прочим, многие из нашей обслуги, когда я уезжала из Нюрнберга совсем. Они ко мне хорошо относились.
Но «обслуга» была разная. Командовал всеми горничными вначале некий мажордом – маленький, незаметный, светловолосый, ничем не примечательный. Как-то раз, когда многие сотрудники советской делегации собрались в нашем доме и было довольно шумно и весело, мы уселись в уголке, где стоял большой приемник «Сименс-Шелл». Играла музыка, подносили вино. Среди присутствовавших суетился мажордом. Угощали вином и его. Заметно охмелев к концу вечера, он вдруг подсел к нам и сказал: «Вы так хорошо, по-человечески ко мне относитесь, а я подлец. Я приставлен шпионить за вами и докладывать все, что мне удастся узнать…» Больше мы его не видели. А был он, кажется, по национальности чех.
Среди служанок находилась одна довольно интересная молодая девица – яркая, черноволосая, резкая. Так эта девица даже не пыталась скрыть своей неприязни к нам. Мне всегда казалось, что она следила не только за всем происходившим в доме, но и за остальными горничными.
Поскольку обслуживающий персонал кончал работу в нашем доме довольно поздно, по домам, через весь разрушенный Нюрнберг, их вез один из наших шоферов в крытом грузовике. Звали шофера, по-моему, Трофим. Это был далеко не молодой человек, и судьба его была трагична и примечательна. Был [он родом из Центральной] России, кажется, из-под Тамбова. Провоевал всю войну. В Нюрнберге должен был получить приказ о демобилизации, но не спешил и нетерпения не испытывал. Он был совершенно одинок. Его семья и родные оказались под немецкой оккупацией. В их местности происходили жесточайшие бои, деревни были сожжены, люди разбрелись или разбежались, были убиты или исчезли в фашистском плену. Все его попытки навести справки и узнать о судьбе своих родных оказались безрезультатными.
Это был удивительно добрый, хороший человек, у которого не было дома, кроме нашего дома, и не было никого ближе и дороже, чем мы. Мы его любили.
В один прекрасный день разнеслась весть, что семья Трофима жива – все, включая детей. Только не осталось ни кола ни двора, и были все голы и босы. Никто не учился. Школа была уничтожена немцами.
Трофим стал собираться домой. Хотелось ему помочь. Через административную группу, где я работала, советская делегация получала от американцев все необходимое в смысле канцелярских принадлежностей и оборудования кабинетов. По моей просьбе американцы притащили огромный короб, полный тетрадей и резинок, ручек и карандашей, линеек и блокнотов, и даже письменных (красных с золотом) приборов. Увидев короб, Трофим не мог поверить своим глазам. Глубоко растроганный, он долго всех благодарил… А потом пришел в кабинет, как всегда застенчивый, и принес мне «свой единственный трофей» – коралловые маленькие сережки в виде розочек. И стал упрашивать, чтобы я их взяла – «на память»… Я долго их хранила. Потом в многочисленных переездах они, к сожалению, затерялись. Но память об этих сережках я храню по сей день.
У Трофима уже были оформлены все документы, и он дорабатывал последние дни, когда поздним вечером, возвращаясь после доставки служанок домой, он посадил к себе в кузов и кабину группу «голосовавших» негров. Негры были пьяны. Эти «пассажиры» нанесли Трофиму, если не ошибаюсь, 18 ножевых ран, в том числе в голову. Истекающего кровью, потерявшего сознание, они швырнули Трофима в кювет, а машину угнали и бросили. Трофима отправили в больницу. Он остался жив, но в результате тяжелой операции стал каким-то странным, дурачком. Мозг был поврежден. Домой, на Родину, мы отправляли инвалида.
Помню, вечером я сидела в холле «Гранд-Отеля» с каким-то американским полковником, переводя его беседу с нашим журналистом Полторацким. Американец был элегантен, выбрит, отутюжен, в руке держал светло-желтые лайковые перчатки. Вдруг через входную вращающуюся дверь в отель вошел… негр. Он был молод, высок и щурился от яркого света. Он кого-то искал… Извинившись, наш американский собеседник встал и направился к двери. В одну минуту он отхлестал негра по лицу желтыми лайковыми перчатками. За то, что тот посмел войти в отель. Затем полковник вернулся к нам и продолжал беседу. Нас обоих трясло.
Вскоре после этого полковник был убит. Его обезображенный труп был с трудом обнаружен в развалинах города.
В Нюрнберге негры жили отдельно. Я в их лагере была. Их было много, и жили они очень скученно. Встретили нас, белых, насупившись. Один негр сказал: «Когда нужно было проливать кровь, никто не обращал внимания на то, что наша кожа черная».
В Нюрнберге находился огромный стадион, где нацисты проводили свои парады. Во время процесса на стадионе стали регулярно появляться изображения свастики. Их замазывали, они появлялись вновь. Американцы расставляли часовых, но и свастика продолжала появляться.
Имеется в виду территория съездов НСДАП (Reichsparteitagsgelände) – район площадью более 11 11 км2, расположенный на юго-востоке Нюрнберга, вокруг озера Дутцендтейх. Здесь с 1933 по 1938 год проводились съезды НСДАП, а в 1934– годах велось активное строительство «партийного комплекса». Основные (и наиболее важные) объекты этой территории: незаконченный Зал конгрессов (Kongresshalle); так и начатый Германский стадион (Deutsches Stadion); Городской стадион (Städtisches Stadion); Поле Цеппелина (Zeppelinfeld) с колоссальной трибуной, с которой выступал Гитлер; Луитпольд-арена (Luitpoldarena), площадью 84 тыс. м2; Большая улица (Große Straße) – главная ось всего комплекса, улица парадов длинной ок. 2 км и шириной 60 м; незаконченный комплекс сооружений Марсова поля; казармы СС. В данном случае имеется в виду Городской стадион.
Нам довелось беседовать с одним из советских военнопленных. В плен он попал после ранения, потеряв сознание. Он рассказывал, как немцы выставляли их голыми в клетках «напоказ» покупателям. Те проверяли их бицепсы и силу. Наш собеседник попал на работу в котельную завода и работал как раз тогда, когда массированный двухчасовой налет американцев превратил Нюрнберг в груду развалин. Этот человек поседел. В узкое окно подвала он видел, что творилось, но выйти не мог и сидел среди труб и котлов с кипящей водой, каждую секунду ожидая взрыва, грозившего ему мучительной и страшной смертью. Потом он наблюдал, как немцы, выбравшиеся из бомбоубежищ, раскапывали среди руин своих погибших родных. Делали они это, по его словам, без единого слова жалобы, без слез. То тут, то там звучали слова «Хайль Гитлер».
Скорее всего, имеется в ввиду авианалет 2 февраля 1945 года, в котором приняли участие 514 самолетов и который причинил наибольший ущерб городу. Погибло 1835 человек и около 3 тысяч было ранено, 100 тысяч жителей лишились жилья. Старый город был превращен в руины, всего было разрушено 4553 дома, 2047 – серьезно повреждено. Самый массовый налет англо-американцы провели 20–21 февраля 1945 года, в нем приняло участие 2035 самолетов. В ходе последнего налета погибли 1356 человек и 70 тысяч остались без крова.
На процесс прибыли члены Государственной комиссии по расследованию нацистских преступлений. Они привезли с собой ящики вещественных доказательств. Собственными глазами я видела человеческое мыло, изделия из человеческой кожи: ремни, дамские сумки, абажуры… Мыло было в огромных брусках.
Имеется в виду Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям (ЧГК) СССР, созданная Указом Президиума Верховного совета СССР от 2 ноября 1942 года для «полного учета злодейских преступлений нацистов и причиненного ими ущерба советским гражданам и социалистическому государству, установления личности немецко-фашистских преступников с целью предания их суду и суровому наказанию; объединения и согласования уже проводимой советскими государственными органами работы в этой области».
Председателем стал секретарь ВЦСПС Н. М. Шверник. В состав комиссии вошли: секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Жданов; академики АН СССР – писатель А. Н. Толстой, историк Е. В. Тарле, нейрохирург Н. Н. Бурденко, гидроэнергетик Б. Е. Веденеев, биолог и агроном Т. Д. Лысенко, юрист И. П. Трайнин, а также летчик Герой Советского Союза В. С. Гризодубова и митрополит Киевский и Галицкий Николай (Ярушевич).
Члены Комиссии также привезли с собой большие альбомы с фотографиями о зверствах, учиненных немцами во время оккупации.
До этого я никогда не была ни в Ленинграде, ни в Павловске, ни в Петергофе, ни в Царском Селе. Среди альбомов был один, в котором фотографии на левой стороне показывали, что было до войны, а фотографии справа – что осталось после немцев.
Листая этот альбом, с трудом веря своим глазам, я наполнилась лютой, неистребимой ненавистью к фашизму.
Вскоре после приезда Комиссии мы поехали в соседний городок Фюрт за покупками. Нам были нужны канцелярские принадлежности. Прямо на дороге, за мостом, слева, в нижнем этаже дома была то ли лавчонка, то ли магазин. Вошли. Магазин состоял из одной узкой комнаты, перегороженной в глубине прилавком. Стена сзади прилавка была уставлена товаром. За прилавком стоял пожилой немец. Боря Соловов, говоривший по-немецки, перечислил, что нам было нужно. Немец улыбался, угодливо выставлял товар. Дошла очередь до какой-то бутылки. И немец пояснил, что, пользуясь клеем, который в ней содержался, лучше не пачкать пальцы и не слизывать прилипший к ним клей, ибо клей этот был сварен из человеческих костей. При этом он показал на наклейку.
Не помня себя от ужаса, я схватила бутылку и с силой швырнула ее о стену. Я не возражала бы, если бы она попала и в продавца. Мы ринулись вон из магазина, сели в машину и уехали. В глазах немца был страх. Меня тошнило.
Возвратившись, я рассказала все руководству. Мне посоветовали, довольно твердо, впредь держать себя в руках. Совет я выслушала, но внутренне меня не убедили. Держать себя в таких случаях в руках нельзя. Больше я по магазинам не ездила.
Из Москвы мы, группа переводчиц во главе с [Николаем] Орловым*, вылетели в Нюрнберг в плохую погоду, совершенно нелетную. Самолет, на который нас должны были «погрузить», был военным и предназначался для парашютистов. Вылет задерживался. Мимо нас на Центральном аэропорту расхаживал абсолютно нетрезвый, отчаянный, видавший виды пилот. Обстановка выглядела несколько тревожной и малоуспокоительной. Ветер дул «в лицо», летели мы долго, часов 6. Берлин нас не принял, самолет кружил, снижаясь и поднимаясь. Состояние было омерзительное. Когда мы сели, летевший с нами британский атташе выскочил пулей. Его тошнило. Закоченевшие и уставшие, мы были переправлены в Карлсхорст[192].
Командировка в Нюрнберг началась. Куда же нас поместили? Типичное для того времени Берлина здание было высоким, но без лифта. Таня Гиляревская и я оказались на 6-м или 7-м этаже, в квартире, состоявшей из нескольких больших комнат, полных мебели, посуды, книг и с полным отсутствием одеял, простыней и подушек. Спали, накрывшись собственными пальто. У убежавшего хозяина был огромный кабинет, уставленный книгами и обитый деревом и кожей. Первое, что нам бросилось в глаза, была книга Гитлера «Mein Kampf». В отличие от других, она стояла не корешком, а прямо.
На кухне полки были заполнены белой эмалированной посудой. Спальня была из голубой карельской березы с черными лаковыми ручками. На пустом трельяже у окна осиротело стояла миниатюрная сине-серая стеклянная ваза. На окне, ведущем на балкон, колыхалась тюлевая штора.
В доме царила мертвая тишина. Все кругом было безлюдно. Время от времени где-то внизу, как выстрел, хлопала дверь.
Со всеми вопросами мы должны были обращаться к молодой немке, выполнявшей функции портье. В проем лестничной клетки мы изредка улавливали ее присутствие, но к нам она не поднималась.
Чувствуя себя ужасно неловко в чужом доме, не зная, что и где найти, стесняясь прикоснуться к вещам, пусть брошенным, но нам не принадлежавшим, мы раз рискнули немку позвать. «Freulein, kommen Sie hier, bitte!»[193], – робким голосом взмолилась я, перегнувшись через перила.
По утрам мы отправлялись пешком в СВАГ. Это было недалеко, В Берлине стояла в самом разгаре золотая осень. Под ногами шуршали опавшие листья.
Поскольку из Москвы нас отправляли довольно поспешно, экипировку, тогда поломавшуюся, мы должны были получить через СВАГ. В основном она состояла из случайных, одинаковых, мало интересных вещей, которые пригодились в Нюрнберге весьма относительно. Не могли же мы, в конце концов, ходить как в униформе! В том же «распределителе» мы истратили на покупки часть полученных денег. Мне понравилось только белье.
Кругом стояли небольшие, не поврежденные бомбежками коттеджи. Более предприимчивые немцы пооткрывали частные магазинчики. Помню один – в нем продавались парфюмерия и косметика. Я впервые узнала запах лаванды…
Мы ждали отъезда в Нюрнберг каждый день. В СВАГ нас инструктировали и с нами беседовали, но в общем там было явно не до нас. Ходили мы в СВАГ обедать, каждый день следуя по одному и тому же маршруту, в один и тот же час. Однажды мы решили пойти иной дорогой. В ту минуту, когда мы обычно приближались к определенному отрезку тихой, покрытой золотым ковром улочки, около тротуара взорвалась подложенная мина…
Нам все-таки удалось посмотреть Берлин.
Помню парк, где валялись поверженные белые статуи и перевернутые старинные урны… Скамейки стояли дыбом, многие деревья были вырваны с корнем[194]… По парку шла пожилая немка с мальчиком лет 10. Мужчин в Берлине почти не было видно. Немного стариков да калеки – вот и всё. Женщины, в особенности пожилые, показались мне похожими на евреек, и я подумала, что наверняка в жилах немцев текла иудейская кровь…
В своих путешествиях по Берлину мы добирались и до Бранденбургских ворот, и до Рейхстага, Курфюрстендамм и Унтер ден Линден. Наш шофер, говоривший «на О», обычно так и предлагал: «Давайте отправимся тудой-сюдой, округ Золотой бабы…», имея в виду огромную статую Победы, стоявшую в конце Курфюрстендамм.
За Бранденбургскими воротами бурлила толкучка, где немцы торговали пожитками и меняли тряпки на еду. Одна из наших переводчиц, очень смешная, ныне покойная Житская приобрела себе нелепое вечернее платье из серого муара со смятыми малиново-лиловыми цветами. Житскую задержал американский патруль. Нашему начальству пришлось ее выручать. На всякий случай, всем нам был дан нагоняй.
К Бранденбургским воротам вела широкая улица, кажется, Унтер ден Линден. Все здания были полностью разрушены, но в каждом подвале был открыт «погребок». Из каждого «погребка» неслась зазывающая джазовая музыка… Болтались яркие рекламы.
Как-то к вечеру мы попали на Александрплац и увидели две группы «постояльцев». В одну входили американские солдаты, торговавшие трофейными часами; в другую – жалкие, изможденные немецкие проститутки, размалеванные и наряженные в нелепые обшарпанные туалеты. Солдатам торговать не разрешалось. Они нанизывали часы, иногда штук по 16, на обе руки, почти до плеча. Как только появлялся «клиент», рукава отвертывались и товар показывался лицом. Говорили, что марки обменивались в американской армии на доллары из расчета 10 к 1. Американский часовой, стоявший в здании Суда около двери, ведущей в кабинеты Руденко и Покровского, тоже торговал часами таким же способом.
Колесила по Берлину я и с Романом Карменом. Помню, как мы въехали в небольшую улицу и убедились, что проехать по ней было нельзя. Кругом высились горы разбитого кирпича, большинство домов были полностью или частично разрушены. Среди кирпича вилась протоптанная тропка – где-то ютились люди. Мы стояли у машины, внимательно осматриваясь кругом. От высокого дома справа осталась лишь одна стена. На 3-м или 4-м этаже этой стены, прилепившись на чудом уцелевшем куске пола, буквально в воздухе повисло пианино… И вдруг стена стала колыхаться как маятник. «Скорей в машину!» – крикнул Кармен, и мы рванулись назад. Стена с грохотом рухнула…
По городу ходили трамваи. Я никак не могла заставить себя войти в трамвай и сесть или взяться за трамвайную ручку. Оказавшись реально на земле страны, которая явилась причиной такой ужасной войны, всей своей душой, умом и сердцем я отказывалась поверить в реальность ее существования, ее воздуха, ее людей…
Выехали мы из Берлина в крытом грузовике. Временами мерзли. Когда проезжали Саксонию и Баварию, стало теплее. Не помню, проезжали ли мы большие города, да и были ли они, большие города. Меня поразил порядок, аккуратная, пусть разбитая, но чистота. Рассказывали, что немцы тщательно собирали банки, пузырьки, посуду и не рубили деревья в лесах. Когда было нужно топливо, они подбирали валежник… Леса стояли чистые, прибранные и пустые.
По пути попадались крохотные городишки. Вдоль дорог росли фруктовые деревья. В одном из таких кукольных городочков мы остановились переночевать. К жилому дому примыкал хлев.
Нам выдали по кувшину молока и куску хлеба. Отвели комнаты. Первый раз в своей жизни я спала на двух больших кроватях, составленных рядом, под пуховыми ситцевыми перинами. У изголовья тикала «кукушка». Где-то трещал сверчок. Скрипели половицы. Было тихо и душно. Легкая, но жаркая перина мешала дышать. Я без конца просыпалась, чтобы проверить, жива ли Таня Гиляревская, спавшая рядом. Почему-то мне казалось, что под периной она обязательно задохнется.
В Плауэн мы прибыли в сумерки. Город был сильно разрушен. Загроможденные улицы, руины домов, наступавшая темнота создавали ощущение отчужденности и тревоги. Дороги мы не знали. Как ехать дальше и куда – спросить было не у кого. Людей было много, они сновали и исчезали, стараясь не входить с нами в контакт. Поразило обилие женщин с детскими колясками. Коляски вмещали одного, двух, трех и четверых детей. «Односпальные» коляски попадались редко. Позже нам сказали, что Плауэн – центр, в котором нацисты развивали свои теории воспроизведения нации…
Настроение в городе было угрюмым, зловеще враждебным. Нам без конца указывали неправильную дорогу, и, вместо того, чтобы выехать из города, мы продолжали по нему кружить. Все нервничали. Наступала темнота. В большинстве своем люди проходили мимо, не отвечая и не останавливаясь. Наконец, один инвалид остановился и на вопрос переводчицы путь указал.
Покинув город, мы оказались на шоссе. Кажется, это была автострада – дорога, проложенная на костях людей. Местность началась гористая, покрытая темными лесами, с обилием узких ущелий. Из ущелий доносился шум воды. Нам было сказано ехать до моста, который появится справа. Шофер спешил. Наконец, показался белевший мост. Шофер круто свернул… и, к счастью, сумел затормозить. Мост был взорван. Внизу бурлила горная река. Еще бы немного, и наша машина полетела бы с кручи вниз…
Мы подъехали к советской заставе, отделявшей советскую зону от американской, когда солнце близилось к закату. Стоял прекрасный осенний день. Мирно щебетали птицы, шлагбаум был поднят, советский часовой был совершенно покоен на посту. На американской стороне часовой жевал резинку, расставив ноги. Пока проверяли наши сопроводительные документы, раздался телефонный звонок. О чем-то переговорив, часовой молча направился к шлагбауму и стал его опускать. Это был исторический момент закрытия нашей зоны.
Вместо того чтобы следовать дальше в Нюрнберг, мы были вынуждены свернуть в сторону и направиться в маленькое местечко с большим помещичьим домом, где находился наш советский полковник – комендант. Полковник был молодой и внешне напоминал императора Павла I. Он непробудно пил. Ему осточертела Германия и очень хотелось домой. Родом он был не то с Кубани, не то из Бердянска. Большинство его соратников уже были демобилизованы, ему приказали ждать. Ждать было тошно.
Нас он встретил радостно и широко. Мы были «свои». И ему страшно не хотелось нас отпускать. Энергично, как в полку, он стал отдавать распоряжения об обеде и размещении нежданных гостей. Кругом носилась немецкая прислуга, с громкими криками метались под ногами немецкие гуси и прочая живность… Полковник был горяч и добр, и, конечно, все это прекрасно знали.
Обед был подан в огромной парадной столовой. Вдоль стены тянулись длинные шкафы, заставленные хрусталем и посудой. Хрусталь я любила с детства. Отключившись от суматохи и шума, я рассматривала одну полку за другой. Полковник это заметил. В полном отчаянии от чужой, ненавистной ему обстановки, он сказал: «Бери! Бери, что хочешь! Всё бери!» Брать «всё» я, конечно, не стала, но на память о нашем хорошем и отчаянном хозяине увезла с собой маленький смешной молочник, который бережно храню до сих пор.
Международный военный трибунал заседал в большом зале, в котором, между прочим, не было дневного света, ибо все окна сзади длинного стола судей были всегда плотно закрыты шторами. У судей был «судейский молоток». В один прекрасный день он исчез.
Судейский молоток привез с собой судья от США Френсис Биддл, очень рассчитывавший, что именно его выберут председателем МВТ. По существующей легенде, этот молоток использовался на церемонии избрания Франклина Д. Рузвельта губернатором штата Нью-Йорк. Рузвельт долго хранил его у себя как счастливый талисман, а затем подарил Биддлу. Когда же место председателя занял англичанин Джеффри Лоуренс, Биддл нашел в себе силы и перед открытием – 20 ноября 1945 года – торжественно вручил молоток своему коллеге. Когда процесс открывался, молоток лежал на положенном месте (что зафиксировано кинохроникой), но через два дня он просто исчез. Как вспоминал А. И. Полторак: «Узнав историю этого инструмента, его “увели” журналисты, скорей всего, американские. Биддл длительное время был безутешен, но Лоуренс пережил происшедшее без заметного волнения».
Зал был отделан темно-зеленым мрамором и деревом. Ниже судейского стола располагался секретариат. Еще ниже – стенографистки (американские стенографистки работали на специальных машинках). Напротив стенографисток, через не очень широкий проход, сидели защитники подсудимых, в большинстве своем члены национал-социалистской партии с большим стажем. Справа, за трибуной, с которой выступали обвинители, стояли обвинительские столы всех 4-х делегаций – советской, американской, английской и французской. Сзади обвинителей, перед галереей прессы и балконом для лиц, присутствовавших на Суде (
Подсудимые находились в отгороженном отсеке слева от столов обвинителей и входа в Зал cуда. Защитники сидели перед ними в мантиях. Перед судебными заседаниями обвиняемых доставляли по одному и под конвоем из тюрьмы, по подземному ходу, затем на лифте на 3-й этаж.
За спиной подсудимых, сидевших в два ряда, стояла американская охрана.
Трибуна для свидетелей располагалась слева от судейского стола, на одном уровне со специальными кабинами для переводчиков-синхронистов.
Как я уже писала, для входа в Зал cуда у нас были специальные пропуска, такие же, как для входа на территорию Юстиц-Паласа, но только полосы были не голубые, а грязновато-желтые.
Подсудимые сидели в тюрьме в отдельных камерах, но обедали вместе. Во время заседаний суда имели право переговариваться друг с другом и со своими адвокатами.
Что представляли из себя подсудимые в Зале cуда и как они себя вели?
Надо сказать, что все они поголовно и единодушно выставляли себя чуть ли не как «невинных детей». Разумеется, никто из них не имел «ни малейшего представления» ни о преступных методах войны, использовавшихся нацистской Германией, ни о пытках и расправах в застенках гестапо, ни о деятельности СС и СД, ни о том, что творилось в концлагерях и лагерях смерти. Во всем были виноваты, по их заверениям, прежде всего Гитлер и Гиммлер (благо ни того, ни другого не было в живых).
Никто из подсудимых не выступил в защиту нацизма – той самой идеологии, которая привела их к власти и которую они так рьяно проводили в жизнь. Никто друг друга не поддерживал, не защищал.
И невольно приходили на память тысячи растерзанных фашистами людей, не предавших ни своих товарищей, ни своих идеалов; людей, которые предпочли мученическую смерть предательству и не дрогнули, какие бы чудовищные пытки им ни пришлось перенести. А ведь среди тех людей действительно были и дети. Достаточно вспомнить «Молодую гвардию».
Конечно, никто из руководителей Третьего рейха не рассчитывал кончить жизнь на виселице. Их взгляд на будущее был более «оптимистичен», хоть и «однобок». Но они собирались подчинить себе весь мир, топтать вековые культуры и истреблять целые народы. Так нужно же было иметь достоинство мужественно идти до конца – проиграв.
Могли ли они, отчаянно пытавшиеся «спасти свои шкуры», вызвать иное чувство, кроме брезгливого презрения? Нет, нет и нет! Если не считать, конечно, ужаса.
Итак.
Бывший министр иностранных дел [Иоахим фон] РИББЕНТРОП, опустившийся и постаревший, смотрел какими-то невидящими глазами. После самоубийства [руководителя Немецкого трудового фронта Роберта] Лея (Лей удавился в камере) у всех подсудимых изъяли галстуки и шнурки. Он шаркал в огромных ботинках, напоминавших низкие валенки. По-моему, единственный из всех подсудимых, он, во всяком случае в начале процесса, тихо и незаметно поднимал руку в фашистском приветствии в Зале суда, произнося слово «Хайль!» как только упоминалось имя Гитлера. Находясь в тюрьме, так же как и Розенберг, Риббентроп писал мемуары. Сразу же после казни они были изданы в Англии и США.
Начальник штаба Верховного главнокомандования[195] [генерал-]фельдмаршал [Вильгельм] КЕЙТЕЛЬ сохранял военную выправку, сидел прямо и почти неподвижно. Я была на одном из его допросов. Когда с него брали клятву, что он будет говорить только правду и ничего, кроме правды, он добавил: «Во всем, что не будет касаться моей военной присяги. Я солдат». Кейтель упрямо повторял, что не имел никакого касательства к действиям, производимым СС, СД и пр. организациями. «Я – профессиональный военный, я занимался военными действиями, стараясь выиграть войну, – вот и все», – твердил он. Кейтель резко изменился после блестящего выступления Паулюса в суде. Он сник и сдал. Его дело было проиграно. В памяти осталось ощущение, что до конца процесса он так и не поднял головы. Паулюс, кроме всего прочего, был его личным другом.
Герман ГЕРИНГ, «наци № 2», сидел, подобно чудовищной туше, вальяжно. Вместо галстука на шее была завязана темно-синяя косынка в мелкий белый горошек. Геринг разглядывал зал внимательно, подмигивая женщинам, в частности мне. Я никогда не видела человека (если Геринга можно назвать человеком) таких размеров. На френче виднелись отверстия от множества снятых орденов. Взгляд был тяжелый и страшный, но страха в нем не было. Геринг на что-то надеялся. Может быть, страх свой умело скрывал. Постепенно он худел, и френч стал болтаться на нем почти как распашонка. Но сила в нем сохранялась огромная.
Мне довелось видеть несколько нацистских фильмов, «посвященных», если так можно выразиться, фашистским концентрационным лагерям. Невозможно поверить, что находились операторы, снимавшие процесс сжигания сотен людей в печах или массовые пытки и расстрелы. Геринг, по-видимому, испытывал особое удовольствие, лицезрея уничтожение узников. В одном из фильмов запечатлелась ясно в памяти следующая картина: двор, покрытый снегом, слева длинный ряд горящих печей. Через двор на пленке снизу вверх медленно движется сквозь строй немецких охранников длинная очередь людей. Доходя до определенного места, они снимают одежду. Сбоку стоит небольшой оркестр тоже из узников. Оркестр играет… Специальная команда «подсаживает» людей на огромные лопаты и… засовывает в пылающий огонь. Периодически печи закрываются на задвижки.
Мы смотрели на это, оцепенев от ужаса. А вот Геринг с Кальтенбруннером приехали в лагерь специально и позировали перед камерой! Геринг вообще любил «развлекаться». Среди всего прочего он обожал маскарады. Много пленки прошло перед нашими глазами, где он снимался в разных костюмах, верхом (даже на ослике), видимо чрезвычайно довольный собой.
Осужденный на казнь через повешение, Геринг отравился в своей камере цианистым калием за несколько часов до исполнения приговора. Существовало несколько версий относительно того, как он этот цианистый калий получил. Один иностранный журналист утверждал, что проник в зал суда до начала заседания и прикрепил ампулу при помощи жевательной резинки, что мало вероятно. Скорее всего, так считало наше руководство, жена Геринга, приехавшая в Нюрнберг за несколько дней до казни, подкупила американского часового (или кого-нибудь еще). Сделать это было нетрудно.
Руководитель Гитлерюгенд Бальдур фон ШИРАХ, воспитанный, как говорили, в пеленках из брюссельских кружев, сохранял известную элегантность, следил за своей внешностью и эмоций своих не выдавал. Он был почти непроницаемо спокоен. Приговоренный к 20 годам тюремного заключения, Ширах проводил это время в тюрьме Шпандау, читая бульварные и детективные романы. Ходили слухи, что в этой тюрьме он чуть было не повесился, узнав, что жена хочет с ним развестись.
Гросс-адмирал [Карл] ДЁНИЦ, видимо, рассчитывал на то, что к нему отнесутся милостиво, рассчитывал на помощь англичан. Он сидел ровно, соблюдая привычную военно-морскую выправку. И только глаза, при полной неподвижности лица, буравили действительность и зал.
Дёниц был виновен в развязывании и ведении агрессивных войн, был фанатическим приверженцем Гитлера. Он был главнокомандующим военно-морскими силами Третьего рейха. После самоубийства Гитлера стал фактическим главой государства. Это Дёниц отдавал приказы об убийстве людей, спасавшихся с потопленных судов,
В самом финале войны у Дёница нашлись высокопоставленные покровители: с помощью английских генералов, в сговоре с реакционными кругами Англии он требовал продолжения вооруженной борьбы против советских войск.
Лондон и английский премьер-министр Уинстон Черчилль дали тогда понять, что «новый фюрер» и его «правительство» будут признаны западными союзниками.
И опять всплывает в памяти тот документ…
Трибунал приговорил Дёница только к 10 годам тюремного заключения. В 1956 году он вышел из тюрьмы и до самой смерти, получая великолепную пенсию, продолжал бороться за фашизм.
Начальник Штаба оперативного руководства Верховного главнокомандования [вермахта генерал-полковник Альфред] Йодль очень нервничал с самого начала. Он бесконечно ерзал, краснел, бледнел. В глазах периодически металась паника. Недаром говорили, что когда его вели на казнь, он упирался и визжал.
Как-то особняком и, в общем, спокойно сидел дипломат [Франц] фон Папен. Среди советской делегации он узнал Шейнина и, к ужасу последнего, ему поклонился. Шейнин и фон Папен встречались в Тегеране.
Жуткой, нечеловеческой жестокостью веяло от гаулейтера Польши[196] [Ганса] Франка. Он выглядел как вурдалак. На лице не было ни кровинки; кровь, казалось, запеклась на губах – темных, стиснутых и тонких. Я была на одном из допросов Франка, который проводил Лихачев. Меня поместили в углу комнаты, слева от окна, за темной и прозрачной ширмой, и попросили не подавать признаков жизни. Лихачев сидел спиной к окну за темным массивным письменным столом. На столе стоял тяжелый письменный прибор. С другой стороны стола, лицом к Лихачеву и к свету, сел Франк. Лихачев предложил ему закурить. На столе перед Лихачевым лежал лист бумаги с перечнем вопросов. Не помню, что конкретно спрашивал Лихачев, кроме одного вопроса: «Правда ли, что Вы отдали приказ о расстреле каждого из 10 жителей деревни N по подозрению в помощи партизанам?» Бросив ледяной взгляд на Лихачева, Франк коротко спросил: «А что бы сделали Вы?»
Лихачев строго следовал порядку вопросов, написанных на бумаге. Меня это поразило. Мне казалось, что следователь должен быть более свободным: слушать ответы подсудимого и задавать следующие вопросы, исходя из того, что подсудимый говорит. Только так, думалось мне, можно «загнать подсудимого в ловушку» и почерпнуть добавочные сведения. Мне казалось, что ограничиваться изучением стенограмм было недостаточно.
Реакция следователя должна быть спонтанной и «живой». Короче говоря, лихачевский допрос не показался мне высоко профессиональным и талантливым.
И был один момент, когда, читая следующий вопрос, Лихачев склонил свою лысеющую голову к столу. Нужно было видеть, как молниеносно замер Франк и как застыла его рука, подносившая ко рту папиросу… Его глаза метнулись к тяжелому письменному прибору, стоявшему прямо перед ним, все тело напряглось и сжалось, как у хищного зверя перед прыжком. На какую-то секунду я готова была закричать, боясь, что Франк размозжит Лихачеву голову. Но Лихачев голову поднял и Франк немедленно «обмяк».
Франк оставил 6 или 8 томов[197] страшнейших мемуаров, со спокойной педантичностью описав все ужасы, которые фашисты творили в Польше.
Как известно, правая рука Гитлера Рудольф ГЕСС предстал перед судом… сумасшедшим. В зале он тщательно возился с наушниками, прикладывал их к ушам, щекам, носу, клал их на колени, засовывал под мышку, поднимал перед собой – иначе говоря, делал все, что угодно, только не слушал передававшийся синхронный перевод. Гесс тупо смотрел вперед или по сторонам и всем своим поведением имитировал повадки обезьян.
На допросах его ответы были невразумительны. Возник вопрос: вменяем ли подсудимый Гесс или нет? А если нет, то можно ли вообще его судить?
Мне пришлось переводить протокол очной ставки, устроенной Гессу с Герингом. Геринг взывал к памяти Гесса, напоминал ему о буколической встрече на закате солнца в горах, где идиллически чирикали птицы, и сидели рядом их нежно ворковавшие жены… «Ты помнишь, Рудольф?» – спрашивал Геринг. «Рудольф» не помнил.
В Нюрнберг съехались врачи с разных концов света на консилиум. Советский Союз представляли Краснушкин, Сепп и Куршаков. Меня отправили с ними в качестве переводчицы.
Экспертиза должна была состояться в зале тайных нацистских заседаний. Это был черный, мрачный зал, в котором сиденья располагались амфитеатром с 2-х сторон. В середине, выдвинутая вперед, была центральная прямоугольная ложа. Напротив, на сцене был экран. Всех попросили ничем не выдавать своего присутствия, не кашлять, не чихать. Затем потушили свет, и на экране нескончаемой чередой пошли нацистские фильмы. Маршировали парады, сжигались на кострах книги, проводились огромные митинги, исступленно кричали нацисты «Хайль!», одерживались победы, гремели ликования… Везде и всюду, в полном блеске своей былой карьеры фигурировал, чуть ли не центральной персоной, Гесс.
Когда в зале было темно и фильмы шли, Гесса впустили в ложу. Через некоторое время, дав ему возможность увлечься воспоминаниями и погрузиться в былое, на него был неожиданно направлен яркий луч света. Идея заключалась в том, чтобы застать выражение его лица врасплох. На лице Гесса, однако, не оказалось никакого выражения… Как я поняла, эксперимент завершился неудачей. В дальнейшем переводить совещания врачей и медицинских экспертов мне не довелось. Как известно, Гесс сам объявил себя нормальным, очевидно, когда понял, что ему удастся сохранить себе жизнь.
Первые недели в Нюрнберге были поглощены переводом протоколов допросов, проведенных американскими следователями. Получали мы, как правило, «слепые» копии, часто почти неразборчивые. Мы буквально ломали себе глаза. Помню, я обратила внимание на то, что в целом ряде случаев следователи предоставляли возможность подсудимым «улизнуть» от прямого ответа, не припирали, как говорится, их к стенке. Иногда вопросы следователей и их реакция приоткрывали лазейку, которую подсудимые, естественно, использовали.
Ко времени начала наших допросов все подсудимые поступили в распоряжение наших следователей в достаточной степени «препарированными», «подготовленными» и «выжатыми».
Что я могу, по прошествии стольких лет, сказать о нашем руководстве?
Первое время моим «самым непосредственным» начальником был полковник [Сергей] Пирадов* – типично «восточный» человек, заставлявший нас много, без устали работать, державший нас вокруг себя, как цыплят наседка. По непонятным причинам, в «Гранд-Отеле» он не разрешал нам, переводчицам, танцевать с представителями советской делегации. Только с иностранцами. Очевидно, это входило в рамки его понятий об установлении дружбы, но совершенно противоречило нашим, в частности моим, устремлениям. Иностранцы танцевали в стиле, для нас непривычном, мы их стеснялись. В то же время в советской делегации были такие великолепные партнеры, как Павел Гришаев и фотокорреспондент Халдей. Халдей носил морскую форму и танцевал «по-морскому», покачиваясь из стороны в сторону, как палуба корабля.
За все ограничения мы на Пирадова сердились, но очень скоро, в Нюрнберге освоившись, слушаться его перестали. Все, за исключением Житской. У Житской с Пирадовым был роман.
Роман Андреевич Руденко казался мне, «с высоты» моих 20 лет, солидным, пожилым мужчиной. Солидным он был действительно. Но пожилым… Лишь недавно, в процессе телефонного разговора с одной из «судейских» переводчиц, я неожиданно узнала, что в Нюрнберге Руденко было всего лишь 38 лет.
В то время наша страна фактически не имела практики присутствия и работы на международных форумах такого масштаба. Какую же огромную ответственность он нес! Что же удивительного в том, что он был очень сдержан, взвешивал каждое слово и проводил часы в одиночестве в своем кабинете. Еще жива его переводчица Елена Дмитриева (впоследствии – Александрова), большая умница, великолепно воспитанный человек. Конечно, она о Руденко может рассказать значительно больше. Несмотря на неизменно ровное, вежливое и любезное отношение генерала Руденко ко мне, между нами всегда сохранялась определенная уважительная дистанция. Только один раз, перед появлением Паулюса в суде, когда Роман Андреевич объявил о том, что советская делегация сможет представить Паулюса в качестве свидетеля через 5 минут, «ибо в настоящее время он находится в этом здании на 1-м этаже», по-мальчишески задорно и весело блеснули его светло-голубые глаза; с высоты обвинительной трибуны он посмотрел на меня. В тот день в зале суда я выполняла функции его помощницы, сидя перед трибуной с папками необходимых документов, подавая их в нужное время ему. Это заседание суда зафиксировано на фотографии, она у меня есть.
Самым молодым обвинителем (так говорил мне Г. Н. Александров) был [Лев] Смирнов*. И, по его словам, Смирнов был «самым талантливым». У меня в памяти он остался как прекрасный оратор, более свободно, чем другие, чувствовавший себя на трибуне и часто говоривший, не глядя в текст. Смирнов умел «держать» аудиторию, «подчинять» ее себе. Интересно было бы послушать его допросы, если он их вел, чего, признаться, я не помню. Ходил Смирнов порывисто и энергично. Александров говорил, что на него возлагались большие надежды. Впоследствии, как известно, он занял пост председателя Верховного суда СССР.
Самым обаятельным был, безусловно, начальник Следственного отдела Георгий Николаевич Александров*. Звали мы его дружно «Жорж». Александров был моим первым служебным начальником. И, пожалуй, самым лучшим. Хотя на начальников мне всю жизнь везло.
Александров был удивительно легким, как теперь говорят, «коммуникабельным» человеком. И живым. Казалось, ему трудно было усидеть на одном месте несколько минут. Его редкая доброжелательность и демократичность привлекали к себе безотказно и мгновенно. Он был абсолютно непосредствен. Образность его выражений и неожиданность формулировок и обращений не поддаются описанию. Вся манера его поведения с трудом укладывалась в понятие «генерал».
Александров работал прекрасно. Его контактность была столь велика, что, казалось, американцы смотрели ему в рот и делали только то, что ему было нужно. Наверное, он был самой лучшей кандидатурой для ведения самых сложных переговоров.
В его лексикон входили такие немыслимые в служебном обиходе термины, как «сволочь», и даже хлеще. Но звучали они в его произнесении легко, весело и ласково, как комплимент.
На следующий день после нашего появления в Нюрнберге нас доставили в Юстиц-Палас. Мне было сказано представиться генералу Александрову. Советской делегации было отведено крыло здания Трибунала на 1-м этаже. Кабинет Александрова был крайним. Рядом с ним помещался Розенблит. Все комнаты сообщались: из одной в другую вела дверь.
Пройдя до конца коридора, я постучала. Ответа не последовало. Не зная, что предпринять, я стояла размышляя, когда дверь неожиданно распахнулась и предо мной предстал невысокий, худой человек в темной форме, с живым и подвижным лицом.
– Ты что ж, сволочь, не входишь? – промолвил генерал Александров приветливо (а это был он), и я вошла. Прозвучало слово «сволочь» в его устах как-то симпатично и отнюдь меня не обидело. Ошарашило – да. «Крошка, пошли в трактир», – раздалось несколько позже: генерал Александров пригласил на ланч. Сочетание озорного мальчишества с высокой и ответственной должностью было поразительным. С Александровым было удивительно весело и легко работать.
Я уже писала, что в Нюрнберге мы находились на американском довольствии. Ко всему ассортименту пищи мы в конце концов привыкли. Очень много пили разных соков, причем начали со всех; потом я лично в рот не могла взять ничего, кроме сока томатного.
Существенной проблемой оказался хлеб. Хлеб подавали пышный – белый и с изюмом. Он так и назывался
В одном из телефонных разговоров с Москвой я попросила прислать, помимо каких-то вещей и моих любимых бриллиантовых сережек, также две буханки ржаного хлеба. (Одну из сережек я тут же уронила в раковину, и пришлось вызывать слесаря. Прожив всю жизнь в Новогиреево на даче, я понятия не имела о том, что из канализационных труб можно что-то извлечь и спасти. Я сочла серьгу погибшей. Тем не менее и к моей радости, она была спасена.) Буханки я спрятала в чемодан, который стоял в шкафу. Ключ от шкафа я всегда носила с собой.
Вечером за ужином нас неожиданно угостили селедкой с черным хлебом… Что-то в сердце ёкнуло: я имела неосторожность похвалиться в присутствии Александрова, что получила настоящий черный хлеб. Оглянулась. Лица обвинителей за ужином являли собой апофеоз младенческой невинности. Я выскочила из-за стола и пулей помчалась на 2-й этаж в свою комнату. Шкаф был открыт, чемодан – тоже, хлеб исчез… «Операцией» по взлому и изъятию хлеба руководил, конечно, «Жорж».
И я, и Таня Гиляревская любили спать с открытой дверью. Зима в Нюрнберге стояла теплая, хоть и сырая. Нам выдали дополнительные шерстяные американские одеяла цвета хаки. Такие же одеяла, сложенные вчетверо, лежали у постелей вместо ковров. Пол был паркетный. Покрытый лаком, он блестел. Одно из любимейших занятий Александрова, поскольку наша комната была большая, состояло в следующем: стоя на одной ноге, он катался на одеялах взад и вперед, как на катке. Он любил приходить к нам в гости, причем его совершенно не смущало ни время, ни то, чем мы занимались, ни вид, в котором мы пребывали. Из-за его розыгрышей и шуток можно было с легкостью очутиться в весьма неловком положении.
Однажды вечером я должна была идти зачем-то в кабинет к Р. А. Руденко. Александров тоже. Он остался в гостиной за столом и на вопрос, как объяснить Руденко его отсутствие, сказал мне: «Передай, что Александров занимается онанизмом». Этого слова я не знала. Направляясь к кабинету Руденко, я внутренним слухом чувствовала в нем что-то знакомое. Всплыли по аналогии суффиксов – «марксизм», «ленинизм»… Я успокоилась. Если бы я догадалась оглянуться назад! Какие физиономии я бы увидела!
Это был конкретный случай, позволивший мне лишний раз убедиться в исключительной выдержке и самообладании Р. А. Руденко. Ни один мускул не дрогнул на его полноватом, выбритом лице. Лишь глаза закрылись занавеской… Наутро от хохота сотрясалась вся советская делегация.
Прошли годы после нашего возвращения из Нюрнберга в Москву, и «нашел» меня не кто иной, как Александров. Я ехала днем в редакцию из Гагаринской поликлиники. Троллейбус был почти пустой. Я села сзади, ни на кого не глядя. Когда мы проезжали Гоголевский бульвар, вдруг слышу: «Ах ты, сволочь этакая! Куда же ты пропала?!» Поднимаю голову и вижу на одном из первых сидений улыбающегося и счастливого, поседевшего и постаревшего «Жоржа». Вскоре после этого, стоя за фруктами в Елисеевском магазине, я почувствовала, как что-то странное схватило клещами меня за горло. Это оказалась палка генерала Александрова, стоявшего в соседней очереди…
Александров оставил книгу воспоминаний о процессе. В ней ни разу, по-моему, не фигурирует местоимение «я»[199].
Прожив после Нюрнберга долгую жизнь, я великолепно понимаю, какую пользу приносили александровские розыгрыши, смех и шутки. Он вносил разрядку. Очень может быть, что весь мой «неофициальный» и внешне недисциплинированный, «авантюристичный» и демократичный, четкий, хоть внешне и несерьезный, стиль работы уходит корнями в Нюрнберг.
М. Ю. Рагинского я боялась. Он был очень серьезен и сдержан, «застегнут на все пуговицы». Я не помню его сидящим без дела. По-моему, он все время работал. И все время думал. После окончания Нюрнбергского процесса все возвратились, в той или иной степени, к своим делам. Марк Юрьевич продолжал твердо, преданно и активно бороться с фашизмом, и этой борьбе остался верен до сих пор. Международный военный трибунал в Нюрнберге определил всю его дальнейшую жизнь.
Самым пожилым был, по-видимому, полковник Розенблит, удивительно милый, тактичный, воспитанный, интеллигентный, добрый и образованный человек. Теоретик. Я буквально «купалась» в его добром ко мне отношении; напоминал он любящего дедушку. К нему в любой момент можно было обращаться за советом и помощью. В его отношении ко мне, конечно, сквозила определенная снисходительная и мягкая ирония. Никогда при мне он никаких серьезных и деловых разговоров не вел. С самого начала, тактично и спокойно, он провел какую-то невидимую черту, за которой велась серьезная и трудная работа, нас не касавшаяся и бывшая нам, попросту говоря, «не по зубам».
С «Левой Шейниным», как мы его звали, работать было очень легко. Обладавший изумительным чувством юмора, он любил рассказывать курьезные истории, в частности, из своей жизни, пересыпая их градом анекдотов. Там, где был «Лева Шейнин», почти всегда слышался смех. Делал он все хватко и быстро и жил по принципу «живи и дай жить другим». Мне кажется, что в его биографии Нюрнбергский процесс был, пусть чрезвычайным и очень важным, но эпизодом.
После окончания процесса, уже в Москве он как-то увидел меня на улице Горького, остановил свою машину, расспрашивал, как дела, оставил свой телефон. Звонить я не стала. Я любила в те годы повторять следующую фразу, в связи со своим знакомством со столькими известными, высокопоставленными людьми: «Нюрнберг был Нюрнбергом; Москва останется Москвой!» У меня было четкое ощущение своего места. Ведь в Нюрнберге мне довелось общаться и с Вышинским, и с Горшениным.
Для того, чтобы осуществлять контроль и решать все важнейшие и принципиальные вопросы, касавшиеся Нюрнбергского процесса, была создана Комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) по подготовке и руководству Нюрнбергским процессом и ее своеобразный исполнительный орган во главе с А. Я. Вышинским. В него входили прокурор СССР К. П. Горшенин, председатель Верховного суда СССР И. Т. Голяков, нарком юстиции СССР Н. М. Рычков и три заместителя Л. П. Берии – B. С. Абакумов, Б. З. Кобулов и В. Н. Меркулов.
Как я уже писала, я с детства любила хрусталь. В соседнем от Нюрнберга городке (он назывался Фюрт) я купила в комиссионном магазине старинную хрустальную вазу. Ваза была вывезена из России.
Представьте себе серебряного рыбака, тянущего серебряную, чешуйчатую сеть, покрытую гладкой хрустальной волной. На гребне волны – маленькая серебряная рыбка.
Ваза была уникальной. Я любовалась ею и буквально не знала, как ее сберечь. Помимо того, что мне удалось приобрести нечто действительно прекрасное и ценное, я возвращала на Родину пусть крохотную, но все-таки толику из разграбленных оттуда ценностей.
Все мне завидовали. Деньги в Нюрнберге тратить было некуда. Практически они не имели для нас цены.
И вот в «Дом Руденко» приехал Вышинский. И был по этому случаю дан обед в его честь. Вышинский попросил, чтобы до начала обеда все бутылки со спиртным оставались нераспечатанными. Мне поручили за этим проследить.
Пока мы суетились вокруг стола, вошел Вышинский. Быстро все осмотрев, он остался доволен и, очевидно приняв меня за одну из немецких горничных, потрепал меня небрежно по щеке. Я обозлилась.
Дело на том не кончилось. На стол решили поставить фрукты. Фрукты захотелось преподнести в красивой вазе. Вспомнили про мою. Ваза произвела фурор. Я и не предполагала, что вижу ее в последний раз. Когда Вышинский уехал, он увез мою вазу с собой. Никто не рискнул ему сказать, что она являлась, в некотором роде, частной собственностью.
С Горшениным обстояло иначе. Весной 1946 года я заболела. Говорили, что климат в Нюрнберге тяжелый: ветры, дующие с четырех сторон, способствовали частой смене давления. У меня без конца текла из носа кровь. Я слегла. Стало плохо, одиноко и тоскливо.
За окном летел грязный, тающий снег и капала промозглая, безрадостная капель. По подоконнику периодически прогуливалась какая-то пичуга. Читать было нечего. В доме было тихо, безлюдно и пусто.
Мой знакомый звонил и писал из Москвы, уговаривая выбраться поскорей из Нюрнберга. В Москве открывалась Военно-дипломатическая академия, куда он мог меня устроить работать на прекрасных условиях, с окладом в 4000 рублей, полным обмундированием, большим бесплатным пайком и перспективой получения жилплощади. Для меня все это было очень важно в связи с женитьбой отца и приездом мачехи. Нужно было начинать самостоятельную жизнь. Правда, по условиям распределения я должна была еще два, кажется, года проработать в Институте иностранных языков, который я закончила, но мой знакомый обещал все уладить. Единственно, что его беспокоило, это опасность упустить место в Академии.
Попасть в Нюрнберг оказалось значительно проще, чем оттуда уехать. По-видимому, я работала неплохо и была нужна. На все мои просьбы руководство отвечало уговорами и отказом. Мне говорили, что отозвать меня могли только из Москвы. Отзывать было некому. И тут подоспела болезнь. Она могла послужить предлогом.
Для получения разрешения о выезде пришлось идти к Горшенину. Горшенин меня не знал. И вот, усилив и без того болезненную бледность лица голубовато-серой театральной пудрой, я пошла.
Увидев этот «труп», Горшенин поспешно встал и предложил мне, на всякий случай, сесть. Я бормотала что-то маловразумительное относительно семейного положения, необходимости думать о будущем и внезапно ухудшившемся здоровье. Когда услышала, в смысле перспектив, что меня собирались отправить на процесс в Японию[200], чуть не упала в обморок. Должно быть, я была «хороша», потому это разрешение об отъезде Горшенин дал.
На военный американский аэродром меня провожал Александров. Кроме меня, в Москву отправлялась переводчица Кулаковская. Сопровождал нас грузинский германист Михаил Квеселава, принимавший участие в подготовке Нюрнбергского процесса. Я звала его «Князь». Если бы не он, нам в Берлине пришлось бы очень плохо.
Самолет (в этом смысле мне везло) оказался опять-таки военным. Погода была сырая и промозглая. Когда мы садились, мы не обратили внимания на что-то очень громоздкое, заполнившее всю хвостовую часть. Нам было сказано, что перелет в Москву будет беспосадочный, поэтому мы были спокойны. Кулаковская лежала. Она была больна. Мне тоже очень нездоровилось.
Вопреки всему, самолет сел в Берлине. Нам сказали, что дальше он не полетит, надо было пересаживаться на рейсовый пассажирский и покупать билеты. Денег у нас не было. Все марки мы, естественно, истратили или раздали в Нюрнберге.
Близилась ночь. В Берлине шел дождь и была жуткая слякоть. С кем связываться, мы не знали, никаких номеров телефонов у нас не было. Более того, нам предложили оплатить перевозку из Нюрнберга в Берлин разобранной легковой машины, которая стояла в хвостовой части самолета и о которой мы понятия не имели. Один билет из Берлина в Москву стоил 6000 марок.
Кулаковская лежала, не поднимая головы. Я еле-еле держалась на ногах. Квеселава куда-то исчез. Других пассажиров видно не было. Аэропорт был безлюден, тускло освещен и пуст. Хотелось есть. Через какое-то время Квеселава возвратился, причем не один, а с машиной. Мы сели в машину и отправились к какому-то его знакомому.
Знакомый занимал большую квартиру. Она производила впечатление частного комиссионного магазина, сверху донизу забитого мебелью, торшерами, люстрами, посудой. Для того чтобы собрать деньги на билеты, сказал наш хозяин, нужно было что-то продать. Самым ходовым товаром оказались американские сигареты. Блок стоил, если не ошибаюсь, 4000 марок.
В Нюрнберге существовала система еженедельного снабжения, по специальным карточкам, сотрудников делегаций всякой мелочью: зубной пастой, щетками, мылом, ручками, карандашами и т. д. Назывались эти магазинчики «РХ» («Пи-Экс»). Я не курила, сигареты накопились. Я решила повезти их домой, благо особого багажа у меня не было. Кроме сигарет, везла духи (помню две марки «Tango» и «V» от слова «Victory»). В Москве я их раздарила. Странная вещь, но с наступлением болезни я совершенно перестала переносить их запах. Везла также конфеты (среди них были длинные витые вязкие сливовые тянучки: стоило взять их в рот, как они намертво прилипали к зубам, и что с ними делать, было непонятно. Не воспринимала я и соленый шоколад – он был в виде красивых, разноцветно украшенных конфет, которые лежали в коробке в несколько рядов). Помню, что везла 24 пары американских нейлоновых чулок, необыкновенно прочных. Наш предприимчивый хозяин посоветовал мне зашить чулки под подкладку моей меховой американской шубки (суслик под норку), чтобы не лишиться их на таможне в Москве.
Продав часть сигарет, мы купили билеты. Внести 24 000 марок за перевозку разобранной легковой машины мы отказались, и она осталась в Берлине. Уже в Москве выяснилось, что послал ее таким своеобразным способом «Лева Шейнин».
Среди наших обвинителей был генерал [Николай] Зоря*. Я не работала с ним, поэтому каких-либо личных воспоминаний у меня практически нет. Первое время он жил в «Гранд-Отеле», куда переехала Таня Гиляревская и где находились Федин, Вишневский[201] и др. Боря Соловов говорит, что Зоря сильно пил. Из переводчиц Зоря больше общался с Розой Борисовной Литвак и Полиной Михайловной Добровицкой. Добровицкая, сделавшая много для создания картотеки в Нюрнберге, подбирала документы для речи Зоря в качестве обвинителя.
Пребывание генерала Зоря в Нюрнберге закончилось трагически. В день его смерти все собирались ехать обедать «домой», как вдруг распорядок переменился. Обедали в Юстиц-Паласе, среди начальства явно наблюдался переполох. Было внушительно сказано не задавать ненужных вопросов и молчать. Генерал Зоря застрелился в своей комнате.
Слухи пошли разные. Официально было заявлено, что несчастье произошло, когда Зоря чистил оружие.
Комната, в которой Зоря жил с [Дмитрием] Каревым*, оказалась заперта. Боря Соловов вместе с помощником Озоля Денисовым[202] влезли на 2-й этаж через окно. Генерал Зоря лежал на постели голый, выпавшее из руки оружие покоилось на его груди.
Лев Николаевич Смирнов и Боря Соловов (по его словам) перелистали бумаги Зоря. Многие содержали какие-то извинения, в одной он прощался со всеми. Боря помнит звонок Зоря из «Гранд-Отеля». Тот был пьян, извинялся, что не может прибыть на празднование дня рождения Бори, и при этом плакал.
Событие постарались замять, чтобы не было лишнего шума. Лишь недавно, встретившись с сыном Зори в Комитете защиты мира, я узнала, что ему точно неизвестно, где похоронен его отец. Говорят, что тело было отвезено в Лейпциг. Сын Зори «хочет докопаться до истины, не веря в случайность смерти».
Позже Лихачев обронил следующую фразу: «Он запутался и испугался».
С генералом Зоря у меня косвенно связано одно довольно неприятное воспоминание. Дело в том, что, работая в административно-хозяйственной группе Озоля, я часто оставалась в кабинете одна: Озоль все время где-то разъезжал; Денисов, его помощник, – тоже. Денисов визами, насколько я помню, не занимался. Мы выдавали визы на въезд в нашу Восточную зону, американцы – в свою. Наших виз, откровенно говоря, я не помню: ими ведал Озоль, у членов советской делегации были, если не ошибаюсь, специальные пропуска.
У американцев существовала своя система, с которой я сталкивалась чаще.
Американцы выдавали по многу экземпляров каждой визы, кажется по 14. Копии виз могли вручаться для размещения при остановках, для ремонта машин, получения бензина и т. д. На каждой визе стояла давленая печать. Печать давили, как я писала выше, держа визу на ладони.
Однажды, когда Озоля не было на месте, кто-то из американцев пришел с просьбой оформить визу для немецкого ученого, срочно направлявшегося на конгресс в Берлин. Ученый почему-то задержался и очень спешил. Я сослалась на отсутствие Озоля. Американец выглядел явно расстроенным. Я очутилась в состоянии некоторой растерянности. Связанные с американцами системой выдачи виз, мы никогда с их стороны не встречали препятствий. Меня они знали и «выдавливали» свои визы с шутками и смехом. Звали они меня дружно распространенным ласкательным именем «
Что-то колебалось в моей душе, но особенно раздумывать было некогда. Американец ждал. Я знала, где находилась печать у Озоля в письменном столе, нередко ею пользовалась в его присутствии. Много раз Озоль оформлял визы при мне, не проводя при этом никаких расспросов или процедур.
Короче говоря, я поставила печать.
Прошло несколько дней. Озоля по-прежнему не было. И вот днем, когда я находилась опять-таки одна в кабинете, вошел американский офицер. Званий их я не различала, они меня мало интересовали. Офицер был похож на испанца. На лице у него был шрам. В руке – стек. Мой посетитель спросил, не помню ли я о визе, выданной немецкому ученому, и сообщил, что, к сожалению, произошла большая неприятность, т. к. немец оказался шпионом и был схвачен в Берлине. К сожалению, продолжал американец, на визе стояла моя подпись. Он не был уверен, что советские власти отнесутся к этому благожелательно, тем более что официального права подписывать визу и ставить печать у меня не было. Я слушала, догадываясь, что за офицер ко мне явился и куда он клонит. Мысли вихрем неслись в голове. Никто, как назло, в кабинет не являлся. Каким-то десятым чувством я понимала, что выражение моего лица не должно было отражать ничего, кроме крайней растерянности и испуга. Американец продолжал вкрадчиво говорить… Я вспомнила, что уже встречала его в зале суда. Он там мелькал. Но за визой приходил не он… За это можно было зацепиться. Я стала лепетать насчет того, что за последние дни довольно много оформила виз и не очень хорошо понимаю, о какой конкретной визе шла речь. Я протянула руку и «на голубом глазу» попросила американца показать мне визу, которую он держал в руке, с «сочувствием» меня разглядывая. Кто был перед ним? Запутавшаяся девчонка, которую нужно было запутать. Он протянул мне визу. Выхватив ее из его рук, я вскочила, как ужаленная, и закричала во весь голос «Вон!». Стиснув зубы и сощурившись, американец вышел.
Вся в слезах я бросилась к Лихачеву и все рассказала. Связались с Берлином. Оказалось, что никакого шпиона никто не ловил. Меня успокоили, но посоветовали впредь быть осторожней.
Этот урок я запомнила на всю жизнь.
С офицером мне довелось вскоре встретиться опять.
В какой-то погожий день Лихачев, Зоря, Соловов и я поехали по окрестностям Нюрнберга. Местность, как известно, там холмистая, дорога была полна крутых поворотов. Вскоре сзади машины появились двое вооруженных мотоциклистов, спереди добавился один. Машина была «взята в вилку». Расстояние между мотоциклистами и нами постепенно сокращалось. Наконец, был дан знак следовать за мотоциклистом, который был впереди.
Нас привезли к большому зданию, напоминавшему загородный особняк. Лихачев и Зоря были в военной форме. Они остались в машине, являвшейся своего рода «советской территорией». Борис Соловов и я проследовали в дом.
В огромном, довольно мрачном, почти пустом помещении, оборудованном под кабинет, спиной к окну, за большим письменным столом стоял похожий на испанца американский офицер со стеком и шрамом на лице.
Состоялся резкий разговор. Говорила я, поскольку знала английский язык. В ответ на вопрос, на каком основании мы были задержаны, американец заявил, что мы «превысили скорость». Это была чушь: скорость в американской зоне вообще никто не соблюдал. Ее просто никто, по-моему, и не устанавливал. «Когда вы приедете в Москву, – заявила я, – вас встретят с большим гостеприимством». «Будь она трижды проклята, ваша Москва, вместе со всеми вами и вашим Сталиным!» – заорал американец и хлестнул стеком по письменному столу. – «Уберите ваш стек! Я не негр!» – крикнула я. Мы с Борей повернулись и пошли к дверям, ожидая, что нам, того гляди, в спину выпустят пулю.
Машину отпустили. Мы повернули назад. За нами проследовали мотоциклисты.
Когда мы отъехали на определенное расстояние, раздался выстрел. В нас не попали, следы пули были обнаружены сзади на машине.
Так закончилась эпопея с «испанцем».
Все-таки, как много значит возраст. Сейчас, когда я пишу эти строки, я не перестаю удивляться своей отчаянной, в общем-то, смелости. В моем теперешнем возрасте я не уверена, что смогла бы себя так повести.
В Нюрнберге за мной ухаживал Константин Федин. Он тоже посещал ресторан в «Гранд-Отеле», и мы часто сидели за одним столом. Его манера вести себя (и ухаживать тоже) переносила мое воображение во времена Интервенции, Гражданской войны и белой эмиграции в Одессе. С Фединым мне было как-то «не по себе» и скучно. Однажды он попросил кельнера поднести по рюмке вина семейству нищих немцев, которые нас развлекали в ресторане отеля, пиликая на инструментах, не умея ни петь, ни играть. Выпив вино, кланяясь жалко и подобострастно, семейство спустилось с эстрады, подошло к нашему столику и затянуло «Темную ночь…» Холеными руками Федин показывал немцам на свою «даму».
Мой отец, провоевавший всю войну на фронте, очень любил «Темную ночь»… Я разревелась и вылетела пулей из зала. Стиль «ухаживаний» Федина принадлежал к иной эпохе и был в то время мне чужд и непонятен. Находясь рядом с ним, я вспоминала картину «Неравный брак». Я все время испытывала неловкость.
Зато с кинорежиссером Романом Карменом или «Риммой», как мы его величали, мне было поразительно легко.
Кармен был человек легендарный. Стоило ему появиться, как лица солдат расплывались в счастливых улыбках. По армии ходили восторженные рассказы о том, как он въехал в горящий Берлин, сидя на одном из первых танков, и продолжал орудовать кинокамерой в самой гуще боев, совершенно не думая о собственной безопасности. Кармен славился фантастической храбростью. Кармен был удивительно красив.
Не знаю, где разместились остальные «киношники» в Нюрнберге, но Кармен поселился, конечно, в разбитом «Гранд-Отеле», то ли на 3-м, то ли на 4-м этаже. Лестниц не было, Кармен взбирался по доскам с веревками. Двери у его комнаты тоже не было. Висела какая-то ткань, символизировавшая портьеру. На столике стояла фотография жены и сына. Как-то Римма уговорил меня «зайти» к нему в гости. Он сшил себе новые модные брюки, и ему очень хотелось мне их показать. Пока за «портьерой» он переодевался, я рассматривала фотографию: и жена, и сын были тоже удивительно красивы. Говорили, что Кармен вывез жену из Западной Белоруссии.
В некоторой нерешительности оглядывала я крутившегося передо мной в «модных брюках» Римму. Брюки висели, на мой взгляд, как мешок. Но они, судя по всему, так нравились владельцу, что я их расхвалила как могла.
Кармен часто приглашал меня куда-нибудь пойти или поехать. Как правило, мне это не удавалось: то дела не отпускали, то люди. Но однажды – это было поздней осенью – я поехала с ним в Фаберовский дворец[203], где находился пресс-центр. Ехали поздно. Было холодно и сухо. На деревьях уже не было листьев, торчали одни голые ветки. На дороге было пустынно. На небе сияла полная луна. В маленькую машину набились до отказа Капустянский, Штатланд, Мукасей, Кармен, Халдей и я. Кто-то ехал на подножке… Мы неслись по пустынной дороге и вопили: «Хороша страна Болгария, но Россия лучше всех».
Пресс-центр плавал в сизых волнах табачного дыма. Огромное количество людей сидело за столиками, освещенными «интимными» лампами. Между столиками из стороны в сторону качались танцующие пары. Томно стонал саксофон… Мелькнуло раскрасневшееся лицо нашей переводчицы Вали Валицкой.
Я была в Пресс-центре еще раз для того, чтобы посмотреть американский фильм. Антураж (на экране) был экзотический, с дикими животными, пальмами и дворцами. Фильм был приключенческий, и в наиболее острые, захватывающие моменты американцы выражали свой восторг свистом и топаньем ног (если ноги не покоились на спинках впереди стоявших кресел).
Я не могу, естественно, писать «за всю» советскую делегацию. Не знаю, как у «всех», но у меня развлечений в Нюрнберге было довольно мало.
Однажды прошел слух, что будет организована охота. Мужчины облачились в подходящие костюмы, долго и тщательно чистили ружья. Я взирала на приготовления несколько скептически. Мне казалось, что все играли роль бывалых охотников, но вряд ли охотились когда-нибудь на самом деле.
Уже на месте Р. А. Руденко и мне поручили обязанности загонщиков. Мы должны были двигаться по лесу, на некотором (видимом) расстоянии друг от друга, в указанном направлении. При этом мы должны были громко и часто издавать следующее сочетание звуков: «Тр-р-р-ра! Тр-р-р-ра!»
Охота началась.
Лес был негустой, привлекательный, смешанный. Тут и там затрещали выстрелы. Создавалось странное ощущение, будто стреляли со всех сторон, в хаотических направлениях. Издавая свои «Тр-р-р-ра!» елико возможно громко, я оглядывалась кругом, боясь, как бы ненароком не подстрелили, в первую очередь, Руденко. Возможно, у Романа Андреевича, плутавшегося среди кустарника в длинном кожаном пальто, возникли аналогичные опасения на этот счет, потому что дистанция между нами стала постепенно сокращаться, и под конец мы дружно шествовали бок о бок, нога в ногу, рука в руке.
И вдруг прямо перед нами из-за кустов выскочила маленькая лань. Сама дрожа, прелестная молоденькая «мама» заслонила собой насмерть перепуганного и ничего не соображавшего детеныша. Мы остановились как вкопанные. Допустить, чтобы их убили, было просто невозможно. Забыв обо всем, я стала метаться из стороны в сторону по поляне, истошно крича: «Не стреляйте! Не стреляйте! Здесь Руденко!!!» Выстрелы прекратились. Лань скрылась. Не знаю, как Руденко, но я была счастлива.
Никто ничего не подстрелил. Когда стемнело, было решено двигаться домой. По пути обильно поужинали в каком-то охотничьем замке, где накануне останавливалась пересыльная группа советских пленных, направлявшаяся на Родину. Кто-то слышал, что среди них находился родственник Молотова.
На самом деле это были лишь слухи, но основанные на реальной истории. Двое советских военнослужащих, попав в немецкий плен, назвались родственниками В. М. Молотова. Один – Василий Георгиевич Тарасов – назвался сыном наркома Григорием (у Молотова была одна-единственная дочь Светлана), другой – Василий Васильевич Кокорин – его племянником, заявив, что его мать – Ольга Михайловна Скрыбина (сестру Молотова на самом деле звали Зинаида) – родная сестра наркома. Тарасов был разоблачен еще немцами, а Кокорин, давший согласие работать на немцев, после войны был доставлен в СССР и 10 января 1952 года приговорен военным трибуналом Московского военного округа к высшей мере наказания и 26 марта расстрелян.
Перспектива вернуться в Нюрнберг без добычи «охотников» не радовала. Они сидели надутые и злые. Велико было их ликование, когда в свет фар попал выскочивший на шоссе неизвестно откуда заяц. Он долго несся, ничего не видя, пока не попал под колесо. Для большей достоверности его «подстрелили». Вернувшись домой, демонстрировали как нечто само собой разумеющееся, весьма небрежно: мол, ездили ведь, в сущности, рассеяться и погулять.
Время от времени в Нюрнберге устраивались приемы. Я присутствовала только на тех, которые давались в «Доме Руденко». Их было немного.
Помню, мы готовились принять американцев. Накрыли стол, разложили карточки, чтобы не было путаницы, кто с кем будет сидеть. В последний момент один из американцев явился со своей секретаршей. Мне пришлось уступить ей свое место. Таким образом я оказалась на другом конце стола, среди группы молодежи. По ходу приема переводчикам приходилось довольно туго: они говорили не умолкая, не имея времени на еду, едва успевая глотнуть вина или кока-колы. Мне шепнули, что я сижу в обществе сына главного американского судьи Джексона (он именовался Lord Justice Jackson)[204], прибывшего на прием в сопровождении двух американских контрразведчиков (сынок, говорили, везде появлялся только с ними; может быть, они его охраняли).
Компания была, безусловно, не из самых приятных. Сидевшие во главе стола Александров и Лихачев наблюдали за мной с некоторой тревогой. Вообще появление этих субъектов (не исключено, что были и другие) было маложелательным.
Что с ними делать, я не знала. Кругом несколько хмелели сидевшие за столом гости. Сын Джексона тоже пил изрядно. И я решила его спутников напоить. Коньяк и кока-кола приблизительно одного цвета. Мне наливали кока-колу, им – коньяк. Все происходило тихо и незаметно. Мои кавалеры удивлялись, как ловко я пью. Не могли же они отставать. Ко второй половине вечера всю троицу пришлось деликатно убрать. Прием оказался довольно трудным.
Как я переводила устно? Учитывая, что я попала на процесс прямо со студенческой скамьи, вряд ли мой перевод был очень свободным и хорошим. Думаю, что письменный перевод был лучше. Но, конечно, по прошествии стольких лет судить не могу. Очевидно, меня понимали. С иностранцами приходилось много общаться, и они ко мне хорошо относились. Немецким языком я практически не пользовалась. Под влиянием войны у меня выработался против него внутренний протест еще в школе. С французами болтала, благо учила французский еще в детстве. Удивительно, что у меня не сохранилось никаких конкретных впечатлений от англичан.
Незадолго до «признания» нашего мажордома у нас был вечер, на котором присутствовали члены нашей делегации. Иностранцев не было. Стали танцевать. Лучше всех, как я писала выше, танцевал Гришаев. У кого-то оказался чуть ли не полный комплект пластинок Лещенко. Мы их часто слушали и очень любили. О судьбе Лещенко, его предательстве и смерти в лагере нам рассказали.
В тот вечер среди моих партнеров оказался Александров. Если взяться описывать его стиль, вряд ли можно подобрать более точное определение, чем «прыгал как коза».
Танцевали в широкой, длинной гостиной, примыкавшей к столовой и упиравшейся в библиотеку. У одной стены находилось огромное (от пола до потолка) зеркало в массивной резной золотой раме.
Едва мы с Александровым «проскакали» мимо зеркала, как оно рухнуло всей своей массой поперек гостиной. Все оцепенели. Опоздай мы на 2–3 секунды, и от нас остались бы одни переломанные кости. Самое интересное заключается в том, что зеркало не разбилось.
Говорили, что приспособления, на которых оно держалось, были подпилены.
В «Доме Руденко» вообще происходили, подчас, странные вещи.
Тот же мажордом рассказал, что до прихода Гитлера к власти особняк принадлежал банкиру-еврею. Нацисты банкира, естественно, упрятали в концлагерь, и о его судьбе никто ничего не знал.
С момента своей постройки вилла принадлежала торговцу хмелем Антону Штейнлейну, который в 1931 году покончил с собой (причиной обычно называют финансовые проблемы, связанные с кризисом, и долги, в которые он залез как раз из-за строительства виллы). В 1936 году его жена и дочь бежали в США.
В особняке поселился штурмбаннфюрер СС. В самом конце войны, когда союзные войска стремительно наступали, не останавливаясь, эсэсовец будто бы повесился в библиотеке. Ходили слухи, сообщил мажордом, будто в доме изредка появлялось приведение, как правило, перед какой-нибудь бедой.
С охраной «Дома Руденко» в то время дело обстояло не самым лучшим образом. Можно было входить и выходить, в общем, свободно; территория, хоть и была обнесена сплошной стеной (сад спускался наклонно вниз и упирался в лес), но через стены, при желании, можно было перелезть довольно легко. Вечером все запиралось. Охрана была американская; сколько их было – солдат в белых касках, с неизменной жевательной резинкой во рту, – я не считала. Но не густо. Да и надеяться на них тоже было весьма рискованно.
Кабинет Руденко выходил на веранду и в парк. Там было вовсе безлюдно. Я вообще не понимаю, как можно было поместить Руденко на 1-м этаже.
Однажды в сумерки я прилегла на кожаном диване в уголке библиотеки. Меня совсем не было видно. И вдруг на веранде появился мажордом и неизвестно откуда возник незнакомый человек. Они перекинулись буквально несколькими словами, и незнакомец исчез. Мажордом быстро прошел мимо меня.
Опять пронесся слух о том, что кто-то видел приведение.
Лихачев со вниманием отнесся к моему рассказу. Охрана Руденко была усилена; свободный доступ в дом был прекращен.
Когда мы приехали в Нюрнберг, Юстиц-Палас находился частично в стадии ремонта. Работали немецкие военнопленные. Жутковато было проходить по коридору, видя их над своей головой. В сущности, «уронить» какой-нибудь кирпич им ничего не стоило.
Обстановка была напряженная. Приходилось быть все время начеку. Я не помню, чтобы за все месяцы пребывания там я хотя бы раз прошлась пешком по городу. Ходить, конечно, тоже было затруднительно: массированным налетом, как я уже писала, Нюрнберг был превращен в развалины. Говорили, что самый страшный налет длился 2 часа. Самолеты прилетали чуть ли не сотнями, с интервалом в 4 минуты. Погибло около 25 000 человек[205].
Разрушенным, между прочим, оказался главным образом исторический центр – редкий по красоте образец средневекового европейского градостроительства, полный уникальных архитектурных памятников. Все окрестности, в которых нескончаемым ожерельем располагались военные заводы, в том числе подземные, – не пострадали. Не пострадал и Шпееровский стадион.
Скорее всего, автор имеет в виду находившийся на территории партсъездов НСДАП Городской стадион, построенный в 1928 году по проекту архитектора О. Э. Швейцера, строительство Германского стадиона, спроектированного А. Шпеером, фактически начато не было. Данные слова автора следует понимать в том смысле, что в отличие от исторического центра также в Нюрнберге при бомбардировке не пострадала территория партийных съездов НСДАП.
Нюрнбергу – «Городу игрушек», знаменитых немецких художников и мастеров, – было 800 лет. Трагической волею судьбы, в первой половине ХХ столетия он превратился в идеологическую цитадель нацизма, в чудовищную лабораторию по разведению на высоко развитой индустриальной основе зловещей бациллы фашистской чумы.
Как выглядел Нюрнберг в то время, я неожиданно и совсем недавно увидела в фильме Стэнли Крамера «Нюрнбергский процесс». И совершенно неожиданно выяснилась следующая деталь.
Премьера 179-минутной черно-белой кинодрамы «Нюрнбергский процесс» (Judgment at Nuremberg) Стэнли Крамера состоялась 14 и 19 декабря 1961 года (в Берлине и в США соответственно). Картина основана на реальных событиях, ее действие происходит в Нюрнберге в 1948 году во время одного из «малых Нюрнбергских процессов», конкретно – процесса по делу нацистских судей. Главные роли исполняют Спенсер Трейси, Ричард Уидмарк, Марлен Дитрих и Максимилиан Шелл. Фильм получил 11 номинаций на премию «Оскар», но получил только две – за лучшую мужскую роль Шелла и лучший адаптированный сценарий Эбби Манна.
Дело в том, что смотрела я крамеровский фильм даже больше чем с волнением. Меня буквально трясла нервная дрожь. Я никогда ранее не предполагала, что сможет наступить время, и далекие события Нюрнберга всплывут столь живо и настойчиво не только в памяти моей, но и в душе.
Невозможно представить себе, что я чувствовала, «проезжая» в машине по Фюртштрассе к Юстиц-Паласу, мимо развалин и руин… Меня совершенно потряс, почти до состояния галлюцинации, внутренний вид особняка, в котором расположился американский судья… Он был так похож на тот, в котором мы жили! Те же лестницы, те же залы, та же гостиная и даже те же шторы…
Оказалось, что Лена Александрова, жена генерала Александрова и переводчица Руденко, случайно попала в Голливуд во время съемок фильма. Ее представили Марлен Дитрих, и та, узнав, что Лена работала на процессе, подробно расспросила ее обо всем. В числе прочих сведений Лена рассказала и про «Дом Руденко».
Что же удивительного в переполохе, охватившем наше начальство, когда «пропали» дипкурьер, Соловов и я. Дипкурьер прибыл в Юстиц-Палас к вечеру. Начальства уже не было. Его нужно было доставить к Руденко, а машины тоже не было. Мы с Солововым вызвали такси. По телефону фамилию Соловов диспетчер записал своеобразно: Сахалава. Иностранцы вообще произнести наши фамилии правильно не могли: говорили, что можно сломать себе язык.
Когда машина пришла, было уже темно. Шофер или решил заработать, или не знал, что часть советской делегации проживала на Айхендорфштрассе: у нашего руководства были свои машины, и они не пользовались такси. По инерции или нет, но шофер завез нас в совершенно другую сторону, где действительно часть советской делегации жила. Пока мы добирались домой, прошло много времени. Все очень волновались: пропал, как-никак, дипкурьер! Ну, и мы с Борей тоже. Однако все обошлось.
Один из приемов в «Доме Руденко» закончился письменным извинением представителя английского обвинения. Вначале был ужин. После ужина начались танцы. Обворожительная Таня Гиляревская – самая прекрасная женщина, с которой мне довелось общаться в моей жизни (она умерла от инсульта три года тому назад) – лихо отплясывала «русскую» с английским обвинителем, имя которого я уже, к сожалению, не помню. Образовав полукруг, остальные аплодировали. Партнер был пьян. Неожиданно остановившись, он снял с себя свой черный пиджак… Аплодисменты вспыхнули с новой силой. В изумительно красивом вечернем платье (из белого атласа, с длинной шифоновой накидкой, переливавшейся всеми оттенками от голубого до синего) Гиляревская кружилась, размахивая белым платочком… За пиджаком последовали жилет, «бабочка» и сорочка… Ситуация принимала пикантный оборот. Привычным движением англичанин скинул брюки и, под общее «ах!», остался в белых коротких кальсонах и штиблетах. Рыжие волосатые ноги обхватывали резинки и носки…
Письмо, содержавшее подобающие извинения, пришло утром.
В Нюрнберге, единственный раз в моей жизни, я получила предложение выйти замуж за… американца. Американец был невысок ростом, темноволос, худощав, довольно созерцателен и робок. Он уговаривал меня, ссылаясь на то, что «дома», в Америке, у него ранчо, сто лошадей и мама. Надо мной дружно издевались, утверждая, что «американскую свекровь» упускать было просто непростительно. Вскоре мой «жених» уехал, на прощание подарив мне вазу. Она цела.
Повествование мое подходит к концу. Хотя это не имеет прямого отношения к процессу и моему пребыванию на нем, но все-таки хотелось бы рассказать о том, как я туда попала и как при этом выглядела.
После окончания института (МГПИИЯ)[206] меня оставили в нем преподавать. В институте, начиная со 2-го курса, я пользовалась большим авторитетом и известностью. Я первая получила Сталинскую стипендию. Мне прочили научную карьеру, но после смерти мамы (ее убили в 1944 году) мне нужно было работать.
По распределению меня назначили преподавателем фонетики на 1-м курсе. То был период, когда распределение носило болезненный характер. Его боялись. Многих выпускников направляли работать в школы в провинцию.
Мой первый урок должен был начаться в 15 часов с минутами. Из пятерых сокурсников я «вступала в бой» номером 1. В 14.00 меня вызвала к себе начальник спецотдела Татьяна Алексеевна Гиляревская. Эта миниатюрная, элегантная женщина, прожившая долгое время с мужем (Норманом Бородиным) в США, как две капли воды походила на американскую кинозвезду Глэдис Суосайт.
Она держала в страхе всю студенческую братию. Я отправилась к ней в кабинет, сопровождаемая сочувственными взглядами и заранее предвидя беду. Гиляревская пригласила меня сесть, и между нами состоялся следующий любопытный разговор:
ОНА: Скажите, как Ваши семейные дела? Отец с фронта вернулся?
Я (про себя: И про отца знает): Он приезжает через три дня.
ОНА: Значит, Вы свободны располагать собой?
Я (про себя: А если я скажу «нет», можно подумать, что это мне поможет): Да.
ОНА: Дело в том, что мы хотим отправить Вас в командировку.
Я: (про себя: Если это называется «командировкой»…) – молчу.
ОНА: Командировка будет не очень длительной…
Я (про себя: Я себе представляю…) – Молча на нее смотрю.
ОНА: И интересной…
Я: (про себя: Представляю. Учить сопливых ребятишек в деревенской школе в Удмурдии) – продолжаю молчать.
ОНА: Я тоже собираюсь ехать…
Я (смотрю на нее с некоторым интересом, думая при этом: Господи, зачем врать?!)
ОНА: А почему Вы не спрашиваете – куда?
Я (про себя: Как будто это что-нибудь изменит): А куда?
ОНА: В Лондон, Берлин и Нюрнберг. Возможно, в Италию и Швейцарию.
Позже, в самолете, уплетая «Танин» – американский – шоколад (еще на аэродроме она сказала, чтобы я ее звала просто Таней), я узнала об очень большом количестве кандидатур, претендовавших в нашем институте на эту командировку. Я поинтересовалась, почему же все-таки выбор пал на меня.
– Ты единственная не спросила сразу, куда ехать, – был Танин ответ.
Перед отъездом в Нюрнберг я решила сделать себе «перманент». После смерти мамы я бывала часто у Нины Николаевны Разживиной, жившей на Новинском бульваре, рядом с теперешним Новым Арбатом. На углу находилась парикмахерская, и я отправилась туда. Совершив необходимые манипуляции, парикмахерша удалилась. С перманентом я прежде дела не имела (во время войны было не до того). Прикованная к «источнику электрического тока» множеством шнуров и трубок, сидела терпеливо и смирно. Около ушей и на лбу пекло, но я терпела. Спросить было не у кого. Парикмахерша не появлялась.
Прошло 45 минут.
Когда парикмахерша вспомнила обо мне, было поздно. Сколько она ни расчесывала, ни мыла мои несчастные волосы, они торчали «мелким бесом», дыбом, являя собой осветленное подобие шевелюры негритянки из Экваториальной Африки.
Взглянув на мочалу, торчавшую из-под капюшона моего буклистого пальто, Норман Бородин, привезший Таню на аэродром в роскошном лимузине, спросил с ужасом: «Куда же вы это несчастное чучело везете?!»
То ли перманент оказался непрочным, то ли волосы быстро отросли, но в Нюрнберге моя шевелюра обрела вполне нормальный и, я бы даже сказала, привлекательный вид. Я научилась делать
Кстати, в Нюрнберге мы впервые столкнулись с таким «сервисом», как химчистка. Готовые вещи получали через 2 часа.
Скромные платья сменились более элегантными туалетами. Появилась меховая шубка. Я «тюкала» по снегу в лаковых туфельках на очень высоких каблуках.
Как давно это было! Как тяжело и трудно вспоминать… Уже много лет болят ноги, а в 1961 году левая нога даже на какое-то время отнялась.
Что же произошло после моего возвращения в Москву?
С большим трудом удалось избежать отправки на процесс в Японию. Ехать туда я не хотела ни за что. Я не просто просила в Прокуратуре СССР принять мой заграничный паспорт. Я плакала.
Огромное напряжение, сопровождавшее нелегкую работу в Нюрнберге; чудовищность преступлений, о которых пришлось слышать и читать, привели к тому, что при воспоминании о них у меня дрожали руки.
Шли годы. Жизнь моя текла по руслу, не имевшему ничего общего с юриспруденцией. В нее властно и победоносно вторгся театр. Я вышла замуж, сменила фамилию, до этого виделась лишь несколько раз с Гиляревской, но потом с ней случилось несчастье.
Когда процесс закончился и все вернулись в Москву, меня разыскивали, но безуспешно. Наконец, Полина Добровицкая догадалась обратиться в редакцию «Moscow News». Это произошло приблизительно в то же время, что моя встреча с Георгием Николаевичем Александровым в троллейбусе.
О Нюрнберге изредка вспоминала, развлекая своих или чужих гостей. Начались мои рассказы через определенное количество лет. Первое время я молчала. Рассказывая иногда о ввозе Паулюса, замечала некоторое недоверие к моим словам. Наверное, было действительно трудно поверить, чтобы, в сущности, девчонка могла такую серьезную операцию помочь осуществить.
О своих нюрнбергских коллегах слышала мало. Г. Н. Александров судил американского летчика Пауэрса, но на суде я не была. В Ленинграде, после ареста Берии, Р. А. Руденко присудил к расстрелу М. Г. Лихачева. Люди стали заметно, или незаметно, уходить из жизни.
Когда меня «нашли», я стала изредка встречаться с «нюрнбержцами». Была, например, на собрании, посвященном 25-летию процесса (где и передала для выставки Г. Н. Александрову свои пропуска).
«Нюрнбержцы» встречались регулярно, главным образом благодаря исключительной энергии Е. Щемелевой. Съездили в Белые Столбы посмотреть немецкий и шведский фильмы о суде. Толчком к более пристальному вниманию к процессу и моей работе на нем послужил именно телефонный разговор с Щемелевой.
В Нюрнберге я с Щемелевой не соприкасалась. Она принадлежала к «судейской» группе. Эта группа проявила себя значительно более активно после процесса, чем мы – «обвинители». Е. Щемелева, по-моему, вообще посвятила процессу всю свою жизнь и знает «всех и вся».
Вспоминая собрание в Доме ученых по случаю какой-то даты (я на нем не была), она упомянула о докладе Г. Н. Александрова, впервые публично заявившего, что «самой блестящей операцией на процессе был тайный ввоз бывшего фельдмаршала Паулюса из Восточной зоны в качестве свидетеля». Операция, сказал он, была проведена группой товарищей и определила крутой поворот в ходе процесса.
Я попросила повторить слова Александрова. После окончания разговора (он был очень длинный) долго сидела неподвижно на диване, пытаясь вникнуть в полное значение услышанного. Чувство было какое-то странное, ранее неиспытанное. Будто я была не я. Прямая и непосредственная сопричастность с историей казалась удивительной и плохо укладывалась в голове.
Через 35 лет после процесса «минувшее предстало предо мною…». Было приятно, что правда восторжествовала и не было необходимости стесняться – рассказывая о Паулюсе, я не придумывала, не прибавляла, не лгала.
Как я писала выше, я повидалась с М. Ю. Рагинским и выверила точность моих воспоминаний относительно Паулюса. Память, как оказалось, меня не подвела.
Рагинский стал изредка звонить и однажды попросил меня принять Ан. Сав. Вайсмана: «Это журналист, которому можно полностью доверять, он занимается Нюрнбергским процессом». Ан. Сав. Вайсман пришел и просидел у меня дома несколько часов. Не очень хорошо представляя себе масштаб и уровень моих воспоминаний, он задавал подчас вопросы, на которые я ответить не могла.
О Паулюсе все записал.
История с публикацией его материала длилась полтора года. Вначале не пропускала цензура (что скажут американцы? Мы обвиняем их в невыполнении союзнических обязательств. Они будут вправе заявить: А вы? Вы еще в 1946 году вели себя более чем странно, тайком от нас, и т. д.). Потом материал был опубликован как интервью Рагинского в журнале «Советский Союз». В статье рассказывалось лишь то, что произошло в зале суда в тот день, как там появился Паулюс. По словам Вайсмана, все фамилии участников операции были сняты в последний момент.
Я достала себе вырезку из журнала и успокоилась.
Как вдруг появилась статья.
Не кто иной, как Ан. Сав. Вайсман настойчиво заговорил со мной об историческом долге, лежащем на наших плечах. По его мнению, Процесс по настоящий день освещен далеко не полно. Известны только документы, а что происходило «помимо стенограмм» – почти нет. Люди уходят… Подавляющего большинства участников Процесса в живых уже нет. Конечно, вспоминать события, имевшие место 40 лет тому назад, трудно. В особенности, если эти события не являлись, в сущности, событиями, а составляли обыденную реальность, бытие. Много времени, к сожалению, упущено. Ручаться за точность воспоминаний тоже трудно, поэтому я постаралась перепроверить все, что могла, у тех участников Процесса, с кем общаюсь. Возникшие коррективы внесла.
Интересно, что первоначальный мой замысел ограничивался лишь рамками вопросов, поставленных Ан. Сав. Вайсманом. Мало-помалу «петелька стала цепляться за крючочек», как сказывала, правда, в несколько ином смысле, величайшая русская актриса О. О. Садовская (бабушка моего друга Наташи Садовской), и мне пришлось составить целый план.
Я сознательно воздержалась от последовательного хода изложения событий и понимаю, что далеко не все из написанного мною равнозначно. Писать о Процессе – слишком огромная ответственность. Пусть мои воспоминания будут носить характер мозаики. Повторяю – это личные воспоминания, хотя и далеко не о частных вещах. Я уверена, что аналогичные записки должны оставить все и что только из совокупности общей памяти сможет когда-нибудь родиться правда – совокупная правда о том, как в 1945–1946 годах в городе Нюрнберге совершалось правосудие над величайшими из величайших преступников, когда-либо живших на земле.
За истекшие 40 лет у меня дважды возникала возможность поехать в Германию. И оба раза я отказывалась. Я знаю, что нельзя налагать ответственность за прошлое страны на нынешнее поколение людей. Но я не могу забыть того, что было в Нюрнберге, и поэтому не могу представить себя ходящей по той земле.
Суд в Нюрнберге начался 20 ноября 1945 года и закончился 1 октября 1946 года. Его протоколы занимают 16 000 страниц Обвинение предъявило 2630 документов. Было изучено 300 000 письменных показаний, заслушано 240 свидетелей.
Этот беспрецедентный процесс потребовал 5 миллионов листов бумаги, весившей 200 тонн.
Выше я упомянула, в шутливой форме, об американских протертых супах, нами дружно именовавшихся «Тоска по Родине».
Но была и другая, далеко не шуточная тоска. Что мы, в сущности, из себя представляли? Довольно большую группу людей, заброшенных в трудные условия для выполнения трудного задания – независимо от ранга и занимаемой должности. Война закончилась, но в Нюрнберге велась настоящая и нешуточная война. Конечно, у нас были союзники, но были и непримиримые враги. Чувство напряженности практически не отступало ни на шаг. Везде и всюду, даже «дома», всем приходилось волей-неволей быть постоянно начеку.
Слушаем ли мы здесь, в Москве, бой Кремлевских курантов в полночь? Нет. А вот в Нюрнберге слушали, и часто. Иногда собравшись по несколько человек. Когда и на каком моменте это началось – сказать невозможно. Но это было.
Я не люблю разговоров о патриотизме. Есть вещи и понятия, которые становятся и выше и чище, когда о них не говорят. И все же слушать Кремлевские куранты в полночь нас собирало вместе не что иное, как глубоко запрятанное, сиротливое чувство – тоска по Родине. Другого определения дать нельзя, ибо его просто нет.
В преддверии 40-летия Процесса все оставшиеся в живых участники были приглашены в Комитет защиты мира. Визит, носивший абсолютно формальный, казенный характер, оставил впечатление тягостное. Суммировать его можно в нескольких словах: Нельзя бороться против нацизма и фашизма – за зарплату!
После речей и выступлений членов президиума нам показали отрывок из фильма Романа Кармена «Суд народов». Я видела, конечно, этот фильм и раньше. Но почему-то только в этот раз меня глубоко потрясла сама чудовищность того факта, что советским судьям и обвинителям приходилось вести борьбу для того, чтобы добиться осуждения палачей. Что касается оправдания трех из них – оно просто не укладывается в голове.
И еще меня потрясла зловещая символика решения суда о том, чтобы прах 12 казненных был развеян по ветру. Вот и «пожинает» с тех пор весь мир плоды.
Несколько лет тому назад на экраны вышел советский 20-серийный фильм, получивший в США название «Неизвестная война». В смысл этого названия даже вдуматься страшно.
20-серийный документальный телевизионный сериал советско-американского производства в американском прокате получил название
Советская делегация на Нюрнбергском процессе работала в условиях начинавшейся «необъявленной войны» – войны холодной.
Я вспоминаю сегодня тех товарищей, с которыми я работала и которых уже нет в живых. Я также вспоминаю тех американцев, которые сотрудничали с нами честно, как настоящие союзники. Такие тоже были.
Нюрнбергский процесс освещался огромным корпусом журналистов. Я думаю о профессиональном преступлении представителей прессы, позволивших себе замолчать, исказить или неадекватно отразить происходившее во время Трибунала. Последствия этой политики – не только их, но и их тоже – человечество ощущает до сих пор.
Я вспоминаю старого немецкого ученого – еврея, чудом уцелевшего, несмотря на годы, проведенные в Дахау. Он принимал непосредственное участие в работе по созданию атомной бомбы и изучению ядерной энергии. И он сказал следующее:
«Человечество выпустило из бутылки такого джинна, которого обратно загнать не сможет и поведение которого на воле будет чревато чудовищными последствиями. Ни один ученый в мире не знает, да и не может знать, к чему приведут проводимые им эксперименты. Расщепление материи может начаться в любую минуту. Этот процесс остановить будет нельзя. Он приведет к гибели всей жизни на земле».
Еще до войны в Фюрте был очень высокий процент еврейского населения, в связи с чем во время войны командование англо-американских ВВС никогда не вносило этот город в свои планы бомбардировок.
Слева направо: барон Рудольф Зигмунд фон Хольцшуер цу Харрлах унд Тальхейм-Ашбащ (1777–1861), Йохан Адам фон Зойфферт (1794–1857), Карл Готлиб Суарец (1746–1798), Гуго Донеллус (1527–1591), Валентин Кётцлер (1499–1564), Эйке фон Репков (1180–1233), император Юстиниан I (482/483—565), монах Грациан (ум. 1150), барон Йохан фон Шварценберг унд Гогенландсберг (1463–1528), Кристоф Шойрль (1481–1542), барон Вигулий фон Крейттмайр (1705–1790), Николаус Таддеус фон Гённер (1764–1827), Ансельм фон Фейербах (1775–1833), султан Сулейман I Великолепный (1494–1566).
Über uns. Geschichte // Internationalen Akademie Nürnberger Prinzipien. [Электронный ресурс]. URL: https://www.nurembergacademy.org/de/ueber-uns/geschichte; дата обращения 27.12.2023.
В обязанности коменданта помимо обеспечения безопасности комплекса входило управление четырьмя гостиницами, двумя ночными клубами, автобусной линией и 90 частными домами для должностных лиц суда. Хотя Эндрюс в основном занимался делами тюрьмы…
До января 1946 года батальон дислоцировался в Марселе, а затем был переброшен в Нюрнберг. Личный состав разместился в казармах военной полиции на Целлештрассе.
Почему-то в русскоязычной литературе принято писать его имя и фамилию Густав Гилберт (
Цит. по:
Это часть армейской каски М-1, принятой на вооружение в Армии США – легкий подшлемник, надевавшийся под металлическую каску. Подшлемники изначально изготовлялись из прессованного картона, но с 1944 года стали производиться из более практичного стекловолокна.
Полковник Эндрюс носил красный подшлемник с прикрепленным спереди орлом – знаком его воинского звания.
Оставшиеся 99 мест JVN приходятся на филиал Лихтенау, расположенный примерно в 38 км от Нюрнберга, недалеко от Ансбаха.
Однако посетить его довольно сложно: он находится на территории JVN, и необходимо получить разрешение его руководства, что практически невозможно для частного лица.
Это слова заслуженного юриста РФ, государственного советника 1-го класса, доктора юридических наук А. Я. Сахарова, сказанные им на открытии Международной конференции «Нюрнбергский процесс – история и современность» в октябре 2001 года.
Сообщение Роберта Джексона. Whitney R. Harris, Tyranny on Trial: The Evidence at Nuremberg, Dallas: S.M.U. Press, 1954, pp. 16–17.
Цит. по:
Ныне в Луганской народной республике; на Украине именуется городом Должанском Луганской области.
19 апреля 1990 года Пленум Верховного суда СССР вполне закономерно постановил: приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 21 июня 1945 года отменить и дело осужденных прекратить за отсутствием состава преступления.
А Бухарин и Рыков позже были полностью реабилитированы, что подтвердило уровень законности деятельности Шейнина.
«Старший» – чтобы отличать его от старшего сына, также юриста и полного его тезки.
Звание ВМС США, примерно соответствующее подполковнику в сухопутных войсках.
В ВМС США звание соответствует примерно капитан-лейтенанту или капитану 3-го ранга в других флотах.
В отечественной литературе можно встретить его второе имя «Абердин», что действительности не соответствует.
По матери Дэвид происходил из известного шотландского рода Кемпбеллов из Дорноха.
Себя он, конечно же, графом не называл, поскольку в республиканской Франции дворянские титулы были отменены.
Мать Франсуа происходила из знатного рода Пико де Морас д’Алиньи.
С 1946 по 1954 год он был прокурором города Ньор, а завершил карьеру в качестве председателя палаты Парижского апелляционного суда (1970–1977).
Ты тоже (
Нюрнбергский процесс над главными немецкими военными преступниками. Сб. мат-лов / Под общ. ред. Р. А. Руденко, сост. Г. Н. Александров, А. Ф. Волчков, Д. С. Карев, М. Ю. Рагинский. В 7 т. Т. 5–6. М., 1960.
Хотя Хёсс был всего на полгода младше Бормана, на его счету был значительный военный опыт – в 1916–1918 годах в составе турецкой армии он воевал на Иракском фронте, был неоднократно ранен, носил Железный крест 1-го класса и имел звание вице-вахмистра. За убийство Кадова Хёсс получил 10 лет тюрьмы (его освободили в 1928 году по амнистии). Позже Хёсс вступил в СС и получил поистине всемирную известность – в течение трех лет он был комендантом концлагеря Освенцим. Свою жизнь Хёсс закончил в своем бывшем лагере – 16 апреля 1947 года он был там повешен по приговору польского Высшего народного суда.
Отставной майор Вальтер Бух вступил в НСДАП еще в ноябре 1922 года и с ноября 1927 года являлся бессменным председателем УШЛА – Высшего судебного комитета НСДАП (после прихода нацистов к власти переименованного в Высший партийный суд). Буха настораживала репутация Бормана: всем были известны его грубость, нетактичность, а также сомнительные истории с женщинами. Надо заметить, что отношения с зятем у Буха не сложились и со временем они превратились в чуть ли открытых врагов. Бух пережил своего зятя и 12 ноября 1949 года покончил жизнь самоубийством.
Герда родилась 23 октября 1909 года, она очень любила своего супруга и была убежденной национал-социалисткой. В годы Третьего рейха Герда считалась идеалом германской жены и матери: в браке с Мартином она родила 10 детей, за что была награждена Крестом матери 1-й степени. Дети четы Борманов: Адольф Мартин (родился 14 апреля 1930 года), близнецы Эренгард Франциска (9 июля 1931 года; она умерла в том же году) и Илзе (10 мая 1941 года ее имя изменено на Эйке), Ирмгард (25 июля 1933 года), Генрих Гуго (13 июля 1936 года); Эва Юта (4 августа 1940 года); Герда (23 октября 1941 года), Фред Хартмут (4 сентября 1942 года); Фолькер (18 сентября 1943 года). После окончания войны Герда переехала с детьми в деревеньку Волькенштейн (в 20 км северо-восточнее Больцано, Италия). Осенью 1945 года она была помещена в госпиталь в Мерано, и обследование показало, что у нее рак. Умерла Герда Борман 23 апреля 1946 года.
Правильнее произносить его фамилию Гёринг, так как по-немецки она пишется Göring.
Капитан Бруно Лёрцер (1891–1960) получил орден
Она была дочерью полковника шведской армии барона Карла фон Фока и на четыре года старше Геринга. В 1910 году Карин вышла замуж за Нильса фон Канцова, в 1912 году у нее родился сын – Томас. С Германом она познакомилась в 1920 году в доме мужа сестры графа Эрика фон Розена, и очень скоро они стали любовниками. В 1921 году Карин бросила семью и вместе с Герингом стала снимать квартиру в Стокгольме. Средства к существованию составляли лишь деньги, которые ей выплачивал в качестве содержания муж. Процедура развода тянулась долго, и только 3 февраля 1923 года влюбленные смогли сочетаться браком. В 1925 году Карин окончательно переехала в Германию, к этому времени здоровье ее сильно ухудшилось, у нее стали проявляться признаки легкой формы эпилептических припадков. После продолжительной болезни Карин угасла 17 октября 1931 года. Любовь к Карин Геринг сохранил до конца жизни, несмотря на свой второй брак. Он построил в поместье Шенхейде роскошный дворец, который назвал Каринхалле и куда 19 июня 1934 года перенес прах своей супруги.
Геринг умел быть благодарным и оказанных ему любезностей не забывал: возглавив ВВС, он перевел Майера в люфтваффе и в 1943 году произвел в генерал-майоры. Когда же Майера в апреле 1944 года приговорили за неподчинение приказу к лишению звания и пяти годам тюрьмы, Геринг как мог затягивал утверждение приговора и даже назначил его офицером для особых поручений. К тому времени влияние Геринга уже сходило на нет и противиться давлению он не мог: 9 февраля 1945 года он все же был вынужден уволить Майера из ВВС, но от тюрьмы все же спас.
Геринг оставался депутатом Рейхстага до 23 апреля 1945 года и с 31 июля 1932-го представлял там избирательный округ Потсдам I.
После прихода нацистов к власти Геринг смог в полной мере удовлетворить свои желания. Он отстроил роскошный дворец Каринхалле в поместье Шенхейде (10 тысяч акров), собрал огромную коллекцию произведений искусства, причем отчасти за счет ограбления музеев оккупированных стран. После войны страны-победительницы объявили всю коллекцию «награбленной», но это была неправда – что-то Герингу дарили, что-то он покупал (как, например, коллекцию Боргезе, которую после войны объявили ворованной и вернули Италии). Как всегда, правда находится где-то посередине.
Он оставался председателем Рейхстага до 23 апреля 1945 года. И хотя через очень короткое время после прихода нацистов к власти этот орган потерял фактически все права, де-юре Геринг продолжал являться главой высшего законодательного органа Германии.
Правды ради, надо отметить, что руководство КПГ уже покинуло свой штаб, перейдя частично на нелегальное положение. Хотя это никак не оправдывает действия Геринга с точки зрения закона.
С легкой руки коммунистической и социал-демократической пропаганды многие историки безапелляционно обвинили лично Геринга в организации поджога Рейхстага. Однако, если внимательно ознакомиться с приводимыми доводами, то ясно видно, что они основываются исключительно на косвенных доказательствах и не выдерживающих критики свидетельствах. Основным является то, что отправной точкой таких исследований стала попытка ответа на вопрос «Кому выгодно», и уже на этом строятся все дальнейшие рассуждения. Повторю – доказательств нет и сказать, что Геринг организовал поджог Рейхстага, нельзя. Так что вопрос остается открытым.
Вторым браком Герман Геринг 10 апреля 1935 года женился на актрисе Эмме Зоннеман (1893–1973). Учитывая, что у Гитлера не было жены, Эмма считалась «первой леди» Германии и часто в этом качестве руководила различными благотворительными акциями. После войны, в 1948 году на суде по денацификации, ей было запрещено в течение пяти лет выступать на сцене. В 1960-е годы она поселилась в Мюнхене вместе с единственной дочерью Эддой.
«Общество Туле» было создано в 1916 году в Мюнхене бароном Рудольфом фон Зеботтендорфом (Рудольфом Глауером). Официальной его целью было изучение и популяризация древнегерманской литературы и культуры, и оно считалось филиалом Германского ордена, созданного в 1912 году. В обществе было около 1500 членов (преимущественно в Баварии), в т. ч. наиболее активные 250 членов в Мюнхене, среди которых было много влиятельных адвокатов, учителей, университетских профессоров, служащих полиции, промышленников, врачей и ученых. Девиз: «Помни, что ты немец. Держи свою кровь в чистоте!» (Gedenke, dass Du ein Deutscher bist. Halte dein Blut rein!). Название произошло от легендарной прародины древней германской расы, упоминаемой в книге древнегреческого географа Пифея. По разным трактовкам, под Туле подразумевались: один из Шетландских островов, Норвегия, Исландия и вся Скандинавия.
См. подробнее:
Уже после прихода нацистов к власти, 1 июля 1933 года, Гесс получил высшее звание в этой организации – обергруппенфюрера СС.
Уроженка Ганновера Ильза Прёль (1900–1995) была дочерью прусского военного врача и ревностной сторонницей НСДАП. Единственный ребенок Гессов Вольф-Рюдигер (1937–2001) начиная с 1960-х годов безуспешно пытался добиться освобождения отца из заключения, а после его смерти отказался признать результаты проведенной тюремными врачами экспертизы и заявил, что его отец убит сотрудниками спецслужб. Он выпустил книги:
В тот же день Заукель получил звание группенфюрера СС, а 30 января 1942 года был повышен до обергруппенфюрера СС. Что довольно странно, 9 ноября 1937 года ему также было присвоено звание обергруппенфюрера СА – обычно никому одновременно звания в СС и СА не давались.
Ныне это город Стонаржов района Йиглава в Чехии.
Позже стала расхожей версия, что в детстве Артур носил фамилию Зайтих (
Аншлюс (
В момент вступления в СС, 12 марта 1938 года, ему было присвоено звание группенфюрера, а 20 апреля 1941 года он был повышен до обергруппенфюрера СС.
Надо заметить, что именно Генеральный штаб сухопутных войск стал своеобразным правопреемником старого Большого Генштаба, а Штаб оперативного руководства так никогда и не смог перерасти в единый оперативный орган всего вермахта.
Луиза Катарина фон Бенда (1905–1998) в 1926 году поступила на службу в Имперское военное министерство секретарем, позже она была секретарем генералов Л. Бека и Ф. Гальдера. В мае 1941 года ее перевели в германское посольство в Риме, где она стала секретарем военного атташе генерала Э. фон Ринтельна. С сентября 1943 года работала в германском штабе связи при главной квартире Б. Муссолини на озере Гарда. В октябре 1944 года вернулась в Берлин и поступила на службу в управление по делам военнопленных Германского Красного Креста. После окончания войны в 1948 году она поступила в Институт международного права Мюнхенского университета. В 1976 году выпустила книгу «По ту сторону конца – жизнь и смерть генерал-полковника Альфреда Йодля».
Причиной этого было то, что на случай соединения Союзников и разделения Германии на две части – северную и южную – было решено создать дублирующие органы оперативного руководства, чтобы не останавливать борьбу даже в условиях разделенной Германии.
По требованию СССР этот акт был объявлен «предварительным», а на следующий день была проведена новая церемония – уже с участием Кейтеля, но суть от этого не меняется: реальную капитуляцию подписал именно Йодль.
Многие исследователи, а также обвинители в Нюрнберге постоянно называли Кейтеля «ярким представителем прусской военщины», что не совсем правильно – Вильгельм Кейтель был не пруссаком, а ганноверцем.
Его старший сын Карл Гейнц (родился 2 января 1914 года) – штурмбаннфюрер СС (с 6 августа 1944 года), 22 октября 1938 года женился на дочери Бломберга Доротее; с 20 октября 1944-го он командовал 17-м добровольческим кавалерийским полком СС в составе 22-й добровольческой кавалерийской дивизии СС «Мария Терезия»; 6 февраля 1945 года он был награжден Золотым Германским крестом. Второй сын, Эрнст Вильгельм (родился 4 марта 1915 года), закончил войну в звании майора на посту 1-го офицера Генштаба штаба 583-й народно-гренадерской дивизии; он был взят в плен советскими войсками и передан властям ФРГ 15 января 1956 года. Третий сын Кейтеля, Ганс Георг, был тяжело ранен в 1940 году, во время Французской кампании, во время боев на советско-германском фронте он попал под бомбежку советской авиации и был смертельно ранен, умер 18 июля 1941 года в полевом госпитале.
Это слова хорошо знавшего Кейтеля Вальтера Варлимонта. См.:
Другой операцией, которую разрабатывало ОКВ, был план высадки на Британских островах – «Морской лев» (
См.:
Это слова британского историка Сэмюела Митчема, которого сложно заподозрить в симпатии к нацистам. См.:
Цит. по:
Фамилия Крупп использовалась Густавом и его супругой только на официальных мероприятиях, связанных с бизнесом. В частной жизни их все называли «херр и фрау фон Болен» (даже без «Гальбаха»). В семейном кругу Густава называли Таффи (Taffy).
См.: IMT, Bd. XXXV, S. 42 ff. А также: IMT, Bd. V, S. 497ff; затем: Bd. XXXVI, S. 520 ff.
У многих из которых были крепкие связи с США, а перед войной американские промышленники и финансисты успешно сотрудничали с немцами и внесли свой «посильный вклад» в перевооружение Германии. Своих же бизнесменов американцы судить не собирались. А обсуждение подобных вопросов на Нюрнбергском процессе было совсем нежелательно.
От первой жены – Элизабет Шмидт – Лей имел дочь Ренату (1922–2004), от Инги – дочерей Лору (родилась 25 октября 1938 года) и Глорию (родилась 27 июня 1941 года), а также сына Вольфа (родился 14 мая 1940 года). Кроме того, от своей любовницы Маделейны Вандерер Лей имел сына Рольфа Роберта (родился 28 июля 1944 года).
Цит. по:
Его сын – также Константин (1902–1981), – как и отец, стал дипломатом и членом правления концерна
В отставку Нейрат подавал еще не раз – 25 октября 1935 года и 24 июля 1937 года.
В этот же день Гитлер вручил ему Золотой партийный значок. Позже Нейрат получил еще Золотой значок за 40-летнюю беспорочную службу (2 февраля 1938 года), Большой крест Германского ордена заслуг Германского орла (20 апреля 1939 года) – он стал первым в Германии кавалером этой награды, а также Крестом за военные заслуги 1-го класса (22 сентября 1940 года).
В дальнейшем Фридрих Хоссбах (21.11.1894—10.9.1980) принял активное участие в боях, командовал пехотной дивизией, корпусом, был награжден Рыцарским крестом с дубовыми листьями, а в ноябре 1943 года произведен в генералы пехоты. В июле 1944 – январе 1945 года командовал 4-й армией.
Эрбзэльцер (Erbsälzer) – наследственный титул патрицианских семей города Верль, сделавших себе имя и состояние на добыче соли. Когда-то таких семей было 44, но к концу XVI века сократилось до восьми, включая Папенов.
Марта на протяжении жизни категорически отказывалась вступать в НСДАП, считая, что супруг также зря вступил в партию. Она была известна тем, что постоянно высказывала презрительное отношение к Гитлеру и никогда не отдавала «германское приветствие».
В различных (и вполне серьезных) работах Франца фон Папена называют отставным подполковником. Это не совсем точно: он действительно получил это звание, но не в германской армии, а в турецкой. Когда же он вернулся в Германию, он вновь стал именоваться майором и в этом чине и вышел в отставку.
Лидеры партии Центра неоднократно возглавляли правительство Германии: Константин Ференбах (25.6.1920—4.5.1921), Йозеф Вирт (10.5—22.10.1921, 26.10.1921—14.11.1922), Вильгельм Маркс (30.11.1923—26.5.1924, 3.6—15.12.1924, 16.5—17.12.1926, 29.1.1927—12.6.1928), Генрих Брюннинг (30.3.1930—7.10.1931, 9.10.1931—30.5.1932). Кроме того, начиная с первого послевоенного кабинета Шейдемана, центристы участвовали в работе всех правительств, за исключением кабинетов Мюллера (в 1920 году) и Шлейхера (в 1932–1933 годах).
Чрезвычайно влиятельная консервативная организация, куда входили 100 ведущих промышленников и банкиров, 62 крупных землевладельца, 94 бывших министра и др.
Цит. по:
Надо отметить, что покровительствовавший Рэдеру Франц фон Хиппер с августа 1918 года до конца войны занимал очень высокий пост главнокомандующего Флотом открытого моря.
Очень часто Риббентропа обвиняют в нечистоплотности: причем в данном случае послевоенные историки, как ни странно, повторяют нацистского министра пропаганды Йозефа Геббельса (очень не любившего Риббентропа): «Имя он себе купил, на деньгах он женился, а министерский портфель добыл мошенническим путем». Его обвиняют в том, что он якобы за получение почетной приставки обязался выплачивать тетке ежемесячную пенсию в 450 марок (и, кстати, платил до ее смерти в 1940 году). Однако следует вспомнить, что Гертруда фон Риббентроп жила с семьей отца Иоахима, еще когда будущий министр был маленьким, причем она очень любила племянника, и именно по ее инициативе он получил возможность жить во Франции и Англии. Так что факт усыновления был скорее не коммерческой сделкой, а подтверждением ее приязни. Ну а то, что Риббентроп прилежно выплачивал пенсию своей тетке, вообще характеризует его скорее с положительной стороны.
20 апреля 1940 года он был произведен в обергруппенфюреры СС. В СС служил и его старший сын Рудольф фон Риббентроп (1921–2019). Он был офицером «Лейбштандарта СС Адольф Гитлер» и был награжден Рыцарским крестом Железного креста.
Цит. по:
В 1923 году супруги развелись, а в 1925-м Альфред женился на Хедвиг Крамер.
Политический дневник Альфреда Розенберга, 1934–1944 гг. М., 2015. С. 290.
Политический дневник Альфреда Розенберга, 1934–1944 гг. М., 2015. С. 298.
Политический дневник Альфреда Розенберга, 1934–1944 гг. М., 2015. С. 308.
Политический дневник Альфреда Розенберга, 1934–1944 гг. М., 2015. С. 286.
Политический дневник Альфреда Розенберга, 1934–1944 гг. М., 2015. С. 326.
Политический дневник Альфреда Розенберга, 1934–1944 гг. М., 2015. С. 330.
История и деятельность Общества Тула до сих пор, несмотря на значительное количество публикаций, изучены недостаточно и стали исходной точкой для спекуляций. Из Туле пытаются сделать «над-организацию», осуществлявшую «национальную революцию» в Германии. Однако по моему мнению, роль Туле значительно преувеличивается и ее практическое (но не идеологическое) значение несоизмеримо меньше, чем это пытаются представить.
Его супругой стала стенографистка Баварского ландтага Мария Бригитта Хербст (1895–1959); у них родились пятеро детей: две дочери и три сына.
В 1935 году Юридический отдел был преобразован в Имперское юридическое управление Имперского руководства НСДАП.
Das Diensttagebuch des deutschen Generalgouverneurs in Polen 1939–1945. Stuttgart, 1975. S. 457.
Зеленой (по цвету униформы) называли полицию охраны общественного порядка.
Всего перед судом предстало 10 человек. Кроме Фрика, Пёнера и Гитлера это были: генерал-полковник Эрих Людендорф, Эрнст Рём, руководители Боевого союза доктор ветеринарии Фридрих Вебер и Герман Крибель, командир полка СА «Мюнхен» Вильгельм Брюкнер, лейтенант рейхсвера Роберт Вагнер, пасынок Людендорфа Гейнц Пернет.
Надо напомнить, что в тот момент у власти в Германии находился кабинет еще одного «нюрнбергского сидельца» – Франца фон Папена.
Об этом он говорил на Нюрнбергском процессе.
Ныне поселок Ясная Поляна в Нестеровском районе Калининградской области.
Борьба компетенций между пресс-службами правительства и партии завершилась не в пользу первой: в ноябре 1937 года шеф пресс-службы НСДАП Отто Дитрих стал также и пресс-секретарем Имперского правительства. Кроме того, добавим, что уже в 1934 году «присматривать» за Функом был поставлен один из «старых бойцов» Альфред Ингемар Берндт – он отличался полным отсутствием профессионализма и неуравновешенным характером, но был стойким национал-социалистом.
Заметим, что статс-секретарь Эмиль Пуль, непосредственно курировавший «счет Макса Хайлигера», после окончания войны был приговорен только к 5 годам тюремного заключения.
Ныне это город Тинглев в Южной Дании.
Довольно часто в отечественных работах его называют «Дрезденским банком», лучше все же оставить оригинальное написание.
То, насколько огромной была инфляция, показывает тот факт что в октябре 1923 года за 1 доллар США давали 4 200 000 миллионов марок, а при проведении реформы обмен производился из расчета 1 новая рейхсмарка за 2 триллиона старых.
Первые бумаги МЕФО были предъявлены банком к оплате в начале 1938 года, однако Гитлер отказался возвращать деньги, обосновывая это необходимостью продолжения мероприятий по милитаризации экономики. После этого Имперский банк объявил о прекращении кредитования правительства. Это стало одной из причин отставки Шахта, а вскоре векселя МЕФО были заменены распоряжениями казначейства и налоговыми талонами.
Фамилия, скорее всего, происходит от сербского
9 ноября 1937 года фон Ширах был произведен в обергруппенфюреры СА.
Шпееры между тем принадлежали к верхушке среднего класса, и матушка Альберта не одобряла его знакомства с «какой-то там дочерью ремесленника». И хотя они поженились 28 августа 1928 года, она отказывалась встречаться с невесткой – первая встреча состоялась только в 1935 году. В принципе брак практически развалился – хотя супруги и не разводились, но все больше отдалялись друг от друга.
Кунигунда умерла в 1943 году, и в 1945-м он женился на Адели Таппе, которая с мая 1940 года работала у него секретаршей.
Это Гитлер заявил во время т. н. застольной беседы 8 апреля 1942 года в «Волчьем логове».
Приведенный ниже текст – это не прямая цитата, а скорее компиляция из текста приговора. Тем не менее отметим, что в приведенном тексте, как и в оригинале приговора, написание некоторых фамилий отличается от принятых сегодня. Так, в этой цитате фамилия Дёница приводится как Дениц, Рэдера – Редер, Йодля – Иодль. Это абсолютно непринципиально, но пояснить все-таки необходимо.
Напомним пункты обвинения: 1-й – общий план и заговор с целью развязывания агрессивных войн; 2-й – преступления против мира (участие в «планировании, подготовке, развязывании и ведении агрессивных войн, которые также являлись войнами в нарушение международных договоров, соглашений и обязательств»); 3-й – военные преступления (все преступления, совершенные в нарушение законов и обычаев войны); 4-й – преступления против человечности (т. е. преступления против гражданского населения, включая и то, что позже стали называть геноцидом).
Здесь и далее по всем пунктам постоянно оговаривалось: «Основой для вынесения настоящего приговора является участие организации в совершении военных преступлений и преступлений против человечности, связанных с войной; поэтому эта группа, признанная преступной, не может включать лиц, которые более не занимали постов, перечисленных в предыдущем параграфе, после 1 сентября 1939 г.».
«Трибунал включает сюда всех лиц, которые были официально приняты в члены СС, включая членов Общей СС, войск СС, соединений СС “Мертвая голова” и членов любого рода полицейских служб, которые были членами СС. Трибунал не включает в это число так называемые кавалерийские соединения СС».
В статье на сайте газеты
Преподобный Генри Фред Гереке (Gerecke; 1893–1961) – лютеранский пастор. Он был этническим немцем, семья которого эмигрировала в Америку. В 1926 году рукоположен в священника, а в июне 1943-го стал капелланом в 98-м госпитале Армии США (на юге Англии). Осенью 1945 года он приглашен полковником Эндюсом в качестве протестантского капеллана в Нюрнбергскую тюрьму. Он окормлял 15 подсудимых процесса МВТ. После возвращения в США он служил помощником пастора церкви Св. Иоанна в Честере (штат Иллинойс), но в основном – в местной больнице и тюрьме Менара. В 1961 году, когда Гереке припарковал свою машину у тюрьмы, у него случился инфаркт и он тем же утром скончался в возрасте 68 лет.
Доктор Людвиг Пфлюкер (Pflücker, 188—1955) отвечал за состояние здоровья обвиняемых. Он, кстати, оставил воспоминания:
Все приведенные ниже письма Геринга цитируются по:
От СССР присутствовали специальный корреспондент ТАСС Борис Владимирович Афанасьев и фотокорреспондент Виктор Антонович Тёмин.
Его данные в ряде случаев расходятся с данными других очевидцев. Вообще приводимое ниже время несколько условно: по разным источникам, оно «плавает» в пределах от 5 до 20 минут, причем совершенно невозможно сказать, какой из источников более адекватен, все они примерно одинаковы по уровню доверия к ним.
Далее цифрами для удобства читателя отмечается порядок повешения приговоренных.
Т. е. «Праздник Пурим». Пурим – еврейский праздник, установленный в память о спасении евреев Древней Персии от истребления, символом чего стала казнь главного гонителя евреев Амана.
Можно проследить посмертный маршрут праха военных преступников: Венцбах впадает в Изар, Изар – в Дунай, Дунай – в Черное море.
Цит. по:
Особое мнение члена Международного военного трибунала от СССР генерал-майора юстиции И. Т. Никитченко на приговор в отношении подсудимых Шахта, фон Папена, Фриче и Гесса и обвиняемых организаций: правительственный кабинет, генеральный штаб и высшее командование германских вооруженных сил. 1 октября 1946 г. // Нюрнбергский процесс: Сб. материалов в 8 т. Т. 8. М., 1999. С. 722–730.
Есть несколько изданий дневников Гилберта, у них разные названия: то «Нюрнбергский дневник», то «Нюрнбергский процесс». См. например:
В 1932 году его имущество было принудительно продано с аукциона, а сам он умер в богадельне в 1945 году. Замок был куплен Антоном Пфейффером за 60 тысыч рейхсмарок. Папен замком не владел, а лишь снимал здесь апартаменты.
Эта книга вышла в том же году на английском и уже с него через полвека переведена на русский, причем издательство «Центрполиграф» изменило название на, как ему показалось, более коммерчески оправданное:
Цит. по: Почему троих нацистов оправдали на Нюрнбергском процессе // Рамблер/новости. [Электронный ресурс]. 19 декабря 2017. URL: https://news.rambler.ru/other/38716815-pochemu-troih-natsistov-opravdali-na-nyurnbergskom-protsesse; дата обращения 16.12.2023.
Военные преступники, осужденные на последующих Нюрнбергских процессах Американского военного трибунала, были, что закономерно, отправлены отбывать наказание в контролируемую американцами тюрьму для военных преступников № 1 в Ландсберге-на-Лехе.
Так она именовалась в русскоязычных документах, на немецком она называлась
Поскольку Шпандау был городом-спутником, в нем, как и в Берлине, была своя Вильгельмштрассе. Не стоит ее путать с улицей в центре Берлина, где располагались основные правительственные здания Германии, но само по себе это выглядит как своеобразная ирония истории. О чем, конечно же, при выборе тюрьмы никто не думал.
В конце 1960-х годов ограду с током перестали использовать, а в середине 1970-х демонтировали.
Эта информация приводится во многих источниках. Я в данном случае пользовался прежде всего: Межсоюзническая тюрьма Шпандау. Обитель зла и ее караул // Летописная история Берлинского гарнизона. URL: https://10otb.ru/content/history/spandau/spandau_karaul.html; дата обращения 20.12.2023.
Межсоюзническая тюрьма Шпандау…
См.: Тюрьма Шпандау. Западный Берлин. URL: https://spandau-prison.com/direktora-mezhsojuznoj-tjurmy-shpandau; дата обращения 2-.12.2023. Вообще я бы хотел всех интересующихся отослать к этому сайту, который сделал А. Н. Плотников, а также к его выдающейся книге «Тайна смерти Рудольфа Гесса» (М., 2018), к которой мы еще не раз вернемся в этой главе.
Межсоюзническая тюрьма Шпандау…
15 ноября 1955 года он был переименован в 133-й отдельный комендантский батальон, 23 августа 1962 года – в 133-й отдельный комендантский батальон охраны, в ноябре 1962 года – в 133-й отдельный мотострелковый батальон 6-й гвардейской отдельной мотострелковой Берлинской ордена Богдана Хмельницкого бригады.
В русском переводе:
После смерти Дёница в 1998 году наследники выпустили новое издание этой книги под названием
В русском переводе:
В 2015 году по решению местных властей могила Бальдура фон Шираха была сровнена с землей как бесхозная.
Русский перевод:
Русский перевод:
Неизвестная «Черная книга». М., 2015. С. 105.
Оригинальный текст, естественно, сохранен в целости и сохранности, однако возникла необходимость в том, чтобы для удобства читателя сопроводить его комментариями. Далее они даны либо во врезках, либо в сносках, а также в квадратных скобках в тексте. Комментарии подготовлены К. А. Залесским.
С одной, как мне кажется, неточностью: «оглушительный грохот – треск стульев, с которых буквально сорвались представители средств массовой информации», – имел место не когда на свидетельской трибуне предстал Паулюс, а после слов генерала Руденко о том, что свидетель может предстать перед Трибуналом через несколько минут.
Ниже приведен текст статьи А. С. Вайсмана с сохранением оригинальной грамматики. –
Написание фамилии генерал-фельдмаршала по-немецки – Paulis. –
Краткие сведения о Г. Н. Александрове приведены в части, посвященной обвинению на процессе. Далее подобные фамилии по тексту отмечены звездочками. –
Дворец юстиции, где проходил процесс. –
Ближайшая суббота после убийства Бубина приходилась в 1945 году на 15 декабря. –
Кукрыниксы – творческий коллектив советских художников-графиков и живописцев, получивший название из букв, входивших в состав имен и фамилий его членов: действительных членов Академии художеств СССР, народных художников СССР, Героев Социалистического Труда (все эти отличия они получили позже) Михаила Куприянова (1903–1991), Порфирия Крылова (1902–1990) и Николая Соколова (1903–2000). В 1945–1946 годах художники (как раз получившие звания полковников) были командированы в Нюрнберг в составе советской делегации. –
С мая 1945 по октябрь 1949 года в Карлхорсте размещалась резиденция главноначальствующего Советской военной администрации в Германии (СВАГ) маршала Советского Союза Г. К. Жукова, а также Советская контрольная комиссия в Германии. –
«Фройлейн, подойдите сюда, пожалуйста!» (
Скорее всего, имеется в виду Тиргартен, а статуи – остатки берлинской Аллеи Победы. –
Должность Вильгельма Кейтеля именовалась: начальник Верховного командования вермахта (ОКВ). –
Ганс Франк был рейхслейтером, имперским министром без портфеля и генерал-губернатором Польши. –
М. Ю. Рагинский пишет – «свыше 30».
Хлеб с изюмом (
В уже упоминавшейся книге Г. Н. Александрова «Нюрнберг вчера и сегодня» местоимение «я» употребляется 113 раз. –
Так называемый Токийский процесс – процесс Международного военного трибунала для Дальнего Востока, проходивший в Токио с 3 мая 1946-го по 12 ноября 1948 года. –
Имеются в виду писатели, командированные для написания очерков о процессе, – Константин Александрович Федин (1892–1977) и Всеволод Вишневский (1900–1951). –
Подполковник юстиции Жан (Зиновий) Андреевич Озоль был помощником главного обвинителя и возглавлял административно-хозяйственную группу советского обвинения. Майор юстиции Ф. Г. Денисов был его заместителем. –
Замок Фабер (
Имеется в виду главный обвинитель от США Роберт Х. Джексон. –
Сведения не соответствуют действительности, см. выше. –
Московский государственный педагогический институт иностранных языков.
Накладывать косметику, делать макияж (