Copyright © 2011 by James Patterson

© Перевод и издание на русском языке, ООО «Карьера Пресс», 2016

Middle School® is a trademark of JBP Business, LLC

All right reserved

День нынче противный, что неудивительно, и потому повесть о своих бедах и горестях я начинаю на заднем сиденье полицейского автомобиля, будучи стиснут, как тухлая сардинка в тесной банке, между вредной сестрицей по имени Джорджия и Тихим Леонардо.

Семья у нас не из образцовых, уж поверь. Насчет полиции я объясню потом, а пока расскажу о себе, потому что я и есть главный герой этой трагедии.

В общем, встречайте и все такое. Для любителей чтения, а также для тех, кому потом придется записывать книгу в читательский дневник, сообщаю, что это – правдивая повесть о моей жизни и о кошмарных годах, что я провел в средней школе. Если меня читают младшеклассники, это ничего – скоро все сами испытают.

Но сразу предупреждаю: понять меня – в смысле, по-настоящему понять меня и разобраться в моей безумной жизни, – не так-то просто. Вот почему мне так трудно бывает найти людей, которым можно доверять. Понимаешь, я же не знаю, кому можно доверять, а кому нельзя. Поэтому не доверяю почти никому. Кроме мамы, ее зовут Джулс. (Ей я доверяю почти всегда.)

Так что… посмотрим, можно ли доверять тебе. Ну вот. А теперь я для начала опишу место действия.

Это я. В тюрьму, известную также как средняя школа Хиллз-Виллидж, меня привезла мама на своем внедорожнике, вон он там нарисован. Между прочим, рисовал Тихий Леонардо.

Кстати, да, есть еще один человек, которому я доверяю. Это как раз Леонардо. Он Чокнутый (с большой буквы «Ч») и вообще Псих (с большой «П»), но, по крайней мере, рисует все как есть.

И кстати, раз уж пошло такое дело, назову еще пару человек из тех, кому не доверяю.

Вот, например, Неумолимая мисс Донателло, или просто Дракониха. Она преподает английский и ведет в шестом классе мой любимый предмет – тюремное заключение после уроков.

Еще миссис Ида Стрикер, заместительница директора. Стоит лишний раз вздохнуть в коридорах школы – и будьте уверены, Ида это услышит.

Еще Джорджия, моя ужасно пронырливая, ужасно надоедливая и ужасно вредная младшая сестра, в которой если и есть что-то хорошее, то разве что сходство с мамой – должно быть, именно так выглядела Джулс, когда училась в четвертом классе.

Это, конечно, не весь список, потом я и про других расскажу. Или не расскажу. Посмотрим еще, как пойдет. Сам понимаешь, до этого я никогда настоящих книг не писал, поэтому не знаю.

Ладно, давай не будем отвлекаться. Мы, кажется, собирались подружиться? Я бы не прочь, но можно ли доверить тебе все мои личные трагедии и злоключения – вот, например, историю, которая окончилась поездкой в полицейской машине? Что ты за человек? Я имею в виду – внутри?

Ты хороший и честный? А кто сказал? Ты сказал? Папочка с мамочкой? Братья-сестры?

Ну ладно, раз уж мы собрались подружиться, расскажу одну страшную тайну – только тсс, больше никому не говори.

Тем утром, в первый день учебы в шестом классе, я выглядел вот так.

Ну как, мы все еще друзья или ты уже смылся?

Эй, эй, не уходи, ладно?

Ты ничего, нормальный.

Нет, правда. Ты хотя бы умеешь слушать. А уж у меня есть что порассказать, поверь.

Вот смотри: в каком году родилась твоя прапрапрабабушка? Знаешь? А теперь отмотай еще на сто лет назад. И еще на сто. Вот примерно тогда и была построена средняя школа Хиллз-Виллидж. Лично я подозреваю, что раньше это была тюрьма, но с тех пор в ней почти ничего не изменилось. Тюрьма тюрьмой, только теперь – для шестых, седьмых и восьмых классов.

В кино это часто показывают, поэтому я знаю: когда человека сажают в тюрьму, вариантов у него ровно два – либо избить кого-нибудь до полусмерти, чтобы все думали, что ты псих, и боялись приставать, или съежиться, скукожиться, слиться с толпой и не попадать под горячую руку.

Ну, меня ты уже видел, так что насчет моего выбора уже наверняка догадался. Добравшись до класса, я направился прямиком к заднему ряду и постарался сесть как можно дальше от учительского стола.

Только в этом плане обнаружился один изъян по фамилии Миллер. Точнее, Миллер-киллер. С ним стратегия «не попадать под горячую руку» не срабатывает. У него обе руки горячие.

Правда, я этого еще не знал.

– Значит, за последней партой сидим, да? – сказал он.

– Ну да, – ответил я.

– Что, любишь училку доводить? – спросил он.

Я пожал плечами:

– Да нет, не особенно.

– А задняя парта – для крутанских пацанов, – сказал он и сделал шаг ко мне. – И вообще, ты сел на мое место.

– А оно не подписано, – сказал я, но тут же подумал, что, наверное, зря сказал, потому что Миллер схватил меня за горло своими лапами пятьдесят последнего размера и стал поднимать над полом, как гирю. А я как-то привык, что к голове приделано тело, поэтому встал на цыпочки. Ему только того и нужно было.

– Так, еще раз, – сказал он. – Это мое место. Понял?

Понял, понял. Я провел в шестом классе всего четыре с половиной минуты и уже успел обзавестись неоновой мишенью на спине. Вот тебе и слился с коллективом.

Не пойми меня неправильно. Я не такой уж и хиляк. Сам увидишь через несколько глав. Но после знакомства с Миллером я решил перебраться за какую-нибудь другую парту. Подальше, поспокойней, где не так вредно для здоровья.

Но только я собрался сесть, как Миллер крикнул:

– Это тоже мое место!

Нет, ты понял, к чему он клонит?

К тому времени, как в дверь вкатился мистер Рурк, наш классный, я только и мог, что стоять столбом, гадая, можно ли провести следующие девять месяцев, ни разу не сев за парту.

Рурк посмотрел на меня поверх очков:

– Прошу прощения, мистер Катч… Катча… Катча-до…

– Катчадориан, – подсказал я.

– Будь здоров! – крикнул кто-то, и класс грохнул смехом.

– Тихо! – заорал мистер Рурк и поставил в журнале галочку напротив моей фамилии. – Ну и как у тебя дела, Рейф? – спросил он тут же, улыбнувшись, словно добрый дедушка.

– Все хорошо, спасибо, – ответил я.

– Тебе, должно быть, не нравятся стулья в этом классе? – спросил он.

– Нет, что вы, – сказал я, потому что нельзя же было объяснить все как есть.

– Тогда СИЮ. СЕКУНДУ. САДИСЬ!

Да, мистер Рурк – это вам не Миллер. В мистере Рурке живет два человека, и я с ходу познакомился с обоими.

Сидеть прямо перед Миллером дураков не было, поэтому единственное свободное место оставалось именно там.

А я иногда бываю таким идиотом, что глупее просто некуда. Так и сел, не оглянувшись. И тут же, конечно, полетел вниз, вниз, и так до самого пола.

Ну хоть что-то хорошее в этом было: по сравнению с тем, как все началось, хуже уже некуда.

Правда, было и плохое, и заключалось оно в том, что насчет хорошего я здорово ошибался.

Знаете детский стишок про Джека Спрэта и его жену – он не ел жирного, она не ела постного, зато вдвоем они могли съесть что угодно? Вот и у нас с Лео то же самое, только мы делим не жирное и постное, а слова и рисунки. Понимаете? Я рассказываю, а Лео отвечает за картинки.

Лео иногда со мной говорит, но вообще он говорить не любит. Просто не любит, и все. Если ему нужно будет сообщить, что у тебя дома пожар, он, скорее всего, нарисует тебе картинку. Он у нас разговорчивый, как жираф. (О да, разумеется, я знаю о жирафах все и держу их вместо кошки.)

Эй, Лео, поздоровайся.

Вот видишь?

И если правда, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, тогда мой друг Лео может рассказать больше всех, кого я знаю. Просто надо уметь слушать.

Так что вот: Тихий Леонардо – мой лучший друг, хоть в школе, хоть где угодно. Он и так умный, а скоро у него голова вообще перестанет проходить в дверь, так что пока проходит – признаюсь: очереди из желающих записаться ко мне в друзья, честно говоря, не наблюдается. В общем, не ищи мое имя в толковом словаре под статьей «всеобщий любимец».

И тут мы плавно подходим к дальнейшим событиям первого учебного дня.

Обычно мы собираемся в своем собственном классе, а уж оттуда нас отправляют на первый урок – но сегодня все не как всегда. Сегодня состоится Общее! Школьное! Собрание! в честь начала учебного года, и все только об этом и твердят.

То есть, конечно, все, кроме меня.

Нас согнали в спортзал и заставили сесть на маты. Впереди было устроено возвышение с микрофоном, а на стене висел плакат: «Добро пожаловать в нашу школу!»

Первым вышел директор, мистер Дуайт. И начал говорить. Говорил он примерно так:

После чего вытащил на сцену чирлидерскую команду, а чирлидерши вытащили школьных футболистов, регбистов и велогонщиков, а уж те стали такое вытворять, что все повскакивали с мест и орали как сумасшедшие. (То есть, конечно, все, кроме меня.) Натуральный цирк – не хватало только шатра да парочки танцующих слонов.

После этого миссис Стрикер объявила, что все, кто хочет избираться от своего класса в школьный совет, должны выйти к микрофону и обратиться к собравшимся.

Человек шесть-восемь из разных классов тут же встали, как будто только этого и ждали. Наверное, мистер Рурк что-то такое говорил еще в классе, но я не слушал, потому что был слишком занят: ждал, когда же Миллер воткнет мне в шею карандаш. С такими мыслями трудно сосредоточиться.

Первыми выступали шестиклассники. Сначала два придурка, я их не знаю, потом парень по имени Мэтт Крущик, который до четвертого класса жрал собственные козявки, а потом…

– Привет! Меня зовут Джеанна Галлатта.

Ей сразу захлопала половина шестого класса и даже кое-кто из седьмого и восьмого. Я раньше эту Джеанну не видел. Должно быть, она училась в Милбрукской начальной школе. Я-то ходил в школу Сигрейв, мы там на физкультуре ловили крыс, а большинство ребят (включая меня) получали бесплатные завтраки.

– Я думаю, что буду хорошим представителем от класса, потому что умею слушать, – сказала Джеанна. – Уметь слушать – это важнее всего.

Я слушал. Я еще как слушал.

Она была очень симпатичная. Знаете, бывают такие лица, на которые можно смотреть не отрываясь. И еще она была такая спокойная и невозмутимая, как будто совсем не думала, что она чем-то лучше остальных. Хотя она-то как раз была лучше.

– У меня много хороших идей насчет того, как сделать нашу школу прекрасней, – сказала она. – Но сперва я хочу кое-что сделать.

Отходит такая от микрофона и идет прямо туда, где сижу я. Смотрит на меня в упор и спрашивает:

– Тебя зовут Рейф, да?

Тут я вдруг понимаю, что стал ничуть не разговорчивей Лео, однако все-таки выдавливаю ответ.

– Ну да.

– Хочешь, на перемене пойдем в столовую и возьмем большую порцию картошки фри на двоих? – спрашивает она.

– А то. Чур, я угощаю, – отвечаю я, потому что у меня в кармане бумажка в двадцать долларов, которую я как раз нашел сегодня утром.

– Нет, – говорит она, – я угощаю.

Все только на нас и смотрят. Оркестр заводит какой-то марш, чирлидерши радостно вопят, а Миллер-киллер насмерть давится арахисом из конфетки M&M’s. Я выигрываю в лотерею, во всем мире наступает мир, а миссис Стрикер говорит, что ввиду моей исключительной образованности я могу пропустить весь шестой класс и отдыхать до следующего года.

– …И надеюсь, вы за меня проголосуете, – сказала Джеанна, и все вокруг захлопали как сумасшедшие.

Я почти не слышал того, что она говорила. Но свой голос отдам за нее.

Следующей говорила Лекси Винчестер. Я знаю ее еще по старой школе. Лекси ничего, хорошая. Но голосовать я буду за Джеанну. Прости, Лекс.

Когда с говорильней было покончено, я решил, что нас сейчас отпустят.

Как бы не так.

К микрофону опять вышла миссис Стрикер и подняла над головой зеленую книжечку так, чтобы все видели.

– Знаете ли вы, что это такое? – спросила Стрикер.

– А как же, – проворчал откуда-то сзади Миллер-киллер. – Пустой треп, вот что это.

– Это, – объявила миссис Стрикер, – «Устав средней школы Хиллз-Виллидж». В этой книге собрано все, что вам следует знать о том, как вести себя в школе, – и о том, чего в ней делать не следует.

Вышли несколько учителей и стали раздавать такие же книжки всем, кто был в спортзале.

– Когда получите книжку, откройте ее на первой странице и читайте вслед за мной, – велела Стрикер. И начала читать… ме-е-едленно-пре-ме-е-едленно… – Раздел первый. Дресс-код средней школы Хиллз-Виллидж…

Заполучив свой экземпляр, я быстро пролистал книжонку до конца. Шестнадцать разделов и двадцать шесть страниц. Иными словами, сидеть нам тут до Рождества, и то если повезет.

– …Все учащиеся обязаны одеваться уместным для учебного заведения образом. Запрещается ношение одежды более чем на два размера больше собственного размера ученика…

КАРАУЛ! Вот именно так я и подумал. Первый день в школе, а нас уже пытаются уморить скукой. Пожалуйста, остановите миссис Стрикер, пока она еще кого-нибудь не убила!

Лео вытащил ручку и стал что-то рисовать на обороте задней обложки. Стрикер перевернула страницу и стала читать дальше.

– Раздел второй. Предметы, ношение которых в школу запрещено. Запрещается приносить в школу электронную аппаратуру, за исключением того, что необходимо при проведении занятий. Запрещены сотовые телефоны, айподы, фотоаппараты, ноутбуки…

И так далее.

И далее.

И далее.

Когда она добралась до раздела шестого («Основания для исключения из школы»), мозги у меня уже превратились в кашу, а из ушей, кажется, потекла кровь.

Все вечно говорят, как здорово взрослеть. Но лично мне взросление приносит только новые правила да еще новых взрослых, которые твердят, что я должен или не должен делать «в моих же интересах». Ну да, допустим, спаржа полезна для здоровья – и что с того, если меня от нее все равно выворачивает?

По-моему, эта зеленая книжечка представляла собой один большой список того, что я могу сделать – и, скорее всего, сделаю, – чтобы угодить в неприятности в этом учебном году.

А Лео знай рисовал, не замечая ничего вокруг. Маньяк какой-то, честное слово. Как только Стрикер называла очередное правило, он пририсовывал еще что-то в книжку. В конце концов он развернул ее ко мне и показал свой рисунок.

От этой картинки у меня только одно впечатление: хочу быть этим мальчишкой. У него жизнь явно была ГОРАЗДО веселее моей.

И тут меня осенило.

На меня снизошла супергипермегаклевая идея. Вспыхнула у меня в голове как искра.

Это была самая лучшая идея за всю историю средней школы. Да что там – за всю историю придумывания идей! Я понял, что она не только поможет мне худо-бедно протянуть этот год, но и, возможно, позволит выжить в школе.

Если, конечно, у меня хватит духу решиться.

Знаете такое выражение – пойти поперек правил?

В этом-то и заключалась моя гениальная идея. Пойти поперек всех правил в этой книжонке. В буквальном смысле слова.

Я решил так: «Устав средней школы Хиллз-Виллидж» может стать моим злейшим врагом, но если я разыграю карты правильно, то, наоборот, сделаю его своим лучшим другом.

То есть, конечно, почти самым лучшим. Извини, Лео.

Мне понадобится два грамма старания… и тонна решимости. Или даже две тонны.

Лео прекрасно понял, что я задумал. Ведь это же он нарисовал ту самую картинку.

– Давай, – шепнул он. – Выбирай из книжки пункт – и за дело.

– Что, прямо так сразу? – шепотом переспросил я.

– Ну да, а что? Чего ты ждешь? – спросил он.

Я-то знал, чего я жду: двух тонн решимости. В общем, я застыл на месте, так что Лео распахнул у меня перед носом книжку и не глядя ткнул пальцем в первую попавшуюся строчку. Когда я увидел, на что он показывает, у меня чуть не случился разрыв сердца.

– Ты что! Я не могу! – шепнул я. – А если кто-нибудь пострадает?

– Да никто не пострадает, – отмахнулся Лео. – Только ты сам, и то не наверняка.

От его слов мне почему-то лучше не стало.

– Слушай, – настаивал Лео, – таким, как эти, тебе все равно не быть, – и он обвел рукой всех кандидатов в школьный совет, и спортсменов, и чирлидеров, которые расселись по принесенным в зал стульям. – А вот это, – и он постучал ручкой по книжке, – это тебе вполне по силам.

– Ну, не знаю… – слабо сопротивлялся я.

– Ну, – сказал Лео, – если хочешь, можешь и дальше жить как сейчас, и все дни будут как сегодняшний. – Он пожал плечами. – А что, тоже неплохо. Всего сто восемьдесят дней – и каникулы.

И я решился.

– Ладно, ладно, – сказал я, хотя сердце у меня выбивало кавалерийский марш. Я встал и подошел к двери зала, где стоял кто-то из тюремной стражи (то есть, простите, учителей).

– Дайте пропуск, мне нужно в туалет, – сказал я.

– Попозже, – ответила учительница.

– Раздел восьмой! – рявкнула в микрофон Стрикерша. – Осталось меньше половины!

– Ну пожалуйста! – взмолился я, всем своим видом давая понять, что еще полминуты, и мне придется выжимать штаны.

Учительница тяжело вздохнула с таким видом, будто ужасно жалела, что пошла в педагоги.

– Ладно, иди, у тебя пять минут, – сказала она.

Пяти минут было предостаточно. Я вышел в холл – учительница внимательно следила, куда я пошел, – и зашел в мужской туалет. Там сосчитал до десяти и выглянул наружу.

Вокруг не было никого. Ну да, всех школьников же собрали в зале. Сейчас или никогда!

Я промчался по коридору, заложил дугу подальше от учительской, пересек еще один коридор, пробежал через столовую и оказался на пустой лестнице в задней части здания. К тому времени, как я нашел то, что искал, у меня оставалось в запасе еще минуты три-четыре.

Я замер, не сводя глаз с небольшой красной коробочки на стене.

Голос Лео прозвучал как наяву. Не думай! Делай!

Я подцепил защелку, открыл проволочную дверку, и пальцы легли на маленький белый переключатель. Настала, как говорится, точка невозврата. Если я выполню свою миссию, если приму свой долг и… ну и все такое.

Я что – с ума сошел? Это же надо быть сумасшедшим, чтобы подумать, будто я могу включить сигнализацию.

Да, сказал я себе. Да, я сумасшедший.

Ну ладно, подумал я в ответ. Я просто так спросил.

И я потянул за переключатель.

Уж не знаю, как там сирена прозвучала в спортзале, но на лестнице она выдала тысяч десять децибел, не меньше: ууа-АА! ууа-АА! ууа-АА! Я заткнул уши и помчался обратно в туалет.

Я должен добраться туда прежде, чем учителя всех построят и выведут наружу. Тогда я просто притворюсь, что сделал свои дела, выбегу и смешаюсь с толпой.

Только оказалось, что никакой план мне не нужен. Уже на дальних подступах к спортзалу все носились туда-сюда, разбегались в разные стороны. Видно, миссис Стрикер не дошла до той части, где говорилось, что надо делать при пожарной тревоге (раздел 11). Мне отсюда было слышно, как она кричит в микрофон:

– Сохраняйте спокойствие! Постройтесь в ряд за своим учителем и организованно проследуйте к ближайшему выходу.

Не знаю, кому она это говорила. Похоже было, что все школьники давно уже были здесь, в коридоре. И еще на парковке. На футбольном поле. И на баскетбольном.

И все это сделал я. Не может быть! Мне было немного стыдно и одновременно как-то… здорово. А если честно, то в основном здорово. Я понимал, что мне должно быть стыдно, но по-настоящему стыдно мне не было.

Пожарная сирена знай орала:

А я слышал в ее звуках:

Когда я выбрался из школы и нашел Лео, он звонко шлепнул меня по обеим ладоням.

– Один раз – за исполнение, а один – за идею, – пояснил он.

– Не скромничай, – сказал я. – Идея-то наполовину твоя.

– Точно, – согласился он и дал пять самому себе. А потом снова показал мне свой рисунок. – Вот, смотри. Я тут кое-что поменял.

Я открыл свой экземпляр «Устава» и перелистал до раздела 11. Правило номер три гласило: «Ученикам категорически запрещается производить задымление или включать пожарную сигнализацию».

Я взял у Лео ручку и перечеркнул правило. Это было приятно. Минус одно правило… а сколько еще надо нарушить!

В автобусе по дороге домой только и разговоров было об учебной пожарной тревоге, которую я устроил. Здорово было сидеть, слушать и знать, что все это сделал я.

К сожалению, все хорошее когда-нибудь кончается. Скоро я вылез из автобуса и побрел к дверям своего дома.

Знакомьтесь: мой будущий отчим, он же самое худшее в моей жизни. Его имя Карл, но мы зовем его Медведь. Два года назад он был простым посетителем в кафе, где работает моя мама. А теперь у мамы кольцо на пальце, а Медведь живет с нами.

А это Тайсон, недоразумение, которое Медведь называет сторожевой собакой. Тайсон отлично знает команду «фас», но понятия не имеет ни о «лежать», ни о «назад». Когда я прихожу из школы, он обычно пытается откусить мне нос.

Я вошел в дом.

– Лежать, Тайсон! Лежать! – скомандовал Медведь, выйдя из спячки.

Медведь оттащил от меня Тайсона, а потом плюхнулся обратно на кушетку, подушки которой давно уже приняли форму его медвежьей спины.

– Здорово, доходяга. Ну, как школа?

(Он зовет меня доходягой. Впрочем, как будто без пояснений неясно.)

– Школа просто супер, – сказал я. – Я там познакомился с одной классной девчонкой, а потом включил пожарную сирену во время собрания…

Ладно, ладно, на самом деле я ничего такого не сказал, но если бы и сказал – какая разница? Медведь все равно никого никогда не слушает.

– Гм, – неопределенно сказал он и потянулся (это у него вместо физкультуры). – В команду по футболу уже записался?

– Не-а, – ответил я, достал из холодильника пару стаканчиков с пудингом и пошел к себе.

– Какого черта? – заорал он мне вслед. – У тебя все равно ничего, кроме футбола, не получается!

– Не волнуйся, я помню, что я лузер! Лузер! – ответил я и вылетел в коридор.

– Это ты меня назвал лузером? – взревел мне вслед Медведь.

– Нет, я себя так назвал, – ответил я и хлопнул дверью. – Лузер!

Говорю же – худшее в моей жизни.

Этим летом, четвертого июля, Медведь с мамой обручились. И тогда Медведь к нам переехал. Прежде чем это произошло, мама спросила нас с Джорджией, что мы на этот счет думаем, но мыто что могли сказать? «Человек, с которым ты собираешься обручиться, – просто слизняк» – так, что ли? Да она бы нас и не послушала.

А теперь мама работает в кафе в две смены, и мы едва сводим концы с концами, а Медведь девяносто девять процентов времени лежит на диване и если куда-то ходит, то только в туалет или за своим дурацким пособием по безработице.

А какой вывод? Моя мама слишком хороша для этого типа, но, к сожалению, ни он, ни она этого не понимают.

Вот так выглядит моя комната. Только здесь я могу расслабиться, побыть самим собой и делать что захочу. Мама говорит, что у меня бардак, но на самом деле у меня просто очень много нужных вещей.

Ладно, допустим, я немножко преувеличил. На самом деле все скорее вот так.

(Ну я шучу, конечно. Почти.)

Примерно через двадцать секунд после того, как я захлопываю дверь, ко мне начинает скрестись Джорджия. Без предупреждения она не вваливается. Хоть чему-то я ее научил.

– Заходи! – сказал я.

Она вошла и закрыла за собой дверь.

– Что случилось? Чего он орал? Что-то в школе? – спросила она.

На всякий случай сообщаю: Джорджии девять с половиной лет, она учится в четвертом классе и на сто процентов в курсе чужих дел.

– Уйди, – сказал я. Мне надо было кое-что сделать. Надо спланировать следующий ход. И потом, разве нужны особые причины, чтобы хотеть избавиться от сестры?

– Ну скажи, что он тебе сказал? – заныла она.

– На. – Я сунул ей стаканчик с пудингом. – Он сказал, чтоб ты съела пудинг, ясно? А теперь иди отсюда.

Она посмотрела на меня взглядом, в котором ясно читалось: «Я не дура, но пудинг, так уж и быть, возьму», и больше вопросов задавать не стала.

По большому счету я Джорджию терпеть не могу, но не хочу, чтобы она оказалась втянута в наши разборки с Медведем. Она все-таки еще маленькая.

– Рейф!

– Ну что тебе? – спросил я.

– Спасибо за пудинг.

– Пожалуйста. И закрой дверь – с той стороны, – ответил я и повернулся к ней спиной, как будто и подумать не мог, что она не послушается. Через несколько секунд она вышла.

Наконец-то тишина и покой! Теперь можно заняться делом и наметить следующий пункт моей операции.

Во-первых, операции нужно придумать название. Я подумал-подумал и решил назвать ее «операция ДВП», что сокращенно значит

Долой

Все

Правила

Я стану первым игроком «операции ДВП», но не последним. Когда-нибудь по мотивам моих приключений сделают компьютерную игру, выпустят фигурки Рейфа Катчадориана (м-да, не самое подходящее имя для героя), снимут фильм (я сыграю главную роль) и построят целый развлекательный парк «ДВП Уорлд» с шестнадцатью американскими горками, на которые будут пускать всех независимо от роста. Все это предприятие («ДВП инкорпорейтед») сделает меня самым молодым мегамультимиллиардером в мире, или вообще настолько богатым, что для этого еще и слова подходящего не придумали. А в школу вместо меня пусть ходит кто-нибудь другой. Я ему за это заплачу.

Ну а пока надо все хорошенько продумать от начала и до конца.

Я решил, что за нарушение каждого правила из «Устава средней школы Хиллз-Виллидж» мне полагается сколько-то очков – чем сложнее задача, тем дороже. Конечно, я мог влипнуть, но решил, что за это тоже буду получать очки. И еще бонусные очки за то, что все расхохочутся, или если Джеанна Галлатта увидит, что я сделал. О да, за это точно положен бонус!

Я взял тетрадку на пружинке и расчертил в ней таблицу. Мама купила мне эту тетрадку для школы, ну и что? Я же как раз и собираюсь делать все это в школе.

Это, конечно, только кусочек таблицы. В «Уставе» в тыщу раз больше правил – точнее, их там ровно 112, – но идея, думаю, ясна.

Заполнив таблицу, я задумался о том, что для «операции ДВП» нужно будет придумать торжественный финал. Допустим, с этой операцией я смогу пережить шестой класс – тогда в конце нужно придумать большое – нет, огромное – испытание, без которого нельзя перейти на следующий уровень (то есть в седьмой класс).

Попрошу Леонардо мне помочь и назначу за финальное испытание полмиллиона очков – самый большой приз. Пусть я должен буду сделать что-нибудь такое, что увидит вся школа и что будут потом помнить много лет. И еще пусть это будет очень рискованно. Большой приз надо заработать честно.

Никаких идей насчет финального испытания у меня пока не было, но меня это почти не волновало. Мне хотелось поскорее приступить к делу. По правде говоря – только никому не рассказывай! – я впервые за всю жизнь с нетерпением ждал наступления нового школьного дня.

На следующее утро мама поставила передо мной и Джорджией по тарелке с яичницей, а сама села и стала смотреть, как мы едим. Ей нравится смотреть, как мы едим. И что она в этом находит? Она же работает в кафе и без того целый день смотрит, как все едят.

– Вчера, когда я вернулась, вы уже спали, – сказала она. – А мне так хочется узнать, как прошел первый день в школе! Расскажите все-все!

Я хотел спросить: «Что именно все-все», но это было бы все равно что повесить неоновую вывеску со словами «мне есть что скрывать».

Дело в том, что я не люблю врать маме. В смысле, иногда, конечно, приходится, но вообще ей и так проблем хватает. Поэтому вместо ответа я сунул в рот кусок тоста и вилку яичницы и стал жевать как можно медленнее.

Поэтому Джорджии досталось рассказывать первой. К счастью, она ужасная болтушка. Она ВСЕ ВРЕМЯ болтает. Если бы мама ее не перебила, я бы так и ушел в школу, не сказав ни слова.

– А что было у тебя, Рейф? – сказала она, когда Джорджия сделала паузу, чтобы набрать воздуха. – Как тебе средняя школа?

– Ну, – сказал я, – все не так плохо, как я думал.

Как говорит Лео, полуправда – еще не ложь.

Глаза у мамы округлились, как будто у меня вдруг выросла вторая голова или еще что-то в этом роде.

– Кто ты такой и что ты сделал с моим сыном Рейфом? – шутливо спросила она.

– Нет, не в смысле, что мне там понравилось…

– Ничего-ничего, для начала все равно неплохо, – заметила мама. – Я горжусь тобой, милый. Думаю, ты все делаешь правильно. Что бы там ни было – продолжай в том же духе.

– Ладно, – ответил я, поскорей сунул в рот еще яичницы и чуть не обжег свой почти-но-не-совсем-лживый язык.

Следующие несколько дней прошли вполне удовлетворительно. Превзойти пожарную тревогу, устроенную в понедельник, я не мог, поэтому даже и не пытался. Решил, что начну с задач самого легкого уровня, просто чтобы не терять квалификацию.

Во вторник я жевал жвачку в классе, и мистер Рурк заставил меня ее выплюнуть (5000 очков).

В среду я бегал по коридору мимо учительской, пока мистер Дуайт не приказал мне: «Ну-ка, притормози, мистер» (10 000 очков).

В четверг я вытащил в библиотеке сникерс, и библиотекарша миссис Фрурок (ей лет сто восемьдесят, не меньше) велела мне его убрать (5000 очков). Я, правда, успел откусить, но она этого не заметила (поэтому бонус получить не удалось).

В пятницу я понял, что чего-то мне не хватает. Просто нарушать правила – мало. Мне нужно было что-то еще. Мне нужно было оживить игру.

Нужно было… (сейчас, сейчас…) ввести в нее Лео!

Мы повстречались у шкафчиков перед восьмым уроком (английский язык). И Лео, конечно, сразу понял, что нужно сделать. Он всегда все сразу понимает.

– Игра идет слишком легко, – сказал он. – А тебе нужно, чтобы все было трудно и по-настоящему. Ладно, я это исправлю.

– Ты? – удивился я. – С каких это пор ты решаешь за меня?

– С тех пор, как придумал пол-идеи насчет игры, – ответил он. – Вот смотри: сейчас два двадцать шесть. До конца учебного дня сорок девять минут. За это время ты должен выиграть еще тридцать тысяч очков.

– Тридцать тысяч?! – удивился я. За прошедшие три дня у меня и то меньше вышло.

– Да. Иначе теряешь жизнь, – сказал он.

– Стой, стой. – Лео всегда быстро думает, но сейчас было уж слишком быстро. – У меня что, есть жизни?

– Ну да, – ответил он, как будто речь шла о само собой разумеющемся. – Три жизни.

– А что будет, если… – Я не хотел говорить об этом вслух, но что будет, если я потеряю все три?

– Тогда ты станешь лузером, вылетишь из игры и весь остаток года будешь жить так же весело, как человек, которого все время тошнит, – ответил он.

– Ой, – сказал я. – А может, не надо?

Лео пожал плечами.

– Так интереснее.

Лео – он такой. Он точно знает, как сделать, чтобы было интересно. То есть дело не в том, что он говорит, а я должен слушаться. Просто как лучше: играть одному или с лучшим другом?

То-то и оно.

– Ладно, начинаю игру, – сказал ему я и посмотрел на часы. В этот момент зазвенел звонок на урок.

– Сорок восемь минут, – сказал Лео. – Время пошло. Не тяни!

Я вошел в класс мисс Донателло, когда до конца дня оставалось сорок семь с половиной минут. Часики тикали… жизнь текла сквозь пальцы! (Одна из трех, но все равно жалко!)

Проверив нас по списку, Донателло сказала, что сегодня мы будем читать вслух отрывки из «Ромео и Джульетты». Эту пьесу написал мистер Уильям Шекспир, который, по-моему, знаменит как раз тем, что создал самые скучные пьесы во всей вселенной.

– Будет сложновато, – предупредила Донателло, – но, думаю, вы справитесь.

Она явно не знала обо мне самого главного.

Элисон Праути, которая всегда первой поднимает руку, помогла раздать текст, а Донателло тем временем распределила роли. Добравшись до меня, она сказала:

– Твоя роль – Парис. Думаю, выйдет неплохо.

И все, конечно, начали надо мной смеяться.

– Почему Парис? – спросил я. – Почему сразу девчачья роль?

– Парис – юноша, – объяснила Донателло. – Он один из верных сторонников синьора Капулетти.

– Ага, и ходит небось в лосинах, – сказал я, но Донателло не обратила на это внимания.

– Вслушайтесь в язык пьесы, – говорила она. – Обратите внимание: каждая строка состоит из десяти или одиннадцати слогов. Отметим ненавязчивую рифмовку. Это сложный прием. Никто не смог сравниться с Шекспиром. Никто!

Хм-м-м, подумал я. В голове у меня зародилась одна мыслишка.

– Начнем, – скомандовала Донателло. – Акт первый, сцена первая.

Оказалось, что этот парень, Парис (нет, правда парень), появляется только на двенадцатой странице. Это хорошо. Мне как раз хватило времени, чтобы обдумать свою идею. Донателло, наверное, думала, что я записываю что-то по теме, как Джеанна Галлатта и другие умники, но на самом-то деле я готовил почву, чтобы получить свои тридцать тысяч очков.

Десять слогов в строчке? Есть!

Рифмовка? Есть!

Когда очередь дошла до меня, до конца урока оставалось всего минуты две, но я уже был готов.

– Акт первый, сцена вторая, – сказала Донателло. – Входят Капулетти и Парис.

За синьора Капулетти читал Джейсон Райс: «Монтекки и меня оштрафовали», и прочее бла-бла-бла, «а разве трудно было б жить в ладу», и бла-бла-бла. (Говорю же, скука смертная.)

И тут пришла моя очередь. Я положил на текст свою бумажку и сделал вид, что читаю с правильного места. И громким, внятным голосом прочел:

– Ах, сударь, эта дерзкая собака нагадила вам прямо на башмак.

– Рейф! – воскликнула Донателло, но за общим смехом ее почти не было слышно, поэтому я продолжил:

Дальше не удалось – налетела дракониха Донателло и вырвала листок у меня из рук.

Я, конечно, сразу понял, что влип, но знаете – оно того стоило. Если не считать мисс Донателло, хохотали все, даже Джеанна Галлатта.

Йес!

А что особенно приятно, смеялись уже не надо мной. Смеялись вместе со мной. А это ведь очень большая разница. Как между днем и ночью. Или между сухим и мокрым.

Или – между победой и поражением.

Донателло даже не сказала мне остаться после уроков. Это было ясно и без слов. А когда все ушли, она начала меня песочить.

– Зачем ты это сделал, Рейф? – спросила она.

– Ни за чем, – ответил я.

– Как же – ни за чем, – сказала она. – Во-первых, я заметила, что в своей версии ты сохранил шекспировский размер и рифмовку…

– Спасибо! – сказал я.

– …но такое поведение совершенно неприемлемо. Есть масса более достойных способов проявить свое творческое начало, и тебе они наверняка известны.

Она говорила и говорила, а я знай кивал. А что тут еще поделаешь?

– На этот раз ограничимся предупреждением, – сказала Донателло, – но имей в виду: ты ступил на скользкую дорожку. Понял?

Кивок, кивок, кивок, кивок…

Я ее почти не слушал. Я мог думать только об одном:

Тридцать пять тысяч очков за один день! Я принял вызов, который бросил мне Лео, и с честью выдержал испытание. И даже лучше: теперь я был уверен, что Джеанна Галлатта знает о моем существовании. Вот это настоящее достижение!

Отпуская меня, Донателло сказала:

– Надеюсь, ты вынес урок из случившегося.

– Конечно, – ответил я. – Очень хороший урок.

А урок этот был такой: есть два способа играть в «операцию ДВП» – по-скучному и по правилам, которые придумывает Лео.

Ах да, и еще я узнал, что Тихий Лео – настоящий гений.

Мы с Лео пришли ко мне домой, заперлись в комнате и принялись записывать случившееся в тетрадь, отведенную для «операции ДВП», – все правила, которые я нарушил, очки, которые заработал, и даже кое-какие картинки, нарисованные Лео, чтобы задокументировать происходящее.

Мы занимались делом, никому не мешали, и тут я услышал, как внизу, в коридоре, взревел Медведь.

– ТЫ ЧТО ЭТО ДЕЛАЕШЬ? – завопил он.

Раздался голос Джорджии.

– Да ничего, – ответила она. – Я просто хотела…

– Я же смотрю! Не смей переключать!

– Но вы же спали.

– Никаких «но»! – заорал он. – Хочешь – смотри игру со мной, а нет – выметайся! Не хочешь – как хочешь!

Через секунду я услышал шаги, а потом хлопнула дверь комнаты Джорджии.

Я терпеть не могу, когда он на нее так кричит. Это даже хуже, чем когда он кричит на меня. Она же ребенок, а он – ну, он тоже вроде ребенка, но только здоровенного и самого вредного из всех.

– Чего к маленьким пристаешь! – крикнул я вниз.

– Не лезь не в свое дело! – крикнул в ответ Медведь и включил на всю мощь звук телевизора. Спорить было бессмысленно.

– Знаешь, – сказал Лео, когда я закрыл дверь, – нужно ввести новое правило.

– Я тоже об этом подумал, – сказал я. – Правило, что во время игры в «операцию ДВП» никто не должен пострадать.

– Особенно младшие, – добавил Лео.

И я с ним согласился. Если, допустим, Миллер-киллер случайно сядет на шредер, я плакать не стану. А вот все остальные…

– Назови это правило «Не будь Медведем», – предложил Лео.

– Может, просто «Никому не причинять вреда»? – предложил я.

– Можно, – согласился Лео, и я записал это правило в тетрадь.

Да нет, я не святой. И лучше я от этого своего решения не стал. (Как вообще можно стать лучше? Столько раз слышал, а все равно не понимаю.) Но если с правилом «Никому не причинять вреда» я стану хоть чуточку лучше Медведя, я согласен.

Потому что Медведю надо только одно: сделать кому-нибудь больно.

Знаете, в историях про вампиров часто рассказывается, как новоявленный вампир сначала не хочет пить кровь, а потом попробует один раз – и все. Дальше для него уже ничего больше не существует, только кровь, кровь, КРОВЬ!

Ну ладно, неудачный пример.

Я что хочу сказать: разобравшись, как играть в эту игру, я начал втягиваться. Следующие пару недель я оттачивал технику. За творческий подход Лео присуждал мне бонусные очки, и это подталкивало меня. Но помогал мне не только Лео.

Наверное, сейчас как раз подходящий момент, чтобы познакомиться с другими обитателями городской тюрьмы Хиллз-Виллидж (она же школа), которые «мотивировали» меня и заставили полностью выкладываться в игре. Вот они.

Это поварихи из кафетерия. Я зову их Милли, Билли и Тилли. По-моему, они работают в специальном проекте по снижению численности детей среднего школьного возраста – один ланч в одни руки, и никаких проблем.

Это мой учитель испанского сеньор Вассерман.

Он нормальный, пока ты не ошибаешься, но если ошибся – то держись!

Мистер Лэттимор, учитель физкультуры.

Между прочим, ему так никто и не объяснил, что у нас тут не армия, – и я не шучу!

Последний случай принес мне целую кучу очков. Мистер Лэттимор решил, что старый самокат на беговой дорожке – это не смешно. (Еще бы – чувство юмора нашему физкультурнику удалили году эдак в 1985-м.) Он велел мне сделать тридцать отжиманий, пробежать два круга и… та-дамм! – приказал остаться после уроков. Наконец-то!

Не то чтобы мне очень хотелось оставаться после уроков, просто за это полагается

Можно сказать, я был в ударе. А когда вернулся домой, мне опять повезло. На автоответчике было сообщение от миссис Стрикер, которая просила маму прийти в школу. То есть в этом ничего хорошего, конечно, не было (эх). Но повезло, что я увидел его первым – и случайно, совсем не нарочно нажал кнопку «стереть».

Мама была на работе, Медведь спал, а Джорджия, кажется, рыла туннель в Австралию. Если только никто не понаставил в доме скрытых камер (кто его знает!), мне ничего не угрожает.

Вечером в пятницу все было как всегда.

Мама работала допоздна, а Джорджия и Медведь легли спать в девять, Джорджия – потому что еще маленькая, а Медведь – потому что целый день безделья его ужасно утомил.

Мне в пятницу разрешается ложиться попозже, а поскольку Джеанна Галлатта пока что не упрашивала меня с ней куда-нибудь сходить (все еще впереди!), я просто шатался по дому и делал все, что обычно делаю в пятницу вечером.

Для начала я достал из холодильника кусок швейцарского сыра и встал так, чтобы Тайсон видел, что у меня в руках, но не слишком близко.

– Тайсон, на! На!

Он побежал за сыром, а я побежал к туалету и бросил сыр туда. Я уже миллион раз так делал, а Тайсон все равно попадается. Он бросился за сыром так, словно это последний кусок в мире, а я просто запер дверь и пошел себе. Проблема была решена.

Потом я пошел в гараж и стащил банку «Зума» из потайного места, где его хранит Медведь (и которое совсем не такое потайное, как он думает). У Медведя этих банок припрятано множество, и пропажи пары штук он нипочем не заметит.

По вкусу «Зум» похож на шоколад с кока-колой, и в каждой банке восемь чашек кофеина – вот уж не скажешь, судя по тому, что Медведь дрыхнет целыми днями. Я перелил напиток в туристическую кружку, так, на всякий случай, если Медведь вдруг проснется.

Потом я занялся по-настоящему опасным делом. Подкрался к спящему Медведю, один за другим разжал его пальцы, сжимавшие пульт от телевизора, и очень осторожно вытащил пульт. Это как обезвреживать бомбу. Если оплошаешь, будет взрыв, и все вокруг в клочья. А справился – молодец. Только так я могу посмотреть по телевизору что-нибудь на свой выбор.

Я пощелкал каналами и нашел неплохой фильмец о парне, который попал в тюрьму на острове и задумал сбежать на плоту из кокосовых орехов. Мне очень хотелось увидеть, как у него это получится, но, кажется, я заснул задолго до конца. Следующее, что я помню, – меня разбудила мама, а по телевизору шла какая-то не то реклама, не то информационная программа.

– Рейф, милый, иди в постель.

От ее униформы пахло яблочным пирогом и корицей. От нее всегда так пахнет, когда она приходит из кафе. Если повезет, мама приносит пирог домой, и тогда на следующее утро мы им завтракаем.

Мама обняла меня за плечи и отвела в комнату.

– Как прошел день? – спросила она.

– Лучше среднего, – ответил я, и это была чистая правда.

– Ты в последнее время изменился, – заметила она. – Стал веселее. Это так хорошо.

Я не знал, что сказать, поэтому сказал «спасибо».

У нее на лице появилось такое выражение, какое бывает всегда, когда она пытается понять, о чем я думаю.

– Послушай, Рейф… Ты ведь в последнее время не… виделся с Лео, нет?

Ох, ну вот. Как я не догадался.

Разговоры о Лео у нас дома не приветствуются. Впервые за очень долгое время я почувствовал, что вот-вот придется лгать маме напропалую, поэтому просто покачал головой. Почему-то это лучше, чем врать словами.

Мама, кажется, обрадовалась. Потому я и соврал – чтобы она не волновалась.

– Вот и славно, – сказала она. – И помни, если захочешь со мной о чем-то поговорить…

– Знаю, мам. Спасибо, – сказал я.

Она обняла меня и поцеловала на ночь. Я для такого уже слишком большой, но не очень возражаю. Мне нравится, как от нее пахнет корицей.

Мое везение длится еще четыре дня, пятнадцать часов и (приблизительно) двадцать две минуты.

Была среда. Уроки только что закончились, и я впервые в жизни шел в класс, где должен был отсидеть несколько часов в наказание. Все остальные уже разошлись по домам, в коридорах было пусто, и я, хоть и понимал, что не стоит этого делать, все-таки остановился у фонтанчика – попить. А ведь и в самом деле, не стоило.

Не успел я сделать и глотка, как сзади на мою шею опустилась лапища Миллера. И вот уже мое лицо вдавлено в дно чаши фонтанчика, а сам я изо всех сил стараюсь отвернуться от комочка жвачки, которую в него кто-то выплюнул.

– Так-так-так, – сказал Миллер. – И кто же это у нас может быть.

Он дернул меня вверх и с размаху вжал спиной в стену. Его лицо придвинулось близко-близко. Видны были даже крошки чипсов, застрявшие между зубами.

– Решил, значит, прославиться, – сказал Миллер. – Ну и что ты задумал?

– Ты о чем вообще? – сказал я.

Сердце у меня билось так быстро, что наверняка перекрыло мировой рекорд. Мне хотелось вмазать Миллеру как следует, но не нужно быть гением, чтобы подсчитать, что сто семьдесят сантиметров роста и семьдесят пять килограммов веса одной левой уложат мои сто пятьдесят два сэмэ и пятьдесят кило. Я и дернуться не успею, как Миллер вывернет меня наизнанку.

– Значит, так, – сказал он, наматывая на кулак мой воротник. – Ты что, хочешь доказать, что ты самый большой хулиган во всей школе?

– Ничего я не хочу, – сказал я.

– Ага, – сказал он, – ну-ну, – и сделал шаг назад. – Пойдем выйдем. Один на один. Прямо щас.

– Но…

Он прямо перед моим лицом вытянул один палец.

– Раз.

– Ну-у…

Еще палец.

– Два.

И тут я сообразил…

– Не могу! – сказал я.

– Почему? – спросил Миллер. – Струсил?

– Нет. Я на отсидку!

Отыскав выход из положения, я нырнул ему под руку и помчался прочь по коридору.

– На отсидку? – крикнул он вслед. – Вот и я о том же! Я с тебя не слезу, Катчадориан! Давай, беги-беги…

Я и бежал – прямиком в класс мисс Донателло.

– …но от меня тебе не спрятаться! – завопил Миллер.

И он был прав. Я труп. Единственное, что может меня спасти, – это если в средней школе Хиллз-Виллидж срочно введут программу защиты свидетелей.

Как же я ненавидел Миллера!

Лео поймал меня у самой двери класса, где я должен был отсиживать срок. Лео все видел.

– У меня плохие новости, – сказал он.

– Видел я эти новости только что, – сказал я.

– Нет, другие. Ты только что потерял жизнь. Извини, приятель.

Я так и встал.

– Что? Почему? С какой стати?

– Ты струсил перед Миллером, – пояснил Лео.

– Ну да, и что? Просто у меня сегодня нет лишней крови, чтобы лить на пол.

Лео пожал плечами:

– А мог бы заработать кучу очков. «Раздел девятый, правило одиннадцатое: На территории школы ученикам запрещается оскорблять и преследовать друг друга, а также драться».

– Это нечестно, – сказал я. – Ну и не полез в драку, почему за это жизнь терять? Ты же не говорил, что…

– Я говорил, что сделаю так, чтобы было интересно, – напомнил Лео. – У тебя свое дело, у меня – свое.

– Ну и что, – сказал я и пошел дальше. – Все равно я не потерял жизнь.

– Нет, потерял! – крикнул он мне вслед. Да я и сам понимал, что он прав.

Происходило что-то невероятное. Сначала Миллер чуть не превратил меня в отбивную, а потом еще и Лео отобрал одну из трех моих жизней. Неужели на сегодня это еще не все?

Я думал, что в классе на отсидке кроме меня и учительницы будут все, кто вляпался в неприятности за неделю, но когда я вошел, то увидел только мисс Донателло, которая сидела за столом.

– Ты опоздал, – сказала она.

– А где все? – спросил я.

– Сегодня я попросила миссис Стрикер их забрать. Я хотела с тобой поговорить.

ОПАСНОСТЬ!

ОПАСНОСТЬ!

ОПАСНОСТЬ!

Всем, кто не в курсе, сообщаю: когда взрослый хочет с тобой «поговорить», обычно это означает, что говорить будешь ты, причем о вещах, о которых тебе говорить совсем не хочется.

Иными словами, Дракониха поставила ловушку, и я в нее попался.

– Садись, – говорит она мне.

– Нет, – отвечаю я, – это ты садись!

И со звоном достаю из ножен меч.

Глаза Драконихи наливаются желтизной. Из ноздрей вырывается длинный язык пламени. Я ныряю под горящую парту, перекатываюсь и вскакиваю на ноги.

Ее хвост бьется в опасной близости от меня. Однако я не жду, пока он вышибет мне мозги, заношу меч и обрубаю конец хвоста. В лицо хлещет зеленая кровь. Дракониха воет от боли.

– Не подходи! – кричу я ей. В желтых глазах проступает страх.

Какое коварство! Она распахивает крылья, скалит зубы и бросается вперед, а смертоносный хвост свистит в воздухе у самой моей головы.

Повсюду пламя. Комната пылает, и жар становится все нестерпимее. Я чувствую запах паленой кожи – собственной кожи! – однако продолжаю махать мечом. Раз-два! Раз-два! Раз-два! Двигаться становится тяжелей, потому что расплавленные подошвы кроссовок липнут к полу.

Наконец я загоняю ее в угол. Поднимаю над головой меч, чтобы нанести смертельный удар, – и вдруг она вновь распахивает крылья и взмывает под потолок.

Она поднимается так высоко, что мне до нее не достать. Я делаю еще несколько взмахов мечом, но впустую. Правда, и она не может поразить меня своим хвостом с такой высоты. Я начинаю думать о том, что наш бой может продлиться всю ночь, до тех пор, пока…

Др-р-р-р!

Вот так и закончилась моя первая отсидка.

– Я недовольна тобой, Рейф, – говорит мисс Донателло. – Ты же такой способный…

– Мне надо на автобус, – говорю я. – Можно я пойду?

Она вздыхает и жестом отпускает меня.

Что ж, я снова выжил (для завтрашних мук), однако задаюсь тем же вопросом, что терзает меня в связи с Миллером-киллером: как долго я смогу отражать напор Драконихи?

Я вошел в гостиную. Мама уже была там, и вид имела очень сердитый, как я и думал. Вот только Медведь тоже был там – он проснулся и сел на диване. Я этого никак не ожидал!

– А что случилось? – спросил я, решив держаться спокойно.

– Тебя сегодня оставляли после уроков? – спросила мама.

Ой. Один удар – и вдребезги.

– Ну… типа того, – промямлил я.

– Типа того? – переспросил Медведь. – Типа того? Как это – типа того?

Мама попросила его сохранять спокойствие, но при этом не сводила с меня глаз.

– Мне позвонила миссис Стрикер. Она сказала, что на прошлой неделе оставляла мне сообщение на автоответчике. Ты что-нибудь об этом знаешь?

Ай! Второй удар, и тоже точно в цель!

Тут, конечно, не спеша вошла Джорджия.

– Что случилось? – спросила она. – Рейф что-то натворил, да?

– А ну иди к себе! – заорал Медведь.

– Не надо с ней так, – сказала мама. – Джорджия, детка, это наше с Рейфом дело. Иди, иди.

Джорджия снова вышла, но я знал, что она притаилась в коридоре, там, где не видно, и подслушивает. По крайней мере, если Медведь меня убьет (а судя по его виду, он может), у меня будут свидетели.

– Неделю будешь сидеть дома! – заявил он, встал и шагнул ко мне. – И чтоб больше не прикасался к автоответчику! Понял?

– Подожди минутку, – сказала мама. – Я хочу услышать версию Рейфа. Сядь, Карл. Пожалуйста.

Медведь сел, и мама снова перевела взгляд на меня:

– Говори, Рейф.

К сожалению, мой рассказ ничего изменить не мог. Я все рассказал – и про самокат на физкультуре, и про отсидку, и про то, как я стер запись на автоответчике. «Операцию ДВП» я упоминать не стал, но и без того все выглядело просто ужасно, в точности как и ожидал Медведь.

Когда я закончил, мама тяжело вздохнула.

– Послушай, Рейф… Я еще кое-что хочу знать, а ты ответь мне честно: Лео имеет к этому какое-нибудь отношение?

Я бы, наверное, честно сказал ей все как есть, но Медведь не дал мне и рта открыть.

– Опять этот Лео? – закричал он на меня. – Хватит с меня! Чтобы больше ни слова ни о каком Лео в этом доме, ясно? Ты… придурок!

– САМ ПРИДУРОК! – выпалил я в ответ.

– Прекратите немедленно! – сказала мама и встала между нами. – Рейф, ты под домашним арестом, пока я тебя не отпущу. Карл… иди остынь. Не хочу с вами сейчас разговаривать.

Я все равно уже шел к себе в комнату. Вот тебе и «поговорить».

Джорджия, конечно же, обнаружилась в коридоре, но я ее сдавать не стал. Просто подтолкнул к ее комнате, а потом ушел к себе и изо всех сил хлопнул дверью.

Хотелось швыряться вещами, драться и истребить Медведя – все сразу.

– Послушай, ты ведь можешь и отыграться, – сказал Лео.

– Да заткнись ты! – огрызнулся я. – Ты вообще ненастоящий!

Я схватил старую глиняную черепашку, которую слепил еще во втором классе, и швырнул ее об стену. Черепашка разлетелась на миллион кусочков, но мне было плевать. Посадили под арест – плевать. Можно подумать, так бы я не сидел дома, а ходил гулять с дюжиной друзей.

У меня только один друг и, строго говоря, он не настоящий.

– Я просто хочу сказать, – продолжал Лео, – что знаю, как отомстить Медведю и, может быть, даже заработать на этом очки. Если тебя это, конечно, интересует.

Я успокоился не сразу, но, поразмыслив, решил, что меня это еще как интересует.

– Только смотри, тут можно реально влипнуть, – предупредил Лео.

– Плевать, – сказал я. – Я и так уже влип. Выкладывай.

Давай на секунду прервемся.

Я вот что хочу сказать: я не старался специально прятать от тебя Лео или там скрывать, что он не настоящий.

Ну да, ну да, воображаемые друзья – это для детсадовцев. Но вот я его себе воображаю. Просто он всегда был где-то рядом, и мне незачем было переставать с ним общаться.

М-да… кажется, я как-то коряво объясняю.

На самом деле я понимаю, что по-настоящему Лео нет. Скорее – воображаю, что было БЫ, если бы он со мной был, если бы мне отвечал и помогал справиться со всеми бедами. Он всегда был бы за меня, понимаешь? Я ведь уже говорил, друзей у меня не так чтобы пруд пруди, так что приходится обходиться тем, что есть. Я похож на чокнутого, да? Ничего, переживу. И ты тоже переживешь.

Все равно я ведь уже рассказал тебе гораздо больше, чем рассказывал кому-либо когда-либо (если, конечно, не считать Лео). Ты все знаешь про «операцию ДВП» и про мою дурацкую систему начисления очков. Ты знаешь про мои проблемы с этим идиотом… в смысле, с будущим отчимом. А самое главное – ты знаешь о том, что я безнадежно и глупо схожу с ума по Джеанне Галлатте.

А вот и еще один секрет, просто чтоб ты знал, что мы друзья: к концу этой повести Джеанна Галлатта вовсе не станет моей подружкой. И я это говорю не потому, что не уверен в себе или что-то еще в том же духе. Просто это моя книга, и я знаю, чем она закончится. Так что, если ты любишь всякую там романтику и ждешь не дождешься, пока Джеанна посмотрит на меня «особенным взглядом», я тебе сразу скажу: не надейся.

Ну? Вот теперь ты все это знаешь обо мне, а я о тебе так ничего до сих пор и не знаю. Я даже не знаю, здесь ты или уже ушел.

Ау, ты еще тут?

Если да – могу ли я доверить тебе все остальное? Я же так и не узнал, хороший ты человек или нет.

Может, конечно, мне не следует об этом спрашивать, потому что я и про себя-то еще не понял, хороший я или нет.

Давай договоримся. Если я тебе еще не опротивел, читай дальше. Но если ты дочитал до этого места и убедился, что я худший из худших и зря написал о себе целую книгу, можешь сразу бросать чтение.

Потому что дальше будет только хуже. (Или лучше – это как посмотреть.)

Твой друг (?)

РК.

Назавтра в школе я пускаю в ход новый план.

Уроку примерно к четвертому слух успевает пронестись по всей школе. На перемене во время обеда у моего шкафчика выстраивается целая очередь школьников из разных классов. Всем хочется получить по порции приятного освежающего напитка «Зум», запас которого я извлек из сильно оскудевшей и совсем уже больше не тайной заначки Медведя.

В средней школе Хиллз-Виллидж «не допускаются напитки с высоким содержанием сахара», так что всякий там «Зум» просто на вес золота.

Я велел всем ПСК – приносить собственные кружки, – чтобы в коридорах не мелькали приметные банки. За доллар я наливал полную кружку, ну, или выливал в нее целую банку, тут уж как получится. Потом я планировал унести пустые банки домой, сунуть их обратно в коробки и поглядеть, доберется ли когда-нибудь Медведь до самого дна своих запасов. (Если доберется, у меня на этот счет имелся отдельный план.)

Покупатели твердили «как это круто» и «спасибо, Рейф» – даже те, кто и имени-то моего знать не мог. В чем-то Миллер-киллер был прав: я явно успел прославиться.

Торговля шла превосходно. Когда обед кончился, я успел заработать шестнадцать баксов (и 35 000 очков). Оказалось, что Джеанна Галлатта тоже стояла в очереди, но я заметил это, только когда она оказалась у самого шкафчика.

Нет, еще раз: ДЖЕАННА ГАЛЛАТТА СТОЯЛА У МОЕГО ШКАФЧИКА!

– Хочешь «Зум»? – спросил я, постаравшись, чтобы это прозвучало небрежно.

– А ты знаешь, что в школе он запрещен? – спросила она.

– От этого он только слаще, – заметил я. (Неплохая фразочка, а?)

Джеанна посмотрела на меня так, как частенько смотрит мама, а иногда даже Донателло. Так, словно пытается что-то понять.

– Послушай, зачем ты все время стараешься попасть в неприятности? – спросила Джеанна. – Никак не пойму.

А дальше я сделал, наверное, очень глупую вещь, но, честно говоря, я просто не знал, что еще сказать.

– Умеешь хранить секреты? – спросил я, достал «Устав школы» и показал вычеркнутые правила.

– Ну и что? – спросила Джеанна.

– Я собираюсь первым нарушить все до единого правила в этой книжке, – сказал я. – Все по очереди.

– Ну, здорово, – сказала она. – Спасибо, что поделился. Теперь у меня тоже будут неприятности.

– Нет, не будут, – сказал я. – У меня тоже есть правила. Что бы ни случилось, никто не должен пострадать. Хочешь – можешь меня заложить.

Она долго на меня смотрела, но не сердито, а как-то задумчиво.

– Ну, давай, – сказал я. – Решайся.

И тут Джеанна Галлатта сделала невиданную вещь. Она мне улыбнулась. И, как бы сопливо это ни звучало, улыбка у нее была очень-очень славная. Ей понравилось правило «никому не причинять вреда».

Разумеется, именно в этот миг затрезвонил звонок на урок, и улыбка исчезла с ее лица быстрее, чем запасы «Зума» из моего шкафчика.

– Ой, я опаздываю на физику! – сказала Джеанна.

– Да не волнуйся ты так, – ответил я.

– Сам ты не волнуйся, – ответила она, на этот раз раздраженно. Не успел я попрощаться, а она уже развернулась и пошла по коридору быстрым шагом, почти бегом, но, конечно, не побежала – ведь бегать запрещено правилами.

– И что это было? – спросил я у Лео, когда она ушла.

– Точно не скажу, – ответил он, – но, по-моему, ты стал на шаг ближе к разделу четыре, правило семь.

Подступал Хеллоуин, и я решил, что сейчас самое время взяться за раздел первый, правило номер один: дресс-код средней школы Хиллз-Виллидж.

Нарушить дресс-код было несложно, но Лео нравилось, когда я усложнял задачу, поэтому он придумал кучу дополнительных условий и заданий, чтобы я сразу выиграл по-крупному. Какая там пожарная тревога! Какая отсидка в кабинете у Драконихи! То, что я задумал на этот раз, было гораздо, гораздо страшнее всех моих прежних придумок.

Первым делом надо было вынести наряд из дома так, чтобы мама ничего не заподозрила.

– А почему ты без костюма, Рейф? – спросила она за завтраком.

Джорджия ела хлопья с молоком стоя – боялась помять большие розовые крылышки. А я надел обычные брюки с рубашкой.

– Ты уже слишком большой для переодеваний, да? – спросила мама.

Я ответил привычной полуправдой:

– Ну, я ведь уже в средней школе.

На самом деле все необходимое лежало у меня в рюкзаке, и переоделся я прямо в школе. Черные ботинки, черные штаны, черная водолазка с высоким горлом, черная лыжная маска. Рюкзак у меня был темно-синий, но ничего, сойдет. Вместо метательных звездочек я набил карман кукурузными колечками, а нунчаки сделал из трубочек от бумажных полотенец, связав их веревочкой. С мечом было бы еще лучше, но попробуй сам запихнуть в рюкзак палку от швабры.

Конечно, в таком наряде учителя засекли бы меня очень быстро, поэтому Лео сказал, что даст мне 10 000 балов за каждые пятьдесят метров, пройденных по школе. Я вылетел из туалета на полной скорости и помчался вперед – по первому этажу (10 000 очков!), по лестнице (10 000!), по коридору второго этажа мимо шкафчиков (10 000!) – и на бегу расшвыривал во все стороны хлопья и вертел нунчаками как сумасшедший.

Если бы я составлял список самых эффектных своих появлений, то первое место занял бы тот миг, когда я увидел в коридоре Миллера-киллера. Я поглубже натянул маску, побежал к нему, крутанулся и врезал ему в подбородок нунчаками (10 000!)

– Это что… – Миллер повернулся не в ту сторону, а я промчался мимо. Пока он сообразил, откуда я прибежал и в какую сторону направляюсь, я уже был таков. Он, конечно, вдвое больше меня, зато я вдвое быстрее. Что, Миллер, съел?

И тут – плюх! Я врезался в миссис Стрикер. Натурально врезался.

У нее явно не было настроения вступать со мной в поединок.

– Боже мой, это еще кто такой? – спросила она, хватая меня за руку.

– Я ниндзя, – ответил я.

– Ты не ниндзя, а безобразник, – ответила она. – Сними сейчас же маску.

Я стянул маску.

– Рейф, – сказала она. – Как же я не догадалась. Не смей больше бегать по школе в этом костюме.

– В правилах про ниндзя ничего не сказано, – заметил я. – Я проверял.

– Значит, вводится новое правило, – сказала Стрикер. – Ниндзя в школу не допускаются, ни на Хеллоуин, ни в другие дни. Сейчас же сними эту гадость.

– Ладно, ладно, – сказал я, как будто очень расстроился, хотя на самом деле только этого и ждал. Фаза два: двойной бонус!

Я пошел в туалет и через минуту выскочил снова, уже без костюма ниндзя, и помчался по коридору.

– РЕЙФ КАТЧАДОРИАН! – завизжала Стрикер мне вслед, но я уже испарился.

Школьники расступались передо мной. Кто-то побежал в противоположную сторону. Какие-то девчонки завизжали, но, по-моему, по приколу. А кто-то даже стал орать что-то вроде «давай, Рейф, давай» и «покажи им».

Дело в том, что я действительно снял костюм ниндзя. И остался как был.

В кроссовках, трусах-боксерах, с широкой безумной улыбкой на лице.

В камере холодно и сыро. Одним гибким движением Ящеричий король занимает кресло. Я должен сесть напротив. Запах здесь… нет, его не описать словами.

Он снимает крышку с банки, в которую насыпано что-то вроде белых конфет, и наклоняет ее ко мне.

– Хочешь штучку? – спрашивает он.

И тут я понимаю, что это не конфеты. Они шевелятся.

– Нет, спасибо, – отвечаю я.

Он пожимает плечами и кидает пару конфет себе в пасть. Он жует, а по подбородку у него стекает что-то голубое.

– Говорят, ты решил прославиться на все королевство, – начинает он. – Шпионы докладывают, что ты любишь всяческую показуху.

На стену садится муха. Язык короля выстреливает на метр вперед, и мухе крышка. Честное слово, он жует не переставая.

– Можешь ли ты сказать что-либо в свою защиту, прежде чем будет оглашен приговор?

– Кажется, вы перепутали меня с моим братом-близнецом, – говорю я.

Неправильный ответ. Ящеричий король наклоняется вперед и впечатывает мне в щеку руку (или ногу?). На ощупь – как липкая лента и суперклей в одном флаконе. Он хватает меня за голову, поднимает и швыряет о стену. Я едва могу дышать, да и не хочу, если честно, потому что рот его совсем рядом, и пахнет оттуда премерзко.

– Виновен! – говорит он. И ослабляет хватку, и я оседаю на пол, словно мешок цемента.

Ящеричий король взбегает по стене до потолка и повисает там, готовясь огласить приговор.

– Три срока в заключении у Драконихи! – рявкает он. – Если никто из вас не умрет раньше!

– Рейф, ты слушаешь?

Я поднял глаза на мистера Дуайта и кивнул.

– Берись-ка за ум, молодой человек. Если будешь и дальше так себя вести, отсидкой не отделаешься. Понял меня?

Я понимал, что отговориться не удастся, так что не стал и пытаться.

– Понял, – сказал я, встал и пошел к двери.

Что ж, по крайней мере, вызов к директору принес мне 30 000 очков плюс к тому, что я уже заработал благодаря своей «оплошности с одеждой». По очкам день выходил неплохой. Но вот встреча с Драконихой… Я понимал, что я труп.

И угадайте, кто первым подошел ко мне в коридоре, едва я вышел от директора? (Подсказка: не тот, о ком ты подумал, и рифмуется с «Беанна Баллатта».)

– Что ты натворил? – спросила Джеанна.

– Заработал три отсидки у Донателло, – ответил я.

– Я не об этом! – сказала она. – С какой стати ты стал бегать по школе в трусах? Честно говоря, вся эта твоя затея с нарушением правил выглядит чем дальше, тем… глупее.

– Правильно, – согласился я. – Глупейшая затея. А правила что, не глупые?

Я не знал, почему Джеанна со мной заговорила, и не знал, почему я всегда выкладываю ей все, что думаю. Но она не уходила, и я продолжал:

– Почему нельзя носить кепки? А солнечные очки? Почему нельзя штаны на размер больше или меньше? Ты что, правда думаешь, что благодаря этим правилам школа станет прекрасней?

– Я-то тут при чем? – сказала она.

– А что ты говорила на собрании, помнишь? Ты сказала, что хочешь сделать нашу школу прекрасней, да?

– Да, но…

Тут она вдруг умолкла и посмотрела на меня так, словно в голову ей пришла какая-то мысль.

– Я же сказала это два месяца назад. Ты что, до сих пор помнишь мои слова?

Ой. Даже не так: ОЙ-ОЙ-ОЙ!

Признаться в этом девочке, которая скорее пошла бы на свидание с пожарным шлангом, чем со мной, было гораздо страшнее, чем показаться ей на бегу в одних трусах.

Сохранить присутствие духа мне не удалось. Я заблеял что-то вроде:

– А, ну… так вышло… я не… ну, понимаешь… я просто… ну… э-э… как бы… В общем, я это… того… пойду типа…

И пошел – прямиком в галерею почета для самых больших придурков.

В один прекрасный день я обязательно поговорю с Джеанной Галлаттой по-человечески. Я буду спокоен, невозмутим, я буду сам собой и не наделаю глупостей.

Когда-нибудь – но не сегодня.

Второе ноября – хороший день. В этот день у мамы день рождения, и она сказала, что в этом году хочет, чтобы мы пообедали в кафе «У Свифти», где она работает.

Джорджия нарисовала ей картинку (уи-и-и!), а я потратил большую часть заработанного на «Зуме» и купил маме открытку и духи, которые она любит. Мы выложили свои подарки на стол, чтобы она увидела их, когда придет принимать у нас заказ.

В кафе «У Свифти» кормят вкусно. Я обычно беру бургер с двойной жареной картошкой, а иногда открытый сэндвич с индейкой и к нему картофельное пюре с подливкой. А на десерт у нас почти всегда яблочный пирог с корицей и мороженое.

«У Свифти» мне нравится еще и потому, что по стенам там развешаны мамины картины, и их можно купить. Мама сейчас мало рисует, потому что все время работает, но, по-моему, она классный художник, хотя рисунки у нее странноватые.

Мама никак не называет свои картины. Она говорит, что человек должен сам на них посмотреть и решить, какие чувства они у него вызывают. Если картину покупают, у меня она вызывает чувство счастья. Правда, случается это довольно редко, но, когда случается, я радуюсь.

Подойдя к столу, чтобы взять заказ, мама увидела наши подарки и улыбнулась, но я сразу понял, что что-то не так.

– Заказывайте, ребятки, – сказала она. – Карл позвонил и сказал, что не придет. У него какие-то дела.

– В твой день рождения? – спросил я, не удержавшись. Мама делала вид, что ей совсем не обидно, но она художник, а не актриса, понимаешь?

– Значит, будем праздновать втроем, – сказала она. – Нельзя же, чтобы все всегда было, как нам хочется. Даже бифштекс.

Обычно, когда мы ходили в кафе с Медведем, на нас с Джорджией полагалось долларов десять, потому что Медведь ел много, и у мамы просто не хватило бы денег. Жрал бы меньше!

– Мне бифштекс, пожалуйста, – попросил я.

– Бифштекс, среднепрожаренный, с двойной жареной картошкой, – повторила мама, записала в блокнотик и снова улыбнулась. – А что ты будешь, Джорджия, солнышко?

– А Рейф бегал голым по школе!

Вот тебе и раз. С такой сестрой, как Джорджия, любой секрет превращается в мину замедленного действия – никогда не знаешь, в какой момент рванет.

– Что? – сказала мама.

– Заткнись! – сказал я. – Ничего я не бегал.

– А Грейси сказала, что Миранда сказала, что ее брат видел, как ты бегал голый по школе.

– Ничего я не бегал голый! – заорал я.

К слову: не стоит выкрикивать такие вещи посреди кафе, где куча народу. Я почувствовал себя так, словно на меня уставились все, кто сидел вокруг. Собственно, они и уставились.

Мама тоже смотрела прямо на меня. И не шевелилась, совсем как статуя.

– Это я просто пошутил, Хеллоуин же, – объяснил я.

– А Грейси сказала, что Миранда сказала, что ее брат сказал, что ты… ой!

Я пнул ее под столом. И тогда…

– А-А-А-А-А!

Джорджия заревела, как обезьяна в джунглях, и сморщила лицо, как будто плачет. Вот притворщица!

И тут случилось самое худшее. Я снова посмотрел на маму. Она так и не пошевельнулась, но по щеке у нее скатилась слезинка. Не сказав ни слова, мама отвернулась и пошла на кухню.

– Видишь, что ты наделала? – сказал я Джорджии. – Молодец!

– Сам виноват! Нечего бегать по школе ГОЛЫМ! – выкрикнула она, видимо, на случай, если на парковке перед кафе еще кто-то был не в курсе.

Но мне на это было плевать. Я вскочил и побежал за мамой.

– Мама!

– Ничего, ничего.

Они ушла в складскую часть кафе и села на белый пластиковый бочонок, в котором хранились чипсы со вкусом соленых огурцов. Вокруг громоздились банки и ящики со всем, что только было в меню. Тот, кого запрут в этой комнате, от голода не умрет.

– Я не хотел, чтоб ты плакала, – сказал я.

– Иди сюда, Рейф. – Она похлопала по пустому бочонку от чипсов. Тут в дверях возникла голова Свифти. (Вообще-то его зовут Фред, но кафе «У Фреда» уже есть на другом конце города.)

– Слушай, Джулс, не хочу показаться грубым, но у нас тут куча работы, – сказал он.

– Я сейчас приду, – сказала она. – Через минуту.

Ну здорово. И Медведь, и Свифти, и я – и все на одну бедную маму. В хорошую же компанию я угодил!

– Мы так ни разу и не поговорили о Леонардо, – сказала мама. – Я хотела, чтобы ты знал, что я знаю, что ты с ним опять разговариваешь.

– Это же не обязательно, – сказал я. – Я могу перестать.

– Не надо, милый, – ответила она. – Я об этом много думала. Мы все часто говорим с людьми, которых рядом нет, пишем им письма, общаемся через компьютер, даже автоответчики придумали. Художники, когда ищут вдохновения, говорят со своими музами. А некоторые говорят сами с собой.

– Ага, – сказал я.

Иногда, когда мама рисовала в гараже, я слышал, как она разговаривает, хотя там точно никого не было.

– Так что хочешь говорить с Лео – говори, – сказала она. – Да и потом, меня вовсе не Лео беспокоит. А ты.

– У меня все хорошо, – твердо сказал я.

– Правда? – спросила она и поглядела на меня своим фирменным «маминым» взглядом. – Детка, ты в последнее время так расхулиганился в школе.

Я просто не понимаю. Да, знаю, год был трудный, и я все время на работе, и…

И тут она снова расплакалась.

В собственный день рождения.

Из-за меня.

Никогда еще я не чувствовал себя такой свиньей. Гад, дурак, предатель! А еще собирался стать хорошим человеком.

После того вечера я понял, что игру надо приостановить. Хватит умышленно нарушать правила. Хватит играть в «операцию ДВП», по крайней мере в ближайшее время. Хватит торговать «Зумом» и цапаться с Медведем. Ну и пусть я не могу стать хорошим – побуду хотя бы обычным нормальным человеком. Интересно, это трудно?

– Ты пожалеешь, – сказал Лео. – Да и Джулс не хочет, чтобы ты был обычным. Она хочет, чтобы ты был самим собой. Она же тебе сто раз говорила.

– Ага, только сначала я становлюсь самим собой, а потом мама плачет, – огрызнулся я. – Просто залягу на дно, и все. Подожду, пока все уладится как-нибудь.

– Ну да, – сказал Лео, – уладится. И ты выиграешь в лотерею, а Джулс станет известной художницей, а Джорджии сделают пересадку характера, а Медведь заболеет амнезией и никогда не вернется домой. Забудь. Хватит жить в мире фантазий.

– От кого я это слышу! – заметил я.

– Да, – сказал Лео, – ты вот что скажи: мне-то куда деваться, пока ты будешь разыгрывать из себя самого нормального человека на свете?

– Понятия не имею, – ответил я. – Откуда я знаю, что делают воображаемые люди, когда у них перерыв? – Лео зевнул. – Ну, я же никуда не ухожу. Будешь по-прежнему со мной разговаривать. Только в игру играть не будем.

– Но мы же только начали, – возразил он. – Нельзя бросать на полдороге.

– Я ничего не бросаю, – ответил я. – Это просто перерыв.

– Да ну? И надолго?

– Не знаю, – признался я. – Поживем – увидим, ладно?

Но Лео ничего не ответил.

– Ладно?

Молчание.

– Лео!

У меня в комнате вдруг стало… пусто. Я никогда не видел, чтобы Лео сердился, но, наверное, именно это сейчас и произошло.

Тихий Лео объявил мне тихий бойкот.

Следующий день в школе прошел нормально. Я думал, будет труднее. Я специально посмотрел, как ведут себя хорошие ученики, и постарался все делать так же, как они. (Ну, почти все.) Я вовремя явился на урок; я поднимал руку, если знал ответ; я сказал покупателям «Зума», что временно прикрываю лавочку и предупрежу, когда снова откроюсь.

На уроке английского, который вела Донателло, я вызвался раздавать листочки с заданиями. Дракониха посмотрела на меня так, словно в жизни не видала ничего невероятнее.

– Ты что, хочешь подольститься в преддверии следующей отсидки? – спросила она. – А у тебя получается. Спасибо, Рейф.

Я просто ответил: «Пожалуйста». Подмазываться я не собирался, и ее слова стали приятной неожиданностью.

Кстати, о приятных неожиданностях: когда я давал листок Джеанне Галлатте, она мне улыбнулась. Я старательно избегал встречи с ней с самого того случая на Хеллоуин и поэтому очень удивился, увидев ее улыбку. Может, все дело было в моей попытке побыть для разнообразия нормальным.

Собственно говоря, мое нормальное поведение не одобряли только двое: Лео (что неудивительно) и Элисон Праути, которая сверлила меня таким взглядом, будто я вознамерился оттяпать у нее звание главной подлизы всей школы.

На уроке английского мы работали со словарем. Тема была про абстрактные понятия, или, как выражается Донателло, «нематериальные материи». В списке были слова вроде «довольство», «процветание», «стойкость», «простор» и все такое прочее. Нас разбили на группы, и каждая группа должна была подобрать картинки, которые передавали наше понимание этих слов. Я поневоле подумал, что Донателло запросто нашла бы общий язык с моей мамой. Обе обожают искусство.

К сожалению, мы с Джеанной оказались в разных группах, но я все равно старался быть собой-нормальным, поэтому вызвался записывать все, что мы придумали. Мэтт Баумгартен и Мелинда Труитт распечатывали картинки, а Чэнс Фримен листала журналы из толстой стопки, которую принесла Донателло. Я вырезал все, что они находили, и выкладывал из картинок большой такой коллаж. Я перекладывал картинки, пока они не сошлись, как кусочки пазла, и под каждой наклеил подходящее слово из вырезанных букв.

Когда Донателло стала обходить класс и смотреть работы, возле нашей она остановилась и долго на нее смотрела.

– Какое творческое решение, – сказала она. – Очень органично выглядит.

Лично я из органичного знаю только противный органический йогурт, который мама держит в холодильнике, но, по-моему, это была похвала. Никто из группы, правда, не сказал, что это я все составил, но мне было все равно. Я и так знал, что эти слова предназначались мне.

Так вот каково это – быть нормальным. Конечно, играть в «операцию ДВП» гораздо веселее, но если маме так нравится, когда я веду себя нормально, и если она перестанет за меня волноваться – дело того стоит.

Жаль только, что длилось это всего один день.

Если ты читал внимательно, то, наверное, уже заметил, что моя жизнь всегда устроена одинаково. Только покажется, что все пришло в норму, и тут… ну, дальше понятно.

Стоял я это у своего шкафчика, с удовольствием вспоминал прошедший день и собирал вещи перед уходом домой. Половину добра я затолкал в рюкзак, половину держал в руках, а потом повернулся – и уткнулся носом прямо в нависшего надо мной Миллера. (Когда ученые придумают, как вживить человеку еще одну пару глаз – на затылке, – чур, я первый на операцию.)

Он выставил вперед ногу, положил руку мне на спину и толкнул. И я полетел на пол, вместе со всем своим барахлом.

– Осторожно, – сказал Миллер. – А то споткнешься и упадешь.

– Ага, – согласился я. – Ты такой умный, прямо Эйнштейн.

– Точно, – согласился он, словно бы и не заметив издевки. – Ну чё, пошли?

– Куда?

– Познакомить мой кулак с твоей рожей, – сказал он и указал на выход. – Ну, пошли. Разберемся раз и навсегда, хиляк.

Это начинало надоедать. До смерти.

И еще неизвестно чьей.

– Слушай, Миллер, – сказал я, – я тебе уже говорил. Я никому ничего не пытаюсь доказать, а если раньше и пытался, то теперь – все, больше никогда. Понял? Ну и отвали.

Но он меня уже не слушал.

– А это у тебя что?

Он нагнулся и поднял что-то с пола. Моя тетрадь с «операцией ДВП»! А я и не заметил, как она выпала из рюкзака!

– Ничего, – ответил я. – Отдай.

Но Миллер уже открыл тетрадь на первой странице.

– Операция Дэ-Вэ-Пэ, – прочел он. – Тебе сколько годиков, мальчик? Шесть?

– Говорю тебе – ерунда всякая, – сказал я и потянулся за тетрадью, но он отодвинулся.

– Да ну? Ерунда? А чего тогда у тебя такой вид, будто ты вот-вот штаны намочишь? – спросил Миллер.

Мне казалось, что это сон. Первый день нормальной жизни вдруг превратился в самый худший кошмар номер тринадцать.

Миллер листал страницы, проглядывал написанное и ухмылялся так, словно нашел сундук с золотом.

И тут я увидел нечто необыкновенное. В голове у Миллера-киллера зародилась мысль. По лицу было видно. В этот момент он стал похож на доисторического человека, который впервые встал с четверенек.

– На, держи, – сказал он, оторвал от тетради обложку и сунул мне. – Это даром. А остальное – доллар.

А что я мог поделать – поколотить его канцелярской скрепкой, что ли?

– Ладно, – сказал я и достал из кармана долларовую бумажку. Вторая осталась в кармане. – Держи. Отдавай обратно.

И тут Миллер оторвал первую страницу и сунул мне.

– Чего? – сказал он. – Ты чё, думал, я все отдам за паршивый доллар? Я чё, идиот, что ли?

Внимание! Только не отвечать на этот вопрос! Повторяю, ни в коем случае не отвечать на этот вопрос!

– Слушай, Миллер, – сказал я, не ответив на его вопрос.

– Слушай, Миллер, – передразнил он тонким голоском, как будто подражая мне.

– У меня сейчас нет денег, – сказал я. Я успел заполнить тетрадь почти до конца, а в ней было страниц семьдесят, не меньше.

Миллер пожал плечами, сложил тетрадь вдвое и сунул под мышку.

– Ничего, – сказал он и пошел прочь. – Потом достанешь. По доллару за страницу, Катчадориан. А то гляди, цена-то и вырасти может.

По моим ощущениям, цена уже была ого-го. Ну все, хватит с меня этой жизни «как все».

И вот, значит, занимаюсь я своим делом, вытаскиваю из заначки в гараже пару упаковок «Зума» по шесть банок каждая – и кто, спрашивается, подкрался тишком на цыпочках, чтобы поглядеть, что это я тут делаю?

– А что ты делаешь? – спросила Джорджия. – А тебе сюда нельзя! Это у тебя что? А ты это куда несешь?

– Закрой дверь! – велел я. Так было быстрее, чем ее выгонять.

– Медведь тебя убьет, – сказала она.

– Не убьет, если не узнает.

Я сунул в рюкзак еще шесть банок и подошел к сестре поближе, чтобы смотреть на нее снизу вверх.

– Поняла?

Она попыталась заглянуть мне за спину.

– А зачем тебе столько?

– Ты что, за него переживаешь? – спросил я.

– Еще чего! – тут же ответила она.

Я знал, что она так скажет. Она тоже терпеть не может Медведя, совсем как я.

– Слушай, – сказал я. – Каждый раз, когда я буду забирать «Зум», я буду брать банку и для тебя. Мы сможем пить ее, когда Медведь уснет, а мамы не будет дома.

Джорджия посмотрела на меня, на упаковки с «Зумом» под верстаком, а потом опять на меня.

– Ты уже брал это раньше, да? – спросила она.

– Так ты берешь или не берешь? – спросил я, подняв одну банку.

Дело в том, что Джорджия любит газировку еще больше, чем секреты, а мама нам очень редко разрешает ее пить.

– А вдруг нас поймают? – спросила она.

– Не поймают, – ответил я. – Только надо обо всем молчать и не проговориться.

– Ладно.

– Как рыба, – добавил я.

– Ну ла-адно, – пообещала она, глядя уже не на меня, а на банку с газировкой. Я взял сестру за плечи и усадил на старый ящик от молочных бутылок.

– Это ради мамы, – сказал я. – Клянешься?

– Клянусь-клянусь, – быстро сказала она. – Три раза клянусь!

На самом деле поклялась она всего дважды, но я не стал придираться.

Все равно никакая клятва не означала, что сестра будет молчать. Джорджия страшная болтушка. Но что я мог поделать? Она уже все видела, так что я сделал лучшее, что мог, чтобы заставить ее молчать.

Придется рискнуть.

По-моему, самое худшее время учебного года – это несколько недель между Хеллоуином и Днем благодарения. Ты уже понял, какая гадость эта школа, но Рождества еще ждать и ждать, а конец года вообще пока где-то за горизонтом.

Да еще этот перевод часов, когда утром уходишь в темноте и домой после школы возвращаешься тоже уже почти в темноте.

Темнота, темнота, темнота… в темноте я и жил в те дни.

В среду, явившись на первую из трех отсидок у Донателло, я обнаружил, что она опять провернула ту же штуку. Этот час мне предстояло провести один на один с Драконихой.

Все ясно: она сожрет меня на обед.

Еще я снова начал продавать «Зум», но уже не так, как прежде. Ставки выросли, попадаться было нельзя, так что приходилось тщательно выбирать момент. Кроме того, запасы у Медведя стали иссякать. В итоге больше половины заработанного ушло у меня на то, чтобы возместить украденные из гаража банки, пока Медведь не заметил пропажи.

На отсидках Донателло компостировала мне мозги вдоль и поперек, а я изо всех сил пытался не дать ей этого сделать. Она все пыталась поговорить со мной обо мне, а я твердил, что мне надо делать домашнее задание. Иногда она отставала. Иногда – нет.

И еще Миллер. Думаешь, он смягчился, когда узнал, что я решил пойти поперек всех школьных правил? Как бы не так! Он решил, что я хочу стать главным школьным хулиганом вместо него. У него прямо паранойя началась. Приходилось заранее говорить ему, сколько страниц я хочу выкупить, и тогда он ровно столько и приносил в школу.

Дело с выкупом шло ни шатко ни валко. Из-за того что мне пришлось пополнять запасы Медведя, к Дню благодарения я вернул всего восемнадцать страниц.

Ко всему прочему я по-прежнему старался быть как все и не лезть в новые неприятности. Пока получалось, но с учебой дело все равно было плохо, и уроки я по-прежнему терпеть не мог. Я думал, что когда стану как все, то почувствую, что стал лучше, но пока что-то ничего такого не замечал.

Впрочем, было в этом и кое-что забавное. Пока я пробирался сквозь свои персональные Темные века, никто даже не замечал, что происходит. И мама, и Джеанна, и даже Донателло были твердо уверены, что я решил начать новую жизнь.

А что касается Лео, то он был уверен, что я получил по заслугам.

– Ты не думай, я все вижу, – сказала мне Джеанна в понедельник перед Днем благодарения.

Я как раз пил из фонтанчика, но тут обернулся, забыв утереть воду с лица.

– Что видишь? – спросил я и все-таки вытерся. Снаружи я мог показаться спокойным, но внутри все пело: НЕМОЖЕТБЫТЬЭТОЖЕДЖЕАННАДАВАЙРЕЙФСОХРАНЯЙХЛАДНОКРОВИЕГЛАВНОЕНЕНАДЕЛАЙГЛУПОСТЕЙ!

– Ты начал соблюдать правила, – сказала Джеанна шепотом, так, словно это был наш с ней секрет. А ведь и правда секрет – она одна из немногих знала про «операцию ДВП».

– Я временно не играю, – сказал я ей. – Решил побыть как все.

– А-а, – сказала она. – Вот я и заметила. Слушай, что ты делаешь в среду после школы?

– Ничего, – тут же ответил я.

– Прямо так? – спросила она. – Точно ничего?

– Точно, – подтвердил я.

Этого не могло быть, но я не мог прогнать мысль о том, что невозможное вот-вот случится. Неужели Джеанна Галлатта сейчас куда-то меня пригласит?

– Отлично, – сказала она. – Понимаешь, школьный совет организовал благотворительную акцию в «Дьюпер-маркете». Мы собираем деньги для одной семьи, которая не может устроить себе праздник на День благодарения. Будем продавать пироги и печенье, устроим благотворительный сбор продуктов. В общем, лишние руки не помешают.

– А-а… – сказал я. – Ну, это… тогда… ладно. Вроде нормальное дело.

(А что еще я мог сказать?)

– Здорово! – просияла Джеанна. – Тогда приходи в среду в три тридцать. Слушай, а твои мама или папа не могут что-нибудь испечь на продажу? Это было бы просто замечательно.

– Еще бы, – ответил я, – у меня мама печет обалденные яблочные пироги с корицей. Я попрошу, чтоб она нам испекла.

– Спасибо, Рейф, ты нам очень поможешь, – сказала Джеанна. И уже хотела уходить, но вдруг снова наклонилась ко мне совсем близко и шепнула: – Я рада, что тебе это нравится. И не волнуйся. Я никому не скажу.

И не успел я ничего сказать и ничего испортить, как она уже шла прочь. А я подумал…

Хм-м…

Со мной такого никогда не бывало. За всю историю существования Рейфа Катчадориана меня никто и никогда не приглашал помочь на каком-нибудь благотворительном мероприятии. Когда я рассказал о приглашении маме, она очень обрадовалась и без проблем попросила Свифти пожертвовать пирог из кафе. С этим пирогом я и заявился в «Дьюпер-маркет» в среду после обеда.

– О, Рейф пришел! – сказала Джеанна. Она была похожа на королеву улья, а все остальные вились вокруг нее, будто пчелы. На улице выставили стол для выпечки и поставили огромный бак, куда выходящие из магазина покупатели могли положить что-нибудь из еды. Посреди стола стояла банка с надписью «Спасибо!».

– Вот еще, – сказал я и сунул в банку десять долларов (совсем не лишних!), которые заработал на той неделе, торгуя «Зумом».

– Ого! – Джеанна округлила глаза, словно в изумлении, и сердце у меня забилось чуточку быстрее. (Ладно, если честно – гораздо быстрее.) – Теперь надо, чтобы все вокруг узнали о нашей акции. У нас есть такие большие указатели, и еще мы везде раздаем флаерсы. Может, ты…

– Я все сделаю, – решительно сказал я.

– Здорово! – обрадовалась она, полезла под стол и достала огромный ком оранжевого меха весом, наверное, килограммов семь. – Это нам старшеклассники дали. Великоват, но тебе, наверное, подойдет.

Это оказался костюм ястреба – символа старшей школы Хиллз-Виллидж. Ястреб был оранжевый, с крылышками, с большим желтым клювом и в голубом плаще, как у супергероя.

– Это чтобы привлечь внимание, – пояснила Джеанна.

– Ты что, шутишь? – начал я, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять: нет, не шутит. – Я же… ну… а, ладно, – сдался я. – Раз для дела надо…

– Спасибо, Рейф, ты просто супер.

Я выдавил из себя улыбку.

Хорошо, что в этом костюме не видно лица, потому что когда я наконец в него влез, то был всех оттенков алого цвета. Идя через парковку при магазине, я совершенно точно слышал смешки, причем смеялись явно не со мной, а надо мной. Тем более что мне-то как раз было ни капельки не смешно.

Но надо признаться: когда я вышел с парковки и стал ходить вдоль дороги, а кроме того, понял, что меня в этом наряде никто не узнает (как когда я был ниндзя), то начал даже получать удовольствие от всего этого.

Я хлопал крыльями, подпрыгивал, тряс указателем, раздавал флаерсы и хлопал по спине тех, кто у меня их брал. Проезжавшие мимо машины приветственно сигналили, а когда я показывал на магазин, иногда даже сворачивали к нему. Нескромно, конечно, так говорить, но я точно рекламировал благотворительные пироги лучше всех в мире.

И не думай, что Джеанна этого не видела. Все она видела.

– У тебя просто замечательно получилось, – сказала она в конце. – Спасибо еще раз, Рейф.

Мне понравилось, что она меня назвала замечательным. Я и сам себя почувствовал замечательным. Джеанна Галлатта улыбалась мне не переставая, да к тому же я целый день провел за делом, которым обычно занимаются хорошие люди (не те, кто просто как все, а по-настоящему хорошие).

Может быть, поэтому я и осмелился сказать то, что сказал.

– Хочешь, потом пойдем поедим пиццы? – спросил я. – А потом моя мама отвезет тебя домой. Я проголодался – просто жуть.

– Ой, – сказала Джеанна. Только «ой», и все. И улыбка исчезла с ее лица. – Слушай, Рейф…

– Понимаешь, ты правда очень славный. Ну, иногда, – уточнила она. – Только не пойми меня неправильно… Мне просто показалось, что ты… не знаю… решил измениться, и я подумала, что тебе, наверное, будет полезно…

– Что – полезно? – спросил я. Я был совершенно ошарашен, но начинал сердиться, и чем дальше, тем сильнее.

– Ну, ты же сам понимаешь, – сказала она. – Участвовать в жизни школы и все такое…

– И ты меня позвала потому, что мне это будет полезно? – спросил я. – Я тебе что, хомячок, что ли?

– Ну, я не это имела в виду, – сказала она.

Тут из минивэна высунулась Элисон Праути. Ее мама уже сидела за рулем.

– Эй, Джей-Гал, ты едешь?

Джей-Гал – так называли Джеанну популярные в школе ребята и девочки. Они как раз рассаживались на заднем сиденье машины.

– Мне надо бежать, – сказала Джеанна. – Пожалуйста, не принимай близко к сердцу. Я правда очень ценю твою помощь.

– Ага, – сказал я. – И заодно баллов подзаработаешь, да?

– Джеанна! – снова закричала Элисон. – Иди уже!

– Все, бегу, извини, – сказала Джеанна. – Счастливого тебе Дня благодарения, Рейф. Увидимся на той неделе.

– Увидимся – не увидимся, какая разница, – сказал я, но она уже убежала.

Знаешь что? Одет я был, конечно, ястребом, но чувствовал себя самым тупоголовым индюком на всем белом свете.

Между Днем благодарения и Рождеством ничего нового не произошло. Собственно, если бы я попытался описать эти несколько недель, ты решил бы, что по ошибке перелистал назад и теперь читаешь все то же самое по второму кругу. Так что ограничусь кратким изложением.

Миллер как был, так и остался полным и окончательным придурком и свиньей, каких мало. Часть денег, которые я получил от продажи «Зума», пришлось отложить на рождественские подарки, поэтому я сумел выкупить всего двенадцать страниц к уже имеющимся.

А в школе? Перед каникулами мисс Донателло напутствовала меня так:

– Старайся больше, Рейф. Я же знаю, ты можешь. И знаю, что ты это знаешь.

Иными словами, в табеле меня ожидали сплошь неприятные сюрпризы.

Вот почему первые несколько вечеров зимних каникул я проторчал на улице в ожидании почтальона. Мама по вечерам всегда работала, а Медведя интересовал только телевизор да пицца с пепперони, так что тут мне ничего не грозило.

На третий день нам в ящик бросили конверт, помеченный обратным адресом школы и печатью рока. Я сунул его под куртку, занес остальную почту в дом и отправился прямиком к себе в комнату, чтобы выяснить масштаб бедствия.

При табеле имелось письмо для мамы, подписанное миссис Стрикер. В письме говорилось, что после каникул им надо будет «связаться» и «назначить встречу», чтобы поговорить «об успеваемости Рейфа».

О… Все было еще хуже, чем я думал.

Вариантов у меня было ровно два. Либо решить все по-быстрому, то есть просто оставить табель на кухонном столе, где мама его сразу увидит. Либо… либо выиграть немного времени, чтобы у мамы было хоть какое-то подобие рождественского настроения и не нужно было обо мне волноваться. Она это заслужила, да и я, честно говоря, тоже.

Первым моим побуждением было сунуть табель под матрас, но Лео терпеть не может полумер.

– Зачем рисковать? – сказал он. – Тебе надо, чтобы табель исчез насовсем. Есть куча разных способов.

Конечно, он был прав, так что я переиграл планы. Снова сунул конверт под куртку, заскочил на секунду в кухню, а потом взял висевший у задней двери поводок Тайсона.

– Тайсон, ко мне! Ко мне!

Есть ровно две вещи, за которые Тайсон запишет в друзья кого угодно: еда и прогулки. Увидев у меня в руках поводок, он примчался вихрем, словно четвероногий форвард в футболе, повалил меня на пол и облизал все лицо.

– Куда собрался, доходяга? – спросил со своего дивана Медведь.

– Погуляю с Тайсоном, – ответил я как ни в чем не бывало.

– Ну ладно, – сказал он. – Вам обоим не помешает размяться.

На себя бы посмотрел, подумал я.

– Пока, – крикнул я, и мы вышли.

Прогулка с Тайсоном – никакая не прогулка. Это скорее похоже на попытки управлять танком, который прет вперед, не разбирая дороги. К счастью, у Тайсона встроенный автопилот, который приводит его как раз на пустырь, где пес обычно делает свои дела. Там собирались построить новый квартал, но пока ничего не построили.

На самом краю пустыря был ливневый сток, по дну которого вечно бежит в трубу ручеек. Добравшись до стока, я привязал Тайсона к дереву и спустился к воде. Теперь меня было не видно.

Я подобрал несколько камней и выложил их у воды кружком, вроде кострища. Достал из кармана табель, письмо от миссис Стрикер, конверт и коробок спичек, который я позаимствовал на кухне. Обычно нам нельзя играть с огнем без присмотра, но ведь и табели обычно жечь тоже нельзя. Я смял бумаги, положил в центр кострища и поджег.

Когда от бумаги остался только пепел, я стряхнул его в сток и смотрел, как его унесла вода. Потом затер все следы, отвязал Тайсона и позволил ему оттащить меня домой по долгой дороге вокруг квартала, на случай, если кто-нибудь увидит. Перестраховка, конечно, но, как справедливо заметил Лео, зачем рисковать?

И представляешь, все получилось как надо. (По крайней мере, пока.)

В общем, Рождество вышло не совсем рождественское, но в целом совсем неплохое. Могло быть и хуже. Обошлось без крупных неприятностей.

Противнее всего было прямо с утра видеть Медведя. Это у нас было в первый раз. Мама понимала, что мы с Джорджией не захотим покупать ему подарки, поэтому купила какую-то мелочовку и подписала ее от нашего имени. Я ничего не стал говорить, чтобы ее не расстраивать. Просто сказал «пожалуйста», когда он открыл пачку держателей для пивных банок с логотипом НХЛ, и «спасибо», когда сам открыл пакет с толстовкой «Чикаго Берз», которую якобы подарил он мне.

Потом мама приготовила нам вкусный рождественский ужин и поставила на стол целых два пирога из своего кафе – яблочный и с шоколадным кремом. Я съел свою порцию, потом взял добавку, потом вторую добавку, и мы сидели допоздна и смотрели по телевизору фильм «В поисках утраченного ковчега».

А потом Рождество кончилось.

И мама узнала о моих отметках, и вся тягомотина началась заново.

(Заметил, какая короткая глава? Вот и мне показалось, что все пронеслось в один миг. Мама говорит, что «искусство следует за жизнью», а по-моему, это все мое проклятое невезенье.)

Когда утром я вышел на кухню, мама сидела за компьютером. Увидев, чем она занята, я понял, что мне крышка. Она зашла на веб-сайт средней школы Хиллз-Виллидж.

И на экране были мои оценки.

– Разве школа не рассылает табели по почте? – спросила мама.

– Э-э… да, – ответил я, стараясь не паниковать и не вести себя как человек, который сжег свой табель в какой-то канаве.

Медведь тоже стоял у компьютера – в одной руке кусок пирога, оставшегося после вчерашнего ужина, в другой – бутылка молока. Тайсон подбирал падающие на пол крошки.

– Ну у тебя и табель, доходяга, – бросил Медведь.

– Что-то оценки у тебя не очень, солнышко, – сказала мама. – Что случилось?

Это был вопрос из тех, на которые не бывает правильных ответов. Я сказал первое, что пришло в голову:

– Наверное, нас учат не тем предметам.

Возможно, так оно и было на самом деле, но маму этот довод не убедил. Она вновь посмотрела на экран и вздохнула так, словно там показывали очень грустный фильм.

– Что ж, – сказала она, – боюсь, что так это оставлять нельзя.

– Иначе говоря, – влез Медведь, – мама с тобой слишком деликатничает. Все, хватит!

– Вообще-то я не это имела в виду, – сказала мама, но Медведь гнул свое:

– Значит, так. После школы сразу идешь домой, и так каждый день, понял? Потом сразу делаешь домашнюю работу, а я проверю.

– Это почему? – только и мог сказать я.

– Потому!

– Слушай, – сказал я, – ты мне не учитель и не отец, понял?

Это было чересчур, даже для Медведя. В поисках поддержки я бросил взгляд на маму, но сразу понял, что от нее помощи ждать не придется.

– Рейф, я ведь по вечерам работаю. Я физически не могу проверять твои уроки.

– Ты могла бы, если бы он нашел работу, – крикнул я.

– Это ничего, что я здесь стою? – поинтересовался Медведь. – Ты что, думаешь, я сам в средней школе не учился?

– Ага, в зоопарке.

– Следи за языком, доходяга.

– Ну вот что, – заявил я, – не смей звать меня доходягой.

– Нечего тут командовать, – рыкнул Медведь. – Доходяга!

Я почувствовал, что вот-вот взорвусь, но мама не выдержала раньше. Она выбросила руки вверх и завопила что-то типа «АЙ-Й-Й!». А потом сказала:

– Ну почему вы никогда не можете поговорить нормально?

– Сама с ним говори, – буркнул Медведь. – Не ребенок, а черт-те что.

Он взял с тарелки последний кусок пирога и сунул в рот целиком.

Мама встала и открыла холодильник.

– Ну вот что, – сказала она, – постарайтесь как-нибудь договориться. А, не важно. Не хотите – не договаривайтесь. Значит, так, Рейф: Карл будет проверять твою домашнюю работу. И точка.

Я ждал, что она добавит что-то еще, например: «А ты, Карл…» – но она не добавила. А просто достала яйца и стала как ни в чем не бывало готовить завтрак.

Как будто не отдала меня только что на съедение Медведю.

Я подумал: «А ведь я ради тебя отказался от своей миссии».

Мама была единственным человеком, которому я доверял целиком и полностью. Даже после появления Медведя я знал, что в важных вопросах она всегда на моей стороне. А теперь – теперь я не знал, что и думать, и думал только «ЗАБЕРИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА!».

Первый же день после каникул начался самым ударным образом. А точнее, пихательным. Не успел я войти в школу, как Миллер сцапал меня и пихнул. Вокруг была куча народу, и я его не заметил, а в следующее мгновение чья-то знакомая рука уже держит меня сзади за шею.

– Слышь, Катчадориан, я тут почитал на каникулах твою дурацкую тетрадочку, – сказал он мне в ухо. – Я те скажу – ну ты даешь! Ну ты и размазня! Кому сказать – обхохочется.

– Отцепись! – Я попытался вырваться, но он просто вцепился посильнее. Я буквально чувствовал, как его грязный большой палец впивается мне в позвоночник.

– Слушай сюда, – сказал Миллер. – В новом году – новые цены. Теперь страница стоит доллар пятьдесят. Молись, чтоб я не показал твоей подружке Джеанне, как ты ее нарисовал сто раз подряд, понял?

Впрочем, ответ ему не требовался. Он просто толкнул меня вперед, и я у всех на глазах пропахал носом пол.

– Не споткнись, Пикассо, – сказал он.

Гейб Вижински дал ему пять, они с Миллером прошлись по моим вещам и ушли дальше по коридору.

Мне показалось, что с тех пор, как Миллер заполучил мой дневник и стал вымогать деньги, ему уже не хотелось меня убивать. Ему хотелось меня проверить, увидеть, сколько я еще могу вытерпеть.

Ответ: больше – нисколько.

Я ни на мгновение не задумался. Я позабыл все слова. Я вскочил и бросился на Миллера, взмыл в воздух, оседлал его спину и уцепился так крепко, как только мог.

Миллер попытался было меня содрать, но потом передумал и вместо этого повернулся и с размаху ударил спиной в стенку. В боях без правил такое называют «бутерброд с дохлятиной» – и угадайте, кто тут дохлятина. Я разжал руки, не в силах вдохнуть, и плюхнулся на пол (опять!), причем Миллер меня даже пальцем не тронул.

Вокруг собралась толпа. Кто-то закричал: «Драка, драка!» – и миссис Стрикер вылетела из учительской с такой скоростью, будто ею выстрелили из пушки.

– Что тут происходит? – закричала она.

– Рейф прыгнул на Миллера, – сказал Гейб. Беда в том, что это была чистая правда. Его слова могли подтвердить добрых три десятка свидетелей.

– Миллер меня толкнул! – возмутился я.

– Ты сам споткнулся, – сказал Миллер и показал на коврики у входа. Коврики у нас в школе старые, края у них загибаются, и об них часто кто-нибудь спотыкается.

– Ты врешь!

– Нытик!

– Ко мне в кабинет, оба, – сказала Стрикер и прожгла нас лазерным взглядом. – Сию же секунду!

– Но я же ничего не сделал! – сказал Миллер с видом оклеветанной невинности. Честное слово, ему самое место в театральном кружке.

Но Стрикершу ему обмануть не удалось.

– Мистер Миллер, вы один из двух самых отъявленных хулиганов, которых я знаю, – сообщила она ему, а потом посмотрела на меня в упор, как бы давая понять, кто тут второй хулиган. – Вперед. Быстро!

Выбора у меня не было, и я зашагал вперед – из рук Миллера-киллера прямиком в лапы сержанта Стрикер.

Наручники впиваются мне в запястья. Кисти рук давно онемели. По лбу бегут струйки пота и крови из раны, которую нанесли мне стражники, когда волокли меня в подземелье.

Сколько я здесь пробыл? Час? Шесть часов? День? Все вокруг словно в тумане.

Вдруг в лицо мне бьет яркий свет. Он ослепляет меня. Я чувствую сильный жар.

Где-то открывается дверь. Я никого не вижу, но слышу шаги и позвякивание ключей. Затем раздается голос.

– Ну, заключенный номер 2041588, придется тебе объясниться.

Я узнаю этот голос где угодно. Он принадлежит сержанту Иде Б. Стрикер – самой большой, злобной, коварной стражнице этого подземелья. «Б» в ее имени означает «Боль».

– Мне нечего объяснять, мэм, – говорю я.

Тем, кто забывает добавить «мэм», она вырывает ногти на руках или на ногах. Рвет плоскогубцами, не церемонясь. И уж можешь поверить, во второй раз ошибку не повторяет никто и никогда.

– По камерам говорят, что ты прыгнул на Миллера-киллера ни за что, – говорит она.

– Просто вы слышали только половину истории, – говорю я. – Вам никто не рассказал, что Миллер первый начал. Мэм.

– Значит, ты не только драчун, но и лгун, верно?

– Нет, мэм. Просто Миллер меня специально доставал, вот и все.

Насколько мне известно, Миллера отпустили на свободу. Да уж, тут вам не Дворец правосудия.

Сержант Стрикер подходит ближе. Теперь я вижу ее лицо. По щеке бежит длинный рваный шрам. Говорят, что до работы в тюрьме она участвовала в боях без правил.

– Слушай, парень, я на твоей стороне, – говорит она (как будто я в это поверю!). – Я просто хочу, чтобы ты раскрыл свой потенциал, вот и все.

– Какой потенциал, мэм? – спрашиваю я.

– Такой. Ты имеешь шансы стать самым юным отморозком из всех, кого я отправила в федеральную тюрьму.

Она смеется мне в лицо, но не потому, что ей смешно.

– Думаешь, здесь у нас и так хуже некуда, номер 2041588? Ну так это ты еще не видел настоящих застенков.

Наверное, она хочет меня запугать, но у нее ничего не получается. Гораздо страшнее блестящие кастеты, которые свисают у нее с пояса. Она снимает их и просовывает татуированные пальцы в отверстия.

– С разговорами покончено, – говорит она. – Пора баиньки. Ну, номер 2041588, скажи «спокойной ночи».

Она бьет меня коротко и резко раз… другой… третий… Комната начинает кружиться перед моими глазами, и наступает темнота.

Прочитав мне лекцию об ошибках и кривых дорожках, миссис Стрикер уходит, а я остаюсь сидеть в Ящике. Так у нас в школе называют класс для домашней работы. Это крошечная комнатушка без окон, только в дверь вставлено стекло, чтобы наблюдать за тобой, когда ты пишешь контрольную или, как я, вляпался в неприятности и ждешь кары.

Через какое-то время пришла секретарша и сказала, что меня ждут в кабинете у миссис Стрикер.

– Кто ждет? – спросил я, но она просто махнула в сторону двери, явно веля мне шагать и не заговаривать зубы.

А в кабинете у Стрикерши я и сам все увидел. Правда, это было уже не важно.

Потому что было уже поздно. Мама уже навела боеголовку и поразила цель.

– Садись, Рейф, – сказала мама. – Нам надо поговорить.

Следующие сорок пять минут в кабинете замдиректора мне было весело, как в Диснейленде, когда там идет проливной дождь, съесть можно только пустую булочку для хот-дога, а аттракционы бьют седока током.

Мама и миссис Стрикер насели на меня с кучей вопросов про думанье, типа «О чем ты думал?» или «И что ты думаешь теперь делать?». Потом они снова отослали меня, чтобы поговорить с глазу на глаз. Потом снова вызвали. Я уже начал чувствовать себя каким-то йо-йо.

– Итак, Рейф, пора нам принять меры, – сказала миссис Стрикер. – У нас в школе драк не терпят. На завтрашний день ты отстранен от школы, и, честно говоря, это еще слишком слабое наказание за такое поведение.

– А что касается оценок, – сказала мама, – то миссис Стрикер считает, и я с ней согласна, что тебе не помешают дополнительные занятия. Мисс Донателло уже предложила позаниматься с тобой по вторникам и четвергам после уроков, и я сказала ей, что ты придешь.

– Кроме того, мы назначим тебе помощника из числа учащихся, – вступила миссис Стрикер. – Кого-нибудь из твоих ровесников. Будете заниматься математикой и естествознанием раз в неделю. У нас в школе отличная программа, и я как раз знаю, к кому нужно обратиться за помощью.

Она посмотрела на часы, наклонилась к коммутатору и нажала клавишу.

– Миссис Харпер, не могли бы вы попросить Джеанну Галлатту явиться ко мне в кабинет?

Вечером мама рассказала Медведю о случившемся, а потом они крупно поцапались. Он орал, что она со мной «миндальничает», а она твердила, что это не его дело. А я просто сидел у себя в комнате и ждал, чтобы это поскорее закончилось. Наконец мама сказала что-то насчет того, что опаздывает на работу, и вышла, хлопнув дверью.

По крайней мере, стало тихо. По крайней мере. Вроде бы.

Когда я спросил Лео, что мне со всем этим делать, он тут же ответил:

– Как – что? Да у тебя больше нет ни одной причины не играть в игру! И ты не хуже меня это понимаешь.

Он был прав. Последние два месяца я все время пытался стать кем-то другим – таким, как все, хорошим даже, – но лучше от этого никому не стало. Мама все равно на меня сердита, Медведь все время наезжает, да еще они с мамой ссорятся из-за меня то и дело. Мало того – Миллер живехонек, Джеанна будет натаскивать меня по математике, да еще меня практически официально причислили к самым буйным ученикам в школе. Да, когда я играл в «операцию ДВП», мне тоже доставалось, но там я хоть удовольствие получал!

Ну и что лучше – огрести и повеселиться или огрести и не повеселиться? Есть варианты?

Я открыл рюкзак и достал с самого дна брошюру с уставом школы. За прошедшие несколько недель я ее ни разу не раскрыл.

– С чего начинать? – спросил я.

– Начинай с любого места, – сказал Лео. – Выбирай любое правило, и вперед.

– Тебе хорошо говорить, – заметил я. – Подкинешь идею, а потом отходишь на задний план. А вся работа достается мне.

– Да? – сказал он. – А как тебе такое: получи двадцать пять тысяч очков за драку с Миллером.

– Какая же это драка, – вздохнул я. Будь это настоящая драка, меня унесли бы на целой куче носилок – по кусочку меня на каждые.

– Из-за этой драки тебе влетело, так что засчитываем, – сказал Лео. – И еще семьдесят пять тысяч за то, что тебя заперли в Ящике. Ничего себе результат! Заработай к концу завтрашнего дня еще двадцать тысяч, и можешь считать, что игра вернулась в прежний режим.

– Только не завтрашнего, а послезавтрашнего, – поправил я. – Завтра я весь день просижу в Ящике.

– Именно завтрашнего, – сказал Лео. – Будет испытание по случаю возвращения.

Как же я сразу не догадался. Лео всегда что-нибудь такое придумывает.

– Но как я заработаю двадцать тысяч очков сидя взаперти? – сказал я, но Лео невозмутимо откинулся на спинку стула и ткнул пальцем в «Устав», который я все еще сжимал в руке.

– А вот придумай.

Спустя некоторое время я вышел в гостиную. Медведь ел кукурузные хлопья прямо из коробки и смотрел какую-то нарезку спортивных соревнований, которые уже показывали на Новый год.

– Мне надо в магазин, – сказал я.

– В морозилке есть рыбные палочки, – ответил он.

– Я не за продуктами, – объяснил я. – Мне нужно в канцтовары, купить пробковую доску. Это в школу, для проекта.

– Какого еще проекта? – спросил он так подозрительно, будто я ему врал (я и в самом деле врал, но он-то об этом не знал).

Я посмотрел на экран телевизора. Там сменяли друг друга результаты турниров и рейтинги.

– Мы сейчас учим статистику, – сказал я. – Вот, по математике задали проект.

Спорю на что угодно, что, если бы Медведь пять минут назад не назначил бы сам себя всемогущим распорядителем моей домашней работы, он просто перевернулся бы на другой бок, перднул и сказал бы, что ему мои проблемы до фонаря. А так он встал и заорал Джорджии, чтобы та одевалась, потому что мы едем в магазин.

– В морозилке есть рыбные палочки! – закричала она в ответ.

Через пятнадцать минут мы припарковались у магазина «Офис-март». Я сказал, что куплю доску и сразу вернусь.

– Я тоже хочу пойти, – заныла Джорджия.

– Нет, сиди здесь, – сказал я. – Медведю страшно хочется посмотреть свою спортивную нарезку, так что чем быстрей я сбегаю, тем быстрей мы вернемся.

– Сиди на месте, Джорджия, – велел Медведь.

Нет, правда, я уже начинал собой гордиться.

Я вбежал в магазин и направился прямиком в уголок с копировальными аппаратами. Не дожидаясь появления кого-нибудь из взрослых, я поднял крышку одного ксерокса, прижал лицо к стеклу и нажал на клавишу.

На первой распечатке нос у меня был совсем расплющен, и я повторил операцию еще раз – и к лучшему, потому что тут явился менеджер и приказал мне не баловаться с ксероксом, хотя я за это, вообще-то, платил.

У меня ушло восемьдесят центов на две цветные копии плюс еще два доллара двадцать девять центов за пробковую доску, которая на самом деле совсем не была мне нужна. За эти деньги я мог бы выкупить у Миллера целых две страницы. Ничего, начну снова продавать «Зум» и наверстаю.

– Чего так долго, – недовольно сказал Медведь, когда я вернулся.

Свои портреты я спрятал за пробковой доской, так, чтоб не было видно, и сел в машину.

– На завтра больше ничего не нужно? – спросил он.

– Завтра увидим, – сказал я, и вот это была чистейшая правда.

Всем известно, что нет ничего на свете скучнее, чем когда тебя исключают из школы, а потом ты в этой же самой школе сидишь запертый в классе для домашних заданий. Один на один с домашней работой – ты, она да пустой класс.

Сидишь. Целый. День.

Я отпраздновал свое тринадцатилетие. Кончилась зима, наступила и промелькнула весна. Рушились цивилизации. Вырастали деревья. Люди рождались и умирали. А я все сидел в пустом классе.

Наконец-то я понял, зачем в школе придумали это наказание. Любой, кто отсидит в пустом классе целый день, СДЕЛАЕТ ЧТО УГОДНО, ЛИШЬ БЫ ТОЛЬКО НЕ УГОДИТЬ В ЭТИ ЧЕТЫРЕ СТЕНЫ ЕЩЕ РАЗ. Я – так точно.

И все-таки свои 20 000 очков я получил.

Честно? Я ни капельки не надеялся, что моя идея с маской сработает. Она и не сработала. Просто я больше ничего не успел придумать, а уж потом мне стало любопытно, и я решил хотя бы попробовать. Мама говорит, что шедевр рождается после долгой череды неудач. Может быть, однажды я придумаю-таки, как правильно реализовать мою идею, и заработаю на этом миллион.

Я только-только закрыл глаза, как дверь комнаты открылась, и миссис Стрикер заорала:

– Рейф Катчадориан, что это у тебя на лице! Сними немедленно!

Я и снял, и протянул ей, но тут произошло нечто неожиданное. Она посмотрела на маску (честно говоря, это была просто бумажка с веревочками), и лицо у нее как-то странно перекосилось. Глаза утонули в морщинах. Щеки затряслись. Поначалу я решил, что ей плохо, но тут она как рассмеется!

Она хохотала недолго, секунды две или три, а потом сумела взять себя в руки. Откашлялась, велела мне продолжать делать уроки и вышла из комнаты, качая головой.

Ты не знаешь миссис Стрикер, так что, наверное, тебе трудно оценить случившееся по достоинству, но я вот что скажу: заставить ее рассмеяться – все равно что заставить осьминога ходить на двух щупальцах. А остальными шестью показывать фокусы. Насколько мне известно, ничего подобного не сумел добиться никто, за всю историю нашей школы.

Так что Лео все равно присудил мне 20 000 баллов.

Вот так я и пережил мой первый день в одиночном заточении один на один с домашними заданиями.

В следующую среду на большой перемене я должен был впервые заниматься математикой с Джеанной. Весь четвертый урок – обществознание, ведет мистер Рурк, – я пытался сделать так, чтобы меня вырвало, или потерять сознание от одной мысли о будущем, но только заработал головокружение.

Прозвенел звонок, и я побрел к шкафчику, хотя учебник у меня был при себе. Потом я поплелся в туалет, хотя мне было не нужно. Потом пошел и съел второй завтрак, хотя был не голоден. А потом медленно-медленно потащился в класс математики.

Накануне я попросил миссис Стрикер, чтобы со мной занимался кто-нибудь другой, но она дала мне понять, что я буду заниматься с Джеанной, и точка. Ах, если бы Джеанна вдруг оказалась серийной убийцей! Или хоть вшей бы у нее нашли…

Я подошел к двери класса математики, но ноги мои как бы сами собой продолжали шагать дальше по коридору, как будто они лучше меня знали, куда идти. Может, я обойду школу и попробую еще раз… наверное. Или… или нет?

– Рейф! – услышал я за спиной и обернулся. В коридор выглянула Джеанна. – Ты что, решил меня продинамить?

По ней было видно, что уж этого она никак не допустит.

– Нет, просто хотел кое-что взять из шкафчика, – говорю я.

– А-а, – сказала она, но прозвучало это как «Ну да, конечно». – Слушай, это же просто дополнительные занятия, ничего особенного. Если ты можешь, то и я могу.

«Если ты можешь, то и я могу» – ну и как мне теперь отвертеться?

– Пф-ф, – сказал я, – подумаешь, занятия!

Мы вошли в класс и сели за одну из парт. Джеанна уже приготовила учебник.

– Вы сейчас на восьмой теме, да? – спросила она.

– Вроде да, – ответил я.

– Ага, деление дробей. Это сложная тема.

Я понимал, что она просто пытается вести себя по-дружески. Сама-то она, наверное, прошла эту восьмую тему, когда ей самой было восемь, а я до сих пор не врубился.

Она достала карандаш и принялась тыкать им в уравнения на странице.

– Вот, смотри, то, что вверху, – это числитель, – говорила она. – А внизу…

Я так понял, что мне раскрывать рот не обязательно.

– Слушай, давай пропустим эту тему, а всем скажем, что занимались. Дам за это пять долларов, – предложил я.

Джеанна подняла бровь. Я не совсем понял, что она имеет в виду, но она смотрела на меня так долго, как будто в гляделки играла.

А потом сказала:

– К твоему сведению, Рейф, я никогда не пыталась заработать на тебе баллы и все такое. Я просто старалась вести себя по-дружески.

Ух ты. Она помнит, что я ей тогда наговорил! А ведь та катастрофа с благотворительным базаром в День благодарения случилась сто лет назад, и мы никогда о ней не вспоминали, так было неловко.

А еще более неловко оказалось об этом говорить.

Кроме всего прочего, я не хотел, чтобы Джеанна считала меня лузером. Я вообще много что решил поменять за эти дни.

– А я ничего такого и не думал, – сказал я, хотя на самом деле думал. – Это все мелочи жизни.

Джеанна не сводила с меня взгляда, так что я открыл рюкзак, достал учебник математики, листок бумаги и ручку.

– Давай, гони, – сказал я. – Как там называются эти, которые сверху?

Она тоже взяла ручку.

– Ты точно хочешь заниматься? – спросила она.

– Конечно, – ответил я. – Если ты можешь, то и я могу.

Не знаю, в чем разница между тем, чтобы сидеть на уроках у Донателло или отсиживать у нее наказание после уроков, но что-то мне кажется, что отсидки свои я заработал собственной тупостью.

Большую часть времени мы делаем обычную классную работу – чертим схемы предложений (зевок) или ищем материалы для моего доклада о добыче меди (зевок… хр-р-р…). Но однажды во вторник я явился в кабинет, а Дракониха как раз выкладывала на стол кучу больших альбомов для рисования, и к ним – карандаши и маркеры.

– Это зачем? – спросил я.

– Я решила, что тебе надо бы отдохнуть, – сказала она. – Сегодня просто порисуем.

С этими словами она взяла альбом, и тут я понял, что она тоже собирается рисовать.

– Что ты удивляешься? – спросила она. – Я люблю рисовать. На чистом листе можно изобразить все, что угодно. Замечательное занятие!

Я не понял, к чему она клонит, но все равно послушался и взял альбом.

Весь следующий час мы сидели и рисовали. Я все ждал, что она начнет меня о чем-нибудь расспрашивать или даст какое-нибудь задание, но она просто рисовала, и все. Когда прозвенел звонок, который предупреждает, что последний автобус скоро отойдет, она просто попросила меня показать, что я нарисовал. Это была самая лучшая моя отсидка, даже почти и не наказание.

– У тебя на редкость богатое воображение, – сказала Донателло, просмотрев мои рисунки. – И ты отлично все нарисовал.

На какое-то мгновение мне захотелось рассказать ей о Лео. Большая часть этого «всего» была от него. Но она, по-моему, и так думала, что у меня каша в голове, и если бы я еще стал рассказывать про то, что мне помогает человек, которого на самом деле нет…

Когда она досмотрела, я хотел вырвать изрисованные страницы, но она остановила меня и сказала забирать весь альбом.

– Используй с толком, ладно? – сказала она. – Ты сегодня молодец, Рейф. Просто замечательно у тебя все вышло.

Я не знал, брать мне альбом или не брать. Это было похоже на тест, а я не знал, какой ответ правильный.

– Но мы же сегодня ничего не делали, – сказал я.

Донателло пожала плечами:

– Это как посмотреть.

Мне надо было бежать. Водитель последнего автобуса никогда никого не ждал, а идти домой пешком мне совсем не хотелось. Так что я решился и взял альбом. Не знаю, правильно это было или нет, но Донателло ничего не сказала.

До второго завтрака я четырежды получал пропуск в туалет и обклеил своими объявлениями почти все мужские туалеты, два женских, заднюю стену библиотеки и шкафчики на втором этаже – и ни разу не попался! Теперь мои рисунки не просто увидела вся школа – разговоров тоже было только о них.

Не то чтобы я хотел кого-то убедить в том, что Миллер в самом деле цыпленок, убийца или еще какая-нибудь гадость. Однако у меня появилось подозрение, что прозвище прилипнет к нему намертво.

Итак, с нападением было покончено. Пора было переходить к защите.

Я задумал месть еще в тот день, когда отсиживал в классе для домашних заданий, но не нужно быть гением, чтобы понять, что Миллер первым делом заподозрит меня. Он меня, наверное, уже искал. Так что я тоже пошел его искать.

Он и его дружки во время второго завтрака почти всегда околачивались в коридоре возле спортзала – там я их и нашел. И пошел к ним, хотя сердце у меня грохотало как паровоз.

Рики Пенья увидел меня первым и пихнул Миллера локтем. Миллер обернулся, и я увидел, что в руке у него зажат один из моих рисунков, а в глазах горит жажда убийства.

Он надвинулся на меня.

– Это не я! – быстро сказал я. Он сгреб меня за рубашку, но я не умолк. – Я только хотел, ну… У меня есть пятнадцать долларов.

Странные у нас все-таки были отношения с этим Миллером. Мы друг друга терпеть не могли, но ему были очень нужны мои деньги, а мне – моя тетрадь. Стрикерше мы ничего не рассказали, даже после наказания. Прямо как мафиози какие-то.

Миллер вперился в меня взглядом, словно пытаясь понять, верить мне или нет. Но рубашку все-таки выпустил.

– Ладно, – сказал он. – На третьем этаже в туалете, через пять минут.

– Пять минут, – согласился я и пошел прочь, хотя сердце по-прежнему билось как пулемет.

Неужели через пять минут я покончу с этой нервотрепкой?

Или через пять минут мне конец?

ТОЛЬКО НЕ ВХОДИ В ТУАЛЕТ!

Ты ведь об этом сейчас думаешь, да? Знаю, знаю – какой идиот даст так загнать себя в угол? Наверное, отчаявшийся.

Я пошел прямиком на третий этаж и стал ждать в коридоре, чтобы убедиться, что Миллер явится в одиночку. Когда он появился, я следом за ним вошел в туалет, мы молча проверили кабинки и только потом повернулись друг к другу. Миллер сделал шаг вперед и вытянул ладонь.

– Деньги, – сказал он.

Я отдал ему деньги. Он сгреб меня и заломил мне руку за спину.

– Думаешь, я идиот? – сказал он, вытащил из кармана мятый рисунок и стал запихивать мне в рот. – Я те ноги повыдергаю!

– Это не я, я же говорил! – ответил я, отворачиваясь. Руке было больно, но кости – пока – были целы.

– Да щас! Ты же у нас рисовальщик. В тетрадочке рисуешь, – засмеялся он.

– Ты что, смотрел мои рисунки? – спросил я. – Они же… ну, ерунда… и совсем не похожи на… – тут я запнулся, потому что говорить «Миллер – цыпленок-убийца» сейчас явно не стоило.

– Ты специально, – сказал Миллер и еще немного закрутил мне руку, а я старался не закричать. – Специально нарисовал по-другому, чтобы меня запутать.

– Ну Миллер! – почти закричал я. – Я у тебя полгода свою тетрадь по листочку покупаю! Думаешь, я совсем идиот – под конец такое выкинуть?

Мне все еще было очень страшно, но с гордостью должен признаться, что это был гениальный ход. Миллер не просто купился и отпустил меня, нет – он отдал мне еще десять страниц, за которые я заплатил. Рука, правда, болела как сумасшедшая, но все равно так хорошо мне никогда еще не было.

– Сколько у тебя еще страниц? – спросил я. Он стал приносить их вразнобой, и я сбился со счета.

– Неси деньги – узнаешь, – ответил он. – И вот еще что: узнаешь, кто это нарисовал, – он швырнул рисунок в мусорное ведро, а потом пнул его и перевернул, – дам тебе десять страниц бесплатно.

– Договорились, – сказал я и ушел, не дожидаясь нового приступа подозрений.

Выйдя из туалета на своих ногах, я решил, что Лео должен мне за эту историю кучу очков. Не знаю, нарушил ли я в тот день какие-нибудь правила или нет, но это было не важно. Зато я нашел альтернативный способ выиграть войну. И поверь – дело того стоило.

В последний день третьей четверти произошло невероятное.

Я успел распродать весь «Зум» из своего шкафчика – не спеша, не рискуя, что меня поймают, – и сказал Миллеру, что готов выкупить еще страницы. Миллер сказал, что осталось всего девять штук.

– Но цена опять выросла, – сказал он. – Двадцать баксов за все.

Мне было наплевать. У меня было двадцать семь, а поскольку Миллер этого не знал, получалось, что я еще и сэкономлю семь долларов. Школьный год близился к финишной прямой, и ужас, который вселял в меня Миллер, утратил остроту. (Ладно, если честно, не до конца утратил, зато, по крайней мере, я скоро выкину из головы всю эту дурацкую историю с тетрадкой.)

Я решил, что пора браться за подготовку финального проекта «операции ДВП». Правила игры гласили, что прежде, чем перейти в финал, я должен нарушить все правила «Устава», но нигде не было сказано, что я не могу подготовиться к финалу заранее.

После школы я поехал в «Офис-март» и нашел большой несмываемый маркер, которого должно было хватить надолго. Я выбрал маркер с плоским кончиком, чтобы можно было проводить и широкие линии, и узкие. Покупка обошлась мне в четыре доллара девяносто девять центов, а остатка как раз хватило на острые чипсы-барбекю, которые я и купил по дороге домой.

Забравшись в гараж, я вытащил из ящика верстака Медведя бумажный скотч, из ящика с макулатурой достал стопку старых газет, а заодно прихватил банку «Зума» к чипсам. Все это я оттащил в свою комнату, после чего подпер ручку двери стулом – на всякий случай.

Вооружившись бумажным скотчем, я закрепил на стене тройной слой газет, чтобы можно было без опаски рисовать с нажимом. Поверх газет я закрепил чистые листы из большого альбома, который подарила мне мисс Донателло. Листы я укладывал аккуратно, край к краю, и у меня получилось большое полотно.

Можно было начинать тренировки.

Лео, как обычно, сидел рядышком и давал мне советы.

– Нет, давай вот так, – или: – Попробуй с этой стороны, – или: – А это сюда, – или: – Вот это лучше вообще убрать.

В пересказе может показаться, что он вертел мной как хотел, но на самом деле мы с ним отлично работаем вместе.

Чем больше я делал набросков маркером, тем лучше у меня получалось. А чем лучше у меня получалось, тем быстрее я рисовал (это тоже важно). Когда начнется реальное дело, мне надо будет действовать очень быстро.

Работа захватила меня с головой. Я думал только об одном: скорей бы наступила финальная фаза «операции ДВП». Теперь я точно знал, что она будет собой представлять.

И тут пришел мой табель за третью четверть.

Такое впечатление, что кто-то вытряхнул из прошлого табеля все двойки и колы, перемешал их и заново расставил по клеточкам. Иными словами, два месяца дополнительных занятий – и я открыл новый способ составить число 21121.

Я знал, что Джеанне очень хочется знать, что у «нас» получилось, так что принес табель на следующее занятие.

– Не принимай близко к сердцу, – сказал я. – Как ты починишь машину, если у нее вообще нет двигателя?

Я постучал по голове, намекая на то, что она у меня пустая, но Джеанна не засмеялась. Она сидела и смотрела на мои оценки.

Я предпринял еще одну попытку.

– Слушай, ну посмотри ты на это с другой стороны. Еще одна четверть – и прощай, шестой класс.

– Ну… хорошо бы, конечно… – сказала она.

– В смысле – хорошо бы? – переспросил я, заподозрив неладное. – Почему «хорошо бы»?

– Ну, ты ведь и сам все понимаешь, да? – сказала она.

– Что понимаю?

– Рейф, у тебя же одни единицы и двойки. Кто тебя переведет в седьмой класс, с такими-то отметками? Тебя заставят ходить на дополнительные занятия. Или в летнюю школу. Или даже… – Джеанна закусила губу, словно не желая продолжать, но все-таки сказала: – Или тебя оставят на второй год в шестом классе.

Голова моя разлетелась на миллиард кусочков.

Я встал и вышел из класса.

Ни за что не расплачусь – по крайней мере, при Джеанне. Пока я в школе – не буду плакать. Вообще – не буду!

И все-таки я пошел прямиком в туалет и на всякий случай заперся в кабинке.

Как же так?

Я весь год думал о том, как бы пережить шестой класс, но забыл о самом худшем, что только могло со мной случиться. Это все равно что выйти на лодке и не заметить подкравшийся сзади авианосец.

ЭТО КАКИМ ЖЕ НУЖНО БЫТЬ ИДИОТОМ?

Я стал всерьез обдумывать план: выйти из школы и никогда больше не возвращаться. Какой смысл доучиваться, если потом все равно идти в шестой класс?

Но не успел я ничего предпринять, как кто-то постучал в дверь туалета:

– Рейф! Ты там?

Это была Джеанна. Не может быть.

Я промолчал, но дверь открылась.

– Я сейчас войду, – сказала она, и буквально через секунду я увидел под дверью кабинки ее кроссовки. – Рейф!

– Уходи, – сказал я.

– Послушай, это же не конец света. Даже до каникул еще далеко. Можно успеть что-то сделать, – сказала она.

– Что? Пересадить мне другие мозги?

– Исправить оценки.

– Тебе легко говорить, – сказал я. – Ты-то дроби на бутерброд мажешь.

Она подошла чуть ближе, и в щели между дверью и стенкой я увидел ее глаз. Если бы можно было смыть самого себя в унитаз – честное слово, я бы смыл.

– Знаешь, что говорит в такие моменты мой папа? – спросила Джеанна.

– Знаю. Он говорит: «Не заходи в мужской туалет».

– Нет. Он говорит: «Держись».

– За что? – тупо переспросил я.

– Ну вот он так всегда мне говорит, если я начинаю слишком сильно себя жалеть. Держись, не сдавайся!

Я встал на ноги и открыл дверь кабинки.

– И ничего я себя не жалею, – сказал я. Правда, прозвучало это как-то жалко, наверное, потому, что за спиной у меня маячил унитаз.

– Ага, – сказала Джеанна. – Слушай, давай договорим в коридоре, а?

И тут в дверь постучали – тук-тук-тук.

За дверью кто-то был. Ситуация стремительно усложнялась.

– Кто там разговаривает? – спросил знакомый голос. Дверь открылась, и мы увидели миссис Стрикер. Она стояла на пороге, а в глазах у нее была жажда убийства.

– Рейф Катчадориан и Джеанна Галлатта! Что вы здесь делаете, скажите на милость?

В общем, отсиживали после уроков мы вдвоем с Джеанной, но, как ни странно, лучше от этого не стало.

Поразмыслив, я понял, что, заработай я хоть сотню отсидок, это не изменило бы того факта, что Джеанну наказали – и наказали из-за меня.

Какой вывод? Я нарушил свое главное правило о том, чтобы никому не причинять вреда, и сам прекрасно понимал, что это значит:

я потерял третью и последнюю жизнь в игре «операция ДВП». Игра окончена. Миссия провалена. Крышка.

Ну вот. Мало того что я завалю шестой класс, мало того что причиняю боль Джеанне, которая ко мне так хорошо относилась, – я еще и провалил свою собственную игру.

Все, истории конец. Ясно? Рейф Катчадориан – лузер из лузеров. Занавес.

Но ты же не дурак, правда? Это явно не последняя страница в книге. Знаешь, как в кино, когда герой падает со скалы, и можно испугаться, что он погиб, но понятно, что фильм еще не кончается и что-то должно произойти.

Вот и у меня произошло. Но эту часть истории пусть расскажет Лео.

На следующее утро я оставил маме записку, в которой говорилось, что мне нужно быть в школе как можно раньше для работы над одним проектом (чистая правда!). Я только не стал уточнять, что «рано» означало четыре часа утра, а «проект» был исключительно противозаконным.

– Ты об этом не пожалеешь, – твердил Лео. С его точки зрения, вся «операция ДВП» и так была посвящена нарушению правил, так что незачем зацикливаться на правилах игры, если они мешают мне совершить то, чего я с нетерпением ждал.

Я же говорил, Лео – гений.

Добравшись до школы, я заехал за спортзал и оставил там велосипед. Там есть одна высокая и широкая стена, мы рядом с ней играем в вышибалы, когда мистеру Лэттимору неохота напрягаться. Раньше я не обращал на нее внимания – стена и стена. Но теперь она стала моим полотном.

Я достал новенький черный маркер с плоским наконечником, старый походный фонарь и несколько последних набросков. Я нарисовал их на бумаге, расчерченной под кирпичную стену, чтобы был виден масштаб.

Лео не терпелось.

– Да не нужны они тебе, – говорил он. – Часики тикают! Хватит думать, пора заняться делом!

И я занялся. Я установил фонарик и подпер его камнем, чтобы осветить всю стену. Потом взял маркер и принялся рисовать.

Поначалу дело шло ни шатко ни валко. Я не знал, с чего начинать и в каком порядке рисовать. Но чем больше я рисовал, тем больше втягивался и в какой-то момент позабыл обо всем на свете и увлекся.

– Вот так, – говорил Лео. – Тут подчерни, ага. Здесь сделай покрупнее. А попробуй так. Нет, вот это надо больше. Еще больше!

Он все время мне подсказывал. Вскоре я уже носился вдоль стены как сумасшедший, подрисовывал тут, подштриховывал там, а чтобы добраться до самых верхних точек, забирался на мусорный бак. Картина выходила такая большая, что мне казалось, будто я в нее упал, хотя она еще не была закончена. Как и советовал Лео, я больше ни о чем не думал. Я делал. Маркер словно стал частью моей руки, черты и формы выходили из-под него, как если бы это был мой палец, и ощущение было непередаваемое.

Я совершенно утратил чувство времени. Вдруг оказалось, что уже рассвет, а я кладу на картину последние мазки. Рука так устала, что готова была отвалиться, зато в голове шумело и звенело. Казалось, что я никогда больше не смогу заснуть.

Собственно говоря, я так увлекся, что не услышал даже приближения полицейского автомобиля.

Машина заехала за угол школы, и по стене заплясали красные и синие отблески. Машина остановилась. Открылись двери. Вышел не один, а целых двое полицейских.

Я замер, потому что не знал, что надо делать – то ли бросить маркер, то ли поднять руки, то ли еще что.

Но полицейские смотрели не на меня. Они стояли и смотрели на расписанную мной стену.

– Ну ты даешь, парень, – сказал наконец один. – Ты что, сам все это нарисовал?

Заметил, да? Сейчас в машине нас только двое, я и Лео.

В начале книги, если помнишь, была картинка, на которой в полицейской машине везут нас с Лео и Джорджию. Я еще сказал тогда, что мы к этому вернемся.

Нет, я ничего не путаю. Да, это еще впереди. Просто мы пока еще до этого не добрались.

Скажем так: все, что случилось со мной тем утром, и рисование, и арест – все это было только началом самого лучшего и одновременно самого худшего дня в моей жизни. Рассказ еще далеко не окончен.

Как говорится, оставайтесь с нами.

Предлагаю короткий тестик, который покажет, насколько внимательно ты читал эту книгу.

Как ты думаешь, что сделал Медведь, когда на рассвете меня привезли домой в полицейской машине?

1. Дал взятку копам, чтобы они сделали вид, что ничего не случилось, и уехали.

2. Повел меня в кафе и угостил вкусным завтраком.

3. Орал как бешеный, гонял меня по всему дому, и я заперся в ванной, а мама сказала, чтобы он успокоился, не то она сама вызовет полицию.

Правильный ответ: скажем так, хорошо, что я умею быстро бегать.

После этого я старался держаться от Медведя подальше. Что, впрочем, было несложно, потому что мама велела мне сидеть в комнате «до дальнейших распоряжений». Вроде школьной отсидки, только без школы. Я, наверное, часов десять просидел на кровати, мечтая оказаться где-нибудь еще.

Или – оказаться кем-нибудь другим. Например, таким мальчиком, который не расстраивает без конца свою маму.

– Подумай о хорошем, – сказал мне Лео. – Ты создал шедевр. Это запомнят навеки!

– Ага, особенно мистер Дуайт и миссис Стрикер запомнят, – ответил я. – Вот как выгонят меня из школы.

Еще вчера я мог только мечтать о том, чтобы меня выгнали. А теперь я понимал: мне так не нравится. Что бы я ни делал, хулиганил или был примерным, как бы ни старался, в итоге конец все равно один. Может быть, миссис Стрикер была права. Может, я и правда готовый кандидат в федеральную тюрьму. На пожизненное.

Ближе к полудню зашла мама – поговорить.

– Я была в школе, – сказала она, – и сказала мистеру Дуайту, что на выходных ты закрасишь свой рисунок. Ну правда, это же безобразие. Нарисовал бы где-нибудь в другом месте. Рисунок-то хороший.

– Меня исключат, да? – спросил я.

Мама вздохнула. Лицо у нее было очень грустное, и все из-за меня. Вечно все из-за меня.

– Не знаю, – сказала она. – Завтра утром в школе совет, мы с тобой приглашены. А до тех пор посидишь в комнате.

Она взялась за ручку двери. Я сказал, что мне очень жаль, но она только ответила:

– Знаю, Рейф, – и вышла.

Больше в тот день я не видел никого, кроме Джорджии. Вернувшись из школы, она принесла мне стаканчик с пудингом, но, по-моему, только для того, чтобы был повод меня расспросить.

Я не стал на нее кричать, просто сказал, чтоб вышла и не лезла. Мне хотелось побыть наедине со своими мыслями.

Остаток дня прошел спокойно. До самой темноты ничего особенного не происходило. Я слышал, как в гостиной включили телевизор, а потом учуял запах жареного лука. Прозвенел дверной звонок – и вот тут все плохое, что со мной сегодня случилось…

…перешло в сущий кошмар.

Я высунул голову в дверь, чтобы было слышно. – Я открою, – сказала мама.

Открылась входная дверь. Тишина.

– Странно, – сказала мама. – Никого нет… ой, а это что такое?

Я услышал, как Медведь с привычным постаныванием поднялся с дивана.

– Что там у тебя? – спросил он через секунду. Они с мамой стояли на крыльце.

– Не знаю, – ответила мама. Голос у нее был задумчивый, как будто мыслями она была далеко. Зашелестела бумага.

– Не знаешь? – воскликнул Медведь. Кажется, он опять завелся. – Нет, ты только посмотри! Говорил я тебе, твой пацан настоящий шпанюк!

– Не смей так о нем говорить, – сказала мама. – И не кричи.

– Еще чего! – заорал Медведь. – Не хочешь ничего с ним делать – ну так я сам сделаю! Сделаю! Пойду и всыплю ему!

– Ну нет, – сказала мама. – Я не позволю.

Хлопнула входная дверь. Было слышно, что на крыльце ссорятся. Я не мог больше разобрать слов, но понятно было, что речь идет обо мне. В ушах застучало.

Я услышал, как Медведь кричит:

– НЕ СМЕЙ МНЕ УКАЗЫВАТЬ!

Мама что-то ему сказала, я не разобрал что.

Он снова закричал:

– ЗАТКНИСЬ, ДЖУЛС! СКАЗАНО ТЕБЕ – ЗАТКНИСЬ!

Я услышал, как мама вскрикнула, и наступила тишина – нехорошая такая тишина. Я бросился вниз по лестнице и чуть не врезался в Джорджию, которая как раз бежала наверх. Лицо у нее было перепуганное, в глазах слезы.

– Рейф, Рейф, помоги маме, скорее!

Когда я понял, что мама упала со ступенек крыльца, то сразу велел Джорджии звонить 911.

– Но…

– БЫСТРО! – гаркнул я, выскочил на улицу и захлопнул дверь.

Рядом с мамой стоял Медведь. Он пытался ее поднять, но она его отталкивала.

– Уйди! – говорила мама.

– Джулс, ну прости, это же случайно! Случайно получилось!

– Знаю, – отвечала мама. – И наплевать. Уйди от меня, Карл!

И только тогда я заметил разбросанные повсюду листки и большой конверт с надписью «Для миссис К.». Листки валялись по всему крыльцу, как будто их кто-то выронил. Я их узнал. Рисунки, подписи – все. Это были копии листов моей тетради по «операции ДВП», копии всех выкупленных у Миллера страниц.

Но сейчас мне было не до них.

Я спрыгнул с крыльца и изо всех сил толкнул Медведя прочь от мамы.

– Уходи! – заорал я.

Рот у него был приоткрыт, глаза пустые, как будто он был где-то не здесь. Я никогда его таким не видел. Он покорно отступил и остался стоять на подъездной дорожке – не уходил, но и ближе не подходил.

– Ничего, ничего, – сказала мама, когда я помогал ей встать. – Он меня просто толкнул. Он не хотел.

Но я остался с нею, пока не приехала полиция – на двух машинах, – и «скорая помощь». В одну машину на заднее сиденье посадили Медведя. Полицейский начал расспрашивать нас с Джорджией, что мы видели, а врачи из «скорой» осматривали мамино запястье. Джорджия плакала не переставая, и я держал ее за руку (не самое обычное дело, уж поверь). Происходящее отдавало безумием. Как будто мир сошел с ума.

– Ничего, – говорила мама, – ничего. Со мной все хорошо.

И все-таки ей пришлось ехать в больницу на рентген. Маму уложили в «скорую», а мы с Джорджией стояли и смотрели. Нас в «скорую» не пустили, но полицейский сказал, что он нас отвезет.

– Там увидимся! – крикнула мама.

– Мы поедем следом, – сказал полицейский.

– Я с тобой, – шепнул Лео, и это тоже было очень странно, ведь обычно при чужих он не говорит. Но я был ему благодарен.

И кстати, на случай, если ты чего-то недопонял:

С мамой все оказалось в порядке. Руку ей замотали эластичным бинтом, а потом вызвали такси, чтобы отвезти нас домой. Рука у нее еще болела, но она все равно села на заднее сиденье и всю дорогу обнимала нас за плечи.

Вернувшись домой, я первым делом заметил, что чья-то рука аккуратно сложила разбросанные листочки в конверт, а конверт оставила на крыльце. Меня это не то чтобы порадовало, но мама ничего об этом не сказала. Просто забрала конверт, унесла его в дом, и больше я его не видел.

На автоответчике была пара сообщений от Медведя: он очень жалел о случившемся, благодарил за то, что мама не стала возбуждать дело, и сообщал, что какое-то время поживет у товарища.

– Позвони мне, Джулс, – просил он. – Номер пять-два-четыре…

Мама не стала даже слушать до конца и нажала кнопку «Стереть». Я чуть не закричал «ура».

– Идите-ка сюда, – сказала мама. – Нам надо поговорить.

Мы сели за кухонный стол. Один стул пустовал – там обычно сидел Медведь.

– Теперь у нас все будет по-другому, – сказала мама. – Медведь с нами больше жить не будет. Надеюсь, мне больше не нужно будет работать в кафе по две смены.

Тут мы и впрямь закричали «ура». Это была самая лучшая новость, какую только можно придумать.

Впрочем, радость моя длилась недолго.

– Что касается тебя, Рейф, – сказала мама, – то ты наворотил столько, что нам разгребать и разгребать.

– Знаю, – сказал я. – Мам, мне так жалко, честное слово.

Кажется, в последнее время я стал часто извиняться. Слишком часто. Мама наклонилась, положила руку мне на плечо, но при виде бинта у нее на запястье мне стало только хуже.

– Мам, это же я виноват во всем, что сегодня было. Я просто… ну…

Я и сам не сразу понял, что плачу. Как-то само собой получилось. Вдруг полились слезы, лицо сморщилось, и я заревел как младенец. А самое странное – мне даже стыдно не было. Даже перед Джорджией, которая так и сидела с разинутым ртом.

– Ты не виноват, – сказала мама. – Ты совершенно точно не виноват.

– Да-а, тебе, наверное, хочется, чтоб у тебя был нормальный сын, – сказал я и вытер нос бумажным полотенцем, которое она мне дала.

– Зато я нормальная! – тут же встряла Джорджия.

– Вообще-то я совсем не так обо всем этом думаю, – сказала мама. – Да, Рейф, ты уже не раз и не два успел сделать неправильный выбор. Но ведь и я тоже выбрала неправильно, разве нет?

Я понял, что она имеет в виду Медведя, но не стал уточнять.

– Так или иначе, думать обо всем этом будем утром, – сказала мама. А потом наклонилась ко мне и шепнула: – К тому же нормальным быть всегда немножко скучно, правда?

– Больше двух – говори вслух! – возмутилась Джорджия.

– Лео тоже так говорит, – шепнул я в ответ, и мама улыбнулась ласково и грустно одновременно.

– А от кого он это взял, а? – сказала она.

– Что взял? – тут же влезла Джорджия. – Кто взял? Вы о чем вообще?

И хотя я вроде как знал, что на самом деле Лео с нами вовсе даже нет, и он не может показать мне с того конца стола два больших пальца, я все равно увидел это совсем как наяву.

На следующее утро мы с мамой явились в школу. На нас глазели все – все школьники до единого. Я решил, что, наверное, они уже видели мою настенную роспись, которая действительно вышла удачно, хоть и жить ей только до выходных. Все перешептывались, тыкали в меня пальцем, один парень даже сфотографировал, но со мной никто не заговаривал.

Почти никто.

У витрины со спортивными наградами стоял Миллер. Когда я вошел, он смерил меня взглядом. Он улыбался обычной глупой улыбкой, точь-в-точь гигантский младенец, который только что наложил в штаны.

– Эй, Катчадориан! – крикнул он. – Получил мою посылку?

Можешь не верить, но я уже почти позабыл про тот конверт. Я всю ночь упрекал себя в случившемся и даже не вспомнил, что все началось со звонка в дверь, а потом мама с Медведем поссорились…

…а Джорджия плакала и никак не могла остановиться…

…а мама в итоге попала в больницу.

Я сделал огромный прыжок и бросился прямо на Миллера, как в тот раз, только не со спины, а в лобовую. И даже не замедлил хода, когда мой кулак въехал ему под дых.

Миллер сложился пополам, но не остался в долгу и врезал мне в нос. Пошла кровь. У меня закружилась голова, но я взял себя в руки и стал мутузить его, пока мы оба не грохнулись на пол и не покатились, молотя друг друга куда попало. Он дал мне в живот. Я засветил ему в глаз…

Налетел мистер Дуайт, закричал, они с мамой растащили нас в стороны. Мы с Миллером тоже орали – не помню, что я кричал, но в любом случае такие слова в книжку не вставишь. Рубашка у меня была изорвана спереди, я шатался, из носу хлестала кровь.

И все-таки я не мог не заметить, что остался жив. Да, у меня по-прежнему проблемы, каких еще не бывало, но я подрался с Миллером и остался жив, и прошел почти весь шестой класс – и тоже выжил, хоть и поистрепался (прямо скажем – неплохо так поистрепался), и, хоть победой это не назовешь, я все же выстоял. Да никто в школе от меня ничего подобного не ожидал! Даже я сам.

Что ж, а теперь пришла пора посмотреть в лицо опасности.

Через минуту копии страниц из моей тетради устилали стол мистера Дуайта. Там было все – правила «операции ДВП», список нарушенных школьных правил, дурацкие картинки, которые рисовали мы с Лео. Теперь всем будет очевидно, что я просто юный уголовник. Я уставился в пол.

– Что ж, кое-что проясняется, – сказала миссис Стрикер, и я буквально увидел, как творческая школа тает в туманной дали.

– На самом деле, – сказала мама, – я имела в виду вовсе не это.

Я поднял глаза.

– Да, – сказала Донателло, – я понимаю, о чем вы. Это готовые наработки для портфолио. Да, Рейф, некоторые рисунки это исключительно ты.

Что-о?

Я не совсем понял, что она имела в виду, но, кажется, что-то хорошее.

– Миссис Катчадориан, – сказал мистер Дуайт, – разумеется, вы вправе записать Рейфа в любую школу по вашему выбору, однако ему следует осознать всю тяжесть уже совершенных проступков.

– Полностью с вами согласна, – сказала мама. – Поверьте, без последствий его действия не останутся.

Я уже еле мог сдерживаться. К чему они гнут?

– Видите ли, я всегда знала, что в душе Рейф художник, – сказала мама. – Он от рождения такой. Я назвала его в честь великого Рафаэля Санти. Все мои дети получили имена в честь моих любимых художников. Сестру Рейфа зовут Джорджия в честь Джорджии О’Киф.

– Как вы славно придумали, – улыбнулась Донателло.

– А еще, – продолжала мама, – у Рейфа был брат-близнец.

Мне хотелось, чтобы она замолчала, но она, конечно, не замолчала.

– Его звали Леонардо.

– В честь Леонардо да Винчи? – спросила Донателло.

– Да. К сожалению, он умер совсем маленьким, – сказала мама. – Когда им с Рейфом было по три года, Лео заболел менингитом, и мы его потеряли.

Донателло положила руку маме на плечо. Мистер Дуайт и миссис Стрикер явно не знали, что сказать.

– Это было очень давно, – сказала мама, глядя уже на меня. – Но душа Лео все равно осталась с нами. Да, Рейф?

Я кивнул. Ведь это так и было.

Кажется, я должен все тебе объяснить.

Ты, наверное, думаешь – ТАК, МИНУТКУ! Этот парень столько времени морочил мне голову и только сейчас удосужился сказать, что Лео – его брат?

Коротко говоря, да. Так и есть. И – нет, я не псих. Нет, правда. Может, мне вообще не стоило ни в чем признаваться, но раз уж ты дочитал до самого конца, то имеешь право знать правду.

Я почти не помню времен, когда Лео был жив. Кажется, волосы у него были светлее моих, и еще он был – скажем честно, – довольно пухлым. На старых фотографиях он толще меня вдвое. Когда он умер, мы были совсем маленькие. Я только помню, что в доме было очень тихо, и к нам приехала погостить бабушка.

А потом я почему-то вдруг стал воображать, что Лео все еще где-то рядом. Так и повелось.

Откровенно говоря, я думаю, что когда-нибудь Лео может от меня уйти. Может, я его перерасту. Или у меня появится самый лучший живой друг – ну, мало ли? Лео, конечно, возражать не станет. Что бы ни случилось, он навсегда останется моим братом.

А пока что как есть, так есть – мне нравится. Может, я, конечно, покажусь тебе малость чокнутым. А может, это часть моей «творческой» натуры (мамино выражение), но ведь это никому не мешает…

То есть не мешало, пока я не ввязался в неприятности и не добился того, что меня почти исключили. Да, да, понимаю, ты хочешь знать, чем дело кончилось. Что ж, переверни страницу и читай.

После того как мама рассказала все мистеру Дуайту и миссис Стрикер, они замолкли и только переглядывались.

– Ну что ж, – сказала мама, подняв буклет школы Эйрбрук, – если я могу как-то этому поспособствовать, я готова.

И она положила буклет на стол мистера Дуайта, словно давая понять, что теперь его черед.

– Во-первых, миссис Катчадориан, позвольте мне выразить глубочайшее сожаление по поводу вашей утраты, – сказал мистер Дуайт.

– Наше глубочайшее сожаление, – добавила миссис Стрикер, причем вид у нее был самый искренний.

– Спасибо, – сказала мама. – А что касается Рейфа…

– Позвольте мне внести еще одно предложение, – вмешалась мисс Донателло.

Все повернулись к ней. До сих пор она была на моей стороне, поэтому мне очень хотелось услышать, что же она скажет.

– Да, Рейф исключен, – сказала Донателло. – В течение этой четверти ему запрещено ходить в школу, однако позвольте ему записаться на все дополнительные занятия в летней школе.

Какой облом!

Летняя школа!

Я так и знал, что они придумают какую-нибудь гадость.

– Я могу сама позаниматься с Рейфом, – сказала мисс Донателло. – И школьными предметами, и подготовкой портфолио, а там как пойдет.

– Что скажешь, Рейф? – спросил мистер Дуайт.

Все вдруг повернулись ко мне и стали ждать моего ответа. Вот он, мой шанс сказать что-нибудь умное.

– Я не хочу ходить в летнюю школу, – сказал я.

– ЧТО-О? – переспросила мама.

Миссис Стрикер улыбнулась краешком рта.

Донателло выглядела так, будто ее только что переехал каток.

– Но пойду, – сказал я, глядя в лицо мистеру Дуайту. – Если вы мне разрешите.

Они с миссис Стрикер снова запереглядывались. Я не знал, удалось ли мне их убедить, но тут мне пришла в голову еще одна вещь.

– А давайте я нарисую настоящую фреску, – сказал я. – Краской, как положено. Для школы, чтобы искупить свою вину.

– Вообще-то, – сказала мисс Донателло, – такой проект стал бы веским аргументом в пользу зачисления в Эйрбрук. – Она посмотрела на Дуайта и Стрикершу: – Если, конечно, вы дадите ему зеленый свет.

Все умолкли. Наконец миссис Стрикер слегка пожала плечами, а мистер Дуайт заговорил:

– Рисунок должен быть пристойным. Прежде чем ты приступишь к росписи стен, я хотел бы увидеть наброски.

– Не проблема, – ответил я.

– И только во время летней школы, не раньше, – сказал Дуайт.

– Но ты опять станешь демонстрировать проблемное поведение… – начала Стрикерша.

– Он не станет, – сказала мама и сжала мне руку. – Правда, Рейф?

– Правда, – сказал я и улыбнулся честно-честно.

На самом деле я совершенно не представлял, как это все будет. Фреска, занятия, «проблемное поведение»… Но если за это мне разрешат перейти из нашей школы в творческую – попробовать точно стоит. Может, меня даже возьмут в седьмой класс.

И к тому же я чувствовал, что должен как минимум попытаться воплотить этот безумный план в жизнь. Это мой долг – перед мамой, Тихим Лео, Драконихой Донателло и – да, даже перед Джеанной Галлаттой.

Ну, вот я и добрался до сегодняшнего дня. Я по-прежнему не хожу в школу. Учебный год еще не закончился. И поверь, жить без школы ничуть не веселей, чем со школой. Уж мама об этом позаботилась.

Но сначала – о хорошем.

Примерно через неделю после случившегося, когда мама была на работе, пришел Медведь и забрал свои вещи. Больше он с нами не живет. Он даже забыл о своей секретной заначке с «Зумом», и я перепрятал банки в другое место. В какое – даже тебе не скажу.

Мама теперь уходит из кафе после обеда, так что по вечерам она дома. Она готовит нам ужин (у нее получается гораздо вкуснее, чем у меня, Джорджии и Медведя вместе взятых).

После того как меня отстранили от занятий, позвонила Джеанна Галлатта, чтобы убедиться, что у меня все хорошо. Я сказал, что все отлично, только я не знаю, вернусь ли осенью в старую школу. Тогда она сказала, что, ну, может, нам как-нибудь сходить летом в кино, я приглашаю, а я сказал, что подумаю. (Ну, может, не совсем так, но ты сам догадайся, где я говорю неправду, – мечтать-то не вредно!)

А теперь о не очень хорошем.

Мама не оставляет меня дома одного, поэтому последние шесть недель я каждый рабочий день хожу с ней в кафе «У Свифти». Свифти разрешил нам поставить в кладовке складной стол. Я сажусь на бочонок с солеными огурцами и делаю задания из учебника (это глупо, меня же отстранили от занятий, но попробуйте сказать это моей маме).

Еще я где-то час в день мою посуду, подметаю полы и навожу порядок в кафе. Свифти говорит, что это плата «за стол и комнату», и каждый день кормит меня бесплатным ланчем (до восьми долларов стоимостью), что само по себе уже неплохо.

Сначала я чуть со скуки не подох. И учеба, и уборка все равно оставляли кучу свободного времени. Я сидел, пялился в стену и ждал, когда же наконец можно будет пойти в летнюю школу (муа-ха-ха!). Никогда в жизни мне не было так скучно.

А потом у меня появилась идея. Отличная идея, ничуть не хуже той, после которой я создал «операцию ДВП». Только на этот раз я придумал не игру, а, скорее, проект, специально чтобы убить время.

Знаешь, какой?

Ты его только что дочитал.