Один из героев японской писательницы Хаяси Фумико, талантливый и нищий художник Аоки Сигэру, в тоске думает: «В мои картины еще не верят по-настоящему... Все воображают, будто яблоко —-это нечто красное и круглое... Им непонятны картины без словесных комментариев...» Как это ни звучит парадоксально, но до сих пор приходится напоминать некоторым, что живопись не нуждается в литературном тексте или подтексте. Еще распространеннее мнение, что литературе необходимы басенная мораль, неустанные разъяснения автора, прерывающего героев своими комментариями, концовка повествования с осуждением одних и апофеозом других. Проза Хаяси Фумико сильна тем, что автор не доказывает, а показывает, предоставляя читателю, дочитав книгу до конца, над многим задуматься.
Значит ли это, что Хаяси Фумико бесстрастна, что нет у нее горячего сердца, совести, идеалов? Разумеется, нет. Даже по шести рассказам, включенным в настоящую книгу, мы видим, что ее мучали страдания бедных, обиженных судьбой людей, что она ненавидела японскую военщину, власть денег, несправедливость. Мы видим это не потому, что писательница произносила благородные речи, а потому, что с большим даром перевоплощения, с пониманием и знанием своих героев она нас ввела в неизвестный нам мир, очень далекий и вместе с тем понятный, глубоко человеческий.
Я говорю о Хаяси Фумико в прошедшем времени: она умерла в 1951 году в возрасте сорока восьми лет. Об ее жизни я знаю мало. Она выросла в семье бродячего торговца галантереей, рано начала трудовую жизнь, работала на заводе, была и прислугой, и официанткой, и продавщицей в магазине — жизнь она узнала не по чужим романам. Может быть, тяжелая юность помогла ей стать писательницей правдивой и человечной: она не только многое увидела, она многое пережила, у нее были ключи к чужим сердцам.
Ее первая книга «Дневник скитаний» была автобиографичной, эта книга принесла ей известность. Она писала романы, повести, рассказы. Мы очень мало знаем литературу Японии, и это обидно не только потому, что японцы — наши соседи, а литература помогает узнать народ лучше, чем серьезные социологические труды и несерьезные туристические заметки, но и потому, что японская литература заслуживает внимания своими художественными достоинствами. В середине прошлого века японские гравюры помогли западноевропейской живописи найти новое зрение; в середине XX века японское кино было открытием для кинорежиссеров различных стран. Пора «открыть» литературу современной Японии, рассказы Хаяси Фумико показывают, что мы будем вознаграждены за нашу любознательность.
Приехав в далекую страну, в иную часть света, путешественник может увлечься только тем, что ему неизвестно, даже непонятно, — своеобразием обычаев, загадочностью быта. Он видит странный обряд похорон, но не замечает, что мать, которая хоронит ребенка, плачет так же, как плачет любая мать, потерявшая свое дитя. Он видит, что на человеке удивительная одежда, и удивление перед костюмом мешает ему не только понять мысли и чувства человека, по-другому одетого, но даже ими заинтересоваться.
Я побывал в Японии и видел там немало удивительного. В японских домах, например, нет мебели, нет кроватей, люди сидят и спят на циновках — татами. Это, конечно, необычно для европейца, но вряд ли это является самым существенным — куда интереснее, что эти люди чувствуют, о чем они думают, сидя или лежа на татами. В Японии хорошо знают и любят европейскую литературу, и мне не думается, что, когда Анна Каренина садится в кресло или когда Жюльен Сорель лежит на кровати, японские читатели спрашивают себя: а где же татами?.. Их увлекает душевное состояние Анны или Жюльена. Я надеюсь, что читатели рассказов Хаяси Фумико больше заинтересуются переживаниями ее героев, нежели своеобразными деталями быта.
Есть, конечно, некоторые особенности японских нравов, нашедшие отражение в рассказах Хаяси Фумико, которые требуют объяснения, — я говорю не о раздвижных стенах комнат и не о названии различных блюд, а о вещах, куда более серьезных. Героини Хаяси Фумико поражают своей покорностью, подчиненностью, и это соответствует истинному положению вещей. Слов нет, за последние пятнадцать лет положение женщины в Японии изменилось; я видел на заводах, в учреждениях много японок, работавших рядом с мужчинами, видел и студенток; я знаю, что женщины в Японии теперь обладают избирательным правом. Но законы порой опережают нравы. В ряде стран Западной Европы женщины получили право участвовать в выборах, как японки, только после второй мировой войны; однако и до того, обойденные параграфами конституций, они в быту чувствовали себя куда более независимыми, чем теперешние японки. Достаточно сказать, что до сих пор в Японии многих девушек выдают замуж в раннем возрасте без их согласия. Институт гейш существует и поныне; существуют даже школы для гейш — техникумы, где девушек, получивших до того среднее образование, обучают искусству развлекать мужчин. В четырех рассказах из шести Хаяси Фумико показывает судьбу женщин, узнавших на себе грубость и дикость все еще уцелевших феодальных нравов. Сироту Кин, когда ей не было девятнадцати лет, выбрал для забавы случайный знаковый ее приемной матери, девушке пришлось стать гейшей. Тамаэ, когда она кончила гимназию, завербовали на остров Борнео, оккупированный в то время японцами: она думала, что будет работать прислугой, но ей пришлось стать проституткой для военных. Дочь бедного рыбака Макиэ девчонкой попадает в публичный дом, который то ли по наивности, то ли по цинизму называется «Мезон Виоль». Солдатка Тиоко живет со своим свекром, рожает от него ребенка-уродца и в страхе ожидает возвращения мужа.
Я сказал о некоторых особенностях тематики. Мне остается пояснить известную необычность отдельных мест повествования: они могут показаться советскому читателю нарочито грубыми в своем натурализме. Однако и здесь нашло отражение простое, откровенное отношение японцев к различным физиологическим сторонам жизни. Болезнь художника Аоки, профессиональные навыки проститутки Макиэ, поведение солдатки Тиоко описаны откровенно, с подробностями, способными смутить некоторых читателей; менее всего нужно видеть в этом тенденцию писательницы. Следует помнить, что нравы не всюду одинаковы и что от многих японских дам, вполне нравственных, даже светских, я слышал вопросы или рассказы, которые в Европе были бы немыслимы.
Новеллы Хаяси Фумико могут показаться порой чрезмерно поэтичными: мучительному рассказу «Макиэ», показывающему медленную смерть несчастной девушки, предпослан стихотворный эпиграф. Герой рассказа «Ночные обезьяны» пишет стихи. Во всех рассказах имеются лирические пейзажи, они соседствуют с грубым диалогом. Это также связано с бытовыми чертами страны, где банковские клерки сочиняют танки 1 и где на любой спичечной коробке можно увидеть цветущую вишню или Фудзияму— мелкие детали будней и только...
Оставим эти особенности, может быть и способные в первые минуты не столько привлечь, сколько отвлечь внимание читателя, и подумаем о рассказах Хаяси Фумико: сколько в них человеческой правды, силы, глубины! Вот еще одно доказательство, с какой легкостью подлинное искусство переходит границы. Конечно, перевод с японского нелегок, особенно перевод рассказов, в которых показ грубой, почти животной жизни соседствует с тонким психологическим анализом, а условная, традиционная поэтичность Японии сочетается со скрытой, стыдливой поэтичностью самого автора. Читая эти рассказы, я не мог забыть, что передо мною перевод; и все же автор победил его герои остались в моей памяти.
Эти герои сродни многим героям мировой литературы — и героям Чехова, и Мопассана, и Лу Синя, и Хемингуэя, и Прем Чанда, и Моравиа. Разве непонятен нам пьянчужка, которого в жизни глушили военные песни и водка и который, пропев, пропив жизнь, несвязно исповедуется в салоне захолустного парикмахера? Разве не встречали мы в книгах различных писателей девушек, на долю которых выпадают вместо живых слез мертвые алмазы Борнео? Большой итальянский художник Модильяни жил в нищете; после его смерти его холсты начали котироваться на мировой бирже, люди, обладавшие ими, становились миллионерами; и о нем я вспомнил, читая печальную историю японского художника Аоки Сигэру.
Писательница никогда не приукрашивает своих героев, но за беспощадными строками чувствуешь ее сострадание, любовь, гнев. Только, пожалуй, в одном рассказе — «Поздняя хризантема» — автор победил самого себя: в нем нет ни просветления, ни жалости. Два человека, опустошенные страстью к деньгам, встречаются друг с другом; им хочется утешить себя хотя бы иллюзией минутного чувства, но это душевно нищие, у них ничего не осталось; и невольно хочется убежать от них за перегородку к глухонемой служанке — кажется, она человечнее хотя бы потому, что ничего не слышит и ничего не может сказать.
Жестокие рассказы, но жесток не автор, жестока та жизнь, которую он узнал и описал.
Каковы же те «словесные комментарии», та мораль, которые порождают рассказы Хаяси Фумико? Жизнь нужно переделать, привить деревьям-дичкам большие человеческие чувства. А художник Аоки Сигэру, как и писательница Хаяси Фумико, прожил жизнь не зря — живы картины, живы книги, и печально поет бамбуковая свирель о горе и о счастье человека.
В роскошном саду цветущие гроздья глициний раскачивает ветер; лепестками усыпана вся дорожка. Мраморная балюстрада. И там, у перил, — одетая в красное дама в стиле эпохи Хэйан
Упорно сопротивляясь растущему жару, Сигэру прищурился. Если эта женщина хотя бы взглянет сюда, он оживет. Непременно. Все зависит от этого, все!.. Но время течет, ее лицо расплывается, увеличивается, становится как тот огромный лотос, который называется «засыпающим»... Взгляни сюда, богиня судьбы, взгляни же! Или ты хочешь убить меня?..
От животного страха на теле Сигэру выступила испарина, тошнотворная спазма стиснула пересохшее горло. Ветер, совсем лиловый, пронесся между ним и садом — и вот уже ни сада, ни глициний. Только женское лицо с расширенными глазами, но не прежнее, другое, он знает чье: лицо женщины, воспетой Калидасой
Медленно плыли под тусклою газовой лампой два округлых предмета, похожих на воздушные шары. Цвуй, цвуй, цвуй — странными звуками шелестел воздух. И когда Сигэру потихоньку приподнял голову, поверхность одеяла оказалась безбрежной равниной. На одеяле, обнажив копыта, плясал Мефистофель.
Сигэру угодливо рассмеялся. Показною покорностью он хотел кого-то обмануть. И сознание того, что из этой обреченности нельзя было вырваться, обостряло мечту о побеге и оживляло мысли.
Этот фиолетовый цвет глициний, увиденных в пустоте, именно самый цвет их, густой и глубокий, воспринятый живыми человеческими глазами, хотелось взять, схватить. Медленно, на ощупь Сигэру вытащил спичку. Левая ладонь — палитра. И натянув холст на воздух, он попытался очертить силуэт той дамы в красном из эпохи Хэйан. Фон?.. Припомнился и фон: стены храма Нэдзу. Но тут все начало разъединяться, осыпаться — разорванные лепестки мучительных воспоминаний о далеком прошлом. Ах, хоть бы разок еще вернуться в Токио живым, встретиться с Фукуда Танэ. Есть еще воля, бьет еще родник жизни! А если к этому роднику нет силы добраться... Судьба? О судьбе болтают, когда, дело касается других. Он не верит в судьбу. У того, кто еще из этой жизни провидел ландшафт инфернального мира, должна расти и расти сила духа. Что-то огромное входит в душу, и начинает казаться, что в настоящем, высшем, реальном пространстве живет только он, а те, кто работает, те, кто здоров, глупы и мелки, как насекомые.
Как тупы эти спокойные лица — будто Каждому из них дано жить века и века!
— Наглые! Толстокожие! Самодовольные! — Сигэру и ненавидел и презирал их.
А до рассвета, очевидно, еще далеко. Приходится опять закрывать глаза.
И сразу же начинает мелькать перед ним, точно в калейдоскопе, его жизнь на улице Акэбоно. Вот осенним вечером идет он с реки Аракава, там он писал этюды. Надвигается ночь, но как-то не думается об обратном пути. Он поправляет ремень этюдника на правом плече и, помахивая своим рабочим костюмом — старыми шелковыми штанами, долго бродит у подножия дамбы. Острый запах травы... запах ночной воды... И когда он прилег на сухом пригорке, утопая взором в сияющей пыли звезд, и холод и ночная роса — все отступило перед отрывочными блужданиями в мире великих мифов. Ни родных больше не было, ни друзей, а его самого, погруженного в радостное одиночество, куда-то несло и несло.
И мысленно он попробовал написать жженой сиеной человеческий облик. Мужчина ли, женщина — все равно: лишь бы удалось сияние глаз, подобное звездному сиянию той ночи. Что мастерство! К чему это умение изображать гладкое или неровное? Это же азбука, таблица умножения живописи. Нет! Проникнуть в душу ночи, течь вместе с этой рекой, беседовать с ночной водой на языке молчания. С лицом и руками, влажными от росы, Сигэру прижал ухо к травяному покрову. Он слушал ночные шорохи насекомых где-то у корней трав и чувствовал великую радость и большое счастье: и помимо людей, всегда и везде есть у него собратья...
Огонь в печи погас, и все вокруг словно погрузилось в ледяной поток. Сон отлетел опять. Слышался или нет звон отходящей ночи? Только под ухом с явственным шумом текло время. Душно становилось, душно. И, осторожно выпрямляясь, он сбросил с себя грязное одеяло, скрутившееся на плечах жгутом. Потом достал тетрадку, засунутую в нижнее отделение тумбочки между склянками с лекарствами, перелистал ее и, отыскав наконец чистый листок, вырвал его. Винный цвет микстуры — отвара земляных червей — был близок к цвету жженой сиены. Сигэру отлил немного микстуры в ладонь и, обмакивая кончик спички, стал рисовать женское лицо из недавнего сна. Влажные линии были рельефны, и душевные струны тихо отзывались в ответ на проступающий на бумаге рисунок.
«Когда же рассветет по-настоящему?» — недоумевал Сигэру. Можно было подумать, что эта ночь не иссякнет во веки веков. Даже ему одиночество становилось нестерпимым. Странно, воистину странно, что он до сих пор не сошел с ума. Деньги — вот что могло бы его спасти! Будут деньги — будет и Токио. А там бы явилась и бодрость. А теперь даже с платой за больничную койку он был вынужден повременить, прося отсрочки до Нового года. Жить, опираясь на соболезнование окружающих, клянчить у всех сочувствия — как это тягостно, как тоскливо.
Вон крепко спят двое других здесь, в палате. На самой дальней койке — Окамото Сакити. Он поступил вчера, и Сигэру узнал, кто он: учитель начальной школы. У его изголовья лежит томик Уитмена «Листья травы», и время от времени он его безрадостно перелистывает.
Теперь и этот господин Уитмен спит непробудным сном.
Ближе лежит мальчик по имени Кинчян. Он еще не понимает, что значит его болезнь. Только во сне его руки иногда срываются с места, взмахивают, трепещут: это он отгоняет дьявола. Скоро, скоро все трое, один за другим, станут попутчиками на мглистой дороге к черному миру.
Темна дорога в тот мир, — наверно, совсем темна. Впрочем, если этих двоих одеть в красные плащи, их можно сделать как бы вехами, — движущимися вехами.
Так размышлял Сигэру, рисуя спичкой женское лицо. А перед глазами начал всплывать образ ребенка, оставленного в городе Ибараги. И захотелось написать Фукуда поздравительное новогоднее послание. Он посмотрел на судзури — прибор для растирания туши. Тушь в нем высохла, только в самом углублении оставалось затвердевшее черное пятно. Но когда он догадался налить туда немного Микстуры и начал растирать это пятно, в груди внезапно с клокотанием стала подниматься мокрота. Сигэру, атакованный приступом бурного кашля, торопливо поднес плевательницу ко рту. Выскочил один кровавый сгусток. Прием порошка от кашля вместе с микстурой не помог, и черноватая кровь, извергаясь изо рта, забрызгала простыню. Только держа лицо запрокинутым кверху, можно было дышать. Руки дрожали, и Сигэру выпил еще один порошок.
— Что за бог правит миром?.. Вот, любуйся на мое испачканное кровью лицо! Господи, ты властен... Но разве можно согласиться с этим? — Сигэру вытер липкую кровь мягкой бумагой и тихо улегся.
Мысли, всплывавшие в душе, складывались в стихи сами собою. И тихо-тихо попробовав пульс, он почувствовал, что на глазах его вскипают горячие слезы. Как будто его фигуру, трепещущую в неудержимом плаче, утешал, ласково прикасаясь к плечу, еще один я.
Сложив еще и этот стих, он долго лежал в унынии, с открытыми глазами, отдаваясь на волю медленного, вязкого потока мыслей. Только от вкуса крови во рту очень уж было неприятно. Хотелось рассвета, рассвета — холодной новогодней водой с силой прополоскать рот. А то, что недавно представлялось круглым воздушным шаром, оказалось теперь мешочком для льда, висящим над головой. Вода в мешочке пропускала сумеречный свет газовой лампы, странное желание томило при виде ее: хотелось пить и пить эту воду.
Приподнявшись, осторожными движениями, точно крадучись или таясь, он попытался распустить на мешке тесемки. Нет! Сестра завязала их достаточно крепко, узел не поддавался. А лед внутри, оказывается, растаял совсем.
Тогда он остался сидеть в полудремоте, завернувшись в одеяло по самую шею, но цвет выплюнутой крови, запечатлевшийся так мучительно в глазах, не уходил из памяти. Может быть, это уже конец? Может быть, уже в начале этого года прекратится его дыхание? А ведь не прошло и несколько часов, как вместе с Новым годом ему исполнилось только тридцать лет. Так, растравляя себя мрачными думами, Сигэру утрачивал внутренний покой. Увянуть сейчас, вот здесь, так и не увидев, как в новом году будут распускаться цветы... как это было бы тягостно. Почему только он должен подвергнуться такой жестокости, именно он? И он ненавидел судьбу свою, слишком безвольную, и проклинал ее.
В то лето, когда он окончил в Токио художественную школу и на вокзале Риогоку сел в поезд, чтобы мчаться в Фуёси, ему казалось, что перед ним распахивается весь мир; и жажда совершить нечто огромное, величественное обуревала его душу. Однажды художник Такасима Сэнкио разговорился с Сигэру о красоте и величии природы на побережье Босю. Он упомянул, что эта местность воспета в «Манъёсю» 2 и что поверхность океана там, где течет Куросио, — как ярко-синий бархат. Наделенный богатым воображением, Сигэру представил себе плеск морских волн, и ему невыносимо остро, до боли захотелось писать. Писать!.. Он уговорил художников Морита Кою и Сакамото Сигедзиро поехать туда вместе с ним: казалось, только бы добраться до Фуёси, а там ждет его исполнение грандиозных замыслов и тема для огромной романтической картины. Он должен ехать туда, должен, должен!.. И, даже не поставив об этом в известность своих спутников, он пригласил девушку, которую любил — Фукуду Танэ, — присоединиться к ним, и вот они поехали вчетвером.
Первую ночь пути они провели в гостинице Ка-сива. Маленькие белые ночные бабочки без конца влетали в распахнутое окно. Слышался равномерный шум прибоя, и даже татами 3, на котором Сигэру лежал, было пропитано насквозь запахом моря. Счастья этой ночи он не' смог забыть никогда. Чувство неизъяснимого восторга поднимало его над землей, и он начал, припоминая, читать вслух одно стихотворение за другим. Окруженный двумя друзьями и возлюбленной, он испытывал такой душевный подъем, так глубоко погрузился в мир прекрасного, что даже криком, казалось, невозможно было бы выразить всю полноту блаженства той ночи.
Через два-три дня все четверо, по рекомендации гостиницы, сняли комнату у рыбака Кодани Киро-ку, и мерно потекли за днями дни.
В лунные ночи Сигэру и Танэ, сказав друзьям, будто идут любоваться луною, тихо удалялись в храм и там среди ночного безмолвия молились богине Небесно-обильной Красоты4. Сигэру любил эти древние мифы, образ богини возникал в его воображении, и мнилось, что он воочию видит ее в глубине храма. Это были те дни, когда он вслух читал своим друзьям «Сакунталу» 5, а идеи библии и священных книг буддизма представлялись ему глубочайшими из всех идей, доступных людям.
За короткий срок — два месяца с небольшим — были написаны одна за другой три картины: «Дары моря», «Взморье» и «Берег». В первую из этих трех он вложил всю свою душу.
Вот он, истинный день долгожданный! Выжжено зноем скалистое взморье, и чудится стоном мирный прибой.
Такие стихи слагались сами при виде бурлящего океана. И пока писалась картина «Дары моря», восторженная радость пронизывала труд художника и неотступно сопровождала его.
Сюжет картины был несложен: нагие рыбаки на фоне закатного зарева несут несколько громадных рыб. Простота сохранялась и в композиции — ничего лишнего. В центре — группа людей, а за ними синее-синее море и багряные облака. Чувствовалось, как все эти три слоя будто вырываются, выливаются за края холста и звучат могучей песней труда и радости.
Девятая осенняя выставка общества «Белая лошадь» открылась 22 сентября в токийском парке Уэно, в южном зале пятого павильона. Шел тридцать седьмой год царствования Мейдзи 6. Общество было взбудоражено войной с Россией, воздух времени был суров, и в оформлении выставки соблюдались строгость и скромность.
В зале экспонировались «Портрет графа Осуми» кисти Курода Киотэру, «Эпоха Гэнроку»7 — работа Окада Сабуро, «Тучи» — художника Митаку Кокки, «Бабочки» — Фудзисима Такэдзи, «Невидимые шипы» — художника Вада Эйсаку и «Взморье» — Наказавы Хиромицу.
Работа Сигэру «Дары моря» была вставлена в простую сосновую раму. Композиция, создающая иллюзию воды, извергающейся за пределы картины, поражала своей мощью. Безвестный дотоле Аоки Сигэру, которого называли то странным, то сумасшедшим, этой картиной впервые привлек к себе внимание журналистов.
Сигэру жадно впитывал в себя все. Его любимым чтением было «Манъёсю», а темы для картин он искал в «Кодзики» — древнейшем своде йсторйКО-мифологических сказаний. Отдать всецело свое мастерство простому отображению действительности, какою она представлялась глазам, — о, к этому он не питал ни малейшего интереса. Он тосковал по культуре Хэйан, он упорно вчитывался то в Ницше, то в Ибсена; он увлекался композициями Россетти; он вбирал в себя все, что видел, и добавлял нечто неповторимое, свое. Материальный мир материальными причинами и создан; лишь мир воображаемый, мир художественного творчества создан человеком, и только человечество способно его понимать. Сигэру любил некоторые изречения Гартмана, и когда его спрашивал кто-нибудь о том или ином впечатлении, он, высокомерно закинув голову, повторял мысль этого философа:
— Яблоко существует все время, не так ли? Оно всегда было яблоком и ничем иным. И ничего странного в этом не заключено. А вот в том, что человеческий мозг воспринимает его именно как яблоко, — вот в чем странность.
И сказав так, он смеялся отрывисто, будто резал что-то ножом.
Если художники молодого поколения составляли как бы пирамиду, то общественной молвой Аоки Сигэру был провозглашен на осенней выставке ее вершиною. Он нередко говорил, что если бы удалось создать хоть одно произведение, сопоставимое с творениями Леонардо да Винчи, после этого не обидно и умереть. Но это были слова. А думал он другое: его раздражало, что некоторые художники пишут нечто вроде копий с произведений западного искусства, следовательно, считают свой талант ниже гениев Запада. Это вызывало чувство досады, похожее на зуд — тот кожный зуд, который нельзя успокоить, почесываясь сквозь одежду. Гордость не позволяла Сигэру считать свой художественный дар ниже дарования тех, с чьих картин из Европы привозились копии в Японию. Его переполняла неистовая энергия, его звала безбрежная мечта, а порывистая самоуверенность двадцатитрехлетнего возраста утверждала, что ему доступно все, даже чудо, даже хождение по водам. Год окончания художественной школы оказался плодотворнейшим периодом его жизни.
Одно за другим были созданы полотна: «Дары моря», «Портрет мужчины», «Женский портрет», «Эпоха Хэйан», «Прилив на закате». Но «Женский портрет», тот самый, для которого позировала Танэ, дважды провалился на конкурсе. Этой неудачей жестокая сторона жизни бросила ему вызов в первый раз...
Опять эти беспорядочные обрывки снов о прошлом.
Среди пестрых сновидений запомнилось и такое: Сигэру стоит на людном перекрестке и держит речь. «Часто бывает, — говорит он, — что ум человеческий начинает утверждать одновременно разные вещи. И поэтому дух рвется в разные стороны и начинает блуждать. И при взгляде на людей и на вещи невозможно определить, до какой именно грани продолжается реальность. Некоторые различают только внешний человеческий облик, отбрасывая волевое начало; но это ложный образ, праздная тень». Так говорил он перед людьми, и вдруг его пронизал ужас: он услышал, что толпа покачивается и шуршит от ветра, точно пустая ореховая скорлупа. Да ведь это толпа теней! Сонмище пустых оболочек!.. Он вскрикнул — не вскрикнул, а завопил отчаянным воплем — и проснулся весь в поту. Оконная занавеска просвечивала. Наконец-то утро. Наконец-то!
Печка остыла совершенно. Ноги окоченели. Не ноги, а ледышки. Странно: ведь он в носках — правда, с дырками на пальцах, но все-таки в носках... Сигэру ощупью проверил, на ногах ли носки, осторожно приподнялся и, накинув на плечи одеяло, медленно спустил ноги с кровати. Вопреки ожиданию, он чувствовал себя хорошо. Проснулся и Окамото, лежавший у другой стены.
— Доброе утро!
Услышав приветствие, Сигэру спросил ради вежливости:
— Ну, как самочувствие?
И в ту же секунду подумав, что этот, наверное, тоже будет его спутником на тот свет, горько усмехнулся и вышел в коридор. Шел он легко, без особых усилий. Из кухонной трубы во дворе поднимался дым, а над крышей алела заря, и на дивный цвет ее сияния невозможно было не заглядеться. Эта своевольная природа, вечно куда-то текущая, была для Сигэру полна загадок. «Вселенная так безгранична, стоит ли задумываться о такой мелочи, как жизнь или смерть одной души?» И хотя это чувство, рожденное красотой светозарного неба, было не таким бескрылым, безнадежным, как вчерашнее, все же подобие молитвы бесплотным силам излилось из его сердца само собой. «Продлите, продлите жизнь художника Сигэру хоть на два-три года, хоть на год!» — взывал он к новогоднему небу. И в то же время он знал: как ни молись, все равно этот город останется прежним — городом Фукуока в провинции Кюсю, а Токио будет все так же далек, да и префектура Ибараги тоже.
Интересно, что теперь с мальчиком? — начал было думать Сигэру, но тряхнул головой и, отогнав мысли, свернул в уборную. Потом над раковиной умывальника тщательно прополоскал рот и вернулся на свою койку. В палате сиделка мальчика Кин-чяна мыла пол. Очевидно, этой любезностью она хотела отметить праздничный день. И хотя праздника, конечно, не чувствовалось ни в чем, влажный запах вымытого пола действовал освежающе. Кинчян, полусидя на постели — а это теперь случалось с ним редко, — грыз яблоко. Яблоко!.. Увидев его румяный цвет, Сигэру не мог оторвать от него взгляда. Как давно он не видал яблок! Сколько на свете красивых вещей, которыми не дано обладать; остается только завидовать тем, кто ими владеет. Всплыло в памяти, как он ел когда-то сушеного кальмара в полутемной католической церкви в Амакуса. И вдруг ему захотелось почему-то послать весточку Ивано Хомэю о своей тоске, о своей заброшенности. Он вырвал из тетради лист бумаги, поискал карандаш, но карандаша не нашлось...
Приподнялся на постели и Окамото. Его жена вытирала ему лицо и руки мокрым теплым полотенцем. Ее волосы были уложены большим узлом, а лицо густо покрыто пудрой свинцового оттенка; при свете, падавшем сквозь раздвинутую стеклянную дверь, оно блестело, точно сделанное из фаянса. На женщине было хаори 8 и фартук из китайского шелка с цветным узором. Легкие движения женщины доставляли Сигэру наслаждение, и он следил за ними, сощурившись. Захотелось писать. Но где достать краски и кисти?.. Если бы, подумалось ему, здесь был его этюдник, он написал бы, наверное, не меньше четырех вещей. Попросить бы у кого-нибудь хоть акварель... Но просить было не у кого.
Кинчян уже съел свое яблоко и лежа разглядывал картинки в английском журнале.
И тут опять заклокотало в груди. Странно, тело истощено, легких почти нет, откуда же браться этим кровавым сгусткам? И все же они стали прорываться сквозь горло и багровыми пятнами пачкать одежду и тело. Сигэру испытывал отвращение, видя, сколько крови еще таит его организм. Попав в больницу во время путешествия, ничего не зная о завтрашнем дне, он чувствовал, как его несет слепая, темная волна; гордость его сломилась, осталась одна душевная хрупкость. И любимая девушка, и друг, доставивший его в больницу, покинули его — слишком тяжелой, затяжной оказалась его болезнь, слишком много хлопот она доставляла, и теперь не было подле него ни одной родной души. И в нем поднялось жгучее желание махнуть рукой на все и бежать из этого дома пыток. Он громко, по-зверино-му застонал. С болью смотрели на него Окамото и Кинчян, а жена Окамото протянула ему яйца и проговорила на диалекте Кюсю, на котором здесь говорили все, кроме него:
— Еще тепленькие. Кушайте, поправляйтесь!
И она нежно положила руку на его плечо. А он стонал и скрежетал зубами. Оттого что его жизнь медленно сгорала и он это понимал; оттого что он еще не успел эту жизнь ничем насытить; оттого что даже вот в этой убогой действительности судьба продолжала насылать на него новые злые чары... Рассуждения о причинах и следствиях жизненных явлений не убеждали Сигэру. Ему казалось, что столь жалкий билет в лотерее жизни вытянул он один; именно это и раздражало. Пусть умирает, кто хочет; но он-то не хочет!.. Он ощущал свою подвластность беспощадному року, как если бы стоял в очереди перед палачом, и притом стоял первым.
Он опомнился, приподнял лицо и только тут увидел, что над ним склонилась жена Окамото и все еще держит в руках яйца.
— Вы бы успокоились. Скоро будет доктор с обходом, и вам полегчает.
— Да у меня нигде не болит... Просто приятно, когда постонешь немного...
— Да вы еще можете шутить! — засмеялась женщина. — Выпейте яички — это подкрепляет.
Любуясь полупрозрачностыо яиц, Сигэру взял их своими костлявыми руками. Оставляя за собой неуловимый женский запах, жена Окамото вернулась к кровати мужа. А сиделка Кинчяна, накинув полотенце на шею, затапливала печь, то и дело чихая. В трубе начинало гудеть: видимо, огонь разгорался.
«1 января. На рассвете ходил в уборную. Видел лучи зари в облаках. Доктор на обходе был во фраке.
В болезни оскорбляющей, унижающей, я дотащился до Нового года. На праздничном столе одиноко красуется селедочная икра. О это уныние больничной палаты, где ни новогодних напитков, ни новогодних яств! Температура 36,9 — значит, еще есть крохотная надежда. Никто не порадовал заблудившегося путника: ни гостей сегодня, ни писем. Так встретил я свою тридцатую весну».
Это среди ночи Сигэру записал в своем дневнике, получив новый карандаш от Окамото. Ни вестей с родины, ни друга, который бы навестил... «Что же,— усмехнулся он горько, — быть может, так оно спокойнее».
По больничному коридору прошли дети, распевая новогоднюю песню. Сколько воспоминаний связано с этой песней!
Восемь лет назад, когда он искал для себя тем в мифологии — то в мрачных легендах, связанных с лесом Тадэн, то в таинственном круговращении смертей и возрождений, то в сказаниях о Косэнхи-радзака — адском холме, где вершат суд над благими деяниями разных людей, Сигэру познакомился с Фукуда Танэ; она училась в школе рисования. Как раз в тот год в Никко покончил с собой Фудзимаро Мисао... Тогда они вместе с Танэ были на выставке Асаи Тадаси и как раз собирались, если будут деньги, съездить на ее родину в Ибараги и посетить Никко... Глядя на голубоватый дремотный свет газового фонаря, Сигэру вспомнил Фудзимаро Мисао, считавшего, что уйдя из жизни, он тем самым разрешит ее загадку. И Сигэру позавидовал этой мысли покойного. Хотелось приветствовать как победителя этот молодой, но уже испепелившийся дух — дух человека, решившего, что жизнь лишена смысла, и добровольно ушедшего из нее.
Детские голоса, вызывавшие такую душевную боль, удалились.
«3 января. Врач на обходе был в черном халате и сэндайбира 9. Температура 37,5. Кашель не прекращается. Ах, никак не привыкну к новой обстановке! Все витаю в облаках и представляю себе встречу Нового года в Токио. Третье число — окончание новогоднего праздника. В этот день запускают воздушные змеи, играют в ханэ, а еще больше — в карты со стихами 10. Вспоминаются радости студенческих лет... То, что мое тело превратилось в сплошную рану, похоже на дурной сон. Воистину непостижима судьба человеческая. Ах, какая бессмыслица!.. Надо бросить все это. В соседней палате одна покойница».
«23 января. Говорят, лечение в университетской больнице переведено на казенный счет. Если туда попаду, не завещать ли мой труп моргу? Только нужно будет принять меры предосторожности, чтобы его не спутали, чего доброго, с останками каких-нибудь Таробэ или Кумако
Ходил на рентген в Фудзидзава: прежний снимок оказался испорченным из-за того, что я пошевелился».
Сигэру казалось, что этим дневником он отчасти заменяет беседу с друзьями, и это развлекало его. Подвигался понемногу и этюд к портрету жены Окамото. То ли сжалились наконец владыки судеб, только Сигэру начал прибавлять в весе, а восстановление душевного равновесия удивляло немного даже его самого. Вместо бессильного, вялого самочувствия возвращалось прежнее, сочетавшее отвлеченность — способность жить идеями — с жизнедеятельностью. Если, думалось ему, так пойдет и дальше и здоровье к нему вернется, он как-нибудь раздобудет денег и тогда прежде всего — в Токио! Особенно захотелось ему туда после того, как он полистал художественный журнал «Сиракаба», оставленный в палате врачом. Если бы сейчас семьдесят-восемьдесят иен — все бы разрешилось. Может быть, удастся добыть денег на дорогу, возобновив прошлогоднюю выставку? И директор больницы, и лечащий врач были так добры к нему, бедному, бездомному живописцу, что Сигэру считал непозволительным бежать из больницы, ни о чем их не уведомив. И еще ему хотелось хоть как-нибудь отблагодарить тех друзей и родных, которым он причинил столько хлопот.
щечками. Игра в японские стихотворные карты заключается в тем, чтобы подобрать карты со стихотворными строками, составляющими одну строфу.
Если придется уйти из жизни теперь, он останется неправильно понятым друзьями и знакомыми. Это тревожило его больше всего.
Так, в перемежающихся состояниях — то получше, то похуже — протекла середина февраля. Директор больницы не скупился на уверения, что Сигэру поправится, как только станет тепло, но Сигэру понимал, что эти слова вызваны сочувствием, он догадывался, что дни его сочтены.
Умер Кинчян. Окамото перевели в университетскую больницу. Вот уже несколько дней на соседней койке лежит наборщик Носака; сиделки у него тоже нет. Минувшей ночью у него горлом хлынула кровь, и Сигэру заботливо за ним ухаживал. Он давал ему полосканье и убирал испачканное белье с тем чувством, с каким утешают друг друга товарищи по тюремной камере.
Поборов колебания, Сигэру в эту ночь написал письмо Умэда, другу школьных лет: ему он и раньше часто доставлял хлопоты.
«Хайкэй!
Установилась, кажется, довольно теплая погода, и я надеюсь, что твоя семья благополучно здравствует.
В конце прошлого года, когда ты меня навестил, мое состояние было хорошее. Но с Нового года я снова сдал. Расчет на переезд в Токио и прочие планы — все давно похоронено. Моему пропахшему лекарствами телу остается одно — лежать. Но и при постельном режиме ни малейших признаков улучшения не наблюдается.
Температура все время держится, аппетита нет, худею день ото дня. Надежда гаснет. Еще хорошо, что за последнюю неделю не было резких ухудшений. Но выгляжу еще сносно... Может быть, выкарабкаюсь.
Мрачные же мысли я высказываю не без оснований. Из разговоров с врачом мне стало ясно, что организм мой почти разрушен и жить осталось немного. Досадно, конечно, оказаться в плену у такого недуга.
При хорошем уходе я еще вытянул бы, думается, лет шесть-семь. Но поразительно то, что несчастный человек обречен быть несчастным во всех отношениях. И если над ним, едва достигшим половины нормальной человеческой жизни, довлеет проклятие судьбы, тут уж ничего не поделаешь.
Никто меня не навещает, и денег нет даже на яйца. Так и влачу жалкие дни в холодной палате.
Впрочем, ждать уже» недолго. Скоро зацветут персики — это при моем заболевании самое лучшее время года. И тогда... Слушай! Я хочу заставить мое ослабевшее тело войти в столицу. Там я постарался бы придать значение последним дням моей жизни. Тужить бесполезно. Одна пара белья истрепалась совсем, другая донашивается, а на покупку нового денег нет. В общем, союз бедности и болезни. Слушай! Не мог бы ты достать сто иен? Все равно как. Может быть, раздобудешь заказ на картину? Хотя бы там же, в твоей школе».
Дописав до этого места, Сигэру почувствовал, что силы его иссякли. Он расправил плечи и глубоко вздохнул. Жгуче болела спина.
— Сударь!
— Что?
— Печка у нас есть, а вот топить нечем. — Это говорит Носака.
— А вам холодно?
— Холодно. Я, знаете, сперва вспотел, а теперь ничего не могу поделать с ознобом, весь дрожу.
Да, после смерти Кинчяна уже некому было платить за уголь. Сигэру сбросил с плеч одеяло и накинул его поверх одеяла наборщика. Но ему и самому было холодно. Хорошо бы поесть чего-нибудь горячего, например моти 11, или проглотить единым духом пяток яиц. Даже все белье холодное и к тому же насквозь пропитано потом.
Как утопающий в море, увидев землю, ободряет себя иллюзией, что еще несколько взмахов рук и он достигнет берега, так и Сигэру мечтал дожить непременно до цветения персиков. Дожить и выздороветь к этой поре, выздороветь и добраться до Токио. Конечно, это была несбыточная мечта. Но кратковременные улучшения радовали именно этой иллюзорной надеждой. Только вот деньги... Деньги здесь можно заработать лишь картинами. Казалось, просьба к старому товарищу прислать сто иен выводит из тупика. Но когда Сигэру перечитал свое письмо к Умэда, надежда на исполнение его желания представилась ему фантастической.
Тут ему вспомнились иллюстрации, которые он сделал когда-то к сборнику стихов Ивано Хомэя «Морской прилив на закате». Не написать ли ему о своем тяжелом положении?.. Впрочем, все его токийские друзья, очевидно, понимают его неправильно, иначе не объяснишь, почему все бросили его. Ему опять захотелось молить, требовательно молить кого-то о жизни, и душа его горела огнем.
Вспомнилось и другое: в гостинице Сироямато в городе Сага он как-то оставил на хранение картину «Горячий источник». Да, но если послать туда письмо, от этого картина еще не превратится в деньги.
А как быть с одеждой? Попав в больницу прошлым летом в легком платье, он так и оставался в нем до сих пор, и оно превратилось в пропахшие потом лохмотья.
— Аоки-сан! Знаете, хоть я не рассчитываю выбраться отсюда живым, но меня возмущает эта несправедливость, неравенство. Здоровые и врут и совершают дурные поступки — и все им сходит с рук. Я же за двадцать четыре года не сделал, кажется, ничего плохого, а почему-то заболел. Просто зло берет! — проговорил бессильным голосом Носака.
Казалось, ни один из них не надеялся выйти отсюда живым, но у Сигэру, наперекор всему, теплилась вера, что он сможет выжить с помощью одной силы духа.
— Если бы располагать деньгами, то и болезнь протекала бы легче. Может, еще и вытянем. Только, действительно, очень уж донимает холод... Вина бы хорошего в такую ночь!.. Ты, вероятно, не бывал в Токио?
Носака молчал.
— Там другая жизнь, не то что на этом Кюсю, хотя все и чванятся друг перед другом. Слишком резко там выступает неравенство.
Опять заныла спинами Сигэру забился под тонкое ватное одеяло.
Это происходило двадцать второго числа. Заметно потеплело; весенний день был на редкость погожим, и казалось, что где-то в полях должны непременно петь жаворонки. Когда-то на берегу Аракава Сигэру слышал песню птички могуте; ему чудилось, что она доносится к нему и сейчас, и желание выйти на улицу сделалось невыносимым. Не одолжить ли одежду у этого наборщика, подумал он, и не прогуляться ли чуть-чуть по городу?
От этой мысли сердце у него заколотилось, и он сказал Носака:
— Обход сегодня уже был, и я думаю выглянуть на улицу. Ты не мог бы одолжить мне свой костюм?
— На улицу?! А выдержите?
— Попытаюсь! Надо же проветриться немного, на мир поглядеть. Возможно, и набросок какой-нибудь сделаю. Ведь я с прошлого года не видел улицы. Да и письмо, кстати, нужно отправить.
Сигэру облачился в одежду Носака; тот поручил ему купить фунт жженого сахара и суси. И ободренный художник крадучись выскользнул из больничного здания.
Сперва он бесцельно брел по Хигасинака-дзима. Он чувствовал себя бодро, но, миновав два или три квартала, ощутил усталость. Взгляд его упал на вывеску. Баня! Ему пришла в голову мысль,- что если посидеть в горячей ванне, это поможет.
Он завернул в заведение, взял полотенце й купил на один сэн 12 мыла. Внутри каменного здания царила полутьма и поднимались густые клубы пара. Это мрачное помещение с единственным окном в . потолке показалось Сигэру местом более спокойным, чем улица, залитая светом яркого дня. Наверное, директор больницы, запретивший ему купаться, жестоко разбранит его за самовольство, но ведь часто противоположные действия приносят одинаковые плоды. Во всяком случае, смыв с тела многомесячную грязь, будет веселее жить. Почему-то вдруг вспомнилось, что «Женский портрет», написанный когда-то на фоне скалистого берега, дважды потерпел провал, и досада охватила снова. Где она теперь, эта женщина?.. И при воспоминании о ней он понял, что его весна давно миновала, хотя события четырехлетней давности вставали в памяти с такой яркостью, будто они происходили вчера.
Он снова ощутил тошноту. Боясь, как бы не хлынула горлом кровь, он выбрался из соленой ванны, вышел в раздевалку и растянулся там, не одеваясь. Над головой его маячил огромный веер, величиной с целый татами; с него свисал тонкий шнурок. Он смотрел на этот грязный веер, и ему чудились на нем во всевозможных позах мифологические образы. Украшавшие веер тусклые, выцветшие символы: сосна — эмблема долголетия, бамбук — эмблема твердости, слива — эмблема красоты — все засияло яркими расцветками, переходя одно в другое. Он почувствовал себя немного лучше и, одевшись, вышел из бани, но на улице его охватил такой озноб, что теперь было уже не до мифологии. Он завернул в трактир и заказал сакэ. Эх, будь у него деньги, он сегодня бы поехал в Модзи, а там только пересечь пролив — и дальше без пересадки в Токио. В Токио, в Токио! Там аромат свежих красок, там можно сразу начать замечательную картину.
Тепло от сакэ разлилось по всему телу. Недаром говорят, что сакэ — дар неба!.. Сигэру уже приглядывался к женщине, подавшей ему этот напиток. Лицо, правда, в корейском духе, но фигура отличная. Прическа гладкая, узел волос тугой, зубы выкрашены в черный цвет — значит, замужем; грудь высокая, хорошо развитая, и это придает величественность всей фигуре. Вот только глаза и нос не нравились Сигэру, но темноватый цвет кожи было бы приятно писать. Если эту женщину раздеть, она, вероятно, окажется еще красивее; и мысленно Сигэру сбрасывал с нее одежды одну за другой.
Он опьянел от этой маленькой стопки. Потому ли, что давно уже не пил спиртного, только обычное его состояние — эта мокротноунылая хандра — исчезло; стало легко и свободно. К счастью, ниоткуда не дуло и воздух был теплый. Все еще с банным полотенцем в руке (он забыл его вернуть), Сигэру распахнул дверь из темной прихожей на улицу. В доме напротив торговали жареными моти с соленой начинкой. Он купил две штуки и побрел бесцельно по тротуару. Увидев черный почтовый ящик, он опустил письмо к Умэда.
Еще несколько часов бродил он по улицам. Побывал в балагане, где развлекался зрелищем женской борьбы и любовался, как балаганщик запускает волчок. Сигэру казалось, что перед ним проходит его юность. Под конец он совсем ослабел. Про сахар и суси он забыл совершенно.
В больницу он возвращался, едва волоча ноги. Опьянение еще не прошло, но при мысли, что кроме этой больницы ему деваться совершенно некуда, его опять охватила тоска. Не надевая туфель, босиком прошел он по коридору, держа обувь в руке, и раздвинул шаткую дверь своей палаты. Его встретили сверкающие глаза и позеленевшее лицо Носа-ка — такое зеленое, как бывает лишь у хокайбо 13. Сигэру стало стыдно, что он забыл о поручении товарища, а на его деньги выпил две стопки сакэ. Вытащив из кармана сверток с моти, он положил его у изголовья Носака, добрался, пошатываясь, до кровати, лег, не раздеваясь, и долго не мог выговорить ни слова от кашля и головокружения.
Палата вертелась и качалась, как корабль в бурю. Терзаемый кашлем, он протянул было руку к плевательнице, но рука начала неметь, а тело вспыхнуло огнем. Мучительно хотелось пить. Так, отдавшись головокружению и раскинув в стороны горячие руки, он, точно распятый, лежал перед богом Смерти. С мрачной ясностью он наблюдал, что творилось с его телом.
«Лежу, точно карп на кухонном столе. Можете взять меня, когда хотите, о владыки Смерти. Без боязни я покорюсь вам. Ни сожаления, ни тоски о жизни у меня больше нет...»
Тихо повеяло откуда-то ароматом цветущих слив. Он не знал, откуда шло благоухание, только ему казалось, что он находится уже где-то на краю человеческой жизни.
В девять вечера, после проверки температуры, когда Сигэру переоделся в свой ветхий летний костюм и потащился в уборную, опять началось головокружение. Он едва добрел до кровати. Носака ел свои моти так, что, глядя на него, становилось скучно.
Прошло двадцать-тридцать минут. Боль в спине обострилась, словно там поворачивали кинжал. Новый приступ кашля заставил Сигэру схватить плевательницу. Что это с ним происходит? При каждом приступе начинает идти кров! Вид кровяных сгустков был так нестерпим, что Сигэру застонал в голос. Директор больницы в эти дни не показывался; явился дежурный врач и сделал укол морфия, сестра положила ему на сердце лед.
Такое состояние длилось два-три дня. Организм слабел, но голова оставалась ясной, хоть ему и мерещилось временами, будто она увеличивается до размеров тыквы. Может быть, она переполнена воспоминаниями о прошлой его жизни?
Все лекарства, назначавшиеся врачами, он принимал безотказно.
Как-то он получил пять иен от своей сестры. Отца они потеряли давно, и сестра жила бедно. И вот теперь, когда ей так тяжело, она прислала ему, очевидно, свое последнее. А ведь он никогда не доставлял ей ничего кроме хлопот! От такой доброты он беззвучно заплакал. Это ему надлежало заботиться о доме, ведь старшим сыном был он, а он отдался своему искусству и бросил родных. Как он виноват перед ними! И ничего уже не исправишь.
Несколько дней на сердце ему клали лед, аппетита не было, спокойный сон не приходил. Кашель все усиливался, и самое лежание превратилось в пытку, точно он находился на пыточном станке. Только задремлет — кто-то приходит и стучит в двери его сна. И тут начинается — кашель и кровь, кровь и кашель...
Та женщина из трактира, с черными зубами и хорошей фигурой, навестила его однажды в сновидении. Она сказала, что принесла ему сакэ в плевательнице. Вместо ног у нее был рыбий хвост, а лицо ее, с пристальным взглядом темно-зеленых глаз, было лицом Танэ — рассерженной, заупрямившейся Танэ. Она смотрела и не двигалась. За нею на золотом фоне блистала радуга. «Давай помиримся, — сказал Сигэру, протягивая руку. — Как ребенок, здоров?» — Лицо женщины задрожало от смеха. «Но ведь это обыкновенно, — продолжал Сигэру. — Как только люди расстаются, они уже ничего друг о друге не знают. Можно только догадываться о том, что стало с другим. И я ведь не мог дать никаких обещаний. Что можно поделать, если тебя непрерывно посещают несчастья? Я уже начинаю уставать от этого одиночества. Посторонние даже и не пытались отнестись ко мне с доверием. Только завидовали. И льстили. Утверждают даже, что я был высокомерен и доставлял всем беспокойство и хлопоты. Если суждено еще немного прожить, нужно чем-то одарить людей, но чем?.. Впрочем, все равно чем, лишь бы они приняли... Не хочу умирать... Если заниматься только живописью, на свете сколько угодно прекрасных мест... В мои картины еще не верят по-настоящему... Все воображают, будто яблоко—это нечто красное и круглое... Им непонятны картины без словесных комментариев... Их глаза...»
Сигэру вздрогнул и проснулся. Ему почудилось, будто он лежит здесь уже лет десять. Хотелось, чтобы кто-нибудь его приласкал, нежной рукой погладил бы его по голове. Как-то от Фукуда пришло письмо — там беспокоились о будущем его ребенка. Но что он мог сделать?.. «Иди свободной дорогой, малыш без отца...»
С середины марта состояние Сигэру стало ухудшаться с каждым днем, десятого числа он во время приступа кашля потерял много крови. Силы сопротивления его покинули, и камнем в мозгу лежала мысль: «Будь что будет».
Через несколько дней, проснувшись однажды, Сигэру увидел подле себя брата Есио, и когда Сигэру спросил: «Зачем ты приехал?» — Есио ответил: «Ухаживать за тобой».
Сигэру молча заплакал.
В большой пустынной палате он лежал один. Синело раннее утро. Его лицо, повернутое в сторону пасмурного окна, обросло щетиной, широко раскрытые глаза лихорадочно блестели. Сигэру думал о том, что брат приехал, вероятно, по настоянию врачей. Значит, ему осталось жить уже немного. И стало жаль Есио, оставившего службу ради этой поездки.
Персики уже отцвели, а этот дурацкий холод все еще давал о себе знать... На соседних кроватях уже никого нет: дня четыре назад умер Носака. Сигэру пришлось наблюдать агонию этого человека, а потом остаться в палате одному. Кто знает, как это жутко.
Двигаться без посторонней помощи он уже не мог и попросил брата постричь его. Стрижка, правда, вышла неуклюжая, но Сигэру было приятно, точно ему проветрили голову. До тех пор каменнотяжелая, она вдруг стала почти невесомой.
— Ах, давно не было такого приятного самочувствия. Вот странно: волосы всегда полны эдо-ровья — растут себе, растут, того гляди до неба дорастут. И откуда они берут питание? — засмеялся Сигэру.
На тумбочке у кровати выстроились шеренгами пузырьки с микстурами и коробочки с порошками, и Сигэру напоминал брату о времени приема каждого из них с педантической пунктуальностью. Если же случалось, что Есио нечаянно рассыпал порошок, глаза Сигэру гневно сверкали и он кричал:
— Ты что же, погубить меня хочешь?
Расстаться с надеждой он не хотел до последней минуты. Он готов был прибегнуть к любому способу, лишь бы укрыться от бога Смерти. Он даже запрещал брату выбрасывать бумажки от порошков и почерневшим языком слизывал приставшие к ним лекарственные пылинки. Плача крупными слезами, он говорил:
— В этом заключено спасение! Я не хочу умирать! А ты рассыпал чуть не половину этого сокровища. Неужто тебе совсем не жаль меня? Собери все и подай мне.
И он шевелил руками, пытаясь подобрать с подушки едва видимые пылинки.
Рано утром двадцать четвертого приехала Таё, сестра Сигэру.
Хотя март уже был на исходе, ночи стояли холодные, и сестра, купив угля, затопила печь. И она и брат приехали к умирающему на последние гроши. Сигэру вглядывался в лицо сестры, и ему чудилось, что перед ним его мать. Да, видимо, он один из всей семьи оказался таким беспутным и себялюбивым!
Состояние Сигэру все ухудшалось, но поток образов продолжал кишеть в его мозгу. Разноцветные водовороты крутились перед глазами, и совершенные композиции возникали из них. И снова, и снова мечтал он о том, что если доведется ему вернуться в Токио, он напишет еще одну большую картину на тему из эпохи Хэйан. Ему хотелось еще раз, как в «Весне», со всей душевной силой и полнотой изобразить группу женщин.
Чтобы не шуметь в палате, Есио и Таё на рассвете ходили дробить лед для Сигэру в коридор, а когда лед кончился, наполнили мешочек холодными опилками. Грудь у Сигэру совсем утратила чувствительность, а перед глазами — что было особенно мучительно — все время мельтешило нечто схожее со взмахами черных крыл.
С какого-то мгновения он сознает себя идущим по темному лесу. Отовсюду несутся беспорядочные крики неисчислимого стада диких обезьян, а среди облаков, застывших в неподвижности, вращаются две луны. Вращаются две луны и, время от времени сталкиваясь, излучают вспышки синего света. Потрясенный, ничего не понимающий, Сигэру стоит, забыв о том, куда он шел. Обезьяны становятся дерзкими: они приближаются вплотную, скалят зубы, высовывают языки и, блестя глазами, молниеносно перепрыгивают через него. Он не двигается с места; зато весь лес приходит в движение и начинает вращаться.
И вот в глубоком, бесцветно-темном ущелье загудел, подобно великому землетрясению, хор из лесной главы Упанишад14: «Куда же я иду? И откуда я в этом мраке?..» Бесчисленные обезьяны с криками бегают вокруг и корчат гримасы...
Сигэру очнулся на рассвете. Он чувствовал себя утомленным до предела, но о таинственном сне почему-то не вспоминал.
Брату он приказал купить тридцать яиц.
— Тридцать? Зачем тебе столько? Хватит и двадцати...
— Все выпью, купи тридцать.
— Обязательно столько?
— Тебе же говорят тридцать!—закричал Сигэру во весь голос, и на лбу его вздулась голубая жилка.
В этот день он проснулся спокойно, этого не случалось давно, ничто не наводило на мысль, что он вступил уже в царство Смерти. И Есио почувствовал досаду— что за капризы! Однако он все же принес ему тридцать яиц.
Пять штук он разбил тут же и дал их выпить больному, когда же к губам Сигэру была поднесена чашка со следующими пятью яйцами, он попросил подождать и закрыл глаза. Раза два-три он покачал головой, выражение лица его было кроткое, дыхание спокойное. Очевидно, мучения прекратились. Не понимая, что это значит, Таё внимательно следила за братом, правая рука которого вдруг медленно вытянулась в воздухе и, слабо шевелясь, как бы начала что-то рисовать. Но вот рука упала. Тело, изнемогшее в борьбе, лежало теперь неподвижно. В восемь часов утра 25 марта 1911 года Аоки Сигэру перешел в иной мир.
Почти сорок лет миновало с того дня. Бесчисленные изменения произошли за эти годы в судьбах людей, которые с любовью берегли картины Сигэру среди войн, пожаров и бомбардировок. Но вот какая судьба постигла одно из его самых значительных полотен — «Женский портрет». Возможно, кто-нибудь из читателей слышал о господине Сугимура Косаку, предпринимателе из Кансая. Еще в молодости составивший состояние на торговле шелком, г-н Сугимура был искренним почитателем искусств. Некоторые художники смогли совершить поездку в Европу только с его помощью. Коллекция г-на Сугимура включала и несколько картин Аоки Сигэру, а «Женский портрет» был одной из его любимейших картин.
В последнюю войну дом его сгорел. После нескольких промахов и деловых неудач Сугимура дошел до разорения. Пытаясь распродать после войны свою коллекцию, он совершал одну оплошность за другой и умер на грани нищеты. Его вдова Кэйко и единственная дочь Сумако снимали комнату у знакомых в Кобэ. Сумако все же удалось окончить гимназию. Госпожа Кэйко, когда-то изучавшая искусство икэбана 15, освежила его в памяти и занялась преподаванием икэбана в дансинге, находившемся поблизости. У нее появилось несколько учениц, и это позволяло семье кое-как сводить концы с концами. А Сумако, окончив гимназию, поступила на службу в универмаг в Мицуномия16. И хотя из домашнего быта давно исчезли даже следы былой роскоши, г-жа Кэйко не растравляла себя грустью о прошлом. Как память о муже она бережно хранила лишь его гипсовую маску да единственную уцелевшую из его коллекции картину — «Женский портрет» Аоки Сигэру. Г-н Сугимура, распродавая всю живопись, всю графику, все свои антикварные вещи, расстаться с этой картиной все-таки не смог. Однако, г-жа Кэйко подумывала о том, не придется ли на это пойти в недалеком будущем, чтобы на деньги, вырученные от продажи «Портрета», сделать приданое для Сумако.
Изредка г-жа Кэйко доставала портрет, чтобы проветрить его и полюбоваться им. Лицо женщины нравилось ей силой выражения и своей необыкновенной жизненной правдой. Ясные глаза, густые треугольные брови, крепкая, толстоватая шея и волевое очертание нижней части лица создавали впечатление величавости. Очевидно, это была женщина властная, с незаурядным характером.
Однажды, ранним осенним утром зашел к ним молодой токийский торговец картинами и попросил показать ему «Женский портрет». Г-жа Кэйко просьбу исполнила, но расстаться с картиной не пожелала. Впрочем, торговец и не настаивал, хотя самый факт, что такой шедевр хранится в жалком бараке, он воспринимал как нелепость.
От этого торговца г-жа Кэйко услышала и про судьбу Аоки Сигэру. Только теперь начала она понимать любовь покойного мужа к этой картине.
— Если когда-нибудь я решусь продать эту вещь, то сделаю это через вас, — сказала г-жа Кэйко.
Она завернула картину в кусок парчи и положила ее в павлониевую коробку. Ей казалось, что «Женский портрет» излучает нечто такое, что всегда напоминает о судьбе художника.
Как-то летним вечером Сумако слушала радио. Вдруг она подняла голову и, внимательно прислушиваясь, сказала:
— Слышишь, мама, бамбуковую свирель? Это он... тот самый... сын Аоки Сигэру...
— Что? Чей сын?
— Да Аоки Сигэру. Это Фукуда Рандо. Он виртуоз на бамбуковой свирели...
— А! — сообразила г-жа Кэйко, поднимаясь и поворачивая усилитель.
Звуки бамбуковой свирели были прозрачны и чисты. «Сколько же ему может быть лет? — подумала она. В утонченных звучаниях этого инструмента слышались мотивы, напоминающие европейскую музыку.
— Это, мама, «Весеннее море».
И правда, в комнату словно донеслись звуки медленно набегающих на берег волн. Казалось, бамбук взывает к «Женскому портрету», и г-жа Кэйко, охваченная печалью, думала о том, что играющий и не подозревает, вероятно, о существовании портрета его матери во втором этаже бедного барака в далеком Кобэ.
«Да, в этих звуках как бы чувствуется дарование Аоки Сигэру, — думалось ей. — Все эти явления разорваны, не связаны, каждый человек живет в одном каком-нибудь отрезке времени, но в сущности это единое, общее русло жизни».
— Сумако! Очевидно, художественная одаренность — ив живописи и в музыке, все равно, — передается по наследству...
Г-жа Кэйко слушала, всею душой впитывая звуки. Они углубляли ее печаль, делали ее поэтичнее и значительнее. И ей представлялось, что она слушает элегию жизни.
У темной воды едва мерцают огоньки свечей. Последние блики вечерней зари растаяли в потускневшем небе. Кажется, что и лохматые водоросли ирон, весь день носившиеся по воде, успокоились и теперь где-то опустились на дно реки, ушли на ночлег... Тишина такая, что еле слышный скрип руля маленькой яванской лодки-танпагана с неприятной отчетливостью разносится в воздухе. Тихий плеск воды проникает в душу, будя в ней нестерпимую тоску по людям и скорбь. Только изредка по листве деревьев, которые здесь называют «вздыхающими», пробегает шелест.
Тамаз голая лежит под белым сетчатым пологом — он предохраняет ее от москитов. Положив ноги на борт узкого голландского ялика, она лежит лицом вниз, похожая на распластанную лягушку. Массажистка яванка массирует ей спину, крепкими ладонями мягко кружит по телу, густо смазанному кокосовым маслом. Уткнув лицо в большое полотенце, Тамаз думает о брошенном ребенке. Боже, в какую даль она забралась! Наверно, никогда уже не попасть ей на родину.
Жарко, душно, а тут еще это назойливое кваканье лягушек. Мысли Тамаэ не ясны, она не может сосредоточиться, и воспоминания, выплывающие одно за другим, туманны, не хотят облечься в плоть зримых образов... Шел дождь или не шел, когда они покидали Хиросиму? Нет, кажется, дождя не было. А когда пароход вошел в устье широкой реки Барито, как будто спускались уже сумерки... Лениво текут мысли.
...И судно легко скользило по мутной, красноватой воде вдоль насыпи, густо заросшей магробом...
В этих краях нет времен года, тут нет сезонов, и воспоминания Тамаэ подобны странному течению здешнего времени — они текут беспорядочно, из яви в дрему, крутясь изо дня в день на одном месте, как волчок. ,
Четыре месяца уже прошло, как она попала сюда, на юг Борнео, в Банджермасин. И все эти четыре месяца почти беспрерывно идет дождь. С неба падают струи воды, толстые, как канаты, и жестокая жара тотчас превращает их в туман, окрашивающий все вокруг в молочно-белый цвет. Большинство женщин, приехавших сюда на работу, уже повидало на своем веку всякого. Но она, Тамаэ, не из таких, она оказалась здесь случайно, ее завлекли обманом. Ее мать работала дамским парикмахером, старший брат попал в армию в начале войны с Китаем и погиб при высадке на Усун. Другой брат сумел избежать мобилизации: он поступил на военное предприятие и уехал в Мито.
Тогда Тамаэ еще училась в гимназии. Правда, они совсем не учились, вместо занятий они всей гимназией должны были работать на заводе. Такая жизнь пришлась Тамаэ не по душе. И вот, когда до конца ученья оставался всего год, она бросила гимназию и, не сказав ни слова матери, устроилась официанткой в столовую при вокзале Уэно. Тут она и познакомилась с Мацудани — он работал, кажется, поваром, —- и они стали встречаться в номерах, невдалеке от вокзала. Кончилось тем, что Тамаэ забеременела. Она была тогда еще молода и неопытна; целых пять месяцев она не догадывалась о своем положении. И лишь когда Мацудани обратил внимание на ее фигуру, она забеспокоилась и почувствовала, что в организме у нее что-то изменилось.
И все же тогда она не очень волновалась — ей было всего семнадцать лет.
Только потом, когда Тамаэ ушла из дому и стала жить с Мацудани в гостинице, она вдруг поняла, что жизнь ее складывается не так, как ей бы хотелось, и на нее напала тоска.
В восемнадцатую весну своей жизни в маленьком родильном доме на Мацубате Тамаэ родила девочку. Она еще лежала в больнице, когда Мацудани, даже не посоветовавшись с ней, отдал ребенка в чужую семью, в маленький городок Одзи. Тогда, по молодости лет, Тамаэ еще не чувствовала материнской привязанности к дочке, и все-таки ей было жаль ребенка, попавшего в чужие руки. Но она ничего не могла поделать, ведь с родными она не жила, и у нее не было даже продовольственных карточек. А Мацудани, хоть редко, но приносил ей добытые где-то продукты.
С тех пор как родился ребенок, ей стало еще тоскливее. Скучно целыми днями валяться в одиночестве и ждать, когда явится с работы Мацудани. И однажды она решилась: вышла на улицу и отправилась к посреднику по найму прислуги, жившему как раз неподалеку. Там она познакомилась с женщиной, которая назвалась хозяйкой гостиницы в Атами. Эта особа так ловко расхвалила Тамаэ жизнь на юге, которую-де и сравнить нельзя с убогим существованием на родине, что Тамаэ тут же решила уехать. Женщина дала ей денег на сборы — две с половиной тысячи иен. Тысячу иен Тамаэ отослала матери, другую тысячу оставила в номере гостиницы для Мацудани. И вот, ни с кем не посоветовавшись, вместе с пятью женщинами, завербованными, как и она, Тамаэ выехала в Хиросиму.
У каждой из этих женщин была своя горькая судьба, и каждая хотела рассказать другим историю своей жизни. И в течение трех недель плавания от Хиросимы до Борнео Тамаэ поневоле по нескольку раз выслушивала печальные рассказы своих спутниц. Она была среди них самой молодой, а самой старшей еще не исполнилось и тридцати. Всего их было восемь человек: хозяйка Фукуи, шесть завербованных женщин и прибывший за ними с Борнео мужчина в черных очках, по имени Саката.
Чем дальше на юг, тем жарче становилось на море, женщины томились от однообразной жизни и духоты корабельного трюма. Судно считалось санитарным, посторонних на нем возить не полагалось, поэтому Тамаз с другими женщинами должна была целыми днями прятаться в трюме. По той же причине их участь разделяло несколько солдат. Перед тем как выйти на палубу, пассажиры по очереди облачались в измятый, чем-то испачканный больничный халат. По ночам на корабле загорались красные бортовые огни — опознавательные знаки санитарного судна. С утра до позднего вечера Тамаз валялась в трюме на грязном одеяле и все время читала журналы. Когда читать становилось невмоготу, она вытаскивала из вещевого мешка какую-нибудь еду и принималась лениво жевать, а когда и это занятие надоедало — закрывала глаза и отдавалась воспоминаниям о покинутом ребенке и о Мацудани...
Сейчас он, наверное, еще разыскивает ее. Глаза Тамаз под сомкнутыми ресницами наполняются слезами. Ей уже хочется немедленно вернуться, чтобы снова хоть раз посмотреть на родной Токио...
Два года, по условиям контракта, предстояло Тамаз работать на Борнео, и она гадала: как встретит ее Мацудани, когда пройдут эти два года и она снова вернется к нему. Бедный Мацудани, он все беспокоился, что его мобилизуют и пошлют на фронт, он говорил, что непременно дезертирует, но когда однажды Тамаз спросила, как же он тогда проживет без продовольственных карточек, Мацудани горько улыбнулся и махнул рукой: «Да, нам негде укрыться под этим небом»...
Четыре месяца, проведенные на острове, тянулись долго, дни текли однообразно, не будорожа сознания, и жизнь на родине уже казалась Тамаз каким-то давно виденным сном. Первые дни после приезда на Борнео она испытывала нестерпимые угрызения совести. На деле все оказалось не так, как ей сулили в Токио: здесь, оказывается, нуждались не в ее крепких руках, а в ее молодом теле. Ее поселили в доме, где в каждой комнате пол был покрыт дешевой циновкой и стоял грубо окрашенный столик. Для старших офицеров, приезжающих на Борнео, было оборудовано что-то вроде японской гостиной с ее обязательной принадлежностью — широкой нишей токонома. В ней на стене висела картина с изображением Фудзиямы, а рядом стояла скульптура, напоминающая химеру. Скудная обстановка японских комнат здесь, в тропиках, выглядела особенно убого.
Когда массажистка яванка закончила процедуру, Тамаэ прошла в яванскую купальню «Мандэ» и несколько раз облилась теплой водой. В этом доме, где, казалось, нет ни утра, ни ночи, беспрерывно толпились офицеры, солдаты и вольнонаемные армейские служащие.
Уже несколько раз за Тамаэ приходил слуга. Черт знает что, при такой работе двух лет не выдержишь! Она нехотя села перед зеркалом — надо же хоть накраситься. В последнее время у Тамаэ работы действительно прибавилось; виновата в этом была Сумико, ее соседка по комнате, которая вот уже неделю как сказалась больной, заперлась в комнате и к гостям не выходила. Вот и сейчас она давно уже сидит на темной веранде и, задумавшись, отгоняет комаров яванским веером кинпасс, сделанным из листьев кокосовой пальмы. Но как только Тамаэ уселась перед зеркалом, Сумико вошла в комнату и сказала:
— Не хочешь ли освежиться, покататься на тан-багане?
Приток Барито у устья реки превращает город Банджермасин в подобие треугольного острова, а река Мартапура течет по его центру. В любое время по реке снуют лодки, их беспрестанное мелькание напоминает поток такси на улицах довоенного Токио, и желающий прокатиться всегда может выбрать лодку по вкусу.
— Может быть легче станет, если побудем на речном ветерке.
— Ну и снова попадет. Не самовольничайте, скажут, вы на фронте.
— Да не обращай ты внимания на эту болтовню. Сами-то они делают все, что вздумается.
У Сумико длинная яванская юбка-саронг, а грудь стягивает белая крахмальная блузка. Ее губы что-то очень припухли, и цвет у них какой-то нездоровый. А на лице разлита грусть. Но, может быть, это так кажется из-за плохого освещения. Только глаза Сумико блестят, словно от слез, отчетливо выделяясь на бледном лице.
Тамаэ в одной сорочке уселась на джутовую циновку и закурила сигарету. Ее лицо оживилось, что-то волнует ее душу. Она выглядит года на два старше своих лет — как-никак, а условия жизни изменились, да и манера одеваться стала иной. Теперь она подстать всем этим женщинам, которые развлечение мужчин сделали своей профессией. Но вот Тамаэ облачилась в черное накрахмаленное кимоно, приколола к волосам белый, пряно пахнущий цветок бун-га, купленный на базаре служанкой, и глянула в зеркало. Теперь снова она казалась себе очень привлекательной.
— Послушай, ну давай сходим на реку хоть ненадолго. Ведь темно, никто не увидит, — попросила опять Сумико.
— Прямо не знаю, что делать... Ма-чян сейчас должен прийти.
— Да подождет твой Ма-чян. Уж очень тоскливо бродить одной, составь компанию, ненадолго же... Ведь мы и сюда приехали вместе, и погибнуть могли...
— Ну хорошо, хорошо...
Подруги сунули ноги в сандалии и спустились в сад. Небо совсем потемнело, и силуэты пальм, едва выступавшие на его фоне, безжалостно напоминали женщинам о том, как далеко они от родной земли. Уже начался прилив, и дорожка у берега была залита водой; поэтому идти пришлось по травянистому пригорку, едва возвышающемуся над потоком.
— Танбаган! — позвала Сумико лодку.
— Я, — отозвался глухой голос лодочника из-под аспидно-черной тени деревьев на другом берегу. И длинная крытая лодка, скрипя рулем, появилась у их ног. Они прыгнули почти наугад, лодка закачалась, словно плавучая беседка. Над водой стояла тихая прохлада, противоположный берег смутно чернел, утопая в ночной мгле.
Вдруг Сумико сказала:
— Домой хочу. Невмоготу здесь!
Это было сказано как-то внезапно, Тамаэ даже не нашлась, что ответить. О тоске по родине тут говорили часто, но в неожиданном восклицании подруги Тамаэ послышалось отчаяние. Лодка выплыла на середину реки. Лодочник был понятлив: он бросил грести, и танбаган медленно заскользил по течению. В домах, что тянулись по обоим берегам, мелькали огоньки кокосовых светильников, перемежаясь с летучими огоньками светлячков.
Тамаэ лежала на циновке. Легкий ветерок разносил вокруг сладкий аромат бунга, белевшего в ее волосах.
— Спойте песню! — кокетливо-просительно сказала она лодочнику. И он, смущенно улыбнувшись, вдруг запел неожиданно молодым и приятным голосом. Он пел короткие народные песни, и его хорошо поставленный голос звонко отражался от поверхности воды.
— А правда, пусть ничего хорошего не ждет нас на родине, все равно хочется вернуться. Там, может быть, я буду тосковать по Борнео, но хоть бы раз еще побывать дома.
Это сказала Тамаэ, хотя как раз сейчас она не так уж хотела возвратиться домой.
— Нет, я не так... я бы... вплавь рискнула добраться домой. Зачем я сюда приехала? Хозяйка ругается, говорит, что я истеричка. Неправда это. Я даже когда тропической лихорадкой болела, только об одном и думала: не хочу здесь умирать, дома хочу. И уехала бы, если б не эта война.
— Не нужно так, Сумико. Просто ты сейчас потому так настроена, что погиб... ну, этот... твой друг... вот и горюешь.
Тамаэ знала, что у Сумико был возлюбленный из солдат. С месяц назад его отправили в глубь острова, на нефтепромыслы Моронбутак; там он попал в какую-то аварию и погиб...
...Неизвестно, когда смолкла песня лодочника. Опять заскрипел руль. Хорошо бы провести всю ночь на этой прохладной лодке. Заснуть, растянувшись на циновках, и чтобы никто не тревожил до самого утра...
Они вернулись в свою комнату часов в девять. Когда Тамаэ вошла в залу, там, как всегда, толпились захмелевшие гости, распевая песни или шумно, по-пьяному споря. Сумико осталась у себя, к такому обществу она не выходила. После двух рюмок крепкого бренди к Тамаэ вернулось ее обычное веселое настроение. Зачем расстраиваться? Ее тело, казалось, источало сверкающие эфирные волны. Ей нигде не страшно, при любых обстоятельствах она сможет найти свое место. Уплыли куда-то невеселые думы о жизни. «Ну что же, будем считать, что жизнь меня раздавила, надо свыкнуться с этой мыслью, тогда нетрудно сохранять спокойствие при любых обстоятельствах», — подумала Тамаэ. И стыдно ей тоже не было: ведь любой мужчина, стоит ей только пожелать, встанет перед ней на колени. А это все-таки приятно.
Поздней ночью из алмазных копей Мартапура приехал на машине Манабэ. Когда они остались одни, Тамаэ в одной короткой сорочке стала перед вентилятором. Растопырив руки, как ребенок, она что-то пьяно лепетала. Манабэ снял легкий тропический костюм и скользнул под сетчатый полог. А из коридора, как всегда, доносилась ругань: там подвыпившие мужчины спорили из-за женщин.
Вентилятор вращался безостановочно и лениво, и Тамаэ все стояла перед ним, тихо напевая какой-то старинный мотив. С наивным бесстыдством она показывала Манабэ свою белую, молодую наготу.
— Почему ты не идешь ко мне?
— Жарко.
— А ты разве не знаешь, что после обдувания будет еще жарче? Ну иди же.
Тамаэ повернула вентилятор к пологу и послушно подошла к кровати. Она уткнулась головой в грудь Манабэ и по привычке сжала зубами пальцы его правой руки.
Они часто спали вот так, рядом, и все-таки меж ду ними еще ни разу не было близости. Они лежали обнявшись, и Манабэ, подавляя поднимающуюся в нем страсть, лишь крепче обнимал Тамаэ. Но зато утром ему казалось, что они с невыразимо ясным чувством могут смотреть друг другу в глаза.
— По-моему, вы меня не любите. Неужели вы ничего не чувствуете?
— Ну что ты, очень люблю, поэтому и прихожу сюда. По-твоему, я веду себя неестественно, а мне кажется, что сама судьба выбрала такое место для наших встреч. Эх, если бы за нами не следили, если б не было войны, женился бы я на тебе, честное слово. Что же делать, подумай: если кто-нибудь увидит, что нас связывает серьезное чувство, нас тут же разлучат, вышлют в разные стороны.
— Но ведь есть выход. Можно, например, открыто обвенчаться.
— Тамаэ, милая, здесь фронт, я и сам, хоть и вольнонаемный, а все-таки служу в армии. Не будь этого, все было бы просто... а так... ничего и не придумаешь.
— Еще бы, тем более что у моего Манабэ-чян ведь и жена есть и ребенок... И вообще — нехорошо изменять... так ведь?
Манабэ не ответил. Он протянул руку к костюму и вытащил из кармана маленький сверток, похожий на аптечный пакетик.
— Это я сам откопал. Если когда-нибудь вернешься на родину, сделай себе кольцо.
На влажную ладонь Тамаэ лег небольшой камешек, сияющий желтоватым светом. Он блестел, будто смоченный водой. В прямоугольнике светлого окна Манабэ видел пальму, растущую на лужайке; может быть потому, что Манабэ смотрел лежа, пальма казалась ему плоской, как бы нарисованной на стене. Утренний воздух был еще пропитан ночным туманом и казался липким.
Несколько минут Тамаэ крутила в пальцах алмаз, любуясь игрой света на его гладких гранях. Она была слегка разочарована. Алмаз, оказывается, не такая уж необыкновенная вещь.
— Алмазы Борнео — не самые лучшие, но для кольца этот камень будет хорош.
— А сколько денег можно за него получить?
У ворот любого японского завода можно, наверное, увидеть множество таких обыкновенных, как у Тамаэ, лиц: ничем не примечательных, плосковатых. Лишь пухлые губы выделяются на ее лице резче, чем у других, да ласковей светятся глаза. Но всем, кто знал Тамаэ, ее лицо с постоянным выражением доброжелательности казалось уже где-то виденным, неуловимо знакомым. И вот эта самая Тамаэ, оказывается, при любых обстоятельствах сохраняет трезвый взгляд на вещи. Спросить о стоимости подаренного алмаза!..
Манабэ чувствует неприятное отрезвление. Чтобы удивить расчетливую Тамаэ, он говорит, слегка помедлив и как бы прикидывая:
— Пожалуй, пять-шесть тысяч за него дадут.
— Ну что вы, такой камушек— и столько стоит? Удивительно! 1огда, значит, вы подарили мне целое состояние! Да нет, неужели он такой дорогой?
Тамаэ внимательно и с уважением глядит на алмаз. А Манабэ лежа смотрит в окно, и душа его на мгновение словно отрывается от тела. И вдруг Тамаэ обнимает его за шею и несколько раз крепко целует в щеки, влажные от пота...
Вот уже почти два года Манабэ работает в армии на алмазных приисках Борнео. Его направила сюда промышленная фирма, в которой он служил после окончания минералогического факультета. Живет Манабэ в городе Мартапура в маленькой казенной квартире. Он встретился с Тамаэ впервые на банкете, устроенном гражданской администрацией острова, н понравился ей с первого взгляда. И вот однажды Тамаэ пешком пришла к Манабэ. Первое время он подозревал, что Тамаэ влечет к нему любопытство, но потом увидел, что это не так, и сам был увлечен искренним отношением молодой женщины, и все-таки присущее Манабэ чувство чистоплотности не позволяло ему довести обоюдное влечение до естественного конца. Это не допускалось и учением буддийской секты, к которой примыкал Манабэ. Свести чистые отношения с женщиной к наслаждениям одной ночи означало бы, по учению этой секты, познать ничтожное. Нужно только приложить усилие, дать пронестись мимо шквалу нечистой страсти, и тогда гармоничный мир следующего утра приносил Манабэ базграничное спокойствие.
«Коль скоро целеустремленная воля выходит на путь блужданий, она себя унижает, низводит с вершины духа и делается заурядной. В тот миг обладатель воли не ведает, что в душе его буйствуют три отравы и пять прихотей: смертоубийство, алчность, воровство, прелюбодеяние, двуличие, сквернословие, злоязычие и ложь. Демоны эти губят сопротивление воли, и вот ее обладатель уже погружается в бездну, завидуя, ревнуя и возжаждавши...»
Еще в университете Манабэ изучил заветы третьего ученика Мусококуси, старца-монаха секты Дзен, и с тех пор постоянно помнит о них.
«...жестоко порвать с привязанностями, всей силой воли стремиться к познанию светлой истины — в этом высшая участь; быть слабым в совершенствовании, без жара любить науку — в этом средняя участь; но тот, кто сам затемняет сияние личного духа и полагается лишь на мысли и изречения великих апостолов древности, — тот выбрал низшую участь».
Да, конечно, здесь фронт, но щепетильный Манабэ не может, не имеет права оплачивать любовь Тамаэ, как это делают другие, оплачивая любовь ее подруг. Сколько раз он с тревогой спрашивал себя: а правильны ли нынешние, мучительные для него отношения с Тамаэ? И сам отвечал: какая же разница, все самообман, он и так заслоняет сияние своего духа. Да и фронт не шутка, и вдвойне осмотрительно нужно вести себя здесь, где на тебя устремлены бесчисленные глаза соотечественников. И потом — что скрывать, бывший студент Манабэ может рассчитывать на неплохую карьеру, если ему не помешает какой-нибудь необдуманный, глупый поступок.
Но все-таки в тоскливые ночи на чужбине какое утешение слушать этот только ему предназначенный шепот, сладкие нежные слова, слетающие с губ женщины!
В одной квартире с Манабэ живет молодой человек, недавно женившийся. Каждый день он пишет письма жене, это заменяет ему дневник, и Манабэ ловит себя на том, что завидует чистоте его тоски. Пока армия наступает, ей некогда думать о чем-либо другом, кроме своего продвижения. Но вот местность занята, армия остановилась, и ее прославленная дисциплина начинает терять устойчивость, рушится под натиском соблазнов мирной жизни. И чем прочнее этот мир, тем неустойчивей дисциплина в остановившихся полках.
Примерно то же произошло и с Манабэ. В горячке работы, когда он восстанавливал только что захваченные копи, для него не существовало ничего, кроме дела. Он трудился без устали, не жалея ни сил, ни даже жизни. Но когда работа на копях была налажена и труд его дал реальные результаты, Манабэ затосковал. Скука начала угнетать. Он ловил себя на том, что чересчур уж внимательно разглядывает фигуру проходящей мимо служанки родом из племени дайа, очень похожей на японку; или неожиданно замечал, что ищет глазами среди малаек и яванок, промывающих песок на копях, женщин с красивыми фигурами, и краснел от собственных желаний.
Нельзя сказать, чтобы у него было мало работы. Армии для технических надобностей требовалось много алмазов, и это создавало на приисках напряженную обстановку, но Манабэ не переставал размышлять о своем. Чистый блеск алмазов, игра света на их гранях постоянно напоминали ему о нежности женской кожи. Ему не хотелось думать о технической пользе алмазов, о том, в каких механизмах и как они используются. Гораздо приятнее было представлять себе эти сверкающие камни в виде украшений на груди и руках красивых женщин.
Непрерывно трудились десятки тысяч рабочих, и вот из песка, как звезды на куполе неба, постепенно появлялись пылающие камни всевозможных оттенков: желтого, голубого, лилового и розового. И эти ослепительные кристаллы, добываемые с таким трудом, безжалостно поглощались военной промышленностью. И бесследно исчезала, растворялась в кровавой росе фронта романтическая красота алмазного камня, лишь только он расставался с копями. Прелесть его становилась эфемерной, подобно огненному метеору, падающему на землю черным, обгоревшим комком.
Однажды Манабэ послал жене великолепный голубой алмаз. Вскоре он получил от нее письмо, неприятно противоречившее его собственным чувствам и мыслям. «Присланный Вами алмаз, — писала жена, — я через несколько дней пожертвовала в фонд обороны, после чего преисполнилась чувством честно выполненного патриотического долга. Похвалите же меня за то, что я не обманула Ваших ожиданий!»
Самодовольная тупость жены рассердила Манабэ. Тем более что камень был очень хорош и он не рассчитывал найти еще один такой. Но он пожалел и жену, так банально распорядившуюся необычайным кристаллом, будто это было что-то вроде типографской литеры, какую можно употребить с пользой для дела.
Нет, японские женщины не понимают ни истинной красоты драгоценных камней, ни их ценности. Наверно, им страшно увидеть сверкающие алмазы на своих огрубевших от постоянной работы руках. Такие женщины напоминали Манабэ воителя, который на чужой земле устанавливает свою тиранию и презирает завоеванный народ, в ослеплении не видя его достоинств и надменно именуя его стадом.
Эти мысли все чаще стали приходить Манабэ в голову, с тех пор как он начал присматриваться к неразумным действиям военной администрации. И Манабэ после этих размышлений стало почему-то приятно, что Тамаэ так наивно поинтересовалась стоимостью подаренного ей камня...
Прислуга, посланная Тамаэ на базар, принесла жареных цыплят и горчицу, и они позавтракали вдвоем, укрывшись от комаров сетчатым пологом. Сегодня, как и всегда, стояла жара. Совершенно безоблачное, кобальтового Цвета южное небо слепило, тысячами невидимых игл впиваясь в глаза. На знойных улицах Банджермасина пусто. Лишь изредка покажется велосипед или автомашина. Трудно поверить, что совсем рядом по мутной водной глади безостановочно снуют лодки, то узкие, похожие на перевернутые коробки из-под игрушек, то огромные, напоминающие чаши, и яркие, как цветы. А между ними движутся причудливые сплетения страшных мохнатых водорослей, теснимых приливом. Если долго глядеть на этот поток, почти скрывающий воду, начинает казаться, что сам скользишь куда-то по этой ленте или что наблюдаешь движение земли.
В домах, что теснятся по обоим берегам, лавки обращены в сторону реки. Можно остановить лодку и, не сходя на берег, купить все необходимое. Здесь, у воды, расположены рисовые, бакалейные и мануфактурные лавки. Есть и плавучие лавчонки: продавец кофе или папирос тихо гребет в ожидании покупателей, товар у него прямо в лодке. Голые ребятишки плавают среди водорослей, отгребая от себя скользкие длинные стебли. И люди и природа будто забыли о войне. Здесь все резвится и играет. Так резвится щенок, выскочивший из дому на лоно природы. Что может быть более ненужным и беспокойным для народа Борнео, чем эта нелепая война?
— Знаете, Сумико-сан говорит, что готова добираться до дому даже вплавь... А вы как?
— Лучше скажи, как ты? Вероятно, хочется увидеть маму?
— Еще бы, даже во сне ее иногда вижу. Но стоит ли огорчаться, раз так сложилась жизнь... Мне кажется, Сумико-сан скоро сойдет с ума. Что-то неладное с ней творится с тех пор, как умер ее возлюбленный. Тает на глазах... Неужели можно так сильно любить?.. А знаете, по-моему, все это из-за здешнего климата: жарко, а голову остудить негде.
Развязно опершись о грудь Манабэ и наполовину свесившись с кровати, Тамаэ в такой акробатической позе курит сигарету. Вентилятор, всю ночь вяло вращавшийся из-за недостатка энергии, громыхает, как пустая консервная банка.
— Да, твоя подруга выглядит немного утомленной. И вид у нее какой-то печальный.
— Ведь правда? Но, по-моему, это ее не портит. Черты лица обострились, и оно стало красивее. А ей ведь уже двадцать семь лет...
— Уже так много?
— Да. Она рассказывала, что родилась в Кобэ. Была официанткой, потом гейшей... Ну, в общем все испытала.
— А она не выглядит такой...
— Знаете, вчера вечером мы с ней катались на танбагане. Она даже заплакала, когда вспомнила о доме, ей так хочется вернуться...
От этого разговора Манабэ становится грустно. Ему жаль Сумико. Всем здесь невмоготу от жары. Жара, жара... Кто знает, до чего это пекло может довести человека. Манабэ решительно отстраняет Тамаэ и выходит за сетчатый полог. В зеркале он видит мутно-коричневое, маслянистое лицо, на щеках щетину. Как оброс за одну ночь!
Он облачается в липкий от сырости костюм и говорит:
— «Ну, будь здорова, скоро снова приеду».
Он целует Тамаэ в лоб через сетку полога. При этом он чувствует запах дешевых духов.
Лежа в постели, Тамаэ взглядом провожает Манабэ. Вскоре до нее доносится шум мотора, а немного погодя раздается сирена отъезжающей машины. Тогда Тамаэ достает из-под подушки пакетик с алмазом и еще раз, на свету, внимательно осматривает камень. Неожиданно, без всяких ассоциаций, в ее памяти возникает образ покинутого ребенка. Холодным блеском сверкает на ладони чуть желтоватый кристалл. Впервые в жизни она держит в руках настоящий алмаз, и в этом прикосновении к драгоценному камню ей чудится что-то таинственное и странное. Примерила камень, приложив к пальцу. Кажется, для ее пухлых, в ямочках рук с короткими пальцами этот камень не подходит. Говоря по совести, ей больше пошел бы ярко-красный рубин. Но неужели такой маленький камушек так дорого стоит? А ведь, несмотря на огромную цену, он не так уж красив. Вот хозяйка любит драгоценные камни, к ней часто заходит ювелир. Хорошо бы продать ей этот алмаз... Так текут мысли Тамаэ.
— Тамаэ-сан, какой ужас!
В дверях появляется растерянное лицо Масаки.
— Знаешь, Сумико-сан все-таки сделала...
— Что? Что она сделала?
Зажав в кулаке пакетик с алмазом, Тамаэ соскальзывает с кровати.
— Вот что.
Масаки высовывает язык, руки ее повисают как плети.
— Боже, когда? Когда же?
Тамаэ сует ноги в сандалии и в одной рубашке бросается вслед за Масаки в комнату Сумико. Там уже находится военный врач и несколько солдат морской пехоты. Тамаэ не отрываясь смотрит на труп подруги и вдруг чувствует на своих обнаженных плечах, руках, икрах внезапно нахлынувшее кипучее ощущение жизни, резкое, как удар электрического тока.
— Говорят, под утро.
— Она это сделала в купальне.
Взволнованно шумят, окружив хозяйку, заполнившие комнату женщины. Военный врач и солдаты ушли, и служитель яванец переносит в угол комнаты завернутый в простыню труп. После смерти лицо Сумико неожиданно и жалко увяло. Голые ступни кажутся неестественно плоскими и стали как будто больше. Саката пробует скрестить руки покойницы на груди, но окоченевшие члены не поддаются. Над изголовьем мертвой висит ее купальный халат.
«В чем вчера вечером была одета, в том и осталась», — вдруг проносится мысль у Тамаэ. Невозможно вынести это зрелище — мертвая Сумико в белой накрахмаленной блузке, в ситцевом саронге, с чуть прикрытыми глазами и высунутым языком.
В этот день женщинам неожиданно разрешили отдохнуть. Захватив с собой еду, они отправляются на .взморье в машине, которую вместе с шофером малайцем выпросили у гражданской администрации. Если бы шофер не курил папиросы из пальмовых листьев, обдавая всех вонючим дымом, эта прогулка была бы даже приятной. И все-таки на душе у Тамаэ тяжело. Как могла она дойти до такого отупения, что прошлой ночью до самого последнего момента не догадалась о смертельном страдании подруги и бросила ее одну?
Смерть Сумико никого особенно не потрясла. Удивительное дело, только хозяйка, известная своей жадностью к деньгам, всплакнула, слегка касаясь глаз платком.
— А хозяйка плакала... — Это произносит в машине Масаки, словно только что вспомнив.
— Э, это она просто так, от своенравия, — бессердечно отвечает долговязая Сидзуко, получившая за свою удивительную смуглость кличку «Чернушка».
Около полудня они приехали в Такисон, в гостиницу, по-явански «пасангурахан», стоящую на возвышенности у взморья. Увидев широко раскинувшееся, с красновато-коричневым оттенком море, женщины словно оживают и начинают болтать. Но разговоры их невеселы: странный, ржавый цвет морской воды около Такисон наводит на грустные мысли: все привыкли видеть море ярко-синим. Этот ржавый цвет как бы символизирует их горестную судьбу, их незавидное положение,
Тамаэ, очистив яйцо, принимается за еду. Перед ней снова возникает лицо Сумико с застывшим на нем выражением нестерпимой муки. «Неужели, — думает Тамаэ, — я плохой человек?..»
Она с отвращением вспоминает свое недавнее душевное состояние, стремление забыть обо всем, погрузиться в бездумную пустоту.
В ветхом зале с деревянным полом, который, кажется, вот-вот рассыплется у всех на глазах, женщины садятся за обед. Заведующий гостиницей, родом из племени зусун, подает им тепловатый кофе.
— Ну и тишина. Просто не верится, что где-то сейчас может быть война. — Это говорит Масаки, - закуривая и глядя на море. В своем кимоно она похожа на официантку из ресторанчика в Асакуса.
— Сумико-сан очень хотела вернуться на родину. Прошлой ночью мы с ней катались на танбагане, и это была ее последняя прогулка. Но зачем же все-таки ей было умирать!
— Нет, Тамаэ-сан, ты еще ребенок, не понимаешь ничего, да и не знаешь, наверное, почему возлюбленного Сумико выслали в Моронбутак. Как это у них называется, штрафная рота или что-то в этом роде — вот что он получил, и все из-за Сумико. Они даже собирались вдвоем бежать, замаскировавшись под туземцев, а ты понимаешь, что это значит? Случись что-нибудь, этого солдата казнили бы как дезертира. Но и там он все равно умер. Так зачем же ей было жить после этого, да еще на чужбине? Нет, видно, уж судьба. — Так говорит Судзуки притихшей Тамаэ.
Подул тяжелый, порывистый, пахнущий дождем ветер. Далеко внизу, в листве тропических деревьев прячется машина. Сверху видно, как деревенские ребятишки сбегаются со всех сторон поглядеть на нее. Издали фигурки бегущих против ветра детей напоминают креветок.
Ветер точно вырывается из-под земли. Идти — тело шатается из стороны в сторону; можно только тащиться вместе с ветром. Даже не вместе, а внутри него — пыльного, враждебного, безжалостного. И все вокруг становится таким неродным, что пьяному, бредущему по дороге, чудится, будто он прибыл сюда впервые. Он туп, он никогда не умел жить, он только безотчетно искал благополучия, но ему никогда не хватало упорства, он был ленив и даже не умел по-настоящему радоваться.
Неясные предметы то тут, то там выхватывает свет фонарей.
Достоверно только одно: шатаясь из стороны в сторону, пьяный все-таки движется. «Наверное, я впервые здесь», — ворчит он. Время от времени он поднимает лицо к темному небу, но ветер того гляди сорвет шляпу, и он надвигает ее до самых глаз. Что-то смутно и неотступно беспокоит его, но что именно — он вспомнить не в силах. Как будто выпало из памяти что-то бесконечно важное... «О чем ты думаешь? Да ни о чем. Просто иду, потому что пришел сюда... только что». Он пробует идти ровнее, но ноги несут его тело не туда, куда он хочет.
Он спотыкается о камни, попадает в лужи и иногда даже начинает бормотать стихи:
Он воображает, будто идет как полагается. «Конечно, никто не замечает, что я пьян».
Всякий дом представляется теплым: можно подумать, что в этих домах не знают ни малейших неприятностей. Только непонятно, о чем так назойливо бубнит радио. Что за какофония! Бессмысленно-яркий свет парадно озаряет мостовую вокруг большой валяющейся трубы. Нет, идти против такого ветра просто глупо... И пьяный останавливается перед освещенным домом. Двустворчатая дверь ярко сияет зеркальными стеклами перед осоловелыми глазами. Кафе?.. Он тихонько приоткрывает дверь; оттуда бьет в нос острым запахом мыла. Парикмахерская — вот оно что! Два клиента ждут, усевшись по сторонам жаровни. Третьего, сидящего в кресле, бреют, положив чистую белую салфетку ему на грудь... Пьяный толкает дверь изо всех сил и входит.
— Добро пожаловать, — произносит кто-то.
Молодая женщина с сеткой на волосах и завивкой «перманент» приносит круглый маленький табурет и втискивает его подле жаровни. Над жаровней колеблется синеватое пламя. Один из мужчин вставляет в мундштук половину самодельной сигареты и закуривает, очевидно, он продолжает разговор:
— На японцев в плену противно смотреть. Куда бы ни попали, везде цепляются за старые привычки. Как-то приезжаю я — в третий раз уже — в Н., это около Байкала. Смеркается... Гляжу — перед лагерем, на земле — огненные точки. Уличные ларьки, что ли?—думаю. Подхожу — и что же? Наши варят горох, и все порознь, отдельно. А многие смастерили нечто вроде зубочисток и едят, протыкая каждую горошину одну за другой.
Он помолчал.
— А в соседнем лагере содержались пленные немцы. Вот где было шикарно! Они что ни устраивали — все коллективно. Даже общая сушилка была... Выстиранные вещи там развешивали, а гладил их дежурный. Пищу тоже варили дежурные и потом раздавали всем поровну... Здорово у них и с музыкой выходило. Особенно хор! И высокие голоса, и низкие — все сливались в одно, и получалось внушительно. А в праздники построятся — опрятные, один к одному — и за ворота. Случалось, что даже местные девушки влюблялись. И не удивительно!.. А наши! Просто смотреть было жалко. Стирать кто-нибудь начнет — так для просушки развесит белье, точно флаги, вокруг койки — чтобы не украли. Даже когда устраивали вечера самодеятельности — куда им было до немцев! И просто делалось смешно, хоть это было и свое искусство, национальное. И потом: все ходили с бритыми головами, а немцы не пожелали снимать волос, и ботинки надраивали до блеска. Сразу видно — другой склад.
«Чепуха все это. Мы народ бедный,— мысленно начинает возмущаться пьяный. — Что тут плохого, если вокруг койки белье развесили? Подумаешь!» Он сердито уставился на говорившего. И хотелось ему спросить: а чем нехороша японская самодеятельность? Он вот тоже был солдатом, тоже вернулся домой два года назад, в августе, после того как поработал в Минской области на лесозаготовках... И вдруг его охватила тоска, такая тоска, что в памяти стало всплывать только то, что было там хорошего. Человек противоречив. Он уже забыл, как и наяву и во сне мечтал о возвращении в Японию... Ярко встают перед глазами картины русской природы.
— И хотя всем было одинаково несладко, еще занимались доносами друг на друга,— продолжал рассказчик.— Эх, кому не везет — все равно не повезет, где бы ни был... А там, коли заболеешь — конец. Никто не поможет. Иной раз все думаешь: как это ты ухитрился вернуться живым? Аж дрожь пробирает.
Пьяный, сидя на табурете, пошатывается. Он упирается в пол ногами, но твердость их покинула, и он то и дело всем корпусом припадает к плечу соседа, молодого человека в джемпере.
— Опьянели? — спросил кто-то.
— Немного. Будешь пить, обязательно опьянеешь.
— Пьете — значит, хорошо живете, — говорит вернувшийся из Советского Союза. На нем грязный костюм цвета хаки и солдатские ботинки. А лицо у него большое до странности, иссиня-черное, и конец носа безобразно толстый. Острым взглядом всматривается он в мутные глаза пьяного. Всматривается, следит за ним, затаив дыхание; он чувствует себя будто под током — что-то общее излучает судьба обоих.
Точно ветром занесенные, незнакомые друг другу, сидят они здесь, а ведь когда-то они были солдатами, их вместе интернировали—разве это не родство?..
— Когда же ты вернулся?—вдруг говорит пьяный громко.
Большелицый с испугом взглянул на пьяного еще раз. Значит, этот, что уткнул в руки лицо, тоже из плена?
— Я —в сентябре прошлого года. А вы тоже были в плену? —спрашивает он ласково.
— Да... А что японские солдаты бедны — что же тут поделаешь... А все-таки помнишь, как нас провожали на фронт? Марши, марши, знамена... Тогда призывали не только тех, кто обучался в военных школах... Но марши все-таки тоскливы...
И пьяный громко затянул старую песню. Видно было в зеркале, как ухмыляются парикмахер, возившийся с бритвой, и клиент. Но что-то похожее на печаль коснулось каждого. Все осталось в сущности как было, только жизнь дотекла, мало-помалу, до этих пор.
Вынув грязный платок, пьяный высморкался.
— За такие марши наручников не наденут. Вот вы смеетесь, а ведь тогда мы все пели это, как обалделые. И только всего... Как это там, в уставе: «Первое— военный...» Нет, дырявая у меня память. Из-за этого часто и по морде получал. А когда был рядовым, заставляли через пропасть «соловьем» перелетать. Старо все это...
Отец, ты был хра-абр...
Кто помнит эту песню?
Все посмеивались.
— Пьян вдрызг,— с усмешкой сказал парикмахер, натачивая бритву на ремне.
— А чего же в этом плохого? Не прикидывайтесь тихонями... И не воображайте, что я соглашусь бриться тупой бритвой.
Есть такая песня, в-великолепная!.. Японские солдаты жалки, говоришь? Подлости ты говоришь, вот что!
Попробуй, спой. Хэ, как только выглянет правда — сразу кручина грызть начинает. И теперь действительность, и тогда была действительность... Эй, молодой человек, разве я не так говорю?.. Теперь я вот развалился совсем, а ведь были у меня когда-то и жена и дети... Эх, Хансити, Хансити, до чего ты дошел...
Женщина с перманентом улыбалась. Пьяный пошарил по карманам, ища сигарету. Сигарет не оказалось.
— Да, все мы погоревали в те времена. Этого не забудешь, не шуточки... Вся наша жизнь — в клочья... Япония — какая же здесь Япония?.. Продолжать или не продолжать... Ты не смотрел в кино такого парня— Гамлета? Тонкий парень. Говорит: быть или не быть? А с неба ему отец является: привидение. И все науськивает: невзлюби! невзлюби! Даже противно... А мамаша яд получила от второго мужа... по ошибке. Поневоле задумаешься: продолжать или не продолжать... По-моему, когда мы орали «Тэнно хейка банзай» 17, мы именно в этом роде чувствовали что-то... Нет, не хочется умирать. Умрешь — конец... Продолжать! Об-обязательно! Хоть воровством. По ночам иной раз думаешь: пойду-ка грабить. «Несмотря на дождь, несмотря на ветер...» Вот видал я недавно в Скиябаси одного учителя, он голодовку объявил... протеста... Жалко смотреть... Ведь я учителей уважаю. Жалованье ерундовское, да и простудиться легко: лежит, бедняга, у дороги в какой-то конуре на одном одеяле. И вспомнились мне минские леса, и так что-то грустно стало... В Кюсю я тоже был когда-то учителем. Трудная работа. А после возвращения из Советского Союза — безработный. Никто не хочет брать — все идейной заразы боятся. А какие у меня идеи? Так только, если выгодно, помашем немного красным флагом — и все. Ха, ха, ха, я же просто человек, а не красный. Просто тоскливо мне...
Пьяный шатнулся, табуретка из-под него выскользнула, и он повалился на пол. Мужчина, вернувшийся из Советского Союза, бросился его поднимать.
— Какая размазня! Нализался — смотреть противно.
Однако женщина с перманентом принесла на этот раз настоящий стул со спинкой.
— Эй, нет ли сигарет? — спросил пьяный, громко хлопнув грязными руками. Парикмахер вынул из-за уха заложенную туда сигарету и протянул ее женщине с перманентом. Та прикурила сигарету и сунула в руку пьяному, а он со смаком затянулся раза два и снова запел жалким голосом «Тэнно хейка банзай».
— Чем вспоминать такое старье, спел бы лучше «Девушку-канкан»,— поддразнивая пьяного, предложил молодой человек в джемпере.
— Я... Да я же в кандалах, ни ногой ни рукой не шевельнуть, а вы — «Девушку-канкан»... Заказывать этакие вещи тем, кто живет рискованной жизнью!.. Раньше в Китае девушками-канкан называли женщин, которые показывали знаешь что? «Я — девица из канкана Гинза...» Черти!.. Куда ни обернись — всюду черти. Эй, выходи сюда, любой черт, хоть самый главный!
Пьяный припал было к жаровне, и человек в в джемпере схватил его за плечо.
— Хватит, дядя, мы эту песню уже знаем. Ты где живешь?
— Дома... в доме... Вдвоем снимаем с одним дружком.
— Близко?
— Эк его развезло.
И опять все тихонько засмеялись.
— Когда война кончилась, я был, знаете, еще в моточастях, в Суфанга. Это в Маньчжурии. А если зимой всю ночь не заводить двигателя, он замерзнет. И вот там была церковь, прямо над станцией, на холме. Вообще там много холмов. А весной все холмы, да и поля покрываются тюльпанами... Прошу извинения, нельзя ли мне чашечку воды?
Шаркая сандалиями, женщина с перманентом принесла воды.
— Гьфу... Вода воняет мылом. Сестричка, ты ру-ки-то вымыла?
— Конечно, вымыла. Это, наверное, из-за дезинфекции такой запах.
— Дезинфекция? Какие добрые.
Ища недокуренную сигарету, он покачнулся опять и расплескал воду на грудь и колени.
— Докуда же я рассказал-то... а, до того, кажется, как влюбилась в меня любовница командира. Эй, сестричка, еще воды!
Довольные неожиданным развлечением, все продолжали смеяться. И чем больше смеялись вокруг, тем больше хотелось пьяному доставить всем удовольствие. Сидевший перед зеркалом клиент, покончив с бритьем, пошел к умывальнику.
— Помойтесь там как следует, не торопитесь, а то выйдет упущение против гигиены,— сострил пьяный. И все захохотали снова.
В стену, выкрашенную голубой масляной краской, были вделаны три зеркала. Перед ними выстроились рядами склянки, флаконы с желтыми и красными жидкостями. Под высоким кипятильником шумело пламя газа. На стене у входа висел огромный календарь, а на полке напротив стояли радиоприемник и рекламная игрушка — кошечка, лапкой зазывавшая посетителей.
Несколько раз пьяный подносил ко рту пустую чашку.
— Нет, для трезвого мир неинтересен. Вот скажите, почему становится так приятно на душе, если выпьешь? Единственное из человеческих изобретений действительно великое. Вершина! Так или не так, товарищи? Я вот думаю — так, а вы?
И, высоко подняв чашку, он снова поднес ее ко рту.
— Разумеется выпьешь — и на душе Сразу легче станет. Хорошо, когда можно выпить.
— Хорошо, очень хорошо. В таком случае, когда пострижетесь, выпьем?
— Ишь какой добрый!
— А это потому, что денег у меня — хоть коня корми... Впрочем... по правде... столько нет, но чтобы угостить товарища — найдется. Просто удивительно, скажу я, как это мы вернулись живыми?
— Что там: дождь, что ли? — громко спросил клиент, возвращаясь в кресло перед зеркалом. Женщина с перманентом приоткрыла окно и выглянула.
— Да, дождь.
Звук капель, бьющих по крыше, напоминал стук града.
— «Несмотря на дождь, несмотря на ветер...»— тотчас же затянул пьяный.— А чего пугаться? Вот я, несмотря ни на что, прошу меня постричь. А там и дождь перестанет. Да как еще перестанет!
Каждый раз, как слышу звуки горна...
Мало-помалу, как-то само собой пьяный становился центром внимания. Полы его черного пальто были в грязи, в нескольких местах на пальто зияли дыры. Серая шляпа съехала на затылок, и своими узкими сонными глазками лицо пьяного напоминало слоновью морду.
— Я вот тоже иногда завтраку объявляю забастовку протеста, а подчас и обеду, а то и ужину,— проговорил он с усмешкой, ставя чашку на стол, заваленный газетами.— Однако сакэ я не забываю. Трудно. Вот, как только фонари на улице зажгутся, я и выхожу... как муравей на сладкое. Точно и вся жизнь только в сакэ, ха, ха, ха... На него и деньги клянчу, уже всех родных и знакомых пере... пере... переобманывал. И уж кем только не делался: и комиссионером, и мелким торговцем... Это пальто, думаете, мое? Не мое. Костюм и внутренности — это мое. Говорят, средняя жизнь человека — пятьдесят лет. А моему нутру в будущем году еще только тридцать девять стукнет. До точки дошел... Живешь разиня рот, в полном бессилии. И ничего тут удивительного: семь лет солдатскую лямку тянул. Вообще, зачем я родился? Нужен я этому миру, как ножки шахматной доске... Ну как тут не запьешь? В конце концов, каждый только человек и человеком остается... «Геройски вернемся с победой...» Эх, устроить бы разок по радио вечер японских маршей: вся бы Япония притихла. Вот уж и так слезы навертываются... Ну и пусть, может тогда всем станет тоскливей. Нужно, нужно вспомнить боль того времени! А начать — знаете с чего?
И дальше, вот до этого места: «Если пьешь сакэ — пей! пей!..» Главная ставка тогда все перемешала в знаменитом сообщении — и ложь и правду... Слушайте, по-моему, что-то холодно стало. Господин парикмахер, не закрыть ли двери? Кстати, нет ли тут поблизости, где пропустить стопочку? На стрижку отложено, а остальное я решил сегодня истратить. Остальное — не так уж его много... У-ух, холодно! Будьте добры, закройте дверь поплотнее.
Как будто обрадованный предложением пьяного об организации вечера маршей по радио, клиент перед зеркалом произнес:
— Правильная мысль. Мотивы этих маршей были тоскливы, они притягивали своей тоской. И все ушли на фронт, засучив рукава. Я любил мелодию «Иокарэн». Тоже грустная песня... Правда, я сам спеть не сумею, но помните, как она была популярна?
Подбривая шею клиента, парикмахер вставил:
— А верно, давно мы не слышали маршей.
— Ведь верно?—подхватил пьяный.— А если запоешь,— становится печально.— И он дружелюбно прислонился к плечу соседа. Шляпа покатилась по полу, замусоренному волосами. Пьяный придавил ее ногой.
— Петь нужно про себя, тихонечко... Многие так вот и умерли. Впрочем, я не люблю маршей. Дело не в них. Дело в душевном состоянии. Печально — в этом все и дело. Конечно, ничего особенного в этом нет. На стену лезть нечего, а только вспомнить, вспомнить нужно. Вот это и важно. Разве не так, господин клиент? Нельзя жить, закрывшись капюшоном... «Я — девица из канкана Гинза...» Слушайте, а как называется эта парикмахерская? Эй, господин парикмахер, я здесь по официальным делам. По правде говоря, Токио хорош... Как будто собрались старые знакомые. И лицо парикмахера знакомо... Где-то встречались... Маньчжурия и Сибирь широки ведь...
Пошатнувшись, пьяный схватился за ручку кресла и жидким голосом затянул:
— Отлично поете,— Полушутя похвалил клиент.
Рассердила ли пьяного эта похвала, только он выпустил ручку кресла и, покачиваясь, опять приблизился к жаровне.
— Гм, хорошо пою... Да, таков и есть этот мир. Ой, что-то адски холодно... А дождь этот чертов еще не перестал?
— Какое там... Идет вовсю.
Теперь в кресло перед зеркалом уселся молодой человек в джемпере, а прежний клиент, расплатившись, поднял шляпу пьяного и положил на стол. Мужчина, вернувшийся из Советского Союза, отряхнул шляпу от пыли и нахлобучил ее на голову владельца.
— Который час?—спросил он.
— Что-нибудь около восьми, наверное.
Пьяный надвинул шляпу на глаза. Втянув голову в плечи, он затрясся мелкой дрожью; дрожала и рука его, когда он искал на полу свою недокуренную сигарету.
Тот, кого уже побрили, вынул из кармана зажигалку и протянул ее пьяному.
— Продолжать или не продолжать, да... Так говорится, а ведь по существу и то и другое — сплошная неопределенность... Какой идиотский холод. Вы уже домой?
— Да, собираюсь.
— Прошу передать привет вашей супруге.
— Ха-ха... Впрочем, благодарю за любезность.
И, ворча на дождь, зарядивший так некстати, он закурил и грузно уселся в кресло.
—. А эта Женщина... как ее... Офелия, что ли... совсем некрасива. Жалко ее, бедняжку. Тогда в Европе женщины тоже значили не слишком много... Все пела да пела, пока не утонула.
Мужчина, вернувшийся из Советского Союза, достал сигарету и закурил. Пьяный смотрел не отрываясь на красный огонь жаровни. Дождь, барабанивший по крыше, видно, усиливался.
А парикмахер, орудуя ножницами, разговаривал с юношей в джемпере:
— Видать, здорово хватил.
— Даже завидно немножко...
— Сумеет ли до дому добраться?
— Интересно, Хана-чян,— обратился он к женщине с перманентом,— где он живет? Его лицо мне что-то незнакомо. До этого он бывал у нас?
— Я не видала, — ответила женщина.
Пьяный вдруг забеспокоился, бросил сигарету, встал, дошел, шатаясь, до двери, толкнул ее, вышел, но через минуту воротился. С полей его шляпы капала вода.
— Здорово льет. Ух, холодно! Прямо нестерпимо.— Дрожа как в ознобе,^ он поставил ногу на край жаровни.— Нет, слушайте, где же тут можно выпить? А то ничем не уймешь эту дурацкую дрожь.
Все почему-то опять рассмеялись.
— Выпить? Да около станции в кабачке «Яёи»,— то ли серьезно, то ли в шутку сказал парикмахер.— У вас еще целый час в распоряжении; почему бы не сходить — пропустить стопочку.
— «Яёи»?.. Хорошее название. Там сидячие места?
~ Да‘
— В какой же стороне эта станция?
— А вы с какой стороны пришли?
— Откуда я знаю, с какой. Разве здесь не Угу-исуномия ?
— Что вы. Какая Угуисуномия. До Угуисуномии еще порядочно.
— Значит, на здешней станции фальшивая вывеска. Я прекрасно помню, что там написано: Угуисуномия.
— Да нет, вы неправильно прочитали. Здесь Накаи.
— Хе! О такой станции я и не слыхал. Когда переходишь железную дорогу, будет канава...
— Нет, нет. Здесь переход налево, как только выйдете со станции.
— Ну так что же здесь?
— Ох, что он мелет! Он же ничего не знает. Кац он доберется домой?
— Дело не в том, доберусь я или нет. Продолжать или не продолжать? Вернется такой, как я, или не вернется — вопрос не в том. Ведь правда? Продолжать или не продолжать... Ну, пойдемте, что ли, в этот «Яёй», пропустим по стаканчику. Пожалуйста... Прошу!.. Составьте компанию. Если пустите меня одного, мне будет обидно... горько. Ведь вы тоже из Сибири. Значит, в тех же местах побывали. Прошу вас, пойдемте вместе, прошу. Я вас не задержу. А тот приятель еще и стричься не начинал. С такой копной волос... на него уйдет времени уйма. Ну, давайте сходим! Хорошо?
Навязался пьяный и не отстает. Мужчина, вернувшийся из Советского Союза, что-то надумал и встал.
— Ну, ладно, идемте.
— Сдался наконец, Яомаса? — сказал парикмахер, держа расческу у шеи клиента и с улыбкой оборачиваясь к посетителям. Пьяный вскочил и обнял мужчину, которого назвали Яомаса. Оба вышли под дождь.
Дождь и в самом деле лил вовсю, да еще с ветром. Двое брели в обнимку. Все глубже нахлобучивал свою шляпу пьяный, дергая ее за пропитанные водой поля.
— «И сегодня по бухте Кусуми летим, летим!» — загорланил он вдруг с каким-то завыванием. Яомаса испугался.
— Эй, ты хоть не так громко. Да и вообще не нужно таких песен, перестань. Слышишь, э... э... голова!
— Хо-хо, «голова». Это хорошо. Но ты пойми: если я пою, это не значит, что я придаю песне значение. Мне все равно, что петь... Так, значит, это не Угуисуномия...
Косые струи дождя хлестали нещадно. Свет из близлежащих домиков выхватывал из темноты две бредущие фигуры. Но вот оба очутились по колено в блестевшей луже. Лужа, казалось, состояла из кусков цветного стекла. Трезвый Яомаса рассердился. Вскочив, он один подошел к стеклянным дверям домика, стоявшего у речки, и распахнул их. Тогда и пьяный, согнувшись, весь в грязи, поспешил за ним.
— Ты от меня бежать? Это же нечестно!.. Бросать боевого товарища!
И руки, и грудь, и колени — все у него было в грязи. Уперев оба измазанных локтя в стойку перед кастрюлями с блюдом «одэн», пьяный без стеснения заорал:
— Сакэ!
— Еще не напился? — сказала смазливая хозяйка, окинув взглядом пьяного и закрывая дверь, которую он оставил открытой настежь. Но пьяному было уже все равно, есть сакэ или нет. Пить в эту минуту расхотелось. Он чувствовал себя так, будто падал в преисподнюю, будто его всасывало в какую-то темную дыру.
— Горько нам было, да, но ведь проделали колоссальный путь... А что в конце концов осталось? Человек, называемый «я». Вот и все. Но я не отчаиваюсь, нет. Уж как-нибудь дотяну... даже если все меня бросят. Вот каков мир... Возвращаешься — и со всех сторон только белый дым... Эй, ты, алло!., алло!., а у тебя как там было?.. Вот те, кто там застрял, наверное, только и думают, как бы вернуться... А мне хочется показать им эту жизнь. Вообще есть вещи, о которых хочется сказать, да не скажешь... Сакэ есть у вас или нет?
Налив сакэ из бутыли в маленький графинчик, хозяйка поставила его греться, а перед пьяным очутилась фаянсовая стопка.
— Ну и видик. На этакого красавца заглядишься. Кем ты работаешь?
— Зеленщиком, — ответил Яомаса.
— Зеленщик?.. Морковь, репа... Это хорошо. Сейчас даже позавидовать можно: в январе торговля бойкая...
И она налила в стопку горячего сакэ. Пьяный сделал большой глоток. Сакэ появилось и перед Яомаса.
— Ну, товарищ дорогой, выпьем.
В устах этого пьяного слово «товарищ» теряло свою официальность, становилось теплым. Яомаса единым духом проглотил сакэ.
— Здорово. Великолепно. Вкусная это штука.
Пьяный перестал елозить грязными локтями по стойке: глубоко вздохнув, он уронил лицо в ладони и запел одну из военных песен:
— А-а-а... Тем голосом, тем лицом...
А Яомаса заказывал уже вторую стопку. Без шляпы, с седеющими космами, падавшими на лоб, пьяный горланил всплывавшие в памяти отрывки из разных песен.
Без шляпы его лицо казалось моложе.
По телефону было сказано: «Зайду к вечеру, часов в пять». Отходя от телефона с смутным чувством удивления — неужели уже больше года миновало с тех пор?—Кин взглянула на часы. До пяти оставалось еще два часа. Ванну — вот что надо успеть! Это главное. И, оставив служанку за приготовлением ужина, Кин поспешила в баню. Непременно выглядеть моложе, чем в день их последней встречи, не дать заметить, что она постаре
ла,— это было бы равносильно поражению. И ванну она принимала долго, не спеша. Вернувшись домой, Кин достала из ледника мелко наколотый лед, завернула его в марлю и минут десять энергично массировала лицо льдом перед зеркалом. Массировала до тех пор, пока кожа не покраснела и стала неметь. Пятьдесят шесть лет! Трудно сладить с этим страшным для женщины возрастом, но Кин уверена, что ей поможет опытность. Дорогим заграничным кремом она натерла застывшую кожу. Но из зеркала смотрело старое, посиневшее лицо с вытаращенными глазами, и Кин почувствовала к нему отвращение. Перед ней всплывал ее прежний облик, некогда сиявший на открытках ослепительной красотой Откинув полы кимоно, Кин впилась глазами в кожу на бедрах. Тело утратило прежнюю упругость, синие прожилки стали заметнее. Ободряло, однако, то, что до настоящей худобы еще далеко, что еще можно встречаться с мужчинами: единственным утешением в жизни казалось только это. Кин поглаживала ноги с чувством удовлетворения. Кожа была мягкая, как пропитанная маслом замша.
Среди зрелищ, описанных в повести Сайкаку 18 «Разные земли узнаются через Исэ Моноготари», запомнилось такое: две красавицы, Осуги и Тама, играют на сямисэне, перед ними — натянутая ярко-красная сеть, а сквозь ячейки сети мужчины, целясь, бросают в женщин монеты. Женщины были очень красивы, и при воспоминании об этом Кин охватывала грусть — ее красота, еще недавно такая яркая, безвозвратно отошла уже в прошлое.
Когда-то в молодости Кин прельщали только деньги, все остальное отступало на второй план. Теперь же, вынырнув из волн чудовищной войны и чувствуя дыхание старости, Кин преследовала неотвязная мысль — как безнадежно пуста ее одинокая жизнь. С возрастом ее красота понемногу менялась, иным становился и ее стиль. Одеваться ярко? О нет, таких оплошностей она не допускала. Благоразумная пятидесятилетняя женщина, умеющая отличить дурной вкус от хорошего, никогда не украсит дряблую грудь ожерельем. Не наденет она ни клетчатой юбки, которая по яркости своей годится лишь на купальный халат, ни свободной блузки из белого шелка, ни широкополой шляпы, назначение которой— скрывать морщины на лбу. Такие жалкие приемы Кин претили. И пошлые уловки проституток — расцвечивать свой бедный наряд алым цветом— терпеть не могла.
Не носила она никогда и европейского платья. На белый нижний воротничок из шелкового крепа она надевала авасэ 19 из темно-синей ткани и бледно-кремовый с белой полоской оби 20. Мягкий голубой пояс обиатэ, надеваемый под оби, чтобы поддерживать грудь, должен был оставаться, конечно, невидимым.
Придав таким образом груди округлость и нужную высоту, она плотно обматывала несколько раз живот и бедра большим куском ткани — «поясом щегольства», а сзади подкладывала подушечку из тонкого слоя шелковой ваты. До этого ухищрения европейских модниц она додумалась сама. Волосы она пока не красила раньше они у нее были иссиня-черными, а теперь, прежде чем поседеть, приняли рыжеватый оттенок. Это ей шло. Высокая ростом, Кин носила коротковатые кимоно, до щиколоток — не ниже. Тогда складки на нем лежали аккуратно, а подол не грязнился. Перед свиданием х мужчиной она непременно приводила себя в порядок вот так, со скромною простотой, под которой таилась многолетняя опытность. Потом перед зеркалом она выпивала чашечку холодного сакэ, а чтобы не отдавало вином, никогда не забывала тщательно прополоскать горло и почистить зубы. Умеренная доза сакэ преображала лицо лучше всяких косметических средств: большие глаза увлажнялись, блестели, а кожа вокруг них приобретала розовый оттенок. И лицо, поблескивая от крема, разбавленного глицерином, свежело так удивительно, будто жило новой жизнью.
На губы накладывался тонкий слой помады: алый цвет допускался лишь здесь. Ногти Кин не красила никогда, тем более теперь: постаревшие руки с красными ногтями выглядят смешно. Кин стригла ногти коротко и старательно полировала их замшей. Она любила, чтобы цвет дзюбана 21, видного из-под коротких рукавов авасэ, был не броским. И оби она носила бледных оттенков — розовых или голубых. Острые, сладкие духи она втирала только в плечи и в полные руки, но никогда не душила лица. Кин делала все возможное, чтобы оставаться обаятельной женщиной. Как ужасно превратиться в неряшливую старуху, тогда уж лучше умереть.
Кин любила эту песенку: говорят, ее пела одна знаменитая актриса. Да, от одной мысли — жить без мужчин — по телу пробегает дрожь. Кин рассеянно . глядит на великолепные чайные розы — подарок Итадани, и прошлое невольно встает в памяти. Все меняется, проходит — и нравы, и наслаждения, и вкусы. Наблюдать это даже любопытно. Когда Кин спала одна и ей случалось среди ночи проснуться, она иногда неторопливо, по пальцам пересчитывала мужчин, которым дарила свою любовь. Этот, потом тот... ах, да, еще этот!.. С ним она встречалась раньше... или позднее? А когда она с ним рассталась? И от этих воспоминаний, от монотонной -песни чисел на душу ложится неясная дымка. Вспоминались расставания печальные — и тогда на ее глаза набегали слезы. И Кин любила вспоминать только счастливые мгновения. Совсем как в прочитанной когда-то «Исэ Моноготар-и»: «Жил он когда-то давным-давно»... И потому ли, что подобные воспоминания наполняли ее душу отрадой, было приятно сквозь дремоту перебирать былое в памяти.
Телефонный звонок Табэ был неожиданностью. Казалось, она глотнула крепкого вина. Табэ, конечно, решил прийти, лишь повинуясь власти воспоминаний да любопытству: осталось ли в ней что-либо от прежнего. А может, хочет насладиться последним теплом, исходящим от пожарища былой любви? Нельзя допустить, чтобы он печально вздохнул при виде заросших бурьяном руин. Он не должен заметить в ней никаких перемен! Самым лучшим, пожалуй, будет атмосфера дружественной теплоты, игра сменяющихся оттенков сердечности, интимность, ограниченная дружелюбием. Надо сделать так, чтобы у него осталось ощущение: да, эта женщина, моя женщина, была красавицей.
Закончив туалет, Кин долго смотрелась в трюмо: так проверяет себя актриса перед выходом на сцену... Когда она перешла в столовую, ужин был уже подан. Усевшись напротив служанки, Кин отведала бульона, потом соленой морской капусты с ячменной кашей и, разбив яйцо, выпила желток. Еслц
Посещали мужчины, Кин не так уж настойчиво предлагала им угощение. Слава хорошей хозяйки ее не прельщала. Какой смысл прислуживать мужчине, если не собираешься выходить за него замуж? Что толку красиво сервировать стол и, расставив перед гостем разнообразные блюда, упомянуть мимоходом, что она их приготовила сама? Чтобы он оценил ее кулинарное искусство? Нет, это ей не льстило.
Напротив, Кин любила, чтобы мужчины сами приносили все, и она принимала это как должное. К безденежным мужчинам она относилась с пренебрежением. Найдется ли на сцете что-нибудь менее привлекательное, чем такой мужчина? К тем, кто думает о любви, а ходит в нечищеном платье или без пуговиц на белье, не чувствуешь ничего, кроме презрения. Любовь? О, это — бесконечное входновенное творчество. Это — тоже произведение искусства. Кин иначе и не могла думать о любви. Когда она была еще девушкой, говорили, что она похожа на Бан-рю из Акасака 22. Она увидела эту обворожительную гейшу, когда та уже вышла замуж. Красота Банрю ослепила Кин; из ее груди даже вырвался стон. И тогда Кин поняла, что женщина без денег не в состоянии сохранить свою красоту надолго.
Гейшей Кин стала в девятнадцать лет. Она не умела ни вышивать, ни петь, ни играть на сямисэне, но была красива и смогла стать гейшей именно поэтому. Однажды ее пригласили к пожилому французу, приехавшему посмотреть Восток; он называл ее японской Маргаритой Готье, это ей нравилось, она сама воображала себя настоящей «дамой с камелиями». Против ожидания француз оказался как мужчина скучным, но Кин почему-то до сих пор не может его забыть. Да, да... Звали его Мишель... Где он теперь? Вероятно, уже покоится где-нибудь на далекой французской земле. Тогда по возвращении на родину он прислал ей подарок — браслет с опалом и бриллиантами, и с этой вещицей она не рассталась даже во время войны.
Кин встречалась в свое время с Людьми богатыми, занимавшими видное общественное положение, но после войны она даже не знала, живы ли эти люди. Многие говорили, что Айдзава Кин скопила немалое состояние, однако это было не так. Ей принадлежал уцелевший от огня небольшой дом и дача в Атами — вот и все. Дачу, записанную на имя сводной сестры, Кин после войны продала. Жила она скромно, но праздно, с одной глухонемой служанкой. Ни кино, ни театр Кин почти не посещала, а бесцельных прогулок по городу не любила. Неприятно показывать людям свое увядание, изобличаемое светом дня. Как беспощадно обнажают солнечные лучи жалкую некрасивость старух! Тут уж не спасут никакие туалеты... И, довольствуясь жизнью цветка в тени, Кин развлекалась чтением романов. Ее уговаривали подумать об утешении старости — взять на воспитание девочку-сиротку. Но Кин отгоняла всякую мысль о старости. Кроме того, к одиночеству она привыкла, на что были свои причины.
Кин не знала своих родителей. Ей было известно только, что родилась она в деревне Косунакава близ города Хондзё, в провинции Акита и пяти лет попала в Токио, где воспитывалась как приемная дочь в семье Айдзава. Она уже ходила в начальную школу, когда ее приемный отец, уехав однажды в Дальний, домой не вернулся, с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Приемная мать Кин, по имени Рицу, была довольно энергичной женщиной: то она строила доходные дома, то затевала какие-то операции с акциями. Тогда они жили в районе Усигомэ, в квартале Варадана, и Айдзава считалась богатой женщиной не только в Варадана, но во всем Усигомэ. На улице Канракудзака находился в те времена старинный магазин, «Тацуи», где торговали таби 23. Там работала красивая девушка, по имени Матико. В просторном помещении за синей бамбуковой шторой часто можно было видеть Матико в черном платьице, с прической момоварэ, за швейной машиной. Среди студентов университета Васэда она пользовалась успехом, и ходили слухи, будто студенты, заказывая таби, оставляли ей кое-какую мелочь. В те дни все считали, что на улице Канракудзака есть две красавицы: Матико и Кин. Кин была лет на пять, на шесть моложе.
Кин исполнилось девятнадцать лет, когда к ним в дом стал наведываться один мужчина, по имени Торикоси. Дела у приемной матери шли все хуже и хуже, она пристрастилась к вину. Перед падением дом кренится постепенно. И медленно текла унылая бесцветная жизнь, пока Кин просто так, забавы ради, не была обесчещена этим Торикоси.
— Э, будь что будет,— решила она тогда и, уйдя из дому, устроилась в Акасака гейшей. А Матико из магазина «Тацуи» как раз в те дни разбилась, попав в авиационную катастрофу.
Едва Кин, под именем Кинкэ, сделалась гейшей, в иллюстрированных журналах сразу же появились ее портреты; позднее они стали распространяться уже и в виде открыток.
Все это давным-давно миновало, но Кин до сих пор не могла примириться с мыслью, что и пятидесятилетний возраст остался уже позади. Временами она поражалась, как долго живет на свете, а порой вздыхала о мимолетности своей весны. Состояние, оставшееся после смерти приемной матери, перешло по наследству к Сумико, сводной сестре, родившейся уж после того, как Кин взяли в этот дом. Поэтому выходить замуж ее ничто не принуждало — ответственность за продолжение рода Айдзава перешла к Сумико.
С Табэ Кин познакомилась у Сумико в Тодзука, где сестра с мужем держали пансион для студентов. Табэ приходил сюда обедать, а Кин снимала комнату после того, как рассталась со своим покровителем, содержавшим ее более трех лет. Это было в начале Тихоокеанской войны. Вскоре у них возникли отношения, которые им приходилось тщательно скрывать—ведь по возрасту студент Табэ годился ей в сыновья. Правда, Кин в те дни выглядела очень молодо — никто не дал бы ей больше тридцати пяти лет. Сразу по окончании университета Табэ в чине лейтенанта попал в армию, но его полк пока стоял в Хиросиме. Кин дважды приезжала к нему туда.
Эти поездки ее очень утомляли. Едва она переступала порог гостиницы, туда тотчас же являлся Табэ, и она прямо с дороги попадала в его объятия. Темпераментный юноша не знал удержу, его молодые порывы доводили Кин до полного изнеможения. Впоследствии она признавалась, что в те минуты ей даже казалось, что она уже отдает богу душу. Посетив Табэ дважды, больше ездить в Хиросиму она не решилась, хотя он засыпал ее слезными телеграммами. В 1942 году Табэ отправили в Бирму, а в мае первого послевоенного года он вернулся в Токио. У Кин он появился в тот же день. Он ужасно постарел, передних зубов у него не хватало. Встреча оставила в душе Кин лишь разочарование. Прежнее чувство бесследно исчезло, и она простилась с ним без печали.
Табэ был родом из Хиросимы, но его брат—депутат парламента, помог учредить ему автомобильную контору в Токио. Вскоре после этого Табэ женился, и больше года Кин его не видела.
Во время бомбардировок столицы Кин буквально за гроши купила в районе Нумабукуро небольшой, но очень уютный домик и переехала туда. От Тодзу-ка до Нумабукуро было рукой подать, но нумабу-курский дом благополучно сохранился, а дом Сумико в Тодзука сгорел. Сумико со своей семьей поселилась у Кин, но после войны Кин ее выставила. Вскоре Сумико поставила на старом пепелище новый дом и теперь даже чувствовала к Кин нечто вроде благодарности — ведь как раз в то время можно было построить дом быстро и дешево.
Свою дачу в Атами Кин продала. Имея на руках около трехсот тысяч, она стала покупать ветхие домишки и, отремонтировав их, перепродавала в несколько раз дороже. Легкая прибыль не вскружила ей голову. Она понимала, что азарт здесь только повредит. А будешь вести операции осмотрительно, деньги будут расти, как снежный ком. Зачем, например, давать ссуды под высокие проценты, лучше снизить процент, но зато получить надежный залог. Не доверяя банкам, Кин не следовала и глупой привычке — держать деньги дома. Нет, она пускала их по возможности в оборот и для этого пользовалась деловыми связями мужа сестры. Она убедилась, что даже за небольшое вознаграждение люди работают охотно.
Жизнь вдвоем со служанкой в четырехкомнатном особнячке могла бы показаться со стороны скучной и однообразной, но Кин это устраивало, она не испытывала скуки. А глухонемая служанка имела даже свои преимущества: меньше болтовни — меньше сплетен. Собак Кин не держала, она полагалась на дверные запоры, а они в ее доме были надежнее, чем в любом другом. И все же иногда Кин трусила: а что если ее вдруг ограбят и убьют, да еще каким-нибудь бесчеловечным способом. Тишина в доме порою пугала, и Кин часто держала радио включенным с вечера до утра.
В это лето Кин свела знакомство с неким Ита-дани Киёдзи. В Мацудо он имел цветоводство. Кажется, он приходился младшим братом тому, кто купил у Кин ее дачу в Атами. В годы войны он держал торговую контору в Ханое, а по возвращении в Японию поселился в Мацудо и стал разводить цветы. Ему было не более сорока лет, но выглядел он значительно старше, голова его совсем облысела и казалась скользкой. Побыв у Кин несколько раз, когда он посредничал при продаже дачи, Итадани как-то незаметно участил свои посещения. Он стал появляться у нее каждую неделю, и его цветочные приношения оживляли строгие комнаты стареющей хозяйки.
Вот и сегодня в гостиной были поставлены в вазу чайные розы сорта «каштановые».
Поздние чайные розы, как они схожи с поздней любовью! Это тоже чьи-то стихи. Свежий запах роз, настоянный в заморозке раннего утра, вызывает в душе Кин рой воспоминаний.
После телефонного разговора с Табэ Кин поняла, что Табэ привлекает ее больше, чем Итадани: он моложе. В Хиросиме он, правда, был груб, но он был такой молодой, такой темпераментный, а тут еще военная служба, она огрубляет. Вот почему встречи с ним—все же одно из радостных воспоминаний. Ведь чем острее бывает ощущение, тем памятнее и воспоминание о нем.
Табэ запоздал — шел уже шестой час,— но зато явился с большим свертком. Вынув оттуда виски, ветчину и сыр, он грузно уселся перед нагахибати 24. От его юношеского облика не осталось и следа. Одетый в серый клетчатый пиджак и темно-зеленые брюки, он выглядел типичным дельцом.
— А ты так же красива, как прежде.
— Да? Благодарю вас. И все же я уже не та...
— Глупости! Ты и сейчас лучше моей жены.
— Но ваша супруга, вероятно, молодая?
— Молодая-то молодая, да не то... провинция...
Кин взяла сигарету из серебряного портсигара Табэ; тот протянул ей огонь. Служанка внесла рюмки и тарелку с сыром и ветчиной.
— Ничего девчонка,— выговорил Табэ с ухмылкой.
— Да... но глухонемая.
Табэ с любопытством посмотрел на служанку. Девушка вежливо поклонилась, в глазах ее мелькнула нежность. Будто холодок пробежал по спине Кин. Раньше она не обращала на возраст служанки никакого внимания, а вот сейчас внезапно заметила ее молодость.
— Как же вы живете с женой? Хорошо?
Табэ очнулся.
— Да,— проговорил он, выпуская дым.— В следующем месяце жду наследника.
«Вон оно что»,— подумала Кин, наливая гостю виски. Табэ выпил рюмку залпом и в свою очередь наполнил рюмку Кин.
— А ты, видимо, живешь — не тужишь.
— Почему ’вы так думаете?
— Да как же! Прошли такие бури, а ты все такая же, и время тебя не берет... Странно... Впрочем, наверное, есть денежный покровитель? Женщинам вообще живется легче...
— Это насмешка? Кажется, вам, Табэ-сан, я не доставляла особых хлопот.
— Уже и рассердилась! Я же не в том смысле. Совсем не в том! Просто тебе, видно, везет. А нам сейчас тяжело. Так просто не проживешь... Палец в рот никому не клади — откусят. Или сам другого лопай, или тебя сожрут... Вот и живешь, будто каждый день тянешь карту: жить-—-не жить?
— Но вы, кажется, преуспеваете?
—- Какое там... по канату хожу. И все время деньги нужны, а достать их чертовски трудно... Даже в ушах звенит.
Кин молча пригубила рюмку. Трещал сверчок, навевая грусть. Осушив вторую рюмку, Табэ вдруг перегнулся через жаровню и грубо схватил Кин за руку. Свободная от украшений, опущенная рука была пухлой и мягкой, точно шелковый платок, она казалась бескостной. Перед глазами Табэ, подернутыми хмелем, картины прошедшего закружились, как водоворот. Странная женщина! Она все еще красива! Загадочно! Волны лет бьют нещадно, то поднимая, то бросая вниз, оставляют за собой неизгладимые следы; а эта женщина не меняется, и как независимо она сидит перед ним! И лицо будто не изменилось; мелкие морщинки у глаз —такие же, как прежде. Чо за жизнь она ведет? Ей, видно, наплевать на все, что творится вокруг. Сервант, фарфоровая жаровня, эти чайные розы! И сидит вот мадонной— улыбается. Ведь ей уже за пятьдесят, не меньше, а еще может нравиться. И перед глазами Табэ возник образ его двадцатипятилетней жены, уже уставшей, неряшливой и опустившейся.
Из выдвижного ящика жаровни Кин достала серебряный мундштук и, воткнув в него укороченную сигарету, закурила. Ее беспокоило, почему Табэ так взволнован. Может быть, он в денежном затруднении? И Кин пристально посмотрела на него. Она вдруг вспомнила свои поездки в Хиросиму. То чувство ушло. Долгая разлука, теперь — встреча, но ничто не тревожит, не волнует. И Кин стало грустно. Ее остывшая душа уже не загоралась, как прежде. Этого мужчину она знала хорошо, но, может быть, поэтому пропал всякий интерес к нему? Вечер, сидят вдвоем; никто не может помешать, что же еще надо? А душевного пламени нет, и Кин поняла, что никогда и не будет.
— Слушай, у тебя никого нет, кто мог бы одолжить по твоей рекомендации тысяч четыреста?
— Что?.. Четыреста тысяч? Это же огромные деньги!..
— Возможно, и все же мне сейчас нужно именно столько. Ты можешь помочь?
— Нет. И обращаться с такой просьбой ко мне совсем неуместно. Вы же знаете, что у меня нет никаких доходов.
— Я согласен на любые проценты. Понимаешь?
— Но я ничем не могу вам помочь.
Кин охватил озноб. Нет, с Итадани куда спокойнее. С чувством разочарования она шумно сняла с огня чугунный чайник и налила чаю.
— Может быть, тысяч двести удастся достать? Помоги, я буду очень обязан.
— Какой вы, право, смешной! Просите денег, отлично зная, что у меня их нет. Мне они самой нужны... Значит, вы пришли ко мне за деньгами, а я то думала, что хотели видеть меня.
— Конечно, хотел, потому и пришел. Но я думал, что к тебе можно обратиться по любому случаю.
— Вы бы лучше обратились к брату.
— Об этих деньгах брату говорить нельзя.
Кин задумалась. Почему-то вдруг мелькнула мысль, что ее хватит на год, на два, не больше, а там — старость... Но почему любовь, так опалявшая когда-то обоих, ушла бесследно? Или, может, это была не любовь, а просто так — каприз? Подхваченные ветром опавшие листья?.. И сидят они сейчас, точно случайные знакомые...
Будто ледяная корочка покрывает душу Кин.
Табэ что-то вспомнил.
— А ночевать у тебя можно остаться? — с улыбкой спросил он почти шепотом.
Кин сделала испуганные глаза.
— Нет, нельзя,— ответила она мягко.— Пожалуйста, не дразните меня.
И, сказав это, как бы'нарочно собрала в улыбке морщинки у глаз. Вставные зубы красиво блестели.
— Но это уже жестоко! О деньгах больше ни слова. Только приласкаться немного к Кин-сан. Ведь у тебя здесь совсем другой мир... Тебе здорово везет. Чтоб ни случилось — не пропадешь... Молодец! А нынешние женщины до того убоги, что на них жалко смотреть... Западные танцы танцуешь?
— Какие там танцы... А вы?
— Немного.
— Наверное, у Табэ-сан кто-нибудь есть на стороне. Для того и деньги нужны.
— Глупости! Так легко я денег не зарабатываю, стоит ли тратить их на женщин.
— А выглядите вы превосходно. Это тоже без денег не дается.
— Вывеска! В кармане — писк. Семь раз вставать, восемь — падать,-—можно и голову потерять.
Сдержанно посмеиваясь, Кин загляделась на волосы Табэ, черные и пышные. Пышности они не утратили до сих пор. А вот лицо утратило свежесть, благородство исчезло, и вместо него проглядывает злобность. Однако в общем лицо стало более волевым. И, наливая гостю чаю, она наблюдала за ним исподтишка: так зверь принюхивается к незнакомому запаху.
— Послушайте,— спросила она шутливо,— а
правду говорят, что скоро будет девальвация?
— А у тебя уже столько, что стоит беспокоиться?
— Ой, опять об этом!.. До чего же вы изменились. Я спросила потому, что ходят такие слухи.
— Ну, это вряд ли у нас сейчас возможно. А тем, кто без денег, беспокоиться и вовсе нечего.
— Это правда.
Кин наклонила бутылку над рюмкой Табэ.
— Эх, куда-нибудь в тихое местечко попасть, в Хаконэ, например... Хоть отоспаться как следует.
— Устали?
— Хлопот много, и деньги нужны.
— Деньги были вам всегда нужны. Хорошо, что о женщинах не думаете.
Табэ бесит ее тон! Что за равнодушие? Кин стала вызывать раздражение. Но было и забавно, словно смотришь на ветошь, которая хочет выдать себя за дорогую ткань. Провести с ней ночь? Но это же будет с его стороны подаянием... Табэ задержал свой взгляд на лице Кин. Как резко очерчен подбородок! Все же характерец у нее есть! И вдруг свежая молодость немой служанки заслонила лицо Кин. Правда, девушку нельзя назвать красивой, но он достаточно опытен, чтобы в женщине увидеть и оценить по достоинству ее свежесть. А с этой — одна канитель. Лицо Кин казалось ему уже осунувшимся — не то что вначале, на нем проступала старость. И Кин словно угадала его мысли. Вскочив, она поспешила в соседнюю комнату. Там, перед зеркалом, взяв шприц, она сделала себе укол. Усиленно растирая кожу ватой, она посмотрела в зеркало и тронула пуховкой нос. До чего досадна эта встреча без страсти, без влечения, без порыва...
На глаза навернулись неожиданные слезы. Ах, если бы Итадани! К нему можно приласкаться, можно, заплакав, уткнуться ему в колени. А этот — Табэ — она сама не знает, приятен он ей или противен. Хочется, чтобы он ушел, и все-таки мучает желание оставить хоть какой-то след в его душе. «После того как мы расстались, скольких женщин он знал?»
Кин заглянула в комнату служанки. Та делала выкройки — училась шить европейские платья. Плотно усевшись на циновку и низко нагнувшись, она ловко орудовала ножницами. Между аккуратным узлом волос и воротником белела шея, гладкая и полная.
Кин вернулась к жаровне. Вытянув ноги к огню, Табэ, казалось, дремал. Кин включила радио. Неожиданно громкие звуки Девятой симфонии наполнили комнату. Табэ приподнялся — захотелось выпить еще рюмку.
— А помнишь, мы были с тобой в ресторане где-то в Сибамата, еще попали тогда под ливень? А в ресторане ели угря безо всего, даже без риса.
— Да, помню... Тогда было плохо с едой. Это было до того, как вас мобилизовали. Там в гостиной стояли красные лилии, и мы перевернули вазу, помнишь?—-лицо Кин как будто помолодело.
— Да, да... Давай сходим туда как-нибудь.
— Теперь это будет неинтересно. Да, наверное, и подают там сейчас все, что угодно...
Чтобы не дать погаснуть чувству, которое вызвало слезы, Кин постаралась предаться воспоминаниям. Но не Табэ, а другого мужчину вспомнила Кин. Гораздо позже, уже после войны, случилось ей побывать в Сибамата, с человеком по имени Ямадзаки. Теперь он уже умер — впрочем, совсем недавно.
... Полутемная комната на берегу Эдогавы в удушливо-жаркий день позднего лета. Топ-топ-топ-топ— ритмично постукивает водоподъемный насос. Высоко где-то над окном поет птичка канакана, а по берегу реки, поблескивая стальными спицами, мчится велосипедист. С Ямадзаки она встречалась тогда второй раз. Его молодость и целомудрие вызывали в ней чувство, походившее на святость. Казалось, что вокруг никого не было. Царила такая тишина, будто они одни находились в нескончаемой пустоте. Возвращались они ночью, и ей навсегда запомнилась эта широкая военная дорога в Синкоива.
— А что, с многими за это время встречалась?
— Кто, я?
Табэ издал небрежно-утвердительное мычание.
— Нет, кроме вас, ни с кем.
— Ври.
— Зачем вы так... Я говорю правду. Кого может интересовать такая, как я?
— Не верю.
— Как хотите. Вы, видимо, считаете, что у меня все еще впереди.
— Ну, ты еще долго протянешь.
— Возможно... пока не превращусь в рухлядь. А до тех пор...
— До тех пор будешь распутничать?
— Какой вы злой! Интересно, что вас превратило в такого... одни мерзости на языке. А ведь раньше в вас было столько доброты и благородства!
Взяв серебряный мундштук Кин, Табэ затянулся. Булькая, на язык тонкой струйкой поползла жидкая горечь, Табэ сплюнул в платок.
— Не чищу, вот и засорился, — извинилась Кин. И, взяв мундштук, сильно подула в него.
А Табэ все думал об одном и том же. Странная женщина! Жестокая жизнь пощадила ее. А живет, видно, беспечно. И уж, конечно, тысяч двести или триста достать может, если захочет. Никакого влечения к ней он не чувствует, но в тихом затоне жизни она устроилась так уютно, что ему надо зацепиться за это благополучие, надо. С войны он вернулся ни с чем, если не считать азарта и пыла; бросился с головой в коммерцию и в полгода растратил весь капитал — помощь брата. Связей у него не было, а тут жена, готовая вот-вот принести ему ребенка. Потому-то и вспомнилась Кин; и с надеждой — а может, и клюнет? —он завернул сюда. Но он ей, видимо, уже безразличен, чувства ее молчат, не то что в дни их былых встреч, и сидит она перед ним, не меняя позы, с безразличным выражением на лице, и даже не знаешь, как к ней подойти.
Он попытался взять ее руку еще раз и крепко сжать; она не сопротивлялась. Какая безучастность и вялость! Даже не нагнулась к нему, продолжает чистить мундштук другой рукой.
Время как бы вчеканило в души обоих сложные и противоречивые чувства. Постарели оба, да, но каждый на свой лад, и прежнее сосущее ожидание друг друга уже не вернется. Вот оба молчат, сравнивая настоящее с прошлым, и разочарование обволакивает душу. Два различных утомления привели к такой встрече. О, в этой жизни не найдешь и тени тех красивых случайностей, какими услащена жизнь в романах. Таинственная правда бытия! Вот они встретились, чтобы расстаться, и, пожалуй, навсегда.
А что. если, фантазировал Табэ, такую женщину убить? Это будет преступление? Убить одну ничем не примечательную женщину, даже двух, в сущности ничего не значит, и однако из-за такого пустяка он станет преступником. Глу.ро! Старуха, букашка, тля, а вот живет своей жизнью и не хочет погибать. Эти два шкафа битком набиты, должно быть, всяким тряпьем. нашитым за пятьдесят лет. Когда-то она показывала браслет, подаренный ей каким-то французом, и уж, конечно, у нее не одна такая вещица. И дом, конечно, ее. Укокошить вместе с немой служанкой — и делу конец. Что тут такого... Но в то время как он распалял свое воображение, отрывками мелькали в памяти студенческие годы, когда он, поглощенный страстью, продолжал встречаться с Кин, даже в самый разгар войны. И неожиданно волна этих воспоминаний закружила, захлестнула, мешая дышать. И, может быть, хмель был тому виной, только лицо Кин, не этой, неподвижно сидевшей перед ним, а другой, что когда-то так влекла к себе, вдруг властно надвинулось на него и заслонило весь мир. И не хотелось даже прикоснуться к ней, вот этой, так ощутительны были воспоминания прошлого.
Кин подошла к стенному шкафчику и вынула карточку Табэ, он был снят на ней еще студентом.
— Хо-хо, хранишь еще?..
— Она была у Сумико, я взяла у нее. Вы здесь сняты еще до того, как со мной встретились. Сколько благородства, не правда ли? Возьмите, покажете супруге: вот, мол, какой был... Как-то не вяжется, что вы сейчас такой... столько пошлостей говорите...
— Что ж, времена меняются...
— А если бы сумели себя сохранить, какой бы ИЗ Табэ-сан получился замечательный человек!
— Значит, вырос, да не так?
— Не так.
— А знаешь, ведь это из-за тебя. Ну и из-за войны, конечно.
— Неправда это, не потому.
— Все сильные люди такие.
— А я столько времени хранила вашу фотографию. Во имя чего?
— Воспоминаний! А вот мне свою не дала.
— Меня расстраивают прежние снимки... Впрочем, на фронт я послала одну, где снята гейшей.
— Ту я затерял где-то.
— Вот видите, насколько я вернее вас.
А жаровня между ними так и остается нерушимым барьером. Гость опьянел, но рюмка хозяйки, наполненная в самом начале, выпита лишь наполовину. Табэ поставил свою карточку на полку.
— Табэ-сан может не успеть на трамвай.
— А я домой и не собираюсь. Или ты хочешь выгнать пьяного?
— А вот возьму и выставлю. Этот дом принадлежит женщине, а соседи любопытны.
— Соседи? Ну, не думаю, чтобы ты на них обращала внимание.
— Представьте, обращаю.
— Понятно... Ждешь любовника?
— Как вы несносны, зачем вы это говорите?
— Ну ладно, ладно. Ведь без денег я все равно не могу возвращаться домой. Уж позволь остаться у тебя.
Подперев щеки ладонями, Кин разглядывает бледные губы Табэ. Да, остывает даже столетняя любовь... Молча переводит она взгляд на его глаза, лоб... И ведь не только былое чувство угасло — в нем бесследно исчезла даже простая стыдливость. Право, хочется протянуть ему немного денег в конверте и предложить уйти.. Впрочем, нет, ни гроша не даст она этому пьяному хаму. Если уж давать, так тому, кто еще свеж и чист. Мужчина без самолюбия— есть ли что-нибудь отвратительнее? Сколько раз доводилось ей наблюдать мужчин, влюбленных в нее беззаветно, со всей юношеской чистотой, и способность вызывать в них эту застенчивую влюбленность казалась ей даром неба. И она опять подумала, как опустился Табэ, какой он бездушный, точно истукан. Для него же хуже, что он вернулся с фронта живым. И давно пора опустить занавес — расстаться совсем. Это надо было сделать еще тогда, после встреч в Хиросиме...
— Ну, чего ты уставилась?
— Но ведь вы тоже на меня смотрите, и уж, разумеется, не бездумно...
— Я думаю об одном: когда ни встретишь, она всегда красива... всегда полна очарования.
— Да? Какое совпадение! А я думаю то же самое о Табэ-сан.
— Чудно! — пробормотал Табэ. У него чуть не сорвалось с языка признание, что он несколько минут назад готов был ее убить; случайно подвернувшимся словом он подавил это признание.
— Вам бы радоваться: вы только начинаете жить. — А ты?
— Я уже увяла, отцвела. А через год-другой и в деревню пора.
— А говорила, будешь развлекаться до гробовой доски.
— Я этого не говорила! Я живу воспоминаниями. Это все, что осталось. Давайте же разойдемся друзьями.
— Опять виляешь? Ты же не гимназистка. Подумаешь, воспоминания! Что в них толку?
— Кому как. Но вы же сами вспомнили нашу поездку в Сибамата!
— Табэ передернуло. «Денег! Ему до зарезу нужны деньги! Хоть пятьдесят тысяч!»
— Неужто и вправду ты ничего не можешь достать? А если — под контору?
— Господи, опять о деньгах!.. Ведь это невыносимо. У меня нет ни гроша! И никаких богачей я не знаю... И откуда вы взяли, что у меня есть деньги. Я бы сама охотно одолжила у вас небольшую сумму.
— О, если мне удастся одно дело, я принесу тебе денег целую кучу... Моей незабвенной Кин.
— Хватит с меня ваших комплиментов... Но вы же обещали не говорить о деньгах!..
Точно холодный осенний ветер ворвался в комнату. Табэ схватил кочергу. Злоба исказила его черты. Соблазн был слишком велик, Табэ крепче стиснул свое оружие. Тревога и ярость бушевали в его душе. Они возбуждали, они подхлестывали... Еще не все поняв, Кин беспокойно следила за его рукой. Ей почему-то казалось, что таким она его уже видела когда-то. Будто смотришь на пластинку с двумя снимками — один поверх другого...
— Вы пьяны! Уж так и быть, ночуйте.
Табэ расслышал последнее слово и с облегчением выпустил кочергу. Шатаясь, тяжелой поступью побрел он из комнаты. Кин смотрела на его спину; она догадалась о том, что произошло, и чувствовала, как ее сердце холодит презрение. До чего по-разному изменила война людей!.. Достав из шкафчика проти-восонную таблетку,. Кин быстро ее проглотила. В бутылке водка еще оставалась. Дать ему выпить всю, пусть дрыхнет, а завтра выбросить его, как мусор. А самой уж спать не придется. Она сняла с полки фотографию Табэ и швырнула ее в жаровню, заклубился дым. Запахло горелым. Служанка тихонько заглянула в открытую дверь. Улыбаясь, Кин жестами приказала ей приготовить в гостиной постель. А чтобы заглушить запах горелой бумаги, она бросила на уголья тоненький ломтик сыра.
— Ты что палишь?
В дверь, положив руку на полное плечо служанки, заглядывал Табэ.
— Да вот хотела поджарить кусочек сыра и нечаянно уронила в огонь.
Среди белого дыма поднималась прямая струйка черного. Круглый абажур стеклянной лампы казался луной, плавающей в облаках, запах горелого сыра раздражал обоняние. Кин вскочила и с шумом начала распахивать двери и окна.
Надвигались темные тучи. Порывистый ветер зло трепал густые заросли сухого камыша и гнал по воде мелкую рябь. У плотины, там, где догорала заря, вода казалась фиолетовой, и от нее веяло холодом.
Тиоко развела на кухне огонь, чтобы подогреть ужин, и собралась идти к реке, может, свекор там; что-то он запаздывает к ужину.
Многое она передумала за последнее время, много провела бессонных ночей, но выхода из тупика, в котором оказалась, так и не на
шла. Оставалось одно — умереть. А что же тогда будет с ребенком? Его жалко...
Тиоко шла по неровной каменистой тропинке. От сильного ветра захватывало дыхание. По ногам больно хлестала трава. Спустившись к реке, она взошла на дощатый мостик. Всегда влажный, он теперь был совсем сухим и жалобно скрипел под ударами ветра. Над взбудораженной ветром рекой мерцали крупные звезды. Словно окошко во тьме, светилась над плотиной багрово-красная полоска неба.
Тиоко пристально вглядывалась в темную воду. Наконец она заметила свекра. Он стоял спиной к берегу по грудь в воде.
— Отец! — позвала она.
То ли ветер заглушил ее слова, то ли они потонули в шуме воды у плотины, но Ехэй не ответил и не обернулся. Он молча продолжал стоять в пенящейся воде. Тогда Тиоко, сложив ладони рупором, окликнула его еще раз. Ее звонкий голос эхом прокатился по реке, Ёхэй медленно повернул голову.
— Ужинать пора!
— Ладно...
— Что вы там делаете? Простудитесь...
Расталкивая телом упругую воду и преодолевая течение, Ёхэй пошел к берегу. Багровая полоска заката померкла, и его лицо в полутьме было каким-то черным, звериным. Резко запахло водорослями, где-то поблизости в камышах прокричала болотная птица. Глядя на приближающегося свекра, Тиоко забеспокоилась.
— Простудитесь, отец, разве можно так...
— Сеть упустил. Пришлось искать.
— Холодно еще. Здоровье-то дороже...
— Ладно. Мацу проснулась?
— Да.
— Ветер-то какой. Ночью, поди, еще покрепчает.
И Ёхэй зашагал к дому. С него капала вода, мокрые штаны прилипали к бедрам. Тиоко пошла за ним. Когда они подходили к калитке, белые шапки цветущей спиреи у изгороди колыхались от ветра, будто развешанное белье.
Тиоко прошла на кухню, заглянула в печь. Дрова уже прогорели. Она поспешно набросала на угли сосновых веток. Повалил густой дым, взвились яркие язычки пламени, они заиграли на никеле велосипеда, стоявшего в сенях у стены. Тиоко принесла из комнаты рубашку и кимоно для Ёхэя. В прихожей Ёхэй снял с себя мокрую одежду и голый прошел на кухню, к огню. Его тело казалось еще крепким и молодым, хотя он был уже в летах. Тиоко невольно застыдилась.
— Зачем вы так, отец, ведь холодно...
— Ничего.
Медленными движениями от груди к животу Ёхэй стал обтирать полотенцем мокрое тело. Об его ноги, причудливо выгнув спину, терлась белая кошка. Суп в кастрюле давно уже кипел.
Ёхэй надел рубашку, накинул на плечи кимоно, сел на пол возле печки и закурил. Он был расстроен с самого утра. Его беспокоила Тиоко. Она вернулась из больницы не похожей на себя: будто ее подменили.
Изо дня в день с тревогой ждет Тиоко мужа с войны. И это тревожное ожидание длится уже полгода. Недавно вернулся домой один знакомый, Ан-дзо. Вот-вот должен приехать и ее Рюкити. Что она ему скажет? Правда, она решила во всем признаться и попросить у мужа прощенья. Об этом она условилась и с Ёхэем, но тревога все равно не проходила, а напротив, росла, и дни тянулись беспросветно.
Тиоко накрыла маленький столик для свекрови и понесла его в комнату. Свекровь спала с чуть приоткрытыми глазами.
— Матушка, проснитесь! Я ужин принесла.
Но Мацу не просыпалась. Тиоко, недовольная, оставив еду у изголовья, вернулась на кухню.
— Спит еще.
— Ишь ты, значит, легче стало.
— Отец, сакэ здесь.
На краю кирпичной печки стоял маленький глиняный графин. Ёхэй наполнил мутной жидкостью грязный стаканчик и выпил. Тиоко поставила на стол тарелку с редькой и налила в большую миску супа. Она все думала о том, зачем Ёхэй вошел в реку. «Не хотел ли он жизни себя лишить?» При этой мысли у нее на глаза набежали слезы.
На дворе сильно зашумел ветер, и казалось, что пошел уже дождь. «Наверное, с вишен облетят последние лепестки»—подумала Тиоко. Она налила в блюдце супа и дала кошке.
— А что с тем, как его, с Ито, ничего не вышло?— тихо спросил Ёхэй.
Гиоко этот вопрос застал врасплох. Она испуганно посмотрела на Ёхэя. Маленькая, осунувшаяся после родов, она казалась сейчас еще меньше. Ёхэй впервые за этот вечер взглянул на нее при тусклом свете электрической лампочки.
Ито, о котором спросил Ёхэй, жил в городе Тиба. Он обещал взять на воспитание их ребенка, но потом отказался. По словам акушерки, ему хотелось выбрать младенца покрасивее. И теперь все расстроилось. А ребенок у Тиоко, как на грех, родился преждевременно, совсем крошечным. У него было необычное багровое тельце и противное обезьянье личико. А тут еще этот понос! Он совсем доконал ребенка. Самое лучшее, конечно, было бы отдать его сразу после родов, но... Перед родами один хотел взять ребенка, но потом, увидев уродца, тоже наотрез отказался. Дни шли, но никто ребенка не брал, и Тиоко волновалась все больше и больше. Вот и сегодня, видно, опять придется иметь неприятный разговор со свекром. Ёхэй тоже понял, что такого разговора не избежать: по выражению лица Тиоко он сразу догадался, что пока снохе ничего не удалось сделать.
— Ито передумал. Он сказал, что ему нужен мальчик, — ответила Тиоко. Она знала, что Ито было неловко сказать ей, что ее ребенок уродлив.
Но была беда не только в этом. Всех отпугивало и болезненное состояние ребенка. Молока у Тиоко было много, но она сразу после родов перевязала себе грудь: ребенка поскорее хотели отдать. Видно, от этого он и захирел. Жаль было смотреть на маленькое сморщенное существо, беспомощно шевелящее худыми ручонками со сжатыми кулачками. Когда ребенка купали, в кулачках постоянно находили грязь.
— Без денег, видно, он на это не пойдет...—сказал Ёхэй.
У Тиоко глаза опять наполнились слезами. Она взяла полотенце и вытерла слезы.
С тех пор, как Рюкити взяли в армию, прошло почти четыре года. Тиоко от него имела двух сыновей — Таро и Кокити. После ухода мужа она с детьми перешла жить к его отцу, Ёхэю. В его доме Тиоко работала не покладая рук. Все было бы хорошо, но... слабовольная женщина, она однажды не устояла и отдалась свекру. Три года ожидания оказались слишком большим сроком для молодой солдатки.
Самая темная баба и та знает, как низко надо пасть, чтобы жить со свекром. А Тиоко? Разве она не окончила среднюю школу? И если она решилась на это, да еще родила, то, видно, уж так на роду ей было написано.
Но вот война кончилась. Это известие как громом поразило женщину — она была беременна. У себя в доме ни она, ни Ехэй никого не боялись. Разбитая параличом свекровь уже пять лет не вставала с постели. Она им не мешала,. Другое дело — соседи, знакомые. 11оявление демобилизованных на улице всякий раз напоминало о возмездии. Каково было бы Тиоко показаться мужу с животом?! Все жены с нетерпением ждали своих близких, только она молила бога о том, чтобы ее Рюкити не приходил еще очень долго. Она надеялась, что со временем ей удастся найти оправдание.
Четыре года войны! Тиоко с каждым годом все больше охладевала к мужу, образ Рюкити уходил от нее все дальше и дальше. Он расплывался, таял, как детский воздушный шар, запущенный в небо. И как ни странно, она в то же время все больше страдала от того, что ее влекло к Ехэю.
Любовь? Нет. О ней они даже не говорили. Нежные слова любви, жаркий шепот при встречах, боязнь сразу раскрыть тайну своей души—- этого они не знали. Нет, тут всему виной был врожденный темперамент. И у Тиоко в особенности. Ей не давало покоя пылкое воображение, от которого неумолимо закипала горячая кровь.
И сошлись они необычно. Их свел случай, несчастливая их звезда. Видно, страсть руководила ими так же сильно, как заклятыми врагами порой руководит жажда мщения.
Дом Ехэя имел четыре комнаты: кухня с деревянным полом и окнами на север, рядом темная кладовая, где хранился всякий скарб, затем комната, где спала Гиоко с детьми, и, наконец, комната Ехэя. Уборка в своей комнате постелей отнимала у Тиоко каждый день много времени. Было удобнее пользоваться комнатой Ехэя и Мацу, где постели никогда не убирались
Дети обычно спали между Тиоко и Ехэем. Старший сынишка, Таро, которому шел седьмой год, проснувшись утром, иногда громко говорил: «Дедушка сегодня опять перелазил через нашу постель». А младший Кокити, которому еще не было и четырех, спрашивал: «Дедушка боялся, да? Он видел стлас-ный сон?» Тиоко от стыда краснела, а Ехэй хмурился и отворачивался.
Ехэй стал попивать. Пьяный он становился сентиментальным и вялым. Если Тиоко сердилась и ворчала на него, он в растерянности почесывал голову и просил прощения. А когда выпивал больше обычного, то и плакал, даже на глазах у изумленной Мацу.
Вначале Ехэй просто жалел невестку. И это было понятно: разлука с Рюкити угнетала не только Тиоко, он сам очень скучал без сына. Когда Тиоко грустила, Ехэю хотелось утешить ее, как родную дочь: погладить по спине, спеть ей колыбельную песенку. Но раз от разу к чувству жалости примешивалось и другое — он становился все назойливее и, лаская невестку, приходил в такое неистовство, что ему хотелось чуть ли не терзать ее. И, конечно, причиной тому был не только хмель.
Тиоко красотой не отличалась. Она была круглолица и носила коротко подстриженные темные волосы. Привлекательными у нее были только карие глаза, ярко блестевшие под густыми ресницами, и тело: она была пухленькая, как свежая булочка. Когда она училась в средней школе, Ехэй часто встречал ее на улице. Тогда она была для него самой обыкновенной девчонкой. Потом эта неприметная девочка стала женой его сына. И какой странной казалось ему теперь игра судьбы.
Выпив, Ехэй обычно засыпал. В полночь он просыпался, подползал к Тиоко и настойчиво требовал своего. Мацу он не стеснялся: сильное желание побеждало рассудок, и Ехэй не владел собой. Но вот самозабвение проходило, ц он, уже на своей постели, чувствовал себя виноватым перед сыном, а к Тиоко °ЩУЩал Даже неприязнь. И каждый раз все чаще думал об искуплении вины. Но если днем и появлялась твердая решимость больше не прикасаться к снохе, то едва наступала ночь, от этой решимости не оставалось и следа. Смешанная с жалостью и состраданием страсть разгоралась в нем с новой силой. А когда Тиоко, отвечая на его желания, доходила до экстаза, жалость и сострадание к ней пропадали, и их место занимали негодование и презрение. Тогда он чувствовал себя несчастным и презирал не только Тиоко, но и всех женщин. Постепенно нелюдимый старик стал еще больше сторониться людей.
Когда Тиоко ушла в родильный дом, он целыми днями пропадал на реке. Ловля рыбы была для него единственным утешением. Присматривать одному за внуками ему было не под силу, и Тиоко с его разрешения еще до родов отправила Таро и Кокити к своей сестре, которая жила с матерью в деревне Кацусика.
В то время ее мать Умэ и замужняя сестра Фуса-ко добывали средства к жизни торговлей овощами на черном рынке. Фусако была женщина энергичная. Детей она не имела. Муж ее погиб на фронте в Китае. Торговля позволила ей скопить немного денег. Когда не было овощей, она ездила в Сидзуока за медом или в Синсю за яблоками. Торговлей она не перестала заниматься и после войны. Случалось, что полиция отбирала у нее яблоки. Тогда, чтобы выйти
из затруднения, она перепродавала другие продукты и снова выкручивалась.
Фусако давно не виделась с сестрой и не знала, что делается у нее в доме. Но мать догадывалась об отношениях между Ехэем и Тиоко. Ее опытный глаз сразу заметил, как изменилась дочь. Однако, зная вспыльчивый характер Ехэя, в разговоре с ним она вела себя осторожно, хотя в душе очень беспокоилась за дочь.
У Тиоко родилась девочка. Сколько горечи испытала она в те дни. Никто из родных не пришел ее проведать. Тиоко казалось, что она так не мучилась, когда рожала Таро и Кокити. И оттого ей становилось еще горше.
К рождению ребенка Ехэй отнесся хладнокровно. Он только продал свой велосипед и вырученные за него деньги отдал Тиоко. Продажа велосипеда доставила ему много неприятных минут — было стыдно перед сыном продавать имущество, чтобы покрыть такие расходы. «Скажу, что его украли»,— думал он, вспоминая о велосипеде...
После нескольких стаканчиков Ехэй опьянел, и у него на сердце сразу сделалось легко. Он уже не боялся возвращения сына, напротив, ему даже захотелось поскорее встретиться с ним. Он уже представлял его в солдатской форме, едущим на «Либерти». Солдаты, как передавали по радио, возвращались домой на таких судах. Запутанные отношения с Тиоко его тоже не пугали.
Но вот Ехэй задумался: «От сына, конечно, ничего не скроешь». При этой мысли он снова почувствовал себя одиноким. Ему казалось, будто он падает в пропасть. Однако благодаря хмельному чувство это не было таким сильным, как у плотины... А тогда, если бы Тиоко его не позвала, он, наверное, уже лежал бы на дне реки. Ехэй вспомнил, как он понемногу входил в воду и совершенно не чувствовал холода. Речную гладь рябило от резких порывов холодного ветра, но темно-синяя вода казалась теплой. Издалека доносился пронзительный крик птицы, похожий на скрипучее «дерганье» коростеля. Вода темнела все больше и больше и становилась черной, как нефть, и отражение неба в реке напоминало об осени...
— Сколько нужно дать, чтобы его взяли? — спросил Ехэй после продолжительного раздумья. Его глубоко запавшие глаза казались налитыми слезами.
Тиоко не ответила, она не знала, насколько в эти дни упала стоимость денег. А ведь таких несчастных детей брали только из-за денег. За ребенка из хорошей семьи давали и десять тысяч иен, а обычно — тысячу или две.
— В газету заявляла?—снова спросил Ехэй.
— Заявляла. Один раз напечатали, но не на видном месте. И объявление маленькое дали. А пришлось уплатить восемьдесят иен.
Тиоко еще надеялась уговорить Ито. Ей хотелось сделать это поскорее, и в то же время, странно, она чувствовала, что с каждым днем все сильнее привязывается к ребенку. Она жалела его больше, чем первенца-сына. Ей даже начинало казаться, что она не выдержит, если у нее возьмут дочь. Вот и сегодня утром она проснулась с мыслью о ребенке, хотя только что выписалась из родильного дома. Она твердо решила во всем признаться сестре — может быть сестра выручит ее.
— Будет вам, отец, расстраиваться. Может, как-нибудь обойдется.
Ёхэй снова задумался. Из-под густых с проседью бровей куда-то в пространство смотрели запавшие воспаленные глазки. Поднятая рука со стаканчиком застыла в воздухе. Под большими ушами лучиками разбегались мелкие морщинки; лишь низкий лоб выглядел по-юношески гладким.
— Пока суть да дело... А денег раздобыть нужно...
— Это-то верно... да я вот надумала кое-что... Хочу с сестрой поговорить. Можно?.. А до того, как вернется Рюкити, я уйду куда-нибудь, хотя бы в прислуги...
— Вон что! А как же Таро и Кокити?
Тиоко ничего не ответила, но в глубине души подумала, что детям будет плохо, если в дом придет другая. Мысли ее раздваивались: то она хотела, чтобы все обошлось по-хорошему, то ей хотелось, чтобы Рюкити прогнал ее.
Она не рассчитывала на прощение мужа. «Пусть бьет, хоть ногами — все стерплю»,— думалось ей. Она считала, что таких, как она, не стоит щадить. Однако к Ёхэю Тиоко не питала ненависти. Лишь какое-то странное чувство охватывало ее каждый раз, когда она думала о нем: то ли это была дрожь, то ли бегали по спине мурашки. Все ее тело в эти минуты будто сжималось, трепетало, как трепещет обезглавленная рыбка на кухонном столе...
Ветер слабел, по цинковой кровле ударили первые капли дождя. Тиоко села возле Ёхэя, который потягивал мутное сакэ, пододвинула к себе тарелку с вареной пшеницей, приготовленной на ужин, и неохотно стала есть.
С подветренной стороны доносился шум реки. Ехэй с пустым стаканчиком в руках смотрел, как кошка старательно вылизывает блюдце.
— Отец, я уже поела, пойду.
— Иди.
— Я очень прошу вас, пожалуйста, не делайте глупостей. Когда мне кажется, что вы что-то замышляете, я места себе не нахожу...
Вокруг маленькой электрической лампочки назойливо кружилось какое-то насекомое с длинными ножками, похожее на поденку. У Ёхэя слипались глаза.
Тиоко показалось, что Мацу не спит. Она встала и пошла к ней. Свекровь ела при тусклой электрической лампочки. Она брала трясущимися руками кусочки пищи и отправляла их в рот.
— А я и не заметила, как вы проснулись,— сказала Тиоко. Она проворно придвинула к свекрови столик и начала ее кормить...
Тиоко была на год старше Рюкити, но выглядела значительно моложе своих лет. До замужества она два года служила кассиршей на станции Сибаса. И хотя ей тогда шел двадцать шестой год, особых способностей она ни в чем не проявляла.
Жили они с мужем дружно. Рюкити года три служил кондуктором, потом помогал отцу в хозяйстве, был маклером по покупке и продаже недвижимого имущества. Учиться он бросил, даже среднюю школу не закончил.
Внешне он был грубоват, но все его любили за отзывчивость и доброту. Рюкити выглядел на два-три года старше Тиоко. Роста он был высокого, но был худ и казался слабым мужчиной. Как-то его вызвали в комиссариат. Там ему сказали, что сердце у него здоровое и что ему только и служить в пехоте...
Тиоко эту ночь провела одна. Когда она утром проснулась, Ехэй уже не спал. Небо было ясное-яс-ное. У плотины после ночного дождя ярче зеленела трава. Окна были открыты настежь, и по дому разгуливал теплый ветерок. Где-то вдалеке кричала иволга.
Ёхэй сидел на полу возле печки и считал деньги. Тиоко удивилась. Где он их взял? Она молча пошла на кухню.
— Погоди-ка!
Тиоко остановилась.
— Возьми вот тут сколько есть и сегодня же хорошенько попроси...
Торгуя картофелем, рыбой, яйцами, Ёхэй постепенно скопил небольшую сумму. В деревянной коробочке, в какой школьники обычно носят завтрак, у него лежало около шестисот иен.
— Может быть, маловато будет... Попроси акушерку... Скажи, мол, родители бедные, больше не могут. Глядишь, и обойдется.
Ёхэй спешил уладить дело, а то вот-вот вернется Рюкити.
— Хорошо,— ответила Тиоко. Она незаметно утерла нос завязками момпэ 25. Волосы у нее растрепались, и сама она готова была расплакаться. Перед тем как пойти в родильный дом, ей хотелось посоветоваться с сестрой. Если она не согласится, оставалось только махнуть на все рукой. Ведь ребенок не кошка и не собачонка — не так-то просто его отдать чужим. А тут еще такой уродец. Это сперва очень огорчало Тиоко, но за месяц она уже привыкла к ребенку, и теперь ей было безразлично, какой он, красивый или некрасивый. И жалость к нему усиливалась в ней с каждым днем. Ей очень хотелось, чтобы Ехэй хоть разок посмотрел на ребенка, подержал бы его на руках, перед тем как она отдаст его в чужую семью. Но сказать Ехэю об этом она не смела.
Тиоко взяла деньги и пошла на кухню. Она развела огонь и быстро приготовила скудный завтрак. Потом, захватив приготовленный с вечера узелок, она вышла из дому.
Как обсыпанная снегом изгородь, стояла возле дома живая стена из белой спиреи; кое-где уже алели ярко-красные азалии. Приветливо сверкала светло-голубая река, над водой струился легкий туман. Со стороны плотины доносились оживленные голоса детей.
Тиоко вспомнила про Таро и Кокити, и теперь мысль о сыновьях не давала ей покоя: «И из дома не уйдешь и руки на себя наложить нельзя. А все из-за них». И ей казалось, что положение у нее безвыходное. Мысли в голове путались, она чувствовала легкое головокружение.
Тиоко пришла в родильный дом. Девочку по-прежнему мучил понос. Когда акушерка сказала, что Ито уже выбрал себе ребенка, Тиоко совсем упала духом.
Два дня Тиоко провела в родильном доме. На третий день, оставив деньги у акушерки, она вернулась к себе. Ехэй был занят работой. Он купил побеги бамбука 26 и теперь укладывал их в тележку, чтобы везти на рынок в Токио. Настроение у него было плохое, он даже не хотел начинать разговор:
— Ито взял себе уже,— робко заговорила Тиоко.— Ничего не поделаешь, видно, судьба. Думаю, пока его не приносить. Может быть, еще найдется кто-нибудь. Об этом я и хотела сказать... Вот беда-то...
— Вчера вечером Фусако здесь была,— сказал Ехэй.—Говорит, чтобы мы взяли ребят.
— Ну вот! Да, ведь и в самом деле, больше двух месяцев они там... А за ними гляди да гляди. Надоели им, видно.
— Знаешь, а Рюкити уже вернулся, — неожиданно сказал Ёхэй.
У Тиоко часто забилось сердце.
— Письмо пришло?
— Телеграмма из Сасэбо.
Тиоко беспомощно опустилась на ступеньки террасы. Прямо на площади лежала огромная груда строительного камня. Рядом красовалась новенькая большая вывеска: «Склад строительного камня деревни Ягиго...» Тиоко пыталась прочитать надпись до конца, но не смогла: черные буквы плясали перед глазами, то увеличиваясь, то уменьшаясь. Где-то снова пела иволга.
— Когда ж он будет здесь? — вымолвила она наконец.
— Завтра, должно быть...
Подошел какой-то мужчина, с виду торговец, и спросил яиц. Ёхэй вынес из дома корзину с яйцами, просмотрел их на свет и переложил в лукошко покупателя ровно тридцать штук. Тот подал стоиеновый кредитный билет, от сдачи отказался и ушел. Тиоко посмотрела ему вслед и почувствовала что-то недоброе. Она даже вздрогнула: «Не смерть ли это за мной приходила?»
У странного покупателя не было одного уха.
— Ой, какой страшный! — прошептала Тиоко.
Ёхэй, закончив приготовления, прицепил тележку к велосипеду и, сказав, что вернется вечером, нажал на педали.
Как только Ёхэй скрылся, Тиоко вошла в дом и направилась в комнату, где лежала свекровь. Мацу, лежа на боку, пыталась отодвинуть от себя ночной горшок.
— Матушка, вы сами...
Та затрясла головой. Как она исхудала! Кожа да кости! Но в слабом теле еще теплилась жизнь.
— Матушка, Рюкити вернулся, слышите!—сказала Тиоко на ухо свекрови.
Не меняя выражения лица, Мацу пристально посмотрела ей в глаза. И от ее острого, как нож, взгляда щемящая боль вошла в сердце Тиоко. Она почувствовала себя совсем одинокой. И пусть вернется Рюкити, она все равно не обретет спокойствия. Прежнюю жизнь не вернуть. Боль в сердце сделалась невыносимой, и Тиоко вышла на улицу.
Водная гладь реки ослепительно сверкала в лучах полуденного весеннего солнца, к которому жадно тянулись ярко-зеленые всходы пшеницы на полях. Кругом было столько света и тепла.
Тиоко спустилась по тропинке к самой воде. Ей казалось, что все кончено, что уже ничего нельзя изменить. «Умру», — шептала она единственное слово. Это говорило ее сердце — все остальное хотело жить. Тело настойчиво просило: «Не умирай», но обессиленная душа, словно капризничая, кричала: «Умру!»
Тиоко взошла на обомшелый от времени мостик и посмотрела в воду. Река ей всегда казалась ненасытней: «И откуда она берет столько воды?»
Светло-зеленая вода, по которой плыли клочки соломы, робко набегала на илистый берег. Низко над водой летела птица с длинным зеленым хвостом. По насыпи плотины ехал одинокий велосипедист.
Тиоко вдруг вспомнила черного корноухого мужчину, которого видела утром. Она снова подумала о смерти, но никак не могла решиться...
Ей хотелось жить. Но как? Разве это возможно? Тиоко беззвучно заплакала и стала усердно утирать глаза. Ей хотелось собрать все силы, чтобы вырваться из холодных объятий смертельной тоски, сжимающей ее клещами... Завтра возвращается Рюкити, а радости нет. Она снова увидит его лицо, белые, как сахар, выдающиеся вперед зубы... Почему так все получилось с Ехэем? Кто затянул ее в этот водоворот?
Тиоко не знала, сколько времени она пробыла на мостике. От сидения на корточках у нее затекли ноги, и вдруг она почувствовала неодолимое желание увидеть дочку. Что-то радостное шевельнулось у нее в сердце.
Жить! Надо жить!
Неожиданно позвонила Макиэ и попросила Сасаки прислать ключи от квартиры. Она хочет сегодня же, немедленно, переехать к нему. Удивленный Сасаки спросил, что случилось.
— Ничего особенного. Просто я ушла от Макензи. Не получается у меня с ним... Я пришлю к вам женщину, отдайте ей ключи, пожалуйста! А все подробности Сасаки-сан узнает вечером, когда придет домой...
Вот и все. Сасаки был обрадован, даже немного взволнован перспективой неожиданной встречи и поэтому с нетерпением ожидал появ
ления посыльной. Она пришла только под вечер. Когда Сасаки вышел в приемную, там стояла, держа в руках визитную карточку Макиэ, пожилая женщина с внешностью уличной торговки. Сасаки, посмотрев на карточку, вынул из кармана ключи и отдал их женщине. Сегодня у него было ночное дежурство, но он, наспех пообедав в редакционной столовой, попросил сослуживца Окадзаки заменить его и поехал домой.
Вчера объявили о взятии Ханькоу. Видимо, поэтому уличная толпа была шумливее обычного и как-то особенно, по-праздничному, оживлена. Наконец-то наступит эра всеобщего процветания и благополучия! Когда Сасаки пришел на токийский вокзал,
перед вокзальным зданием, под красным фонарем у огороженного места подземных работ, кучками стояли люди, провожавшие новобранцев, и кричали «банзай». Он прошел мимо них, безразличный и равнодушный. Ежедневная отправка людей на фронт не имела к нему пока никакого отношения. Выйдя на платформу пригородной электрички, он внезапно представил себе шумное переселение к нему Макиэ, и в груди от радости даже защекотало.
В Иоцуя Сасаки сошел с электрички. Когда он свернул за угол здания пожарной команды, откуда-то потянуло запахом жареной кеты. Он взглянул на окна апато 27. Его окно было ярко освещено, на проволоке отдернутых занавесок сушилось что-то вроде большого полотенца. Сасаки заторопился, поспешно открыл входную дверь, расписанную золотыми буквами, и взбежал на второй этаж. Он еще никогда не возвращался домой так рано, и поэтому чувствовал себя особенно радостно и бодро. Остановившись у двери, он прислушался—в кухне был слышен шум льющейся воды, — повернул блестящую ручку и вошел. В тесной передней стояла пара коричневых туфель на высоких каблуках, а посреди комнаты лежал огромный чемодан с дорогой металлической отделкой.
— Маки! — взволнованным голосом окликнул Сасаки.
— Алло! — послышалось из-за кухонной занавески, и оттуда появилась изящная обнаженная фигура Макиэ в одних розовых трусиках. Сасаки замер, ошеломленный этим необычным для своей комнаты зрелищем.
— Знаешь, я убежала от Макензи-сан. Ты уж прости меня, я даже не спросила, удобно ли тебе, что я...
Но выражение лица Макиэ отнюдь не было виноватым. Накинув на себя полосатый фланелевый халатик, она вынула из красного кожаного футляра зеркало в серебряной оправе и принялась накладывать на лицо косметику.
— Ты что же, прямо от него сюда?
— Нет. Я уже дней десять пожила у Тацу-чян... Ну а потом поссорилась с ней и вот вспомнила про вас...
— А кто это Тацу-чян?
— Она живет в Какисё, по ветке Одакю 28, но теперь не работает. Подумывает опять вернуться в Иокогаму...
— Ты, наверное, в чем-нибудь провинилась перед Макензи?
— Да нет, какая там провинность! Просто устала очень от такой жизни, вот и все. Захотелось спокойно пожить, пусть победнее, но зато без церемоний... Понимаешь?
Сасаки, присев на чемодан, достал сигареты, взял одну себе, а другую предложил Макиэ, но она, поспешно открыв огромную сумку, вынула красную коробку «Кириязи» и заменила своей дорогой египетской сигаретой дешевую сигарету, уже торчавшую в зубах Сасаки.
— Это что, тоже его?
— Мои любимые... Знаешь, я что-то проголодалась. Ты бы сходил, купил чего-нибудь. Хотя бы хлеба, масла и сыра... и чаю.
Вырвав листок из записной книжки, Сасаки написал: «Хлеба—один килограмм, масла «Снежинка»— 200 гр., сыра «Крафт» — 200 гр., пирожных заварных—полдюжины», и попросил служанку апа-то купить все это. Макиэ улеглась на кровать и, наблюдая за вьющимся в воздухе дымком, видимо, размышляла о чем-то своем: несмотря на обещание рассказать о себе, она молчала. Лицо ее, только что натертое кремом, лоснилось, как будто она была пьяна. Большие губы были накрашены светлой помадой в тон яркому халату.
— Можно будет немного пожить у тебя?
— Конечно!
— Интересно, столовая при этом апато есть! Я ведь не умею готовить...
— Есть, только ничего вкусного в ней не получишь. Правда, поблизости есть другие: там подают и мясные блюда, а в одном ресторане готовят даже очень вкусных угрей. В общем не беспокойся, будем жить по твоему вкусу!
— Что ты! Я теперь ведь совсем бедная. Вот думаю продать кольца и браслеты, надо продержаться некоторое время. Роскошничать не очень-то придется...
Только сейчас, когда она это сказала, Сасаки сообразил, что Макиэ действительно приехала налегке.
Принесли заказанную еду. Сасаки поставил эмалированный чайник на газовую плиту и стал нарезать хлеб. Макиэ продолжала лежать на кровати.
— Знаешь, что там ни говори, я все-таки родом из бедной семьи. И вот мне кажется, что богатство, как ни странно, не всегда приносит счастье. Сначала я думала, что это у меня от молодости, а сейчас вижу — нет, все равно и сейчас мне его не нужно. Правда, тут еще одно... не подходим мы с Макензи-сан друг другу в этом... понимаешь?.. Уставала страшно, а удовольствия не получала. Не то что с милым Сасаки-сан. Правда, правда! Получалось как в пословице: избыток не лучше недостатка. В конце концов я просто засыпала. Не знаю, как объяснить, но у меня, наверное, тоже есть какие-то свои идеалы. А там все было не так, разные у нас были настроения и желания. В самый такой момент скажет вдруг tres joli 2930, а мне безразлично. Меня называет Ma cher Maki29’29, а мне от этого никакой радости. Я усну, а он тискает сонную... мнет, как тесто для пирожков... Какой толк был в этом, не пойму. Иной раз возьмется поить водой со льдом, чтобы я не заснула, так разве это поможет, когда хочешь спать... Вот так и жила, никуда не ходила и поняла, что никакого счастья в богатстве нет. Право, мне гораздо веселее жилось, когда я носила колечки со стекляшками и копила измятые бумажки по десять иен... Знаешь, сначала я хотела опять вернуться в «Мезон Виоль», а потом решила — если уж вырвалась на свободу, хоть поживу как-нибудь поинтереснее, и поехала к Тацу-чян... А у нее оказалась семья семь человек. Понимаешь, какая там жизнь! Трудно описать! Вещи мои брала без спросу, продавала. В конце концов у меня лопнуло терпение, и я ушла...
— Ну, тогда тебе здесь тоже скоро надоест... У меня ведь тоже жизнь нелегкая.
— Что ты! Сасаки-сан совсем другой человек. Ведь я сама тебя обучила всему, и ты у меня такой милый.. Ну скажи, можно мне немножко пожить у тебя? Маки просто не знает, куда деваться от тоски... Вот побыла десять дней одна и уже соскучилась по мужчине. Испорченная я. Видно, уж так я устроена... А что дальше со мной будет, совсем не думаю... Знаешь, я решила, если Сасаки-сан окажется женатым, вернуться в Иокогаму, в «Мезон Виоль»... А помнишь, в нашу первую ночь какая гроза была, как сверкала молния?
— Помню.
— Да? Пожалуйста, не забывай об этом. Меня так радуют эти воспоминания... Ведь ты тогда ничего, ничего не знал. Совсем потерял голову, да? Помню, когда я тебе сказала, что научу тебя любить и денег не возьму, ты покраснел, выхватил бумажник и протянул мне...
Сасаки приготовил бутерброды, налил в стакан чай и поднес еду лежащей Макиэ.
— Мерси! Да, Сасаки-сан совсем другой человек. Мне бы надо было к вам переехать раньше...
— Конечно! Я был бы только рад.
— Да? Ты правду говоришь?
Макиэ взяла изящными пальчиками сэндвич с маслом и сыром, приготовленный Сасаки, и откусила, широко раскрыв накрашенные губы. Облокотившись на подушку, она лениво жевала и задумчиво поглядывала на Сасаки. Потому ли, что прошло больше года с момента их последней встречи, или почему-либо еще, но Сасаки ей казался совсем другим. В нем уже не было прежней невинности. Взгляд Макиэ, скользивший по лицу Сасаки, внезапно стал пристальным и хмурым. «Как изменился этот мальчик»,— подумала она. Ее глаза привыкли к холеному, как будто напудренному телу Макензи, и кожа на лице Сасаки жирная, чуть грязноватая у кромки волос на лбу, вызвала у нее брезгливое чувство. Неужели за один год с небольшим может так измениться лицо молодого мужчины?.. Интересно узнать, как оно будет меняться дальше? Макиэ пытается мысленно наложить на лицо Сасаки печать времени, год за годом...
— Я, наверное, подурнела?
— Нет, ты очень хороша! И раньше была красивой, а теперь стала еще лучше. Даже оторопь берет!
— Неправда. Ведь годы идут...
— Ну и что же, зато жила в довольстве. Тело стало упругим, а кожа такой гладкой!
Да?—недоверчиво протянула Макиэ и, подняв лежавшие на подушке руки, внимательно оглядела их. Опаловый браслет, сверкнув, соскользнул с запястья. Сасаки держал в руке чашку с горячим чаем, сосредоточенно дул на него, в то же время разглядывал розовые руки Макиэ и ее стройные обнаженные ноги.
— У Сасаки-сан с тех пор были возлюбленные?— улыбаясь, спросила Макиэ.
— Была одна, но мы расстались. Не поладили. — Кто же был виноват?
— Наверное, оба.
— Может быть, Сасаки-сан был невнимательным? Для женщины это очень важно... Не понимаю, как это могло случиться, ведь ты прошел такую школу... — заметила Макиэ, облизывая с пальца масло.
Сасаки вспомнил худенькую фигурку Фусако, расставшейся с ним полгода назад. Она была родом из маленького городка Уидзумо и работала продавщицей в галантерейном магазине в Токио. Он увидел ее там, она ему понравилась, и он привел ее к себе.
Но их отношения с первых же дней сложились неудачно, и, прожив вместе два месяца, они расстались. Сасаки переехал на новую квартиру, в этот апато «Яёй», а она, как он пото,м узнал, вернулась на родину и поступила работать. Переписываться они не стали.
Макиэ поела, опять закурила сигарету и теперь лежала, выдыхая густые клубы дыма. Ею овладело чувство, похожее на недовольство собой. Нельзя делать такую глупость — возобновлять отношения с бывшим любовником. Что потянуло ее сюда? Наверное, она была влюблена в его прежний облик: в синем костюме, в белой сорочке с галстуком в красную полоску. Ей тогда он очень нравился, особенно его гладкая нежная шея. А теперь перед ней сидел Сасаки в потрепанном, пыльном костюме в елочку, со старомодным шелковым вязаным галстуком. И шея у него, пожалуй, грязная. И короткие усы — какая-то точечка под носом — производят неприятное впечатление. Макиэ никогда не питала ни малейшего влечения к стареющим мужчинам. Нет, это просто поразительно, как может измениться мужчина за один год!..
Комната Сасаки — в европейском стиле. Стены оклеены обоями, на полу — тоненькая циновка, кровать — маленькая, железная, покрашенная белой краской, как в больнице; больше в комнате ничего нет.
Глаза Макиэ привыкли к внушительным апартаментам Макензи, и ей сейчас казалось, что она попала в школьное общежитие. Но и такая вот квартирка, наверное, дорога, потому что район хороший...
Поздно ночью они лежали вдвоем на кровати, тесно прижавшись друг к другу. Макиэ вдруг представилось, что она обнимает какого-то бродягу, и ей стало противно. От одеяла почему-то пахло рыбой— наверное, давно не проветривалось... Макиэ взяла большое банное полотенце и сделала из него пододеяльник. Неожиданно ей вспомнился старый Макензи, его огромное тело и этот постоянный запах молока, исходивший от него. Почему ей там не жилось спокойно?.. Впрочем, сейчас думать об этом бесполезно — возвращаться к этой жизни у нее не было никакого желания.
Время от времени до них доносился шум электрички. Наконец затихло все и на улице и в доме. Сасаки накинул на лампу сиреневый платок. Они лежали, тесно прильнув друг к другу. Макиэ закрыла глаза. Всем своим видом она говорила: мне все безразлично, делай, что хочешь. Сасаки, желая пробудить в ней волнение, приблизил свои губы к ее уху. Но для Макиэ эти приемы ничего уже не означали. Она хотела только одного — скорее покончить со своими обязанностями и уснуть. Ни горячее дыхание Сасаки, коснувшееся ее ушей, ни пальцы его, грубо запущенные в ее гладко причесанные волосы, — ничто не будило в ней ответного трепета. Душа ее оставалась холодной, и ласки Сасаки, не блещущие новизной, казались ей ненужным обрядом.
Первую неделю Макиэ прожила беспорядочно и праздно, она все время сидела дома. Затем она понемногу начала выходить на улицу, накрасившись и принарядившись, а вскоре привела с собой какого-то индийца. По дому пошли разговоры. Сасаки все это было очень неприятно, но он не мог ни в чем упрекнуть Макиэ — она не позволила ему истратить на нее ни одного сэна. Неизвестно, когда и как она продала все свои браслеты и кольца. С индийцем она, видимо, не поладила -— приходить он перестал. Однажды в начале декабря она ушла из дому и больше не появлялась. Сасаки надеялся, что она вернется, и с нетерпением ожидал ее каждый день. Но приближалось рождество, а Макиэ не приходила. В это время из салона мод с улицы Гиндза31 и из прачечной, что была неподалеку от апато, принесли счета. Так Сасаки узнал о долгах Макиэ. На оплату этих счетов ему пришлось истратить все наградные...
Сасаки познакомился с Макиэ в Иокогаме, когда он стал репортером одной газеты и служил в ее иокогамском отделении. Сослуживцы Сасаки узнали, что он еще не испытал удовольствий, предоставляемых в заведениях Хонмоку, и как-то повели его туда. По рекомендации одного влиятельного лица они попали в фешенебельный «Мезон Виоль», здесь-то Сасаки и увидел популярную в то время Маки. Уроженка рыбачьего поселка у Кисарадзу, Макиэ была замечательно сложена, а кожа у нее была белая, как пшеничный хлеб. Она очень понравилась Сасаки. Вероятно, по просьбе приятелей, шумно чествовавших грехопадение девственника Сасаки, содержательница дома распорядилась, и он получил возможность провести ночь с Макиэ.
Узнав Макиэ, Сасаки стал почти ежедневно ходить к ней в «Мезон Виоль» и сделался чем-то вроде ее любовника. Макиэ тогда шел двадцать первый год, ему было двадцать шесть. Несмотря на свой зрелый возраст, он все еще находился на содержании родителей, живших в токийском пригороде Офуна. Заработок свой Сасаки целиком прокучивал в «Мезон Виоль», подчас влезая и в крупные долги.
Эти встречи продолжались около года и прервались, когда Макиэ была выкуплена влюбившимся в нее купцом Макензи. Макензи по национальности был эстонец, но родился во Франции. В Японии он жил очень давно. До Макиэ он выкупил из «Мезон Виоль» двух женщин, но обе пожили у него не больше трех месяцев.
Поэтому служанки в «Мезон Виоль» говорили, что капризная Маки не высидит у Макензи и месяца.
Когда Макиэ ушла из заведения, Сасаки перестал ходить туда. К тому же вскоре его перевели в Токио, в главную редакцию газеты, судебным репортером.
А Макиэ, «девица из Хонмоку», превратилась в жену почтенного человека. Хоть и неприятно было Сасаки сознавать, что первая в его жизни женщина навсегда ушла от него, однако он испытывал и радостное чувство — все-таки эта женщина пусть недолго, но принадлежала ему. Он часто вспоминал о ней, и эти волнующие воспоминания согревали его Душу.
Тем временем у Сасаки умер отец, дом в Офуна перешел по наследству старшему женатому брату, и Сасаки стал жить в номерах, то и дело перекочевывая из одной гостиницы в другую. Образ его жизни был странный: он подолгу ютился в самых дешевых номерах, отказывая себе во всем, а когда у него накапливалась некоторая сумма денег, переезжал на время в комфортабельную гостиницу в районе Ко-дзимати, где вел, как ему казалось, «роскошную жизнь». Подобное существование было, по его мнению, идеальным. Приход Макиэ к нему совпал с очередной полосой «роскошества».
После исчезновения Макиэ, приунывший Сасаки жил одиноко и невесело. Прошли новогодние дни, Макиэ не приходила. Деньги подходили к концу, и Сасаки уже подумывал, что пора поискать где-нибудь номера подешевле и переехать туда. Когда в автобусе или в трамвае он замечал женщину, похожую на Макиэ, он расталкивал людей и подходил к ней, хотя был уверен, что это не она. И все же каждый раз горькое чувство разочарования охватывало его, и он долго в упор смотрел на женщину, напомнившую ему о его возлюбленной. Поведение Макиэ казалось ему непонятным, — уйти, бросить вещи и не прислать даже весточки... Ведь он и адреса ее родных толком не знал, помнил только, что они живут в Кисарадзу, в префектуре Тиба. И узнать негде было. И об этой подруге Тацу-чян — тоже девице из Хонмоку — не догадался спросить; Какисё по ветке Одакю... а улица, номер дома?..
Сасаки принадлежал к тем мужчинам, которые просто неспособны понять, что поступки женщины вызываются порой желаниями зыбкими и мимолетными: словно струйки нагретого воздуха над лесной тропинкой в жаркий полдень. Но он завидовал беззаботности и бескорыстию Макиэ — прилетела, как залетная птичка, села на ветку... а потом вспорхнула и улетела... и все свои пожитки оставила... Конечно, ее чарующее тело прокормит ее где угодно... И оттого, что Макиэ проявила такое пренебрежение к своим вещам, которыми, по-видимому, совсем не дорожила, она казалась Сасаки еще более привлекательной.
До весны Сасаки продолжал жить в апато «Яёй», терпеливо ожидая возвращения Макиэ. Но в конце концов все сбережения были истрачены, и он переехал в студенческие меблированные комнаты Онику-бодзан в Дзосакэя.
Все надеялись, что после захвата Ханькоу война с Китаем закончится, но вместо этого военные действия переместились к Чунцину, и в газетах появилось заявление о том, что Япония не намерена считаться с правительством Чан Кай-ши. Все это будило в душах людей страх и неуверенность в завтрашнем дне. Сасаки не хотел жениться и довольствовался кратковременными знакомствами со случайными женщинами. В гостинице он платил только за номер, а ел где придется, где настигал его голод.
В начале апреля в номера Оникубодзан пришла открытка от Макиэ, пересланная ему из апато. Макиэ писала торопливо, почти каракулями: «Простите, что так долго молчала. Очень хочется встретиться. Если при случае Вы сможете принести мои вещи по указанному здесь адресу, я буду очень рада». Вот и все. Посмотрев на адрес, Сасаки удивился: Хонд-зё, Исихаратё, дом Кимуры — странное место. Он был уверен, что Макиэ вернулась в Хонмоку, а она, оказывается, тут рядом, в Хондзё!
Наступила теплая пора, цикады завели свои песни, раньше обычного расцвели вишни в Уэно и Ко-ганэи. В газетах среди кричащих заголовков военных сообщений уже появились прижатые где-нибудь к уголку, наброшенные мелким шрифтом «цветочные новости»: писали о наступающем празднике цветов. В один из таких теплых дней Сасаки вскинул на плечо чемодан Макиэ, вышел к Эдогаве и, с трудом раздобыв такси, поехал в Хондзё. Остановив машину у трамвайной остановки Исихаратё, он свернул за угол у кирпичного здания банка и пошел по закоулкам, между лачугами старьевщиков и торговцев сакэ, спрашивая всех встречных о Кимура. Наконец в длинном доме, густо населенном беднотой, он разыскал его квартиру. Стекло входной двери было выбито, и отверстие заклеили с внутренней стороны пожелтевшей газетой. На окне висела прихваченная за один угол оторвавшаяся плетеная бамбуковая штора. Снаружи у окна стояла какая-то коляска, похожая на детскую. Сасаки открыл дверь. Навстречу ему вышла та самая женщина, которая когда-то приходила к нему в редакцию с визитной карточкой Макиэ. Сейчас она, очевидно, собиралась куда-то ухо-яч'-ь: на ней была надета через плечо замусоленная лента с надписью: «Союз женщин великой Японии». Увидев Сасаки, она, не сказав ни слова, поспешно повернулась и пошла на второй этаж, откуда вскоре послышался шум — по-видимому, комнату торопливо прибирали. Вскоре шум смолк, и женщина громко позвала Сасаки:
— Пожалуйста, господин! Извольте подняться на второй этаж!
Когда Сасаки, сняв туфли и оставив чемодан в передней, поднялся наверх, первое, что бросилось ему в глаза, были розовые трусики и потерявшая свой цвет белая комбинация, сушившиеся у окна. Женщина сошла вниз. Пахло газолином — наверное, поблизости была какая-то фабрика. Сасаки оглядел комнату. Ветхий сундук с почерневшей металлической оковкой, бамбуковая корзина с дырявыми углами, потерявшее глянец татами — вот и все. Бумага в дверках стенного шкафа была прорвана; из дыр торчали клочья газет, которыми был оклеен шкаф внутри.
Через некоторое время кто-то стал подниматься по лестнице. Послышалось шуршанье, будто этот кто-то опирался руками о стену, шаги были редкие, казалось, что человек никогда не доберется до второго этажа, неуверенные шаги какого-то слабого существа. Сасаки подумал, что наверх ползет на четвереньках ребенок. Он повернулся лицом к лестнице и изумленно поднял брови: нет, не ребенок, а Макиэ, в вылинявшем кимоно, опираясь руками О стену, неуверенно входила в комнату. Сасаки испуганно смотрел на нее. Как плохо она выглядит... И ведь не похудела, а как-то резко изменилась вся и от этого казалась изможденной. Даже не верилось— Макиэ ли это.
— Маки, что случилось? — взволнованно спросил Сасаки, вскочив и от растерянности забывая ей подать руку.
— Добро пожаловать, Сасаки-сан. Извините, пожалуйста, что заставила вас в такую даль...
— Скажи, что с тобой?
— Зрение у меня испортилось... Все время в глазах туман, и голову дурманит...
Макиэ села перед Сасаки, повернув лицо к окну и уставившись в него немигающими глазами. Она объяснила, что глаза у нее разболелись от венерической болезни с каким-то трудным названием, которое Сасаки даже не запомнил. Он сидел, ошеломленный страшной переменой в Макиэ, и не знал, о чем с ней говорить, о чем спрашивать. Ведь он был убежден, что Макиэ живет счастливо. С ее внешностью она не может быть несчастной, где бы она ни была... Ему даже казалось, что он завидует ее жизни, такой легкой и радостной.
— После того как я ушла от Сасаки-сан, со мной всякое было. Нарочно бросала себя в самую грязь... И вдруг в феврале заболели глаза. Пришлось уйти сюда, к знакомым. Вот хожу к врачу. Он говорит, что я, конечно, поправлюсь, но левый глаз будет видеть хуже...
— А я ничего, совершенно ничего о тебе не знал... Ты что же, все с этим индийцем жила?
— А-а, вы про того мужчину с дорогим поясом? Нет, мы с ним совсем немного были. Тоже поссорилась и ушла. Гейшей стала, работала в Готанда... Не знаю, как вам объяснить, так пусто было на душе, и будто бы ветер все время подхватывал и гнал все куда-то... в неизвестное... И скучно было, каждый день пила сакэ, сходилась с кем попало, все мне стало безразлично... Когда жила у Сасаки-сан, все же что-то чувствовала отрадное. Только капризна я — уж если захотелось чего-нибудь, обязательно сделаю...
— А дальше что будешь делать?
Макиэ сидела по-прежнему, повернув к свету спокойное, ничего не выражающее лицо. И хотя в нем оставалось что-то от былого очарования, Сасаки, помнившему Макиэ и в Хонмоку и в дни ее жизни у Макензи, жалкая фигурка сидевшей перед ним женщины казалась чужой. И не придумаешь, как ее утешить... К тому же Макиэ рассказывала с таким выражением лица, будто эта жизнь была для нее обычна. Она ничем не проявляла своего отношения к беде, в которую попала.
— Мне сказали, что вы принесли мои вещи. Это моя хозяйка, оказывается, послала вам открытку. А я уж решила — на что мне они? А хозяйке стало их жаль, вот она и послала вам открытку. Не думала я, что Сасаки-сан придется пожаловать в такое место...
— Это все пустяки... тебе, наверное, нужны деньги?
— Деньги? Нет, не нужны. Вот поправлюсь — опять пойду работать.
Сасаки был поражен. После всего, что с ней стряслось, она опять хочет идти «работать»! Он спросил:
— Как это «работать»? Ты куда же теперь собираешься?
— В Есихара 32.
Сасаки молча разглядывал глаза Макиэ. Глаза нормальные — даже сразу не заметишь, что они больны. Только белки слегка красноватые и помутневшие. Когда она спокойно сказала — будто собиралась сходить за покупками, — что пойдет в Есихара, что-то сдавило грудь Сасаки. Впрочем, только на мгновение; пусть это бессердечно, но при виде изменившейся Макиэ он почувствовал, что в нем сразу исчезло все, что он питал к прежней своей Маки.
Перед Ним сйДела совсем другая’ женщина. И подобно тому, как Макиэ, придя к Сасаки после годичной разлуки, разочаровалась, увидев перемену в нем,так теперь Сасаки охватило ощущение неприятного отчуждения. Сасаки понимал, что нужно как-то помочь ей, но больше всего ему хотелось поскорее уйти отсюда. Может быть, Макиэ выглядит так потому, что на ней грязное дёшеВое кимоно, а незавитые волосы закручены в простой узел на затылке? Даже не верилось, что с этой женщиной он проводил в Хонмоку такие счастливые, такие памятные Ночи. Душевный мир Макиэ был непостижим для Сасаки: разве можно как-нибудь объяснить, почему она не могла успокоиться и остаться у Макензи, да и у него не захотела жить?
Против ожидания, Макиэ проявила полное равнодушие к своему положению, да и к Сасаки. Она не мешала ему разобраться в своих чувствах.
— Почему же ты решила идти в Есихара? Ведь там очень плохо.
— Да слишком много хлопот причинила я своим хозяевам. Они ведь и держат меня потому, что я обещала им пойти туда, после того как поправлюсь.
У Сасаки на мгновение навернулись на глаза слезы. Он торопливо достал кошелек, вынул двадцать иен и сунул их в руку Макиэ.
— Я туда летом уйду. Если будешь в тех местах, заходи. Заведение называется «Эйро»... — сказала Макиэ, складывая вчетверо две десятииеновых бумажки и пряча их за пояс.
Само название «Есихара» вызывало у Сасаки чувство брезгливости. И если такая женщина, как Маки из «Мезон Виоль», опускается до того, что идет в Есихара, это трагедия. Вот если бы в Хонмоку, это дело другое. Сасаки был убежден, что Хонмоку — место отличное, а Есихара — «трущобы». Вообще, он держался правила — даже во время поездок избегать гостиниц с японскими порядками, а останавливаться в отелях европейского типа. ‘Он и спал только на кровати. И глядя теперь на Макиэ, в этой грязной лачуге, он решил, что это йх последняя встреча...
В начале июня Сасаки получил повышение — его перевели в отдел общественной жизни, и он снова переехал в фешенебельный квартал Кодзимати, в отель «Укон», неподалеку от фотоателье «Тодзе». Конца войне не было видно, жизнь становилась все суровее, все тяжелее. Правительство установило строгий контроль над продажей предметов первой необходимости. Раньше Сасаки, бывало, попросту выбрасывал в канаву порвавшееся белье или дырявые носки, завернув их для приличия в газету. Теперь настали тяжелые времена — трудно было купить даже такие мелочи, и ему приходилось терпеть всякие мелкие лишения. В одном ему повезло. Он упросил хозяйку отеля предоставить ему полный стол, и хотя он не мог «роскошничать», как прежде, все же ему теперь не приходилось скитаться по городу в поисках еды.
После свидания с Макиэ в Хондзё Сасаки больше ее не встречал и даже не вспоминал о ней. Он жил бездумно, наслаждаясь относительно независимой и беззаботной жизнью. Между тем из редакции продолжали понемногу забирать сотрудников в армию. Журналисты, чтобы избежать мобилизации, добровольно уезжали на фронт военными корреспондентами. И Сасаки, трезво взвесив обстановку, решил, что сидеть и ждать, пока ему пришлют мобилизационную повестку, глупо. Он обратился к влиятельным людям с просьбой как-нибудь помочь ему. Впрочем, несмотря на тревожную атмосферу военного времени, Сасаки продолжал свою беспечную холостяцкую жизнь, не отказывая себе в удовольствии выпить порой чашечку сакэ или провести ночь со случайной знакомой.
Однажды, на исходе жаркого летнего дня, Сасаки с несколькими приятелями из редакции отправился в Асакуса. Они посмотрели комедию «Сакэ и солдат», покритиковали танцовщиц, а затем пошли в один кабачок у моста Каннабаси, где они частенько бывали и раньше. Учения по противовоздушной обороне в то время проводились уже довольно часто, и в эту ночь все дома у Каннабаси были затемнены. Время от времени у какого-нибудь дома, из которого просачивался свет, ругался в мегафон дежурный, хотя ночь была лунная и широкая асфальтовая мостовая сверкала, как река. Опьяневший от выпитого сакэ, пошатываясь и напевая вполголоса военный марш, Сасаки вышел из кабачка и остановился у пожарной бочки за естественной надобностью. Ночь чаровала своим великолепием. Таинственно блестели мокрые крыши домов, озаренные ярким лунным светом. Дул легкий ночной - ветерок, нагретый жаром раскаленного за день асфальта. И хотя ветерок был теплый, разгоряченному Сасаки он доставлял удовольствие. Настроение у Сасаки было отличное, и, завершив свое несложное дело у пожарной бочки, он вдруг вспомнил о Макиэ. Как же оно называется?.. Очень похоже на название соевых конфет... Ах, да, «Эйро»!—вспомнил он название заведения и решил, что ему надо повидать Макиэ. Он попросил официанта вынести ему через черный ход портфель и шляпу и, ничего не сказав приятелям, отправился пешком по освещенной луной дороге в сторону Еси-хара. В одном месте наперерез ему из переулка выбежало несколько смеющихся женщин с ведрами в руках, видимо, выполняя что-то, связанное с противовоздушными учениями.
Сасаки никогда не бывал в Есихара. Этот район представлялся ему густой вишневой аллеей, по обеим сторонам которой стоят старинные дома увеселительных заведений. Он, смущенно улыбаясь, спросил дорогу у попавшегося ему навстречу мужчины.
Когда он подошел к Есихара, там тоже все было погружено в темноту. Вероятно, учения охватили и этот район. Время от времени, когда открывалась дверь какого-нибудь домика, впуская посетителя или выпуская зеваку, зашедшего только «прицениться», на дорогу струился синий свет. У швейцара, стоявшего в дверях одного большого заведения, Сасаки спросил, как пройти к «Эйро», но старый «вышибала» даже и не слышал о таком названии. Тогда Сасаки вежливо обратился к проходившей мимо женщине, похожей на служанку.
— Я иду в ту сторону. Пойдемте вместе, — ответила женщина и пошла вперед, приглашая его следовать за собой.
Погруженная в темноту улица походила на спящий древний город. Из домиков не доносилось ни звука. Черепица на крышах сверкала блестками, отражая свет луны. Ведя его по таким закоулкам, что он один, наверное, заблудился бы в них, женщина наконец сказала:
— Вот здесь «Эйро».
«Эйро» оказалось совсем не таким заведением, каким его представлял Сасаки. Он предполагал, что Макиэ все-таки попала в какой-нибудь первоклассный дом, и был весьма неприятно удивлен убогим видом заведения. Толкнув легкую застекленную дверь, он вошел. С дощатого потолка свисала лампа с абажуром, закутанная в черную тряпку. На стене было прибито в ряд пять больших фотопортретов. Вместо швейцара у двери сидела горбатая старуха и отгоняла веером от своих ног москитов.
— Добро пожаловать, господин. Есть хорошие девицы... Или у вас здесь есть своя постоянная? — быстро затараторила женщина, обращаясь к Сасаки, который разглядывал портреты. Сасаки забыл спросить у Макиэ ее «гэндзимей» 33 и искал ее портрет.
— Вы у нас в первый раз, господин?
— Г-м...
— Сегодня многие не работают из-за учений, господин... Сасаки, ничего не отвечая, продолжал рассматривать портреты и никак не мог угадать —-на каком из них изображена Макиэ.
— Есть тут у вас девица из новых, по имени Макиэ?
— Из новых? Макиэ? А-а, такая крупная девица, с лицом европейской женщины?!.
— Да-да, наверное, она и есть!
— Ее зовут Гекую-сан. Портрет еще не готов. Только недавно к нам поступила,—сказала старуха, обмахивая себя веером.
Сасаки ничего не знал о порядках в таких заведениях, но решил, что будет уместно сунуть в руку старухе одну иену. Его провели на второй этаж. Да, заведение было действительно жалкое. Обстановка напоминала скорее убогую придорожную харчевню. Однако дзабутон
— Гекую-сан скоро придет, — сообщила она.
Старуха говорила с характерным провинциальным акцентом. Любопытно, откуда она родом?.. Сасаки лениво обвел глазами комнату. В углу была устроена токонома
Кто-то прошел по коридору и остановился у двери. Послышался шепот. Сасаки вдруг почувствовал, что в комнате очень жарко, он снял свой легкий серый пиджак. Дверь отворилась, в комнату вошла женщина в широком розовом переднике. Это была Макиэ. Глаза у нее, наверное, еще плохо видели — она не сразу узнала Сасаки.
Он окликнул ее:
— Макиэ! Это я, Сасаки!
— Это вы?.. — она непринужденно уселась.— Как парит сегодня...
Сасаки был уязвлен: сразу заговорила о погоде, не сказав даже, что рада его приходу.
— Ну и долго же искал я тебя.
— Да, меня найти трудно. Днем легче: повернуть за угол у бани — сразу можно увидеть.
Она говорила спокойно; видимо, встреча ее ничуть не волновала.
— Как с глазами у тебя? Вылечила?
— Да, стало гораздо лучше. Теперь меня лечат иголками, плечи мне колют. Не знаю, может быть, от этого, но мне намного стало легче. Правым глазом совсем хорошо вижу.
— Место у тебя неважное, Маки.
— Разве? А по-моему, хорошее. Никаких забот. А вы где теперь? Все там же?
— Где там же? Ты говоришь про апато? Нет, оттуда я давно переехал. С тех пор уже третье место меняю.
Макиэ молча взяла с токонома два веера, лежавшие у корзины с георгинами, и положила один перед Сасаки. Обмахивая себя веером сквозь широкие рукава кимоно, она тихо спросила:
— Переночуешь?..
Забрезжило утро. Сасаки проснулся, когда солнце стояло уже совсем высоко. Услышав гул голосов на улице, он высунул голову из-под полога и выглянул в маленькое круглое оконце у изголовья 34, которое из-за ночной духоты они оставили открытым. На ярко освещенной солнцем улице стояла толпа мужчин в защитных костюмах и женщин в белых передниках, с лентами «Союза женщин великой Японии». Все держали в руках национальные флажки. Лицом к толпе у витрин, за которой виднелись швейные машины (там была, наверное, швейная мастерская), стоял на ящике из-под пива низкорослый, остриженный наголо мужчина. Он что-то говорил, лицо его, освещенное солнцем, было синевато-бледным. Около него с почтительным выражением на лицах и потупленными глазами стояли взрослые и дети — видимо, его родственники.
Сасаки прислушался к речи человека, стоявшего на пивном ящике.
-— Самозабвенно отдаю себя на служение великой Японии! Пусть я погибну, и кости мои будут стерты в порошок ради отечества! Господа! В такую жару вы все пожаловали сюда, чтобы почтить своим вниманием самого недостойного, самого ничтожного жителя нашей улицы Тамидани Дайгоро. От всей души приношу вам свою благодарность и низко кланяюсь.
Он кончил и неуклюже поклонился. Из толпы вышел вперед толстый пьяный мужчина. Взгляд его скользнул по фасаду «Эйро» и остановился на окне, из которого выглядывал Сасаки. Сасаки почему-То испугался и спрятал голову под пропахшее потом одеяло. Макиэ продолжала спать, приоткрыв рот. Рукав ее ночного халата откинулся и обнажил плечо. В полутьме комнаты ее тело белело, как очищенный лук. Ему захотелось курить. Он потянул к себе ящичек с курительными принадлежностями, стоявший у изголовья. В нем было немного мелкого табака и новенькая дешевая трубка. Сасаки тщательно вытер мундштук трубки рукавом халата, набил ее табаком и закурил:
На улице все еще говорили. Кто-то громко повторял: «...в честь господина Тамидани Дайгоро... в честь господина Тамидани Дайгоро...» Затем раздались крики «банзай!»
— Вот надоели, даже поспать не дают...
Макиэ повернулась на другой бок, энергично почесывая плечо. От соседства Макиэ Сасаки не испытывал ни малейшего волнения. Лежит рядом кто-то, только и всего. Минуты проходили пустые, без чувства и мыслей, как во время вынужденного ожидания поезда...
Наконец Макиэ повернулась на живот и взяла из его рук трубку.
— Сегодня опять жарко.
— Г-м...
— Тыквы бы сладкой.
— Рановато еще...
— Разве? А который теперь час?..
Сасаки торопиться было некуда, но и задерживаться тут он не хотел.
— А помнишь, по утрам в Хонмоку было слышно, как копают ракушки?
— Хочу холодной лапши.
Теперь Макиэ, видно, уже не вспоминала о прошлом, все ей было безразлично. Выдыхая табачный дым, она равнодушно смотрела на Сасаки.
Под отсыревшим, плохо накрахмаленным пологом было невероятно душно.
— Если тут долго лежать, можно и здоровье потерять совсем... Скажи мне, Маки, почему ты не осталась у Макензи-сан?
— Почему? Э, теперь все равно... Интересно, где-нибудь высоко над землей сейчас прохладно? Вот, например, на самолете? Только-голова кружится, наверное...
Сасаки не знал, что ответить, — он тоже ни разу не летал на самолете, хотя привык думать о нем как о чем-то обыденном.
После этой встречи Сасаки раза три бывал у Макиэ в «Эйро», но вскоре она ему окончательно наскучила, и он прекратил свои посещения. За это время он не раз просился корреспондентом на фронт, но проходили недели и месяцы, и ему начинало казаться, что он уже не попадет на войну. Тысяча девятьсот сорок первый год Сасаки встретил по-прежнему в Токио, продолжая кочевать из одной гостиницы в другую, но незадолго до начала войны на Тихом океане он неожиданно получил красную повестку и был призван рядовым. Его отправили в Корею.
В Фусане шло формирование и обучение морских десантных частей. Десантные суда то и дело отплывали на юг. Каждый день проводились учения' по высадке десанта на берег, занятый противником. Сасаки опостылели эти занятия, которые готовили его только к смерти. Кто-то научил его, и он попытался симулировать болезнь. Правда, когда Сасаки попал на прием к военному врачу, его обуял такой страх, что он был уже сам не рад своей затее. Внезапно он побледнел, и его охватила настоящая дрожь. Молодой врач, поглядев на него, сказал своему коллеге что-то по-немецки, и Сасаки положили в госпиталь. Пока он там отлеживался, его часть отправили в Кантон. Сасаки выписали из госпиталя и зачислили в другую часть. Их отправили в Кэйдзе, затем перебросили в Мукден. Так они и ездили с места на место, а тем временем война на Тихом океане становилась все менее похожей на победоносную. Наконец в августе 1945 года Сасаки, находившийся в' то время на севере от Ботанко, услышал об окончании войны. В ту же ночь вместе с десятью другими солдатами он дезертировал, вскочил на поезд, идущий к югу, и так, пересаживаясь с одного поезд® на другой, за шесть суток добрался до Фусана. За-мешавшисо в толпу солдат, грузившихся на госпитальное судно, он очутился на палубе. Вскоре судно отчалило. Так он попал в Модзи. Когда он почувствовал под ногами землю Японии, ему показалось, что это счастливый сон...
Месяца два Сасаки пожил у брата в Офуна, а затем опять вернулся на работу в свою газету. Правда, первое время он находился как-бы в резерве — у него не было определенных обязанностей, но он был рад и этому. В том, что он вернулся живым, Сасаки не видел особого чуда, но по временам во сне он вновь и вновь переживал животный страх, испытанный им в момент дезертирства.
Вскоре Сасаки женился. Жена его красотой не отличалась, но зато была здорова, как все, кто вырос в деревне. После войны было трудно найти удобный номер, и Сасаки по совету брата временно снял комнату во втором этаже, над овощной лавкой на улице Сэндагате. Там-то он и встретил Мидзу, младшую сестру хозяйки, приехавшую к ней из деревни помогать по хозяйству. Их поженили чуть не насильно. Мидзу было двадцать шесть лет. Мужа она потеряла на войне, детей не имела. Это была полная женщина с широкими бедрами, от этого она казалась еще полнее, но это как раз Сасаки нравилось. Так в паспорте Сасаки впервые появилась запись: «жена — Мидзу». В деревне она преподавала кройку и шитье в школе, шить она умела хорошо, и Сасаки теперь стал носить всегда чистое, починенное белье и заштопанные носки. Когда он, смеясь, рассказывал о том, как раньше выкидывал в реку дырявые носки, Мидзу не на шутку огорчалась и укоризненно говорила:
— А все потому, что вы такой беспечный. Вот если бы были сейчас все эти носки, не пришлось бы терпеть такой недостаток в них, расточительный вы человек.
Хозяин овощной лавки, наверное, нажил немного денег — через год он купил близ станции Еёги участок земли и выстроил там двухэтажный дом. В старом доме остался жить только Сасаки с женой. На другой год после женитьбы на Мидзу у Сасаки родился сын. Этот год был первым урожайным годом после войны, и первенца поэтому назвали Минору 35.
Однажды Сасаки отправился по делам в Фуна-баси. Доехав до Отономидзу, он ожидал на платформе электричку. Поезда долго не было. Сасаки рассеянно смотрел на глубокий ров под Священным мостом, ведущим в императорскую резиденцию. Вскоре около Сасаки остановилась женщина с рюкзаком на плечах. Опустив рюкзак на платформу, она облегченно вздохнула. Сасаки от нечего делать стал ее разглядывать. Где он видел это лицо? Женщина тоже часто посматривала на Сасаки.
Лицо у женщины было смуглое, все в морщинах, с маленьким носиком, под которым торчала большая родинка, похожая на бородавку. Волосы были сухие, с сильной проседью.
— Послушайте, ведь вы, кажется, та самая женщина, у которой жила Макиэ-сан?
— Боже, неужели это вы? А я все смотрю, и думаю, где я имела удовольствие видеть ваше лицо... Только никак не могла вспомнить.
Женщина учтиво поклонилась.
— Как поживает Макиэ-сан?
На Сасаки нахлынули воспоминания.
— До последнего времени мы жили в Хатиодзи. Теперь вот кое-как построили хибарку на прежнем месте, в Есихара, и живем там. Ведь вы знаете, девятого марта во время бомбежки вся южная часть города была в огне... Я там мужа потеряла, а Макиэ-сан тоже попала в этот пожар... И знаете, видно, оттого, что испугалась такого страшного огня, помешалась, и так до сих пор...
— Что? С ума сошла?!
— Да. Но теперь все же как-то немного получше стала. Если дальше так пойдет, мы надеемся, к концу года сможет уже начать работать. А одно время, поверите ли, я совсем уж не знала, что и делать с ней... Как увидит кого-нибудь со светлыми волосами, так и набрасывается. Да-да, поверите ли, такое было с ней, что и рассказывать не хочется... Я-то сразу убежала к знакомым в Мацудо, и там уже прослышала, что Макиэ не вернулась к своим в Ки-сарадзу. Тогда съездила я на пожарище в Есихара и разузнала, куда бежали женщины из «Эйро», когда спасались... Оказалось, у хозяйки «Эйро» сестра живет в Нэду, ее дом уцелел от пожара. Они к ней и уехали и сумасшедшую Маки с собой забрали. Поехала я туда. Хозяйка говорит — не поправится Маки. Ну а я ее взяла все-таки с собой в Мацудо. Только там мы недолго пожили, уж больно трудно было. Оттуда повезла ее к своему брату, в Хатиодзи, поила целебной травой, на богомолье водила по разным храмам, и вот, слава богу, стало ей немного получше...
— Какое несчастье...
— А вы, господин, были на фронте?
— Да, в ноябре сорок первого меня мобилизовали, а вернулся домой сразу после войны.
— Вот как, значит... Ну что ж, хорошо, что жи-вы-здоровы... А в Токио было еще хуже, чем на вой-
не... Говорят, если бы мы вовремя руки не подняли, к нам атомная бомба тоже бы пожаловала... В общем, знаете, когда видно, что проигрываешь драку, лучше уж быстрей сдаваться — меньше колотушек получишь...
Сасаки давно позабыл о Макиэ. Ушла из памяти и их последняя встреча, не мог он вспомнить и ее лица — больного, изможденного. Зато улыбающееся личико изящной Маки времен Хонмоку возникло перед ним сейчас так ясно, будто он видел ее вчера. Неужели она продолжала «работать» в Есихара до самого конца войны? Ему стало жаль ее.
— Сколько же лет сейчас Макиэ-сан?
— Не скажу вам точно, господин. Тридцать один, должно быть, а может, и тридцать два... Да, уж когда все сгорит, ничего не поделаешь... Несчастная М’аки-сан! Отец у нее пьяница, живет в Кисарадзу с ее мачехой, детей у них пять человек — и все маленькие. Вот и приходилось Маки все время надрываться, не жизнь, а мука... Но душа у нее светлая — как ей ни горько, никогда не пожалуется... Отец-то у нее плотник, теперь, наверное, хорошо зарабатывает, ведь все заново строится. Иногда даже рыбу нам стал присылать. В общем получше живет, чем раньше, это по всему видно... А она все твердит: «Как поправлюсь, пойду работать!» Да вот, говорят, теперь с этим занятием будет не так, как раньше. В Есихара будто бы не разрешают устраивать заведения... Так она подумывает заняться торговлей. Хорошо бы, конечно, да разве ей осилить! В нынешнее время на гроши торговлю не заведешь...
К станции с грохотом подкатил, поезд, но старуха, видимо, не очень торопилась и, бросив рассеянный взгляд на закрывающиеся двери вагонов, про-- должала свой рассказ.
— Вот послушайте, господин. Когда она еще была в Есихара, у нее нашелся, как бы вам сказать... покровитель, хороший человек... Да разве она может долго вытерпеть?.. А лицо у нее такое, не как у всех, потому она и нравится... Может быть, и пристроится где-нибудь, в баре или в дансинге. Да только йряд ли — года у нее уже не те, и пить она перестала совсем, ничего не хочет. В последнее время все нянчит детишек моего брата. Брат мой кровельщиком работает, ну, конечно, пока живет неплохо. Раньше он тоже неподалеку от меня жил, в Хондзё, теперь опять построил там маленький домик, вот Маки-сан-туда и ходит иногда помогать по хозяйству... Все как будто хорошо, а только, как погода начинает меняться, на нее тоска находит, меланхолия, что ли, называется... Это уж всегда у таких больных. А я тоже уж не могу, не все же время ей у меня оставаться... Вот и задумываюсь теперь, как с ней быть...
Сасаки слушал и пытался мысленно представить себе Макиэ, гуляющую с ребенком на спине.
— Тетушка, а вы кем приходитесь Макиэ-сан?
— Видите ли, господин, мой покойный муж занимался, как вам объяснить, вроде как бы посредничеством. Ну, Маки пользовалась его услугами, с этого у нас и началось знакомство.
Так вот в чем дело, оказывается! Вот кто «помог» ей впервые попасть в публичный дом... Только теперь Сасаки понял, каково пришлось Макиэ, когда она убежала от него из апато...
Снова с грохотом подошла электричка. Покраснев от натуги, женщина взвалила огромный рюкзак на спину и сказала:
— Поеду в Акибахара. Эх, сколько времени прошло с войны, а все трудно еще... Мы живем на прежнем месте, прошу вас, господин, приходите к нам, обязательно. Маки-сан так будет рада! Правда, приходите... Да, скажите, вы все там же, в газете работаете?
- Да-
— Ну, простите меня, надо ехать. Так не забудьте, заходите!
Двери вагонов бесшумно открылись и закрылись. В потрепанном рюкзаке женщины был, наверное, картофель, сквозь изношенную ткань проступали бугорки, а из завязки торчал лопух.
Сасаки уже давно зажимал рукой в кармане три стоиеновые кредитки. Он все ожидал удобного Момента, чтобы вытащить из кармана влажные от потных рук бумажки и сказать: «Вот, передайте Маки хоть немного денег». Но когда загрохотал подходивший поезд, он вдруг раздумал. Все равно Макиэ ушла уже из его жизни... И стало жалко эти триста иен. Ушла из жизни... Все, все в жизни уходит куда-то за пределы нашей памяти, исчезает навсегда... Сасаки проводил взглядом отходящий поезд. И никаких угрызений совести не почувствовал, он от того, что пожалел отдать Макиэ эти триста иен. Странно— почему ему не стыдно? Ведь в первый момент, когда он заговорил со ртарухой, ему захотелось даже навестить Макиэ, а как только эта сводня, взвалив рюкзак на спину, вошла в вагон, его вдруг охватило удивительное безразличие к судьбе своей бывшей возлюбленной...
На платформу налетел порыв холодного осеннего ветра. Над мутной зеленоватой водой дворцового рва летали, гоняясь друг за другом, две белохвостые птицы. Поезда долго не было. За высоким парапетом Священного моста колыхались чужестранные фуражки, освещенные полуденным солнцем — это шли по мосту американские солдаты.
Сасаки все еще сжимал в руке триста иен. Да, лучше купить на эти деньги мяса и наконец хоть раз за последние дни поесть досыта.
Танка — короткое стихотворение,
Древнейшая японская поэтическая антология.
Циновка для пола.
Одно из божеств шинтоистского пантеона.
Известная драма Калидасы.
1904 год.
Эпоха Гэнроку— 1688—1704 гг., время расцвета в Японии городской буржуазной культуры.
Халатик до колен, который носят поверх кимоно.
Японские брюки, надеваемые в торжественных случаях,
Ханэ — новогодняя игра японских девушек: по маленьким шарикам с перьями бьют, как по мячу, плоскими до-
Новогоднее блюдо.
Мелкая монета.
Буддийский монах, традиционный персонаж японского театра Кабуки.
Упанишады — философский раздел ведической литературы.
Искусство расставлять цветы в вазах. В Японии существуют специальные школы, где изучается икэбана, и профессионалы «икэбанисты».
Район в г. Кобэ.
«За императора!»
Ихара Сайкаку (XVII в.) — классик японской феодальной литературы.
Род кимоно.
Особый широкий пояс, надеваемый поверх кимоно,
Нижнее кимоно, заменяющее комбинацию.
Фешенебельный район Токио.
Носки с матерчатой подошвой.
Отопительная жаровня, которой пользуются в столовой.
Рабочая одежда женщин.
Молодые побеги бамбука японцы употребляют в пищу..
Многоквартирный дом европейского типа, преимущественно с однокомнатными квартирами.
Одна из пригородных веток токийской железной дороги.
Очень мило (франц.).
Моя дорогая Маки (франц.).
Главная улица Токио,
Старинный район дешевых публичных домов в Токио.
Псевдоним гейши, или профессиональной проститутки, обычно весьма поэтичный.
В старых японских домах у пола устроены маленькие окна для выметания пыли на улицу.
Урожайный.