Первая часть книги представляет собой запись разговоров о жизни и восстании в Варшавском гетто в апреле 1943 года, которые Ханка Групинская с 1985 по 2000 годы провела с участниками восстания. Это уникальный документальный материал, содержащий устную историю Холокоста, свидетельство живой памяти и судеб.
Разговоры с солдатами Еврейской боевой организации сопровождаются архивными и современными фотографиями героев книги, фотографиями гетто, многие из которых публикуются впервые.
Вторая часть – сборник из более чем 300 биографий-эпитафий солдат Еврейской боевой организации, основанный на списке, отправленном в Лондон лидерами организации в 1943 году.
В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.
v 1.0 – создание fb2 – (Alesh)
© Hanka Grupińska, 2022
© С. М. Панич, перевод, 2024
© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2024
© Издательство Ивана Лимбаха, 2024
К восстанию в Варшавском гетто я возвращаюсь без малого сорок лет. Первый разговор с Мареком Эдельманом – она открывает эту книгу – я записала в 1985 году для читательниц и читателей выходившего в Познани подпольного журнала «Час». Вскоре его перевели на несколько языков, и оказалось, что этот текст важен: в те годы мир тоже был жестко разделен, и в Америке или во Франции слова Марека Эдельмана звучали как весть с того света. В 1988 и 1989 годах я беседовала с повстанцами Варшавского гетто, жившими в Израиле. В 1990-м – с Инкой, Адиной Блады-Швайгер в Варшаве. Книга «По кругу. Разговоры с бойцами Варшавского гетто» появилась в 1990 году благодаря Ханне Кралль. «Это надо издать», – сказала она и позвонила к издателю. «Ты должна поговорить со Стасей», – велел Марек Эдельман в 1999 году. Я опоздала на несколько недель. С Хайкой Белхатовской я тоже встретилась слишком поздно – она была уже очень больна. Не сразу, но все же мне удалось убедить Казика Ратайзера, что его история должна дополнить второе издание книги. Наконец, в 2000 году круг размышлений о восстании в гетто замкнулся вторым разговором с Мареком Эдельманом. Все они рассказывали много лет спустя, некоторые – впервые за долгие годы, многие – впервые по-польски. Маша, Люба, Арон, Пнина, Казик и Шмуэль так или иначе смогли «освоить» тему Катастрофы на иврите. Впрочем, там ожидали от них совсем других историй. В разговорах со мной они, скорее, развертывали собственную память, чем перечисляли события. Польские слова прижимались к прошлому теснее, чем ивритские, они были ближе, их смыслы – больнее. С Инкой и Мареком мы говорили через польские «фильтры», и в наших разговорах, равно как и в нашем пространстве, все эти годы неотступно присутствовала Польша. Язык не окликал, он служил невидимым орудием мысли.
Помнили разное. Каждый говорил о том опыте, который запечатлелся в его памяти. (Их рассказы – не главы из учебника истории; такие темы учебник истории обычно обезличивает.) Они употребляли много слов для одних и тех же понятий, имена передавали по-разному, потому что в памяти они записались на разных языках – на идише, на польском и на иврите. Например, Марек Эдельман всегда говорил «Юрек Вильнер», потому что так говорили в Варшаве, откуда Юрек был родом, Шмулик Рон называет Вильнера его еврейским именем Арье потому, что оба были сионистами. Розовского называли кто Велвлом, а кто на польский манер Вельвелем. Фамилии тоже записывали по-разному: одни – по правилам немецкого правописания, другие – в транслитерации с иврита или в польской орфографии. В книге много собственных имен, разными именами описывали одно и то же событие. Например, Большой акцией, выселением,
Второе польское издание книги, дополненное новыми интервью, вышло под названием «Бег по кругу» в 2000 году. Разговоры в нем сопровождались предисловием и пространными комментариями Павла Шапиро, а также архивными снимками, сделанными в гетто, фото главных героев книги и биографиями повстанцев. Думаю, в те годы такая книга наиболее полно отвечала читательским ожиданиям. Третье издание было более скромным – в него вошло меньше текстов и фотографий. За прошедшие после выхода первой книги тринадцать лет мы начали иначе мыслить о Катастрофе, о гетто и восстании. Выросли горы комментариев к тогдашним событиям, и найти их было совсем просто.
С тех пор прошло еще десять лет. Наше знание о тех событиях изменилось, его как будто стало меньше. Забываем о восстании, ибо проходит время, и чем дальше отстоят события, тем слабее отпечатываются их следы в нашей картине мира. Поэтому я стараюсь как можно больше пояснять – комментариями и фотографиями тех лет. Вошедшие в книгу фото, бóльшая часть которых никогда не публиковалась, взяты из необычной коллекции Лукаша Бедки[1]. Их не назовешь обычными хотя бы потому, что нельзя отнести к «обычаю» запечатленный на них мир; необычность состоит и в том, что восемьдесят лет спустя они позволяют посмотреть в глаза тем, кто жил в этом мире. Фотографировали в гетто прежде всего немцы (у солдат были фотоаппараты, и запрет[2] на них не распространялся) реже – евреи (иногда тайком снимали те, кто изготавливал в юденрате[3] пропагандистские материалы), совсем редко – поляки (например, известно несколько десятков фото восставшего гетто, которые украдкой снимал польский пожарный). Авторы снимков из коллекции Лукаша Бедки неизвестны, по всей вероятности, все фото были сделаны немецкими солдатами.
Иногда люди, которых фотографируют, смотрят в камеру, порой они не замечают присутствия фотографа. В данном случае это не столь важно, потому что на каждом снимке запечатлена пусть частичная, но все же правда – реальные люди и контекст. Я постаралась придумать самые простые подписи – общее название, место, если оно известно. Но привязка фотографий к месту или событию опять же не столь существенна. Даже неполная правда о Катастрофе, которую открывают эти фото, самодостаточна (говорит сама за себя).
Мне бы хотелось, чтобы эти разговоры – особенно сейчас, когда гидра национализма снова наводит ужас на Польшу и на весь мир, – воспринимались одновременно как документальный рассказ о страшном времени и как свидетельство о мышлении и поступках, возможных в каждую эпоху.
1 – Юденрат, ул. Гжибовска, 26/28 (Юденрат находился в этом доме с момента создания и до Большой акции)
2 – Юденрат, ул. Л. Заменгофа, 19 (в этот дом Юденрат переместился после Большой акции)
3 – комендатура Еврейской службы порядка, ул. Крохмальна, 32 (здесь комендатура находилась до Большой акции)
4 – комендатура Еврейской службы порядка, ул. Огродова, 15/17 (после Большой акции комендатура находилась по этому адресу)
5 – инфекционная больница, ул. Ставки, 6/8 (местонахождение после Большой акции)
6 – Вертерфассунг (SS-Werterfasungstelle), ул. Ниска, 4–20
7 – Администрация СС в гетто (Befehlstelle), ул. Огродова, 17 (этот дом администрация СС в гетто занимала до Большой акции)
8 – Администрация СС в гетто (Befehlstelle), ул. Желязна, 103 (местонахождение после Большой акции)
9 – бункер командования Еврейской боевой организации, ул. Мила, 18
10 – выход из тоннелей на ул. Огродовой
11 – выход из тоннелей на ул. Простой
12 – заминированный повстанцами вход в гетто, ул. Францишканска
13 – заминированный повстанцами вход в гетто, ул. Новолипье
14 – дом на ул. Лешно, 84 (с апреля 1941 года здесь находился сборный пункт для последующей депортации в трудовые лагеря; во время восстания в гетто отсюда отправляли в лагеря уничтожения; в этом же здании находился отдел трудоустройства)
15 – в этом месте повстанцы сражались совместно с бойцами Армии Крайовой, перекресток ул. Бонифратерской и Сапежинской
16 – здесь к повстанцам присоединилась Гвардия Людова, перекресток ул. Францишканской и Новинярской
17 – мост над ул. Хлодной, на пересечении с Желязной
18 – дом на ул. Лешно, 18 (здесь после выхода из гетто и вплоть до Варшавского восстания скрывались уцелевшие командиры повстанцев)
Расскажите, кем вы были до войны. В общественном сознании вы – член Еврейской боевой организации[4], участник восстания в Варшавском гетто[5], а нам бы хотелось расспросить о вашей генеалогии, о семье. Где вы жили, в какие школы ходили? Об этом ведь никто не знает…
Ну да, как же, никто не знает… Особенно суд не хочет узнать, но сейчас это не имеет никакого значения. В Варшаве жил.
Вы родились в Варшаве?
Допустим. В бумагах, по крайней мере, так записано. Мать перебралась из России, отец тоже был репатриантом из России, точнее, из Беларуси – из Минска, Гомеля. А я родился в Варшаве. Еще до того, во время переезда, в дороге умер мой брат. Выживи он, меня бы не было. А вскоре после того, как я появился, мои родители умерли.
Почему ваши родители покинули Гомель и перебрались в Польшу?
Не знаю, что тут сказать – меня тогда не существовало. Но не думаю, что из-за своего антикоммунизма. Возможно, и в нем было дело, но ничего об этом рассказать не могу.
Может, по каким-то политическим причинам?
Кто его знает… В те годы все поляки, которые были польскими гражданами, уезжали из России.
У ваших родителей было польское гражданство?
У матери, кажется, нет. У отца было, а матери полагалось как члену семьи.
Сколько вам было лет, когда вы осиротели?
Я сам точно не знаю. Отец умер, когда мне было то ли три, то ли пять, в 1924-м, может быть, в 1926-м, а я родился в 1922-м[6]. Помню только, как сидел у него на коленях, и ничего больше.
А мама?
Мама умерла, кажется, в 1934-м. Мне тогда двенадцать, от силы тринадцать было. Но я точно не знаю – кладбище, на котором она похоронена, дважды бомбили. Первый раз – в 1939 году, второй – во время Варшавского восстания. Камня на камне от ее памятника не осталось. Когда в 1939-м сдавал выпускные, мне сказали, что надо пойти на могилу мамы и сказать: вот, сдал на аттестат. Тогда еще хотя бы следы ее могилы сохранялись, но там то ли новую аллею прокладывали, то ли еще что-то делали, так что в 1940-м могилы и в помине не было.
Кем был ваш отец?
Очень интересный вопрос. Об этом никто не знает. Вообще никто в доме. Может быть, и знали, но я был слишком мал, чтобы со мной на такие темы разговаривать. Мама работала в детской больнице сестрой-хозяйкой, всегда в вечернюю смену. Вовращалась в четыре утра, когда я уже спал, а дома была только Франя.
Франя? Кто это?
Ну… Такая себе Франя. У меня не было родни. Родители, как я говорил, приехали из России. У мамы – двенадцать братьев, все эсеры. Не знаю, то ли в 1918-м, то ли еще в каком-то в Гомель пришли большевики и вытащили из дома всех братьев (у деда было так много детей потому, что он все ждал девочку). Не смейтесь, это важная деталь. Так вот, когда этих двенадцать братьев повели к памятнику Понятовскому, чтобы расстрелять, моя мать, этакая
Ваш отец тоже разделял эсеровские идеи?
Не знаю… Ничего не могу сказать. Мать была типичной социалисткой, то ли руководителем, то ли секретарем женской социалистической организации[7]. В те годы все они делали революцию вроде бы легально. Это была еще та революция – женщины, социалистки, к тому же еврейки.
То есть ваша мать состояла в Польской социалистической партии?
Нет, она была в Бунде[8]. Помню, взяла меня на какой-то их митинг, где выступала. Он проходил в Варшаве. Бунд – это была еврейская социалистическая партия вроде польских социалистов. Они обещали, что построят тут социализм, и неважно, кто ты – украинец, белорус, еврей, поляк – всем будет хорошо.
А насчет коммунистов в тридцатые годы у вас уже никаких сомнений не было?
Конечно не было. Я знал, что коммунизм – это обычная диктатура, которая убивает людей, чтобы удержаться у власти. Меня этому сызмальства мама научила, моей заслуги тут нет. Однажды (кажется, в 1933-м или в 1934 году это было, не помню[9]) она мне сказала: «Марек, если хочешь последний раз в жизни увидеть настоящий социализм, поехали со мной в Вену. Потом социализма нигде не будет». Там проходила Рабочая олимпиада, но я предпочел поехать в лагерь с подружками.
В каких школах вы учились?
Меня из всех школ то и дело вышвыривали.
Расскажите об этом подробнее.
Да стыдно… Я плохо учился. У меня был туберкулез, в школу я пошел очень поздно, сразу в четвертый класс. Потом – гимназия. В этой, первой, гимназии я проучился два года. Нам не разрешалось ходить на демонстрацию Первого мая, а я пошел. Когда возвращался, встретил директора и, как вежливый мальчик, поздоровался. Наутро он вызвал мою опекуншу и говорит: «Я обязан его выгнать за участие в демонстрации, но не выгоню только потому, что он дурак. Если бы он со мной не поздоровался, я бы ничего не заметил». Последние два года я учился в школе Купеческого общества. Мне там пришлось несладко – в школе всем заправлял НРЛ[10]. В эту школу со мной ходил брат Мосдорфа[11]. В ней было ужасно, ее постоянно закрывали, потому что там били евреев. А в остальном, как школа, – превосходная.
Сколько лет вы там проучились?
Два года. С шестого по восьмой класс. Закончил ее в 1939 году.
Судя по вашему рассказу, вы не получили никакого религиозного образования.
Нет-нет… У нас с Господом Богом нет и не было ничего общего. Единственное, о чем его прошу, – чтобы он защитил меня от друзей, а с врагами я и сам справлюсь. Но он даже от друзей защищать не хочет…
Но разве вас не учили…
У нас был очень светский, очень прогрессивный дом. Кстати, Церковь в предвоенной Польше – сплошь черносотенцы. Любая крупная антиеврейская или антиукраинская заваруха затевалась в костеле. Был в Варшаве священник по фамилии Тшечяк[12], служил на Театральной, оттуда обычно начинались погромы. «Не покупай у жида», «бей жида» и так далее. Однажды, кажется, во время выпускных, меня избили на улице Новый Свят. Там стояли целые банды из НРЛ, но евреев с Банковой площади они боялись – евреи лупили их оглоблями. Вы, конечно, не помните извозчиков. У них были повозки с оглоблями, после войны таких не осталось. Так вот, стоило на улице Новый Свят появиться еврею, сразу начиналась драка. Точно не помню, что тогда случилось, но в тот раз отдубасили меня крепко. Тем не менее выпускные я сдал. Не знал ничего, но как-то удалось.
Что было источником вашего самосознания? Иначе говоря, что вами двигало?
Не понимаю, о чем вы. Такие умные слова говорите…
Почему вы не стали сионистом?
Человека, знаете ли, воспитывает семья. Моя мать считала, и так меня научила, что наше место здесь, где все равны, все люди хорошие и т. д. Сионизм, думаю я, партия проигранная. И тогда и сейчас.
Можно об этом подробнее?
Я не говорю об идеологии. Нет смысла рассуждать, мол, как бы вернуться на две тысячи лет назад. Это невозможно. В море ста миллионов арабов нельзя создавать воюющее с ними государство – в один прекрасный день они, так же как Гитлер, всех евреев вышвырнут. Я не говорю, что это случится прямо сейчас, но когда-нибудь арабы научатся стрелять не хуже евреев… К тому же их намного больше. Это сугубо политическое дело. Арабы говорят: «Хорошо, но почему государство Израиль должно быть именно здесь, а не там, где немцы убивали евреев? Почему не в Мюнхене? Почему бы эти три миллиона не расселить под Ганновером? Немцы им обязаны…» Что ж, так тоже можно рассуждать… в этом есть определенный резон. У нас точно так же некоторые считают, что западные земли должны принадлежать Польше. Люди! Вот уже семьдесят лет, как там живут немцы. Разве Киев должен считаться польским только потому, что Польша когда-то этими землями владела?
Но государство Израиль все же возникло и существует по сей день.
Ну да, русские создали им политическое государство. Потом евреи оставили русских в дураках и пошли к американцам, но в любом случае, как ни крути, долго не продержатся. Трехмиллионное государство в море ста миллионов арабов существовать не может. Нет у него ни малейших шансов. Вышвырнут и оттеснят к морю. Пока у Америки там свои аэропорты, она будет давать евреям самолеты. Как только американцы договорятся не с Мубараком[13], а еще с какой-нибудь сракой, эти три миллиона останутся у пустого корыта. Государство Израиль – чисто политическое предприятие. Сначала русские хотели выгнать оттуда англичан, потом американцы захотели англичан вышвырнуть, им это удалось, и сейчас там у них плацдарм. Конечно, единственная твердыня, которая держалась так долго, – Гибралтар, но это никакая не твердыня. Больших возможностей для еврейского государства на Ближнем Востоке я не вижу.
Но этому государству уже сорок лет. Каждое государство существует в определенной политической обстановке. Вы такими же аргументами убеждали своих друзей-сионистов в 1939 году?
Тогда я таких аргументов не знал, сейчас у меня иной опыт. Но по сути ведь мало что изменилось. В Польше проживало три с половиной миллиона евреев, три миллиона из них хотели здесь жить, работать, зарабатывать, а сорок или пятьдесят тысяч были мистиками, рвались ехать в Израиль. Сионизм отрицал диаспору. Это было маргинальное политическое движение. Они должны были оставаться маргиналами из-за своей непрактичности, иных шансов у них не существовало. Сами посудите: пятьдесят тысяч евреев – капля в море. Компания религиозных мистиков и националистов. После войны еврейская религиозность и мистицизм напрочь перестали существовать. Во время войны исчезло все – религиозность, мистицизм, вера. Бог от них отвернулся, и они отвернулись от Бога. Сказали ему: «Поцелуй меня в жопу!»
Что было в гетто наиболее значимым?
Ничего! Ничего! Не говорите ерунды! Вам кажется, что там все было как в фильмах, как в кино показывают…
Вы что-нибудь помните о хасидах в гетто? Они там были?
Да, конечно, их было очень много, но после 1941 года все исчезли. Единственное общественное движение, которое не оставило по себе никаких следов, только открытые молельни. Эти набожные евреи бросили в них все свои святые книги – и ушли. В 1939-м я жил на Дзельной, а напротив собирались хасиды, которые называли себя
Все эти россказни, мол, когда началось восстание, евреи молились, – не более чем красивые литературные байки. Тогда ведь убивали людей ни за что. Идешь по улице, неважно, какие у тебя волосы – черные, седые, все равно стреляют. Ну как такой человек может верить в Бога? Он же ничего плохого не сделал, может, хотел этому немцу ботинки почистить или еще чем услужить, наклонился, а тот его застрелил. А вы что? Если Христос скажет убить двадцать миллионов поляков, разве все поляки будут в него верить?
Да, но ведь существует какая-то правда?
Правда в том, что меньше людей должно жить на свете.
Я имею в виду высшую правду, иерархию ценностей. Определенные ценности, которые вовсе необязательно – вы правы – должна представлять Церковь.
Конечно. Эти ценности определяют совсем другие люди, те, кто знают, кого надо бить. А бить, на самом деле, надо и справа и слева, все тоталитарное. Тоталитаризм убивает совершенно так же, как Ярузельский, как Сталин и Гитлер. Почему негры смогли добиться равноправия? Не потому, что Лютер Кинг ходил с распростертыми объятиями, а потому, что «Черные пантеры»[16] начали жечь города. Человек не ангел.
Но это не значит, что он бес.
Разумеется, не значит. Люди, как львы в прайде, которые вышвыривают самых слабых, чтобы шакалы пожрали эту ненужную мелочь. Люди такие же, нет никакой разницы. Это филогенетическое.
И все же бывают ситуации, когда человек пересиливает страх.
Бывают, но от голодного, опухшего человека нечего ждать мудрости, он не способен мыслить.
А Корчак? А Кольбе?[17]
Ограждение гетто
Я знаю десятка два девушек, молодых, симпатичных, здоровых, которые поступили точно так же и даже гораздо красивей, чем Корчак. Но у него было имя, он писал книги и тому подобное.
Значит, такая установка все-таки возможна?
Нет! Это была вынужденная ситуация. Поступки этих двоих, которые стали символами, совсем не то, чем представляются.
Понятно, что Корчак и Кольбе были не единственными… Вы говорили о двадцати девушках…
Не было такой установки.
А что было?
Долг.
Долг – тоже следствие из определенных установок.
Материнский долг – это скорее инстинкт. Вот показывают в кино, как матери отпихивали в Освенциме детей, чтобы спастись самим. Очевидно, что такое случалось. Но в девяноста девяти процентах матери шли за детьми, а дочери – за матерями. Вы пытаетесь навязать тем временам современную этику.
Ни в коем случае. Но мы считаем, что тогда тоже была какая-то этика, и хотим ее понять.
Была, но совсем иная.
Хорошо, какая? Не только инстинкт.
Разумеется, инстинкт, и только он. Убить того, кто тебя убивает, – вот и вся этика. Убить – и ничего больше.
Да, но до восстания, наверное, было иначе…
Чушь говоришь. Какое там «до восстания»! Возможности надо учитывать.
Вы хотите сказать, что все думали только об одном – как бы убить?
Конечно. Оставалось найти возможность, убить – дело нехитрое, главное, знать чем, как и когда. К тому же надо было понимать, что, если я, например, прикончу тебя, за это не убьют девять тысяч безоружных. Надо было, кроме прочего, действовать ответственно.
Но давайте вернемся назад. Вот началась война. Вы уже тогда понимали, что Холокост неминуем?
В 1939 году еще нет, а после 1941-го понимал.
Как складывалась ваша жизнь после начала войны?
Ничего особенного в ней не было.
Вы поддерживали связь с Бундом?
Конечно.
Расскажите, как это в те годы происходило?
Практика в данном случае не столь существенна. В 1939 году никому в голову прийти не могло, что в Польше уничтожат три с половиной миллиона евреев.
Да, но ведь уже шли разговоры о Хрустальной ночи в Третьем рейхе, о том, что случилось с евреями в Збоншине[18]…
В Збоншине никого не убили. Конечно, выгоняли, преследовали и тому подобное… Но, простите, во время погромов в предвоенной Польше убивали совершенно так же, как в Хрустальную ночь. В Пшитыке, в Радоме, во многих местах. Если посчитать, жертв будет столько же…
То есть притупилась бдительность?
Нет, не в том дело, что бдительность притупилась, но, детка, никому из нас в голову не приходило, что по чьей-то дури могут убить три миллиона человек. До 1939 года массовых убийств не было, никого в газовые камеры скопом не гнали. А когда стало известно про газ, все только смеялись: «Что они там рассказывают! Быть того не может!»
То есть никто не верил?
А ты поверишь, что тебя, красивую девушку, могут убить только за то, что ты такая красивая?
Как бундовцы понимали свою деятельность после 1939 года?
Так же, как прежде. Действовали на обеих сторонах – на арийской[19] и на еврейской.
Связи с арийской стороной у них были?
Были, конечно, до 1941 года очень тесные. Потом, когда построили стену, стало намного трудней. Но ни у кого, ни с той, ни с этой стороны, даже мысли не было, что могут запросто порешить пять тысяч варшавских евреев. Такое вообще предположить не могли, хотя Гитлер прямо писал об этом в «Mein Kampf».
На арийской стороне вы были связаны в основном с коммунистами?
С какими еще коммунистами? Что ты говоришь такое! Коммунистов тогда вообще не было! Мы поддерживали связь с польскими социалистами.
А с вооруженными группами?
Они евреям не верили… Ведь это было время «санации». Эти господа, «Бур» Комаровский[20] и «Грот» Ровецкий[21] говорили: «Мы евреям оружие не дадим[22], непонятно, что они с ним сделают, на что пустят. Евреи стрелять не способны».
Они думали, что это свойство еврейской культуры?
Не знаю, что там они думали,
Может быть, вы немного расскажете, как складывались отношения с арийской стороной, когда уже все понимали, что евреев уничтожают?
Было очень трудно.
По-вашему, эти трудности объясняются только нежеланием другой стороны?
Они были слабые, а кроме того, нам не доверяли. Конечно, прислали какие-то инструкции, чепуху на постном масле. О чем тут говорить, если первое оружие нам передали только после 18 января[24]. Замечу, сами они в бой не рвались. Никто – ни Армия Крайова, ни Армия Людова. Акция «Арсенал»[25] началась только после того, как поднялось гетто и появились первые трупы. У меня это до сих пор в голове не укладывается, но, кто бы что не говорил, я думаю, это был переломный момент. Когда мы положили десяток немцев и ничего не случилось, парни сами устроили акцию, командование АК ничего не хотело делать. Гетто дало толчок. Если не считать одиночных приговоров, которые бывали и раньше, первое вооруженное восстание поднялось в Варшаве 18 января 1943 года, в гетто. И только потом, 26 марта, начался «Арсенал». В какой-то книжке пишут, мол, я ошибаюсь, первая вооруженная акция произошла в Пинске, где отбили десятерых заключенных[26]. Кто его знает, возможно…
Как вы считаете, помощи с арийской стороны было достаточно?
Во-первых, они не могли, а во-вторых, не хотели.
Вы снова не отвечаете на прямой вопрос…
Как это не отвечаю?
Одно дело, если кто не может, здесь ничего не изменишь, и совсем иное, если не хочет.
Трудно сказать наверняка, это невозможно измерить. Сколько было нежелания, сколько воровства, ни тогда, ни сегодня никто не знает. Это было другое время. Каждый парень считал, что должен иметь револьвер. Они, может, передали пятьсот, а к нам пришло пятьдесят. Они сказали, что прислали сто пятьдесят гранат, а мы получили пятьдесят. Остальные то ли украли, то ли еще что с ними случилось, узнать нельзя. Но факты остаются фактами.
Как евреи в гетто воспринимали мир за стенами? Чем он для них был? Надеждой?
Он был врагом. Вам этого не понять. Враг – не только тот, кто хочет тебя убить, но и тот, кто равнодушен. Вот сейчас Буяку негде жить[27]. Сколько человек даст ему крышу над головой? Десять из ста? Если ему угрожает смерть, то каждый из этих ста будет врагом. Вы это понимаете?
Понимаем.
Вот и хорошо. Враг в том смысле, что стоит выйти на ту сторону и сказать, кто ты, – сразу убьют.
Или не помогут.
Это одно и то же. Не помочь – все равно что убить. Я не говорю о нашем времени, сейчас можно хотя бы по улице ходить. А тогда если на одном углу не помогли, на другом прикончат. Это несопоставимые ситуации. Буяк может сейчас пройти десяток улиц, и никто его не тронет. Домой не позовут, но будут приветливо улыбаться.
Почему восстание началось так поздно?
Поздно? Не говори так! А почему в Освенциме не сопротивлялись? Их что, мало били и гнобили? Да потому, что возможности не было. Почему ты не предъявляешь претензии Освенциму, Маутхаузену? Я считаю, что раньше поднять восстание было невозможно. Еще за несколько месяцев до восстания нам обещали, что придут вагоны оружия, – и не пришли… Вы как дети малые… Не говорите больше такого! В 1942-м на каком-то собрании в гетто верующие убеждали, что стрелять нельзя потому, что так хочет Бог. Мол, все в свое время. Аковцы[28], те тоже боялись, что если гетто поднимется, Варшава вспыхнет, и тогда их всех порешат. Было слишком рано еще и потому, что с одной стороны линия фронта проходила через пятьдесят километров, с другой – через две тысячи.
В разговоре с Ханной Кралль[29], рассказывая о самоубийствах на Милой, 18, вы утверждали, что ради символов не стоит жертвовать жизнью и что у вас не было в этом сомнений в течение всех двадцати дней восстания. А что вы сейчас думаете?
Совершенно то же, что и раньше.
То есть когда нет никакого выхода и остается только наложить на себя руки, самоубийство все равно бессмысленно?
Не говори глупостей, жизнь одна. Я не сторонник самоубийства. А вдруг все-таки удастся… Те, что не покончили с собой, смогли оттуда выйти. Всегда надо на что-то рассчитывать.
Значит, Мордехай Анелевич[30] поступил плохо?
Нет, знаете ли, очень хорошо. Как говорится, погиб народ, погибли его бойцы…
А с другой стороны, вы упрекали Чернякова[31] за слишком тихую смерть…
Да, но смерть Анелевича не была тихой, вообще непонятно, какой была. Тогда ведь все уже закончилось, не было причины себя убивать. Все-таки несколько человек не покончили с собой и смогли выйти. До сих пор живы – то ли шестеро, то ли семеро…
Кто-то из них остался в Польше?
Нет…
Вы поддерживаете с ними связь?
Нет… Когда-то с кем-то встречался.
Расскажите, как складывалась ваша жизнь после восстания.
Это неважно. Такие подробности не имеют никакого значения.
Простите, но для нас они имеют значение.
Был на арийской стороне. Об этом в каких-то книжках написано. Какие вы приставучие…
Вы присоединились к партизанам Армии Людовой?
Потом участвовал в Варшавском восстании. Был в АЛ потому, что аковцы хотели меня расстрелять, сказали, что у меня фальшивая кенкарта[32], а сам я – еврейский шпион. Заперли в кутузку, собирались устроить суд или как это у них называлось. Мне удалось из подвала выбросить записку, и Каминский[33] меня оттуда вытащил. Я не собирался цацкаться с теми, кто хотел меня убить. Потом аковцы меня еще пару раз к стенке ставили, потому что еврей – это ошибка, а жандармерия в Старом городе была вся из НРЛ, сплошь «Фаланга»[34]. Вот я и был с АЛ. Помню, один парень из АЛ как-то сказал: «Марек, не ночуй тут, в подвале, уходи лучше на Швентоерскую», укрывал меня плащ-палаткой и спал рядом, чтобы меня не застрелили. Все не так просто, как вам кажется.
Мы знаем. Именно поэтому мы здесь.
Тоже мне… Вы еще дети. Не слушайте этих гадостей, они для газет не годятся. Ибо народ наш польский, как хорошо известно, толерантный. Никогда не причинял зла национальным меньшинствам, не унижал их религию, это исключительно добрый народ. Казимир Великий принял евреев, их утешил, приголубил и любит доныне. Вот и все. Зачем о чем-то другом говорить? Не нужно это.
Мужчины
Но, может быть, все-таки поговорим об антисемитизме. О том, что в этой традиции по-прежнему живуче, о том, что memento[35]…
Сынок, заметь, Нарутовича[36] убили не потому, что он Нарутович, а потому, что за него проголосовали евреи. В сейме еврейских депутатов, которые должны были голосовать за Нарутовича, не били. Евреев бил народ. Так что убийство Нарутовича – не случайность, Невядомский не был идиотом. Он – эманация определенной части народа, в те годы – очень большой части. Битье евреев было тогда обычным делом, потому что Церковь учила, что они убили Христа.
Но ксендз Зея[37] ведь тоже был католическим священником?
Такой Зея был один. А кроме него был ксендз Тжечяк, был Хлонд[38], были все те, кто так поступал.
Но ведь обычные люди не живут каждый день с мыслью о том, что евреи убили Христа…
Ну что я тебе могу на это ответить? Тем не менее все антиеврейские погромы начинались от церквей. Точно так же как сейчас выходят за Пшемыка[39], тогда выходили против евреев. И действительно, бывало так, что после исповеди ксендзы евреев выдавали…
Не скроем, мы потрясены.
Чем?
Потрясены радикальностью ваших суждений.
Так ведь устроено: во всех слабых много человеческого, а все сильные убивают.
Красивая картина мира.
Конечно. Человек – производное от животного, которое борется за существование.
Скажите, тогдашние дела для вас – исчерпанная тема?
Нет, все это по-прежнему актуально. У нас ничего не изменилось. Польский народ ненавидит Ярузеля, Брежнева, Сталина, Горбачева, но он очень слаб. Если не начнет бить и не станет сильнее, точно так же проиграет. Считаются с одной лишь силой. И не только коммунисты, на Западе все то же. Миттеран считается с силой, и Рейган…
В 1943 году в гетто вы думали обо всех этих перипетиях большой политики?
Детка, так рассуждать нельзя. Когда человек, например, пишет стихи, он думает о том, как бы написать получше, а не обо всей мировой политике. Когда подметаешь, не думаешь, как бы порадовать премьер-министра. У тебя другая забота – чтобы пол был чистый. Но все это вместе взятое на что-то работает. В 1943 году я уже знал: это политически проигранное дело. Конечно, может статься так, что кто-то выйдет живым, но ничего больше.
Тогда какой во всем этом был смысл?
Не нуди. Лучше что-то делать, чем не делать вообще ничего.
И только?
Но вернемся к предыдущему разговору. Как складывалась ваша судьба после Варшавского восстания?
– Нет, не буду об этом. Терпения у меня нет, это скучно, а кроме того, кто-то об этом когда-то писал. Не нужно все это. Не надо вытаскивать всю биографию, человек должен что-то оставить и для себя.
Но наших читателей это очень интересует.
Все было не так просто. После восстания я шесть недель провел на Жолибоже. Потом появился патруль[40], который вывел меня оттуда как больного сыпняком, после попал в Гродзиск, а потом, когда пришли русские, «вспыхнула свобода» и так далее.
Почему вы не вышли из Варшавы вместе с повстанцами?
Чтобы меня убили? Нет таких фраеров… Если бы я пошел вместе с повстанцами, мог бы найтись тот, кто ткнул бы в меня пальцем и сказал: «А этот – еврей», и еще раньше, чем дошли бы до того места, где сдают оружие, немцы бы меня расстреляли. В восстании участвовали самые разные элементы, хотя Жолибож был лучшим из всех.
В каком смысле «лучшим»? Наименее антисемитским?
Да. Там было меньше всего из НРЛ, меньше всего фалангистов, меньше всего тех, кто считал, что с евреями надо покончить и хорошо, что «Гитлер это за нас сделал». Был там такой поручик Титус[41], он говорил: «Марек, пойдем с нами… Или, может, не стоит, откуда я знаю, кто в нашем отряде? Могут тебя выдать прямо перед лагерем». Вот я и остался на Жолибоже, в каком-то подвале.
То есть вы прятались шесть недель? Вы были один?
Нет-нет, там было несколько человек, примерно десять. А позже пришла санитарная команда… Эти подробности не столь важны. В любом случае удалось. Да, можешь написать, что был там доктор Швиталь из Бёрнерова[42], который все это организовал. О том, что было дальше, рассказывать не буду.
Но это важнее всего!
Ладно, скажу еще, что среди прочих в этом санитарном патруле был Януш Осенка, девятнадцатилетний парень, отважный и добрый.
А что было потом?
Потом я жил в доме, на первом этаже которого был штаб
Что с вами было после войны?
Как это «что»? Имел двадцать пять любовниц, менял их через день. Что, я тебе об этом рассказывать буду?
Как вы оказались в Лодзи?
Там была тахта, было тепло, вот я и лег спать. Надоело дальше идти, об этом тоже где-то написано. В Варшаве не было где приткнуться, а тут диван, подушка, лег на эту подушку, так и остался.
Где вы учились?
В Лодзи. Зачем тебе это? Спроси у Хани [Кралль], она об этом писала.
В каком году вы поселились в Лодзи?
Кажется в 1945-м, а может, в 1946-м… Не скажу точнее.
Вы когда-нибудь состояли в ПОРП[44]?
Нет! Ни за что! Я давно знал, чем это пахнет. Еще до войны понимал, что это за игры в коммунизм.
Чем для вас был важен 1968 год? Что с вами тогда было?
Да ничем не был важен. Почему он должен быть особенно важен? Коммунисты способны на все. Выбросили меня с работы – и дело с концом.
Где вы тогда работали?
В Лодзи, в военном госпитале. Меня даже не выбросили, просто не пустили на работу. Сторож сказал, что мне больше не разрешается входить. Нет, не выбросили, никто со мной даже не разговаривал. Только сторож не впустил – и все.
Как долго вы сидели без работы?
Я вообще без работы не оставался. Пошел в какую-то больницу, и коллега принял меня младшим ассистентом. Но и оттуда меня тоже выбросили, кажется, в 1970-м, а потом приняли в клинику, в которой работаю сейчас. Мое отделение создано
Но вернемся к 1968 году. Конечно, я не стану спрашивать о том, почему вы не уехали, это был бы бестактный вопрос. Спрошу иначе: вы думали об отъезде?
Я – нет. Но странно, что ты не спросила, зачем моя жена и дети уехали? Ты чего об этом не спрашиваешь?
Я лучше спрошу, почему они уехали?
Во-первых, мою жену и детей шпыняли гораздо сильнее, чем меня. Может быть, не сильнее, но они острее переживали, что их выгоняют, не дают им сдавать экзамены. А во-вторых, когда совсем плохо, тех, кому хуже всех, надо отправить за стену, чтобы – так тебе скажу – сохранять свободу передвижения. Вот и все. Нечего больше об этом говорить.
Мне бы хотелось спросить, как вы оцениваете современный польский интерес к еврейским темам. Католические издания много пишут сейчас о еврейской культуре.
Это оппозиционные издания, более или менее, но в любом случае они в оппозиции. «Тыгодник Повшехны», «Знак», «Вензь», «Пшеглёнд Повшехны» – к ним нелучшим образом относится церковное начальство. Они отражают позицию светского католичества, верящего в пару христианских идей, на которых основываются и социалисты. Евреи для Польши – очень больная тема. Не по причине их присутствия, нет у нас больше евреев, а из-за прошлого. Потому что Церковь, например, в межвоенное десятилетие по отношению к евреям вела себя паскудно. Я не говорю о той Церкви, которая сейчас выступает против государства и в которую тысячи людей приходят на мессу за отца Попелушко. И нынешний папа, чей портрет висит на гданьской верфи, – не церковный папа, а защитник свободы…
Но все же это имеет какое-то отношение к религии…
К религии? Чушь! К безопасности! Поймите это, люди! Вы наивные. Помните, когда чаще всего ходили в костел? С 1945 по 1948 год, чтобы показать красным: мол, начали ходить во время войны. А когда там появилась культура? В 1968-м и сейчас, когда бьют. Церковь – это единственное место, где народ может укрыться. Не будьте детьми, это политика.
Ну хорошо, чья политика?
Политика народа.
И все же повторю вопрос. Чем вы объясняете интерес к еврейской проблематике в польской католической прессе? Что это? Потребность в самоуспокоении?
В некотором смысле – да. Вполне допускаю, что этим людям стыдно за ту Церковь, которая была здесь в межвоенное десятилетие.
А с другой стороны, появился интерес и в обществе…
К евреям? Фу. Евреи отвратительные! Не знаю, может, какой-то интерес и появился, но обрати внимание, это общество не знает евреев потому, что евреев здесь больше нет.
Но есть интерес к прошлому.
Да, евреи – какая-то экзотика. Но в целом этот интерес ничего не значит. В 1968 году в Польше было восемнадцать тысяч евреев, и, гляди, как замечательно обошлись с этими людьми. Даже какая-нибудь работница с «Ведля»[46] кричала: «Мойша, вон в Израиль!» Ей за это не платили. Интерес к еврейским делам может также объясняться протестом против политики коммуняк. Если коммуняки против евреев, то я буду за.
А с другой стороны, говорят о «жидокоммунизме».
Да, смотри, что сделали с «Солидарностью» эти «истинные» поляки. Вот их слова: КОР[47], евреи, коммунисты. На съезде это не подействовало, но сработало в Мазовше. Они уже собирались Буяка скинуть, поговаривали, мол, еврей. СБ[48]? поработала.
Вообще-то, я не уверен, что это была работа СБ.
Потому что ты еще ребенок.
Думаю, это так же, как с инцидентом в Кельцах[49]. Не столь важно, устроила ли это СБ или нет, главное, чтобы нашлось, кого спровоцировать.
Нет, вряд ли так же. Эта власть постоянно пытается возвращаться к еврейским делам, надеется на них что-то выгадать. В межвоенное время удавалось, и в 1968 году удалось, а сейчас смотри – недавно Кишчак осмелился сказать о Белецком[50], что общего у него с этой страной лишь то, что он в ней родился… Так что и в самом деле, уму непостижимо, откуда антисемитизм в стране, в которой почти нет евреев. А с другой стороны, ты вовсе не обязан быть евреем. Кто здесь еврей, решают они.
Что вы думаете о книге Ханны Кралль[51], в которую вошли разговоры с вами? Как вы оцениваете…
За то, что я там говорю, – отвечаю. Об авторских идеях ничего сказать не могу.
Как по-вашему, это ценная книга?
Не могу оценить потому, что не смыслю в литературе. То есть не то чтобы эту книгу не ценю…
А вы сами ее любите?
Не знаю, потому что не читал. Кроме того, со мной мало о ней говорили.
Как вы думаете, что значит быть евреем сейчас…
Где? Здесь, в Польше? Это значит быть со слабыми, не с властью, потому что власть здесь всегда била евреев, а сейчас она бьет «Солидарность», бьет Буяка. Думаю, что всегда – неважно, кто этот битый, – надо принимать его сторону. Надо дать ему кров, спрятать в подвале, надо не бояться, во всем быть на его стороне. Это единственное, ради чего надо оставаться евреем. Польское еврейство исчезло. Великая еврейская культура исчезла и больше никогда не возродится.
Исчезла, но не полностью. Осталась память о том, что было.
Ты мне об этом не рассказывай. Ничего не осталось. Что-то сохранилось в воспоминаниях, в польской литературе, но присутствия нет и не будет. Присутствия нет тогда, когда перестают создавать…
А что значит быть евреем не здесь, не в Польше, а вообще?
Это очень трудно определить. Еврейство – это бассейн между Вислой и Днепром. Все, что происходило в Америке, во Франции, в Англии, не создавало еврейскую культуру. Ведь что такое народ? Народ – это люди, которые творят общую культуру, вместе движутся вперед. Народ не обязательно должен образовать идеологическую или религиозную общность. На свете миллионы магометан, однако культура у них разная. А вот у пяти миллионов евреев от Одессы до Варшавы была общая культура и даже одинаковые условия, в которых они жили. Но всего этого уже не существует.
Действительно не существует, но, с другой стороны, существует государство Израиль, хоть вы и говорили, что у него нет шансов долго продержаться.
У государства Израиль совсем иная культура. Даже если оно устоит, через какое-то время в культурном отношении станет арабским. С этим ничего не поделаешь. Это ведь не еврейское государство, а Моисеево. В Израиле собрали евреев из Эфиопии, Египта, Китая, между ними нет ничего общего, кроме того, что все они – Моисеева исповедания. Поэтому, если оно удержится, возникнут новый народ, новая культура, которая не будет иметь ничего общего с Европой, с Шагалом, Перецем, с тем еврейством, которое жило здесь.
С чем, по-вашему, должен отождествлять себя человек, который говорит о себе: «Я еврей»? Где ему следует искать свое место?
Если он считает себя европейским евреем, он всегда будет против власти. Еврей всегда чувствует родство со слабыми.
Есть ли в таком случае разница между евреем, который всегда со слабыми, и слабыми неевреями?
Есть ли разница? Нет, никакой. Буяк, Куронь, Михник, Яворский, Лис, Фрасынюк[52] в этом смысле евреи.
Чем бы вы хотели завершить наш разговор?
С твоей стороны было очень любезно приехать, ты очень внимательная и добросовестная. Мне очень приятно, что я могу обратиться к Познани – не представлял, что у меня с Познанью может быть что-то общее.
Спасибо.
Раньше моя фамилия была Розенцвайг, сменил ее в 1951 году. До войны я жил в Катовицах. Там вырос, там ходил в школу, а перед войной – в еврейскую гимназию в Бендзине. Когда началась война, евреев выселили из Катовиц. Нас ветер понес в сторону Сосновца. В те годы я присоединился к организации «га-Шомер га-цаир»[53]. Со временем нашу воспитательную, благотворительную и частично политическую работу сменила военная подготовка: мы стали боевым отрядом. Но это произошло не сразу – здесь огромное влияние оказал Мордехай Анелевич. Когда Мордехай к нам приехал? Могу назвать почти точную дату. Она связана с двумя событиями, которые накрепко засели в памяти. В мае 1942 года скончался мой друг Калман Тенцер. В гетто редко кто умирал в своей постели и его должным образом хоронили. Не всем выпадало такое счастье. А в июне я заболел воспалением легких. Это, скажу я вам, событие, потому что лечиться тогда было непросто. Когда наконец пришел в себя, помню, приехал Мордехай. То ли в самом конце июня, то ли в начале июля 1942 года.
Он был у нас только один раз, но долго. До того момента, когда пришло письмо от Йозефа Каплана о том, что Черняков покончил с собой. Тогда Мордехай вернулся в Варшаву. Думаю, он пробыл у нас два или даже три месяца. Он не уехал тут же как получил это письмо, да и пришло оно не сразу. К нам Мордехай приезжал с миссией, которую пришлось прервать: самоубийство Чернякова свидетельствовало о том, что ставки серьезней, чем нам казалось. Не уверен, прожил ли он у нас три месяца, но два с небольшим – наверняка.
Зачем приезжал? В нашей группе очень влиятельные люди, например, Идзя Пейсахсон или мой приятель Севек Мерин, ко всеобщему разочарованию, стали троцкистами. Вот такая беда! Мордехай отчасти приехал в связи с этим – хотел немного выправить линию их политического мышления. О другой причине его приезда я узнал позже, когда он отбыл – это была огромная тайна. Тогда существовала легенда, а в те годы ходило множество легенд, что у Монека Мерина, главы юденрата в Сосновце, якобы такие связи с гестаповцами, что ему ничего не стоит их подкупить. А Мордехай хотел выбраться за границу, чтобы призвать к протесту руководителей государств во всем мире, но пока был у нас, от этой мысли отказался.
Каждый день приносил новые известия, одни страшней других. Каждый день хоронил – слой за слоем – то, что было вчера, неделю назад. Все это переставало существовать. Даже в нашем уме не существовало, прошлое мы не чувствовали, его не было. Друзья, семья – ничего этого уже нет, совсем иной мир, иная жизнь. Нельзя было даже оплакать потери. Мордехай, когда приехал, показал нам реальность, о которой мы знали – и не знали, знали – и не хотели знать. Помню, впервые мы встретились на каком-то собрании, их потом еще несколько было. Он разложил на коленях карту и показывал нам ситуацию на фронте в Африке. Это был великолепный журналист, репортер, политобозреватель. Именно он создавал наше новое мышление. Помню его слова, позднее они стали нашим девизом: «От Югославии до Норве-гии, от Словакии до Украины – везде воюют партизаны. Неужели среди них не будет наших людей?» Он тогда не знал, что партизанские отряды в Литве на девяносто процентов состояли из евреев[54]. Да. Тогда никто не знал также, что польские партизаны нас оттолкнут… Я это на себе испытал. Знаете, совсем старый уже стал, черт возьми, но до сих пор волнуюсь, когда вспоминаю. Все это для меня по-прежнему живо.
Помню, что Мордехай передал нам первые свидетельства о Катастрофе. О Хелмно, Белжеце, Травниках[55] еще до Треблинки мы впервые узнали от него. И все эти истории о машинах с газом… Он рассказывал об этом подробно – один из наших там был, но ему удалось смыться. Помню свою физическую реакцию. Даже не знаю, как это передать. Вот представь себе, сидишь здесь ты, сижу я, много других людей разного возраста, и кто-то говорит: «Я приговорен к смерти, и ничего сделать нельзя, ты приговорена к смерти, и ничего не поделаешь, он тоже приговорен к смерти, и никакого выхода нет, и все – соседи, друзья, семья, дети, старики, все без исключения…» Умом это вместить невозможно, ум противится. Помню свою физическую реакцию – у меня череп похолодел. Я… я… Я дышать не мог. У нас не было никаких сомнений, что Мордехай знает, о чем говорит, что это не бредни, не фантазии, не байки. Мы верили: подобное не только может существовать, но существует. Помню, рассказал об этом своим родителям, они сразу поверили. Потом рассказал о том же в доме моего друга Липки, он был нашим специалистом по радиоперехватам. Сказал его отцу: «Слушай, ты, твоя жена и вот он, дедушка ваш, и сыновья, и я, и мои родители, все мы обречены на смерть». Так он мне дважды врезал по морде – не мог такого вынести. Я, совсем щенок – сколько мне тогда было? – бросаюсь словами, смысла которых не понимаю. Такая у него была реакция. Я тогда не думал, что он какой-то особенно агрессивный. Скорее, он считал, что я ненормальный.
Итак, Мордехай нам об этом рассказал, и мы начали говорить о самообороне. Тогда в Сосновце и Бендзине гетто было еще открыто. Мысль о том, что защищаться надо чем угодно – топором, ломом, кулаком, – оказалась для меня новой. Понадобилось некоторое время, чтобы я эту мысль принял. Наша группа, таких взрослых – от восемнадцати до двадцати лет – было несколько в Бендзине и Сосновце, была потрясена не меньше, чем я. Нам стало страшно. Но в целом не помню, чтобы мы сомневались, пойдем с ними или нет. Нам было ясно, что с этого времени мы живем только мыслью о самообороне. Другие группы, другие организации не сразу приняли эту мысль. Но говорить об этом я не хочу. Я не историк, чтобы оценивать. После войны столько легенд наросло, а я не хочу свергать героев с пьедесталов. У меня очень многое болит. Это одна из причин, почему я не хочу издавать свою книгу[56]. Кое-что меня до сих пор жжет изнутри. В книге я делаю некоторые предположения – оставлю их своим сыновьям. Пусть они ломают голову, если им интересно. Но это, как мне кажется, их не интересует. В конце концов, наши подробности неважны для истории. Если говорить о самообороне, мы, те, кто из «га-Шомер га-цаир», воспринимали отказ от нее как слабость, как предательство. Предатели – не как оскорбление, это слово означало, что на таких людей нельзя полагаться. Они, по нашим понятиям, были слабаками.
С Мордехаем я часто оставался один на один. Мне надо было прятаться тщательней, чем другим, Мордехаю тоже приходилось скрываться. Кроме того, я был связным в Заверче и отводил туда Мордехая. Состоял, можно сказать, при нем телохранителем. У меня была пара кулаков, я хорошо знал местность, а он был чужой. Я сопровождал его в гетто в Заверче, Бендзине и Сосновце.
Помню, мы провели несколько ночей в сапожной мастерской. Эта мастерская находилась вне гетто, его тогда еще не закрывали. В Сосновце это было. Спали там в одной кровати. А в Бендзине прятались на ферме, среди ульев. А, интересная деталь! Из Катовиц я привез туда книгу Владислава Спасовского[57]. Вы знаете, кем был Спасовский? Что с вас взять, современная польская молодежь! Владислав Спасовский был философом в предвоенной Польше. Написал книгу «Освобождение человека». Это была наша библия, наш образ будущего. Также важен был для нас Котарбинский[58]. Но как бы там ни было, я дал Мордехаю Спасовского, и он эту книгу очень усердно читал.
Мы о многом разговаривали. Но помню, что была область жизни Мордехая, о которой я совсем ничего не знал, – его личные дела. Это было табу. Об этом не говорили. Нет, совсем никогда! Его все спрашивали, а он ничего не рассказывал. Я не встречал – ни тогда, ни после войны – ни одного человека, который знал бы о его личной жизни. Позднее мне стало известно, что у него была девушка. Ее звали Мира [Фурер]. Она писала ему письма, эти письма у нас хранились. Я их когда-то читал. Ни слова от влюбленной к возлюбленному. Только о делах. Он остался в моей памяти человеком, напряженно думающим и постоянно погруженным в дела. Днем и ночью. С ним невозможно было говорить о чем-то другом. Впрочем, может быть, я преувеличиваю, возможно, это одна из легенд, о которых мы тут рассуждали.
Издевательства над евреями. Сентябрь 1939 (?)
Помню, мы часто встречались на ферме на Шродуле[59].
Для нас она была прибежищем. Там пели, там писали стихи, влюблялись, работали, прятались от разных бед, смотрели сны о будущем, политиканствовали; у нас даже театр свой был. Помню, Мордехай однажды дирижировал там молодежным хором, они пели на Хануку. Я тогда ханукальных песен[60] не знал, теперь знаю, потому что здесь, в Израиле, их дошколята поют. Но те песни были не детсадовские, у нас тогда воинские песни были.
Я уже говорил о том, что Мордехай жил только делом. Когда он пошел к Мерину, чтобы представить свой план, – разумеется, Мерин план не принял, – ни слова не сказал, что создает сеть сопротивления. Мордехай утверждал, что сопротивление уже есть и он это движение возглавляет. Нам это казалось чем-то невероятным. У нас все было в зачаточной стадии, а он уверенно говорил, что сопротивление существует, угрожал Мерину, требовал: «Ты должен с нами считаться». У него было нечто большее, чем харизма, – необычайная сила. Он оказывал огромное влияние на людей. Не знаю, был ли Мордехай связан с кем-то еще из Юденрата. Знаю лишь, что он вел разговоры с Мерином об отъезде. Но когда выяснилось, что возможности Мерина – тоже одна из баек, Мордехай отказался иметь с ним дело. Кроме того, он Мерину не особо доверял. Дескать, если Мерин будет знать слишком много, запросто может заложить.
Мордехай, как я говорил, был не только великолепным политическим обозревателем, организатором, харизматичным человеком, но и превосходным журналистом. Он тут же создал газету. Называлась она «Пшелом»[61], орган еврейской революционной молодежи. Газета попала в руки гестапо, но я узнал об этом уже в тюрьме. Погоди… Сначала меня арестовали в январе, дело было в Бельске, но я от них сбежал. Потом арестовали в марте, и сбежать уже не удалось – меня раненого схватили. Мы сидели тогда в Катовицах, потом в тюрьме в Мысловицах. Это была еще та бойня, пострашней, чем Аушвиц. Каждого нового заключенного – еврея и нееврея, политического и уголовника, – который попадал в камеру, ждал торжественный
Сами посудите, он был известен в варшавских кругах, но в остальной Польше его не знали. Знали других – Йосека Каплана, Тосю Альтман, Арье Вильнера. Каплан считался стариком в свои двадцать восемь. Мордехай тоже не был юношей – ему было больше двадцати трех. Да и я был не самым младшим – мне исполнилось двадцать. Вот так-то…
О Мордехае мы также знали, что он, когда началась война, вместе с Тосей и Арьей Вильнером сбежал в Вильно. Через некоторое время они решили вернуться. Осознали, что их место – с народом: руководители молодежного движения не могут позволить себе бросить организацию. Ну и вернулись в Варшаву.
Что еще приходит на ум о Мордехае? Не помню, чтобы у него было чувство юмора. Вспоминается, что он часто говорил о польском подполье. Связь с ними была очень слабой, получить от них оружие было трудно. АК и АЛ не поддерживали идею самообороны в гетто. Оружие приходило главным образом из двух источников – или покупали «поливалки» на рынке, или передавало польское подполье. Помню, как Мордехай убеждал нас, что обрезы, револьверы никуда не годятся и надо добывать длинноствольное оружие – винтовки. Нам это не удалось. Зато у нас была собственная мастерская по производству гранат. Меир Шульман, который их делал, живет сейчас здесь, в Израиле, в Холоне. Политикой он не интересовался, но у него были золотые руки. Не было вещи, какую он не мог бы сделать – метлу из ничего, фальшивые деньги, документы, гранаты, элегантное платье…
Еще Мордехай говорил, что в варшавских условиях, если будет облава, наши люди должны не прятаться, а выходить на улицы. По двум причинам: чтобы немедленно давать отпор, а главное – чтобы видеть. Если всего этого своими глазами не видишь – не поверишь, что они убивают детей, и не сможешь их крепко возненавидеть. А не научишься ненавидеть – не сможешь как следует воевать. Речь не о ненависти к немцам как таковым, а, скорее, о том, чтобы мы почувствовали необходимость учиться самообороне.
А еще, знаете ли, помню такую сцену: у нас с Цви Дунским была доза цианистого калия. Мы не были до конца уверены, он это или нет, поэтому хотели проверить. Решили испробовать на коте. И не смогли! Кота и того убить не смогли! А если ты не можешь прикончить кота, о какой самообороне можно говорить? Ходила среди нас жуткая «инструкция», мол, чтобы научиться хладнокровно убивать, надо тренироваться на кошках. Нет, ни за что… Мы с этим явно не справля-лись. Куда там – прекраснодушные идеалисты, скауты, гуманисты, социалисты, кто там еще? С философией мы управлялись гораздо лучше, чем с ножом или топором.
Случались у нас и небольшие акции самообороны, но они были слабые. Я должен был участвовать в одной из них. Меня послали с заданием, которое еще раньше наметил Мордехай. Отправили в Венгрию, но я туда не добрался. Кроме меня, поехали представители трех организаций – «га-Шомер га-дати»[62], «Дрор»[63], «Фрайхайт»[64] и «Гордонии»[65]. Знаете, я всегда был очень разговорчивый, мог болтать без умолку, но тогда, в той поездке в Венгрию, как будто онемел. Ну как я им, в свободном мире, расскажу обо всем этом душегубстве? Как их убедить, что я говорю правду? Размышляли об этом с Карским[66]. У него были такие же мысли и такие же переживания – ему не верили. Я очень боялся, что не поверят и мне. Но до Венгрии мы не доехали. На железнодорожной станции в местечке Освенцим проводник нас бросил, драпанул, проще говоря. Мы с еще одним человеком из «Гордонии» спрятались в канализации. Что случилось с двумя другими? Не знаю. На следующий день мы двинулись в сторону гетто. А самооборона? По моему мнению, ничего из этого не вышло. Было слишком мало оружия, да и бойцов немного. Некоторые группы в гетто до последней минуты считали, что самооборона – не выход, надо спасаться кто как может. Ну что, бойцы, у которых было оружие, напали на группу немцев. А немцы их всех до одного порешили, поубивали наших ребят. Кажется, в августе 1943-го это было.
Теперь расскажу о письме Мордехая, которое пришло к нам из сражавшегося гетто. У них была связь с арийской стороной через канализацию. Так и передавали письма. Помню одно предложение из того письма: «Я счастлив, я видел убитых немцев». Что потом было с этим письмом? С архивом что случилось? Не знаю, не знаю… Но самый факт архива, который мы собирали, свидетельствовал о том, что мы мыслили исторически. Мне кажется, сохранилось не одно письмо, больше. Тогда же я читал письма Миры к Мордехаю. Письма влюбленной к любимому – и ни одного нежного слова. Только дело.
Он [Мордехай Анелевич] ничего не рассказывал. Помню, мне очень хотелось узнать о его жизни, и прицепилась ко мне тогда легенда о Мордехае. После войны я встретил людей, которые его знали лучше, и опровергли эти байки. А в них говорилось, что дед Мордехая был рыбаком на Висле и якобы от него Мордехай унаследовал страсть к битвам со стихией. Тогда ходило множество легенд… Был у меня один очень благочестивый родственник. Он рассказывал, что гестаповец хотел швырнуть в огонь Сефер Тора[67], и Господь Бог тут же наслал на него паралич. Родич мой верил в это совершенно так же, как я верил, что дед Мордехая был рыбаком. По другой легенде, восставшее гетто вывесило лозунг «За вашу и нашу свободу». Эти слова ходили в нашей среде, мы о них говорили, но истории о том, что такой лозунг появился на стенах восставшего гетто, – неправда. Это еще одна легенда, в которую хотелось верить.
Нет, Мордехай не был бузотером, которому лишь бы подраться. Но могу с уверенностью сказать: он был прирожденным руководителем, вождем. Тот герой, которого изобразил Раппапорт[68], не очень похож на Мордехая: у Анелевича было другое лицо. Но фигура – его, порыв, которым она охвачена, напоминает нашего командира. Думаю, что Мордехай был полной противоположностью прекраснодушным романтикам, он умел видеть реальность и действовать в ней.
Тося Альтман была совсем другой. Приехала к нам на несколько месяцев незадолго до приезда Мордехая, вокруг – бездна бед, а она рассуждает о философии и психологии. Тося первой заговорила с нами о том, что надо выходить на арийскую сторону – это было очень важно, в нашем мышлении произошел перелом. Ну а как выходить? С таким носом, с такой физиономией, с такими глазами? Вы понимаете, что это значит – «с таким носом»? Иное дело – девка, она может, например, волосы перекрасить, а тут… Но Тося меня убедила. В начале 1942 года я начал выходить из гетто. Со временем поднабрался смелости и в конце концов пришел к выводу, что судят не по наружности, а по тому, как себя держишь. Это важнее всего. И, надо сказать, я достиг в этом деле почти совершенства. Дошел до того, что стал ездить в вагонах «только для немцев», а когда какой-нибудь поляк хотел влезть в тот же вагон, я его не пускал. Между нами говоря, поляков я боялся больше всего.
После неудачной поездки в Венгрию я жил у некой дамы – я говорю о ней с большим уважением, – которая зарабатывала на жизнь одной из самых известных древнейших профессий. А кроме того, она гнала самогон. Как-то я зашел к ней за самогонкой, надо было кому-то «подмазать», и уже собирался уходить, а тут – комендантский час вот-вот наступит. Она и говорит мне: «Может, останешься?» Дважды приглашать меня не пришлось. Конечно остался. Она уложила меня на узком диванчике, а ночью ко мне пришла ее доченька шестнадцатилетняя. Я начал отбиваться руками и ногами, тогда у меня еще оставались какие-то приличия. В конце концов, я не за этим пришел. Под утро мать этой барышни сказала мне прямо: «Послушай, если у тебя нелады с полицией, оставайся у меня». Признался, мол, я еврей, но для нее это не имело значения. Она была очень благородной. Позднее ее дом стал одним из наших главных схронов. Я жил у нее на правах сына. Зофья, так эту даму звали, кроме прочего, была дворничихой в доме, где находился НСДАП. A вообще она делала гешефт с Господом Иисусом: она спасет меня, а Он – ее сына, который воевал на немецком фронте. Она была такой себе польской немкой, как все они там, в Силезии, ну вы знаете… Был у нее один знакомец, сукин сын, звали Алоиз. Он хотел изнасиловать одну из наших девушек, я ему врезал, а он был сильный, как бык, как бешеный бугай. Да и орать друг на друга мы не могли, надо было драться втихую. Алоиз был ее дружком, не первым и не единственным. Зофья с ним тоже как-то подралась – из-за меня: он пытался меня шантажировать.
У нее была одна комнатка и маленькая кухня. Приходили полицейские и разные другие типы, все происходило тут же, без лишних разговоров. Я уже давно дед, но до сих пор краснею, как вспомню. А Зофья, она и в самом деле была благородной личностью. У нее были… ну да, поэтому меня так завораживают ваши глаза! У нее такие же были. Она абсолютно не была похожа на польку, типичная еврейка. И не побоялась стать нашей связной. Но деньги брать не хотела. В конце концов я ее приучил. Деньги ей были нужны. Она мечтала, как закончится война, завести корову и хатку построить.
Что еще сказать о Мордехае? В Варшаве ему удалось объединить все организации, кроме, кажется, «Бейтара»[69]. Знаете, последние несколько дней, после вашего звонка, я все время веду с ним диалог. Не знаю, что еще можно о нем рассказать. Мне точно известно, что здесь, в Израиле, совсем мало людей, которые могли бы еще что-нибудь о нем добавить. Мордехай был типичным интровертом и, как я говорил, днем и ночью жил и дышал только работой. Бескомпромиссный. Он был идеологом, революционером, которого заботит только революция. Помню, как он говорил: «Мы – авангард. Авангард не может существовать без народа. Мы не имеем права остаться в живых». И мы ему верили. Спасать надо одну лишь честь! Согласиться с тем, что я не имею права жить, – это же уму непостижимо.
В 1962 или 1963 году меня вызвали в суд как свидетеля по делу одного типа, который был еврейским полицаем в Бендзине. Вышло так, что против него и в его защиту я сказал примерно поровну, а в конце попросил, чтобы меня избавили от роли свидетеля. В ходе процесса у меня случился разговор с адвокатом этого человека. Было это в адвокатской конторе.
Помню, этот адвокат, такой же низкорослый, как я, спросил меня, почему мы упрекали тех, кто не хотел защищаться. Стал напротив меня раскорякой и давай орать: «Я офицер израильской армии! Я знаю, каково посылать солдат на фронт, я сам выполнял такие приказы! И мне это не было раз плюнуть. А вы хотели, чтобы старухи, тетки, калеки, здоровые, молодые, старые – чтобы все они защищались? Откуда такая хуцпа[70]? Да как вы смели?» Он меня срезал – я понял, что он прав. Может, мы и в самом деле несправедливо упрекали тех, у кого не хватало смелости защищаться? Потом я часто думал: наверное, мы не имели права требовать, чтобы все оборонялись, оказывали сопротивление…
Вы спрашиваете, когда я уехал из Польши?
Шмуэль Рон умер в 2000 году в Иерусалиме.
Родилась я в Варшаве в 1924 году, в мелкобуржуазной семье: мой отец был торговцем, держал кожевенную мастерскую. Мама еще в юности пришла в Бунд, отец был беспартийный. Дома меня воспитывали в социалистическом духе – я ходила в бундовскую школу, это была одна из школ ЦИШО[72]. Преподавали в ней, разумеется, на идише. Каждая школа носила имя кого-то из вождей Бунда. Я училась в средней школе имени Гроссера[73] на улице Кармелитской. Нас там воспитывали по-коммунарски: дети должны друг с другом делиться, быть друг к другу внимательными, друг другу помогать. Я это усвоила с малых лет.
А потом, после школы?
Потом я пошла в училище ОРТ[74], тоже в Варшаве, на улице Длугой. Не доучилась, потому что в 1939 году учебе для евреев конец пришел. В гетто дети учились тайком, книги под пальто прятали. А я уехала в 1939 году из Варшавы в Медзешин. В Медзешине работала в санатории Медема[75]. Жила там до самого закрытия гетто.
Вы вспоминали, что учились в одной школе с Мареком Эдельманом, верно?
Да, в среднюю школу мы ходили вместе. ОРТ была женской школой.
А в санатории Медема что делали?
Работала в швейной мастерской, шила. Всего нас было двенадцать девушек из молодежной организации Бунда – «Цукунфт СКИФ»[76]. Как вернулась в Варшаву, тут же гетто закрыли.
Но зачем вы вернулись?
Родители очень настаивали. Все твердили, мол, закроют гетто и нас с тобой разлучат. А они этого не хотели. Моя старшая сестра тогда была в России, я оставалась единственным ребенком в семье, и они не хотели…
Родители уже были в гетто?
Разумеется. Мы ведь жили на Налевках, 47, и наш дом оказался в границах гетто. Так что мы имели, как тогда говорили, «счастье». Нас из квартиры не выселили, все, что в квартире было, могли продать, чтобы купить хлеб, а вот те, кому пришлось перебираться, бросили почти всё. Да… Мы продавали потихоньку вещи и как-то продержались почти до выселения. Я немножко умела шить, поэтому, как кто-нибудь умрет, покупала его старые вещи, отец распарывал, перекрашивали, я шила, а мама продавала. Позже мне пришлось всем этим самой заняться, родители от голода совсем ослабели. Я продержалась дольше всех, хоть и опухла.
Варшава, угол Гжибовской и Желязной
Расскажите о выселении.
Выселение было… Маму первой забрали на этот их Умшлагплац[77].
Когда?
В июле, в самом начале этого всего. Только благодаря Марку я смогла маму спасти. Помню, встретила его и Михала Клепфиша на улице, и Марек отправил меня в ZTOS[78] за справкой о том, что работаю. А уж как туда пришла и сослалась на Марека, получила сразу две справки – для мамы и для себя. Эти, на Умшлагплаце, обязаны были маму отпустить, но я не могла ее найти. Она была в здании…
В каком?
Это была школа… На Ставках, средняя школа. Людей в основном держали на улице, на площади. А мама почему-то была в здании. Но мне повезло, я заметила ее с улицы. Она выглянула в окно, и я ее увидела. Крикнула, мол, оставайся на том же месте, чтобы я могла… Тогда я маму с Умшлага вытащила, но вскоре ее снова схватили, вместе со мной. Это был, к сожалению, еврейский полицай, он вез маму на Умшлагплац, а я неслась за телегой… и умоляла, чтобы он и меня забрал, потому что отца тогда уже в живых не было – я так думала. А потом, позднее, оказалось, что отец сбежал и спрятался. Он вернулся, а я, когда бежала за ихней телегой, думала, что отца моего больше нет…
То есть вы хотели по собственной воле пойти на Умшлаг?
Я тогда хотела, добровольно хотела пойти с мамой, но этот полицай ни за что не соглашался меня на свою телегу забрать. Он все время повторял: «Ты молодая, у тебя еще есть шанс спастись, а мне нужны пять голов»[79]. И прибавил: «Пятая голова у меня уже есть». Такой был у них жаргон.
А где он маму схватил? Просто на улице?
Нет. Мы с мамой как раз вышли из дома. Стояли в воротах. Хотели пойти разузнать, что с отцом, – его тогда забрали. А он, этот еврейский полицай, как раз проезжал на улицу Налевки через наш двор, через наши ворота. На выезде схватил маму и вытащил ее на улицу. Я за его повозкой побежала, а он ужас как хлестал меня плеткой по рукам, чтобы от повозки отцепилась. В конце концов я упала прямо на дороге. Нашли меня два еврейских полицая и спрашивают: «Ты это чего?» «Иду на Умшлагплац», – говорю. А они мне: «Нечего тебе туда идти, там уже никого нет, со своей матерью ты все равно не поедешь». Я тогда пошла к дяде. Вернее, дяди уже не было, он с голоду помер, но там оставалась сестричка двоюродная, и она сказала, что отец по дороге сбежал…
По дороге на Умшлаг?
Да, по дороге на Умшлаг сбежал и вернулся домой. Я его дома встретила.
То есть на Умшлаг тогда вы не дошли и маму больше не видели?
Больше я на Умшлаге не оказывалась, была там только один раз… И маму больше не видела. Но я хочу еще кое-что о маме рассказать. Мама узнала от Зигмунта Фридриха[80], куда идут поезда, но уже в начале июля 1942 года, еще до акции, она много говорила во дворах гетто о политике. Предупреждала, что надо защищаться, потому что везут в Треблинку на смерть. Никто ей не верил. А однажды вернулся, точнее, сбежал оттуда один человек из нашего дома. Звали его Зихер. Как он выбрался? Вскочил в поезд с одеждой, который отбывал из Треблинки. И тогда моя мама всем приказала: «Живыми не давайтесь. В каждом доме есть топор, поставьте его возле двери, а как немцы придут, защищайтесь. Зачем вам ехать за смертью аж в Треблинку? А так, может, и немца какого топором прибьете?» Я бы хотела, чтобы это о маме добавили. Она того заслужила. Когда думаю, почему я так рвалась отомстить, приходит на ум, что это мне от мамы досталось.
Вы с отцом работали в шопе[81] еще во время Большой акции?
Да, это была кожевенная мастерская на Шченшчливой. Конечно, за это место надо было много денег заплатить. Дал их наш дядюшка, папин брат, он тогда еще был довольно богатый. Вообще-то, работал в этой мастерской только отец, а я – нет. Было такое распоряжение немцев, что муж «прикрывает» жену, то есть если муж работает, это дает жене право на жизнь[82]. Поэтому отец сказал, что я его жена. И это было немножно смешно, потому что хозяин мастерской все время меня уговаривал, мол, бросай своего мужа, ну как ты, такая молодая, можешь быть вместе с таким стариком? А если я предпочитаю стариков, то он, то есть хозяин, хоть немножко моложе.
Вы жили на территории мастерской?
Да. При каждой мастерской, в бараках, жили те, кто там работал. И тогда, это случилось в день так называемого котла…
«Котла» на Милой?[83]
Да, еще в сентябре… Они как закончили селекцию в этом котле, айнзацкоманда[84] устроила облаву на нашу мастерскую. Мы с отцом хотели выйти, чтобы поискать отцовского брата на Швентоерской, но тут немцы нагрянули. Мы убежали, пытались спрятаться. А в доме, где мы жили, на втором этаже было укрытие. Там стоял шкаф, им задвинули дверь комнаты. Это была однокомнатная квартира. Дом трехэтажный, и на каждом этаже соорудили вот такие тайники. И тогда я… Но кто-то должен был этот шкаф снова придвинуть… И тогда я втолкнула отца в комнату – и придвинула шкаф. А самой некуда было спрятаться. Там стояла детская кроватка, вот я и залезла под нее. На кроватке лежало плюшевое покрывало, я в него под кроватью завернулась. И тут они вошли… Украинцы, латыши – я слышала их разговоры, а самих не видела. Чтобы подобраться к шкафу, надо было немного отодвинуть кроватку. До меня долетает: «шкаф», «шкаф». Поняла, что они догадались: здесь тайник. Я не знаю… Слышала только, как сердце колотится. Почувствовала, как кто-то меня ногой пнул. Они прошли, а я так и лежала, не знаю, как долго, сколько времени – не могу сказать. Выгребли оттуда всех, там было много евреев. Судя по всему, такой же тайник нашли и внизу. Мы так договорились: вход в эту комнату задвигаем шкафом на всех трех этажах. Я как очухалась, услышала жуткие крики, крики от боли. Выбралась оттуда. Слышала выстрелы. На лестничной клетке полно трупов.
Это были те, кого нашли в укрытиях?
Да, все из тайников. Я искала отца, но не нашла. Они лежали в лужах крови. Переворачивала трупы, чтобы разглядеть лица.
Из укрытия вытащили всех? Никто не спасся?
Никто.
Сколько человек могло прятаться в такой квартире за шкафом?
Двое, трое, какие-нибудь пять человек. Мы с отцом жили в кухне, а в комнате – еще одна семья, супруги. Вместе с моим отцом пятеро. Но я не знаю, может, их туда больше поместилось: когда мы прибежали, этот тайник уже был закрыт. Кто-то должен был задвинуть шкаф снаружи…
Вы не нашли отца. Известно, чтó с ним случилось?
Знаю, что его забрали. Тогда всех забирали в Треблинку.
И больше ничего?
Ничего, абсолютно ничего. Тогда, у этого шкафа, я и рассталась с отцом.
А что с вами было потом?
Пошла на свою улицу, на Налевки. Первым делом стала искать отцовского брата, но тогда его не нашла. Он нашелся позднее, у Шульца[85]. Я где-то назвала свою фамилию, и кто-то сказал, что у Шульца есть какой-то Гляйтман. Так я его и нашла. Но это было позже. А после акции я вернулась в свой двор. В этом дворе, то есть на Налевках, 47, жили скопом те, кто работал на плацувках[86]. Они грузили уголь на вокзалах и могли пронести хлеб. А из гетто контрабандой выносили одежду, наволочки, пододеяльники – разные вещи, как мы говорили, «шматы». В гетто они возвращались перед самым комендантским часом, и выйти на улицу совсем было нельзя. Так что они были очень заинтересованы в том, чтобы кто-нибудь это барахло для них закупал, а на следующий день они бы его сбывали. Вот я и стала скупать тряпье. Люди всегда друг на друга показывали, мол, у этого можно купить одно, а у того – еще что-нибудь. Лучше всего, если вещи легко было переправить за стену и там продать. Проще всего было с наволками: засовывала их в пальто и зашивала под подкладку, под ватин. Я быстро наловчилась. А они потом распарывали подкладку и вытаскивали товар. Тогда, в гетто, я ела хорошо, как никогда. Те, кто работал в городе, приносили кусок колбасы, пару картошек и даже немного угля, чтобы эти картошки сварить. А еще яйца вмешивали в муку, потому что если человек не голодный, он и духом пободрее.
Где вы тогда жили?
Я жила в том же доме, на Налевках, но не в нашей квартире. Сторожем в доме был еврей. Он знал меня почти с пеленок и дал мне комнату у еврейской семьи. Так что у меня была комнатка с отдельным входом. В один из дней встретила на улице школьную подружку, и она говорит: «Знаешь, Маша, сейчас создается боевая организация. Хочешь с нами?» Я, конечно, тут же загорелась.
Когда это было? Когда вы встретили эту подружку?
Незадолго до январской акции.
Как ее звали?
Лея Шифман. Мы вместе в школу ходили. Сестра Леи, Мириам Шифман, была очень активной в подполье. С помощью Мириам Лея связалась с Мареком Эдельманом. В конце концов мы с ними встретились. Он меня подробно выспрашивал: чем занимаешься, с кем, почему. Марек знал моих маму и сестру. Его мама и моя были хорошо знакомы по Бунду. После всех этих расспросов он говорит: «Слушай, мы организуем сейчас новую группу на Заменхофа, хочу, чтобы ты была одной из организаторок». Спрашивал, могу ли кого-то порекомендовать, значит, проникся ко мне доверием. Так я и начала работать в организации. Искали квартиры – с этим хлопот не было. Пустых квартир, оставшихся после выселенных евреев, хоть отбавляй. Но нам нужны были не лишь бы какие квартиры, а такие, чтобы окна выходили на улицу, – из окон надо будет стрелять. Для нашей группы мы нашли квартиру на Заменхофа, 29.
«Мы», то есть кто?
Лейб Грузальц, он потом был нашим командиром, моя Лея со своим неофициальным мужем Адиком Янкелевичем… Нас было десятеро: две девушки и восемь парней. Поселились скопом: спали вместе, жили вместе. Прежде всего учились обращаться с оружием. Меня учил Хаим Фример. Он выжил. Умер уже здесь, в Израиле. Был женат на Пнине Гриншпан. Его группа находилась на другой стороне улицы: вход в дом был от Милой, 29, но окна выходили на Заменхофа. Мы устроились так, что несколько групп жили рядом, на одном отрезке улицы, чтобы вместе ударить посильнее. Так и было. Нападали с двух сторон. Напротив жили даже две группы: одна, ПРП[87], Павла [Брыскина], а другая – Берла Бройде. Все наши группы были тесно связаны друг с другом. У нас был свой сигнал к началу наступления: кто-нибудь из второй группы бросал гранату, и тут же мы шли вперед.
Итак, вы начали учиться стрельбе…
Сейчас, минуточку. По правде говоря, учились теоретически, нам ведь и выстрел сделать нельзя было.
Вы пришли в организацию после 18 января, верно?
Да, но уже до этого существовали группы, так называемые пятерки. В одну из них мой муж [Якубек Путермиль] входил, он был на территории Тёббенса – Шульца[88].
Уличная торговля
Вы помните 18 января?
Да, хорошо помню.
Расскажите, пожалуйста.
18 января… Расскажу о том, что сама пережила. 18 января я пришла в укрытие, пряталась под чердаком.
Где это было?
Налевки, 47, вход со стороны дома сорок девять. Это были две сквозные подворотни, дома принадлежали одному хозяину. Я бы хотела об этом рассказать, чтобы другие имели понятие, каково жить в так называемом тайнике. Этот тайник устроили под чердаком, в пустовавшей комнате. Вход в нее был через печку: открывалась заслонка, залезали внутрь, a дальше лаз вел в замаскированную комнату. Тогда, 18 января, с нами хотела спрятаться одна женщина с ребенком. Несколько человек ни за что не соглашались ее впустить потому, что ребенок может заплакать… Я так остро не реагировала, потому что мне было уже все равно, я чувствовала себя очень одинокой в этом дворе. Ни одной души на целом свете у меня не осталось, никого, поэтому все было безразлично. А те, кто там был, изо всех сил цеплялись за жизнь, что, собственно говоря, нормально. И она, мать эта, поклялась, что, если ребенок заплачет, она его придушит. Помню, мы слышали немцев, как те ищут. Шли, как всегда, со своими собаками, натасканными на человеческий запах. И тогда все глаза… Комната большая, лежали на полу, вповалку. Зима была, каждый впихнул туда какую-то постель для себя, какое-нибудь одеяло… Она-то, конечно, дала ребенку люминал, чтобы тот не просыпался, но все равно люди боялись. Позднее, когда у меня самой появились дети, я часто со страхом думала: вдруг заплачут. Этот дикий страх преследовал меня все время, пока они были маленькие. А тот ребенок тогда не заплакал. Из-за этой женщины мы на следующий день не хотели возвращаться в этот схрон… Никто не хотел туда идти. На углу Милой и Налевок нашли канализационный люк. Те из нас, кто помоложе, решили: спускаемся в канализацию. Целый день просидели в люке, в сточную воду так и не ступили. Хотя, конечно, немножко вглубь пролезли – в крышке от люка были дырки, через них любой мог внутрь заглянуть. А потом акция закончилась.
Почему вы решили спрятаться 18 января? Откуда вы знали об акции?
Мы быстро узнали. Многих из тех, кто работал в городе, забрали на Умшлаг, когда они выходили на работу. Я знала кое-кого из них, покупала для них товар, рассказывала вам об этом. Помню, что один парень, звали его Изя Френкель, спрыгнул с телеги, которая ехала на Умшлаг, и сбежал. Он мне и рассказал, кого забрали, я знала почти всех этих ребят…
Но вернемся к тому, что было после январской акции, к занятиям в боевых отрядах.
Ну вот, учили нас, как с оружием обращаться, как гранату взрывать. Оружие у нас было никудышнее – польские гранаты, самодельные гранаты, несколько револьверов и коктейли Молотова.
Сколько оружия было в вашей группе, вы не помните?
У каждого, кроме Леи, был револьвер, значит, в нашей группе девять револьверов. У меня был FN-«семерка», бельгийский револьвер, а еще была самодельная граната.
Граната была у каждого?
Да, у каждого
И у Леи?
Кажется, и у Леи тоже. Она была с Адиком, поэтому они решили, что девятый револьвер останется у меня. Тогда мало кто умел обращаться с оружием. У щеточников[89], на территории Марека[90], был такой Абрам Столяк. Вот он в оружии разбирался. И был Кóза, как его настоящая фамилия, не знаю, так у него вообще был пулемет.
Откуда взялся пулемет?
Кто знает… Может, у немцев отбили во время январской акции, а может, купили у поляков за большие деньги.
После акции вы продолжали общаться с теми, кто работал в городе? На что вы жили?
С той минуты, как я попала в боевую организацию, должна была порвать со всем, что до сих пор делала. Жила вместе с моей группой, но время от времени приходила в наш двор на Налевки, 47, там жила моя подружка по училищу ОРТ. После войны я разыскала ее в Канаде.
Как эту подружку звали?
Эва Альтерман. Она живет в Монреале.
Она тоже участвовала в восстании?
Нет. Она пережила Майданек, потом – Аушвиц, освободили ее во время
Я разыскала ее через наших подруг из Варшавы. Полтора года назад наконец встретились.
Расскажите, пожалуйста, еще немного о жизни в организации.
Наша организация была крепко законспирирована – далеко не все евреи заслуживали доверия. Никто не мог выйти с территории без разрешения, получали так называемые пропуска. Своих денег ни у кого не было, ели все одно и то же – жили мы очень и очень скромно. Хлеб пекари давали нам даром. Мяса никогда не видели. Держаться помогало только одно – желание отомстить. Все хотели дожить до той минуты, когда начнем сражаться, до
Итак, первый день восстания, 19 апреля.
Да, он самый. Мы ведь… У меня сейчас все это перед глазами… Мы спустились вниз, сами-то жили на втором этаже. Заняли пустую квартиру. Там вроде было пять окон, стояли по двое у каждого окна…
Как началось восстание?
Мы увидели, что немцы входят в гетто. Помню, ночью я стояла на посту, заметила: что-то происходит, въезжают машина. А дом еврейской общины тогда был на нашей улице, на углу Заменхофа, и там тоже началось какое-то движение. Интересно, что немцы устраивали все акции как раз в еврейские праздники. Тогда была Пасха.
С другой группой мы перекликались лампочками. Уже не помню, сколько раз нужно было мигнуть. Кое-что я только теперь вспоминаю. О лампочках сколько лет не помнила, а сейчас все такое живое, все возвращается… Под утро, очень рано, они явились с песнями, наглые, уверенные в себе. Мы начали их атаковать. Через минуту комната была красной от огня, на нас щебенка сыпалась. А мы так: швырнем гранату – и под окно. Польские окна довольно высокие, вот мы у стены под окнами и прятались. Вход через ворота во двор забаррикадировали. Договорились: как будем отступать с наших позиций, подожжем баррикады. Мы должны были забросать этот деревянный хлам бутылками с зажигательной смесью. Помню, как сама туда стол тащила… Ворота были закрыты.
То есть при отступлении вы должны были поджечь баррикаду?
Баррикаду построили внутри, перед воротами, а сами ворота закрыли. Одного из нас, Мейлаха Перельмана, назначили… поручили ему поджечь баррикаду. Мы отступили на чердак, на всех чердаках были проделаны проходы в стенках, чтобы можно было переходить из одного дома в другой. Мы все это раньше подготовили. Наши парни с огромным трудом проломили стены – в польских домах они в метр толщиной. Словом, выбрались по чердакам на Милую.
Сколько времени прошло, прежде чем вы начали отступать?
Не помню.
Хотя бы приблизительно. Час? Несколько часов? Отступили под вечер?
Немного, но сколько именно, не знаю. Время в таких ситуациях совсем невозможно определить. Отступали по чердакам, потому что у нас совсем не осталось боеприпасов. Вот это я помню! Как расстреляли все пули, что были в пистолетах, и гранат больше не осталось, так и начали отступать. Уму непостижимо, как немцы на нас перли. А мы – горстка молодежи. У нас ведь оружия вообще не было, а они нас поливали из пулеметов… Нас было тридцать человек. Три группы против целой колонны вояк. В нашей группе и в той, второй, ни-кто не погиб. А вот парня с пулеметом убили… Он был в группе возле Мурановской. Стоял со своим пулеметом на балконе, так они его застрелили, тут же умер. Мы отступили. Немцы к нам не добрались, потому что Мейлах [Перельман] поджег вход. Они могли, конечно, залезть через окна, но это было слишком высоко. Так что мы успели выбраться.
Куда?
На Милую, 29, Милую, 31, Милую, 33… Точнее не вспомню. Помню только, что при отступлении была у нас одна трудность – дома-то разной высоты. Так что мы должны были перепрыгивать, например, с третьего этажа на второй. Пробирались с фасадов, а немцы стояли вдоль всей улицы Милой и начали по нам, прыгавшим, стрелять. Еще помню, что, когда наконец добрались на место, нашли там много бутылок с коктейлем Молотова. Их другая группа приготовила. Ночью вернулись на Заменхофа. Хотели попасть в главный штаб, на Милую, 29, туда, где был Мордехай Анелевич, но они перебрались на Мурановскую, 18…
На Милую, 18.
Да, на Милую, 18. Это был проходной двор со стороны Мурановской, поэтому я ошиблась. Но вход в тот бункер был со стороны Милой. Я пошла в бункер, но Мордехая там не было…
Когда это происходило? На следующий день? Вы только что сказали, что ночью вернулись на Заменхофа.
Да… Это было… На Заменхофа все было разрушено. Мы знали, что на противоположной стороне Заменхофа, на Милой, 29, находится та, вторая, группа. Выбрали меня и еще одного парня, вот мы туда и пошли. Помню, надо было только через дорогу перейти, а как ее перейдешь? Немцы патрулировали эту улицу днем и ночью. Два солдата все время ходили взад-вперед, мы их видели. На улице валялись какие-то обгоревшие обломки, они ведь сразу подожгли дом на Милой, 29.
На следующий день вы все-таки пробрались на Милую?
Не помню, когда это было, то ли на второй, то ли на третий день.
А зачем вас туда послали?
Мы хотели получить указания, что делать дальше. Помню, обмотали обувь тряпками, чтобы нас не услышали. Улицы были совсем пустые, тихие, эхо шагов далеко разносится. Я наступила на какую-то железяку, и она как загремит… Началась стрельба. Всего два немца, а стреляли жутко. Я понеслась… Помню, знала, где там вход [в бун-кер]. Мелах [Перельман] не перешел, ждал, пока немного утихнет. А я уже перебежала и ждала его на другой стороне. Не хотела входить сама, да и боялась, что немцы меня схватят или увидят, куда захожу. Через минуту и Мелаху удалось перейти. Это были какие-то двадцать метров, да какие там двадцать… дорога шириной самое большее метров восемь. А как пришли в бункер на Милой, 29, оказалось, что Мордехая там нет. Мы остались в бункере на ночь.
Мордехай был тогда на Милой, 18?
Да, уже перешел.
А кто оставался на Милой, 29?
Повстанцы, вместе с которыми вела бой наша группа. Это был отряд Павла из ПРП и отряд Берла Бройде из «Дрора». На следующий день пришел Мордехай, и мы получили приказ перейти к партизанской войне. Это означало, что мы должны объединить все наши боеприпасы и выходить двойками.
Что значит «выходить двойками»?
У нас было недостаточно пуль. Мы думали, вдруг еще что-нибудь получим. Но он, Мордехай, объяснил, что, к сожалению, боеприпасов больше не будет. Тогда я ему сказала, что у нас осталось по две пули и несколько бутылок. А Мордехай в ответ: «Немцы жгут сейчас дом за домом, обливают дома керосином и поджигают». Они хотели сжечь гетто дотла, входили на первый этаж и пускали огонь по всему дому. «Двойки, – приказал Мордехай, – прячутся внизу, а как немцы войдут, чтобы поджечь, тут мы их и прикончим». И вот каждый день такая двойка выходила, шла в дом и в тайнике поджидала немцев. А они к такому сюрпризу готовы не были, мы заставали их врасплох, и нам удавалось… Даже приносили немного оружия.
Вы тоже выходили на акцию в такой «двойке»?
Мне только один раз довелось.
Вы помните, где это было?
Да, конечно. Мила, 40? Помню, что это было на четной стороне. Сорок второй дом, сорок четвертый, может быть, сорок шестой.
А саму акцию помните?
Во всех подробностях. Чаще всего немцы входили на лестничную клетку и поджигали нижний этаж. Двери были деревянные, поэтому поджечь ничего не стоило. Все входные двери они обливали керосином. А мы лежали на нижнем этаже и подслушивали.
С кем вы тогда были?
Я была с Майлохом Перельманом. Мы всегда хотели быть вместе. Позже он еще раз пошел на такую акцию и погиб. Меня с ним не было, он пошел с парнем из другой группы. Ну а тогда мы нашли какую-то комнату внизу, втащили туда мебель, чтобы за ней спрятаться. Нам надо было их заметить, как только они войдут на лестничную клетку, не дать им подойти ближе. Комната, в которой их поджидали, находилась аккурат напротив входа. Мы ведь знали, куда немцы пойдут, они обходили строго по порядку, дом за домом. Никаких неожиданностей. Оружия у них не было, в руках – горючий материал… Они позднее уже раскумекали. Так что наши «двойки» могли действовать только поначалу. И мы стреляли. Но одну пулю, последнюю, должны были оставить для себя, если схватят… Чтобы не даться им живыми.
Сколько их вошло в тот дом?
Двое. Мы видели двоих. Иногда приходил только один. Но тогда их было двое.
Оба погибли?
Да. Но выйти мы не могли. Должны были досидеть до ночи и ночью вернуться.
Оружие у них забрали?
Да, два парабеллума.
А что дальше происходило?
Я больше в таких засадах не сидела. А Мейлах еще раз пошел, и его обнаружили… Он пришел к нам раненый, приполз… Пластом… Мы тогда были на Милой, 18. Как на Милую, 29, нашли, мы перешли на Милую, 18, туда, где позднее погиб Мордехай [Анелевич]. Потом Марек [Эдельман] забрал нас к себе на Францишканскую, 30.
Когда вы перебрались с Милой, 18, на Францишканскую, 30?
А я что, помню? Уже в мае, но какого мая? Знаю, что 10 мая выбралась из канализации в лес.
Но еще до десятого. Эти «двойки»…
Я бы хотела немного рассказать об этом парне, о Майлохе [Перельмане]. Когда мы пришли в бункер на Милой, 18, увидели среди руин Майлоха. Сам дом на Милой сожгли еще в 1939-м, а бункер находился под сожженным домом, в подвале. Это был польский подвал, где обычно уголь держали. Майлох лежал там, его спрятали в ворохе перьев. Ждал аж до ночи. Его ранили в живот. Другого парня, кто с ним был, убили. У Майлоха был с собой револьвер, а револьвер убитого приятеля он спрятал. Рассказал нам, в каком доме. Открыл печную заслонку и сунул в печь. Просил, чтобы мы туда пошли и револьвер забрали. Он знал, как много значит для нас оружие. Мы тогда говорили Мордехаю [Анелевичу], что хотим перенести Майлоха в бункер, но Мордехай ответил: «Майлох не выдержит». Входы в бункер были очень узкие. Надо было протискиваться, это удавалось только молодым. Мордехай сказал: «Он застрянет в проходе». А я стояла над Майлохом и очень просила Мордехая разрешить, чтобы я Майлоха втащила. Говорила, что ребята из моей группы помогут и я очень, очень прошу этого парня в бункер забрать. А Мордехай на это: «Лучше, чтобы тут умер, тут ему умирать будет легче». Майлох просил ему револьвер оставить, чтобы, когда он… Мы тоже знали: пришла очередь этого дома, на Милой, 18. Другой флигель выходил на Мурановскую. Его пока не тронули, но мы ведь знали: не сегодня-завтра они доберутся, придут, сожгут дотла… Поэтому мы умоляли Мордехая, чтобы разрешил, иначе Майлох живьем сгорит… Майлох тоже об этом знал. Просил: «Оставьте мне револьвер, не хочу сгореть заживо». Помню, нужно было поднять его на этаж. Два парня понесли. Это сейчас кажется, будто поднять на этаж – пустяковое дело. А там лестница разрушена, по ней не поднимешься, поэтому, как бы сказать, это был хороший тайник, немцы не могли туда добраться. Но нам дали приказ – забрать у Майлоха револьвер, потому что оружие на вес золота. На этаже, в том же тайнике, были какие-то люди. Они выжили и позднее рассказывали, какой невыносимый крик там стоял. Он горел живьем, он сгорел заживо… Помню, принесла ему чай, бинты, воду приготовила… А Майлоха уже не было. Да. Но что поделаешь, Мордехай распорядился: «Его в бункер не брать, а револьвер отнять». Я понимаю, он знал: револьвером с парой пуль можно положить еще нескольких немцев. Тут я хотела бы подчеркнуть: мы шли на борьбу, но никто не надеялся остаться в живых. Нас объединял только один лозунг: месть – спасти еврейскую честь, честь еврейского народа. С этим лозунгом мы и шли на борьбу. Все знали: нас ждет гибель. Мы выступили против регулярной армии, перед которой дрожал весь мир. В том, что погибнем, никто из нас не сомневался.
Что еще осталось у вас в памяти со времен восстания? Вы были на Милой, 18.
Мила, 18… Этот бункер построил разный еврейский сброд – карманники, спекулянты, вокзальные воришки, «унтервельт», как их называют на идише.
Криминал. Они построили бункер по просьбе какой-то организации?
Нет, строили его для себя. Но они знали о нас, слышали. И сами предложили, чтобы мы туда пришли. Отдали нам несколько комнатушек. Их комнатки были красивые, плиткой выложены. В бункере была вода. Они нас просили – оружия у них не было, но они просили – мол, хотим к вам присоединиться и воевать вместе с вами. Они, жители этого бункера, к нам большое уважение имели.
Ваши оставались в бункере до конца?
Думаю, что да. Меня тогда там не было, но группа повстанцев на Милой, 18, спаслась. Потом они перешли в бункер мусорщиков на Францишканской. Был среди них парень по имени Юда Венгровер. Его подстрелили еще перед восстанием, ранили в плечо, но ему удалось сбежать. Ранили, когда он расклеивал на стенах наши листовки, обращение к жителям гетто. Мы писали: не надо даваться живыми, надо идти добровольно на смерть, пусть каждый защищается тем, что у него есть, – топором или какой-нибудь железякой. Это было незадолго до восстания. Когда восстание началось, Иегуда был в бункере на Милой, 18. Немцы бросили туда газовые гранаты. Вы знаете, я ведь единственная, кто из этого бункера на Милой, 18, остался в живых. И еще Марек [Эдельман] в Польше… Я там была… Не помню, сколько дней, вроде бы два или три. Пока Марек не пришел и не забрал всю нашу группу, всех нас, кто был из Бунда.
Вы помните, когда это было?
Точно не скажу. За несколько дней до того, как Милую, 18, взорвали, все ушли. Только без Майлоха Перельмана… Девять человек нас оставалось.
А почему вы захотели уйти с Марком?
Захотели, еще бы! Сказать вам правду? Теперь уже можно. Мы тогда крепко обиделись на Мордехая из-за Майлоха. Обиделись, что он приказал отнять у Майлоха оружие и не разрешил забрать его в бункер. У Мордехая были добрые намерения – сейчас-то я это понимаю, но тогда, в то время… Майлох был замечательный. Хороший боец, отличный друг, интеллигентный, он состоял из одних достоинств. Всегда брался за самые трудные задания. Позднее, уже после войны, встретила его одноклассников и должна была рассказать им обо всех подробностях. Майлох каждый день вел дневник нашей группы.
Дневник сохранился?
Нет.
А что с ним случилось?
Я всем нашим парням пошила торбочки, каждый сложил в свою личные вещи и носил на шее. В моей торбочке лежал дневник, все фотографии, какие оставались из дома, а еще фотографии какого-то парня, который попросил их сохранить, мол, если я погибну, пусть хоть снимки останутся. На Милой, 29, была вода, и мы могли помыться. Даже кровати там были, а мы столько ночей без сна… Помню, нашла там даже пижаму. Надела пижаму, а торбочку повесила на какую-то полку, что стояла рядом. Проснулась оттого, что они в наш бункер ломились. С нами был один парень, Хаим Фример, который очень хорошо этот бункер знал. Он и говорит: «Слушайте, тут сделали подкоп, можем через него выйти». А наш командир (я, конечно, уже и думать забыла тогда о своей торбе) приказывает: «Не входить в подкоп!» Немцы динамитом проломили дыру, мы уже небо голубое видим. Они начали забрасывать нас гранатами. Тех, кто стоял впереди, – командира и еще нескольких человек – первой же гранатой убило. Среди них была Лея [Шифман], она тоже погибла. Это все у нас на глазах произошло, и тогда Хаим [Фример] велел нам отступать через подземный ход.
А почему командир Лейб Грузальц не разрешил выйти через подкоп?
Он все твердил, что мы должны открыть по ним огонь.
Не убегать, но бороться?
Не убегать… Но у нас никаких шансов не было. Мы ведь шли, как у евреев говорят, на кидуш а-Шем[93], на верную смерть… А как увидели, что наши падают трупами, начали отступать. Немцы всех нас на прицел взяли. Уничтожили бы одного за другим. Это не имело смысла. Поэтому отступили. Помню, что Хаим выходил последним, и ему прострелили пиджак. Просидели мы в этом подкопе целый день, а потом пошли на Милую, 18.
Вы уже немного рассказывали о бункере на Милой, 18. Может быть, еще что-нибудь вспомните?
Помню, что там было несколько комнатушек, и в каждой кто-то жил. В нашей комнатке пол земляной был. В ней стояли несколько раскладушек и нары. Кто-то спал на земле, кто-то на нарах. Я уже рассказывала о комнате нашего «унтервельта», хорошо ее помню. Они приглашали нас к себе. У них там красиво было… Их комната по сравнению с нашей была почти парадная зала. Мы ходили к ним за водой. Они нас едой угощали. Помню, в коридоре устроили большую кухню, готовили по ночам. Потому что ночь была днем, а день – ночью.
Издевательства
Кто из повстанцев был в этом бункере?
Почти вся наша группа, семь человек. Майлох был еще с нами. Именно отсюда он вышел на ту акцию. Ни Грузальца, ни Леи и Давида Хохберга в живых уже не было. Всех троих убили. Там, на Милой, 29, погибли и бойцы из группы «Б», так называемой резервной. Другие повстанцы с Милой, 29, и группа с Заменхофа также перешли к нам.
Мордехай там тоже был?
Да. Еще были Юда Венгровер и Мордехай Гровас вместе с подругой Маргалит [Ландау].
Юда Венгровер не пережил войну, верно?
Нет, пережил. Я начинала о нем рассказывать, закончу, когда будем говорить, как мы выходили по канализации. Сейчас хочу вспомнить, кто еще был на Милой, 18.
Мордехай, наверное, был со своей девушкой?
Я ничего не знаю о его девушке. Тамар[94]? Нет.
Итак, в бункер на Милой, 18, пришел Марек Эдельман и забрал бундовцев в бункер на Францишканской, 30…
Да. Там было невыносимо жарко – бункер находился в сгоревшем доме. Часть бойцов вышли оттуда раньше. Когда мы там появились, застали немногих. Через день или два те, что ушли, вернулись. Марек, конечно, был с нами, еще несколько человек из его группы и отряда Хенека Гутмана – тоже. Вскоре Марек перевел нашу группу в другой бункер, потому что к нам начали ломиться немцы. У них тогда ничего не вышло, но Марек считал, что должен рассредоточить бойцов; кто знает, может, в другом бункере они уцелеют. Тогда, уже после восстания, мы говорили, что если удастся выйти из гетто, пойдем к партизанам.
Почему вы говорите «после восстания»?
Да потому, что мы уже не сражались! Оружия не было.
То есть Марек отправил вашу группу в другой бункер. Куда?
Кажется, на улицу Генсюю, 5. Недалеко от Налевок. На следующую ночь мы пошли на Францишканскую, 30, я говорила, что ночь у нас была днем, а день – ночью. Но там уже никого не было. Бункер обнаружили, людей убили. Погибли Сташек Бриленштайн, Берек Шнайдмил… В живых остался только Янек Биляк и кто-то из группы Гутмана… Адольф? Нет. Его звали Шломо Альтерман. Вместе вернулись в бункер на Францишканской, а он полностью разрушен.
Как вы узнали о том, что случилось в бункере на Милой, 18?
Кажется, 9 мая, а может, 8-го, к нам пришли уцелевшие бойцы из этого бункера. Среди прочих были там Мердек Гровас, Юда Венгровер, Тамар, Пнина Зальцман[95]… Больше никого не вспомню. Они рассказывали. От них мы обо всем узнали. Им удалось. Они нашли выход из этого бункера. Выбрались и сидели в какой-то яме с дерьмом. Так и спаслись.
Вы помните, о чем они рассказывали?
Говорили, что Мордехай, как только немцы стали забрасывать газовыми гранатами, приказал им расстрелять друг друга. Но было ли так на самом деле? Не знаю. Мердек Гровас об этом рассказывал. Часть газами задохнулась, а другие, по его словам, покончили с собой.
Может быть, вы знаете, сколько человек там погибло?
Не могу сказать. Я хочу пояснить, зачем мы пошли в бункер так называемых мусорщиков. Туда, куда потом пришли Иегуда и другие с улицы Милой. В том бункере был подземный ход, который вел в канализацию. Вот мы туда и пошли – у нас уже тогда была мысль попытаться через канализацию выйти из гетто. Для начала отправили Казика Ратайзера. Он должен был договориться с канализаторами.
То есть Казик вышел на арийскую сторону?
Да, у него была хорошая внешность.
Во время восстания он был в той же группе, что и Шлямек Шустер?
Да, хочу сказать о Шлямеке. Первый раз я увидела его в бункере на Францишканской. По сравнению с нами, а нам было кому семнадцать, кому восемнадцать, Шлямек казался совсем ребенком.
Сколько ему было лет?
Шестнадцать, но он выглядел гораздо моложе. Был еще один такой же малой, брат нашего бойца, Люсик Блонес, двенадцатилетний. У него было особое задание – собирать на улице бутылки, мы потом их наполняли зажигательной смесью. Его называли «самым юным бойцом». Но у Люсика оружия не было, а вот Шлямек был бойцом с оружием, членом организации.
Лица
В какой группе был Шлямек?
У Хенека Гутмана, на территории щеточников, там же, где находилась группа Марека [Эдельмана]. Там была еще одна группа, в которую входила Пнина Гриншпан – группа Херша Берлиньского. Шлямек перешел с нами из бункера ОС[96] к мусорщикам.
Почему они «мусорщики»?
Потому что в этом доме скучились евреи, которые на крестьянских подводах из гетто мусор вывозили. Они там построили себе бункер.
Но вернемся к истории Шлямека.
10 мая, до того, как мы спустились в канализацию, несколько человек пошли разведать дорогу, потому что Казик не возвращался. Как только они спустились в тоннель, тут же встретили Казика. Вернулись за нами. Люк от этой канализации был на Францишканской, недалеко от Вислы. А канализация была устроена так: чем ближе к Висле, тем выше, чтобы стекало сильнее. Туда сливали отходы со всей Варшавы. Все шло в Вислу. Когда мы туда вошли, помню, сказали друг другу, что канализация не такая уж страшная. Я знала, как она выглядит, потому, что в январе, во время той акции, уже сидела под люком.
Группа, с которой 10 мая вы вошли в канализацию, была большая?
Сорок человек. Цивия [Любеткин] (Ицхак [Цукерман] вообще не участвовал в восстании), с нами были Марек, Шлямек Шустер, Тувия Божыковски, Пнина… Сорок человек вышло из канализации, но входило больше. Часть осталась внизу, они потом погибли… Шлямек был с нами. Мы в этой канализации простояли сорок восемь часов. А у тех, на арийской стороне, не было возможности… Искали кого-то, чтобы вывезти нас машинами. Это они потом нам объяснили, а тогда мы не понимали, что происходит. Дошли до люка на Простой и стали ждать. Но люк тот был маленький, все не могли там поместиться. Тут надо сказать, что люк – единственное место в канализации, где нет воды. Там сухо. А пока до него добирались, все время по воде шли. Крысы на нас прыгали, кал вокруг плавал, и такая вонь… У нас с собой были свечи, но они не зажигались, потому что не было кислорода.
Как долго продолжался поход по канализации?
Очень долго. Потому что от Францишканской до Простой очень далеко. В этом говне невозможно было стоять. Тоннель был очень низкий, и все время надо было идти, согнувшись пополам. Цивия и Марек решили развести нас по другим люкам. С нами был тогда Юда Венгровер. Помните, я еще о нем говорила? Ему незадолго до восстания прострелили легкое, а потом он был в бункере на Милой, когда немцы пустили туда газ. Он был очень слаб. Не мог сам идти. Шел за мной и держался за мои бедра. Я должна была тащить его и себя. Мы ведь пробыли в канализации сорок восемь часом. Он пил эту сортирную воду и терял сознание. Я ему говорила, что это отрава, а он не мог удержаться. Думал, что напьется воды и очухается, вода его спасет. В канализации нельзя обогнать того, кто идет впереди, его никак не обойдешь. Но что можно сделать? Можно расставить ноги и проползти между ногами. Я видела, что Иегуда помирает. И мы решили, что надо его спасать – расставили ноги, это было похоже на спортивную игру, и каждый протаскивал его между ногами. Он был весь в говне. Но в конце концов добрался до люка. Там было так тесно, что упасть было некуда. Цивия Любеткин сказала, что надо нас разбросать по разным люкам. А через сорок восемь часов Казик открыл крышку и велел нам выходить. Но это было через сорок восемь часов, а до этого часть повстанцев все-таки отправили. Надо было кого-то послать, чтобы их проводили. Шлямек и еще один боец, Адольф [Хохберг], стояли рядом с Цивией, и она им сказала: «Слушайте, проводите их». Они на секунду задумались… В этой канализации мы были в невозможных условиях, я не в силах об этом рассказать. Это было… Помню, я была близка к самоубийству. О голоде даже не говорю, но все остальное! Мы были вконец измучены, и нам уже было все равно. Шлойме Альтерман из группы Гутмана меня подбадривал: «Еще чуть-чуть, вот увидишь, выйдем, спасемся». А у Иегуды была такая сильная воля к жизни! Он спасался этой помойной водой. Так вот, когда Цивия им приказала, Шлямек задумался и Адольф тоже заколебался. А Цивия говорит: «Мы вас дождемся, идите!» Мы-то вышли, а Шлямек вернуться не успел. Когда они вернулись, у люка на Простой уже стояли немцы… Мы вылезали очень быстро, один за другим, один за другим, и укладывались на дно грузовика. Немцев тогда еще не было. А мы были похожи на трупы. Трупы вышли, измазанные говном трупы!
Кто-нибудь из поляков вас видел?
Да, да. Тут же обступили.
Который тогда был час?
Уже день стоял. Прекрасное майское утро.
Сколько было машин – одна или больше?
Одна. Цивия тогда спросила, как быть со Шлямеком и Адольфом. Ей ответили: «Есть еще один грузовик». Но второй машины не было, и они погибли – Шлямек, он вернулся с Адольфом и с теми, кого отправили к другим люкам. Не знаю, как точно это было. Слышала только, что немцы расстреляли всех. Подробностей не знает никто. Не было свидетелей. Может, Казик еще что-нибудь знает?
Сколько человек могло быть в той, второй, группе?
Не так много. Но кто знает, все ли они вышли? Может, часть осталась в канализации. Нас вышло сорок человек.
И все сорок поместились в машину?
Один на другом.
Куда эта машина поехала?
Под Варшаву, в Ломянки.
Почему в Ломянки?
В Ломянках была рощица, а вокруг немецкий поселок. Там мы встретились с группой Арона [Карми]. Они вышли 29 апреля. В этой роще можно было только сидеть, если бы встали – нас бы увидели.
Как долго вы пробыли в этой роще?
Думаю, что две недели или около того, а может, полторы.
Все, кто вышел из канализации 10 мая, оказались в лесу?
Нет. Марек и Цивия в лес не пошли. Они прятались на арийской стороне.
А вы хотели идти в лес?
Да. Мы потом партизанили в вышкувском лесу. Но через полгода я заболела и вернулась в Варшаву. Когда в 1944 году вспыхнуло Польское восстание, я в нем участвовала.
Пожалуйста, расскажите об этом.
Я была в бункере на Желязной, 44. Мы вместе с Мареком и другими хотели присоединиться к восстанию. На Желязной встретили польского офицера из АК, хотели сражаться вместе с ними как еврейская группа, но они не согласились…
И что вы решили?
Каждый пошел воевать на свой страх и риск.
У вас было оружие?
Да, но не от АК. У меня свое оружие было. Мой муж Якубек был на баррикадах, а мне поручили полевую кухню. Так что были мы на Желязной, на Твардой, на Топель и на Тамке, а потом долго на Варецкой.
«Мы» – это кто?
Мой Якубек, я и двое повстанцев, которые сейчас в Канаде, – Бронек [Шпигель] и Халина [Белхатовска]. Еще с нами были мать с дочкой. Обе пережили войну. Дочка живет сейчас тут, в Израиле.
После восстания вы снова уехали из Варшавы?
Нет. После восстания мы спустились в подвал. Сперва были на Шлиской, позже на Сенной, 38 или 39. А потом снова сбежали в канализацию потому, что кто-то ломился в наш бункер. Мы-то думали, что немцы, а это были евреи, которые о нас знали и хотели нам сказать, что Варшава свободна. Но мы боялись, что немцы пришли, и ночью спустились в канализацию. А потом я ходила по развалинам, со мной пошла еще одна женщина, Фалькова, она сейчас живет в Канаде. Мы хотели услышать от поляков, никак не могли поверить, что Варшаву освободили.
То есть вы были в бункере с конца восстания до января.
До 22 января 1945 года.
А почему после восстания вы не вышли из Варшавы вместе с варшавянами?
Потому, что евреи опасались идти со всеми – мы боялись и немцев, и поляков.
Сколько человек было в бункере на Шлиской?
Тридцать два.
Все евреи?
Да. Этот бункер нашли, из него очень немногие остались в живых. Убивали прямо на развалинах. В следующем бункере нас пряталось десятеро. Я была там с Якубеком, моим мужем, и с Пниной Гриншпан.
В каком году вы уехали из Польши?
В 1945-м, в марте.
Куда?
В Румынию. Мы выехали группой – Пнина с Хаимом [Фримером], Казик с той журналисткой [Иреной Гельблюм] и я с мужем.
Эта журналистка вернулась в Польшу?
Да, в 1947-м. Она не могла тут акклиматизироваться. Очень хотела учиться.
Когда вы приехали в Израиль?
С марта до октября мы пробыли в Бухаресте, потом через Констанцу в Израиль. Прибыли 26 октября.
Замуж вы уже тут вышли?
Нет. Мы поженились еще в лесу. Сорок четыре с половиной года вместе. Всю геенну вместе прошли. Когда муж писал свою книжку[97], я ее на машинке перепечатывала. Билась за каждую подробность потому, что Якубек был такой
И вы бились с мужем, требуя, чтобы он о каких-то фактах умалчивал?
Когда перепечатывала, не раз немного сглаживала, но он был очень дотошный, читал каждую страницу и не соглашался на мои изменения.
То есть книга вышла такой, какой и была написана?
Да, безусловно!
Когда ваш муж ее писал?
Когда мы были на арийской стороне, к нам пришел Антек, принес каждому – нас было четверо: Якубек, Халина с Бронеком и я – ручку и сказал: «Это вам подарок от меня в годовщину выхода из гетто. Пишите обо всем, начинайте прямо сейчас». Якубек тогда делал заметки, а как приехали в Израиль, писал вечерами, после тяжелой работы. Много лет писал, а потом книга очень долго лежала в Лохамей га-Гетаот[98]. Ее не хотели издавать.
Почему?
Не знаю, видимо, была какая-то причина. Догадываюсь, но наверняка не знаю.
Она вышла после смерти Ицхака Цукермана?
Нет, после смерти Цивии [Любеткин].
Спасибо вам.
Маша Гляйтман-Путермильх умерла 6 ноября 2007 года в Тель-Авиве.
Давайте начнем с самого начала. Когда вы родились, где жили… Расскажите, пожалуйста.
Я родилась в 1923 году. Нас было восемь детей. Я – самая младшая в семье. Меня так и называли «наш последыш» – я родилась, когда мои родители были уже не молоды. Это вообще была сенсация, что моя мама забеременела: ей тогда было уже за сорок. Так что дома носились со мной как с куклой. Все меня любили, обожали, я была очень избалованная.
Чем занимался ваш отец?
Чем-то вроде извоза. У него была большая подвода, лошади, он привозил разные товары для магазинов; что приходилось, то и привозил.
А мама, конечно, не работала?
Мама не работала, она вела хозяйство, одна из сестер ей помогала.
Ваша семья была религиозной?
Не очень.
В каком смысле «не очень»?
Мама следила за тем, чтобы в доме соблюдался
А чем дедушка занимался?
Собственно, ему и принадлежала подвода, на которой отец работал. Дед очень хотел, чтобы мой отец учился, папа был способный. Семья у нас была большая, дома всегда весело. К моим братьям и сестрам приходило много друзей. У нас был открытый дом. Мама моя была совсем
Где вы жили в Новом Двуре?
На Мицкевича, 1. В прошлом году я была в Польше, видела свой дом.
Вы впервые приехали в Польшу после отъезда?
Да, в первый раз после 1945 года, когда я уехала вместе с Машей [Путермильх] и Казиком [Ратайзером].
Вы родились в 1923 году. Значит, вы успели пойти в школу до войны.
Так о том и речь! Я была еще маленькой, а когда узнала, что другие дети идут в школу, так им завидовала, что решила пойти вместе с ними. Двоюродная сестра взяла меня на праздник начала учебного года, и мне там очень понравилось. Начали вызывать по именам, я услышала: «Папир Фрайда», а я из семьи Папир, Папир Пнина. Папир Фрайда не пришла, вот я и ответила за нее. Так и попала в школу. Помню, все дети торжественно пошли в тот день в молитвенный дом, и там с нами говорил раввин Нойфельд. Я была так счастлива, а дома все надо мной смеялись и дивились, что я на такое осмелилась. На следующий день взяла тетрадь, карандаш и отправилась в школу. Я ходила в нее как Папир Фрайда. Может быть, Фрайда училась в другом классе?
Какая это была школа?
Обязательная семилетка, еврейская, но учились мы по-польски. Директором школы был поляк.
В ней учили идиш?
Нет. Раз в неделю у нас был урок еврейской религии, но тоже по-польски, и раз в неделю – один час иврита.
А дома вы говорили на идише?
Да, все говорили на идише, но родители знали еще и польский. Как-то в школе обнаружили, что я не принесла метрику. А у меня ее вообще не было. Но коль понадобилось метрику сделать, мне добавили один год – написали, что я родилась в 1922-м. Эта ошибка до сих пор во всех бумагах остается. Будь там десять лет разницы… А тут только год, так что не стоит менять. В 1936-м или в 1935-м я закончила неполную среднюю школу, семилетку. Но дома во мне все еще видели маленькую девочку, следили за каждым шагом. Никуда не пускали по вечерам.
Гер или Гуракальвалия, Илжа, Сухочин
После семилетки вы продолжили учиться?
Нет. В том-то и дело. Я хотела учиться дальше, но дома меня всё еще считали ребенком и велели подождать год. Кроме того, дальнейшая учеба требовала денег – надо было бы ехать в Варшаву потому, что в Новом Двуре гимназии не было. Тем временем началась война. Я почувствовала себя достаточно взрослой, чтобы жить самостоятельно, и сказала, что хочу поехать в Варшаву, к брату. В конце концов в Варшаву решила перебраться вся семья.
Почему?
Потому что наши дела при немцах обстояли все хуже, над евреями измывались, молодых по ночам уводили на работу. Мы закрыли наш дом, мебель и разные ценные вещи отдали на хранение какому-то поляку (с тех пор мы этого поляка не видели) и в октябре, а может, в ноябре 1939 года поехали в Варшаву. Поселились у Давида. Но там было очень тесно, и один из моих братьев снял жилье для жены и двоих детей. В нашей семье уже были внуки! Сестра моя тоже сняла квартиру и перебралась туда с мужем и сыночком. Через несколько месяцев нам показалось, что в Новом Двуре стало поспокойней. Мы подумали, что сможем вернуться домой, поэтому два моих брата поехали в Новый Двур осмотреться. Сняли какое-то жилище и начали работать. Потом перетащили отца. В Варшаве было все труднее работать, да и вообще жить – теснили со всех сторон. А потом началось гетто, и надо было носить повязки. В конце концов гетто закрыли. Отец настаивал, чтобы мы вернулись домой, так что мы попрощались с моим братом Давидом и поехали в Новый Двур, в гетто, которое находилось на так называемых Пясках[100].
Квартира Давида, в которой вы с мамой жили, находилась на территории тогда уже закрытого гетто. Как вам удалось выйти?
Это и правда было очень трудно. Но в какой-то день из Нового Двура приехали евреи за контрабандой. А у нас была хорошая, вполне арийская внешность. Они нас забрали. Мы с мамой нарядились как польские крестьянки и поездом поехали с теми евреями в гетто. Удалось.
То есть гетто в Варшаве вы поменяли на гетто в Новом Двуре. Что это был за обмен?
Я была очень рада, что вернулась: встретила школьных подружек и друзей. Но жить там мне не нравилось. Территория маленькая, там было очень тесно. Евреев каждый день забирали на работу в Модлин[101]. Я, конечно, тоже ходила работать[102]. Сама попросилась, не хотела сидеть дома.
Чем вы занимались?
Мы работали с деревом, точно не помню, кажется, укладывали какие-то балки. С утра пораньше выходили из гетто, у каждого – желтые латы[103]. Вечером, когда возвращались, проходили через немецкую ваху[104]. А у меня лата была только спереди, их надо было носить еще и на плечах. В какой-то день подошел ко мне гестаповец на вахе и крепко врезал мне по морде за эти латы. Я, как вернулась домой, родителям ничего не сказала, но решила, что больше на работу не пойду. Когда родители обо всем узнали от других людей, они решили меня спрятать и на работу не посылать.
Когда это было?
Возможно, в 1940 году.
Нет, это не могло быть в 1940 году, коль скоро вы приехали из Варшавы в Новый Двур в 1941-м.
Нет, не в 1940-м. В 1942 году это было!
В 1942-м?
Нет, в 1942 – вряд ли. Это могло быть в начале 1941 года.
Отвоцк, Минск Мазовецкий, Жирардув
Вы сразу начал работать в Модлине, когда приехали в гетто?
Нет, не сразу, но довольно скоро. Не помню точно, было это в 1941 году или в 1942-м. Думаю, это была весна 1942 года[105], когда я начала ходить на работу в Модлин. Я вам точно скажу. Летом 1942 года[106] я сообщила родителям, что не хочу оставаться в гетто в Новом Двуре, а хочу вернуться со шмуглерами[107] в Варшаву. Немцы в те дни объявили, что все евреи должны вынести на улицу мебель, одежду, все, что есть дома, и пойти к Висле. Там им надо будет пройти карантин[108]. Когда я об этом узнала, сразу сказала родителям и братьям, что надо бежать: готовится что-то страшное. Уговаривала их уйти в Легьоново[109] и там пересидеть, а они меня не послушали – еще бы, я всегда была для них ребенком. Сказали, что, если я так сильно боюсь, они отправят меня в Легьоново с шмуглерами. Мол, «там переждешь, а потом или вернешься в Новый Двур, или поедешь в Варшаву». И что из всего этого вышло? Всех евреев погнали к Висле. Приказали им войти голышом в реку, а потом погнали в Помехувек[110], в лагерь. Стариков прикончили сразу, детей и больных тоже… Я узнала об этом в Легьонове от шмуглеров и тут же поехала к самому старшему из братьев в Варшаву[111].
А что случилось с вашей семьей?
Да-да, конечно… Часть семьи была в Помехувеке, а двоих братьев, которые прошли селекцию, немцы оставили в гетто на работах.
Вы помните, кто именно из вашей семьи оказался в лагере в Помехувеке?
Родители, дедушка – папин папа – и моя сестра Малка с ребенком.
А муж сестры?
Его после селекции оставили в гетто. В Помехувек попал и мой брат Зысек [Зыгмунт Папир]. Там ужас что творилось – убивали стариков, убивали детей, убивали больных. Немцы не давали им работу – всех этих евреев сразу отправляли на тот свет. Моя мама перенесла в лагере сыпной тиф, конечно, скрывала это от немцев. Юденрат гетто в Новом Двуре старался каждый день тайком передавать в Помехувек немного еды. Моему зятю удалось вытащить оттуда отца и сестру мою с ребенком.
А мама? Дедушка?
Дедушку убили. Мама осталась в лагере с самым младшим из моих братьев, Зысеком. Когда почти всех евреев в Помехувеке порешили, тех, кто уцелел, погнали в Легьоново. По дороге немцы разожгли огромный костер и приказали евреям прыгать через огонь – такое издевательство придумали. Маме и Зысеку удалось как-то вернуться из Легьонова в Варшаву, назад, в гетто. Можете себе представить, какая огромная радость была, когда я их увидела.
Скажите, пожалуйста, когда мама с Зысеком вернулись в Варшавское гетто?
Скорее всего, в конце лета 1942-го.
Во время Большой акции, в июле – августе 1942 года, вы были в Варшаве?
Да-да-да. Я вам так скажу. Вскоре после меня в Варшаву приехала мама с Зысеком. Все мы работали в мастерских Ландау[112], на Генсей. Там уже давно работал столяром мой брат Мендель. Благодаря ему нас с Зысеком туда и взяли. Я тоже стояла за столярным станком. Теперь мы с Зысеком были в безопасности – еще бы, трудились на немцев, делали для них шкафы. Эта фирма называлась Остдойч[113], как-то так… Забыла, как она называлась…
Ничего страшного. А как обстояло дело с жильем? Вы жили все вместе?
Мы с Зысеком и мамой жили у Давида на Новолипье, 40.
А что мама делала?
Она сидела дома.
А Давид?
Продавал полякам, которые приходили в гетто, фарфор и фаянс, они уносили товар на арийскую сторону. Невестка моя тоже была дома, не работала.
Скажите, пожалуйста, когда вы начали работать у Ландау?
С 1942 года[114].
Точнее не вспомните?
В каком месяце я туда пришла? Не помню.
Весной? Зимой?
Весной. Погодите, нет, кажется, я ошиблась. Сейчас скажу точнее. Отец с братьями был в Новом Двуре, они начали придумывать себе какую-то работу. Помню, в доме, где жили, открыли ресторан. Дело у них пошло хорошо, и тогда они забрали в Новый Двур маму. Шмуглеры ее привели. Это было уже после Помехувека. Отец хотел, чтобы и мы с Зысеком вернулись, но Давид удержал нас в Варшаве. Вскоре мы нашли работу, а мама вернулась в Новый Двур.
Уличные сцены. Варшава, угол Хлодной и Желязной, июль 1941 (?)
То есть во время Большой акции мамы с вами не было?
Да, о том и речь. Когда началось выселение, «зачистка территории», как они это называли, у Шульца, мамы уже с нами не было. Немцы оцепили улицу и устроили большую облаву. Я как раз в тот день была не на работе, а дома. Зысек и Мендель оставались в мастерских. Давид тоже куда-то ушел. Его дочечка была у бабки на Кармелитской, а я, вместе с женой Давида, дома. Вдруг слышим, улица перекрыта, начинается выселение, нам приказывают покинуть квартиры и выйти на улицу.
Вы не помните, когда именно это было?
Дату не назову, но помню, что стояло лето. То ли в июле, то ли в августе. Точно не помню. Я, значит, говорю невестке, что нам бы лучше не выходить. Слышно было, как немцы орут. Я уговариваю: «Давай закроемся, спрячемся где-нибудь». А она не хотела. «Нет, они как придут, нас поубивают. Все выходят». Слышим, как по ступенькам спускаются. «Обязательно, – говорит, – надо вниз идти!» Я поддалась на ее слова и пошла с невесткой. Саррой ее звали. Спустились. А на улице людей полно! Встали в шеренгу.
У вас с собой какие-то вещи были?
Никаких. Ничего не было. Мы встали в шеренгу, и тут я заметила своего школьного приятеля Хенека Ротштайна. Он был полицейским в гетто. Хенек пришел на Новолипье потому, что боялся, чтобы меня не забрали. Нашел нас с невесткой в шеренге и сказал, мол, немедленно побежит к Ландау и найдет какого-то начальника, чтобы нас вытащил. Я ведь работала и была «прикрыта» потому, что трудилась на немцев. Вот я и говорю невестке: «Сарра, запомни, когда начальник придет, скажешь ему, что ты жена Зысека». Зысек тоже работал у Ландау. Сарра боялась, не хотела так говорить. Давид, муж Сарры, был в это время на Кармелитской, у ее мамы. Когда узнал, что Новолипье выселяют, прибежал и смотрел на нас издалека. Хенек, тот самый полицейский, скоро вернулся с кем-то от Ландау, они подошли к немцам, и этот начальник сказал, что должен меня забрать, я нужна на работе. Они как подошли к нам, я и говорю, она, мол, жена Зысека. А он ответил, что может вывести только меня… Так я и спаслась, потому что он меня вытащил. Когда мой брат Давид увидел, что его жену уводят, сам добровольно стал в колонну.
И они вместе пошли на Умшлагплац?
Да. Давид думал, что, если пойдет с Саррой, сможет ее спасти, они вместе выпрыгнут из вагона.
Не выпрыгнули?
Нет. Не спаслись. А ребенок остался у бабушки.
Ребенок уцелел?
Нет. Когда оцепили Кармелитскую, он пошел вместе с бабушкой. Но это было немного позже, их отправили другим транспортом то ли в Освенцим, то ли в Треблинку.
А вы тогда вернулись на фабрику?
Да, и поселилась вместе со всеми при мастерской на Генсей. Выходить оттуда нам запрещалось. Моя сестра Аделя жила тогда в малом гетто, на Простой, вместе с зятем и его матерью, они работали закройщиками у Тёббенса. Когда узнала, что на Новолипье селекция, очень за меня испугалась. Принялась расспрашивать разных людей, и так нашла меня на Генсей. Она как-то умудрилась пробраться ко мне в большое гетто. Помню, принесла немного еды. Через несколько дней оцепили Налевки, и моего брата Менделя, который тоже работал у Ландау, отправили вместе с женой и детьми на Умшлаг. А я осталась с Зысеком у Ландау на Генсей, 39. Когда там устроили «котел», мы были уже на Милой.
Вы помните точный адрес?
Кажется, Мила, 6. Еще что хотела сказать? В эти мастерские приняли и моего двоюродного брата [Иосифа Литмана] из Нового Двура. Позднее он тоже сражался в Варшавском гетто. Собственно, когда мы жили на Милой, и сложилась наша пятерка будущих бойцов. У Ландау была группа «га-Шомер га-цаир». В нее входила дочка Ландау [Маргалит, Эмилька, Лилька]. Она привела на работу целую компанию своих друзей из «га-Шомер га-цаир» и таким образом их всех «прикрыла». В тех же мастерских работали Йосеф Каплан и его подружка Мириам Хайнсдорф, Йосек Фарбер – они все позже стали повстанцами. Если вы слышали о том, первом, восстании в гетто в январе 1943 года, то должны знать, что в нем сражалась именно эта группа из «га-Шомер га-цаир». Тогда, на фабрике, я чуяла, что между молодыми людьми что-то происходит. Один из них, Йосек Фарбер, со мной часто разговаривал, жаловался, что устал, не спал всю ночь. Вот я его как-то спрашиваю: «С чего это ты не спал?» А он отвечает: «Я ночью был в канализа-ции». – «Что ты там делал?» – спрашиваю. «Так я, – говорит, – хотел перейти с одной улицы на другую, вот и пошел по тоннелю». – «Ты что, сдурел? С ума сошел? Как это, в одежде взять и пойти в канализацию?» А он рассмеялся. Я догадывалась, что у них что-то готовится. Несколько дней подряд Йосек рассказывал мне разные такие истории, и в конце концов я ему говорю: «Знаешь, Йосек, я чувствую, что вы тут, в мастерских, что-то замышляете. Ты дружишь с Мириам [Хайнсдорф] и Йоськой Капланом. Я тоже хочу быть с вами». А он опять смеется. Он не хотел мне подробно рассказывать, что там у них. Тем временем в мастерских Ландау снова была облава. Помню, я бежала на чердак, чтобы там спрятаться, и какой-то гестаповец, а может, это был латыш или украинец, меня сзади схватил и потащил в шеренгу. Стояла там, помню, вместе с другими людьми – рабочими, и начали нас сортировать: одних направо, других налево. Мне сказали идти направо, а я вырывалась, мол, налево хочу. Какой-то украинец силком затащил меня на правую сторону. Тех, кто был слева, отправили в концлагерь. Помню еще, был там раввин, Блюменфельд[115] его звали. Он подошел к немцу и попросил его отпустить, говорил, что очень болен. А немец в ответ вынул пистолет и пристрелил раввина на месте. Меня это потрясло! Я тогда подумала: тут столько рабочих, и все стоят, как будто им безразлично, трясутся от страха. Столько евреев собралось, ведь могли же напасть на этих немцев!
Вы такое видели впервые?
Да, да, да. Немцев была горстка, может, пятеро, не больше. Пусть у нас не было оружия, но ведь мы могли бы их хотя бы придушить. Или еще что-нибудь, не знаю, но не даться им… У меня тогда внутри все взбунтовалось. Мы – такие беззащитные, никакого сопротивления с нашей стороны нет. Я потом поговорила об этом с Йоськой Фарбером. Он уже был в боевой организации, но я об этом не знала. Спрашиваю его: «Что с нами будет? Мы безоружные, совсем не сопротивляемся, а ведь нас гонят на смерть». Этот наш разговор услышал один из рабочих. Не знаю, встречалось ли вам такое имя – Хирш Берлинский из «Поалей Цион Левые»[116]. Берлинский был в
Кто еще входил в вашу пятерку?
Двое молодых рабочих, которых я порекомендовала. Одного звали Влоцлавский, другого – Блюмштайн. Оба работали у Ландау. Имена их забыла, но в моей книжке все это описано. Я рассказываю так поверхностно, потому что не помню. Мы собирались раз в неделю. Нас учили разному, но только теоретически – ни оружия, ни гранат у нас еще не было. Помню, в январе 1943 года, во время очередной акции уничтожения, я не успела спрятаться. Зысек спрятался, а нам с Йоськой Литманом пришлось выйти и встать в шеренгу. Погнали нас на Умшлагплац. И как шли на Умшлаг, ребята из «га-Шомер га-цаир» – Йосек Фарбер, Лилька, то есть Маргалит, дочка Ландау, – начали стрелять и бросать гранаты[119]. Йоськи Каплана с ними тогда не было. Помню, что незадолго до этого к Ландау пришли из гестапо и его увели. Он пережил страшные пытки, но никого не выдал. В конце концов немцы его убили. А тогда, по дороге на Умшлаг, в стычке с немцами застрелили дочку Ландау.
Вы помните, что тогда происходило на Умшлагплац?
Да, конечно. Мы стояли на плацу и ждали своей очереди, чтобы войти в вагон.
Селекция там была?
Нет. Они всех, как скот, впихивали в эти свои вагоны. В конце концов вагоны набили, а мы остались – для нас уже не было места. Нам сказали, что уедем следующим транспортом. Но мы с двоюродным братом решили, что попробуем бежать. Выбрались из колонны и понеслись к подвалу какого-то большого дома на Ниской. В подвале было ужасно – полно трупов, умирающие стонали и просили воды.
Это были люди, которые бежали с Умшагплац?
Видимо, да. Убежали и спрятались. Выйти на улицу они не могли, потому что всю территорию оцепили. Как стемнело, мы решили выбраться из этого подвала, боялись, что и мы там концы отдадим. На улице встретили Йоську Фарбера и других из «га-Шомер га-цаир». Йосек тогда сказал: «Держитесь со мной. Мы группа. Сейчас мы должны попасть на последний этаж вон того дома, и там подумаем, что делать дальше». Дом стоял на углу. Мы выломали дверь и положили ее на окно соседнего дома, чтобы пройти как по лестнице. Риск был огромный – мы могли погибнуть, если бы нас заметили немцы, или просто упасть. Но нам удалось, перебрались. Попали в квартиру, в ней была великолепная мебель, которую отовсюду свозил сюда
C какого времени вы жили на территории щеточников?
Должно быть, с конца января – начала февраля 1943-го. Я была в одной группе с Зысеком и Йоськой Литманом. Командовал группой Берлинский. Мы жили одной семьей, покидать территорию нам запрещалось[122]. Из всей нашей группы легальная работа была только у Аврама Диаманда, он работал на фабричной кухне. Время от времени мне давали пропуск[123]. Однажды, когда я вышла с таким пропуском, встретила в гетто людей, которые в декабре[124] убежали из гетто в Новом Двуре. От них я узнала, что всю мою семью вывезли. Мой брат Матес мог спастись. Его начальник хотел вытащить Матеса из транспорта, но тот не согласился оставить семью: «Если можешь вытащить моих родителей, мою сестру с мужем и ребенком, хорошо. Если не можешь их спасти, я поеду с ними». И все поехали.
Скажите, пожалуйста, когда вы впервые встретились с Мареком Эдельманом?
Когда вместе с группой жила у щеточников.
Что вам запомнилось из этой встречи?
Помню, меня отправили в группу Марека – он был командиром на всей территории, а группой командовал Юрек Блонес, – чтобы я принесла зажигательные бомбы и гранаты. А еще помню, как Марек устраивал у нас ночные тревоги, проверял нашу готовность. С часами в руках следил, сколько времени нам нужно, чтобы приготовиться к наступлению. Потом я познакомилась с Мареком поближе. Часто бывала у них, подружилась с его группой. Марек был очень холодным и очень храбрым. Он был ответственным человеком, поэтому рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. Еще помню, как во время Варшавского восстания, после ликвидации территории, на которой жили щеточники, мы перешли в центральное гетто, в бункер на Францишканской, 22. Этот переход устроил Марек. Перевел три группы – мою, то есть группу Хирша Берлинского, группу Хенека Гутмана из «Дрора» и свою, бундовскую. Когда мы наконец туда добрались, я подошла к Мареку, мне было очень тяжко. Он тогда сказал: «Пнина, чтобы ты знала, я буду о тебе заботиться, тебя защищать, не бойся». Я это запомнила. Марек несколько раз приезжал к нам в Израиль, и я всегда ему об этом напоминала. Когда он был рядом, я чувствовала себя сильной. Недавно, когда приезжала в Польшу, говорила с ним по телефону. Мы не встретились: я искала его в Лодзи, а он как раз в это время был в Варшаве. Поехала в Польшу только для того, чтобы объездить все лагеря и увидеть Новый Двур. Я не была там после освобождения. Хаим [Фример], мой муж, тогда не разрешил мне поехать. Боялся за меня – был такой случай, когда один человек из Нового Двура вернулся в свой дом, и поляки его убили. Не знаю, если бы тогда, в 1945 году, поехала в Новый Двур, стала бы приезжать туда сейчас, в 1988-м. Я не хотела ехать в Польшу, но меня все время мучило, что я не попрощалась с домом, в котором родилась.
Вы нашли свой дом в Новом Двуре?
Нет. Там стоит какой-то новый дом. Мы ведь жили на главной улице, возле костела и парка, – прекрасные места. Помню, ребенком очень любила ходить в этот костел. У меня были польские подружки и друзья, вместе с ними ходила в процессиях – очень мне это нравилось. В Новый Двур поехала с Тадеком[125] [Райшчаком], поляком. Он не хотел, чтобы я сама туда ехала. В каком-то доме, неподалеку от места, где мы жили, увидела на втором этаже у окна женщину. Окликнула, спросила, как ее звать, она сказала, что ее зовут Андзя. Я тогда представилась. Она меня помнила… Я ее не узнала. И что оказалось?! Эта женщина работала у нас, была служанкой! Но знаете, я никак не могла смириться с тем, что она даже на минутку не пригласила меня к себе домой, даже на секунду не спустилась ко мне. Но все же со мной разговаривала – назвала всех, кто жил в нашем доме.
Так через окно и разговаривала?
Да. Я стояла внизу. Очень тяжело мне от этого было.
Но давайте вернемся к разговору о «пятерках». Вы говорили, что у вас был инструктор. Кто вас учил обращаться с оружием?
Хирш Берлинский. А потом, уже у щеточников, в нашей группе был парень, который служил солдатом в польской армии.
Как его звали?
Абрам Столяк.
Вы не помните, были еще какие-нибудь акции перед восстанием?
Мы добывали деньги для группы.
Каким образом?
Нужно было найти богатых евреев, которые припрятывали деньги, – они думали, что таким образом спасутся. Сначала их просили по-хорошему, но временами это не помогало, и тогда отбирали силой.
Как это происходило?
Ну, это было очень неприятно. Устраивали у них обыски, временами арестовывали, иногда угрожали, мол, пристрелим. Объясняли, что их все равно гонят на убой, поэтому почему бы не отдать деньги нам? А они считали, что из-за нас все евреи погибнут[126].
У вас было оружие?
У меня не было. Оружие доставалось парням, а девушкам – гранаты и «бутылки Молотова». Пистолет у меня появился только в конце восстания, когда ранили моего брата. Это был его пистолет.
Поговорим о восстании? Вы помните первый день?
Восстание началось 18 апреля, в центральном гетто. На нашей территории они появились 19 апреля. Но у нас уже была информация о том, что немцы вошли в гетто. Помню, мы оставались в квартирах, стояли у окон и просматривали территорию. Помню, что ворота дома, который стоял у входа на территорию щеточников, были заминированы. За эту мину отвечала группа Хенека Гутмана. Когда немцы вошли на территорию, Казик [Ратайзер] ее взорвал[127]. Нескольких человек тогда убило и многих ранило. Они вообще ничего подобного не ожидали! Пришлось им отступить. А мы, хоть и понимали, что невелико поражение, все равно очень радовались. На следующей день они лучше подготовились – вошли на танках. И тогда мы начали их обстреливать из окон, забрасывать гранатами и бутылками с зажигательной смесью.
Сколько у вас было бутылок?
Одна бутылка и одна граната. В одной руке бутылка, в другой – граната. Несколько бутылок и гранат были у нас в запасе… Кажется, через два дня нам пришлось уйти с территории щеточников. Мы уже не могли держаться дольше, потому что все горело. Немцы обстреливали нас из артиллерии. Нам ничего не оставалось, как отступить в центральный бункер, его приготовили заранее.
Где этот бункер находился?
Там же, на Швентоерской[128].
Кто-то из вашей группы погиб в первые дни сражения?
Из моей – нет. Но когда отступали по чердакам в бункер на Швентоерской, нашли убитого Михала Клепфиша. Потом выбрались в центральное гетто[129]. Было очень трудно, дома стояли в огне. Помню, жутко задыхались от дыма и волосы горели.
Группа, в которой вы отступили, была большая?
Может быть, человек тридцать.
Кто ее вел?
Каждый командир вел своих. Мою группу вел Хирш [Берлинский]. По дороге мы встречали группы по десять человек, все шли из разных точек, то есть из разных домов. Ноги у всех были обмотаны шматами, чтобы мы передвигались тихо, чтобы нас не услышала немецкая охрана. Шли, конечно, ночью. Чтобы попасть в центральное гетто, должны были пройти через стену.
Кто-нибудь погиб, когда вы пробирались в бункер на Францишканской, 30?
Да, убили одного бойца.
Кто это был, не помните?
Помню. Его звали Цви. Он был из группы Прашкера [Якуба].
И вот вы наконец добрались до бункера на Францишканской, 30.
Да. Там ждали, чтобы связаться с Цивией [Целиной Любеткин]. Хотели узнать, что нам делать дальше. Помню, этот дом уже горел. В том, подвальном, бункере было очень тесно. Помню, была вода, нашли немного провизии. Поели и улеглись спать – все были совсем без сил. Через какое-то время я проснулась, чувствую, что слабею и голова кружится. Меня начало рвать. Я попросту угорела от дыма, который шел от горящего дома. Только успела разбудить Йоську Литмана – и сомлела. В бункере поднялся переполох, там все почти задыхались. Это случилось на рассвете, появляться в гетто уже опасно. Надо было снова пройти через стену. Йоська и Зысек меня несли, а потом перебросили на другую сторону, как мешок картошки.
Где находился бункер, в который вы хотели перейти?
У пасечников.
Кто это был?
Не знаю. Может, они медом торговали. На какой улице это было? Кажется, на Генсей, 6. Мы провели там ночь, может, две, а потом вернулись на Францишканскую, 30.
В конце концов вы связались с Цивией?
Да. Еще на Францишканской, 30, кто-то пришел от Цивии с приказом: группы должны разделиться, потому что нельзя быть всем вместе в одном бункере. И тогда я вышла с группой, которая шла на Генсюю. Из каждой группы пошли два человека. Я была с Машей [Гляйтман], Йоськой Литманом и Береком [Шнайдмилом] и еще со Шлоймеле. Когда пришли на Генсюю, нас не хотели пускать. Боялись.
Там были повстанцы?
Повстанцев не было. Мы сказали людям в бункере, что, если нас не пустят, мы вломимся силой. Тогда нас впустили и даже были с нами любезны. Как я говорила, через ночь или две мы пошли назад, на Францишканскую – не хотели удаляться от других. И тут оказалось, что немцы взломали этот бункер и дошло до прямой стычки, то есть повстанцы вышли на улицу.
Кто был в бункере на Францишканской, когда на него напали немцы?
Марек [Эдельман] со своей группой, мой брат с группой Берлинского, моя группа. Все, кто не пошел на Генсюю.
В этой стычке кто-то погиб?
Хенек Гутман и мой брат были тяжело ранены. Юрека Гринштайна из группы ПРП, кажется, тоже ранили. Погиб Стасек [Брилянтенштайн] из группы Марека, фамилии его не помню, погиб Берек [Шнайдмил], тоже бундовец, и Йосек [Абрам Эйгер] из группы Гутмана. Перед тем как Йосека застрелили, он крикнул немцам, что мы все равно отомстим[130]. В этом бункере ужас что происходило – мучились раненые, и тут же, совсем рядом, были немцы. Они хотели нас динамитом подорвать. Мы решили по тоннелю пробраться в другой бункер. Прежде всего хотели вывести раненых. Их сопровождали несколько наших ребят. Среди них был Шаанан Лент из моей группы, молодой, красивый, очень смелый парень, он родился тут, в Израиле. Был также парень из Бунда, имени его не вспомню. Как только вытолкнули в тоннель первых раненых, услышали, что немцы начали стрелять. Все раненые погибли[131].
В тоннеле?
Да. В этом подкопе. Немцы бросили газовые бомбы, и бойцы задохнулись.
А что случилось с остальными?
Мы принялись заделывать, затыкать чем попало вход в тоннель – чтобы не удушиться в бункере. Просидели там аж до вечера. Немцы пытались нас взорвать, но у них не вышло. Ночью перешли в бункер мусорщиков. Жалкие остатки перешли – те, кто выжил. Туда, с Милой, 18, пришла к нам Цивия. Пришла с Хаимом Фримером, моим будущим мужем, – тогда я с ним и познакомилась. Помню, стояла на посту, а Хаим подошел к бункеру. Я у него спрашиваю пароль, а он не хочет отвечать, только смеется. У меня уже был револьвер моего брата, и я собиралась Хаима застрелить. Думала, это еврей, который хочет нас выдать немцам. В конце концов кого-то позвала, а потом все надо мной смеялись – мол, не узнала нашего повстанца. Ну вот, Цивия пришла, и они, командиры – Марек, Берлинский и Цивия, – устроили совещание. Думали, как дальше быть. Решили, что надо отправить несколько человек по канализации на арийскую сторону и связаться с Ицхаком Цукерманом.
Кто тогда вышел?
Вышли Йосек Литман, Янек Биляк из Бунда, Юрек Блонес и еще кто-то. Но они очень быстро вернулись, потому что вокруг люков стояли немцы. Под утро Цивия хотела вернуться на Милую, 18. И тогда Хаим сказал Цивии: «Ты мой командир, но на этот раз я твой приказ не выполню». Цивия согласилась: днем ходить по гетто было очень опасно, и они остались с нами в бункере. В тот день немцы обнаружили бункер на Милой. Можно сказать, Хаим спас Цивии жизнь. Вернись они на Милую, погибли бы вместе с Мордехаем и другими. Цивия всегда помнила, что благодаря Хаиму тогда избежала смерти.
Когда вы узнали, что немцы напали на бункер на Милой, 18?
Я узнала об этом, когда мы должны были пойти в канализацию.
Вы помните, кто из уцелевших на Милой был с вами в канализации?
Тося Альтман и Юда Венгровер – они были ранены.
Что они рассказывали о случившемся на Милой?
Говорили, что немцы обнаружили бункер. Те, кто там был, знали, что у них нет выхода, и, когда почувствовали в бункере газ, приняли цианистый калий – те, у кого он был. Тосю и Юду тогда ранили. Помню, она сидела, опустив голову и обхватив лоб. Тося была с нами только в Ломянках, потом поехала в Варшаву, в партизаны не пошла. А Юда умер в Ломянках, там его и похоронили. Умер наверняка потому, что пил воду из канализации – не мог удержаться.
Вернемся в гетто. Что было дальше?
Командиры решили, что надо послать десять человек по тоннелям на арийскую сторону. Из каждой группы должны были пойти несколько человек. В моей выбрали Абрама Столяка и меня, из Бунда Марек отправил Юрека Блонеса, его сестру [Гуту Блонес], его подружку Фейгеле [Владку Пельтель], младшего братика Юрека – Люсика, ну и Абрашу Блюма. Этой группе приказали выбраться на арийскую сторону и ждать остальных, а потом мы должны были вместе пойти к партизанам. Когда я узнала, что надо пойти в канализацию, прыгнуть в эту грязную воду, мне стало совсем нехорошо. Моя подруга Бронка Мануляк, мы были в одной группе, сказала: «Пнина, оденься получше, чтобы прилично выглядеть, когда выйдешь». Она подошла к Маше [Путермильх] и говорит: «Маша, у тебя есть красивая юбка, дай ее Пнине, чтобы она не была такой оборванкой». А Маша отвечает: «Она и так пойдет в воду. Какая ей разница, какая юбка на ней будет?!.» Я очень боялась. В конце концов мы спустились в канализацию.
Кто был проводником?
Юрек Блонес. Юр знал адрес, по которому мы должны были пойти. Вот я и говорю ему: «Скажи, какой адрес? Я не знаю, может, на арийской стороне придется убегать и мы потеряемся? Куда я пойду?» А ему нельзя было этот адрес никому говорить. Я очень боялась. В канализацию каждый шел со своим оружием. Шли по воде со свечой в руке. Нас было десятеро. Идем, идем и вдруг слышим какой-то шум. Были уверены, что наткнулись на немцев, мы ведь знали, что они оцепили люки. Да и правда, кто еще это может быть? Только немцы! А через минуту слышим польскую речь и наш пароль: «Ян!» Оказалось, это группа Казика [Ратайзера]. До этого Казик был в гетто, искал нас в бункерах. Пошел на Францишканскую, но никого там не нашел. Казик так отчаялся, что даже думал покончить с собой.
С кем Казик был в канализации?
С трубопроводчиками, поляками[132], – он не знал хорошо эту дорогу. С ними был также Рысек [Масельман], кажется, так его звали. Еврей или поляк? Не знаю. Четверо их было. Казик долго не мог нас отыскать, и эти канализаторы хотели бросить его и уйти. Тогда Казик попросту пригрозил им оружием. Сказал, что пристрелит, если они с ним не пойдут.
У них было оружие?
Нет. Они это делали за деньги. Но в конце концов мы встретились. Вы можете себе представить, какая это была встреча! Казик сказал, что мы должны передать всем группам в гетто, чтобы они выходили через канализацию, а он приготовит грузовики, которыми нас вывезут в лес. Из нашей десятки двое вернулись в гетто за остальными повстанцами. Одним из них был Шлямек Шустер. А мы ждали в канализации, когда Казик крикнет пароль. Он должен был найти машины, но это оказалось очень трудно. На арийской стороне ему помогал Кшачек[133]. Мы целых сорок восемь часов прождали. Из гетто вышли около пятидесяти человек, среди них Йосек Литман и уцелевшие из бункера на Милой. У нас не было связи с каждой группой, поэтому передать удалось не всем. Сами подумайте, просидеть в канализации сорок восемь часов! Мы были совершенно измучены – без еды, без воды, без воздуха, и эти раненые… В канализации было ужасно. Некоторые хотели покончить с собой. Сорок восемь часов ждать! Марек и Цивия решили разделить людей на группы и приказали им дожидаться под разными люками. Потому что заметь нас немцы, прикончили бы всех на месте. Поэтому мы разошлись и вдруг услышали, как стучат по крышке. Казик открыл люк и крикнул: «Выходи!» А на улице стояли грузовики.
Сколько было машин?
Две. Ну вот, начали мы выволакиваться на улицу. Как мы вышли? Чудом. Из последних сил карабкались по лестничке, которая в люке. Вытаскивали нас, как тряпки. Я была вся в чирьях. Потом, в машине, друг друга узнать не могли – так страшно выглядели. Немцы находились совсем рядом. Надо было закрыть люк и быстро уматывать. Многие не успели выйти. Вышло более тридцати человек, другие остались. Попытались на следующий день, но теперь немцы сторожили люк. Все, кто оставался, собрались под этим люком и решили выходить на свой страх и риск. Возвращаться в гетто смысла не имело. Когда выходили, поднялась стрельба. Они тоже стреляли! Всех перебили. Никто не спасся… А нас вывезли в Ломянки.
Вы помните, на какую улицу вы вышли из канализации?
Это было на Ниской.
Не на Простой?
Кажется, вы правы, извините – на Простой.
А людей на улице помните?
Да. Там стояли поляки, пялились на нас и удивлялись.
Удивлялись?
Да, но не тому, что мы вояки, они, кажется, об этом не догадывались. Удивлялись тому, в каком виде мы выходим.
У вас с собой было оружие?
Да, но когда выходили, мы его спрятали. Только в машине Казик сказал, что каждый, у кого есть оружие, должен держать его при себе, наготове. Мы должны были проехать через немецкий пост на мосту через Вислу. И удалось!
Машина была закрыта брезентом?
Нет, была открыта.
Как же вам удалось проехать мимо охраны?
Один из наших бойцов, если не ошибаюсь, был в немецком мундире. Он их поприветствовал, и они нас пропустили.
И вы благополучно доехали до Ломянок?
Да…
Кто-нибудь вернулся узнать, что случилось с бойцами, которые оставались в канализации?
Не помню, кажется, да. В Ломянках мы пробыли недолго, может быть, дней десять. Потом уехали в вышкувские леса, к партизанам.
Сколько вы пробыли у партизан?
До июля 1944 года.
А потом вернулись в Варшаву? Еще до того, как началось Польское восстание. Как вы вернулись?
В вышкувские леса приехали связная Лёдзя со Стахом, поляком. Они должны были забрать в Варшаву меня и Хаима. Но Дов Шнипер, командир нашей группы, уперся, мол, хочет ехать, пусть Хаим заменит его в лесу. А я не хотела ехать, не хотела прятаться на арийской стороне, не доверяла им. Спорила, протестовала, но ничего не помогло. В конце концов Хаим уступил, и мы с Довом поехали в Варшаву. Нас поселили в квартире на улице Раковецкой, 24, в ней прятались еще двое бойцов – Хана Фришдорф и Янек Биляк, оба бундовцы. Когда началось Польское восстание, к нам пришла хозяйка квартиры и заявила, что мы должны уйти. Нас четверо бойцов, все с оружием. Ну куда мы пойдем? Я не хотела уходить. Даже если немцы в эту квартиру придут, там есть подкоп и можно спрятаться. Нам нельзя выходить на улицу, мы ведь евреи. Они, однако, решили, что выходим. На улице присоединились к группе поляков, те куда-то шли, у каждого – узел с вещами. Это Ханка [Фришдорф], варшавянка, додумалась, мол, пойдем вместе с ними. Вскоре выяснилось, что немцы ведут их на аллею Шуха, в гестапо.
Вы разве не видели, когда присоединялись к этой группе, что ее ведут немцы?
Видели, но специально смешались с толпой, чтобы спрятаться. Мало того что евреи, так еще и с оружием. Янек сказал, что свое оружие выбросит, потому что боится. На вид он был стопроцентный еврей. Я тогда ему говорю: «Если ты собрался свое оружие выбрасывать, дай его лучше мне. Я свой ствол не брошу». У Ханки не было оружия. Она тогда была на восьмом месяце, ее муж погиб в лесу. Как дошли до Шуха, сообразили, что попали в ловушку. Дов тогда выстрелил – его сразу убили. Ведут нас, значит, в гестапо, а у меня два пистолета. Как быть, не знаю. Подумала, что сделаю то же, что и Дов, – не хочу, чтобы меня мучили, пытали, и в конце концов призналась бы, кто я. Приказали нам войти во двор. Я замотала оба пистолета в ночную сорочку и оставила сверток перед домом гестапо – немцы всем велели оставить свои оклунки на улице. Через какое-то время нас снова выгнали со двора и велели ждать. Сказали, что будут проверять кенкарты, а у меня кенкарты нет. Зато был горшочек с горохом, в нем я прятала фотографии своей семьи и часы с золотой цепочкой, мамин подарок. Гестаповец ко мне подошел, а я ему и говорю: «Кенкарты у меня нет, я так растерялась, когда выбегала из дома, что схватила только горшок с горохом, пусть будет, что кушать». Гестаповец рассмеялся и отошел. Потом из дома вышел другой гестаповец и сказал, что нужны четыре женщины и двое мужчин, которые пойдут с носилками на баррикады, чтобы собирать убитых немцев. И меня тоже выбрали! Привели в здание, дали белый фартук и белую косынку с красным крестом. Когда меня этот немец наряжал, велел спрятать волосы под косынку. Представляю, как я тогда выглядела! Немцы предупредили: как только попробуем убежать, нас расстреляют солдаты, которые сидят в окопах. А я тогда про себя подумала: только этого и жду! Возвращаться обратно в гестапо? Так пусть лучше меня на улице пристрелят! Горшок с фотографиями выбросила, а золотые часы спрятала за лифчик. На баррикадах никаких убитых немцев мы не видели. Польские повстанцы хотели по нам стрелять, но я крикнула, что мы тоже поляки, хотим перейти к ним, на другую сторону, к восставшим. И они помогли нам! Помню, как же я была тогда счастлива!
Ханка [Фришдорф] была вместе с вами?
Нет, она осталась в гестапо. Немцы расстреляли всех мужчин, а женщин отпустили, и они пошли в убежище на стороне восставших. А меня повстанцы отвели в своей штаб. Начали допрашивать, кто такая. Ну а я – еще бы, свои, поляки! – сказала, что еврейка. Рассказала, что за неделю до восстания вернулась из леса, что сражалась во время восстания в гетто. Они мне не поверили, а у меня не было никаких документов. Заподозрили, что я шпионка, сотрудничаю с гестапо. Решили меня прикончить. Отвели в тюрьму, в какой-то подвал – никогда в жизни не видела таких жутких типов, какие там сидели. Допрашивали меня ежедневно, и каждый раз я должна была заново рассказывать всю свою биографию. Говорила им, что в лесу мы были связаны с аковцами, но они мне не верили. Зря им сказала, что я еврейка, но я думала, что раз уж удалось вырваться из гестапо, я спасена и теперь в безопасности.
Чем закончилось это следствие?
На один из допросов пришел какой-то офицер, который служил в Модлине. А я снова рассказываю всю свою жизнь, говорю, что я из Нового Двура, зовут меня так-то, а мой брат был телефонистом в Модлине. Этот офицер узнал нашу фамилию. Это было чудо! Он меня спас! Аковцы тогда меня освободили, но велели поселиться в еврейской семье их знакомых и сказали, что будут каждый день меня проверять. Когда я туда пришла, эта семья очень испугалась. Оказалось, что одного из сыновей хозяйки аковцы арестовали по подозрению в сотрудничестве с немцами, поэтому семья подумала: если меня прислали из АК, значит, я наверняка их шпионка.
Как долго вы там прожили?
Почти до конца восстания. У этих людей я встретила своего командира из леса, Стаха. Благодаря ему получила военную форму и стала связной в группе АЛ.
А после восстания?
После восстания я не ушла из Варшавы. Некуда было идти. Еще бы, с такой внешностью! Боялась. Мы с Машей [Гляйтман] и Якубеком [Путермильхом][134] спрятались в каком-то бункере и просидели там до января[135].
Когда вы уехали из Польши?
В марте 1945 года.
Каким образом?
Нашу группу отправил Ицхак Цукерман. Выехали нелегально. В Люблине нам сделали документ о том, что мы югославы и возвращаемся из концлагерей в свою страну. Сначала через Чехословакию и Венгрию поехали в Румынию. Там прожили полгода и наконец добрались до Израиля.
Вы еще когда-нибудь приедете в Польшу?
Нет.
Спасибо вам.
Пнина Гриншпан-Фример, умерла 17 ноября 2016 года в Тель-Авиве.
Если можно, давайте сначала поговорим о вашем доме, о семье…
Я родом из маленького местечка, из Опочно, до 1939 года оно входило в Келецкое воеводство. Позднее, во время войны, наше местечко присоединили к лодзинскому воеводству. Мы жили в доме над пекарней, которая принадлежала отцу. Фамилия наша Хмельницкие: Элиезер Хмельницкий – отец, Эстер – мать, четверо сыновей и три дочки. Самый старший из братьев, Зеев, то есть Хмельницкий Вольф, перебрался сюда, в Израиль, в 1935 году. Приехал с Маккабиадой[136], как спортсмен, так тут и остался.
Зеев еще жив?
Жив, жив. Второй брат, Мошек, был вместе со мной в Шоа, ехали в одном поезде в Треблинку, но он не выжил. Учил меня выпрыгивать из поезда, а сам, когда выскакивал, ударился головой о телеграфный столб. Прожил после этого еще две недели – и всё.
Он выпрыгивал первым или после вас?
После меня, я ведь был младше.
Но вернемся в довоенное время. Ваши родители были религиозные?
Да, у нас была религиозная семья, но без предрассудков. Мы, например, состояли в «Гордонии», ходили в гимнастические клубы.
И отца это не смущало?
Не смущало. Но по субботам шли с отцом в синагогу. Раз в неделю, не каждый день, религиозные, сами знаете, каждый день ходят.
Ваши родители тоже родом из Опочно?
Нет, они родились недалеко от Опочно, в Коньских.
Вы помните своих дедушек?
Дедушек не помню, а одну бабушку, мамину маму, помню. Она умерла у нас дома, еще до войны. Меня назвали Арон по дедушке со стороны отца.
Дома говорили на идише?
Дома? С родителями мы говорили на идише и по-польски. По-польски – потому, что мы держали
Сколько евреев жило в Опочно перед войной?
Три тысячи с чем-то.
Пекарня отца была в еврейском квартале?
На границе. Еврейский квартал начинался от нашего дома. Улица Берека Йоселевича была главной еврейской улицей в Опочно.
В какую школу вы ходили?
Я ходил в несколько школ. Сначала два или три года в хедер[138], потом в государственную школу, в которую только евреи ходили. Но все предметы там были на польском. Это была маленькая школа, помещалась в Доме Эсфири[139]. Из нее я перешел в Тарбут[140] и учил несколько предметов на иврите. Закончил ремесленное училище – и тут началась война.
А когда вы пришли в «Гордонию»?
Я тогда был скаутом, мне восемь лет было. Братья меня втянули. Мы там веселились, играли, устраивали разные встречи – совсем как харцеры. Потом учили-таки иврит и пели песни о Палестине.
А тем временем приближалась война.
В 1938 году добрались к нам беженцы из Германии. У нас дома поселилась одна семья, они рассказывали, кто такие немцы. Так что, когда немцы пришли в Опочно, было очень страшно. Уже в первый день начали нападать на евреев, прямо на улице. Хватали и тащили на работы в городе. Бывали дни, когда люди возвращались после такой работы жутко избитые. Потом, в начале 1940 года, появились повязки. Гетто еще не было, но уже был юденрат и еврейский квартал.
Отвоцк (?) или Вёнзовна (?)
Он находился на тех самых улицах, где евреи жили до войны?
Да, но тех евреев, кто жил в других местах, заставили переселиться. А потом нас окружили колючей проволокой и повесили надпись: «Еврейский квартал – вход воспрещен». И это уже было гетто. Закрыли, кажется, 8 мая 1940 года[141]. А юденрат появился через месяц после того, как пришли немцы. Помню, они взяли трех заложников и велели заплатить двадцать тысяч злотых контрибуции за войну, потому что это евреи в ней виноваты.
Кто были эти трое заложников?
Мой отец – Элиезер Хмельницкий, Моше Каценелебоген, а третий – Ицхак Хмельницкий, но он не из нашей семьи.
Почему немцы выбрали именно этих людей?
Они выбрали самых уважаемых жителей города. Каценелебоген торговал с деревней – скупал у мужиков зерно и продавал его на мельницу, Ицхак Хмельницкий держал «Вулкан» (так назывался его стекольный завод) и карьер известняка.
Что случилось с заложниками?
Нашелся один махер[142], из тех, что всё умеют устроить, так он пошел к коменданту немецкой жандармерии и говорит: «Выдайте мне этих трех евреев, и я принесу вам навар. Вы их настращали, теперь они пойдут к жителям и соберут деньгу». Вот так их убеждал. Жандарму идея махера понравилась.
Вы помните его фамилию?
Мордехай Розенталь. Он отменно говорил по-немецки – жил когда-то в Германии, а в Опочно торговал. Так он с этими тремя евреями за восемь часов собрал всю сумму. Тогда этот, из жандармерии, ему говорит: «Сделай мне список двадцати самых богатых, самых уважаемых евреев Опочно». Это и был юденрат. Немцы сами не могли выбрать людей, они же никого не знали.
Ваш отец тоже вошел в юденрат?
Да. Там был доктор и религиозные и разные политические деятели. Председателем назначили Фредлевского[143].
Как вел себя юденрат в Опочно?
Достойно, ну не на сто процентов, но в сравнении с другими городами до 1942 года вел себя хорошо. Потом стало иначе.
Что значит «иначе»?
Когда немцы начали экзекуции, расстрелы… Это было совсем другое дело. Раньше можно было откупиться, послать другого вместо себя на работу, а потом уже было труднее. Юденрат начал теснее сотрудничать с немцами, должен был.
Ваш отец оставался в юденрате до конца?
Нет. Он заболел, стало плохо с сердцем. В юденрате он работал до 1942 года.
А вы работали в гетто?
Да, у отца в пекарне. У каждого еврея была карточка, и он каждый день получал семьдесят граммов черного хлеба. А я этот хлеб пек. Другие евреи из Опочно ходили работать на торфяники. Было несколько мест, где работали на немцев. Эти, которые на торфяниках были, работали там босиком и подхватили тиф, так что началась эпидемия. Это уже в гетто было. Когда переселили евреев, которые жили в других местах, каждая семья должна была принять к себе еще одну семью. А кроме того, пришли беженцы из Велюни, из Лодзи, из Плоцка. Тогда в гетто жило около четырех с половиной тысяч евреев. А еды не было потому, что нас замкнули. Санитарное состояние было ужасное, вот и тиф. На торфяниках когда-то фольксдойче избили евреев. Был там один тип, всегда ходил с большим псом и очень любил измываться. Многим евреям руки-ноги поломал. Так что евреи не хотели ходить туда на работу. Откупиться уже было нельзя, вот они и сбежали [с торфяников].
Вы помните, когда это было?
В мае 1942 года. Приехала жандармерия и приказала еврейским полицаям арестовать всех, кто сбежал. Полиция пошла в город и всех арестовала, около двадцати человек. Привели их в синагогу и там заперли. Было это около шести-семи вечера. В городе объявили, что этих людей расстреляют. Так что их родственники пришли к синагоге, все им рассказали, они выломали доски и дали деру. На следующий день пришла жандармерия, чтобы их забрать, а там – никого. Все сбежали. Опочненская жандармерия вызвала гестапо из Томашува [Мазовецкого], около двухсот человек тогда расстреляли.
Хватали случайных людей?
Да, с улицы, из дома забирали. Двести человек!
Вы помните тот день? Вам удалось спрятаться?
Да. Вся семья спряталась. А эти, из СС, приехали из Томашува и схватили нашего махера, Мордехая Розенталя. Они хотели, чтобы Розенталь нашел им тех двадцатерых, но он отказался, сказал им: «Я этого делать не буду потому, что знаю, как вы с ними обойдетесь». Тогда они начали охоту на двести человек, а Розенталю как-то удалось от них убежать. Через три дня он вернулся в гетто. Аккурат в этот день в городе был Мориц, бандит из жандармерии. Мориц увидел в [еврейской] общине Розенталя и приказал ему, мол, идем со мной. Они спускались по лестнице, и на последней ступеньке Мориц выстрелил Розенталю в сердце. Вот так… Перед тем как всех нас выселить, они сократили территорию гетто. Было все меньше еды и все опасней. Мы, молодежь, знали, что нас ждет. Весной 1942 года пришли подпольные газеты из Варшавы.
Какие газеты?
«Слово Млодых». Это была газета «Гордонии», Элиезер Геллер ее выпускал.
Впоследствии ваш командир во время восстания?
Да. Элиезер рассказывал в этой газете о Понарах[144], уговаривал сопротивляться, призывал бороться. Мой приятель, сын учительницы иврита, засунул эти газеты в тайник у себя дома. А его мама делала мыло на продажу и спрятала мыло в том же тайнике. Они жили на Гробельной. Когда немцы сужали границы гетто, этой семье надо было срочно куда-то перебираться, и они забыли про свой тайник. Немцы пришли с обыском в дом, ну и нашли все – и мыло, и газеты. Газеты забрали в Радом, в гестапо, стали искать преступников. Община хотела дать им деньги, подкупить, но гестапо требовало того, кто эту газетку написал. И тогда к ним явился с повинной отец этого парня. Его арестовали, сверили почерк, и оказалось, не он. А самого этого парня, Аба Лебендигер его звали, мы вывезли из города. Отвезли его в Скалу, к какому-то поляку, оттуда в Ченстохову. Потом в гестапо явилась его сестра, и хотя выяснилось, что писала не она, немцы схватили отца Абы, сестру, младшего брата и расстреляли. Всех троих. Через две или три недели ночью арестовали тридцать человек, в основном известных в местечке сионистских и коммунистических деятелей. Комендант польской полиции Завадский ходил ночью по домам со списком и всех арестовывал. Их отвели в общину, троих, то есть каждого десятого, отвезли в тюрьму в Томашув, а оттуда в Аушвиц. Оставшихся двадцать семь человек расстреляли, недалеко, над рекой. Одного из этих двадцати семи, члена «Гордонии», только ранили. Он дополз до больницы, она была, может, сто, а может, двести метров от речки. Не знаю, как и откуда узнал об этом Мориц, пришел в больницу и прямо на койке прикончил раненого. Ну а потом уже началось выселение. В подпольных газетах мы читали, что айнзацгруппы[145] идут из местечка в местечко и всех выселяют. Знали, что они приближаются к нам. Люди начали делать схроны, некоторые уходили в деревню к полякам. Хотели спастись. Мы, как я говорил, жили в доме на самой границе гетто. Колючая проволока шла по нашему двору. Соседний дом был уже на другой стороне. В этом доме было кино, а до войны – пожарная команда. Я знал все входы и выходы из кино, и мы придумали такой план: если что-то начнется, входим в кино и остаемся там так долго, как будет нужно. А в пекарне у нас был бункер, и туда ушла вся моя семья. Только отец не прятался, у него была карточка, мол, нужен для работы. Так что мать и родственники ушли в схрон в пекарне, а мы, то есть я, брат Мошек и двоюродный брат из Лодзи, забросали схрон дровами и пошли в кино.
Когда проходила эта акция?
Мы ушли в кино 22 сентября 1942 года – знали, что на следующий день прибудет карательная экспедиция. Так и случилось. На рассвете они окружили местечко.
Откуда было доподлинно известно, что айнзацгруппы появятся 23 сентября?
Накануне они были в Томашуве, да и еврейская полиция знала. А 23 сентября немцы ходили по гетто и кричали, что все должны собраться на Килиньского. На площади Килиньского торговали лошадьми перед войной. И все вышли на эту площадь Килиньского, почти все местечко. «Кто будет прятаться, расстреляем!» – кричали. Мы слышали эти вопли и эти выстрелы. Сидели в кино еще с прошлой ночи, под
Вы пробыли там три дня и две ночи?
Да. А в гетто остались только община и полиция – два дома. Двести человек – работники юденрата и
Лица
Подводы отъезжали с территории гетто?
Да. На подводах нас привезли в Уязд. Это деревня между Опочно и Колюшками, недалеко от Томашува. С нами были всего двое эсэсовцев и польская полиция – ни украинцев, ни польских солдат не было. В Уязде устроили сборный пункт, куда свозили евреев из других мест – они тоже ехали в Палестину на обмен.
Сколько человек оказалось в Уязде?
Два вагона из Опочно – где-то четыреста пятьдесят – пятьсот человек: двести семей. Не знаю, сколько их всех вместе было. Под вечер мы приехали в Уязд. Это была большая деревня. Мы вошли в ворота, их за нами закрыли, и тут мы увидели немцев и украинцев. Заподозрили, что это капкан, а не Палестина, но хотелось верить, хотелось жить. Нам сказали, что мы здесь переночуем, а утром придет поезд. Поезд придет и повезет нас на запад, в Германию, из Германии – в Швейцарию, и там произойдет обмен. Так они нам обещали. Пересидели ночь, лечь было негде.
Где вас разместили?
Это были брошенные дома польских крестьян, специально «приготовленные» для евреев. В каждый дом впихнули двадцать человек.
Можно ли было убежать? Кто-то пробовал?
Нет, убежать было нельзя. Территорию со всех сторон охраняли украинцы, всю ночь грелись у костров. Один из нас попробовал сбежать, его тут же пристрелили. А наутро уже было: быстро, быстро, и плетки, и нагайки, и приклады автоматов, и
Пожалуйста, рассказывайте.
Рассказывать? Вагон простоял много часов. Сколько? Не могу сказать. Не потому, что ни у кого часов не было, но со временем творилось что-то ненормальное. Это невозможно объяснить. Мы стояли очень долго. А может быть, и нет… Подъезжали очередные забитые вагоны, пока наконец поезд не был готов к отправлению. Как только тронул-ся, снова начались вопросы. Куда едем? А мы ехали на Колюшки, на запад. И снова появилась надежда. Может быть, все-таки обмен?.. В вагоне – трагедия. Мать душит ребенка, младенца. Те, кто рядом с ней стоят, пытаются его вырвать, а она не дает. «Пусть, – говорит, – умрет тут, а не от газа». Мы уже знаем, куда едем, – в Треблинку. Но ведь едем на запад, может быть, все-таки не Треблинка? Люди кричат: «Не дайте ей это сделать, не дайте задушить ребенка!» Люди тогда разное кричали: «У меня с собой деньги, что мне с ними делать? Мы едем на смерть! Что я делал всю свою жизнь? Делал деньги, а теперь не знаю, что делать с деньгами…» Иногда поезд останавливается, берут уголь, берут воду. На каждой остановке украинцы открывают дверь, входят в вагон и грабят: «Деньги давайте! Деньги! А не то расстреляем!» И каждый дает, что у него есть… Мы уже знаем, что едем в Треблинку. «И все же в Колюшках, – говорим друг другу, – поймем наверняка. Если поедем в сторону Лодзи, есть хоть какая-то надежда». В Колюшках стоим. Чувствуем, что делают какие-то маневры: сначала отцепляют локомотив, перегоняют его на другую сторону. Те, кто стоят у окошек, говорят, мол, локомотив должен заправиться водой. Но дело было не в воде – локомотив прицепили с другой стороны. И вот мы двинулись из Колюшек на Варшаву, через Малкиню в Треблинку. Едем на восток. Теперь уже ни у кого нет сомнений. Все уже знают, ждать нечего… Едем в Треблинку. Все стоят семьями. Я тоже встал рядом со своими.
Кто из ваших родных был в вагоне?
Отец, мама, старший брат. Один брат был в России, другой – в Палестине, с нами был третий брат – Моше. Моше был после армии, служил старшим сержантом. И три мои сестры – одна старше меня и две младше.
Сколько лет было младшей из сестер?
Девять. Второй – тринадцать. А Браха, самая старшая, была беременна. Ее муж стоял рядом с ней. Мы все вместе стояли, вся семья. Мошек пытался понять, что можно сделать. И говорит громко, чтобы все слышали: «Сейчас уже скрывать нечего, надо сказать открыто: мы едем в Треблинку». И тогда отец говорит мне и Мошке: «Мне уже пятьдесят один год. Некоторые в этом возрасте умирают. Мне это гораздо легче принять, чем вам. Вы, молодые, должны попытаться. Попробуйте выпрыгнуть из поезда. Если вам удастся, я попаду в рай. Ибо кто спасет одну душу Израиля, спасет весь мир»[149]. Он придал нам храбрости. Моше говорит: «Здесь последняя возможность, вечером доедем до Варшавы, а от Варшавы до Малкини уже стоит охрана». Он нам все так объяснял, потому что был военный и знал, что к чему. Это было страшно. Я не знаю, как это рассказать. Мне трудно и по-польски, и назвать все это непросто. Что значит «убежать»? Что значит «попробовать»? Что это значит? Для начала предстоит расстаться с семьей. Как я их оставлю? Куда они едут? Ответа на все эти вопросы не было. Но в конце концов решились. И начали прощаться. Когда пришел черед прощаться с Брахой, самой старшей из сестер, она разрыдалась: «Но этого ребенка, который еще не родился, он точно не согрешил, за что его?» Я не выдержал и говорю: «Остаюсь». А поезд идет, и време-ни все меньше, того времени, что у нас осталось. Отец уперся, мол, выпрыгивайте. С нами был еще двоюродный брат из Лодзи, трое нас было. Отец говорит нам: «Если выпрыгнете, может быть, хоть как-то отомстите за нашу кровь?!» Я живу только благодаря отцу. У нас самих никакого желания не было, если бы не отец… Отец нас уговаривал, уговаривал, и тут мать спрашивает: «Куда ты их посылаешь? А что будет с их маленькими сестрами?» Это была мама, понимаешь? «Поедем все вместе». Отец снова за свое, и мать поняла, вытащила деньги, которые на себе спрятала, и начала с нами прощаться. Отняла деньги у младших сестер. Дала нам троим. И благословила нас в дорогу… Так что мы решили прыгать. Но как это сделать? Там, где окошко, была решетка из железных прутьев. А у окошка стояли те, у кого локти покрепче. Слабые, кто задыхался и просил хоть немножко воздуха, добраться до окна не могли. Мы объявили, что будем выпрыгивать. Сказали, что другие могут прыгать с нами, но надо спешить и нельзя терять время. Сейчас это пока еще возможно. И тогда те, кто всю дорогу не давал никому подойти к окну, начали нам помогать. Мошек сказал: «Идите за мной». Он забрался на чьи-то плечи и пошел над головами. Плыл над ними, как по воде. Люди его поднимали, помогали ему. И так мы добрались до окна.
Сколько человек согласилось бежать?
Я могу точно сказать, сколько выпрыгнуло передо мной, сколько за мной – не знаю. Я был вторым, Моше – третьим. Но прежде чем прыгать, надо было выломать решетки. С ними все воевали. Уверен, что и перед нами пробовали. Но у нас получилось. Много сил у нас не было, и все же как-то удалось. Поставили решетки на пол. Это была наша маленькая лестничка, чтобы удобней было забраться на окно. Моше еще раз нам объяснил: «Слушайте хорошо, выпрыгивать из поезда надо ногами вперед. Хватайтесь за этот железный прут над окном, перегибайтесь и ложитесь животом на окно. И тогда высовывайтесь всем телом, разворачивайтесь и отталкивайтесь изо всех сил, чтобы ноги не попали под колеса». С каждым, кто выпрыгивал так, как учил Моше, все было хорошо. Тем, у кого такой инструкции не было, не всегда удавалось. Одна женщина из нашего местечка, Йофка Каценелебоген, выпрыгнула, и ей поездом обе ноги оторвало. Умерла там же, рядом с рельсами, на следующий день. Я выпрыгнул вторым, а тот, кто передо мной, пробовал дважды – он был в лапсердаке, и полы лапсердака запутывались. Он только со второго раза выскочил, этот Эдельштам. Мошек научил нас еще одной штуке. Через каждые три вагона было что-то вроде будки с охранниками. Они стреляли вдоль окон. И Мошек нам говорит: «Слышите очередь? Еще одну очередь? И еще одну? А теперь перерыв. Потому что охранник должен после трех очередей зарядить магазин. Прыгаем после каждой третьей очереди». Так что мы выжидали, а потом, после каждой третьей очереди, кто-то один выпрыгивал. Я сперва пальто выбросил, а потом сам прыгнул. Мы заранее договорились с Мошкой, что я останусь в том же месте и он ко мне придет. У нас был свой пароль, песенка
Вы не дождались брата. И что решили делать?
Не дождался. У меня был только один адрес в Варшаве.
Адрес Элиезера Геллера?
Да. Я не знал, как добраться до Варшавы. Пошел к первому попавшемуся мужику – надо было поесть, воды выпить – и говорю: «Дайте мне поесть, я вам заплачу». Он дал нам еды.
«Нам» – то есть вы были не один?
Я был еще с одним, с Розенцвайгом из моего вагона. Этот крестьянин принес нам колбасы, хлеба, водки и чаю. Мы ему заплатили и уснули. А пока спали, он вытащил у нас все деньги, все забрал. Проснулись и не знаем, что делать. Сказали мужику: «Смотри, мы выпрыгнули из поезда в Треблинку». Не могли ему сказать, мол, ты нас ограбил. Это бы не помогло. «Подскажи, где мы можем пересидеть день-два, или скажи, как добраться до Варшавы». Он отправил нас к другому мужику. Деревня называлась Вильхельмув, недалеко от Подковы Лесьной.
Далеко было оттуда до Варшавы?
Может, километров двадцать. Тот, другой мужик, который прятал евреев, жил в Подкове Лесьной. Ну вот, пошли мы к нему ночью. Хороший мужик был. Накормил нас, а потом показал, как дойти до станции. Дал мне какой-то платок и кусок ваты, как будто к зубному врачу еду. Чтобы люди не видели моей физиономии. А тот, второй, вполне тянул на поляка, он не был похож. Ну и поехали мы поездом в Варшаву. А в Варшаве… Рассказывать всю эту историю?
Улица
Расскажите, пожалуйста, как вам удалось попасть в гетто?
В Варшаве войти в гетто было трудно. Проще всего – с теми, кто работал на плацувках[151] в городе. Но для этого требовались документы. А для начала их нужно было сделать. Так что сделал документы. Но это другая, долгая история, которую я сейчас пропущу. В любом случае в один прекрасный день посадили меня на Шуха.
Вас схватило гестапо? Как это произошло?
Я тогда первый раз в жизни оказался в Варшаве. Искал схрон, и меня послали на Длугу, 9. Адрес дал тот самый поляк, который делал документы. На Длугой жила одна старая женщина, она принимала на ночлег. Спросила меня, как долго собираюсь у нее пробыть. «Не знаю, – говорю, – может, день, может, два». Так она сказала, что я должен прописаться, тогда получу продуктовую карточку. Я ответил, что очень устал, пусть она меня пропишет.
Она знала, что вы еврей?
Да, но мы об этом не говорили. Она сама меня у дворника прописала. А я каждый день по утрам бродил вокруг гетто, хотел понять, как туда можно войти. На третий день, когда выходил из ворот, кто-то схватил меня за шиворот: «А ну стой, котяра! Ты откуда?» Я попытался вырваться, но не смог. А тут и полиция. Эта польская полиция меня арестовала. Привели в участок. У меня были фальшивые бумаги о том, что я якобы из Плоцка. Я знал, что там бомбили и никто не сможет проверить в магистрате.
Что это был за документ?
Арбайтскарта. Я в этом участке переночевал, а наутро повели меня на аллею Шуха, в гестапо. Просидел там шесть дней, и ежедневно, все эти шесть дней, меня били. Кровь шла из ушей, из носа, из ран. После допросов еле доползал до камеры. Надо было спускаться на три этажа – там была камера для евреев. Как поймают на арийской стороне какого еврейчика с фальшивыми бумагами, тут же в эту камеру. А из нее каждое воскресенье забирали на Желязну, 103, в гетто, на расстрел. Я не знал, что такое Желязна, 103, я вообще ничего не знал, я впервые в жизни был в Варшаве. В первый день, когда меня только препроводили в эту камеру, там сидело человек семь. Каждый день приводили то двоих, то троих. Допрашивали нас ежедневно. Эти, которые допрашивали, дубасили нас досками по голове: «Говори, откуда у тебя эти документы?» А я им: «Не знаю». – «Ты кто?» – «Холявский», – отвечаю, у меня так в бумагах написано. Когда меня хорошенько отделали, я понял, что делать нечего, надо поддаваться. Говорю им, мол, мишлинг[152] я – полукровка, полуеврей. Мне это те, кто со мной сидел, посоветовали. Как услышали, что я полукровка, бить перестали. Это было уже хорошо – больше не били. Кормили нас раз в день: эрзац-кофе и картофельные очистки. Полякам давали картошку. И так шесть дней. Обрили налысо, забрали нашу одежду и дали тюремные робы полосатые. И вот наступает воскресенье. Помню, мы тогда пели в камере
Сколько человек было в машине?
Двадцать три. С нами были поляки, которые держали в Варшаве магазины. Я слышал, как они между собой разговаривают. Мол, сами-то они поляки, но у кого-то дед был еврей. До третьего поколения хватали. Никто не признавался, что он еврей, поэтому я считал себя там единственным настоящим евреем. Приехали на Желязну.
Наш предыдущий разговор закончился на истории о том, как Брандт спас жизнь двадцати трем евреям. Но вернемся к тому времени, когда вы скрывались в Варшаве, до того, как польская полиция препроводила вас на Шуха.
Я ездил туда-сюда, и в Опочно был.
Об этом и хотела спросить. Расскажите, пожалуйста, о той поездке.
Еще когда мы жили в Опочно, в гетто, отец собрал всех сыновей и сказал: «Смотрите, здесь, в подвале, закопаны деньги». Они были в стеклянных банках, зарыли в трех местах. «Если кто из вас, – говорит, – останется в живых, сможет спастись». Спастись тогда можно было только деньгами. Так что я поехал. Не знаю, откуда у меня нашлись силы поехать тогда в Опочно! Ведь там уже никого не было. Снова ехал, как к зубному врачу, щека перевязана косынкой. Приехал поездом под вечер. Пошел к Сташеку, который работал у нас в пекарне. Он жил недалеко от еврейского кладбища, я об этом уже рассказывал. Думал, он мне поможет. А он сказал, что гетто охраняет полиция. По ночам ходит патруль, а днем рабочие вывозят вещи, которые оставили евреи. Если кого заметят, тут же расстрел. У сестры Сташека был парень, Ромек, оторва, каких мало. Об этом все в местечке знали. Ну вот и пошли мы с Ромеком ночью в гетто. Пять часов рыли замерзшую землю. Одну банку вытащили, остальные я оставил – вдруг кто-нибудь еще выжил, вдруг и мне потом понадобится. Дал Ромеку часть денег и говорю: «Может, тебе этого мало, но мне самому башли сейчас нужны, я без них документы не сделаю». Боялся, что он меня на месте пристрелит, поэтому показал ему, где закопана вторая банка, и сказал, что это для него. Он на это согласился, поверил.
То есть позже Ромек выкопал свою часть?
Не знаю, думаю, что да. Я его больше никогда не видел.
А что случилось с третьей частью?
Не знаю и не хочу знать. В любом случае, когда я попрощался с Ромеком, очень боялся, что не уйду оттуда живой. Сказал ему, мол, прямо сейчас, той же ночью, еду в Варшаву, но не поехал. Может, он и не хотел ничего плохого сделать, но я предпочитал не рисковать. Ту ночь и следующий день я провел у одного человека, который жил в домике над рекой. Перед войной он чинил велосипеды. Этот человек очень много для меня сделал. Тот день был для меня очень важен.
Потом вы поездом вернулись в Варшаву?
Да. И попал к одной женщине, ее называли Хлопикова. То ли это фамилия ее была, то ли прозвище – не знаю. Она жила на Рынке, 15, делала дома документы. Все печатки у нее были, оставалось только фотографию передать.
Илана Цукерман[158] мне рассказывала, что в Варшаве вы оказались в квартире, в которую пришло гестапо.
Это случилось как раз у Хлопиковой. Потом я уже был на Длугой, 9.
Вы не могли бы об этом рассказать?
Да, конечно! Это произошло перед моей поездкой в Опочно. Хлопикова делала мне документы. Ее муж торговал с гетто – колбаса, водка. Передавали контрабандой через дырку в стене. И в один день, когда я у них был, мужа схватили немцы. Кто-то пришел и об этом рассказал. У них были две квартиры. Сами они жили на втором этаже, а пустая квартира на третьем была закрыта на замок. Ну и что теперь делать с этим Адамом? То есть со мной.
Она знала, что вы еврей?
Ну конечно! Говорит мне: «Иди за мной». И закрыла меня на третьем этаже. Я знал, что немцы придут с обыском. А в этой квартире ничего не было – только стол, несколько стульев, на столе какое-то солдатское одеяло лежало, да еще шкаф стоял.
И не было, где спрятаться?
Да. А уже вечер. Окна должны быть завешены, но они жили высоко, и на окнах ничего не было. Вижу в окно мужа Хлопиковой и немцев. Ну а где мне прятаться, что я могу сделать? Остается шкаф. Открыл, а там – колбаса, косынки какие-то… Подумал, что, если они придут обыскивать, сразу полезут в шкаф. Снова посмотрел на зеленое одеяло. Так, думаю, есть приказ о затемнении. Полез на окно, растянул одеяло, держу его за верхние углы, на низ ногами наступил, а сам стою снаружи, на подоконнике. Слышу, идут в эту квартиру. Муж открывает замок, входят, начинают разговаривать. И этот Еруминяк (о! вспомнил его фамилию) их уговаривает: «Я колбасы вам дам и водки…» И кладет деньги на стол, хотел их подкупить. Что вы думаете? Удалось.
Долго вы простояли в этом окне?
Долго? Месяц! Не могу сказать, сколько это продолжалось – может, пятнадцать, может, двадцать минут. Вскоре поляки вернулись в эту квартиру и бросились меня целовать. «Как ты додумался? Мы были уверены, что всем нам конец. Ну если ты это пережил, значит, и войну переживешь». На следующий день я поехал в Опочно.
Эту историю я уже знаю. Вернемся к тому воскресенью на Желязной, 103.
Хорошо… Брандт велел отправить нас на вертерфассунг. Там мы должны были работать на немцев. Привезли нас на Ниску. Это был огромный дом с большим внутренним двором. Каждый из нас получил бляху с номером. Я начал там с евреями разговаривать, и они мне сказали, что я должен был счастлив, раз мне дали эту бляху – такой номер стоит сейчас две тысячи злотых.
Конечно, ведь номер на бляхе означал, что вы трудоустроены, живете в гетто «легально», а не «дикарем».
Да, трудоустроен и хорошо трудоустроен. У евреев там было много работы. Но мой план состоял не в том, чтобы найти себе место получше. Мне надо было попасть к Элиезеру Геллеру. Спрашиваю, когда мы выходим на работу. Говорят, мол, утром.
Где вас разместили?
В том же доме. Все, кто работал на вертерфассунге, там жили. Мы сразу пошли на кухню, в этом доме была своя кухня. Я подумал, что на кухне вполне могут быть какие-то люди из организации. На всякий случай спрашиваю, может, кто знает Элиезера. «Это мой двоюродный брат, – говорю, – не знаю, где его найти». Надеялся, кто-то ему передаст, что я его ищу. Утром надо было отправляться на работу. Перед тем, как пойти, я зашел в туалет и заметил, что там выломана доска. Подумал: «Наверное, кто-то сбежал». Отодрал еще кусок доски и выбрался оттуда. Оказался на Ниской, за домом вертерфассунга. На улице было полно народу. С раннего утра все шли на работу, а потом, днем, в гетто было пусто. Вижу: какая-то женщина несет хлеб. Подошел к ней и спрашиваю, где здесь пекарня. Она сказала, что пекарня – на Ниской, 5. Прихожу туда и говорю парню, который там работает: «Меня отпустили с аллеи Шуха, ты сам понимаешь, в каком я виде». А я был обрит налысо и выглядел как скелет. «Хочу, – объясняю ему, – у тебя задержаться на день или два, пока не найду своего двоюродного брата».
Почему вы пошли именно в пекарню?
Потому что я из семьи пекаря. Я ему говорю: «За то, что ты меня два дня здесь подержишь, буду на тебя работать». Он рассмеялся – какой из меня работник? Во время нашего разговора пришел отец этого парня, хозяин пекарни; его фамилия была Гефен[159]. Он прикладывал к уху трубку – плохо слышал. И вот сын его, Павел, кричит, что я вышел из Шуха и хочу у них работать. А тот в ответ тоже смеется и говорит Павлу: «Возьми его наверх, найди ему какую-нибудь одежду и покорми». Я как оделся, стал совсем другим человеком.
Почему вы сбежали из вертерфассунга? Ведь там тоже можно было попробовать связаться с Элиезером?
Я не доверял немцам. А в пекарне снова завел разговор о моем двоюродном брате. Через два дня Павел сказал, что если я хочу их отблагодарить, то могу помочь им строить схрон под пекарней. Они работали по несколько часов каждую ночь.
Как этот схрон выглядел?
Под пекарней у них был подвал. Вход в подвал замуровали, а в самой пекарне, под печью, сделали другой, замаскированный вход. Нужно было выносить землю, это была тяжелая работа. Я взялся им помогать, но продолжалось это недолго – на третий день пришли два бойца из Еврейской боевой организации и стали спрашивать, здесь ли Арон Хмельницкий. Пекарь не понимал, чтó происходит, боялся, вдруг какие-то шпики. Но они сказали ему, что я буду в хороших руках, их прислал за мной двоюродный брат Хмельницкого. А мне говорят: «Мы получили приказ от Элиезера Геллера забрать тебя к нему». У этих парней даже было мое письмо Элиезеру из Опочно. Я попрощался с семьей пекаря и пошел с ними.
Улица
И куда они вас отвели?
Они привели меня на территорию щеточников. Геллер командовал группой «Гордонии» на Швентоерской, 32.
Сколько человек было в этой группе?
Где-то десять-двенадцать. Недалеко жила другая группа, что-то вроде организованной коммуны. Это был резерв, они ждали оружия.
У группы Геллера уже тогда было оружие?
Ну конечно! Причем у каждого. Но чтобы попасть в такую группу, у них должно было найтись оружие для тебя. Когда я пришел к Гел-леру, он сразу взял меня в группу с оружием. Для меня это был вели-кий день!
Это было в феврале 1943 года, верно? Пожалуйста, расскажите о встрече с Геллером.
Да, это было в феврале. А встреча? В первую ночь Элиезер взял меня к себе. Лежали в одной кровати, проговорили всю ночь. Он расспрашивал об отце, о матери, о сестрах, о местечке… Я был первым человеком, кто рассказал ему обо всем подробно, в мельчайших деталях. Так он смог пережить трагедию вместе со своей семьей. Когда я хотел о чем-то сказать покороче, он протестовал: «Нет, нет, я хочу знать все». Я все ему рассказывал. А когда закончил, он сказал мне: «Слушай, мы организовались недавно, до сих пор оружия у нас не было и сейчас на всех не хватает. Есть парни и девушки, которые хотят к нам присоединиться, но пока для них нет места, потому что у каждого, кто приходит в организацию, должно быть свое оружие. Ты – исключение». Вытаскивает парабеллум «вальтер тридцать восемь» и говорит: «Тебе дам оружие в первый же день, потому что знаю – ты потерял всю семью, у тебя никого нет. Я чувствую то же, что и ты. Сейчас последняя минута, когда мы можем отомстить, когда можем умереть так, как мы хотим, а не как хотят они». Эти слова я хорошо помню.
Сколько Геллеру было лет?
Двадцать пять. Он был солдатом. До войны служил два года в армии, таких среди бойцов было немного, может, четверо, может, пятеро от силы? А Геллер участвовал в сентябрьской кампании, воевал под Кутно.
Вы долго пробыли у щеточников?
Думаю, две недели.
Расскажите, пожалуйста, о жизни в боевом отряде – с того момента, как вы встретили Хеллера до начала восстания.
Жили мы коммуной. Нас было двенадцать человек. Жили на чердаке и учились пользоваться оружием. Запасались продуктами. Иногда люди сами делились с нами едой, а иногда приходилось отнимать силой.
Как это происходило?
Выходила группа, три-четыре парня, шли в пекарню и говорили: «Ты должен каждый день поставлять организации двадцать буханок хлеба. А если не дашь, придем и возьмем сами. Но если придем сами, возьмем больше, чем двадцать». Обычно договаривались полюбовно, но были такие, кто не хотел ничего давать.
И что тогда?
Тогда такого типа уводили в тюрьму. У нас, на нашей территории, то есть на территории фабрики Тёббенса – Шульца были, помню, две тюрьмы: Лешно, 56, и Лешно, 76.
Как эти тюрьмы выглядели?
Солдаты Еврейской боевой организации охраняли тюрьму днем и ночью, внутри сидел взаперти еврей, который должен был, например, дать полмиллиона злотых, потому что так решил штаб, а еврей не хотел. Деньги нам были нужны, чтобы купить оружие, а этот еврей их заработал на сделках с немцами. Поскольку он не хотел давать деньги, его арестовали, и он сидел до тех пор, пока не согласится наконец отдать.
А если, вопреки всему, он упорствовал?
Помню, бывало и так. Один сидел у нас до самого восстания. Девятнадцатого апреля, в первый день, штаб приказал его освободить.
Вы не помните, как этого человека звали?
Звали его Ополион[160]. Я стоял тогда на посту, его охранял. В другой тюрьме сидел тип, который сотрудничал с гестапо; давал немцам наводки на наши адреса. Мы его поймали прямо с документами из гестапо, с пропусками на его фамилию. Он тоже сидел до 19 апреля, но его не выпустили.
Что с ним случилось?
Расстреляли.
Как его звали?
Миша Вальд. Он сидел на Лешно, в пятьдесят шестом доме. Лилит [Регина Фудем], наша
Пилётка был полицейским?
Нет, он шпионил, искал наши схроны.
А других заключенных вы помните?
Помню одного очень набожного еврея, которого звали, кажется, Фингерход. В тюрьме он требовал дать ему
Итак, Гута нарядилась дамой и отправилась к нему…
Мы знали, что у Ополиона есть родственники в Палестине, и Гута шла передать от них поклон. Его квартиру постоянно охранял какой-то веркшутц. Гуте передали фотографию Ополиона, она должна была узнать его на улице. После работы он всегда шел домой в сопровождении веркшутца, или немца с оружием. Мы договорились, что Гута, как только его узнает, даст нам знак шляпой, чтобы мы поняли: вот Ополион. Так и случилось. Когда Гута с ним заговорила, подошли наши парни, среди них был Михалек [Клейнвайс]. Он и спрашивает: «Ты такой-то и такой-то?» Тот отвечает: «Нет, моя фамилия Ополион». А Михалек на это: «Тебя-то нам и надо».
В тот день Ополион был один?
Нет, с веркшутцем, но мы его отсекли. Повели Ополиона к воротам, через ворота – на чердак и чердаками привели в нашу тюрьму на Лешно, 76. Он сидел до 19 апреля, а потом, как я говорил, его освободили.
Но деньги так и не дал?
Нет, упертый оказался.
Но вернемся к разговору о жизни коммуной до восстания. Как, например, вы отапливали свое жилище?
На чердаках мы находили разную выброшенную мебель. Брали ее на дрова – у нас в квартире была печь «голландка», – но прежде, чем унести к себе, разбирали на части. А потом устраивали «угадайку». Спрашивали: что это? Стол? Шкаф? Кресло? Кто угадает, тот и выиграл.
Что выиграл?
Ничего. Просто выиграл.
Что еще вы делали на Швентоерской?
Нам сказали, что мы должны копать тоннель от Швентоерской аж до ворот, через которые немцы снова могут прийти за евреями. Мы жили на чердаках, спускались оттуда в подвал и рыли этот тоннель. Песок носили в мешках, таскали на плечах подальше, через два-три дома, чтобы никто не заметил, что мы копаем. Когда дорыли до ворот, наша группа заложила под ними мину. Это была единственная мина, которая взорвалась, как только немцы вошли! В других местах тоже были мины, но они не сработали.
Кроме того, вы строили переходы по чердакам.
Да, проделывали дыры в стенах. Нам дали план, где долбить, вот мы и долбили, ведь мы были всего лишь рядовые солдаты. На этой улице через все дома можно было пройти по чердакам. А из подвала последнего дома мы прокопали под улицей тоннель, так что по нему можно было перейти на нечетную сторону. Была идея проложить такие переходы по всему гетто. Каждая группа строила их на своей территории. Мы начали на Швентоерской, а потом, когда перешли к Тёббенсу, начали рыть там. Будь у нас больше времени, во всем гетто устроили бы так, чтобы можно было передвигаться только по тоннелям и чердакам.
Такой чердачно-тоннельный лабиринт?
Да. То, что мы успели сделать, нам очень помогло потом, во время восстания. Немцы шли по улицам, а мы – по чердакам и тоннелям, из одного дома в другой.
Вы не успели построить тоннель на территории Тёббенса потому, что не закончили на Швентоерской?
Нет. На Швентоерской закончили те, кто пришел после нас, а у Тёббенса мы проложили через всю улицу Лешно.
Почему через две недели вы перебрались на территорию Тёббенса?
Двое наших парней – Шимон Левенталь и Юда Конский – пошли к стене, чтобы получить оружие с арийской стороны. Какой-то стукач их заметил и донес немцам. Как только их забрали, наш штаб объявил тревогу. Все группы сменили адреса. Человек, знаете ли, всего лишь человек и, если его посильней прижать, вполне может выдать.
Что случилось с этими ребятами? Они погибли?
Да, погибли. В гестапо им каким-то прессом раздавили пальцы на руках и ногах. Они были синие от боли, но никого не выдали, не выдали ничего!
Это были ребята из вашей группы, из «Гордонии»?
Да. Нам рассказывал о них еврейский полицай, который присутствовал на допросах. Потом пинкертовцы[163] рассказали, как выглядели ребята. Но мы тогда не знали, что они не выдали, поэтому все время были в боевой готовности. Сменили места, каждая группа пошла в новый схрон.
Может быть, вы хотели бы еще что-нибудь рассказать об акциях, которые проходили до восстания?
Помню, когда мы пришли к Тёббенсу, заняли нашу позицию не сразу. Неделю просидели в подвале, ждали, когда штаб отменит тревогу. Там, в этом подвале, было ужасно. Нас было очень много, бойцы из нескольких групп. Сидели с оружием, но день и ночь взаперти. И само ожидание…
Еды вам в этом подвале хватало?
С едой проблем не было. Нам приносили. Но там сидело сорок человек. Душно, жарко, и это ожидание… целую неделю. Когда наконец пришла информация, что можем оттуда выйти, мы заняли нашу позицию – пошли на Лешно, 76. Там было место для группы «Гордонии», кроме того, у нас было еще резервное место. В случае чего нам следовало соединиться с группой Давида Новодворского на Новолипье, 67, рядом с Смочей. Они были наши соседи – с Лешно к ним можно было дойти по чердакам.
На Лешно, 76, жили те, кто работал на фабрике?
Да. Фабрики там были через каждые несколько домов. Одна – на Лешно, 74, еще одна – на Лешно, 80. Рабочие жили на нижних эта-жах, а мы – на последнем. Вход в квартиру мы замуровали, но у нас был другой, через чердак. Поднимались в квартиру по приставной лестнице.
Сколько человек там жило?
Человека десять-двенадцать. Вся наша группа.
Вы не могли бы сказать, кто в нее входил?
Конечно! Яцек Файгенблат, Якубек Путермильх – муж Маши, Михалек Клейнвайс, Куба Вайс, Хенек Фингерхут, Лея Корн, Гута Кавеноки, она была из Лодзи, Адек Химельфарб, Марек Бланк и я, Арон Хмельницкий.
Вы хорошо их всех знали?
Я близко узнал их именно тогда – до и во время восстания. Мы ведь все время были вместе. Помню, когда ложились спать, была очередь…
Очередь куда?
Арон закончил – Михалек начинает, Михалек закончил – Куба начинает…
Что начинает?
Рассказывать свою историю – откуда, как попал в группу, что случилось с семьей. Мы хотели узнать друг друга. Сошлись так тесно, как будто были одной семьей. И жили как одна семья. Отнимали деньги у других, иногда по полмиллиона добывали, а у самих денег не было. Жили на черном эрзац-кофе и на хлебе с повидлом, мяса я тогда вообще не видел – на обед суп, иногда какой-нибудь кусок колбасы. Деньги были неприкосновенны, только на оружие.
Среди вас были пары?
Лея Корн была с Юдой Конским. Когда Иегуда погиб, она очень горевала и больше ни с кем не хотела сходиться.
Лея выжила?
Нет. Я об этом потом расскажу. А у Гуты [Кавеноки] никого не было.
Кого из бойцов вашей группы вы больше всего любили?
Михалека. Он был ни на кого не похож.
Михалек выжил?
Из нашей группы никто не выжил, кроме Якубека и меня.
Поговорим сейчас о восстании в гетто?
Я ничего не могу сказать о первом восстании, о январском – меня тогда в гетто еще не было.
Да, я знаю. Мне хочется порасспрашивать вас об апрельском, втором восстании.
В марте штаб назначил Элиезера Геллера командиром восьми групп. Он командовал всей территорией фабрик Тёббенса, а Марек Эдельман – всей территорией щеточников, там были четыре группы.
Кто командовал вашей группой?
Яцек Файгенблат. Яцек уцелел в восстании, но погиб позже, в Варшаве. Он был в схроне вместе с Гутой и еще с несколькими людьми. Схрон засекли, и никого в живых не осталось. До этого Яцек был с нами в лесу, а потом вернулся в Варшаву, на арийскую сторону, – и погиб.
Итак, апрельское восстание…
Ночью 18 апреля мы что-то слышали. На следующий день был Эрев Песах[164]. Но сначала я должен еще кое-что рассказать, чтобы стало понятно, кем были немцы. Они все время забавлялись еще и так: одних приговаривали к уничтожению, а другим давали какие-то номерки, бляшки, мол, веселитесь, девочки, веселитесь мальчики… Еще один месяц, еще один день… В гетто все время говорили о том, как быть им полезным, как выполнить их приказы. А все это была одна большая липа и одно сплошное вранье. За неделю до 19 апреля немцы объявили, что разрешено печь мацу на Песах. В прежние годы этого не было. Ну раз можно печь мацу, значит Песах будет спокойный. В гетто не было белой муки, только темная, так что люди ходили к раввину и спрашивали, можно ли делать мацу из темной муки. Раввин им сказал, что в такое время можно. И на улицах сразу было видно – вот идут люди с белыми наволками, значит, несут из пекарни мацу на Песах. Все приготовились к седеру. В ночь на 18 апреля немцы окружили гетто. Но я этого не видел, потому что было темно: мы слышали только, как едут машины, шумят моторы. А на рассвете мы враз всё увидели. Каждое утро люди шли на работу – одни на фабрики в гетто, другие на арийскую сторону, на плацувки. В тот день те, кто работал на фабриках в гетто, пошли на работу, как обычно, а тех, кто шел в город, задержали. Сказали им: «
Сколько немцев тогда погибло?
Говорят, что сорок, я не знаю. Мы не считали. Их уносили санитары. В семьдесят четвертом [доме] тоже была группа, коммунисты, ими командовал Хесек Кава. Потом, возле тридцать шестого [дома], их атаковала группа Беньямина Вальда. Вот так немцы и шли в тот день в центральное гетто, а мы их поджидали на каждом углу. Это было 20 апреля. Мы только потом узнали, что они хотели сделать фюреру подарок –
В первом наступлении кто-то из ваших погиб?
Первой, через два дня после начала, погибла девушка, ее звали Корнгольд [Лея]. Из нашей группы тогда еще никто не погиб.
Пожалуйста, рассказывайте дальше.
Это было 20 апреля. Тёббенс снова собрал управляющих и опять начал на них кричать, угрожал им. Сказал, что рабочие должны сегодня же явиться на Лешно, 80[169], там был сборный пункт, и оттуда они пойдут на Умшлагплац. Но тех, кто пришел бы туда по своей воле, не было, тогда уже никто не верил. Несколько месяцев назад пошли бы, а теперь у каждого был какой-то схрон, какой-то подвал, чердак, все попрятались.
Действительно, на Лешно, 80, никто не пошел?
Да… Но какие-то группы все же пошли. Они поверили, что поедут в Травники. Думаю, тогда со всей территории вывезли примерно пять тысяч человек.
Сколько всего человек проживало тогда на этой территории?
Тысяч двадцать. Во всем гетто оставалось сорок пять тысяч. Но я хотел рассказать о чем-то другом. Когда началось «переселение в Травники», мы получили приказ отправить Хану Плотницкую, нашу
Что значит «схрон Стефана Граека»? Он его строил?
Это был партийный схрон. Там прятались люди из Поалей Сион Смол: Лейзер Левин[171], Йоханан Моргенштерн[172], жена Стефана и другие. Входили в схрон по паролю. Нужно было сказать: «Ян». Там было наше место сбора. Если потеряемся, то собирались там и оттуда шли на очередное задание. Меир пришел в схрон, но пометил всю дорогу своей кровью. К счастью, немцы не пошли по его следу, а наши люди быстро кровь смыли. Ханка не вернулась.
Что с ней случилось?
Поймали и отправили в Треблинку.
Что происходило потом? Расскажите, пожалуйста.
Дальше было трудное дело. Надо стрелять, а ни гранат, ни новых пуль нам не передают. Наши боеприпасы быстро закончились, кажется, числа двадцать третьего. А в этот день немцы начинают входить в ворота. Мы стоим наверху, на посту, и смотрим, в какие ворота они входят. С нами был Шимон Хеллер, он один – с винтовкой, а у остальных – пистолеты, гранаты и коктейли Молотова. Как только видели немцев, давали ему знак, и он стрелял из ружья. После каждой такой атаки мы переходили в следующий дом, вот немцы и думали, что нас много и оружия у нас полно. А нас была маленькая группа, так и перебегали с чердака на чердак, из дома в дом. И хотя мы стреляли, все это было такое жалкое в сравнении с их силой. Волей-неволей задумывались, что будет, когда у нас закончатся пули. Решили, что каждый свою последнюю пулю оставит для себя, лишь бы не даться им живьем. Потому что любая смерть быстрее и легче, чем Треблинка. А что такое Треблинка, мы знали. Вот сейчас, когда рассказываю об этом – тогда я себя не спрашивал, ничего не знал, – но сейчас, когда об этом думаю, не припомню, чтобы мы когда-нибудь говорили о выходе из гетто. Никто об этом и слова не сказал. Каждый знал, что сделать с последней пулей. Немцы начали входить в дома. У них что ни день, новая тактика, иногда они ее каждые два часа меняли. А у нас не было слаженно действовавшего штаба, связь между группами едва существовала. На третий или четвертый день к нам снова пришел Элиезер и рассказал, чтó происходило у щеточников. Сказал, что наша мина взорвалась. Ой, как мы обрадовались – хоть что-то нам удалось! Элиезер рассказал и о центральном гетто – наши парни сожгли там два танка и не понесли особо крупных потерь. Нас это тоже приободрило. Но нам хочется есть. Уже несколько дней сидим без еды, голодные. Что делать?
У вас не было запасов провизии?
Не было. Откуда? Если только то, что случайно удавалось найти в какой-нибудь квартире, – немного риса, немного картошки. Пекарни не работали. Если у кого и были запасы, их забирали с собой в укрытие. В первые дни там было что есть. Ну а потом… Так что сидели голодные. А в семьдесят шестом доме на первом этаже была пекарня. Пошли туда. Я увидел, что есть мука, есть печь, всё есть, только дрожжей нет. Так что испек хлеб без дрожжей. Во время войны печь хлеб без дрожжей можно. Триста лепешек испек. Это было то ли в седьмую, то ли в восьмую ночь. Этот хлеб мы разделили между всеми группами на нашей территории. Каждой группе досталось несколько лепешек. Все хорошо, но только как пек хлеб, дым валил из трубы. А бефельштелле рядом. Они наверняка видели этот дым, но в гетто не вошли. Немцы ночью не приходили в гетто. Зато вошли утром – и пекарня тут же взлетела на воздух!
Вы говорили, что немцы часто меняли тактику.
Да. Через несколько дней они начали использовать еврейскую полицию, чтобы выманивать людей. Полицейским приказали входить в дома, в подвалы, квартиры и кричать, что все должны покинуть дом, потому что его сейчас сожгут. Люди этого очень боялись, не знали, что делать. Некоторые начали выходить. Шли на Лешно, 80, каждый день по несколько человек, каждый день
Как можно безопасно выпрыгнуть со второго этажа?
Там была гора мусора, и мы прыгали в этот мусор.
Кто-нибудь из ваших пострадал, когда вы прыгали?
Элиезер спускался по простыне, а под конец прыгнул – и вывихнул себе руку, она потом очень болела. Шимон Хеллер выпрыгивал последним, и его застрелили. Стреляли в него из окна, так он на этой горе мусора и умер. Через какое-то время к нему вернулись, но его ружья уже не было.
Что вы сделали с его телом?
Унесли. Но куда унесли? На лестничную клетку. Мы ничего не могли с ним сделать. Он уже умер. Все время шла стрельба… Дома пылали, а мы переходили с чердака на чердак. Когда деревянные перекрытия прогорали и падали перед нами, мы уже не могли перейти. Приходилось выходить из дома по лестнице. Нам некуда было идти. Мы ничего не могли сделать. У нас не было боеприпасов. Это было ужасней всего.
Вы помните, когда застрелили Шимона Хеллера?
Мы вышли из гетто двадцать восьмого апреля[175], через десять дней сопротивления. Шимон погиб, кажется, на восьмой день. На десятый день мы совсем ухайдакались. Как это – «ухайдакались»? Мы переходили с чердака на чердак, от лазарета к лазарету – у нас было несколько раненых. Лазареты устроили в схронах, один из них – под семьдесят шестым домом. Там даже был настоящий доктор. Не знаю, как его зовут, знаю только, что живет в Америке. Стефан Граек рассказывал, что только этот врач выжил, только этот врач… Шесть наших раненых были в его лазарете. 28 апреля мы получили сообщение – все бойцы должны прийти на Лешно, 56, в схрон. Попытаемся выйти из гетто.
Там должны были встретиться все повстанцы с территории Тёббенса?
Те, кому дойдет это сообщение. В каждую группу кто-то должен был его передать. А по гетто ходила еврейская полиция и кричала: «Завтра поджигаем! Завтра поджигаем! Всем выходить!» Эти слова – «завтра поджигаем!» – расходились по гетто, как потоп. Нам некуда было идти… Помню, что в тот же день, до того, как пойти на Лешно, 56, мы получили приказ поджечь фабрики. Оружия у нас уже не было, но поджечь мы могли! Они поджигали дома, а мы фабрики. Бензин – и гори! Пожар все разрастался и разрастался… В ту ночь на Лешно, 56, мы узнали от Элиезера, что можно выйти из гетто через канализацию, а оттуда нас заберут в лес, уйдем к партизанам и продолжим воевать с немцами.
Вам известно, кто организовал выход по тоннелям?
Знаю только, что накануне Элиезер отправил по канализации на арийскую сторону Стефана Граека. У него там, на другой стороне, на Огродовой, 27, был схрон. Там уже пряталась группа, которая вышла из гетто раньше. Дворник в этом доме был членом ПРП, он помогал повстанцам. Дорогу через канализацию знали, именно по ней нам доставляли оружие и сообщение. Были даже свои знатоки тоннелей – в том числе те, кто торговал оружием.
То есть больше никаких акций в гетто вы не предпринимали?
Нет. Элиезер еще раз выслал десятерых бойцов на поджог фабрик. Я был одним из них. Мы отправились на Лешно, 76. А когда выполнили задание, пошли в схрон, он был в том же доме, где и фабрика. Там пряталось, может, восемь, может, девять человек, среди них несколько партийных, но все гражданские, без оружия. Элиезер хотел вывести их из гетто вместе с нами. Мы забрали всех с собой.
Что это были за люди, которых вы забрали?
Из Поалей Цион – Левин, Моргенштерн, руководители организации. Сначала вместе с ними пошли в лазарет. Я рассказывал, что у нас там были раненые. Помню, входили в лазарет через голландскую печку… Встреча с ранеными была очень трудной. Мы уже знали, что выходим в лес, но нельзя было им об этом сказать. Они не могли выйти с нами. Вы себе это представляете? Элиезер подошел к Меиру Шварцу, тот был ранен в плечо, а не в ногу, мог ходить, и спрашивает у него: «Скажи, ты выдержишь эту дорогу вместе с нами?» Меир ответил: «Да». – «Тогда я тебя беру». Потом Элиезер говорит Гуте [Кавеноки]: «Гута, ты остаешься здесь. Нельзя оставить раненых одних, без помощи».
Гута не была ранена?
Нет, она не была ранена. Я не раз об этом думал. Гута тогда разрыдалась: «Если я женщина, значит, я не гожусь в партизаны?» Все это происходило в комнате, перед печью[176], а за ней лежали раненые.
Они этого не слышали?
Нет, они не слышали. Гута очень просила Элиезера, чтобы он разрешил ей пойти вместе с нами, потому что она хочет сражаться. И тогда Лея Корн[177] – я говорил, что еще расскажу о ней, – шепчет Элиезеру: «Элиезер, я остаюсь». И, не дожидаясь ответа, пролезла через печь внутрь. Я эту минуту никогда не забуду. Лея осталась там. Остаться означало ждать, когда подожгут дом. Шварц пошел с нами. В ту же ночь мы впервые вошли в канализацию. Это было ночью 28 апреля. Кто-то из наших почувствовал газ. Решили, что это немцы, и начали выходить. Как мы входили в канализацию, так это целая история. Сначала расширили дыру, через которую шмуглеры когда-то перебрасывали товар, вынули из стены еще несколько кирпичей. У тех, кто входил в тоннель первыми, не было опыта, они не очень представляли, как этот делается. Если спускались головой вниз, не могли двинуться дальше, канализация была глубокая, поэтому вылезали и снова спускались [по лесенке в люке] ногами вперед. Потом уже научили друг друга, и стало легче.
Сколько человек вошло в канализацию 28 апреля?
Думаю, нас было около тридцати. Так вот, когда первая группа выбралась из-за этого газа, мы решили дождаться Элиезера и других. А Михалек [Клейнвайс] говорит: «Если бы найти какие-нибудь доски, можно бы их затащить в канализацию и на них дожидаться». Недалеко была пекарня, я ее знал. И кроме того, я знал, что в пекарнях есть доски, на которых пекут хлеб. Так что унесли мы все доски из пекарни. Каждый получил по доске и отвечал за нее. Потом эти доски нам очень помогли, когда пришлось очень долго идти, по дороге останавливаться, ждать и снова идти. Второй раз мы вошли в канализацию той же ночью. Дальше тянуть было нельзя. Пожар подступал все ближе. Уже в тоннеле, прежде, чем двинуться, немного подождали других: вдруг кто еще придет? вдруг еще кто-нибудь? Нас было около сорока человек – из разных групп, но все с территории Тёббенса – Шульца.
Похороны Парчев (?)
Кто вел эту группу?
Элиезер, наш командир. Но он тоже был первый раз в канализации. Стефан Граек, который знал дорогу, был уже на арийской стороне. Он должен был найти грузовик и забрать нас, как только выйдем.
Нашел?
Нет, не смог. Он связывался с Ицхаком Цукерманом, но ничего у него не вышло.
Кто-нибудь из ваших знал дорогу?
Нет. Никто из нас раньше в канализации не был. Самым главным был Геллер. Он отдавал приказы. Ну и пошли мы. Знали, что должны идти наискосок, чтобы выйти на Огродову, 27. Так мы и шли, по диагонали. Некоторые тоннели были такие низкие, что передвигались скрючившись, а в широких и глубоких стояла вода. В низких воды было мало, в высоких – иногда по грудь.
Там была не только вода?
Да, не только. Ужасно воняло. Оружие несли над головами, чтобы не намокло. Измаялись и голодные были – всё сразу. Мы делились на группы. Часть шла по одним тоннелям, часть по другим. В низких останавливались и, пока ждали, отдыхали на досках.
Надо было дождаться остальных или останавливались, чтобы отдохнуть?
Надо было дожидаться – мы не знали, куда дальше идти.
То есть кто-то шел вперед, разведывал дорогу и возвращался за группой?
Да. Проверял один тоннель, другой, и тогда шли остальные. Часто приходилось возвращаться, менять маршрут. Там ведь ничего организовано не было, никакого плана.
Как долго длилось это «путешествие»?
Путешествие длилось до трех часов ночи. Мы надеялись, нас будет ждать грузовик… Наконец дошли до люка. Подумали: здесь должен быть выход. Но все вместе там [под люком] стоять не могли – нас бы услышали. Только Элиезер и Новодворский стояли и ждали…
Граека?
Граека. А там, наверху, жандармы ходят. В конце концов Граек появился, постучал в люк и крикнул: «Ян» – это был наш пароль. Значит, будем выходить! Граек договорился с дворником на Огродовой, 27, что мы войдем в дом, поднимемся на чердак и там переждем до завтра. А завтра придет грузовик. На Огродовой, 27, это было недалеко от выхода из канализации, жили поляки. Но они занимали нижние этажи, а на остальных – до шестого – было пусто. Тихонько, как коты, мы выбрались из тоннеля…
Все сорок человек?
Все! Каждый бежал к воротам, потом на лестницу и по ступенькам на самый верх, на чердак. Мы поднимаемся на чердак и не понимаем, зачем нас сюда привели. Только тогда нам сказали, что грузовик придет завтра утром.
Всем удалось проскочить?
Да. Все сорок человек прошмыгнули в полной тишине. Ну вот, оказались мы на чердаке. О сне и говорить не приходится – мы все мокрые. Ждали до утра. А утром грузовика снова нет. Зато пришли Стефан с Элиезером. Принесли нам… булочки! Вот такую корзину свежих булочек! Вы смеетесь?
Да, могу себе представить: измученные люди в вонючей одежде – и у каждого в руке свежая булочка.
Ну да, каждый получил по булочке, а нам бы надо по две буханки хлеба. Но, наверное, Стефан больше ничего не мог достать.
Это было двадцать девятого?
Да. Где-то в половине десятого появился Элиезер – без ботинок и своей кожаной куртки. Что случилось? Его схватили шантажисты, забрали деньги, обувь, все отобрали и так оставили. Не немцы – поляки, шмальцовники[178]. А он был с оружием! Но ему не хотелось поднимать шум, он боялся, что могут обнаружить и нас. Напали на него совсем рядом с Огродовой. Мы дали ему какую-то одежду. Элиезер сообщил, что грузовика все еще нет, надо ждать до рассвета, днем все равно нельзя ехать.
А что вы сделали с мокрой одеждой?
У каждого была своя печка. Высушили одежду на собственном теле. Сначала как следует вещи выжали, а потом они на нас сохли.
Воды не было?
Ни капли.
Только булочки?
Нет, не только. Потом принесли эрзац-кофе.
Кто принес?
Франка, связная, но не с нашей территории. Ну и обед был – передали хлеб, колбасу, какое-то питье. Но главное, должна была стоять полная тишина, чтобы никто нас не услышал. Это было очень трудно. После всего, что пережили, мы не могли часами сидеть на чердаке, не шелохнувшись. В какой-то момент снизу, со двора, донесся крик: «Еврей, полицай!» Мы были уверены, что нас накрыли. Понимаете? Оружие наизготовку, сами приготовились. Говорим друг другу: «Это уже конец. Конец Варшавского гетто. У каждого есть пуля для себя». Ждем. А это, оказывается, детки играли в «еврея и полицая». Потом снова пришел Элиезер, принес известие о том, что грузовик приедет перед рассветом. Мы попытались чуточку поспать, хоть немного отдохнуть. В четыре утра наконец приехал. Втихую спустились с чердака – и на грузовик! Только старики из «Поалей Цион» остались. Кажется, их восемь было. Стефан увел их в схрон в том же доме, на Огродовой. Они для леса не годились. В кабине сидел поляк из ПРП, Кшачек [Владислав Гаик].
Тот, кто 10 мая вывез вторую группу?
Да. С ним был еще Тадек [Тувия Шейнгут] из «га-Шомер га-цаир». Его застрелили во время второго выхода из канализации. В грузовике нас было тридцать или тридцать два человека. Легли вплотную друг к другу, оружие спрятали. Договорились, что, если что-то начнется, мы бросаем гранаты, а Кшачек не останавливается, едет дальше. Наступало утро. На улицах начали появляться люди – кто-то молоко несет, кто-то дорожку перед домом подметает. Они нас как увидели – о боже мой! Бегом в ворота. Выезжаем из Варшавы. Мы знаем, что на выезде из города – шлагбаум, и там пост. Кшачек еще раз напоминает нам о гранатах. Подъезжаем к посту. Немцы проверяют примерно каждого пятого. Когда Кшачек к ним подъезжал, они как раз кого-то проверяли. Он их объехал вот так, кругом… и погнал дальше. Не стреляли. Проехали, удалось! А могло не получиться!
Могло… Как долго вы пробыли в Ломянках?
В роще мы просидели недели три.
Кто-то привозил вам еду?
Никто ничего не привозил. Не только еды, даже воды не было. Стефан остался в Варшаве, Элиезер – тоже. С нами выехал Давид Новодворский, он нами командовал. А мы ждали, когда партизаны возьмут нас в лес.
Но как все-таки вам удавалось добывать еду?
Давид Новодворский получил приказ никого из леса не выпускать, чтобы нас не заметили. Но у нас не было воды. Поэтому мы нарушали приказ и ночью пробирались к колодцу. Есть тоже было нечего. Что-то надо было придумать. Тогда мы решили добыть еду без ведома Новодворского. Пошли на это дело мы с Михалеком. Утром вышли из леса: я похож на еврея, он – на поляка. Стоим у дороги и ждем, я на одной стороне, он – на другой. Вдруг видим: едет какой-то мужик на подводе. Михалек выходит на дорогу, а я стою с противоположной стороны, за спиной у этого мужика. Михалек спрашивает мужика, нет ли у него еды. Мужик оглянулся – и видит меня. Сразу обо всем догадался и спрашивает: «А ты откуда?» – «Я убежал из поезда в Треблинку, – так ему отвечаю. – Я еврей. Вы можете мне помочь? Я вам заплачу». – «Ну чем я могу помочь?» – «Вы можете купить мне буханку хлеба и принести немного воды». – «А как я вам это принесу? Где вы будете?» – «Мы будем на том же месте, здесь». Вижу, мужик порядочный, это сразу чувствуешь. Но все равно надо было себя как-то обезопасить. Так что мы с Михалеком договорились, что пройдем еще километр в направлении деревни и там его встретим. А если он вернется с полицией, мы увидим их издалека. Но он вернулся один. И принес буханку. Воды у него не было, но он взял для нас молоко. Мы ему заплатили и попросили, чтобы на следующий день приехал сюда в это же время и привез еще хлеба.
Приехал?
Да. А первую буханку мы разделили между самыми голодными. На обратной дороге не могли удержаться и выпили немного молока. На следующий день снова дали ему деньги на хлеб. Сказали, что с нами еще одна семья, которая тоже из поезда выпрыгнула. Позже этот мужик признался, что он партийный. Но не из ПРП, а из какой-то национальной партии. Звали его Кайшчак[179]. Через какое-то время он привез нам целую подводу хлеба. В Ломянках с нами был Юда Венгровер из центрального гетто. Он до этого прятался на Милой, 18, поэтому в лесу тяжело болел – отравили газом. Ему очень хотелось пить, когда шли по канализации, и он пил эту вонючую воду. В Ломянках прожил несколько дней и умер. А тут Кайшчак со подводой хлеба… Он как увидел мертвого Юду, стал по стойке смирно, отдал честь и говорит: «Я для бойцов Варшавского гетто все сделаю!»
Когда вы уехали из Ломянок к партизанам?
Мы прожили еще насколько дней в лесу со второй группой, которая пришла 10 мая. Потом приехали два грузовика и отвезли нас в лес. Там к каждой нашей группе присоединились двое или трое русских, которые бежали из плена. Они стали нашими командирами.
Когда вы уехали из Польши?
В мае 1945 года.
Не с той группой, с которой уехала Маша Путермильх?
Нет, мы уехали следом за ними.
Через Румынию?
Да. В Бухаресте получили справки и 28 октября приехали в Палестину.
Вы с тех пор в Польше были?
Нет.
А приедете?
Может быть. Хочу. Приеду на пятидесятилетие восстания. Дал себе такое слово.
Я очень рада этому. Спасибо за разговор.
Арон Карми умер 26 ноября 2011 года в Тель-Авиве.
Скажи, в каком году ты родилась?
В 1924 году в Варшаве, а именно в больнице Святого Духа.
Как твоя девичья фамилия?
Зильберг. Слушай, я тебе расскажу.
Давай.
Сначала мы жили на Вжешинской, на Праге, а потом на Саскей Кемпе. Отец держал оптовый склад папирос, мама сидела дома. Братьев и сестер у меня нет – я была такая себе избалованная единственная дочечка. Семья была ассимилированная, мое окружение – исключительно польское.
И родители никогда не говорили дома на идише?
Иногда. Но я это очень не любила.
Почему?
Не знаю. Я не любила этот язык. Помню, Цивия [Целина Любеткин] и Антек [Ицхак Цукерман] тоже говорили между собой на идише, когда не хотели, чтобы их поняли.
То есть ты жила в польском мире?
Да, совершенно верно. Ходила в польские школы, дружила с польскими девочками. Только одна моя подруга была еврейкой. Очень интеллигентная… Потом я встретила ее в гетто в очень плохом состоянии – ужасно выглядела и была такая странная. Кажется, ей нечего было есть, и она стеснялась об этом сказать. Не знаю, что с ней потом случилось… А до войны я была коммунисткой. Когда мне исполнилось одиннадцать лет, няня сестры моей еврейской подружки привела нас в молодежную организацию «Пионир». Эта организация, ясное дело, была нелегальная. Так что меня, единственную девочку из хорошей семьи, все это очень воодушевляло. Я была такой себе салонной коммунисткой, понимаешь?
А потом наступили совсем не салонные времена.
Да. Помню, какой жуткий хаос поднялся в душе разнеженной единственной доченьки. И тут же началась вся эта история с евреями. Я вообще не понимала, на каком свете нахожусь. Сразу эти повязки… Все изменилось. Мои друзья, подруги, а с другой стороны – я. Мы должны были перебраться в гетто. Поселились в большой комнате на Генсей, недалеко от Окоповой. В той квартире жили еще какие-то люди, они приехали из-под Варшавы. Мы не так много могли забрать с собой в гетто, но все свои книжки и дневник я взяла.
И продолжала вести его в гетто?
Да.
А что потом с этим дневником случилось?
А я знаю, что с ним случилось?! То же, что и со всем остальным! Наверняка сгорел.
Расскажи, как жила твоя семья в гетто, когда оно только возникло?
Я мало что помню. Отец, кажется, не работал, продавал разные вещи – мамины меха, кольца.
Ты помнишь голод в гетто?
Ну конечно! Там люди умирали от голода.
Я спрашиваю о твоей семье.
Нет, я в гетто не голодала.
Ты ведь работала, верно?
Да. Я работала на почте[180]. Кажется, отделение находилось на Гжибовской. Эта работа была для меня очень важна: я встретила там удивительных людей: первую скрипку Варшавской филармонии и Эрну, жену директора банка. Эрну я очень любила! С нами работал и Леон Махтингер[181], журналист. Я его тоже очень любила, он был такой умный, образованный. Потом, когда малое гетто ликвидировали, почту перенесли, кажется, на Генсюю. Нам велели там же поселиться. Я была с Иреной [Гельблюм], с Юреком [Грасбергом] и с другими. Там попробовала приготовить свой первый в жизни суп. Ничего не вышло.
Аресты
С родителями ты виделась?
Да. Иногда я к ним ходила, иногда они ко мне. Родители не голодали, только тогда [летом 1942 года. –
Получила номерок?
Нет, меня взяли налево. Эрну тоже взяли, очень многих…
Налево, то есть в транспорт?
Да. Я помню этого гестаповца, красавчик. Меня спас знакомый отца – подошел к немцу и что-то ему сказал, а у меня в кармане какой-то документ, который тогда еще годился. А потом я снова пряталась. У нас было свое убежище, под крышей. Помню, что у всех во время акций болел живот и понос начинался.
У родителей были бумаги, которые защищали их от выселения?
Мама работала в вертерфассунге, отец сидел дома, прятался.
Как ты выбралась на другую сторону?
Тогда я должна рассказать тебе о Юреке Грасберге. Мы были мужем и женой. Перед выходом из гетто нас поженил какой-то раввин. Юрек был харцмейстером[182], и у него был старший друг, профессор Каминский.
Тот самый Каминский, который вытащил из подвала Марека Эдельмана?
Я ничего об этом не знаю. Думаешь, тот самый? Как тесен мир! Каминский сыграл очень важную роль в моей жизни на арийской стороне. Очень мне помог. Ну вот, Юрек хотел создать скаутскую группу, которая была бы связана с Еврейской боевой организацией. Знаю, что Анелевич на это не согласился, сказал, что скауты могут войти в организацию индивидуально, но не как группа. В один из дней Юрек сообщил мне, что я выхожу на арийскую сторону. Внешность у меня была очень хорошая, польский тоже без малейшего акцента: я ведь не знала идиша. Идея состояла в том, чтобы снять квартиру, которая была бы явкой и пунктом связи с гетто. Этой квартирой должна была пользоваться и организация. Ну вот я и вышла.
Не помнишь когда?
Ты меня о датах не спрашивай, я даты никогда не помню. Это было между одной и другой акцией. Знаешь, когда речь идет о прошлом, у меня вообще нет чувства времени.
Как ты вышла?
Подкупили охрану. Меня вывел какой-то еврейский полицай. Юрек все это устроил. Дал мне адрес какой-то женщины на Воле[183], я где-то на теле записала телефон связного Каминского и вышла… За стеной сняла повязку, и тут же пристали шмальцовники. Два молодых поляка. Я им говорю: «Отстаньте, я полька, ходила на шабер[184]». А они: «Ты еврейка, пошли в полицию!» Не помню, то ли дала я им какие-то деньги, то ли нет…
Отстали?
Но ведь я есть! А это было только начало.
Ты успела попрощаться с родителями?
Что за вопрос?! Я с ними потом еще два-три раза виделась. Ходила туда-сюда между гетто и арийской стороной… Слушай, я не понимаю, как это так, что я тут спокойно сижу себе и запросто обо всем рассказываю. Ну да ладно. Пришла я к этой женщине на Воле и позвонила связному Каминскому. Пожила у нее пару дней, ждала документы. Общалась только с подругой, полькой. Ее отец был столяром, а она, Алина, была очень красивая, только ужасно чернявая. Я всегда боялась, когда шла с ней по улице. Как-то утром, совсем рано, в мою комнату, в этой квартире на Воле, вошли два гестаповца. «Документы!» – «Нету». – «Нету, потому что ты еврейка!» Не знаю, что у этой жен-щины было с ними общего.
И что дальше было?
Ничего особенного. Смотри, я ведь жива. Один из них был по-ляк-фольксдойче, а другой – немец. Я его крысиную рожу никогда не забуду. «Одевайся! – говорит. – Еврейка не еврейка, пойдешь в гестапо». – «Ну ладно». Оделась. Тогда этот фольксдойче увел меня в другую комнату и говорит. «Слушай, ты ведь знаешь евреев на арийской стороне». – «Конечно знаю», – говорю ему.
А ты не сказала, кто ты сама?
Нет, но это было абсолютно ясно. У меня не было документов, ничего не было, ну и я еще совсем девочка. А он говорит, что у меня хорошая внешность и он даст мне квартиру на Новом Свете[185], и хорошие документы, и деньги даст. Я уже в гетто знала, что есть евреи, которые сотрудничают с немцами. Мол, я только должна ему сообщать, где живут евреи, а потом, через какое-то время, меня отправят за границу. Так он мне сказал. Исключительные условия работы, правда? Я никогда не была в такой ситуации, но тут инстинкт жизни подсказал, как надо ответить. Знаешь, вот я сейчас рассказываю, и самой кажется, будто это какая-то сказка.
Все это уже неважно.
Немыслимо, какое-то другое воплощение, как будто не моя жизнь. Но они мне поверили. Разрешили остаться и договорились [встретиться] со мной на следующий день возле филармонии. Они ушли – и через полчаса меня уже там не было.
И куда ты пошла?
К Алине. Но вскоре приехал Каминский. Он мне очень помог. В малом гетто уже не было евреев. Все дома теперь принадлежали магистрату, и в них можно было снять квартиру. Так что Казимеж (это был псевдоним Каминского) пошел со мной и назвался моим дядей. (Он уже тогда редактировал «Информационный бюллетень»[186].) Каминский помог мне снять квартиру на Панской, 5. Это была мансарда – две комнаты и кухня. Отец Алины поставил под крышей высокую книжную полку, а снизу сделал что-то вроде выдвижного ящика. Так что, если ко мне придут евреи, будет где спрятаться. Опять-таки Юрек собирался прийти и родители, и, может, кто из боевой организации! Да и оружие надо будет где-то прятать.
Тебя не пугало то, что должно было происходить на Панской?
Вроде бы нет. Но на самом деле я сейчас не припомню, в каком была тогда состоянии.
В некотором смысле жизнь на так называемой арийской стороне была намного опасней, чем в гетто.
Нет, определенно нет. На арийской стороне мне было намного лучше. Только не там, только не в гетто! Что будет, то будет. Все это рано или поздно закончится. Я была очень занята и особо не задумывалась. Только очень скучала по родителям. Однажды пошла с ними повидаться. Вошла с поляками, которые шли на шабер, и с ними выходила. Уже за воротами нас поймали шаулисты[187]. Ну и увели.
Куда?
Они всегда уводили в гестапо. Но я не дошла: сама видишь, я жива. В какую-то минуту подумала: терять мне больше нечего – и бегом в ворота, по ступенькам, на чью-то крышу. Они понеслись за мной, орали. Но я есть! А в другой раз пошла в гетто аккурат в январскую акцию.
Что ты об этом помнишь?
Мать и отец жили тогда на Ставках. Помню, мы стояли на какой-то площади, а потом нам удалось спрятаться. На следующий день прошла через охрану. Там не было ни одного немца, только польский и еврейский полицаи, я дала им денег. Отец меня проводил. Мы тогда виделись в последний раз. В ту ночь мы спали с мамой в одной кровати. Она дала мне это колечко.
Ты вернулась на Панскую…
Да. Отец Алины даже купил мне мебель на рынке. А потом пришла Ирка [Гельблюм] и пришел Юрек. Вывести моих родителей ему не удалось. Почему – не знаю. У мамы была очень плохая внешность – голубые глаза, но слишком черные волосы. Они оставались в гетто до конца.
Тебе известны какие-нибудь подробности?
Нет. Они погибли. Как и все. Очень радовались, что я – на другой стороне.
Расскажи немного о жизни на Панской.
Иногда к нам приходил Тадек [Тувия Шейнгут]. Кто-то приносил оружие, или я куда-нибудь шла за оружием и приносила его домой, а Тадек забирал в гетто.
Это были пистолеты и гранаты?
Нет, только пистолеты.
Ты не помнишь, сколько вы за него платили?
Нет. Платил Юрек. Я ничего не знала о финансовых делах. Перед восстанием пришел Антек [Цукерман]. Вместо Юрека [Арье Вильнера]. Он должен был поддерживать связь с польским подпольем, ну и, конечно, добывать оружие для гетто. А во время восстания вдруг появился Казик [Ратайзер].
Но Антек тогда еще не жил с вами?
Нет, он перебрался к нам позже. Я не помню, где у него поначалу «хата» была. Ну а потом вспыхнуло восстание. Мы в какой-то из дней сидели вечером под окном, и Антек с нами. Окно было открыто, а мы на полу, иначе нас могли бы увидеть. Мой сосед был стекольщиком. «Пани Ковальска, – кричал мне, – закрывайте окна, ненароком какой еврей заберется…» А гетто уже горело. Я пару раз приходила под гетто. Там еще стояла карусель[188]?
На площади Красинских.
Да, именно там. Я приходила туда несколько раз. Но это было опасно: могут увидеть, что у меня на лице написано. А потом на Панскую пришел Казик, с тем самым письмом Анелевича[189]. Казик это забыл. А я помню, как они стояли с Антеком в третьей комнате, Антек то бледнел, то краснел, а у Казика были штаны ниже колен, и они читали это письмо. Знаешь, Анелевич писал о том, что наш сон, наша мечта сбылась, восстание вспыхнуло. Было ужасно тяжело, когда Казик пришел. Пойми, я не очень хорошо знала, что они делают. Я стерегла дом, и это оказалось крайне важно, ведь именно туда пришли Цивия [Целина Любеткин] и Тувия [Божиковский].
Кто еще пришел?
Марек [Эдельман], а через несколько месяцев – Крыся [Сара Бидерман]. Все они пришли на Панскую потому, что квартира на Комитетовой сгорела. Потом им нашли еще одну квартиру – на Лешно[190]. А я почти все время была на Панской. Попался наш связной Эдек, тоже скаут. Он знал очень много адресов, поэтому мы перебрались на месяц в другое место, не знали, вдруг всех заложит. Через много лет, уже в кибуце, Антек рассказал мне, что Эдек никого не выдал. Я слышала, что в гестапо он выпрыгнул из окна, но Казик утверждает, что его застрелили на улице. Мы с Иреной переселились тогда на Жолибож[191], а Антек с Казиком целыми днями слонялись по улицам. Мыкались где придется. В конце концов, хоть и боялись, вернулись на Панскую. Хочу тебе рассказать о том вечере на Панской, когда наконец все туда вернулись. В какой-то день Антек говорит мне: «Дай ключи, я возвращаюсь на Панскую, сил больше нет мотаться». – «Хорошо, – говорю, – ключи я тебе не дам, а вечером приходи домой». Купила какой-то еды, затопила печь, и они потихоньку возвращались – Антек, Ирка… Как сейчас помню этот вечер. Сначала постучали, такой особенный, наш стук. Вошел Антек, шапка на глазах… Мы до поздней ночи сидели у печи, и Антек рассказывал. Конца его рассказам не было. Он, как никто, умел рассказывать истории, и правдивые, и придуманные. Это была чудесная ночь. Временами я забывала, где нахожусь. Вскоре после этого они перебрались на Лешно, 18, а я осталась с Юреком.
У Юрека тоже были фальшивые бумаги?
Нет, он был похож на сто евреев вместе взятых. А я ходила по городу, встречалась с евреями, которым мы передавали деньги. У меня было несколько подопечных. Но прежде всего занималась домом, добывала еду. Помню, у меня была такая огромная сумка… Знаешь, я думаю, что в квартире напротив тоже жили евреи.
Поляки ничего не подозревали?
Вроде нет. Все было в порядке, только они никак не могли понять, почему при бомбежках мы с Иреной не спускаемся в убежище. Я им объясняла, что мы панически боимся убежища. А на самом деле мы сидели наверху и радовались, что бомбят. Никто не думал, что на нас тоже может упасть бомба. Знаешь, я сейчас вспоминаю ощущение, которое меня тогда не оставляло. Как будто тебя все время что-то душит, но несильно, потихоньку. Непрерывное напряжение, тревога, вынести ее невозможно. Тихая депрессия, которая не уходит даже на минуту, она с тобой всегда, как тень. Но к счастью, постоянно что-то происходило. Антек то и дело меня куда-то посылал. Несколько раз я ходила к Гузику[192], он был представителем Джойнта[193], получала деньги для подопечных.
А потом началось Варшавское восстание.
За день до восстания Казик пришел на Панскую и сказал: «Поезжай в Гродзиск к Крупнику и привези его».
Кто такой Крупник?
Крупник и Домб – два еврея, за несколько месяцев до того они сбежали с Павяка[194]. Прятались у каких-то поляков в Гродзиске. Антек как-то о них узнал и каждый месяц посылал меня туда с деньгами. Так вот, Казик пришел и говорит: «Через день-два начнется восстание, поезжай к Крупнику, он может нам пригодиться». Крупник был канализатором. Немцы впустили их в канализацию, надо было что-то отремонтировать, и они по тоннелям сбежали. Казик рассказал, что есть план спасти греческих евреев, которых держат в Павяке, а для этого нужен Крупник. Было уже очень поздно, но Казик сказал: «Езжай». Делать нечего, поехала. Переночевала в Гродзиске, наутро забрала Крупника, он тоже был, как сто евреев, но что-то ему перевязала – руку, кусок головы – и поехали. Тем же поездом, но врозь: сидеть рядом было нельзя. Привезла его по адресу, который мне дал Казик. И знаешь что? Когда я еще была в Гродзиске, Домб и его жена вдруг начали рыдать: «Привези нам Иренку. Наша единственная дочечка, Иренка, в одной семье на Саской Кемпе[195], привези нам Иренку». И что я должна была сделать? А знаешь, что это была за семья?
Пани Стжелецкая?
Да, Ядвига Стжелецкая. Она меня нашла через много лет здесь, в Израиле. А что тогда случилось? Я поехала на Саску Кемпу, вспыхнуло восстание – и все. Застряла. Никакой возможности вернуться на Панскую нет, а Юрек там один. Через два или три дня пошла к Висле, спустилась возле моста Понятовского и думаю: может, кто поедет в Варшаву. Вдруг вижу какую-то лодку, в ней – два молодых немца. Начала им рассказывать, мол, мама на другом берегу, а они говорят, что туда никак не попасть, в центр не доберешься. Но они были очень приличные, сказали, что могут меня подхватить, вернутся днем и, если я так и не перейду, на обратном пути заберут меня на Кемпе. И действительно, добраться в центр мне не удалось. Вернулась назад, к пани Стжелецкой.
Надолго ты там застряла?
Была там до конца восстания. Ядвига мне рассказывала, что после восстания поехала со мной поездом в Гродзиск, но я этого совсем не помню. В конце концов привезли мы Иренку родителям. Года три назад кто-то ко мне звонит и говорит по-польски: «Это Ирена». – «Какая Ирена?» – спрашиваю. – «Та самая Иренка, по отцу Домб». – «Девочка?!» – «Нет, – отвечает, – старая баба!» Она психолог, живет в Аргентине, у нее уже внучка. Вот и вся история.
Рикшы, повозки, трамваи. Варшава
Пока ты была на Кемпе, на Панской, кажется, в первый день восстания, погиб Юрек Грасберг. Ты что-то знаешь о его смерти?
Казимеж [Александр Каминский] знал, как это случилось. Когда я еще жила в кибуце, он прислал мне письмо, в котором подробно рассказал, что он точно знает: Юрека убили аковцы. Он писал, что Юрек их умолял связаться с Каминским, он подтвердит… но они, видать, очень спешили.
Ты не знаешь, его убили дома или во дворе?
Точно не в квартире. Знаю, что он вышел из дома с оружием, идиот! Рвался воевать, шел на восстание[196].
А потом?
А потом мы все были в Гродзиске. На улице встретила Алю Марголис[197] и Инку [Адину Блады-Швайгер]. Еще были с нами Лодзя [Лея Сильверштейн] и Цивия [Любеткин], Марек [Эйдельман], Тувия [Божиковский]… До этого они были на улице Промыка, на Жолибоже. Остались там после восстания, их нужно было из Варшавы вытащить. Так что я поехала в Краков за Казиком – он ведь был специалистом по канализациям. Но они как-то вышли сами, с санитарным патрулем. Когда мы вернулись в Гродзиск, эти, с Промыка, уже были в нашей квартире. На следующий день, помню, устроили большую вошебойку. В Гродзиске мы просидели до конца войны. Я очень много ездила потому, что не было никого, кто мог. Была в Ченстохове, в Кельцы привозила деньги Стефану Граеку.
А что он там делал?
Прятался. Он всегда прятался. А ты знаешь, что в нашем доме, в Гродзиске, на первом этаже находилась жандармерия? Это было очень хорошее место. Так или иначе, просидели там до самого конца. А как услышали, что в город входит армия, все вышли на улицу. Я как увидела танки, не знаю, что со мной случилось. Зашлась в какой-то ужасной истерике и убежала домой. Рыдала, рыдала и не могла успокоиться. Было очень пусто и безнадежно. Тогда я по-настоящему почувствовала, как же я одинока. Вообще после войны было тяжело. В чем-то тяжелее, чем во время войны, когда мы все время жили на пределе. А после войны ничего не было. Ничего не осталось…
Недавно, впервые после отъезда в 1945 году, ты была в Польше.
Да. Мне было очень трудно. Но меня растрогала Варшава, когда-то это был мой город.
Спасибо, Люба.
Люба Гависар умерла 8 ноября 2011 года в Тель-Авиве.
Вот фотографии <показывает>, которые я делала в кибуце Лохаймей га-Гетаот.
Да, я видела там Антека [Ицхака Цукермана] и Целину [Цивию Любеткин]. А до этого встретила их в Польше. О, фото наших общих лет. Помню их такими. Антек тоже был в Польше. До 1968 года. Потом жутко выглядел. Видела его в «Шоа»[198].
А это могила Тувии Божиковского.
Что ж, если бы им тогда сказали, что они умрут в Израиле, обычной смертью, в своей постели, они бы сочли это чудом.
Завидовали всем, кто умирал. На вопрос: «Где твои родители? – немногие могли ответить: «К счастью, умерли».
Это произносилось с горькой иронией?
Нет, совершенно серьезно. «К счастью, умерли».
Вы видели, как повстанцы выходили из канализации.
Да, да. Правда, я была далеко от этого люка, за углом.
Это было 10 мая?
Да. Я мало что помню. Грязные, заросшие, скорченные, залезают в грузовик. Там стояли какие-то люди и на них смотрели.
Как долго это продолжалось?
Семь минут, пять? Для меня это длилось год. Быстрее, быстрее, и страх – все, что помню.
Вы потом поехали к ним в Ломянки?
Нет, я никогда там не была. Через несколько дней встретилась с Мареком Эдельманом на Снежной[199]. А о Мареке расскажу вам маленькую историю. Стоял прекрасный июльский день. Это было еще до того, как закрыли гетто. Я пришла на работу, в больницу, в очень красивом креповом платье. «Креповое» – важная деталь, креп нельзя мочить. Подошла к окну, а там Марек поливает газон перед зданием. Увидел меня в окне – и невозмутимо направил шланг в мою сторону. Я выскочила через окно (это был первый этаж) – и мы давай драться прямо там, на газоне.
Это ведь было давно…
Да, но знаете ли, старый человек только физически выдохся и мало что может, а внутри он такой же. Разве что чуть больше понимает, чем прежде. Так называемая терпимость – удел возраста. Все остается прежним – мечты, чувства, стремление действовать: человек такой, каким был. Вот только осознание собственного бессилия заставляет смотреть на мир иначе. Наверное, поэтому на старости лет прекрасно помнишь прошлое и все чаще к нему возвращаешься.
Когда вы первый раз приехали в Израиль?
В 1970 году. Как раз когда все это началось в Польше, в декабре[200]. Я была тогда в Париже и поехала в паломничество на Рождество. Это было дешевле всего, да и попасть в Израиль в те годы я могла только так. Провела там чуть меньше трех дней. Навестила отца – я не видела его сорок лет.
Адина Блады-Швайгер или Швайгиер? Инка Швидовска. Столько имен…
Ага… Историю первой части моей девичьей фамилии – Блады – я узнала только после выпускных. Вы что-нибудь слышали о кантонистах? В николаевские времена мальчишек забривали в солдаты. Еврейских детей забирали на сорок лет. Оставляли только единственного сына. Поэтому евреи отдавали детей в усыновление украинским мужикам. Так моего прадеда со стороны отца отдали, отсюда и похожая на украинскую фамилия Блады. Звали прадеда Швагер… Инка значит то же, что и Адина, Швидовска – фамилия по второму мужу.
То есть фамилию первого мужа – Шпигельман – вы не взяли?
Мы не успели оформить гражданский брак.
А брак, который вы упоминаете в книге[201]?
Это был религиозный брак. До войны требовалось сперва оформить религиозный брак, и только потом гражданский. Нас поженил ребе Поснер, был такой военный раввин.
А в оккупации какая у вас была фамилия?
Мереминская. Это была неслучайная фамилия. Самое смешное, что фамилия еврейская, она принадлежала нашим друзьям, которых тогда уже не было в живых. Нужно было выбрать фамилию, которую, если что случится, не забудешь. Бывали такие случаи. А я эту фамилию забыть никак не могла – ее носили ближайшие друзья моих родителей.
Я знаю, что вы родились 21 мая 1917 года в Варшаве, на Швентоерской, 30, в том же доме, где родилась ваша мама. Квартира состояла из трех комнат, расположенных анфиладой; по вашим рассказам, в довоенной Варшаве были такие дома. Вы жили с мамой и бабушкой, отца не было, встретились с ним только через много лет в Израиле. Может быть, вы расскажете историю своего отца?
Конечно. Мой отец был «нансеновцем»[202], человеком без гражданства. Судя по всему, он был эсером, большевиков не любил. Еще студентом его сослали на поселение, но он сбежал оттуда во время Первой войны в Польшу. Изучал биологию. Был российским евреем, из очень религиозной семьи. Удрал из дома потому, что хотел учиться. А родом он был из Чернобыля, то есть из Радомышля, как это тогда называлось[203]. А в Польше, кажется в 1929 году, «нансеновцев» объявили потенциальными друзьями большевиков. Отца лишили разрешения на жительство, и он вынужден был уехать. Мы встречались с ним на разных сионистских конгрессах в Европе. В 1926 году он еще раз приехал в Польшу. И как уехал в 1927-м, так до 1970-го мы с ним не виделись. Мама не хотела ехать в Палестину. Во-первых, она никогда не была сионистской, не знала языка, а кроме того, еще жива была моя бабушка, и ее никак нельзя было оставить.
А из какой семьи была мама? Из очень ассимилированной?
В высшей степени. Бабушка еще росла в религиозной семье. Ее отец был
То есть ваш прадедушка? Отец бабушки с маминой стороны.
Да. Но все его дети были уже ассимилированы. Бабушка – не знаю до конца, как это случилось, – воспитывалась в Изабелине, в польской шляхетской семье, жившей в имении Незабитовских на восточной границе. Но, знаете ли, раз в год в синагогу она ходила.
В Йом Кипур[206]?
Разумеется. Ну и молилась дома по праздникам. У нее был такой красивый молитвенник, в кожаном переплете, с застежкой из сло-новой кости. Разумеется, ни о какой кошерной кухне, ни о чем подобном у нас и речи не шло. Есть о моей бабушке одна смешная история. В Пасху, значит, она не ела хлеба. В этом до жути некошерном доме, в котором на столе лежали хлеб и маца, бабушка ела исключительно мацу. Вот только… ела она ее с маслом и ветчиной!
А мамин отец?
Я его не знала. Он трагически погиб, кажется, в 1914 году. Был купцом, держал крошечную фабрику, на которой шили голенища, вел какие-то дела в России. Поехал по делам в Россию – и не вернулся. Извозчик его убил и ограбил. Знаю, что извозчик забрал у него большой бумажник со всеми векселями, а это было целое наше состояние. Поэтому мама вынуждена была прервать курс медицины в Сорбонне, вернулась к бабушке и начала работать. Позднее закончила биологический факультет. А что до ассимиляции, это, знаете ли, неточное понятие.
Давайте немного об этом поговорим.
Конечно. Сейчас ассимиляция понимается так, будто эти люди отошли от еврейства. Нет, это неправда. Тут, скорее, можно говорить о внешней ассимиляции – об ассимиляции костюма, языка, они ведь все говорили по-польски. Но это вовсе не отменяло того, что они были евреями.
И осознавали себя евреями.
Абсолютно так, абсолютно! Огромный слой интеллигенции ни на миг не переставал чувствовать себя еврейской интеллигенцией. Среди них были сионисты, были те, кто во всем, кроме вопроса о языке, соглашался с бундовцами: да, мы здесь у себя дома, мы равноправные жители этой страны.
Вы не могли бы подробнее описать, в чем, кроме признания собственной обособленности, состояло осознание себя евреями?
Нет, это не было признание собственной обособленности! Вы думаете, если кто-то считает себя поляком, он тем самым осознает свою обособленность? Это моя собственная культура, существующая рядом с такой же моей польской культурой. Я молюсь в другом месте, не соглашаюсь с тем, что Христос был Богом. В представлении евреев он был еще одним пророком. Будь он Мессией, мир был бы спасен. Но этого не случилось. Кто-то может быть евангеликом, кто-то – греко-католиком.
То есть это прежде всего различия в вере?
Не только. Различия традиций, культуры.
Но традиция, культура, по крайней мере еврейская, вырастает из религии, веры.
А я знаю? Вряд ли… Я говорю о тех, кто полностью освободился от религии. А евреи в большей степени, чем другие народы, порвали с религией. Так вышло по необходимости. Сохранить религию было все равно, что остаться в культурном гетто. Но не стоит думать, будто все эти люди становились неверующими. Смешно звучит, но большинство так называемых ассимилированных раз в год ходили в синагогу.
В какую школу вы ходили в Варшаве?
Я ходила в еврейскую школу, обучение шло по-польски, но мы учили иврит. Перед войной начальной школы не было, только восемь или девять классов гимназии. Это была скорее сионистская, светская гимназия, религию нам не преподавали.
Вы учились в Иегудии, женской гимназии, в которой была директором ваша мама?
Да. Восемь часов иврита в неделю: четыре часа литературы и языка и четыре часа еврейской истории, в том числе история религии. То есть настолько, насколько это было возможно, я росла в кругу еврейской культуры.
В Варшаве тогда было много еврейских школ?
Вы знаете, много, очень много. Погодите, что я помню? Калецкая, Поснерова, Прилуцкая, Иегудия, Хавацелес… Ну и мужские – Купеческого общества, Хинух, Лаор… Еврейских школ было около десяти.
Эти школы были государственные?
В Варшаве две женские школы и, кажется, две мужские были государственные. Остальные – частные. Иегудия содержалась за счет ежемесячной платы за обучение.
Как долго ваша мама была директором этой школы?
Двадцать пять лет. Сначала это была школа-четырехлетка на Дзельной, потом получила права государственной гимназии.
В 1934 году вы закончили школу и начали изучать медицину в Варшавском университете. Каково было учиться в Варшаве между 1934 и 1939 годом?
Вы знаете, это было некое потрясение. Поймите, я уже говорила об этом: несмотря ни на что, наше окружение было исключительно еврейским. Несмотря на глубокую связь с польской культурой – с литературой, с театром. Мы не сталкивались с бытовым антисемитизмом, по крайней мере до моей учебы в университете.
Да, с ним трудно было столкнуться, коль скоро вы жили в еврейской среде.
А если общались с поляками, то лишь с теми, кто хотел общаться с нами.
У вашей мамы были знакомые поляки, которые бывали у вас дома?
Нет. Но к нам вообще немного людей приходило. Моя мама все время работала: днем в школе, а вечером на еврейских курсах для неграмотных.
Так что могла знать об антисемитизме выросшая в таком окружении семнадцатилетняя девушка, когда поступала в университет?
Все эти истории казались мне страшными байками. От меня это было так же далеко, как погромы на Украине. Послушайте, я жила на самом краю еврейского квартала, на углу Швентоерской, около плаца Красинских, и моими ближайшими друзьями были дети дворника, кстати, единственного католика в нашем доме.
Мы говорили об ассимиляции. Что вы думаете о Хиршфельде[207]?
А, Хиршфельд – это совсем другая история. Он, как, впрочем, и его жена, происходил из очень религиозной семьи, к тому же очень богатой. Хиршфельды владели варшавскими ресторанами. Один из них – ресторан «Пикадилли» на Белянской, в еврейском квартале, славился своим чолнтом[208], на который каждую субботу приезжали все городские власти. Семья Хиршфельд держала несколько ресторанов и закусочную с пирожками на Новом Свете. А сам Хиршфельд крестился только и исключительно ради карьеры. Тут все просто. Хиршфельд был ученым с мировым именем, хотел руководить факультетом гигиены. Однако ему вполне доходчиво объяснили, что возглавлять факультет может только римо-католик. И вот он сегодня крестился, а назавтра получил должность. До войны нельзя было оставаться евреем, если хочешь стать начальником. Поэтому Хиршфельда не любили на «еврейской улице», да и потом, в гетто. Знаете, евреи вообще не любят выкрестов. Но вполне можно понять, когда кто-то меняет религию по убеждениям. Трудно предъявлять претензии, например, кардиналу Люстиже[209], который, замечу, никогда не отрицал, что он еврей. Но расскажу вам другую историю. Была в Варшаве такая пани доктор Шиманская[210]. Так вот, эта пани, кстати, небывало образованная, остроумная, тоже сменила вероисповедание. Во время войны. В феврале 1945 года я работала в Центральном комитете польских евреев[211]. И вот как-то у нас появилась доктор Шиманская, они были довольно близко знакомы с моей матерью. Она вернулась из какого-то монастыря, в котором пряталась. Выглядела ужасно, она вообще была очень некрасивая женщина, встречаются такие. Поскольку я ее знала, забрала к нам домой. Я жила тогда с мужем и свекровью на Грохове. Немного боялась потому, что моя свекровь была типичной католической квочкой. Но, к моему изумлению, оказалось, что обе дамы зажили душа в душу. Однажды шли мы с пани Розенблюм, то есть с пани доктором Шиманской, в сторону нынешнего Рондо Вятрачна. Там тогда стояла фигура Божьей Матери. В какой-то момент рядом с этой фигурой, а я шла справа от пани Шиманской, чуть было не получила в морду – она так размашисто перекрестилась, что я отпрыгнула. Попыталась сделать вид, ничего не произошло, но у меня не получилось. И тогда она рассказала мне свою историю. До войны пани доктор Розенблюм работала в больничной кассе. Была там одна пациентка, пани Хана Огурек, кажется, селедкой торговала, мать шестерых детей. В то время за вызов врача домой надо было платить. И вот в один из дней пани доктор приходит в больничную кассу и узнает, что пани Огурек купила талоны на посещение врача для всех шестерых детей. Все заболели в пятницу, одновременно. Пани доктор ужаснулась, это вполне мог быть дифтерит, – и побежала по вызову. Входит в комнату – стол с белой скатертью, на столе хала, пани Огурек в праздничном парике, в нарядном платье. «Пани Огурек, что случилось? Где ваши дети?» – «Мои дети гуляют». – «Так что все-таки произошло?» – «Пани доктор, если бы я вас попросила прийти к бедной еврейке на рыбу, разве вы бы пришли? Нет! А так я выкупила шесть талончиков по полчаса, так что у вас три часа для нас будет. Вы с нами посидите, скушаете шаббатний ужин». И вот на той прогулке пани Шиманскя сказала мне так: «Я изучала всевозможные философские системы, но, когда все это случилось, мне, чтобы жить дальше, надо было поверить, что моя сестра, мои близкие, пани Огурек с ее шестью детьми где-то есть, где-то живы и мы с ними встретимся. Я нашла это в христианстве. Я не перестала быть еврейской, но я верю в то, что со всеми ними встречусь». Разве можно упрекать ее в том, что она сменила веру? Таких случаев было немного. Как правило, евреи меняли веру ради карьеры, чтобы облегчить жизнь себе или детям. Поэтому евреи не любят выкрестов – можно быть неверующим, но сменить исповедание ради карьеры – это просто паскудство. Вот потому-то Хиршфельдов в гетто не любили. Они всюду демонстрировали свое католичество – и это действительно было ужасно.
Вы после войны встречались с Хиршфельдом?
Да, во Вроцлаве.
А как человек он был приятный?
Простите, я не могу быть объективной. С тех пор как он издал свою книгу[212], мы его возненавидели.
За что?
Потому, что невыносимо было читать его рассуждения о том, что он вышел из гетто потому, что хотел сохранить достоинство! Достоинство сохраняли, когда оставались в гетто. А он вышел просто потому, что у него была такая возможность. Каждый имел право спасать свою жизнь. Кроме того, он приписывает себе все, что делали в гетто, прежде всего Цвейбаум[213]. Кстати, Цвейбаум ответил Хиршфельду в какой-то статье[214].
А Маковер[215]?
Это был вполне приличный человек, хоти и не самый умный – написал на редкость глупую книгу[216]. Как врач может написать книгу и вообще не упомянуть о больнице? Но он был и в самом деле пристойный. А то, что служил полицейским врачом[217], еще ничего дурного о нем не говорит. У меня есть личные причины быть ему благодарной: когда забрали на Ушлаг мою мать, он был единственным, кто осмелился туда пойти. Пошел в пять утра. Вот только уже было слишком поздно. Их сразу погнали в вагоны.
Это было 30 июля?
Ее забрали 29-го, а Маковер туда пошел 30-го утром.
Из дома забрали?
Из дома, из дома. Я была тогда в больнице.
И больше ничего вы о ней не слышали?
Нет. Знаю только, что их сразу погнали в вагоны. Я всю ночь искала, кто бы туда пошел, кто бы позвонил, кто бы хоть что-нибудь сделал, кто мог бы…
А сами вы не могли…
А что я могла?
Никого не удалось найти раньше?
Нет. Люди боялись… Я попросила одного довольно известного человека, но он боялся. Пробегала полдня, всю ночь… Впрочем, это ничего не дало – их сразу повели в вагоны.
И как вы узнали…
Просто пришла домой, а там никого не было.
Они заблокировали улицу?
Улицу, улицу! И осталась записка: «Мед оплачен, боны[218] потрачены. Не делай никаких глупостей. Целую вас». Мед оплачен, боны вырезаны… У меня есть эта записка.
Улица. Рынок Рожицкого в Варшаве (?)
Но вернемся ко времени вашей учебы. К реальному столкновению с антисемитизмом.
Простите, но я училась во время «закона о скамьях»[219]. Вам этого достаточно?
Давайте об этом поговорим. Сколько евреев было на вашем курсе?
Существовала процентная норма[220]. Принимали только десять процентов. То есть на двести тридцать или сорок человек было двадцать евреев. Помню, как выбирали старосту курса. Правда, эндэками были у нас не всех, но их было достаточно много, чтобы старостой стал эндэк. Именно этот человек позднее очень изменился. Это был сын профессора Лота, Фелек Лот. Но тогда он был погромщик, бандит. В принципе, мы вообще не имели дела с поляками.
То есть польская сторона избегала какого-либо общения?
Абсолютно так, абсолютно.
Вам довелось испытать на себе прямую агрессию?
Агрессия появилась позже, а тогда была только разница. Например, на практике у профессора Лота, в прозекторской, евреи получали один труп для препарирования на троих, а поляки – один на двоих, потому что евреи не поставляют достаточно трупов. Не говоря уже о мелких гадостях вроде «О, Хайка пошла!» или тычков. Но уже в мой первый год, весной, евреев стали бить. Эти забавы всегда начинались весной. Бог его знает почему. Кажется, какой-то польский студент во Львове погиб во время тамошней заварухи[221]. Вот и отмечали годовщину его смерти.
Как это выглядело?
Били даже в учебных аудиториях. А чаще всего банды собирались в университетском дворе и поджидали еврейского студента, который шел на занятия.
Еврейские студенты защищались?
Конечно. Мне побоев не доставалось, а вот моя ближайшая подруга получила по башке. Ну и каждый год, весной, закрывали университет. Половину третьего семестра мы вообще не ходили на занятия. Так и учились. Потом, когда я была, кажется, на третьем курсе, началось «скамеечное гетто». В один из дней собрали у нас зачетки, а когда вернули, в них стоял фиолетовый штампик: «Место в нечетных рядах». Ну мы и не садились до самого конца учебы. Были только две аудитории, где мы учились сидя, – на психиатрии у профессора Мазуркевича, который не позволил нумеровать скамьи, и у профессора Михаловича, он сказал: «Я сенатор Речи Посполитой, и никакой чиновник мне указывать не будет!» Разумеется, выбили ему в клинике окна. Ну и пара преподавателей еврейского происхождения стояла вместе с нами. Была такая доктор Рихтер. Пришла как-то на лекцию, увидела, что половина студентов стоят, и говорит: «Садитесь, пожалуйста!» К ней подошел кто-то из наших, показал зачетку, и она встала со словами: «Ко мне это также относится».
И не было польских студентов, которые встали на вашу защиту?
Если и нашлось человек тридцать, то хорошо. Знаете, кто это был? Прежде всего коммунисты. Была группа студентов, которых исключили в Познани, среди них – Хелена Вольф. Они упрямо стояли с нами. Было еще несколько, хотя и немного, демократов.
А какие-то личные контакты с поляками были?
Собственно говоря, нет, разве что на занятиях. У них было свое общество медиков, у нас – свое. У них – «Братняк», у нас – Общество еврейских студентов-медиков. Была еще общая организация «Жизнь», я в ней состояла, общалась там с поляками левых взглядов.
А на улице?
Я никогда с этим [с антисемитизмом] не сталкивалась. Может быть, потому, что меня не узнавали, я не похожа на еврейку.
Но настроения улицы? Как улица относилась к правым «эндекам»? Насколько, на самом деле, они были влиятельны?
Я бы сказала, что улица их терпела. Определенно, они очень влияли на молодежь. Думаю, это была смесь постепенной фашизации и экономического недовольства, – вообще-то, межвоенное время не было таким прекрасным, как его сейчас представляют. Ну и, конечно, много пацанских глупостей. Тогда говорили: «Кто виноват? Евреи и мотоциклисты».
Польский антисемитизм отличается, например, от французского?
Нет, это одно и то же явление. Возможно, только масштаб разный. У нас антисемитизм заметней, чем где бы то ни было, потому что «польская улица» очень плохо образована. А антисемитизм – не что иное, как вид невежества. Кроме того, нельзя недооценивать роль довоенного польского клира – чудовищную! Эта страна всегда была католической и слушалась Церкви. Безусловно, антисемитизм, как и любой расизм, – проявление невежества. Однако не стоит забывать, что образованный человек – не означает просвещенный. Видите ли, польский антисемитизм – это попросту самый заурядный расизм, а что выражается резче и прямей, так ничего удивительного. Можно не любить арабов или чехов, и не более того. Совсем другое дело, когда я не люблю того, с кем рядом вынужден жить. Ну и еще одна причина: как вы думаете, почему случился 1968 год[222]? Думаю, именно еврейская молодая интеллигенция раньше других сообразила, с чем имеет дело, и началось брожение. Не исключено, что коммунистам было важно избавиться от этого «элемента».
Есть ли разница между довоенным и современным польским антисемитизмом?
Не стоит забывать, какую роль играли евреи в послевоенной Польше. Сейчас, когда разбираются со сталинскими преступлениями… Нет, я не могу сказать, что евреи к ним непричастны. Не думайте, будто никому не хотелось отомстить. Евреи не ангелы.
Люди не ангелы.
Люди не ангелы, евреи – тоже.
И все-таки я не думаю, что это стало причиной современного антисемитизма.
Безусловно, отчасти именно это было причиной. Не забывайте, что большинство тех евреев, которые вернулись после войны из России, тут же получили наилучшие должности, которые не могли занимать до войны. Еврею получить такую должность было гораздо легче, чем поляку. Это была очень мудрая сталинская политика.
Это объяснялось прежде всего…
…антисемитизмом Сталина и тем, что евреям доверяли больше, чем полякам. Видите ли, поляки не пережили Холокост, а в послевоенные годы нередко чувствовали себя в большей опасности, чем во время войны. Думаю, что после войны поляки, по крайней мере многие из них, пережили жуткий кошмар. И, к сожалению, он отождествлялся с евреями.
Тут напрашивается заезженный вопрос о современном польском антисемитизме в Польше без евреев.
Улица не верит, что в Польше нет евреев. Нас вроде бы «раз-два и обчелся», но мы все равно заметны. Смотрите, эти несколько евреев – признанные интеллектуалы, иногда люди искусства. И все то и дело уточняют: «Он что, еврей?» Польский антисемитизм так бросается в глаза потому, что именно здесь все произошло. А люди, в том числе евреи за границей, которые не пережили войну в Польше, не отдают себе отчет в том, что здесь было. Меня спрашивали в Париже, почему поляки не разрушили Освенцим. Что я должна была ответить на эту глупость? С ней трудно спорить.
Создается впечатление, будто вы таким образом оправдываете польский антисемитизм.
Польский антисемитизм я не оправдываю. Но и не думаю, что он был таким повсеместным, как принято считать. Я ничем не оправдываю, например, шмальцовников, которые выдавали евреев. Но должна вам сказать, что польская элита, даже довоенные эндэки, вела себя безукоризненно. А вот толпа… Чернь, которая была антисемитской…
Но ведь люди выдавали евреев не только по причине антисемитизма, часто они делали это просто ради денег.
Да. Такие люди попросту были заметней. Я уже упоминала, что старостой нашего курса стал погромщик. На дворе, знаете ли, стоял 1939 год, уже после капитуляции. Мы пошли узнать, что с нами будет. Университет частично разбомбили. Наш деканат находился в Collegium Anatomicum на Халубинского, там же, где находится сейчас. Деканом руководство назначило профессора Лаубера, наполовину немца, наполовину поляка. И он нам очень спокойно сказал: «Прошу не забывать: это для вас оккупанты, а для меня – соотечественники. Еврейские врачи нам не нужны, польские, впрочем, тоже». Вышли. На Иерусалимской я зашла в магазин, в котором были папиросы по монопольной цене. Тогда это была редкость – папиросные фабрики уже не работали.
Вы в те годы курили?
Конечно. Вы когда-нибудь видели студентку медицинского факультета, которая бы не курила? Курить, между прочим, начинали в прозекторской – считалось, что дым перебивает запах формалина. Это неправда. Но в прозекторской все начинали курить. Так что зашла я в этот магазин, положила пять злотых на деревянный прилавочек и прошу: «Мне, пожалуйста, пачку плоских». И вдруг вижу за прилавком Фелечку Лота, эндэка, старосту моего курса, с которым мы никогда словом не перемолвились. В первую минуту хотела уйти, а потом подумала: «Ну и что? Мне какое до этого дело?» Он всего лишь продавец. «О, моя приятельница! Не узнаете?» – спрашивает. «Не помню, чтобы мы когда-либо приятельствовали». И тут он говорит: «Вы знаете, мне этих шести недель хватило. Сейчас вы можете подать мне руку. Мне очень стыдно». Позднее Фелек оставил по себе добрую память. Почти всю войну просидел на Павяке. Мы прекрасно знали, как он себя там вел. Не все наши люди, которых взяли в облавах, погибли на Генсювке[223]. Это была заслуга Фелека. Немцы устраивали пойманным евреям
Почему вы не уехали их Польши ни после войны, ни в 56-м, 57-м или, наконец, в 1968[225]?
В 57-м мне это вообще в голову не приходило. Да и после войны я ни на секунду не задумывалась об отъезде.
Но ведь уезжало большинство ваших друзей.
Нет. Большинство моих друзей выехали после 68-го. А с теми, кто выехал до войны, я себя совершенно не отождествляла!
Ицхак [Цукерман, Антек], Цивия [Целина Любеткин], Казик [Ратайзер], разве нет?
Нет. Они были сионистами, это совсем другое дело. Не будь войны, все равно бы рано или поздно уехали. Они вернулись домой. Я была в Польше у себя дома, а они нет. Неважно, кто из нас прав, мы нико-гда этого не поймем. Я была у себя дома. То, что здесь было плохо, еще не означало, что это не моя страна. Наша родина не любила не только евреев. В конце концов, сразу после войны к евреям она не раз была добрее, чем к другим. Многие люди уехали потому, что считали невозможным жить на кладбище. А мне казалось, что кладбище бросать нельзя. После 1956 года поводов для отъезда стало еще меньше, чем до того. Антисемитские выпады случались – это правда, но большинство людей просто воспользовались возможностью уехать, какой раньше у них не было. Совсем трудно евреям стало только в 1968 году.
А как же погром в Кельцах?
Прежде всего я не верила, что он случился сам по себе. Кому-то это должно было оказаться на руку. А кроме того, к таким выходкам я уже привыкла.
Вам удалось не обвинить в этом [в погроме] все польское общество.
Да, да. Я уже вам говорила – это моя страна.
А в 68-м?
Видите ли, в 68-м было несколько обстоятельств. С одной стороны, мне казалось, что надо противостоять злу здесь, на месте. Но были и весьма прозаические причины. Чтобы уехать, надо было иметь либо поддержку, либо деньги, а у меня ни того ни другого не было.
А вы не думаете, что смогли бы найти поддержку в Израиле?
В Израиле? Это было последнее место, о котором я думала.
Почему?
Слишком много евреев. «Евреи, евреи, кругом одни евреи, кричат, рычат, вопят…» А если серьезно, политика Израиля[226], равно как и политика Польши, восторга у меня не вызывала. Да и сейчас не вызывает, хотя отношусь к этой стране гораздо теплее, чем раньше. Понимаете, Израиль – это теократическое государство. Не для меня – за тем же могу поехать, например, в Иран. Временами я очень боюсь, что и у нас зарождается теократия. Но возвращаясь к вашему вопросу: у меня было двое детей, это непросто, сил на отъезд не хватало.
Вы тогда уже жили одна?
Скорее, да. Муж бы со мной не поехал. Впрочем, окончательно разделил нас 1968 год. Муж поверил в разницу между антисионизмом и антисемитизмом. Кроме того, я противилась мысли об эмиграции: всегда считала, что эмигрант – это как бы получеловек.
А разве еврей в диаспоре не вечный эмигрант?
Нет, совсем нет. Польша – это моя страна. Я говорю по-польски, чувствую по-польски, думаю по-польски, хотя я не ассимилированная еврейка. Нет, я польская еврейка. Есть такое понятие «польские евреи».
Что для вас означают эти слова?
Это трудно понять, невозможно объяснить, надо чувствовать. Из сплетения двух народов, двух культур рождается целое, и называется оно «польский еврей».
Вы могли бы о себе сказать, что иногда чувствуете себя полькой, а иногда – еврейкой?
Наверное, так. Во Франции, среди французов, я представляю Польшу, и да, я полька.
«Польский еврей» и «немецкий еврей» – равнозначные определения?
Думаю, немецкие евреи чувствовали себя в большей степени немцами. Они переняли у немцев убеждение в немецком превосходстве. Помню тех евреев, которые приехали к нам после Збоншина. Это было в 1938 году, когда немцы выселили якобы польских евреев. Часть из них приехали в Варшаву, и у нас дома некоторое время тоже жила такая семья. Еврейские семьи забирали беженцев к себе. Интеллигентские дома в Польше не отличались роскошью, это всем было известно. Так вот, в моем интеллигентском скромном доме поселилась семья берлинского закройщика. Как же они боялись, что у нас будет грязно! Мы ведь всего лишь поляки… Они чувствовали себя выше польских евреев, равно как польские евреи считали себя лучше литваков.
Мы можем еще на минутку вернуться к 1968 году?
Тогда страшно сказать, что вытворяли. Примерно то же, что после войны делали с «заплеванными карликами реакции»[227]. И что, тогда уехали все поляки, которых преследовали? Нет!
Вот только в те [послевоенные] годы у поляков особой возможности выехать не было, а у евреев в 1968-м была.
Это правда. Но все равно, ведь зло было одно и то же.
У вас были какие-то неприятности на работе?
В 1968 году – нет. Они немного сместились во времени. В 1970 году потеряла место в Щецине. Но к отъезду никто меня не вынуждал.
Думаю, ни один еврей в Израиле или в Америке не мог бы понять, как это, после всего, что случилось, вы по-прежнему можете чувствовать себя дома. Скорее всего, они бы рассуждали, пользуясь известными трюизмами – «антисемитский народ», «земля-кладбище», ну и, конечно, «нас, на самом деле там никогда не хотели».
Во-первых, это неправда, что нас там никогда не хотели; бывало по-разному. А что до кладбища? Я уже говорила: некоторым трудно с кладбища уйти. Да, я хочу лежать на этом кладбище! И не на каком-то другом. На кладбище, где половина могил – символические. А кстати, почему никто не удивляется, что не уехала, например, Ханна Кралль?
Может, разница в том, что она тогда была ребенком?
А вы знаете, какими зрелыми, какими взрослыми были тогда дети? Вы вообще можете их себе представить? Детей, которые говорили о нас: «Они – как дети, они ничего не понимают потому, что никогда не умирали с голода» – это они о нас говорили! – «А может, они боятся и хотят быть с нами?» Сами подумайте: мы-то хотели поиграть с этими детьми. Поверьте, они были на сто лет старше нас. В своей книге я писала об одной такой шестилетней Ясе. Она все прекрасно помнит. Сейчас (в 1990 г. –
А вы встречали в гетто детей, которые оставались детьми?
В самом начале, в больнице, перед выселением. Потом все были абсолютно взрослые.
…Итак, вы не уехали?
Не уехала потому, что была у себя дома. А сейчас? Я здесь дома? Могла бы сказать, как Варшавский[228]…
«…не очень-то дома»[229].
А я знаю? Иногда – «не очень-то дома», а иногда…
В Лодзь вы приехали вскоре после войны: как вы вспоминали, там уже были Марек Эдельман и Аля Марголис. А когда вы уехали из Лодзи?
В 1960-м.
Почему?
Исключительно из-за работы. В Польше не хватало фтизиопедиатров. В Лодзи их было много, были Лагевники – школа профессора Марголис. А в Щецине – один специалист на все воеводство.
Давайте немного поговорим о Варшавском восстании. Это ведь тоже существенная часть вашей жизни.
Все началось на Мёдовой, 24, – мы там тогда жили с Алей и Зосей[230] [Реней Фридман]. В тот день около пяти я была дома одна. Когда услышала первые выстрелы, выскочила на лестницу и увидела польского офицера в мундире Карпатской бригады[231]!
В книге вы пишете, что расплакались, когда его увидели.
Ну конечно! А как вы себе думаете? Побежала вниз, оказалось, что в подвале этого дома находится госпиталь. Так что я пошла к командиру и рассекретилась, скажем так. Сразу осталась в госпитале. Девушки добрались на Мёдовую только через три дня, и мы были там до конца, кажется, до 29 августа. Там все погибли – погиб командир Герб и оба хирурга, кстати, евреи. Одного из них, Кёнигштейна, сына известного варшавского отоларинголога, неизвестно кто застрелил прямо во дворе госпиталя; кажется, не немцы. Мы с Алей остались вдвоем – на сорок раненых. А вся наша группа была с АЛ на Швентоерской. Они как выбрались оттуда после того, как все их командиры полегли на Фрета[232], пришли за нами на Жолибож. А мы пойти не можем – у нас сорок раненых. Потом была проблема с эвакуацией этого госпиталя. Староста района «Варшава-Север», мой будущий муж, отправил нас по канализации в Средместье, чтобы мы подготовили место для раненых. Мы должны были вернуться на следующий день, но тут началась эвакуация Старувки[233], и в ту сторону уже не пускали, а по тоннелям трудно идти в обе стороны. Часть раненых прошли, остались неходячие. После восстания – мы вернулись в Варшаву 23 или 24 января – я пошла на Мёдовую и нашла в постелях обугленные останки. Немцы их сожгли. Ну а тогда мы пошли в перевязочный пункт на улице Монюшки, оттуда – в госпиталь на Мокотовской и там были до конца восстания. Вышли из Варшавы только 11 октября.
Но не вместе с госпиталем?
Нет. Мне удалось каким-то чудом раздобыть конвоирские пропуска для себя, медсестры и двенадцати раненых. Спрашивали меня, куда их веду. В Миланувек, в больницу Красного Креста.
Кого вы «конвоировали»?
Санитаркой была Аля, ранеными – жены тех двух еврейских врачей, которые погибли, одна из них с ребенком, и повстанцы.
Ну и куда вы пошли?
В Миланувек, разумеется. Там переночевали, а потом разошлись. Мы пошли в одну деревню возле Миланувека, к мужику, в сарай, и там имели счастье завшиветь. Все восстание пережили без вшей!
В одном из наших предшествующих разговоров вы вспоминали, что Фелек Лот, ваш однокурсник, предупреждал вас, чтобы не выходили из Варшавы с госпиталем, потому что «есть люди, которые говорят, что с вами евреи».
Да. Это была Аля, ну и те две тетки, они тоже выглядели «совсем не». А госпиталь на Мокотовской был военно-гражданский. У нас был выбор – или идти с гражданскими в Прушков, или с военными в плен. Так что мы пошли в Миланувек.
В предшествующем разговоре вы сравнивали умирание, смерть в гетто со смертью в Варшавском восстании.
Смерть везде одна и та же. Простите, но я врач… Именно так, как сказал Марек в разговоре с Ханной Кралль: «Люди убедили себя, мол, иначе умирают, убедили себя люди… А умирают все одинаково…»
Значит, смерть с оружием в руках ничем не отличается от смерти в газовой камере?
С оружием в руках умирать легче, но разницы нет. Никакая смерть не может считаться менее достойной, менее геройской. Разве что, когда умираешь, стреляя, часто не знаешь, что умираешь. До того проще, до того, как умираешь, потому что вообще не думаешь о смерти, думаешь только о борьбе. Солдат не думает о том, что может умереть, он, скорее, думает о том, чтобы убить, о победе. Люди просто убедили себя, что смерть с оружием в руках выше, прекрасней. Смерть у всех одна и та же. Только «до того» бывает по-разному. Да и конечно, когда человек вооружен, ему не так страшно.
Ну а уколы детям[234]? Это для того, чтобы уберечь их от страха?
Вы себе представляете, как умирали люди, которые шли в газовую камеру? Вы вообще можете себе это представить? А дети?.. Коссак-Шчуцка[235] в какой-то своей книге пишет о том, что у людей, глубоко верующих, было больше возможностей выжить. На мой взгляд, это полная чушь. Но там есть одно предложение… Когда она пишет о том, как дети, которые еще не умели ходить, ехали в газовую камеру и какой-то малыш помахал ручкой: «Пока, пока…» А другие в газовой камере спрашивали: «Мамочка, почему тут так темно? Я ведь хорошо себя вел…» И взрослый тоже боится… На ваш вопрос о страхе я отвечу довоенным анекдотом. Разорившийся торговец идет по мосту Понятовского и вдруг встречает знакомого. «Что с тобой?» – спрашивает знакомый. «В жизни у меня ничего больше не осталось, иду топиться». – «Осторожно, осторожно, машина едет!» – «Ой!..» Рассказать вам, что такое страх перед смертью? Такой, что матери могли бросить детей?
Вы считаете, что в то время не было людей, которые не боялись смерти?
Если люди совершали самоубийства, а их, как вы знаете, совершали, то делали это, в том числе, из страха перед дорогой к смерти. Если все равно умирать, пусть лучше смерть будет мгновенной. Пусть я не пойду на смерть.
То есть люди боялись длить жизнь, такую жизнь, и ждать смерти? Или же это был страх именно перед такой смертью?
Перед такой смертью. Перед газовой камерой.
А ортодоксальные евреи, которые шли на смерть и читали «Шма»[236]?
Это совсем другое. Есть такое понятие
И еще один штамп. Об этих бородатых стариках, которые шли в транспорт, а потом в газовую камеру со словами «Шма, Исраэль…», судят жестоко, мол, шли, как бараны на бойню.
Простите, но все шли, как бараны. Варшавяне выходили из восстания, как бараны. Три жандарма на сто тысяч человек – и никто на жандарма не бросился. Потому что жандармы были вооружены, а они безоружны. И этого было достаточно, чтобы шли, как бараны. Неужели нельзя было броситься на жандармов – и тут же бегом в разные стороны? Вся Варшава так шла. А те, что твердили
Мы говорим о страхе смерти. Вы думаете, невозможно, чтобы вот такой, безоружный перед смертью, человек мог ее понять и согласиться с ней настолько, чтобы не испытывать страха.
Расстрельные ямы
Существует то, что называется инстинктом жизни, и это невероятно сильный инстинкт! Разорившийся, готовый покончить с собой торговец на мосту Понятовского инстинктивно попятился, чтобы его не задавила машина… А люди в газовых камерах карабкались вверх… Друг по другу… Им казалось, что внизу хуже всего.
В своей книге вы пишете о том, что страх связан с безоружностью.
Да, конечно.
Но разве мы все и всегда не беспомощны перед смертью?
Нет, нет. Никто из нас не думает о смерти со страхом, хоть и знает, что умрет. Кроме того, думаю, человек боится не столько смерти, сколько долгого умирания. Боится мучений, боится дороги, которая вела к смерти. А если он вооружен, это значит, что умрет тут, сразу. Когда я вела Марека [Эдельмана] по улице, спросила его, есть ли у него оружие. Было ясно: если нас схватят, Марек вынет оружие, кого-то убьет, и они убью нас. Вот и все! И не грозит нам аллея Шуха, побои, пытки – вся эта медленная смерть. Почему больные раком умоляют, чтобы им сократили бессмысленные муки умирания?
Вы пишете, что познали страх смерти лишь некоторое время спустя, а когда гестаповец приставил вам пистолет к виску, страшно не было.
Да, в такие предельные мгновения страха уже нет. Как будто все уже случилось. Как будто я уже была по другую сторону. А вот когда несла под блузкой деньги для наших подопечных и проходила рядом с патрулем, очень боялась. Когда наконец пришла домой, деньги были совсем мокрые.
Но тогда вы боялись, что вас арестуют. Это не был страх смерти.
Простите, но трудно отличить одно от другого. Я предпочла бы иметь с собой цианистый калий, чтобы не дойти до Шуха. Это сейчас, здесь, за чаем, мы можем спокойно рассуждать. А тогда это был просто страх, я боялась. Наверняка я в большей степени боялась того, как умру, всего, что может быть до того, как умру, а не самой смерти. Человеку, которому грозит смерть, не до тонких различений, у него две заботы: страх и стремление уцелеть, которое нередко держится на инстинкте. Те, кто выпрыгивал из поезда в Треблинку, всего лишь спасали собственную жизнь.
Как вы думаете, вера может «застраховать» человека от страха? Вы верите в Бога?
Я не могу однозначно ответить на ваш вопрос. Бога тогда здесь не было. Это очень трудный вопрос. Может, его вообще нет? Не знаю. Тогда он точно закрыл лицо, если даже и был… Струсил.
Разве Бог может струсить?
В моих воспоминаниях есть история о женщине по имени Янина. У нее было трое сыновей. В то время один был в Англии, в РАФе[237], другой – в Освенциме, а третий, семнадцатилетний, оставался с ней. Был в подполье, очень активный. Кажется, он был из НРЛ. Как-то попал в облаву, оказался в криминальной полиции. Благодаря нашим связям его удалось оттуда вытащить. Вскоре после этого он погиб – на улице, вооруженный, во время акции. Пани Янина Плевчинская была дамой невероятно религиозной. В доме полно святых икон. То, что она для нас делала, а делала очень много, следовало из ее представлений о христианской этике. Когда стало известно, что ее сын погиб, мы с Марусей [Брониславой Варман] пошли к ней. Когда вошли, увидели, что она стоит перед иконой Черной Мадонны[238] и с ней ругается: «Все это вранье, никакая ты не Мать! Будь ты Матерью, ни за что бы не позволила!» Но Янина не перестала быть верующей.
Ругаться с Богом – в высшей степени человеческое занятие.
Думаю, есть очень много евреев, которые не соблюдают ни одного обряда, но нельзя сказать, чтобы они были неверующие.
Люди часто напоминают себе, насколько они люди; рассуждают о том, как быть Человеком в нечеловеческих условиях. Мы говорили о том, что сделать человека достойным способна вера. Могли бы мы поговорить о противоположности тому, что мы называем «жить достойно», «быть Человеком», – о том, где проходит граница человеческого? Может ли человек вести себя не по-людски? Вы согласны с тем, что человек, переставая быть Человеком, звереет или вообще превращается в зверя?
Когда я думаю о «мусульманине»[239], все же убеждена, что «мусульманин» не перестает быть человеком. Он перестает существовать. А немцы? Это для меня загадка. Они, с этим своим глубочайше впечатанным представлением о приказе, о дисциплине, были способны на все. Это были люди? Может, их жестокость тоже человеческая черта? Весь наш опыт, история доказывают, что такое поведение людям свойственно. Видимо, в человеке присутствует это зло, Сатана. Уже в Ветхом Завете мы читаем о чудовищной жестокости.
И все же повторю свой вопрос: человек может перестать быть человеком?
Я видела матерей, которые от страха бросали собственных детей. Думали, что без детей пройдут [селекцию. –
То есть нет?
То есть нет. Но человеческая жестокость страшнее звериной. Животные не убивают ради удовольствия.
Вы, как врач, признаете право на эвтаназию?
Только в одном случае. Когда человек невыносимо страдает и уже нет никакой надежды.
А разве человек, даже врач, способен окончательно решить, что «уже нет никакой надежды»?
Я считаю, что нельзя механически продлевать жизнь, которой уже нет, жизнь человека, который практически умер.
Умер «духовно»? Вы говорите о ситуациях, когда человек существует только биологически?
Да, а кроме того, ужасно страдает. С другой стороны, с правом на эвтаназию нельзя согласиться потому, что им можно злоупотребить. Но все же человек вправе решать, жить ему или нет.
Действительно?
Если знает, что никакой надежды нет, и нечеловечески страдает…
Откуда можно знать, что уже нет никакой надежды?
Знаете, давайте поверим тому, что нам говорит об этом медицина.
То есть человек имеет право на самоубийство?
Разумеется! Это право каждого человека.
Но ведь всегда есть какой-то шанс. Вспоминается, что говорил Марек о самоубийстве на Милой. Ведь все-таки несколько человек из этого бункера спаслись.
Шанс есть не всегда. Иногда его уже нет… А бункер? Им казалось, что уже нет шансов.
Корчак был героем?
Если и был, то не только он. Корчак был не единственный, кто так поступил. Была Стефа Вильчинская[240], Эстерка Виногрон[241], – мы с ней вместе учились, были дети, которые шли со своими родителями, родители, которые шли с детьми. А если говорить о Корчаке? У него не было другого выхода.
Он мог выйти на арийскую сторону, мог спастись.
Тогда уже нет. Он не мог бросить этих детей. На Умшлаге ему предлагали – но он не мог это сделать!
Вы знали Корчака?
Конечно. Еще ребенком ходила к нему вместе с мамой. Ну и в гетто. Я приходила в детский дом. Дети Корчака лежали у нас в больнице. Кстати, между ним и нашей главврачом[242] [Анной Брауде-Хеллеровой] не раз бывали конфликты.
Почему?
Видите ли, Корчак был очень трудным человеком, невозможно трудным. Он был невероятно недоверчивым, вспыльчивым, подозрительным. Насколько помню, он обвинил больницу в недобросовестности, совершенно безосновательно. Это был непростой человек, далеко не ангел. Он был ужасно вздорным, впрочем, сам об этом писал.
Вы видели, как Корчак с детьми шел на транспорт?
Да, я видела это шествие. Они проходили под нашими окнами.
Вы тогда стояли у окна?
Да, да… Мы видели, как шел Корчак. И было в этом что-то очень мощное. А они всего лишь шли с детьми.
Вы не могли бы как можно подробней воссоздать эти минуты?
Мы тогда стояли рядом с окном, боком, справа в нише. Видели, как они идут посередине улицы. Стояли, не шелохнувшись, – немцы бы начали стрелять.
Они шли посередине улицы, параллельной окну?
Да. Мы видели, как они приближаются.
С кем вы стояли?
Нас много было. Хорошо помню, что со мной стояла Зося Скжешевская [Реня Фридман] – она тогда увидела своих родителей и сестру…
Как дети шли?
Вероятней всего, четверками – так немцы выстраивали. А может, шестерками? Корчак шел впереди, кажется, среди детей. Потом, через несколько четверок, шла Стефа Вильчинская. А еще шли девушки – Эстерка Виногрон и Натка[243]. Маленькие дети впереди, за ними – те, кто постарше, Эстерка, по-моему, замыкала. Так, чтобы дети, которые идут последними, не оставались одни.
То есть с ними было как минимум четверо воспитателей.
Да, как минимум. Я помню тех, кого знала – моя школьная подруга Эстерка, Стефа, Натка…
Натка было совсем юной?
Юной? Нет, моя ровесница – ей двадцать с чем-то было.
Но ведь это юность!
Нет, юной тогда считалась семнадцатилетняя девушка.
Сколько детей шло с Корчаком?
Сорок? Пятьдесят?
Такая большая группа?
Такая большая группа… Не знаю, не знаю…
Вы видели только, как Корчак и дети проходили под окнами?
Да. Смотрите, это было так. Больница находилась на углу Лешно и Желязной. Окно, у которого мы стояли, выходило на Желязную. Дети шли по Желязной, в сторону Новолипок. Так что мы видели их только на этом маленьком отрезке. И всё. Мы не могли даже пошевелиться у окна. А они просто проходили перед нами. За детьми шли остальные… Детей не бросили, они не были испуганными, растерянными, вы понимаете, о чем я? Это важно. Корчак исполнил свой долг до конца, до самого конца. Если следование долгу – это героизм… Знаете, что меня во всем этом мучает? Почему говорят только о Корчаке?
Наверное, потому, что людям нужны символы.
А юные девушки? Это еще сильнее, чем Корчак. У него не было выбора. Это шествие было итогом всей его жизни. А эти девушки? Они, вероятней всего, могли спастись.
Да, но у них были такие же убеждения.
Так о том и речь! Эти их убеждения значили еще больше – им было по двадцать лет! Бороться, рисковать жизнью – это совсем иное, нежели сознательно идти на смерть. Когда тебе двадцать лет, очень хочется жить… Этих девушек нет ни на одном памятнике. Почему? Потому что Корчак был знаменитым, а они нет? Да, Корчак был великим писателем, а их смерть осталась безымянной.
Наверное, так устроен мир – мы наделяем великих людей правом воплощать наши представления о счастье и несчастьях.
Может быть. Не знаю. Не люблю я этого… Давайте лучше расскажу смешную историю о Корчаке. Это было в самом начале войны. Корчак вошел в трамвай. Стоит, а рядом с ним сидит какой-то мужлан. Этот тип говорит: «Садись, торгаш». Корчак стоит. «Тебе говорю, торгаш, садись! Ты что, ждешь, чтобы я тебя усадил?» – «Когда торгаш был полковником в польской армии, таких, как ты, говнюк, он сажал… на парашу, а не на лавку».
Как вы попали в Еврейскую боевую организацию?
Я это очень подробно описываю.
Разве подробно? Вы пишете, что Марек велел вам выйти на арийскую сторону.
Вот и всё!
И всё? И больше ничего не происходило?
Да, мне дали адрес, сказали пойти туда-то и туда-то – и ничего больше! А штаб организации встречался у нас дома, в гетто, на Генсей. Был Марек, был Велвл Розовский, приходил Абраша Блюм.
С какого времени вы жили на Генсей?
Сейчас… Моя мать погибла 29 июля, тогда я была еще на Швентоерской. Через два или три дня после этого нас оттуда выгнали.
Потому, что сужали гетто?
Не только. Туда пришли щеточники.
Там появились фабрики?
Да. Несколько дней я ночевала в госпитале. А в комнатке напротив госпиталя на Лешно мы сложили свои вещи.
«Мы сложили», то есть кто?
Мой муж, который тогда поселился у родителей, я и еще несколько человек. Все это потом пропало. Помню, принесла туда большой сундук с постельным бельем, фарфором и пластинками.
А потом вы жили на Генсей?
Потом наступил день, когда детей забрали в больницу на Умшлаге.
Когда это было?
То ли 9-го, то ли 10 августа. Не знаю! Кажется, десятого. Потом была квартира на Павей. Мы жили все скопом.
Сотрудники больницы?
Да. Мы жили тогда вместе – Марек, Стася [Ривка Розенштайн][244], Марголис, Кельсоны[245]. На Павей мы были до «котла». Все закончилось 4 сентября.
Ничего не понимаю. «Котел» на Милой продолжался с 5 до 12 сентября.
Чушь! Все закончилось 4 сентября! Мы были в «котле» два или три дня, и оттуда нас вывели на Генсюю. На Павюю мы уже не вернулись. На Генсей, 6, была больница – в одном из флигелей поселили персонал. Там с нами жил Велвл и пятнадцатилетний братишка моей подруги, Алик Зархи, его родители погибли.
Тогда, в гетто, вы были храбрыми?
Должна вам сказать, до того, как что-то случалось, некоторые из нас были по-детски храбрые. Я, например, пользовалась своей внешностью и ходила на арийскую сторону за разным говном, простите. За ерундой. Чтобы купить кусок колбасы и водки получше. Это была не храбрость, а скорее глупость, фанфаронство. Да, но тогда мне было двадцать лет. И мы себе не представляли, что нас закроют и будет то, что случилось.
Когда вы впервые узнали о Треблинке?
Сразу после первой акции. В гетто вернулся человек, бежавший из транспорта. Не помню, как его звали.
И тогда все изменилось, произошел перелом в вашем понимании происходящего?
Знаете, тогда мы окончательно удостоверились… В том, что это не переселение. Впрочем, подозревали и раньше. Ведь то, что происходило все это время в гетто… Вот только люди, как Марек говорит, действительно не верили, что можно «столько хлеба переводить зря»[246].
Как долго вы пробыли в больнице на Ставках?
На несколько дней меньше, чем все остальные. Меня не было, когда персонал переселили на Павю и они только приходили в больницу на Ставках. Это Марек вытащил меня из госпиталя и оставил в какой-то квартире на Новолипках. А об остальном я узнала уже из <книги> «Опередить Господа Бога». Больницы выгнали, кажется, 11 августа, а я добралась к ним только четырнадцатого или пятнадцатого. И потом до конца, до 4 сентября, были все вместе. То есть на Ставках я пробыла с середины августа – и до конца, до «котла» на Милой. Три недели. А в «котел» мы пришли 4 сентября и два дня оставались в «котле».
Четвертого или шестого сентября?
Сначала блокировали улицы, а потом «котел». Позже были только одиночные облавы. Жандармы ловили по пять евреев. А седьмого акция закончилась.
То есть «котел» все еще оставался…
С четвертого до седьмого. Марек пишет, что с шестого потому, что, скорее всего, шестого мы туда пришли. Но точно с четвертого!
Вы полагаете, если бы Марек ошибался, стал бы Бартошевский[247] его цитировать?
А как Бартошевский мог проверить? Кто это знает? Я знаю наверняка потому, что именно в этот день всех больных свезли в нашу больницу. А было ли это четвертого или шестого? Все-таки четвертого.
В «котел» на Милой вы пошли уже с талонами на жизнь. Как их раздавали?
В больнице… Мы вышли из больницы с талонами. Я об этом пишу: когда нам велели идти в «котел», мы пошли в больницу. Там выяснилось, что больница получила сколько-то талонов[248], и главврач должна была их распределить… Тогда все больницы были уже на Умшлагплаце, всех больных свезли к нам, персонал был вместе с больными… Мы пошли из больницы в «котел» уже с талонами. Те, у кого были талоны, вышли <из «котла»>, остальные – поехали…
Сколько человек поехало?
Нам велели оставить пятьдесят врачей. Остальные пошли прямиком в «котел», не знаю сколько…
Эти пятьдесят – из всех больниц, без талонов?
Да, на Умшлаг…
У всех врачей и медсестер, которые пошли в «котел», были талоны?
Нет. У большинства были, но среди нас были и «дикие». А вообще из «котла» или выходили, или нет, независимо от талонов. Они просто отсчитали и в какой-то момент сказали «всё»… Много людей с талонами поехало.
Как распределяли талоны?
Ужасно… Мы сказали главной, что она должна распределить. Она не хотела. Если бы она этого не сделала, все талоны забрала бы та, вторая, больница и никто из нас бы не спасся. Завотделением получили автоматически, а остальные – это уже зависело…
Как выглядели талоны?
Как? Кусок бумаги, бумажка с какой-то печатью.
Талон жизни…
Да, талон жизни.
Куда вы пошли после «котла»?
На Генсюю. На Павюю мы уже не вернулись.
Вы не очень устали?
Нет-нет. Можем говорить.
Расскажите, пожалуйста, об этих днях, когда вы были в «котле».
Давайте я расскажу что-то смешное. Все, что там было, у меня как-то стирается – эти четыре дня, ну да, как один день. Ничего не происходило так, чтобы одно за другим, вы понимаете, о чем я? Так вот, сидим мы где-то…
Где – в здании или на улице?
Кажется, в каком-то здании, сидим на полу… Смешно сказать, но, когда мы уходили из госпиталя, я умудрилась как-то вынести пол-литра спирта. Как я это сделала? Помню, что мы этот спирт пили. А что ели? Вообще не помню, нет. Знаю, что вышли оттуда жутко голодные и в квартире на Генсей искали по углам хоть какой-то еды.
Из всего «котла» вы помните только, как сидели на полу и пили спирт?
Где-то там спали, на том же полу. Помню, что были какие-то крики. А потом согнали нас на какую-то улицу, и мы там ужасно долго стояли. Знаете, это было похоже на лагерные переклички, как их описывают. Все происходило летом, так что было не очень тяжело. Стояли четверками. Сейчас, погодите. Когда выходили из этого здания, старались держаться вместе. Помню, что у Хели Кельсон тогда болела нога и я все время держала ее за руку, и Стасю за руку держала. Так и стояли. Немцы орали. Где-то там кто-то стрелял, конечно. Все время слышались какие-то крики и выстрелы. Там не было ворот, только что-то вроде шлагбаума. Возле него стояли немцы. В какой-то момент мы пошли, а немцы отсчитывали… по четверкам. И сразу после нас кто-то крикнул: «Halt![249]» Марек был за нами – то ли в последней, то ли в предпоследней четверке.
Нужно было показывать талоны?
Нет.
И среди вас были «дикие».
Да. Например, Стася, жена Велвла. Я все время держала ее за руку. Вот и все, что об этом помню. Собственно, там ничего не происходило. Сидели в каком-то подвале и ждали – голодные, грязные, немного холодно было потому, что ночь. И больше ничего.
А страх?
Нет, не знаю. Разве что немного боялись, когда проходили мимо немцев, потому что среди нас были «дикие». А они просто отсчитывали. И вдруг до нас дошло, что остались люди с талонами.
Кто-то из тех, кто получил талон в больнице, остался?
О да… Много людей осталось. Потом, знаете ли, разное было. Некоторых как-то оттуда вытаскивали. Мы потом свои талоны передавали через санитарку в больницу.
В какую больницу?
На Умшлаг, больницу вывезли позже, через несколько дней. Мы вышли, а потом вывезли больницу… Еще несколько человек успели спастись.
Сколько человек работало в больнице на Ставках?
Около двухсот.
Вы хорошо помните Умшлагплац?
Сейчас там все так изменилось, что вспомнить очень трудно. Но если подольше задуматься, удается вызвать в памяти ту картину. Вот здесь двери, тут вход в больницу, тут подвал, а тут те самые окна. А все остальное сейчас совсем другое. Там нет платформы…
Вы могли бы это место нарисовать?
Да, за исключением одной подробности. Помню, как выхожу из больницы на Умшлаг. Помню, как выглядели обе части здания. В одном крыле была больница и амбулатория, а в другом – тот самый, скажем так, зал ожидания: там собирали людей, которые ждали транспорт. Потом вижу себя уже после отправки вагонов, я собираю брошенных детей. А вот дорога, по которой шли к вагонам, как-то стерлась. Вижу две отдельные картины – вагоны и Умшлагплац, а вот кусочек «между» ними где-то потерялся.
Почему вы написали воспоминания?
Потому, что в какой-то момент осознала: это должно остаться. Хоть во мне все противилось попыткам писать.
Переселение и выселение. Жишлин (?)
Почему?
Мне казалось, что в этом и так никто ничего не понимает, кроме того, людям хочется об этом забыть, их это не волнует. А для тех, кто пережил, писать незачем. Но все же – это не должно исчезнуть. И еще одно. Сложился стереотип мышления о гетто – чудовищный стереотип. Не знаю, Марек не смог и мне тоже не удалось его опровергнуть, очистить от лжи, объяснить, что люди, закрытые в гетто, не были стадом скота. Когда речь заходит о гетто, говорят только о смерти, о том, как беспомощно там умирали. И ни слова о жизни, о героизме самых обычных людей. Об их борьбе за то, чтобы остаться людьми, продержаться по-человечески.
Этот стереотип можно проиллюстрировать картинкой «изысканное общество в кофейнях и скелеты на тротуаре»?
Да, именно так! Богатые сидят в кофейнях! Но это неправда. Голодных было девяносто процентов, большинство умирало от голода. Тех, кто купался в роскоши, было раз-два и обчелся – пять, десять процентов! А концерты, а подпольные школы! Ведь мы спасали в себе людей! А изучение голодной болезни[250]?! В таких-то условиях! Вы отдаете себе в этом отчет? Врачи сами умирают от голода – и занимаются исследованиями! А невероятные усилия врачей, спасающих человеческие жизни! В этих условиях?! Это был героизм – наша повседневная жизнь! А стереотип такой: все они там безучастно ждали смерти. Никто не говорит о том, что это было одно из самых героических мест во всей войне. Я попробовала об этом написать, но считаю, мне не удалось.
Не получилось потому, что не могло получиться?
Не знаю, все это слишком трудно передать. Точно так же как Мареку не удалось рассказать, что смерть там, в гетто, – то же самое, что смерть во время восстания. А у него именно об этом речь шла – о равноценности этих смертей и о том, что это только люди придумали, будто умирать с оружием в руках достойней. Вот они и решили так умереть. А мне не удалось сказать: слушайте, да, был Холокост, люди гибли, но важно, как эти люди там жили, это был героический этос!
Почему не удалось это сказать? Потому что это превосходит нашу способность представить?
Да, а может быть, отчасти еще и потому, что, как говорится, «Мойшек, иди на войну! Йоня, иди воевать!» Когда поляки приходили в гетто, то, конечно, видели на улице толпу нищих. Но чего еще ждать, если на пространстве нескольких улиц находилось четыреста тысяч человек, а жилое помещение делили в среднем человек десять? Что еще, кроме нищеты, там можно было увидеть?
Если бы Еврейская боевая организация вас не выслала на другую сторону, вы сами бы вышли?
Нет. Мы с Мареком из-за этого ссорились. И только Абраша [Блюм] прекратил наши споры. Я не хотела выходить, просто чтобы не оставаться одной, мне хотелось быть с ними до конца. Никакого героизма!
Мы уже говорили о Корчаке – одном из символов гетто. Может быть, поговорим о другом человеке, о Чернякове?
Тогда, в гетто, мы спрашивали себя, имел ли такой человек, как Черняков, право совершить самоубийство. Мы-то считали, что смерть должна чему-то служить. Это означает, что он должен был (по существу, это, конечно, чушь, но так мне кажется сейчас, когда я уже старая) вместо самоубийства все бросить и возглавить сопротивление. Тогда мы, молодые, так думали. А сейчас я понимаю, что Черняков был просто порядочным человеком. Он не верил, что все это случится. Как и девяносто процентов людей… нет, не девяносто – сто процентов!
До определенного момента.
Да, до определенного момента. Черняков, как и все, верил, что это вопрос выживания. Ну и считал, что, выполняя распоряжения немцев, помогает выжить… А когда эта его иллюзия рухнула… Нет, нет, это был порядочный человек.
А как вы, молодежь, относились к Юденрату?
Я была знакома с несколькими людьми оттуда и знала, что это приличные люди, которые тяжело работают и делают все что могут. Например, Зыгмунт Варман[251]. Это был самый порядочный человек, какого я встречала; мы считали его совестью всей нашей группы. Конечно, там были и хапуги, и негодяи, но помню, что не только они, – как всегда и везде.
Вы, наверное, не согласитесь с тем, что Ригельблюм[252] писал о Чернякове и юденрате?
Ригельблюм пишет много глупостей. Марек тоже не считает его самым умным, мягко говоря. Я его хорошо знала, даже очень хорошо. Ригельблюм четыре года преподавал у нас в Иегудии историю. Историк он неплохой, но человек глупый, любитель жеребячьих шуток.
Грубоватых?
Грубые, глупые, пошлые шутки – это был его профиль. Когда подшучивал над девушками, мне было, мягко говоря, неприятно. Он воспитывал нас в духе исторического материализма. Правда, признаюсь, нам это немного импонировало. Ригельблюм был очень левый, как и все левое крыло ПСП[253], они были больше коммунистами, чем сами коммунисты. Дай бог ему за это здоровья! Но было и другое, за что я его терпеть не могла. Видите ли, я была дочерью директора. И Ригельблюм был единственным учителем, который это подчеркивал, то есть выделял меня, но своим, идиотским способом. Как-то исправлял какой-то мой реферат, в котором я поставила слишком много знаков препинания, и в качестве замечания написал: «Швайгеровская пунктуация». Потом наверняка сам себя испугался и так рьяно замалевал слово «швайгеровская», что чуть ли страницу в тетради не порвал. Как он мог?! Ведь эту фамилию носила не только я, но и моя мать – его директор! Это не очень хорошо о нем говорит, правда?
Но мы начали вспоминать о Ригельблюме в связи с его отношением к Чернякову и юденрату.
Так вот он пишет о юденрате со своей ультралевой точки зрения: мол, одни буржуи, воры и бандиты. Это неправда! Чушь! Воры там были, но также было много в высшей степени приличных людей.
Вы помните вашу реакцию на самоубийство Чернякова?
Это было прежде всего осознание того, что с нами на самом деле происходит. Как я говорила, некоторые люди считали, что он не должен был себя убивать, потому что есть сопротивление. Всем было понятно, что его смерть была отказом, он не хотел участвовать в наихудшем. Сейчас я думаю, что смерть Чернякова была такой же, как и смерть Цигельбойма[254].
Вы действительно так думаете?
Вы не согласны потому, что тот жил в Лондоне? Но ведь Черняков протестовал своей смертью совершенно так же, как Цигельбойм.
Разве что Цигельбойм мог выжить.
Да, но Черняков тоже мог рассчитывать, что выживет. А Шеринский[255]? А все эти мерзавцы? Ведь они тоже верили, что уцелеют.
Но Черняков не был мерзавцем!
Да… Возможно, Черняков был слабым? Но определенно он был порядочным человеком!
Как вы писали свою книгу? Я знаю, что вы в это время лежали в больнице, в Лодзи, в отделении Марека Эдельмана. Это был 1986 год.
Я написала эту книгу за шесть недель. Там я осознала, что время идет, человек не вечен, а у меня есть еще одно невыполненное обязательство. Марек говорит, что эта книга «выкричалась из меня».
Вы рассказывали Мареку о том, что пишете книгу?
Нет. Передала ему листы, не объясняя, что это, – понадеялась на его лень. Ну и просчиталась – он все это прочитал. Пришел ко мне и говорит: «Уже отдал машинистке».
В книге вы пишете: «Я не могла жить, как другие, как те, кто уехал в далекий мир и начал все с нуля». После выхода из гетто вы чувствовали себя так, будто вы – не здесь, а все еще там: «Я была всегда по другую сторону стены»[256]. А сейчас? В каком мире вы сейчас живете?
Тогда было иначе и сейчас иначе. Тогда, все эти месяцы взаперти, я очень тосковала по Варшаве. Гетто, со всеми его толпами, не было Варшавой. Очень тосковала по клочку зелени. Стена шла так, что даже сада Красинских не было видно. Помню, как-то болела и кто-то принес мне с арийской стороны цветущую красную фасоль…
А сейчас? Многие уехали, начали все заново, а вы?
Тогда, после войны, я не могла найти себя в Варшаве, но это довольно быстро закончилось. А теперь? Разве что не так сильно радуюсь, как другие… Сейчас, наверное, уже сильнее… Знаете, у меня нет причин жаловаться на несчастья. Заработала на этой книге немного денег…
Вы говорите об этом с самоиронией?
Нет, совсем нет. И эти деньги мне не нужны! Разве что могу немного облегчить жизнь детям. А я? Мне, кроме книги, мало что нужно.
И все-таки где вы – здесь или там?
Сейчас я уже на этом свете. Может быть, отчасти потому, что больше не позволяю себе внутреннюю эмиграцию, мне слишком важно все, что происходит в Польше. Может, живи я во Франции, было бы иначе. Это правда, что я не умею воспользоваться жизнью. Может, это осталось от… Но я здесь, в центре всех польских событий.
Да, вы здесь, но невозможно забыть, что тот мир был в этом же месте. Вы пишете: «В большом современном городе не осталось следов того, что здесь происходило, но когда закрываю глаза…»[257]
Но когда закрываю глаза, я на все той же улице, с теми же людьми… Когда я говорю «Налевки», это не имеет ничего общего с нынешней улицей Новотки[258]. Ту улицу я могу увидеть, стоит закрыть глаза. Вот пожарная команда, вот ворота в сад, забор, люди, а на углу магазин, где продавали ветчину, только вывеску прочесть не могу… Понимаете, я ее вижу, но она слишком далеко, не прочитать. Иду по этой улице. Передо мной ворота, в глубине – три проходных двора, один за другим, в этом пассаже – множество магазинов, лавочек, толпятся люди. А здесь «Лечебница для кукол», на первом этаже, прямо в воротах. Все это так отчетливо… А перед магазином стоит мужчина, шляпа сдвинута на затылок, рядом с ним сидит женщина, продает бублички, чуть дальше – тележка с апельсинами…
Эта улица для вас реальна?
Очень, очень… На самом деле – в 1942 году я вышла из дома и больше никогда в него не вернулась. А сегодня? Я проживаю, живу в этой новой Варшаве. Когда возвращаюсь, например, из Министерства здравоохранения, иду через сад Красинских, выхожу на Новотки и задумываюсь: где я? Ах да, это же Налевки. Из сада Красинских всегда выходили на Налевки, никогда на Новотки.
А когда приближаетесь к Умшлагплац?
Простите, но на Умшлагплац я бываю два раза в год – на Всех Святых и 19 апреля.
В другие дни вы обходите это место стороной?
Кроме прочего, у меня нет там никаких дел – на Ставках у человека никаких дел быть не может.
А когда вы бываете там два раза в год, «пленка снова проматывается назад?»
Конечно, конечно.
А здесь, в квартире на Охоте, пленка тоже проматывается?
…Видите ли… да, время от времени да, когда что-нибудь прочитаю, увижу, когда о чем-то спросят, снова проматывается назад…
Бывает так, что это происходит совсем неожиданно?
Нет, нет. Иногда по ночам повторяются одни и те же сны… Снит-ся Снежная, как будто снова убегаю от немецкого мотоцикла. Иду по улице, тороплюсь, но не могу идти – так очень часто бывает во сне. А я должна опередить немцев, должна вывести Марека из той квартиры.
А наяву бывает?
Нет, нет. Думаю, человек сознательно и подсознательно такие воспоминания подавляет. Потому что иначе нельзя! Но я все время хорошо осознаю, из какого именно прошлого я вышла.
Тот мир для вас – прошлое, и оно никак не смешивается с настоящим?
Это прошлое, которое все изменило… Я говорила вам – в июле 1942 года я вышла из дома и не вернулась… И больше никогда, нигде не буду в своем доме! Дом только снится мне иногда… Думаю, мы все сейчас бездомные.
Все, кто через это прошел?
Да, думаю, что да. Здесь, где сейчас находимся, здесь, где живем, – это всего лишь наши жилища… Вы понимаете – жилища! Знаете, это очень забавно! Человеку кажется, будто все вокруг какое-то нереальное.
Зато все, что было там и тогда, реально.
Да. Но не то, что было во время войны. Там и тогда – то, что было до войны. Тот дом, та жизнь – все это было реально. Все это было настоящее. Знаете, что смешно, когда в течение многих лет у меня было трудно с деньгами, мне тоже казалось это нереальным!
Вы говорите о довоенном времени. А война, гетто, Умшлаг? Это реальность? Иначе спрошу: тот мир вписывается в вашу нынешнюю жизнь? Или это два самостоятельных мира, разделенные жирной линией?
Нет, всё, что сейчас, – продолжение того, что было. Тот мир – внутри этого мира. Потому что, видите ли, если бы можно было вернуться… Тогда глава была бы завершена. Но вернуться невозможно! То, что случилось, необратимо. Мы больше никогда не вернемся туда, откуда ушли, то есть все, что происходит сейчас, – это продолжение… То, что здесь и сейчас, – в каком-то смысле нереально, стало нереальным из-за того, что случилось тогда. Все, все совсем другое. И это все – как будто суррогат того, что должно быть. Проще говоря, возврата к настоящей жизни больше нет.
Думаю, у каждого человека есть какие-то места или ситуации, в которых он чувствует себя хорошо, спокойно, «дома». А у вас?
Нет, нет. Иногда, когда дети были маленькие, иногда с внуком, но это считаные минуты. Но знаете, я не хочу сказать, что там наша жизнь закончилась – нет! Она просто изменилась, и вернуться к тому, что было и что должно быть, уже нельзя. А сейчас надо заново находить себя в этом чужом мире.
То есть сказанное вами в книге: «…все отошло во мрак истории» – это неправда! Это не так! Все тогдашнее живет в настоящем, а не в истории…
Может, вы и правы. Это живет во мне.
В вас и еще в некоторых людях. А если так – это реальность, часть нашего мира. Я начала приходить на Умшагплац много лет спустя после того, как вы там были, и для меня это место отнюдь не бензоколонка[259]. Я вижу совсем другое, и тот образ, который возникает в памяти, для меня более чем реален.
Это <временной> разрыв. В Польше ничего не осталось прежним, все изменилось.
Вы говорите о переменах вокруг, а я думаю, что намного важнее перемены в нас, в нашем мышлении о мире.
И вокруг, и в нас самих. Это был роскошный смешанный лес. А потом настал день, когда пришел дровосек, вырубил все березы, – и лес больше не смешанный. Кроме прочего, у смешанного леса гораздо больше шансов сохраниться, чем у однотипного. Это совсем другая Польша, поверьте.
Вы читали дискуссию, которую вызвала статья Яна Блонского в «Тыгоднике Повшехнем»[260]?
Думаю, что я знаю большинство этих текстов. Помню паскудную статью Силы-Новицкого[261]. Очень меня этот текст задел – я ведь считала его порядочным человеком.
Эта дискуссия вылилась в разговор не о польско-еврейских отношениях, как это часто называют, а об ответственности поляков за Холокост, об их вине.
Не о вине. Об ответственности.
Да, но когда говорим о вине, описываем ответственность. Важным высказыванием в этой дискуссии стал текст Зигмунта Баумана, опубликованный в «Анексе»[262]. Бауман пишет о губительности разума, о том, что разум был послушанием[263], логика восставала против эмоций, уничтожала ценности. Он считает, что в те годы существовал безнравственный разум и нелогичная нравственность.
Это правда.
И далее он говорит о том, что бесчеловечный мир расчеловечивает своих жертв, вынуждает их верить логике ради самосохранения.
Он прав. Но, знаете ли, понятие вины поляков, по крайней мере как ее понимают на Западе, бессмысленно. Там люди не представляют себе, как это на самом деле выглядело. С уверенностью говорить можно только об одной вине – о том, что спасли слишком мало людей. Если же говорить о самом событии, о Катастрофе – поляки совершенно ничего не могли сделать. Только спасать одного за другим….
Спасибо.
Адина Блады-Швайгер, Инка, умерла 19 февраля 1993 года в Варшаве.
Хайка, ты когда-то рассказывала Збышеку Буяку*, как вы прыгали из поезда в Треблинку.
Ну и как, животом или задницей?
Какой это был шоп? Рёриха?
Так как тебе удалось сбежать из поезда?
Как именно? Окно было открыто?
Как можно было его открыть? Окно ведь было зарешечено.
Это была бундовская группа?
Кто там был?
Все, кто входил в эту группу, были из Бунда?
А как они сорвали решетку?
И у тебя, Хайка, была?
То есть выпрыгнули сразу за Варшавой?
Уличная торговля
Велвл выпрыгнул последним?
Что случилось с теми, кто выпрыгнул?
Ты, Бронек, тогда был в шопе?
А где вы в это время жили?
Вместе с кем вы жили?
Она жила на Дзельной?
Бронек, а как ты попал в боевую организацию?
Когда вы собрали пятерки?
Да, неприятности. Херш тоже работал у Рёриха?
Лент был бундовцем?
То есть о нем не пишут?
Как погиб Херш Лент?
Сын Херша, Шанаан, так?
Шанаан ведь родился в Палестине?
Как он погиб?
А его отец?
Кто был в группе Розовского?
Зигмунт Игла?
Спасибо, Хайка, спасибо, Бронек.
Халина Белхатовская, Хайка, умерла в марте 2002 года в Монреале.
Бронек Шпигель умер 9 мая 2013 года в Монреале.
Знаешь, несколько лет назад я был в Варшаве с группой нашей молодежи[270]. Шли мы по той же дороге на Умшлагплац, и вот их главная рассказывает, мол, это Дорога героев. «„Каких еще героев?“ – крик-нул я. – Какое геройство? Ты о чем говоришь? Мы что, победили? Я что, мог защитить в гетто своих родителей? Я что, хоть кого-то мог защитить? Еще одно такое геройство – и ни одного еврея в живых не останется…»
Но ведь ты спасал людей. Больше, чем кто бы то ни было. Спасал в буквальном смысле – ты вывел из гетто несколько десятков человек.
Знаешь, если бы я об этом, а не о восстании думал, может, вывел бы сотни? Может, и такое было возможно?! Ради славы, для истории… Если уж ради славы и для истории, то нужно, чтобы была родина, танки и, может, даже атомная бомба!
Так значит героев в гетто не было?
Слушай, я бы с такой легкостью не называл все это геройством. Думаю, можно говорить о поступках, о поведении, о долге перед близкими людьми. Можешь, если хочешь, называть их «товарищами по оружию», но я это определение не люблю. Если я мог для них что-то сделать, то был готов сделать все что могу. Я не знал, выйду ли на другую сторону, смогу ли вернуться в гетто. Это было одно сплошное безумие – выйти и вернуться по собственной воле.
И совсем не героическое поведение?
Как хочешь, так это и называй. Я осознавал, что люди меня ждут, доверяют мне и на меня рассчитывают. Как я мог их подвести?
Тогда как ты объясняешь свои поступки? Это была дружба? Верность? Ответственность?
Всё вместе. И лишь в последнюю очередь я бы называл это героизмом. Но, думаю, не так много желающих называть нас героями. По крайней мере, здесь. Государство Израиль до сих пор не наградило ни одного повстанца из гетто, ни одного партизана.
Что это означает?
А то означает, что героями они нас не считают.
Но это уже совсем другая история.
Да. Это совсем другая история.
Много лет назад, когда я записывала разговор с Мареком Эдельманом[271], он рассказал о том, как его поймала АК и заперла в подвале. Марек тогда смог выбросить записку через подвальное окно, аккурат в это время по улице проходил Каминский, [нашел записку] и как-то его оттуда вытащил. Со временем выяснилось, что сама история правдивая, вот только герои другие. В том самом подвале, в Старом городе, сидел Юлек Фишгрунд, а записку нашел Казик.
Слушай, все это очень красиво звучит, но я никакой записки не находил. Фишгрунда, действительно, арестовала АК, но потом никаких чудесных совпадений не случилось. Насколько я помню, к нам кто-то пришел и рассказал о том, чтó произошло. Может, это была Зося [Реня Фридман], подружка Фишгрунда. Естественно, ему угрожала огромная опасность, так что я особо не раздумывал, ни у кого не спраши-вал, а пошел к тем парням из АК. В конце концов, после той битвы, когда мы удерживали Суды[272], я чувствовал себя первосортным аков-цем. «Чего вы от него хотите? Я его хорошо знаю, это честный поляк!» и так далее…
То есть ты последовательно играл роль польского аковца?
Ну да. Знаешь, наглости у меня хватало, да и не бекал-мекал по-польски, как сейчас, так что вытащил. Вот и всё.
Как долго ты был в группе у Судов?
Несколько дней, точнее не помню. Может, пять дней, а может, шесть? Помню, что в подвалах Судов был повстанческий госпиталь, и я там пробыл, пока не пришел приказ его эвакуировать.
А как ты к ним присоединился? Подошел к группе и сказал, что хочешь сражаться вместе с ними?
Слушай, то, что там происходило, меня потрясло. Иду себе по улице, а тут вдруг восстание. У меня был с собой револьвер, и я подумал, что могу пригодиться.
Когда ты встретил Антека [Ицхака Цукермана] и остальных?
Кажется, на следующий день. Я пошел от Судов на Лешно[273]. Беспокоился о них и знал, что они тоже обо мне беспокоятся. Но все они были там: Антек, Марек [Эдельман], Целина [Любеткин]… Я им говорю: «Слушайте, надо присоединиться. Или туда, или сюда. Я в АК, я обалдел, когда увидел на улице восстание, а тут, как раз рядом, у Судов, стоял какой-то отряд аковцев».
Но вы решили, что присоединяетесь к АЛ, потому что так безопасней?
Да. Мы уже знали, что АК плохо относится к евреям.
Вам уже было известно, что убили Юрека Грасберга?
Да. Я потом еще вернулся к моему отряду у Судов. Но давай расскажу что-то смешное. Парни в этом отряде знали друг друга раньше, у них даже были какие-то воинские звания. Я был там единственным рядовым, к тому же чужим. Когда я к ним присоединился, они дали мне полицейский мундир и называли «глина»[274].
Почему они дали тебе мундир полицейского?
Потому, что другого у них не было.
Мундир нужен, чтобы выглядеть по-военному?
Ну да, это придавало уверенности в себе. И слушай дальше. Как-то ночью эти ребята из АК сидели и трепались. Я спал, но в какой-то момент проснулся и слышу, что они собираются дать деру, потому что у восстания шансов нет и лучше бежать. Подсел к ним и слушаю, как они говорят, мол, с утра пораньше надо выйти из Варшавы, потому что всех перебьют, и так далее и тому подобное… Тогда я им, понимаешь ли, говорю: «Как вам не стыдно, берите пример с евреев в гетто…» Парни обалдели. И знаешь, они решили остаться!
То есть, ссылаясь на пример гетто, ты признался, что ты еврей?
Не-ет, ну что ты! Совсем сдурела? Конечно нет! Ни в коем случае. Но не потому, что я был такой умный. Это интуиция. Хорошая интуиция. Разве Юрек был хуже меня?
Ну а как вы вступили в АЛ? Как вас туда записали?
Слушай, Антек все время был напрямую связан с АЛ. Там был какой-то парень, его Витольд[275] звали. Он пошел с Антеком в штаб, ну и все устроили. Мы решили, что присоединяемся как группа Еврейской боевой организации.
Кто еще был в этой группе?
Сосчитать легко: были Антек, Марек, были я, Цивия, [Стефан] Граек, Марыся Савицкая[276], Марыся [Бронка] Варман и Зигмунт Варман, Стася [Ривка Розенштайн], [Юзеф] Сак[277] тоже в ней был. Мы не оставались все вместе[278], не знали, когда вспыхнет восстание, и у каждого были какие-то свои дела в городе. Например, Инки [Адины Блады-Швайгер] с нами тогда не было. Так что не весь комплект.
Марыся Савицкая была с вами в группе организации?
Да, конечно. Она потом была со мной на Лешно, до самого конца.
Но ведь она не входила в организацию?
Нет, но она была «своей».
Что ты помнишь о тех днях, когда вы были с АЛ в Старом городе?
Одним из моих заданий было найти дорогу через канализацию на Жолибож.
Кто тебе дал это задание?
Штаб АЛ. Скорее всего, Антек рассказал им о моем опыте. Мне дали группу из нескольких человек. У каждого из этих парней был какой-то военный опыт, а я, совсем зеленый пацан, не знал, как им команды давать. Подошел к одному из них и говорю: «Слушай, я буду к тебе обращаться, а ты им приказывай и вообще, делай что хочешь. Я проведу вас по канализации – и всё». Мужик был доволен, ни с того ни с сего стал командиром. А я тоже был рад.
И вы пошли?
Да. Дошли до Жолибожа, убедились, что мы на месте, и вернулись на Старувку. А через несколько дней Антек (думаю, он принимал это решение вместе с Мареком и Цивией) приказал мне прорваться назад, на Лешно, на нашу базу. Я ни в коем случае не хотел идти, считал это безумством. Отправиться на территорию, которая вот-вот станет немецкой? Ведь там все горело. Но Антек был настроен решительно – идти и всё. Вот мы и пошли. Настек [вероятно, Анастазий Матывецкий] взялся нас проводить. Провел через позиции АЛ и потом дальше, почти к самому месту. По дороге я видел, что творится, так это было и правда безумие: все горело и толпы валили на Старувку, а мы шли в обратную сторону. Настек хотел меня уговорить, чтобы мы пошли обратно. А теперь уже я уперся. Говорю ему: «Обратно только покойников несут. До того я не хотел, а теперь пойду – и никаких разговоров». Я сказал моим людям: «Кто хочет вернуться, пусть возвращается, а я пойду». Никто не вернулся, пошли вместе. На следующий день на рассвете пришли немцы и подожгли дом. Но как-то обошлось… Потом несколько недель просидели в тех подвалах на Лешно.
Нашли то, за чем Антек вас посылал? Вы ведь пошли за архивом организации, верно?
Слушай, я ничего не искал. Меня весь этот архив волновал, как прошлогодний снег. Я и сейчас не понимаю, зачем я туда пошел, и тогда не понимал.
Ну хорошо, а что Антек говорил, когда приказал отправиться на Лешно, 18?
Что мы должны туда пойти потому, что там будет… база!
В своей книге[279] ты пишешь, что шел за архивом.
Может быть, он тогда так мне сказал, а потом объяснил, что там должны были устроить базу. Смотри, Антек в своей книге[280] пишет примерно так: послали Казика потому, что знали, что на него можно положиться. Но поскольку Антека уже нет, спросить его я не могу.
А после войны ты никогда его не спрашивал, зачем он послал тебя на Лешно?
Нет, не спрашивал.
Почему?
Слушай, я вообще не хотел возвращаться к этим темам. Не касался той эпохи – ни с Цивией, ни с Антеком.
Вы никогда об этом не говорили?!
Нет. Иногда что-то вспоминали, но я никогда ни о чем не выспрашивал, а он не объяснял. Когда Антек настаивал, чтобы я записал всю эту нашу историю, он всегда говорил: «Слушай, есть то, что только ты и я знаем. Ты должен об этом написать». Мне не хотелось ни писать, ни рассказывать. Для меня все это уже закончилось. Я хотел, чтобы меня оставили в покое. Как-то сказал ему: «ОК, хорошо, я согласен. Но скажи мне, а ты-то что? Ты пишешь, не пишешь? Ты тоже должен написать». Он мне тогда ни полслова не ответил. Только после его смерти я узнал, что, когда мы разговаривали, его история уже была рассказана.
Ты на него за это обижен?
Слушай, ни на кого я не обижен. Я только хочу понять, почему люди вели себя так, а не иначе.
И ты этой ситуации не понимаешь?
Нет, не понимаю. Как это можно понять: Антек не сказал мне, что он уже записал свою историю?
Ты считал, что вы друзья.
Слушай, думаю, что да. И знаешь что? Возможно, надо бы определить, что такое дружба. Ну а кроме того, говорить всю правду. Полная правдивость – это вообще трудная штука. Смотри, с кем-то дружить – значит быть готовым ему помочь. Я уверен, что Антек никогда не отказал бы в помощи. Иногда я думаю, что вся разница и все недопонимания между нами состояли в том, что я никогда-никогда не был партийным человеком. Я не знаю, как можно думать, что партия важнее чего бы то ни было. Так думал Антек, и Марек так думает. В этом смысле они не отличаются друг от друга. Смотри, Марек написал свою книжечку о гетто[281]. Но писал он только о Бунде.
Да, но так он и задумывал. Это был отчет для бундовских кругов в Америке.
Ну да, конечно. Так я о том и говорю. О Бунде для Бунда! Мы говорили с Мареком об этом много лет назад. И я сказал ему: «Слушай, человече, вроде бы все это было немного иначе? Так я что, вернулся в гетто, чтобы вывести бундовцев или не выводить бундовцев?! Я не понимаю, о чем ты тут говоришь. Это какой-то незнакомый мне язык. Ты можешь писать себе о Бунде сколько захочешь. Но это не означает, что ты должен умалчивать обо всем остальном».
Ты знаешь еще что-нибудь о Юреке Грасберге, кроме того, что он погиб на Панской?
Нет, я больше ничего не знаю. Абсолютно ничего. Может быть, немного чувствую себя виноватым. Хотя нет. На самом деле я ни в чем не вижу своей вины. А история выглядела так. В тот день или днем раньше я отправил Любу [Гависар] куда-то на Саску Кемпу, чтобы она забрала оттуда одну маленькую девочку. И Люба поехала. А тут вспыхнуло восстание, и она не могла вернуться[282]. Меня тогда уже на Панской не было. (До этого я какое-то время жил вместе с ними – с Любой, Иреной [Гельблюм] и Юреком. Но после того нашего большого прокола мы с Антеком перебрались на Польскую.) Обо всем, что там было, я узнал только через день или два.
То есть нет никого, кто знал бы подробности?
Нет.
А о том, что аковцы убили Юрека, известно от Александра Каминского?
Да. Я не знаю, откуда он это узнал.
Марек любит в свои рассказы вставлять анекдотическую историю о том, как ты, после Варшавского восстания, служил мессу в больнице. Это было в Бёрнерове?
В Бёрнерове. Как-то Люба приехала ко мне в Краков (я был там с Иреной) и говорит: «Слушай, Антек, Марек и остальные на Жолибоже, нужно их оттуда вытаскивать». Я особо не раздумывал. Правда, был злой [на них], как бешеная собака…
Из-за этой истории с походом на Лешно?
Да, из-за этой истории. Но сказал: «ОК». На рассвете мы приехали в Варшаву. И тут оказалось, что их оттуда уже вытащили и сейчас они лежат в больнице. А там ксендзу был нужен помощник, и я вполне для этого годился…
Но давай вернемся на потерянный след твоей дружбы с Антеком.
Слушай, я к Антеку часто приезжал. И когда Цивия жива была, и позже, после ее смерти. Всегда была у меня проблема, везти ли ему бутылку, но потом говорил себе: он все равно какую-то найдет, так что вез. После смерти Цивии Антек ее постоянно вспоминал. Много о ней говорил. А я слушал и не задавал вопросов. Возможно, я слишком поздно начал анализировать, что же тогда произошло. Но иначе быть не могло – много лет я не хотел, да и не мог об этом говорить.
Почему ты не хотел об этом говорить?
На это очень сильно повлияла здешняя реальность. Когда в 1946 году я приехал в Палестину, задумываться над тамошними делами было некогда. В 1947-м меня мобилизовали, и я тут же отправился на Войну за независимость. Кроме того, к нам, эмигрантам из Европы, здесь относились, как бы сказать, подозрительно. Может, я был слишком впечатлительный, но мне казалось, что они смотрят на нас и думают: если мы уцелели, значит чем-то себя запачкали. Те, кто вел себя достойно, погибли, их нет. Я довольно быстро сменил идентичность. Когда меня спрашивали, откуда я, отвечал: «Из Петах-Тиквы»[283]. Почему из Петах-Тиквы? Потому, что те, кто жил в Петах-Тикве, плохо знали иврит. Там говорили на идише, на других языках, меньше всего на иврите. Так что когда я говорил: «Из Петах-Тиквы», больше никто ни о чем не спрашивал. И я не должен был рассказывать откуда, как, почему.
Правду знали только самые близкие?
Да. Их было несколько – Антек, Целина, Якубек [Путермильх] и Маша [Гляйтман], Люба [Гависар], Пнина [Гриншпан] и Арон [Карми]. Была одна местная, которая тоже обо всем знала – она забрала меня к себе сразу, как приехал. Ципора Чижик. Дала ключ от своей квартиры, ни о чем не спрашивала и отпустила спать.
Как ты приехал в Израиль?
Нелегально.
С кем ты был?
Сам.
Совсем знакомых не было?
Не помню, кажется, нет.
Ты приплыл на корабле.
Да, из Марселя. Нас задержали перед Хайфой, интернировали несколько сотен человек, и где-то шесть недель мы просидели в Атлите[284]. А как нас выпустили, приехали автобусы… Ты спрашивала, кто был в той группе. Так вот, большинство составляли люди, с которыми я больше полугода был в Германии, когда мы там наши разные дела делали[285].
Лица. Халя Мировска в Варшаве, Пясечно, Вёнзовна
Ты имеешь в виду операцию «Месть»?
Да. Так вот, автобусы привезли нас в кибуц Абы Ковнера. Ты наверняка о нем слышала. Все решили там остаться, а я рано утром встал и говорю: «Еду в Тель-Авив». – «Ты что, с ума сошел?» – они меня спрашивают. И правда, тогда, чтобы сойти с ума, немного надо было. «Ты что? Зачем? Смотри, тут у тебя всё есть: дом, работа, газоны зеленеют». – «Ну да, – говорю, – о том-то и речь. Я не ради этого старался».
Группа «Мстители», которая приехала с тобой из Германии, была большая?
Человек тридцать – сорок. В конце концов все, кроме Абы и Витки[286], из этого кибуца уехали.
Твоя подруга, Ирка [Гельблюм], тоже тогда приехала в Израиль?
Да.
И потом вернулась в Польшу?
Да. Знаешь, я не помню, то ли мы вместе приехали, то ли она уже тут была. Помню, когда мы уносили ноги из Германии, я был с одним парнем, мы с ним бежали во Францию. А Ирка была еще где-то.
Но в Тель-Авив ты с ней не поехал?
Нет.
Вы уже не были вместе?
И да и нет. Она была в Хайфе, я – в Тель-Авиве.
Почему ты не хочешь говорить о группе «Мстители»?
Потому, что считаю, что пятьдесят лет спустя я не в состоянии кому-либо объяснить, в чем состояла эта сумасшедшая идея.
Это убедительный аргумент.
Если бы об этом можно было говорить в 1946, 1947 году… Но сейчас? Никакая логика не в состоянии это понять. Что за безумцы выдумали всю эту жуть? Какая месть? Кто это может представить? Наша история нынешнему миру не нужна, в нем и так полно террора и насилия. Почему я должен подбрасывать ему очередную жуткую идею? Не вижу причины.
Другие члены вашей группы вряд ли разделяют твою сдержанность. Недавно я смотрела документальные материалы о «Мстителях». В них твои давние друзья довольно подробно, насколько позволяет память, рассказывают о ваших акциях в Германии. Ты никогда не думал о том, чтобы эту историю описать?
Не знаю. Может быть. У меня с этим нет никаких проблем.
В каком смысле?
Когда речь идет о том, чтобы гнаться за популярностью в истории, я от такой гонки легко отказываюсь.
Что у тебя осталось из этого опыта?
Слушай, это был всего лишь один эпизод. Нам не удалось сделать то, что задумывали. Кое о чем я и правда жалею. Но тому, что наша главная акция провалилась, могу только радоваться. Не знаю, как бы я жил, если бы она удалась. Это и в самом деле было безумие. Пятьдесят лет назад я думал иначе, но мнение изменил не сейчас, несколько десятков лет прошло…
Когда возникла Еврейская боевая организация? Какая дата тебе ближе?
Что значит «возникла»? На бумаге? Или ты спрашиваешь, когда она на самом деле начала действовать? Я не знаю, смотря, как считать. Я могу только вспоминать факты. А факт таков: первое восстание в гетто произошло в январе.
Уличные стычки 18 января 1943 года ты называешь «восстанием»?
Могу назвать иначе? У тебя есть слово получше?
Некоторые говорят о «январской акции».
Акция? Нет. Это у немцев была акция.
Ты имеешь в виду «переселение»?
Да. Но можно назвать это и «сопротивлением», «организованной борьбой», как хочешь. Я тогда уже входил в боевую группу. Оружия у меня не было. Сидел на чердаке вместе с Целиной и другими. Нас точно было несколько десятков человек. Знаешь, я даже не помню, была ли у меня какая-то железяка или только деревянная палка. А если уж зашла речь о том, когда решили создать организацию, так надо обращаться к документам, они, может, остались, а может, и не остались.
Скорее всего, никаких документов не осталось. Но называют как минимум две даты. Целина пишет, что организация возникла 28 июля 1942 года, а Марек утверждает, что 15 октября 1942 года, когда пришли халуцим из Чернякува[287].
Слушай, я ничего не могу добавить. Думаю, что Цивия права. Объясню, почему Марек думает, что он прав. Одно другому не противоречит. Еврейскую боевую организацию создали сионисты, халуцим, называй их как хочешь, во время как раз того большого выселения. У них, как я слышал, была аж пара револьверов. Не знаю, то ли кто-то их выдал, но в любом случае немцы уничтожили этот «огромный» арсенал, люди тоже погибли, и на этом все закончилось. Не было никакой организации. Ну а Марек, в свою очередь, говорит о том времени, когда организация была как бы создана заново и к ней присоединился Бунд. Он ведет отсчет от этой даты, для него все начинается с нее.
Если тебя спросят: «Скажите, пожалуйста, когда возникла Еврейская боевая организация?» – что ты ответишь?
Я отвечу так: «Я этим не занимаюсь, я не историк». Я и в самом деле не знаю. Знаю, что знаю и помню, что помню. Или был свидетелем и тогда уверен, разве что немного подзабыл и могу ошибиться. А если не был свидетелем, что я могу рассказать? Правда такая: все, что мы сделали, происходило между 18 января и 19 апреля 1943 года.
Помнишь, как ты пришел в организацию?
Да, это помню. Когда я был в Чернякуве, ко мне обратилась Ревекка Пасамоник[288] и попросила отвезти в гетто какие-то письма для Лютека [Ротблата]. Я знал ее еще до войны, она была на несколько лет старше.
Ребекка входила в Акиву[289]?
Нет, в а-Ноар а-Циони. Она жила до войны на Чернякувской, я – на Новоселецкой, так что были знакомы.
Иначе говоря, ты пошел в гетто, и это означало твое согласие присоединиться к организации?
Я так это чувствовал. Никакой официальной бумаги я не получал. Да и никто, кажется, не получал.
Ты помнишь, когда это было?
В ноябре или декабре 1942-го. В декабре ликвидировали плацувку[290] в Чернякуве, и все вернулись в гетто.
Как ты вошел в гетто?
С теми, кто работал в городе. Как будто проще простого. Но до этого надо было убедить тех евреев, что я еврей! Ты не представляешь, что это было. Они хотели вести меня к немцу. Видимо, боялись, что у меня какие-то злые намерения. Еще бы, видят, что у меня ничего с собой нет – ни картошки, ни хлеба, вообще ничего! А как убедились, что я свой, дали мне какой-то товар, чтобы пронес через ваху.
А эти письма где у тебя были? Под подкладкой?
Да.
И потом вернулся в Чернякув?
Да.
Там была ферма, на ней работала группа халуцим. Как они там оказались?
Слушай, было так. Какой-нибудь фольксдойче получал от немецких властей разрешение взять на работу, например, сто евреев. Он мог взять кого хотел. Так было и в Чернякуве. А то, что большинство тех, кто работал на ферме, входили в сионистские организации, так это совсем другая история.
Выход из гетто на работу в городе
Там были также твои родители, твои сестры. Ты не знаешь, как они попали на эту работу?
Не знаю.
У тебя ведь были две сестры, правда?
Да. И еще брат. Брат погиб в 1939 году.
Как он погиб?
Когда бомбили Варшаву. Мой брат, родители матери, сестра и зять – все тогда погибли. А меня только ранили.
Ты когда-нибудь слышал о группе скаутов, которая перед восстанием хотела, именно как группа, присоединиться к организации, но Мордехай Анелевич на это не согласился?
Слушай, я тогда ничего об этом не слышал. И нечего удивляться, что не слышал, – со мной никто таких переговоров тогда не проводил.
А позже ты об этом слышал?
Да.
От Любы? От кого-то еще?
Кажется, от Любы. А может, от самого Каминского? Не помню.
Знаешь, есть другая, похожая и тоже не до конца подтвержденная история о том, что Анелевич не хотел принять в организацию целое подразделение из ЕВС[291].
Почему?
Потому что не соглашался, чтобы в организации было «инородное тело». Якобы он был готов разбросать членов ЕВС по разным отрядам.
Возможно. Но я ничего об этом не знаю. Одно могу тебе сказать. Все, кроме Акивы, в которую я входил, были в группах своей организации или партии. А мы были разбросаны повсюду[292].
Почему Акива была разбросана?
Возможно, по той причине, которую ты называешь. Но это мне только сейчас пришло в голову. По правде сказать, нас было немного, но на одну группу вполне бы хватило.
Перед восстанием ты был в группе Беньямина Вальда. Вы жили на Лешно.
Когда немцы нас выпроводили из Чернякува, нам дали жилье на Милой. Тогда уже в гетто квартир хватало. Было много пустых домов после того, как евреев вывезли во время июльской акции. После январских боев у нас уже были организованные группы. Меня определили в группу Вальда на территории Тёббенса.
Что вы делали перед восстанием?
Послушай, тогда много что делалось, но я долго говорить не люблю, поэтому скажу тебе коротко. Прежде всего мы старались добыть оружие и боеприпасы. Теоретически были две или три возможности. Практически дело обстояло гораздо хуже. Одна возможность – польское подполье, у них было немного оружия, но они не очень хотели с нами делиться.
Подполье, то есть АК, АЛ или обе армии?
Слушай меня. От АЛ мы получили немного оружия, лишь когда наши бойцы пошли в лес. А до этого в гетто была только АК. Но, думаю, есть огромная разница между помощью, о которой говорит АК, и тем, что мы получали на самом деле. Наверное, остальное где-то по дороге исчезло. Мы получили несколько десятков револьверов – и всё.
Ты помнишь какие-то подробности того, как вам их передавали?
На арийской стороне был Юрек Вильнер, то есть Арье, и он организовал эту помощь. Как перебрасывали оружие в гетто? Думаю, этим евреи занимались – прятали по два револьвера в морковке и картошке, которые контрабандой проносили в гетто. Люди, дрожа, проходили через ваху, и как-то им удавалось. Я никогда не проносил оружие в гетто, но помню, что однажды был по такому делу на арийской стороне. Кто-то нам сказал, что в одном месте для нас зарыто оружие. Мы туда пошли, рыли, рыли – и кучку говна нашли! Только и всего. Другой способ – покупать оружие за стеной. Чаще всего оно было немецкое, но не только. Понимаешь, война вроде как [для Польши] закончилась, и люди держали у себя в подвалах всякое. Это было очень небезопасно. Третья возможность – напасть на немцев и отнять оружие у них. Таковы были наши шансы. Так вот, немецкое у нас было лишь то, что удалось добыть в январе. Этого было немного. Потом – несколько десятков револьверов от АК. Ну и докупали. Покупали боеприпасы, в гетто делали коктейли Молотова и ручные гранаты, которые надо было поджигать. За их производством следил Михал Клепфиш[293], у него был военный опыт (тех, кто служил в армии до войны, можно было пересчитать по пальцам. А остальные – мальчишки, им было четырнадцать, пятнадцать лет, когда началась война).
Уличная торговля
Ты встречался с Юреком Вильнером на другой стороне?
Нет. На арийской стороне я его не видел. Но и не мог видеть – его схватили, кажется, еще в январе 1943-го[294].
Тебе известны какие-нибудь подробности того, как Юрека вытаскивали из лагеря?
Все, что я знаю: там был какой-то поляк, не помню, как его звали…
Грабовский[295]?
Грабовский! Хенек Грабовский его оттуда вытащил. Позже мы с этим Грабовским очень подружились. Он нам много помогал. Я часто пользовался его ларьком.
Как это?
Грабовский держал ларек с продуктами, и это был великолепный пункт связи, куда я не раз приходил. Грабовский был приятелем Юрека и, как ты говоришь, каким-то чудом его из лагеря вытащил, а потом прятал у себя дома. Но Юрек хотел вернуться в гетто. После войны Грабовский был признан Праведником народов мира[296].
Он помогал за деньги?
Нет, нет, никаких денег. Абсолютно никаких.
Грабовский еще жив?
Знаешь, мне кажется, он недавно умер. Мы с ним все время поддерживали связь. Я тебе говорил, что хочу поехать в Польшу, чтобы всех навестить. А их уж немного осталось.
Кого ты хочешь увидеть?
Тадека [Райшчака] уже нет в живых, хочу увидеться с его женой. Есть Хеля Балицкая[297], есть жена Хеньки Грабовского, а в Лодзи – Алина, сестра Стефана Сиверского[298], которого убили. Вот и все.
Когда ты ездишь в Польшу, встречаешься с Иркой [Гельблюм]?
Нет. Вообще нет. Она часто бывает во Франции. Иногда мне пишет или звонит. Но знаешь, наша молодость закончилась лет пятьдесят назад.
Но вернемся к разговору о том, как ваша боевая группа жила перед восстанием.
В принципе, мы занимались только одним – учились пользоваться оружием, которое у нас было. И пытались любой ценой добывать деньги на покупку нового оружия. У нас это называлось «эксами». А когда люди не хотели давать деньги, приходилось применять силу. Мы не любили это делать, но считали, что все и так пропадет, поэтому особо совесть нас не мучила.
Ты помнишь какую-нибудь такую историю, какой-нибудь «экс»?
Не могу не помнить. С одной из таких историй связано мое имя – давний псевдоним. Это было уже в группе Хенека Гутмана, а не Беньямина Вальда, меня через какое-то время перевели. А может, я сам хотел, чтобы меня перевели к Гутману, группа которого была у щеточников? Не помню. Ну вот, как-то нас послали на такое дело. Мы пошли вдвоем с Гутманом, может, еще кто-то с нами был. Пришли в какой-то богатый дом, но тот человек не очень хотел давать нам деньги. Тогда Гутман вдруг как закричит: «Казик! А ну образумь его!» Я тут же понял, о чем идет речь, и сыграл нужную роль.
Роль парня из польского подполья?
Да. Как будто пришел с арийской стороны помогать еврейским бойцам и так далее. А потом в гетто рассказывали, будто АК присылает сюда своих, мол, так они нам помогают.
И с тех пор ты часто бывал бравым аковцем.
С этим была связана еще одна история. Еврейская полиция арестовала большую группу и закрыла ее в каком-то шопе. Мы решили их освободить. Помню, перед акцией я пошел на разведку, чтобы проверить это место, продумать наши возможности. А потому мы вернулись, несколько человек. Единственное, что должны были сделать, – приказать полицейским выпустить заключенных.
У еврейской полиции не было оружия. Эту группу охраняла только еврейская полиция?
Да. Немцы полагались на них – в конце концов, они старательно выполняли приказы. А мы пришли с оружием. Приказали полицейским лечь на пол, один лежал на другом. У наших ребят лица были закрыты, у меня – нет. С нашими я говорил по-польски, а полицейским, кажется, тоже сказал, что я из АК и это наша общая операция. Выпустили всех. Дважды повторять им не пришлось. Через пару минут в шопе уже никого не было. Эта история тут же разошлась по гетто, люди сделали из нее бог знает что. А псевдоним Казик с тех пор ко мне прицепился, так с ним и живу.
Даже твоя жена говорит тебе: «Казик».
И даже мои израильские внуки называют Казиком.
А тебе не жалко, что ты больше не Симха?
Нет, нет, совершенно нет. Имя Симха мне не нравится, но тут уж моего совета не спрашивали, назвали в честь какого-то деда. А второй «экс»… Это был богатый мужик, какой-то торговец. Ни имени его, ни места не сейчас не вспомнить. Помню только, что у него была очень красивая дочка. Когда мы к нему пришли, его дома не было. Ну и увели дочку, чтобы заставить его отдать деньги. У нас было одно место, где мы могли держать арестованных.
«Куцик» [Арон Карми] подробно рассказывает об «эксах» и называет эти места тюрьмами.
Ладно, пусть будет «тюрьма». Так вот, эта девушка написала отцу, а мы его-то и ждали. В конце концов он появился, но деньги давать не хотел, так что и его посадили. Однако он был упертый. Мы делали все что могли, я даже грозил пристрелить. А он не поддавался. В какой-то момент дал нам некоторую сумму и говорит мне: «Слушай, у меня есть дочь, и я бы хотел, чтобы ты забрал мою дочку на арийскую сторону». Я бы охотно забрал. Но что я ему скажу? Что я никакой не поляк? Этого делать я не хотел. Так что сказал ему: «Хорошо, подумаю и, если появится какая-нибудь возможность, я тебе сообщу». Наверное, этот тип дал нам немного денег, только чтобы дочку спасти, а вовсе не потому, что нас испугался. Он знал: мы его не убьем.
А кого-то, кто не хотел давать деньги, убили?
Нет, ни в коем случае. Расстреляли двоих, но это были коллаборанты. Одного звали Пилётка, а другой был шеф полиции [Юзеф Шеринский]. Может, еще кого-то, но я не помню.
Ты помнишь свою первую группу, то есть группу Беньямина Вальда?
Помню только самого Вальда, а остальных – нет. Помню, что он был невысокий, даже ниже меня. Вот и всё.
Вальд погиб у Тёббенса?
Думаю, что да.
Кого ты помнишь из группы Хенека Гутмана?
В ней была Ципора Лерер, и Шлямек Шустер, и Адольф Хохберг, и Двора Баран. Был Абрам Эйгер, еще подружка Гутмана, ее имени я не помню. Если Марек может забыть, то и мне можно, правда? Это не только привилегия командиров.
В книге ты пишешь, что в группе были четыре девушки.
Возможно. Видимо, та, четвертая, не произвела на меня особого впечатления.
Когда ты познакомился с Мареком?
Трудно сказать, когда именно, но мы точно познакомились там, у щеточников. Скорее всего, наши группы как-то кооперировались, потому что на второй день восстания Хенек [Гутман] и Марек вместе назначили меня командиром патруля, который входил в центральное гетто, чтобы разузнать ситуацию.
Вероятней всего, кооперировались, ведь Хенек командовал группой на территории, командиром которой был Марек.
Это немного иначе выглядело, чем представляется сейчас. Я знаю, что Марек для всех – господь бог, особенно в Польше, такой себе царь иудейский. А я не хочу преклоняться ни перед кем!
Ты только Антека всегда считал командиром, верно?
Не-не, это не так. Знаешь, Антек был командиром в гетто. А на арийской стороне он, как и Цивия, все время сидел дома. Если кто и занимался всеми делами, то именно Антек. Я все время с ним работал. Именно он занял место Анелевича. Видишь ли, сегодня это можно назвать и так – командир территории, командир восстания. Но тогда, во время восстания, каждая группа, по правде говоря, действовала сама по себе. Конечно, мы друг с другом связывались, когда это было возможно, так что наша самостоятельность отчасти была вынужденной. Это не так, как в армии, где есть командир, который сидит где-нибудь сзади и командует каждым солдатом, есть иерархия, но прежде всего связь. Если немцы были в гетто, у нас не было никакой возможности связаться друг с другом. Именно тогда, когда командир был нужнее всего, приходилось полагаться только на свою группу.
Насколько я понимаю, вы встречались главным образом ночью, когда немцев в гетто не было.
Разумеется. Искали друг друга в развалинах и делились дневными переживаниями. Еще раз тебе говорю – все эти понятия, которыми я сейчас пользуюсь, совсем не подходят к той ситуации. А когда меня спрашивают, сколько у нас было винтовок, отвечаю, что в конце концов не важно, две или сто. А что? Если бы у нас было еще сто винтовок, что бы это изменило? Мы бы войну выиграли?! А у нас ничего не было!
Ты не хочешь рассказать о Дворе Баран?
Что я могу тебе рассказать? 1 мая, когда я вышел из гетто, она еще была в живых. Они все еще в живых были. А как вернулся, уже никого не застал. Единственным, кого встретил в канализации, был Шлямек [Шустер]. Минуту, не больше его видел.
И от него ты узнал, что случилось, верно?
Да.
Расскажи.
Ну что я могу рассказать? Немцы атаковали, Абрам Эйгер погиб, Двору Баран убили. Хеноха ранили. Остатки присоединились к группе Марека.
Это все происходило на Валовой, 6, на вашей базе?
Нет. Валову, 6, мы должны были оставить немедленно потому, что немцы подожгли дом. Ночью вышли, искали какое-нибудь место, ведь ничего другого мы заранее не приготовили.
И тогда нашли Францишканскую, бункер отдела снабжения?
Нет, сначала мы были в каком-то другом месте.
На Швентоерской, 34?
Возможно. Я искал какой-нибудь бункер, в котором могли поместиться несколько десятков человек. Кстати, именно тогда я перепугал жителей этого бункера – шел по ступенькам вниз, и они сначала увидели только мои ноги в высоких черных кожаных эсэсовских ботинках. К счастью, там вроде ни у кого не было оружия. Но в этом схроне места для нас не нашлось.
А потом бóльшая часть твоей группы погибла на Францишканской?
Не могу сказать наверняка, меня там не было, но, если верить тому, что я знаю, видимо, да. В последний раз я расспрашивал Марека о подробностях, но он говорит, что не помнит.
Ты помнишь ситуации, в которых ты стрелял, попал и, возможно, кого-то убил?
Не помню, чтобы стрелял из револьвера и кого-то убил. Думаю, убил многих, но не из револьвера, а гранатами. Мы бросали их со второго этажа, а эти стояли на другой стороне улицы, очень близко. Трудно было не попасть. Один получил по голове, шлем загорелся, потом другие, рядом… Я видел такие ситуации. Ну и, конечно, те, кто погиб от мины…
…которая взорвалась в воротах на Валовой? Одна из тех двух, что вы приготовили, единственная, которая взорвалась.
Да, это и были первые убитые на нашей территории. Сколько их было? Не знаю. Но слушай, я даже этого не сделал! Хотя и должен был. Но появился мой командир Хенек Гутман, вырвал у меня из рук взрыватель, ну и дернул. Я с этой миной ждал, чтобы их побольше в ворота вошло. Так и получилось – половина была уже внутри, половина у ворот снаружи, и тогда Хенох ко мне подбежал. Буквально через минуту все на воздух взлетели.
Ты помнишь вашу реакцию?
Что за вопрос! Все плясали от радости. Знаешь, есть разница между тем, чтобы выстрелить прямо в человека, и тем, чтобы бросить гранату. Был у меня случай, когда я стрелял в кого-то с близкого расстояния – и не попал. Но об этом тоже не жалею. Это было, когда нас шантажировали на Комитетовой. В нашу квартиру пришла женщина, сказала, мол, знает, что все мы евреи, и потребовала денег. Я решил, что мы поговорим на улице. Вышли – она, я и Настек. И вдруг Настек выстрелил в нее, не помню, раз или два, – и тут же убежал. А женщина идет рядом как ни в чем не бывало. Тогда я вытащил свой револьвер и тоже выстрелил. Крикнул: «Облава!» – и наутек. Когда вернулся на Панскую, оказалось, что моя пуля застряла в стволе.
Это правда, что ты ходил по гетто в эсэсовском мундире?
Да, но недолго. Только во время восстания.
Разве это не было опасно? Да и вообще, почему ты ходил в этом мундире?
Мне казалось, что это хорошая идея. Понимаешь, немец видит тебя издалека, и тебе немного спокойней.
А еврейский повстанец вполне мог тебя издалека застрелить.
Но наши люди знали об этом моем наряде. На территории щеточников все меня знали. А в центральном гетто? Во-первых, я никогда не ходил сам. Только один раз боялся – тогда, на ступеньках в схрон, помнишь, рассказывал тебе. Я чувствовал, что они помирают со страха и может случиться что угодно.
Ты помнишь, как у тебя появился этот мундир? Небось с тру-па снял?
Кажется, да. Иначе откуда я мог бы его взять?
20 апреля немцы вышли на территорию щеточников. Сначала рванула мина, которую вы с Хенохом подорвали. Потом вы начали забрасывать их гранатами. Ты бросаешь первую и кричишь: «Zapal![299]» Так написано в твоей книге. Ты действительно крикнул по-польски «zapal»?
Да… Точно. Мы чаще всего разговаривали по-польски. Хотя не все. Двора была с востока Польши, и она лучше говорила на иврите и на идише. Но со мной все говорили по-польски, со Шлямеком – тоже.
Не помнишь, ты с кем-нибудь говорил на идише?
Честно тебе сказать? Не помню.
А с Антеком?
С Антеком? За стеной? После того как вышел, думаю, докладывал ему только по-польски.
Ты можешь сказать, что польский – твой первый язык?
В определенном смысле – да.
То есть по-польски ты говоришь лучше, чем на идише?
Да. Хотя сейчас и мой польский, и мой идиш оставляют желать лучшего. Я когда-то хорошо говорил по-польски. Но с 1946-го и, кажется, до 1990-го ни слова польского не произнес. С Гиной[300] – никогда, ни разу.
И на идише, наверное, ты в Израиле тоже никогда не говорил?
Нет. Нет. Только на иврите.
Ты не помнишь, кто и когда нашел тело Михала Клепфиша?
Помню, что кто-то нашел его тело наверху. Ты знаешь, что мы пробивали дыры в стенах и переходили по чердакам?
Да, знаю. Арон Карми тоже об этом рассказывал. А ты не помнишь, где Михала Клепфиша нашли? На Швентоерской или на Валовой?
Этого я не помню.
Ты видел его труп?
Да, точно, он на чердаке лежал. Мы снесли его во двор и где-то там вырыли могилу. Вот и всё.
Ты уверен, что вы похоронили Михала?
Да.
А Марек говорит, что вы его не хоронили, Михал остался там, где лежал, а потом этот дом уничтожила бомба.
Я тебе так скажу: это был наш первый погибший. Если бы его убили на несколько дней позже, – я согласен с Мареком, – никто о том, чтобы хоронить, уже не думал. А он был первый и единственный в тот день. Помню, что хоронили его ночью, поэтому могли все сделать спокойно, не боясь.
Ты помнишь, когда Клепфиш получил Virtuti Militari[301]?
Нет. Я ничего об этом не слышал.
Марек рассказывал, что услышал об этом в гетто и для него это была самая радостная новость за все время Варшавского восстания.
Я сейчас слышу об этом от тебя впервые. Но сама посуди, как могло случиться, чтобы кто-то где-то далеко так быстро узнал о Клепфише?
Может, как-то передали эту информацию на другую сторону?
Как-то? Как? Факсом? Телеграммой? По телефону в Лондон? Чушь! Это не похоже на правду.
Цитата из твоей книги: «И только когда в гетто остались совсем немногие, все поняли (жаль только, что слишком поздно), что Еврейская боевая организация – не враги народа».
Большинство жителей гетто считали, что любое сопротивление ведет к полной ликвидации. Люди долго не могли поверить, что немцы задумали полностью уничтожить евреев в Польше и даже во всей Европе. Поэтому очень многие считали, что подпольная деятельность обернется бедой для всех. Только со временем что-то начало меняться. Знаешь, я сегодня задаю себе очень трудный вопрос, четкого ответа на который найти не могу. Тогда я вообще об этом не задумывался. В последнюю встречу пытался говорить об этом с Мареком. А вопрос такой: кто дал нам право принимать решения о судьбах других людей? Может быть, не начнись в гетто восстание, еще кто-нибудь бы спасся.
Означает ли это, что у тебя сейчас нет однозначного ответа на вопрос о том, какое поведение тогда было более правильны?
Нет, такого ответа у меня нет. Знаю, что мы тогда признавали только один образ действий. Но я спрашиваю: было ли у нас моральное право принимать решения за других? Знаешь, одно дело, если это сейм или кнессет и представители общества от имени других решают, что надо идти на войну. А тут? Мы были самозванцами, которые долгое время действовали вопреки воле большинства. Ну а ты что думаешь?
Мое мышление устроено более просто, и я вряд ли задавалась бы в данном случае вопросом о моральном праве. Но понимаю, когда ты его формулируешь. Мой ответ однозначен – да. Думаю, что решение сопротивляться свидетельствовало об ответственности за себя и за других.
Для меня это не так очевидно. Я бы хотел, чтобы мы могли над этим задуматься. А кроме того, скажу тебе, что тогда я не мыслил такими категориями. Я думал о себе и о том, как умру. Мне не хотелось задыхаться в газовой камере. В бою умереть легче, попросту быстрее. Все эти разглагольствования: восстание было для истории, ради народа, ради еврейской чести – меня мало убеждают. Этими красивыми словами пусть в университетах говорят. Кто об этом тогда думал? Уже потом, тут, в Израиле, мне говорили: «Ах, какое огромное счастье, что вы подняли восстание, потому что как же иначе? Каким позором запятнал бы себя еврейский народ!» Если бы я тогда знал, что они такое будут нести, ничего бы не делал! Я считаю, что важнее всего человеческая жизнь, а не честь и все такое прочее. Пойми меня правильно. Я не говорю, мол, жизнь любой ценой. Нет. Речь не идет о ситуациях, когда люди готовы скурвиться, лишь бы выжить. Я задаю только один вопрос: какое право мы имели решать за других? Но никто не хочет над этим задумываться. Всем это кажется настолько очевидным… Был в гетто такой религиозный человек Зыся…
…Фридман[302]. Один из руководителей «Агудат Исраэль»[303].
Да, кажется Фридман. Он нас, что скрывать, благословил, но не пошел с нами. Отношение бывает разное. И не знаешь, какое правильней.
Мне бы хотелось поговорить с тобой о Еврейском воинском союзе. Об этой линии восстания в гетто вспоминают редко. Ты что-нибудь можешь рассказать о ЕВС?
Точно знаю, что были какие-то разговоры, в которых мы обозначали наши позиции во время восстания, чтобы случайно не стрелять по своим. Это происходило перед самым восстанием, думаю, когда гетто уже окружили. Да, я участвовал в таких разговорах, но никаких подробностей не помню.
А имя Хаим Лопата помнишь? Израиль Гутман[304] пишет, что отряд ЕВС Хаима Лопаты сражался на территории щеточников.
Я никогда о них не слышал. А если речь о Гутмане, то оставь меня в покое. Я не могу быть по отношению к нему объективным, так что лучше не спрашивай.
Ты вышел из гетто по тоннелю, который построил Еврейской воинский союз.
Тоннель был рядом с их штабом на Мурановской. Может, это была их единственная база, может, главная. Находилась на территории щеточников, это не такая большая территория, я всех там знаю. А с чего Гутман это взял?
Поскольку он не указывает источники информации, несколько недель назад я попыталась его расспросить. Сослался на воспоминания Леона Найберга[305]. Вы видели следы сражения[306], когда вышли на другой стороне?
Еще бы. Следов было много. Они указывали на то, что бой был порядочный. А потом слышали, что рассказывал жилец этого дома, думаю, он был трамвайщиком, а может, работал на электростанции. Мы пришли туда, на Мурановскую, ночью.
Какого числа вы вышли из гетто?
Это забыть нельзя. 1 мая. Марек иногда говорит, что 30 апреля, иногда – 29-го. Знаешь, я удивляюсь, ведь я жив и можно бы проверить, достаточно позвонить. А еще я точно помню, когда вернулся в гетто. Когда я уже шел оттуда, встретил в канализации ту группу, и они мне сказали: «Сегодня, поздним утром, обнаружили бункер Анелевича», то есть это было восьмое мая.
А почему ты уверен, что вышел первого мая?
Потому, что я шел с бундовцем [Зигмунт Фридрих]. У меня не было никаких симпатий к Первомаю, а у них были. Почему Марек не вспоминает, что Зигмунт не хотел возвращаться со мной в гетто?!
Почему он не хотел?
Слушай, у него был ребенок… А кроме того, нужно было совсем с ума сойти, чтобы вернуться. Кто по своей воле пойдет в ад? У меня к нему нет никаких претензий, это человеческое. Но именно поэтому не стоит скрывать.
Насколько я понимаю, вы вышли из гетто, чтобы организовать что-то для тех, кто там остался.
Ну конечно, не ради своего удовольствия. Нас бы никто не отправлял только для того, чтобы мы спаслись.
Вас Марек отправил?
Марек был одним из тех, кто принимал решение о нашем выходе. Они пришли ко мне и спрашивают: согласен? Я говорю: о’кей. Что, я должен был не согласиться? Ситуация в гетто была такая, что терять мне было нечего. И знаешь что? Через несколько минут мы были уже в дороге?
Ты любил Зигмунта Фридриха?
Я его до этого не знал. Познакомился с ним прямо перед выходом.
Как ты думаешь, почему ты и Фридрих?
Не знаю, что тебе на это ответить.
Ты был сообразительный, на тебя можно было положиться, у тебя была хорошая внешность, верно?
Ну, наверное, да. Знаешь, я был не первым, кто вышел с заданием организовать помощь. Одним из тех, кто пробовал выйти до меня, был Тувия Божиковский. Но он вернулся.
Он тоже выходил через канализацию?
Да. Другой дороги не было. Это и в самом деле был единственный путь.
Но ведь вы нашли подкоп на Мурановской?
Ну да, но никто до нас этот подкоп не нашел, а потом им уже нельзя было пользоваться. За этим домом следили немцы. Когда мы вышли, это было скорее везение, чем расчет, что мы не попадем им в руки.
Подкоп шел из дома на Мурановской?
Да. Улица была разделена стеной. Входишь на Мурановской, а выходишь по другую сторону стены. Но ведь выйти тоже еще надо было! Из гетто мы ушли ночью, так что просидели [в доме] до конца комендантского часа, до утра. Сидели наверху, на лестничной клетке. Когда начало светать, смотрим через окна на крышу соседнего дома, а там все разворочено, разбито… Трупов уже не было, а крови оставалось еще много. Вдруг открывается дверь, из нее выходит какой-то мужик и тут же испуганно пятится. Представляю себе, как мы с Зигмунтом тогда выглядели. Говорю ему: «Послушай, мы вышли из гетто. Застряли там во время восстания, только сейчас удалось выбраться». Он нас поздравил и так далее и тому подобное, рассказал, кстати, что за домом следят, и показал какую-то дыру, через которую мы оттуда выбрались.
Так как вы подкоп нашли?
Я его не находил. Кажется, Адольф [Хохберг] пришел и сказал, мол, что-то такое обнаружил.
Куда вы собирались пойти на арийской стороне?
У Зигмунта был адрес Анны Вонхальской[307].
Это была его знакомая?
Нет. Скажу как есть, по справедливости: это был контакт Бунда. Я ни малейшего понятия не имел, куда мы идем. Видишь ли, там было все так «замечательно» организовано, что сейчас, когда об этом думаю, сам себе не верю. Я не понимаю этих командиров. Что значит «у него есть адрес»? Как можно быть уверенным, что мы с ним вместе дойдем до конца? А что, если я уцелею, а он нет? Что значит «этот адрес мне не принадлежит». Слушай, это были кардинальные ошибки!
Но разве эти ошибки нельзя объяснить исключительностью ситуации? Это не была злая воля.
Нет, не злая воля, но фундаментальные ошибки! Ведь можно было хоть немного лучше подумать. В командиры годятся люди, способные нести ответственность за себя и за других в трудных ситуациях, а не тогда, когда все спокойно. В экстремальной ситуации нужно все просчитать заранее.
Но разве в гетто ситуация не была настолько экстремальной, что просчитать все заранее было крайне трудно?
Слушай, меня никто не готовил, никто не учил. Но знаешь, когда я нашел их в канализации, доходчиво объяснил, почему ни в коем случае нельзя вылезать из люка! Так, словно предвидел… Предупреждал их, чтобы даже шелохнуться не смели. Там был мой лучший друг Шлямек [Шустер]. Я читал недавно твои разговоры с Машей и Пниной. Они об этом рассказывают. Не думай, что я пытаюсь сейчас как-то оправдаться. Нет у меня такого намерения. Цивия мне сказала: «Задержи машину!» А я не согласился. И не буду оправдываться, не вижу причины. Я говорил Мареку, что, на мой взгляд, никто в боевой организации, ни руководители, ни командиры, не подумал о том, что, возможно, нам придется отступать, что нельзя будет продолжать борьбу. Марек утверждает, что они об этом думали.
Судя по тому, что произошло в бункере на Милой, по поступку Анелевича, командиры Еврейской боевой организации не задумывались о способах отступления.
Я о том и говорю! И все говорят о том же. Все, кроме Марека. Мы понимали, что против немцев нам идти не с чем, никаких шансов у нас нет. И все же кое-кто уцелел! Никто не думал, что можно устроить восстание – и уцелеть! И что тогда? Что дальше? Никто над этим не задумывался. Все были уверены: погибнем и больше ничего.
Но ведь Марек не единожды говорил, что самоубийство на Милой было ошибкой, что нужно было искать, как выйти, всегда остается шанс.
Шанс?! Откуда? Разве что чудом! Но он в чудеса никогда не верил. Хотя должен тебе сказать, что я такой расчет на чудо понимаю. Когда в сорок четвертом послали нас на Лешно, ситуация и в самом деле была экстремальная. Немцы подходили к нашему дому, Юзеф Сак достает цианистый калий и говорит, что он покончит с собой. А я как закричу: «Нет! Ты этого не сделаешь! Подожди! Всегда успеется!» Я не знал, какие у нас шансы, но, возможно, какие-то были. А немцы уже совсем близко, слышно, как они орут. С нами были Марыся [Савицкая] и Ирена [Гельблюм]. Я говорю им: «Крикните, что здесь женщины, и выходите. Если я не услышу выстрелы, брошу револьвер и тоже выйду». Так и было. Марыся, Стася [Ривка Розенштайн] и Ирена вышли первыми. А потом остальные. Те, кажется, тоже немного испугались – вдруг из дома рядом с немецкой командатурой (мы ведь все время их слышали) выходят какие-то люди. А ведь несколько недель прошло… И вот, как нас украинцы по улице вели, проезжает мимо на мотоциклете какой-то эсэсовец, показывает на нас и кричит им: «Jude! Jude![308]» Эти мои снова завели, мол, никуда не пойдут, пусть лучше их на месте пристрелят. «Блядь, – говорю, – если бы нас хотели пристрелить, сразу бы пристрелили! Не будем облегчать им жизнь». Почти силком пришлось их тащить. Но видишь, все как-то выбрались, пережили всю войну. Нас тогда привели в какой-то костел на Воле[309], там у них был сборный пункт, откуда отправляли в Прушков[310]. Я, значит, им говорю: «Как придем на место, мы друг друга больше не знаем, расходимся по разным углам». Пришли в костел, вдруг вваливается эсэсовец и орет: «Где эта группа с Лешно?» А пусть ищет. Если бы знал, наверняка бы не спрашивал, а раз спрашивает, значит не знает. Это его проблемы. Обходит одного за другим, а там было несколько десятков человек. В конце концов подходит к Стасе и спрашивает: «Имя?» Она отвечает. «Откуда?» Потом подходит к Саку и все то же: «Имя?». Понятно было, что он их узнал. Но вышел. Проходит десять минут, пятнадцать, и вдруг приказ: «Всем в поезд». Этого я и ждал. Значит, о Стасе, о Саке забыли. Через некоторое время мы уже были в Прушкове.
Казик, расскажи подробнее о том, как утром 1 мая вы вышли на ту сторону стены. Как вы добрались с Мурановской к Анне Вонхальской?
Слушай, было нормально. Для начала к нам прицепилась банда шмальцовников. Не помню, сколько их было: может, пятнадцать, а может, восемь? Но это была банда, на самом деле банда. Как вдруг подъезжает грузовик. Не помню, то ли я сказал Зигмунту, то ли он мне, то ли вообще никто никому ничего не говорил, но как-то мы на этом грузовике оказались. Запрыгнули, на наше счастье. За поворотом соскочили и пошли дальше.
И никто больше к вам не приставал? В конце концов, после «прогулки» по канализации вы внешне отличались от других.
Слушай, было очень рано. В те годы в такое время по улицам шастало много оборванцев. Ну и мы не были похожи на евреев. А те [шмальцовники] к нам пристали только потому, что мы наткнулись на них аккурат под стеной. Не надо было особо задумываться, чтобы понять, кто мы.
Стена гетто
Где жила Анна?
На Кшижановского, на Воле.
Расскажи, как вы встретились.
А это уже было ненормально.
В квартире была только Анна?
Нет. Была еще Марыся и племянница, дочь то ли сестры, то ли брата, Алина.
Расскажи, что было ненормально.
Слушай, ненормально было все. Как по мне, эта квартира была похожа на дворец. Можешь себе представить? Они дали нам умыться. Как сейчас, помню эту ванну и эту воду, и мыло, и полотенце. А потом – какой прием! Стол ломится: хлеб, колбаса, водка. И не спрашивай! Так, как будто совсем другой век или разница между адом и раем. Сам не знаю, как тебе рассказать, каково это, когда не проходит и нескольких часов и ты, вместо того чтобы сдохнуть в горящем гетто или в вонючем канале, попадаешь на роскошный пир в самом изысканном обществе.
Как Бунд установил связь с Марысей и Анной?
Марыся была в спортивном клубе, кажется, «Искра»[311] или что-то вроде этого. Там у нее были подруги, еврейки. Думаю, таким образом.
Когда вы встретились с Антеком?
В тот же день, ближе к вечеру. Мы к нему позвонили, и он пришел к Анне.
Где он тогда жил?
Я никогда там у него не был, но знаю, что жил где-то на Маршалковской. Ну вот, мы Антеку обо всем подробно доложили. Я-то был такой наивный и глупый, что думал: вот выйду на арийскую сторону – и все само собой устроится. Надо только выйти и встретить Антека…
Ты тогда уже курил папиросы?
Что-о? Папиросы? Три пачки в день. Ну и оказалось, что… что придется начинать все сначала, потому что иначе ничего не выйдет.
Как Антек отреагировал на ваш рассказ? Он считал, что возможно вытащить из гетто всех остальных?
Не знаю, что он там считал. Конечно, сказать «сделай то-то или то-то» проще, чем взять и сделать. И что оказалось? Оказалось, что мы не можем рассчитывать ни на какую помощь, надо полагаться только на себя.
Мы, то есть кто?
Люди из организации, те, кто был на этой стороне.
Ты мог бы их назвать?
Рысек [Масельман] и Вацек.
Какой Вацек?
Не знаю, не помню его фамилию. Тот, кого убили вместе с Рысеком. Была еще Франя, наша связная.
Франя Беатус, которая совершила самоубийство?
Да. Она тогда пришла к Анне вместе с Антеком. Выслушала наш рассказ и на следующий день покончила с собой.
Ты не помнишь, каким образом?
Этого никто не знает. Она просто исчезла.
А почему ты уверен, что это было самоубийство? Может быть, она попала в руки немцев или шмальцовников?
Кажется, она оставила какое-то письмо для Антека. Помню, что для нас тогда это было очевидно.
Ты говоришь, что вы были предоставлены сами себе.
Да. Мы начали искать. Через четыре или пять дней, когда мы так и не смогли найти канализаторов, которые вывели бы группу по тоннелям, у меня был тяжелый разговор с Антеком. Он пришел ко мне и сказал, что, если сегодня мы не пойдем за остальными, он сам пойдет. На меня это не произвело особого впечатления. «Слушай, – говорю ему, – если ты хочешь совершить самоубийство, иди. Я пойду, только когда пойму, что у нас есть хотя бы минимальный шанс не только дойти, но и вернуться». Я, видимо, его убедил, потому что он не пошел.
Вы хотели вывести какую-то определенную группу, сколько-то человек?
Мы хотели вывести всех.
Всех бойцов из организации?
Всех. Слушай, когда я ночью появился в гетто, чтобы найти людей, шел по пустым улицам. В какой-то момент встретил троих. Сказал им, чтобы они меня подождали, я их выведу на ту сторону. Вернулся той же дорогой, но их уже не было.
Ты думаешь, они тебя испугались, не поверили?
Скорее всего, да. Как еще это объяснить? Я был готов забрать всех, но никого не встретил.
То есть идея была такая: вы выводите из гетто как можно больше людей, организуете для них транспорт и перевозите в лес, верно?
Да.
А лес, это место в Ломянках, вы заранее нашли?
Да. Только это и продумали. Правда, это был никакой не лес, а низенькая рощица. Все это было совсем ненормально.
Кто нашел Ломянки?
Не знаю, не я. Понимаешь, группа с [территории] Тёббенса сидела там уже несколько дней[312]. Почему их там так долго держали? Не знаю. Если они как-то выжили там, то лишь чудом.
Ты не допускаешь, что их попросту не было куда забрать? Что дело не в плохой организации, а попросту в отсутствии возможностей?
Не знаю. Может быть. Но ведь были те, кто отвечал за это решение. Был Антек, были другие, я их называл. Я не знаю. Та, предыдущая, группа сидела в роще до 29 апреля. Следующая пришла 10 мая, и потом сидели там вместе еще две недели. Нельзя было первую группу вывести в вышкувские леса пораньше? Надо было держать их так долго? Я не знаю.
Марек вспоминает свой разговор с Целеком Целеменским[313] в то утро, когда бойцы, которых ты вывел, добрались в Ломянки. Он был убежден, что слишком опасно оставлять там около семидесяти бойцов.
Разумеется, Марек был прав! Там даже часа хватило бы. Знаешь, это было безумие. Или чудо. Или и то и другое вместе.
Идея уйти к партизанам возникла потому, что люди так хотели или там было проще спрятаться, чем в городе?
Слушай, кто знал, что проще, что лучше? Да, в городе возможностей укрыться было совсем мало, но в целом – тогда никто не выбирал. В городе было очень тяжело. Если уж нашел место, а это само по себе не так-то просто, то рисковал не только своей головой, но подставлял семью, которая тебя приняла. Опасность была огромная, все двадцать четыре часа в сутки. На мой взгляд, партизанский отряд давал больше шансов, да и вообще какую-то возможность жить.
А ты сам? Ты ведь не пошел в лес?
Потому что другие хотели, чтобы я остался в городе. Я не по своей воле это сделал.
Казик, в ночь с 30 апреля на 1 мая ты вместе с Зигмунтом Фридрихом выходишь по канализации из гетто на арийскую сторону. Добираетесь на улицу Кшижановского к Анне Вонхальской и Марысе Савицкой. Пополудни к вам приходит Антек. Вы рассказываете ему о том, что творится в гетто. Решаете, что собственными силами будете помогать уцелевшим повстанцам. Хотите вытащить их из гетто и разместить в безопасном, насколько это возможно, месте. Что происходит в следующие дни? Что ты делаешь? Где ищешь помощи?
Слушай, эта ситуация была кошмаром всей моей жизни. Представь себе – я выхожу из гетто, из мира, который не имеет ничего общего с тем, в котором оказываюсь буквально через несколько часов. Но я помню, знаю: те, кто остался за стеной, рассчитывают только на нашу помощь. Их жизнь зависит от того, что ты сделаешь, какую помощь организуешь. Для меня было совершенно очевидно, что каждая, буквально каждая минута может оказаться решающей. А еще мне было понятно, что полагаться я могу только на себя. Говорил тебе – уже во время разговора с Антеком я вполне отдавал себе отчет в том, что никто нас не ждет, никто не готов нам помочь, а мы на самом деле, беспомощны. Что я делал? Бегал с утра до вечера, как бешеная мышь. Вспоминал всех, кого знал, пытался их найти, встретиться, отчасти учитывая, что за каждым углом подстерегает опасность. И совершал сумасшедшие поступки. Примерно как тогда, когда завербовал «синего полицейского».
Того самого, рябого?
Ага.
Ты помнишь, как его звали? Это был Мондры или Адамчик?
Мондры! Сейчас уже точно знаю. Слушай, я его встретил на улице. Подошел к нему и заговорил. Потом, когда рассказал об этом Антеку, он на меня накричал: «Ты что, совсем свихнулся? Ты что вытворяешь?» Знаешь что? Если бы я тогда не рискнул, люди бы не спаслись.
Что ты сказал полицейскому, когда к нему подошел?
Он эту ситуацию быстро понял. Сама подумай – он знал меня еще до войны, знал моих родителей, жил в нашем квартале, уже тогда был полицейским и производил впечатление приличного человека. Вот видишь, я не ошибся! Он потому привозил нам в Ченстохову оружие. Делал это бесплатно, полгроша от нас не получил. А ведь если бы хотел меня арестовать, сделал бы это сразу, правда? Что я ему тогда сказал? Сказал ему: «Добрый день!» Я прошел с ним кусочек улицы, и он пригласил меня к себе. Антек считал, что я не должен к нему идти, но я пошел. Посидели, выпили кофе или чаю, я ему немного рассказал о гетто, о восстании, дал ему понять, что у меня есть связь с АК. Видишь ли, я следил за тем, что говорю. У меня всегда было одно правило – никогда ничего не записывать и даже полслова не сказать о том, чего человек не должен знать.
После войны ты его не пытался найти?
Нет. Я сразу уехал и никого не искал. Жаль, но так вышло.
А тогда, после выхода из гетто, ты бегал, как бешеная мышь?
Да. Важнее всего было найти канализаторов, которые помогли бы нам всех переправить.
Как ты их искал?
Говорю тебе, разными способами. Искал знакомых, близких, дальних. Антек наверняка делал то же самое. И другие парни искали – Тадек Шейнгут, и Рысек [Масельман], и Вацек. В конце концов найти канализаторов помог король шмальцовников на Простой[314].
Ты с ним познакомился?
Да. Но связывался с ним Кшачек [Владислав Гаик].
А откуда взялся Кшачек?
Кшачека знал Антек. Это ведь именно Кшачек вывел бойцов из [территории] Тёббенса в Ломянки. Первая наша группа пошла в гетто с канализаторами 7 мая, но они вернулись.
Кто был в первой группе?
Двое канализаторов и еще кто-то. Кажется, Рысек.
Почему они вернулись?
Говорили, что по ним стреляли немцы. Это вполне возможно. Немцы закрывали проходы по канализации. Стояли наверху, у люков, и поджидали. А в канализациях лежали банки с газом, ты в темноте ее задеваешь, и она взрывается. Иногда они бросали в люк гранаты или стреляли, если слышали шаги снизу. Так что возможно. На следующий день я решил: всё, иду. Взял с собой Рысека. А до этого мы двинули к королю шмальцовников. Рюмочка, две, три. Оттуда мы должны были забрать канализаторов. Но вдруг король решил, что я еврей. Мы стали ему говорить, мол, мы из АК, идем за группой поляков, которая помогала евреям, во время восстания застряла в гетто и так далее. Как-то убедили, я пообещал, как вернусь, доказать свое «арийство», ну и пошли. И тогда началось невозможное дело. Канализаторы быстро одумались, до них дошло, какой опасности они подвергают собственную жизнь, и в конце концов они сказали, что идти отказываются и возвращаются назад.
Уже в тоннеле?
Да.
Вы пообещали им много денег?
Они все получили авансом. А кроме того, я им говорил, что их фамилии войдут в историю Польши, что они совершают героический поступок и тому подобное. Взывал к патриотизму поляков. Ну а как сказали «нет», я уже не церемонился. Сначала пробовал по-хорошему, с рюмочкой, без рюмочки, а теперь говорю им со всей суровостью: «Слушайте, у вас есть выбор – или идете за мной, или здесь трупами останетесь!» Они поверили, что это не шутки, и пошли. По дороге еще раз попробовали, но я был настроен решительно. «Значит так, – говорю, – мы идем до конца. Когда будете уверены, что мы уже в гетто, я сам выйду наверх, а вы будете ждать меня в тоннеле». Рысеку сказал, что он остается с ними и с оружием. Так и получилось. В какой-то момент они сказали, что мы уже в гетто… Что было дальше, ты знаешь.
Вы долго шли по тоннелям?
Думаю, часа два-три. Идти было очень трудно потому, что в главном тоннеле, который был больше двух метров в высоту, стояла глубокая вода. Другие тоннели были такие низкие и узкие, что надо было ползти на брюхе. Это была непростая дорога.
В каком месте ты вышел?
В нескольких десятках метров от ворот на Генсей. Поднял люк – и сразу увидел мощнейший прожектор, который со стороны Заменхофа освещал всю территорию. Было светло, как днем. У меня оставалась всего секунда на размышления. Но поскольку я не услышал ни одного выстрела, выполз пластом, немного прополз вперед – и всё, я уже в темноте, в руинах, как будто меня и не было.
Из гетто ты не смог вывести ни одного человека. Встретил троих, но они тебя не дождались, женщину с поломанной ногой ты не смог найти в руинах, не нашел ни одного повстанца – и решил возвращаться. Входишь в тот же тоннель, под тем же ярким прожектором. Канализаторы и Рысек тебя ждут…
Начнем с того, что я не хотел возвращаться.
Не хотел возвращаться на другую сторону?
Не хотел возвращаться в тоннель. Зачем? Я ведь никого не нашел. Нет смысла возвращаться. Я подумал: дождусь утра, придут немцы и застрелят меня, последнего еврея, в этих руинах. Не знаю, как я взял себя в руки, откуда нашлись силы, чтобы отодвинуть крышку люка и спуститься вниз. «Никого не нашел», – рявкнул на них каким-то нечеловеческим голосом. Мы двинулись назад, а я все время кричу наш пароль: «Ян, Ян». И вдруг – ну, об этом тебе уже Пнина и Маша рассказывали – они увидели свет моего фонарика, а я услышал какой-то шорох. Они меня испугались, а я – их. К счастью, никто не стрелял.
Это было недалеко от люка?
Не так чтобы близко, но и не очень далеко. Мы довольно быстро их встретили. Я вкратце услышал о том, что случилось на Милой, но тогда я думал прежде всего о том, как привести всех [оставшихся в гетто] к канализации.
Сколько человек ты встретил?
Десятерых. Пнину Гриншпан, Абрашу Блюма, Шлямека Шустера, Адольфа Хохберга, Янека Биляка, Юрека, Гуту и Люсека Блонесов, Броньку Матуляк и Абрама Столяка. Кажется, всех назвал. Я тогда сказал Шлямеку: «Возьми с собой еще кого-нибудь и иди в гетто за остальными. Выводи всех, кого найдешь. По тоннелю мы расставим людей, чтобы вы не заблудились, и нарисуем мелом стрелки на стенах. Все стойте под люком и ждите. Не расходитесь! Ни в коем случае!» Помню, несколько раз это повторил, прежде чем мы расстались. И вышел, чтобы найти транспорт.
Это значит, что вся ситуация была не до конца продумана. По крайней мере, транспорт следовало бы найти заранее.
Да, но с транспортом было довольно просто. Звонишь в транспортное бюро, говоришь, что хочешь перевести мебель, – и всё. Кшачек именно так сделал. Больше того, он сам приехал на этом грузовике.
А до того, как приехал грузовик?
Мы с Рысеком вылезли из канализации, по улицам уже туда-сюда шлялись люди. Я переоделся у короля шмальцовников…
И никто к тебе не цеплялся?
Слушай, факт есть факт: ни король шмальцовников, ни канализаторы нас не выдали. А ведь наши сидели в канализации до следующего дня. Вышли только на рассвете 10 мая, быстрее нам не удалось устроить.
Итак, ты переоделся, и…?
И пошел искать Кшачека и Тадека Штейнгута. С Антеком никакой связи не было. Не знаю даже, известно ли ему было, что я пошел в гетто. В конце концов выяснилось, что заказать грузовик на тот же день нельзя. Кроме того, я ждал ответа от них, все ли под люком.
Как ты собирался получить этот ответ?
Я сказал им, что ближе к вечеру приду к люку и буду ждать от них вестей. Так и получилось. Между четырьмя и пятью я подошел к крышке, якобы завязываю шнурки, и просовываю им бумажку. Через минуту получаю ту же бумажку с ответом: все.
На бумажке было написано, сколько человек в канализации?
Нет. Но я себе представлял: те, кого я встретил ночью, сказали, где группы, сколько примерно уцелело. Я знал, что их должно быть где-то восемьдесят – сто человек, поэтому мы еще раньше говорили о двух грузовиках, а не об одном. Собственно, это означает, вот сейчас припоминаю, что в игру не входило забирать их в тот же день, сначала я должен был убедиться, что все под люком. Я был уверен: повторить такую операцию не получится. Если хотя бы раз она удастся, будет прекрасно. Так вот, мне ответили, что все собрались и ждут. Ждут, чтобы их оттуда поскорее вытащили. Ночью мы сообразили у короля шмальцовников какой-то суп, и кто-то им отнес.
Но разве возможно было приготовить суп для ста человек?
Конечно нельзя было. Я не знаю, как мы это устроили, не имею ни малейшего понятия. Суп приготовить было легче, чем организовать хлеб. Пойди купи пятьдесят буханок. Где их достанешь? А суп варишь дома, никто не видит сколько – и все дела. Труднее было с лимонами. Когда они были в Ломянках, просили лимоны. Знаешь, какая это была морока – найти столько лимонов, чтобы каждому досталось по две дольки?
А почему именно лимоны?
Не знаю почему. Они все потравились газом, им было плохо, вот и просили лимоны.
Ночью был суп, лимоны были позже, а сейчас утро 10 мая.
Я там появился, когда чуть начало светать. Просил Тадека, Кшачека, Вацека и Рысека, чтобы они тоже пришли, ну и, конечно, они тоже там были.
А ты знаешь, что Инка стояла за углом и за вами наблюдала?
Ничего б этом не знаю. Если она все видела, то почему ко мне не подошла?
Она чем-нибудь могла бы помочь, пригодилась бы?
Помогла бы добрым словом. Знаешь, когда они выходили, Израиль Канал, он был главным в центральном гетто, мне крикнул: «Казик, есть охрана?» «Ну что ему сказать? – подумал я. – Видишь всех этих вокруг? Они и есть наша охрана».
Зевак было много?
Да-а-а… Каждую минуту становилось все больше. Я слышал, как они говорят: «Коты[315] выходят». Но хорошо, что они были – заслонили нас полностью, а ведь неподалеку стояла охрана малого гетто. Все это было довольно безумно. Можешь себе представить – ясный день, а тут такое творится. Я был за толпой, которая их окружала, чуть дальше стояла машина, а у люка стояли двое наших – каждому, кто выходил, надо было дать руку. Когда меня спрашивают, как долго это продолжалось, говорю: не знаю, как минимум полчаса. Там ведь было около сорока человек. Каждый вскарабкивался по лесенке в люке, а потом его нужно было оттуда вытащить, у них совсем не было сил выйти. Так что около минуты на человека.
Когда повстанцы выходили из канализации, появился какой-то синий полицейский[316], он направлялся в сторону немецкой вахи.
Да. Я быстро сообразил, что должен его задержать. Подошел к нему и решительным тоном говорю: «Это акция польского подполья АК, и я очень прошу вас не идти в ту сторону». Он, разумеется, повернул.
Ну вот, прошло около получаса…
И я вижу, что больше никто не выходит. Вхожу в круг, спрашиваю мужиков, что происходит. Они говорят, что никого больше нет. Подошел к люку, наклонился, крикнул пару раз – никто не отвечает. Тогда говорю: «Закрывайте!» И едем. А августе вытащили из гетто еще одну группу евреев.
Как вы о них узнали?
Думаю, что кто-то чудом оттуда вышел и как-то добрался к нам. Кажется, мы были крайне удивлены – не думали, что там еще кто-то живет. Уже давно никто не стрелял, все утихло, мы даже немного боялись, что это может быть ловушка. В конце концов я за это дело взялся. Прежде всего надо было приготовить им жилье. Нашел его на Мокотовской, 1, у дворника.
И дворник согласился принять группу евреев?
Да, он согласился.
За деньги?
За деньги.
Так как ты их оттуда выводил?
Я решил попросить о помощи полицейского Мондрого, о котором мы уже говорили. Подумал, что это и для них, и для меня безопасней всего. Мондры должен был ждать у люка, они выходят, и если кто к ним прицепится, Мондры их тут же арестовывает и отправляет в участок.
Но до этого кто-то должен был их вывести из гетто по тоннелям?
Конечно. Кто-то вывел.
Не помнишь кто?
Нет. Но все как-то устроилось. Они вышли ночью, Мондры их ждал у люка, провел на Мокотовскую…
Сколько человек могло быть в той группе?
Десятка два, а то и больше. На Мокотовской мы приготовили им поесть. У нас не было опыта. Они набросились на еду, все разболелись. Это было ужасно. Кажется, несколько человек умерли. Мы слишком поздно поняли, что совершили ошибку, когда дали еду. Они ведь несколько месяцев ничего не ели. Рассказывали, что осьмушку сгоревшей картошки долго размачивали в нескольких каплях воды и потом этот кусочек жевали… Я послал Фелека Райшчака[317] соорудить там [на Мокотовской] какой-то схрон, но через несколько дней нагрянуло гестапо и всех арестовало.
Откуда гестапо о них узнало?
Оказалось, что сын дворника – агент. Вроде как они обо всем заранее договорились.
Ты думаешь, дворник был заодно с сыном?
Скорее всего, да. Тогда арестовали и Фелека. А у него дома – целая группа из Поалей Цион. Через некоторое время пришли от него известия, он передал через какого-то полицейского. Фелек никого не выдал, хоть и пытали его зверски. Ты представить себе не можешь, как он выглядел. Мы, со воей стороны, делали все, чтобы его вытащить – АК, АЛ, деньги – делали все, что можно. Но и Фелек сам себе помог. Он им на все говорил: «Не знаю, просто не знаю». Гестаповцы на него орут: «Ты что? Ты не знаешь, что Антек и Казик евреи?» А он, не задумываясь, отвечает: «Сейчас, когда я уже знаю, что они евреи, я бы сказал вам, где они прячутся, если бы только знал». Он был каменщиком, таким мудрым довоенным каменщиком. В один из дней его освободили.
А что случилось с той группой евреев, которая вышла из гетто?
Никто не выжил. Там были и другие налёты.
Как они погибли, ты тоже не знаешь?
Нет, ничего об этом не знаю.
Может быть, помнишь какие-то имена, фамилии?
Нет. Я там был, но никаких подробностей не помню.
С ними были дети?
Нет, детей не было. Помню, что все они были очень молоды.
Как ты думаешь, тогда в гетто могли оставаться и другие, такие же «дикие» группы?
Вряд ли. Это невозможно. В гетто все время торчали немцы, а у евреев не было ни крошки еды.
В своей книге ты пишешь, что Юрек Грасберг, Марек и Цивия полностью зависели от таких, как ты, от тех, кто довольно свободно перемещался по городу. Говоришь, что к тем, кто из-за своей внешности был обречен сидеть за стеной, все доходило через твой «фильтр». Это как-то сказывалось на ваших отношениях? Как тебе кажется, их это раздражало?
Слушай, я не так давно спрашивал об этом у Марека. Он утверждает, что не видел в этом ничего плохого, говорит, что он хорошо знал ситуацию в городе, сам выходил. Это неправда – Марек не выходил! Может, раз или два пошел с Инкой или Марысей [Варман] на встречу с руководителями Бунда, но это была большая и сложная вылазка. На самом деле никто из них не выходил.
Никто, то есть?
Никто. Никто из тех, кого прятали, не выходил. Они даже двинуться со своих мест не могли! Послушай, если бы они захотели выйти, тут же подставили бы всех остальных.
Что они делали все эти месяцы, пока сидели? Ведь это почти год.
Разговаривали, пили водку. Тогда все пили водку. Цивия даже делала яичный ликер. А может, занимались любовью? Не знаю. А мы, когда возвращались вечером, давали им отчет, подробно рассказывали про весь день.
Ты понимаешь резоны тех, кто решил остаться в Польше, – Инки и Марека? Некоторые называют его «хранителем кладбища».
Я не знаю, дело ли тут в понимании. Но меня такая позиция не убеждает. Я не считаю, что мертвым нужен сторож, – они уже сами разобрались и с добром и со злом. Это очень красиво звучит: хранитель, и я не сомневаюсь, что сказано со всей искренностью. Но меня это не убеждает. Уважаю, но дело не может быть только в этом. Инка, которая, как и Марек, осталась, пишет, что она попросту чувствовала себя полькой.
Знаешь, это не совсем так. Инка не чувствовала себя полькой. Думаю, она чувствовала себя польской еврейкой.
О’кей. В Польше она была дома. В любом другом месте чувствовала себя чужой: ей не хватало польских книжек, польского языка и так далее.
А ты никогда себя в Польше так не чувствовал? Скажу иначе: у тебя никогда не бывало так, чтобы тебе не хватало Польши?
Нет. Хотя я не могу сказать, что Польша мне безразлична. Более того, я испытываю определенную симпатию и к стране, и к людям, но меня никогда не тянуло в Польшу так, как Инку или Марека. Когда закончилась война, я тут же уехал. Чувствовал, что это уже совсем другое место. В нем не было ничего из того, к чему я привык. В Польше не было уже еврейской жизни – моего мира. Так что мне нечего там было делать. Меня ничего с этим местом не связывало. «Что я тут делаю?» – спрашивал себя.
Ты не помнишь, вы говорили с Мареком, с другими о том, что делать дальше, куда податься?
Мы говорили об этом еще в сорок четвертом. Им было ясно: если по несчастью мы останемся в живых, они едут в Палестину. Я не скажу, что мне тогда это было ясно, но я знал, что из Польши уеду. А Марека я после войны, кажется, вообще не видел. В последний раз встретился с ними в Бёрнерове, в больнице. Но мне предстояло выполнить еще одну «важнейшую» миссию: Антек послал меня и Ирену через линию фронта, в Люблин. Зачем? Потому что мы обязаны помочь АЛ! Очередной абсурд. Но как бы там ни было, я получил пароль к какому-то важному полковнику и должен был ему что-то передать. Так и случилось – через несколько часов был в Люблине у Гомулки. Порученное мне задание выполнил. А вот отреагировал ли Гомулка на наше донесение – не знаю. Для начала они нас очень долго допрашивали. После того как я эту особую миссию выполнил, начал искать родителей. К счастью, нашел.
Давай еще немного поговорим о том, что случилось в канализации. Когда 10 мая утром ты поднял люк и сообщил, что машина ждет, твой друг Шлямек Шустер и, кажется, Адольф Хохберг искали в боковых тоннелях остальных повстанцев. Целина [Цивия Любеткин] утверждала, что она отправила Шлямека, а Марек говорит, что это был его приказ. Шлямек и все остальные вернуться не успели. Машина уехала.
Ну и всё. Я больше ничего не знаю. Те, кто выходил, говорили, что часть пошла в боковые тоннели потому, что в главном было очень неудобно стоять, и Цивия пообещала им, что без них не выйдет. Я этого не слышал, так что не знаю. Марек говорит – недавно снова его об этом спрашивал, что он клятвенно пообещал дождаться всех. В любом случае я сел в машину последним, и только тогда Цивия мне сказала: «Там еще люди, не уезжай!» Разумеется, я отказался, считал, что это слишком опасно. Я ей тогда прямо сказал: «Здесь я твоего приказа не выполню. Отвезем эту группу и вернемся за остальными». Так и сделали. Вот только они вышли из канализации раньше, на свой страх и риск. И всех их убили.
Откуда известно, что эта, вторая, группа, которую вел Шлямек, вышла и все погибли? Есть или, может быть, были свидетели?
Никто из нас этого не видел. А тех, кто, скорее всего, видел, нет в живых. Ведь видишь, какое дело, когда мы приехали в Ломянки, Рысек и Вацек не хотели там оставаться, а кто-то должен был отвести эту группу в лесок. Так что я остался, а Рысек и Вацек поехали в Варшаву. Я должен был ждать их в Ломянках.
И еще у меня вопрос о машинах. Должны были приехать две, но была только одна…
Каждый предлагает свою версию, но лучше меня правды никто не знает. Потому что это меня касается. Я знаю, что я тогда делал. Марек в последней книге[318] рассказывает, мол, это я сказал, что должна приехать вторая машина, а она не приехала. Но я этого не говорил. Я сказал, что привезем их на место и вернемся за остальными. Другой машины вообще не было.
И не должно было быть?
Неизвестно, должна была быть или нет. Знаю, что не было.
Рысек и Вацек поехали в Варшаву с Кшачеком, да?
Да. Они сразу поехали. А я дожидался. Прошел час, два. Подумал – нет, это невозможно. Они должны были уже дважды вернуться. Предчувствовал: что-то случилось. Решил ехать. Доехал до Плаца Банкового, вижу толпу. Выскочил из трамвая, подошел поближе и слышу, как люди рассказывают всю эту историю: «Утром выходили коты, а этих двух убили…»
Тела Рысека и Вацека там еще лежали?
Да.
И ты их видел?
Да. Конечно. Обоих видел. Пнина говорит, что Тадека Штейнгута убили, когда они выходили из тоннеля. Это неправда. Тадек убили на несколько месяцев позже, на Вашингтона.
А что случилось с Кшачеком? Ведь они были вместе.
Слушай, что там было с Кшачеком, я не знаю. Наверное, как-то тогда уцелел. Ты, наверное, слышала: подозревали, что Кшачек был агентом крипо. С одной стороны, делал что-то для нас, а с другой, сотрудничал с ними. Не знаю, ничего не могу сказать. Знаю, что он нам помог, приехал машиной, вместе с нами целую группу отвез в лес. И так дважды. Если бы не Кшачек, этот водитель тут же бы сбежал, а так Кшачек сидел возле него с револьвером и приказывал ехать. Это факт. Есть, говорят, и другие факты. Мы сообщили АЛ о наших подозрениях, мол, Кшачек – агент. Думаю, они проверили. Вынесли ему смертельный приговор – это факт. А через какое-то время пришла информацция о том, что Кшачек в Варшаве и хочет со мной встретиться. Все были против того, чтобы я шел на эту встречу, но я считал, что должен. В конце концов, Кшачек действительно очень много для нас сделал.
Это звучит так, как будто ты не до конца верил в его вину.
Нет, ну как можно не верить? Ведь это он убил нескольких наших парней.
И ты в этом не сомневаешься?
Нет! Это стопроцентный факт. Тут есть Яцек из Ченстоховы, есть Лалё[319], есть сестра одного из убитых. Знаешь, я не историк и не исследовал все это так, как нужно бы. Но эти люди убеждены в его вине. И все же я считал, что с ним надо увидеться. Пришел на эту встречу. Он был в ужасном состоянии: небритый, в каких-то лохмотьях. Разговор между нами не клеился. Он ничего конкретного не говорил, только попросил несколько папирос.
А ты ни о чем конкретном не спрашивал?
Нет. Слушай, я так подумал: ну спрошу его, убивал или нет. Он ответит: «Нет» – и что дальше? Какие у меня есть аргументы, доказательства? Так что решил ни о чем не спрашивать. Ждал его рассказов. Но он ничего не говорил. Постояли немного на улице, мне рядом с ним было как-то не по себе, он такой обтрепанный, привлекал к себе внимание, так что распрощались мы довольно быстро.
И неизвестно, что с ним случилось, как он погиб?
Не до конца известно. Я слышал, что каких-то двух парней, кажется, одного из них звали Зигмунт [Игла], он был из Бунда, прятали в Средместье. Их арестовало гестапо, и якобы Кшачек пошел, чтобы их вытащить. Говорили, что там, в гестапо, он и погиб. Знаешь, это была бы глупость с нашей стороны – пытаться разузнать, что с ним на самом деле случилось. Это было слишком рискованно – лезть туда, куда не надо. Ну случилось, куда-то исчез, жаль, но что поделаешь. В любом случае тогда, на Банковом, – Вацек убит, Рысек убит. Я был уверен, что какой-то зевака донес немцам, мол, «коты» по тоннелям выходили из гетто, и решил, что к люку на Простой не пойду.
Но ведь Рысек и Вацек, как ты говоришь, погибли на Плаце Банковом, а не у выхода из тоннеля на Простой.
Да, потому что они убегали. Но подробностей я не знаю. Некоторые говорили, что они ехали на дрожках. Не знаю. И никто этого не знает. Помню только, что видел их убитыми.
Сколько человек могло быть в той группе, которая не успела выйти из канализации?
Думаю, в ней могло быть человек пятнадцать[320].
Это означает, что в гетто удалось найти не всех?
Нет, наверняка не всех.
Кого, кроме Шлямека [Шустера] и Адольфа [Хохберга], ты знаешь по именам из тех, кто был убит у люка?
Послушай, я никого не знаю. Честно говоря, и не пробовал узнать.
Откуда известно, что там было примерно пятнадцать человек?
Так говорили те, кто вышел. Марек, Цивия… Они, думаю, знали, сколько человек отошли от главного люка.
Ты не думаешь, что еще кто-то из гетто мог дойти?
Нет, не думаю.
Казик, ты пытаешься как-то оценивать эту ситуацию? Как ты считаешь, кто-то в ней виноват?
Послушай, я никого не могу винить. Могу только спрашивать: если пообещал, почему не сдержал слово? Цивия имела ко мне претензии, что я не хотел подождать, но сами они уже лежали в машине. Если бы Цивия и Марек не вышли из тоннеля, а дожидались там остальных, я бы, конечно, не уехал. Если эта [первая] группа выходила как минимум полчаса, а те не успели вернуться, то бог знает где они были! То, что и Цивия, и Марек берут на себя ответственность за решение отправить Шлямека за остальными, означает, пожалуй, что им с этим трудно живется. Меня можно разбудить ночью, и я скажу то же, что сейчас говорю: я уверен, что принял верное решение не ждать в машине остальных… Иначе бы никого из нас давно бы не было. И тем пятнадцати это бы точно не помогло. А если кто-то хочет меня осуждать, мол, ты мог не уехать, – что ж, это его право. Скажу тебе только одно. Я рассказал тебе все так, как видел. А остальное – суд – оставляю другим: читателям, историкам и так далее…
Казик Ратайзер умер 22 декабря 2018 года в Иерусалиме.
Знаешь, я против того, чтобы ты все это продолжала. То, что уже сделала, тебе удалось. Это был красивый гол, а сейчас что?
И все же я хочу попытаться дополнить, может быть, что-то добавить. Настолько, насколько это возможно. Марек, может быть, начнем с разговора о ЕВС?
ЕВС? Почему тебя это волнует? Ты что, хочешь иметь дело с фашистами?
Марек, а если серьезно… Существует множество воспоминаний о восстании в Варшавском гетто, написанных сионистами и не сионистами, и нигде не говорится о ЕВС.
Потому что не о чем говорить.
Ты в Польше много раз рассказывал…
…о ЕВС?
Нет, рассказывал о восстании и тоже всегда умалчивал о ЕВС. Может быть, имело бы смысл поговорить о фактах.
О каких фактах? Не было фактов!
Например, Израиль Гутман утверждает, что на территории щеточников находился отряд ЕВС, им командовал Хаим Лопата. Так был у щеточников отряд ЕВС или нет?
Да откуда? Что ты мне рассказываешь? Ты думаешь, там кто-то [чужой] мог находиться? Это невозможно. Да, да. Ты забываешь, с кем ты разговариваешь. Я не такой уж ангел. Тут коммунисты пробовали напрыгнуть, так я их чуть ли не убил. Сейчас каждый может рассказать. Ну и пусть рассказывают, мне-то какое дело?
То есть имя «Хаим Лопата» ты не слышал?
Вроде бы слышал эту фамилию уже после войны. Ну и что они сделали у щеточников?
Я этого не знаю.
Потому что они там ничего не сделали. Их не могло там быть. Послушай, это невозможно, чтобы там кто-то был…
…и чтобы ты об этом не знал?
Там никто не мог хозяйничать без меня. Ты забываешь, что командовали там мы.
Марек, то есть ты хочешь сказать, что ни один участок гетто не принадлежал ЕВС?
Ни один, если не считать дома на Мурановской.
Ты знал Давида Вдовинского?
Не-ет. Кто это?
Доктор Вдовинский. Был врачом в гетто. Возглавлял Политический совет ЕВС. Выжил, после войны издал книгу о Еврейском воинском союзе[321].
Ничего не слышал. У них что, был Политический совет? Ну, написать можно что угодно. И не преувеличивай – они были отвратительные.
Почему отвратительные?
Потому что считали себя важнее всех. Видите ли, получили немного оружия от каких-то националистов.
Ты знаешь от кого?
Говорили, что от «Меча и плуга»[322].
В 1991 году я разговаривала с человеком, которого в гетто звали Юзеф Гринблат[323], а после войны – Беднарчик, он довольно подробно рассказывал о ЕВС. Сам признавался, что участвовал в Военном совете.
Не слышал, чтобы у них был какой-то Военный совет.
Рингельблюм пишет о том, как приходил в их командование на Мурановской, 7.
Ну и что с этого? Это была банда торгашей, контрабандистов и преступников. Закрылись в этом доме, немного постреляли и в тот же день смылись. Тут не о чем говорить. Возможно, это они вывесили тот флаг[324].
Кажется, там висели два флага.
Возможно.
Когда возник ЕВС? Некоторые назвают июль 1942 года.
Да откуда? Гораздо позже.
В январе 1943-го?
Кажется, еще позже. В конце концов, не знаю. Я старый и ничего не помню.
Вы ведь с ними встречались, правда? Ты, Антек [Ицхак Цукерман] и Анелевич?
Да, приходил их командир Френкель и еще два каких-то типа.
Леон Родаль?
Не знаю.
И на встречу они пришли с пистолетами.
Мы тоже.
Они размахивали оружием и требовали, чтобы им доверили командование.
Мы тоже размахивали оружием.
Что еще ты помнишь из этой встречи?
Ничего, ничего существенного. Они хотели командовать, сказали, мол, ни о чем не желают разговаривать и нас застрелят. Ну а мы им ответили, что у нас тоже есть пук-пук, но в целом не было ничего интересного.
Где вы встречались? У них на Мурановской?
Нет, где-то на Налевках. На нашей конспиративной квартире.
Это было после январской акции?
Разумеется. Уже перед восстанием. За неделю или за две… Не могу сказать. Требовали, чтобы мы передали им командование, потому что у них, видите ли, военная организация! И есть контакты. Контакты у них действительно были. И довольно много оружия. По сравнению с нами – намного больше. То есть в процентном отношении у них больше было.
А потом, после этой встречи, вы с ними виделись? Как ты думаешь, Анелевич мог с ними встречаться?
Нет, ни за что.
Почему Еврейская боевая организация не приняла в свои ряды отряд ЕВС?
Потому что они сами не хотели!
В разнообразных источниках говорится, что вы не хотели их принять как ЕВС. Якобы командование Еврейской боевой организации соглашалось только на то, чтобы разбросать их по разным отрядам.
Неправда, ничего такого не было. Эти три группы по десять человек, которые бы не подвели, конечно, можно было принять. Мы бы не приняли все остальное барахло, потому что это был просто ужас.
Но это «барахло» тоже хотело сражаться.
Откуда ты знаешь? Они прежде всего хотели выйти из гетто. Несколько человек там постреляли, вроде вывесили флаги, я об этом не знаю, но вполне возможно. Ну и вышли. Немедленно. И поубивали их потому, что якшались неизвестно с кем. Сколько их на той крыше погибло? Пятьдесят? Слушай, им важнее всего было выйти из гетто. Мы ведь не прорыли ни одного подкопа на ту сторону. А у них были подкопы, один вел на Мурановскую. С пекарями у них тоже были какие-то странные гешефты. Они только и делали, что смотрели, как оттуда выйти.
И все же у них было много оружия. Они собирали его, чтобы выйти?
Я не знаю. С ними ведь никто не связывался. Так что не мудри, чтó там они собирали, чтó думали, потому что ты не знаешь.
У них были свои бункеры?
Не знаю. Кажется, нет. Они сидели только под тем домом на Мурановской – и всё.
Сколько их было? Некоторые говорят: сто пятьдесят человек.
Да откуда?
Юзеф Гринблат утверждает, что Анелевич хотел договориться с ЕВС, но Антек Цукерман был против.
Это неправда. У них в мозгах было только одно: как оттуда выйти. Три раза выстрелили – и в тот же день вышли. Скорее всего, так они и настраивались, но, как идиоты, пошли под пули. А в гетто их не существовало. Ни в Еврейском товариществе общественной опеки, ни в Товариществе опеки над сиротами и брошенными детьми[325] – нигде их не было.
Говорят, у них были свои люди в еврейской полиции.
Что значит «свои»? Те, что были до войны в Бейтаре? Возможно. Ну и всё.
Одним из командиров на твоей территории был Якуб Прашкер. Ты никогда о нем не рассказываешь.
Потому что не о чем рассказывать. Понимаешь, у этих людей не было своего лица. Ни у кого, кроме Антека, кроме Анелевича и Юрека [Арье Вильнера], своего лица не было.
Это были случайные люди в случайной ситуации. Они не были вымуштрованными солдатами.
Да не в этом дело! Там солдаты были не нужны. Чем больше в тебе от солдата, тем хуже.
Почему?
Да потому, что солдат – это что-то совсем другое. Обрати внимание, во время войны гражданские ведут себя лучше всего.
То есть в каком смысле они были плохи? Каким требованиям не соответствовали?
Это были мелкие перепуганные люди.
Разве это не объяснимо?
У меня нет претензий, я тебе только рассказываю. Может, они были слишком старые? Например, Берек [Шнайдмил], который был военным, этого напряжения не выдержал. Понимаешь, о чем я, когда говорю «гражданские»?! Они были способны сопротивляться. Я уже где-то говорил: солдата учили тактике полевого сражения, окопы и тому подобное. А гражданский не знал, как сражаться. Но он сражался! Если, конечно, у него была внутренняя воля. Такие держались лучше всех. Кем были парни из Кедива[326]? Харцерята. Штатские. Учителя. Кем был Рыбицкий[327]? Учителем. Командиром Кедива. Он, может, и окончил какое-нибудь военное училище лет за двадцать до войны. Но это не имело никакого значения. А кто был военным? Военным был унтер Монтер [Антоний Хрушчель]. А на баррикадах были одни мальчишки.
То, о чем ты сейчас говоришь, можно перенести на отношение Еврейской боевой организации к ЕВС? Гражданские против военных.
А где там были военные?
Создавался именно такой образ. Солдаты Войска Польского, любовь к мундирам, арсенал хорошего оружия…
Да какое там! Это был
Ты правда так думаешь?
Ну да, а потом историки читают эти тексты и рассуждают: «О, он сказал, что…» Они ведь не могут проверить, кто и о чем говорит. А потом один напишет кандидатскую, другой – докторскую и так далее. Я не знаю, почему тебе так важна правда. Сейчас всего этого уже не восстановить. А мне, в свою очередь, очень досадно, когда я читаю все эти вроде бы свидетельства. Обидно за тех людей, которые там были и как-то пытались жить. А сейчас из них делают идиотов.
Почему «делают идиотов»? Ведь эти приукрашенные истории подчеркивают значимость происходящего.
Нет, нет. Вранье не может подчеркивать значимость. Каждый высказался – и хорошо. Но не нужно создавать мифы.
У тебя был какой-то конфликт с отрядом ПРП?
Ну да. Потому что они пошли на «эксы»[328] и деньги выслали Гомулке на ту сторону.
Перед восстанием?
Ну да.
Немыслимо! И что?
Как мы об этом узнали, поймали их, когда те шли на свое очередное «дело». И всё, больше они так не поступали.
Такова сила убеждения?
Нет, они бы не осмелились.
Почему?
Боялись, только и всего.
Почему «Гетто борется»[329] ты писал в третьем лице?
Потому, что это отчет. Он был задуман для людей в Америке.
Для кого?
Единственной организацией, которая там действовала и помогала гетто во время войны, был Рабочий комитет[330].
Это была бундовская организация?
Девяносто процентов были из Бунда: Дубинский [Давид], Пат [Якуб], Хельд [Адольф], Табачинский [Беньямин]. Уже не помню, как их всех там звали. Это они пошли к Рузвельту, они установили связь с Лондоном, присылали деньги. А вообще речь шла о том, чтобы дать по жопе сионистам за то, что они тут выделывали: мол, якобы Бунд был против борьбы.
Целина писала, что Ожех [Мауриций] медлил со вступлением в боевую организацию.
Он был единственным, кто мог доставить больше оружия в гетто. Но как только вышел за стену, его убили. Вот такая красивая история, но бессмысленная.
Это было во время тех первых июльских встреч[331]?
Да, где-то 25–26-го, а может быть, 27 июля.
Какие-нибудь обстоятельства его смерти известны?
Нет, никаких. Исчез. Никто ничего не знает. Просто исчез.
Из информации о Мауриции Ожехе в «Дойрес Бундистн»[332] следует, что он прожил еще год. Каким-то образом пытался бежать за границу, его арестовали в Коломые, перевезли в Варшаву и посадили в гестапо. Далее говорится о неудачной попытке оттуда выбраться. По мнению автора биографической справки, Ожех был замучен в гестапо в августе 1943 года.
Слушай, он вышел из гетто то ли 26-го, то ли 27 июля, должен был наутро позвонить, не позвонил, и больше его не было.
Может, не позвонил вам, но кто-то его видел, встречал где-то?
Книга, о которой ты говоришь, написана в Америке?
Да.
Ну и что они могли знать? В конце концов, пусть пишут что хотят. Он точно погиб; это, на мой взгляд, сомнению не подлежит. Его ведь искали. Был бы жив, как-нибудь бы нашелся.
Ты спорил с Антеком об их послевоенной интерпретации восстания, мол, там правда были только сионисты?..
Он мне никогда такую чушь не порол.
Но ведь он говорил об этом публично…
Да, но, знаешь, должен тебе сказать: если не считать Маши [Гляйтман-Путермильх], которая по сей день ненавидит Анелевича, у нас в боевой организации не думали о партийных различиях.
Но после войны эти различия проявились, разве не так?
Да потому, что те хотели показать Израилю, что они – лучшие, а нас вообще там не было.
И тебя это не раздражало?
Нет, я над ними смеялся. Спрашивал Антека: «Ну что, так значит это вы все сделали? А разве без Бунда были бы у вас контакты с АК? Без меня вы бы с ними связались? Кто с вами стал бы там разговаривать?» Антек орал: «А Юрек [Арье Вильнер]?!» – «Что Юрек? Он ничего не мог добиться».
А ты легко добивался?
Я их знал. Не потому, что это я, но у меня была такая репутация.
Репутация бундовца?
Ну да. О Бермане[333] [Адольфе] они, например, знали, что тот сидит на двух стульях, и поэтому ему не доверяли. А все наши разговоры с Антеком не были такими ужасно серьезными политическими выяснениями. Он смеялся, я смеялся – и всё, поговорили.
Свой первый визит в Израиль в конце 1950-х ты сократил на несколько дней. Почему?
Потому, что Антек мне совсем голову заморочил. Взял меня в трехдневную поездку по Израилю. Объехали всё: Мертвое море, пустыню и тому подобное. Мне там очень понравилось. Вернулись в кибуц, и Антек спрашивает: «Ну и как тебе?» – «Превосходно», – отвечаю. – «А что тебе больше всего понравилось?» Ну я рассказываю: «Пейзажи, природа». – «А ты что, – спрашивает, – не замечаешь этих заводов?» – «У нас в Польше и побольше бывают». – «Так ведь эти заводы евреи построили!» – «Ну и что?» Так слово за слово, и он говорит: «Ты обязан здесь остаться». – «Ну так поцелуй меня в задницу!»[334] – я ему в ответ, и как хлопну дверью! На следующий день он приехал в аэропорт, хотел дать мне шоколадку, а я не люблю шоколад. Сказал ему: «Отцепись».
Я слышала, когда тебя хотели съесть за эти жабры, которые раскрашивал Анелевич[335], Антек тебя очень защищал.
Ну, он должен был меня защищать, потому что сам мне об этом рассказывал.
Послушай, пожалуйста, что пишет Бен-Гурион: «Они не хотели нас слушать. Своей смертью саботировали сионистскую идею». И далее: «Трагедия, которую переживает европейское еврейство, меня впрямую не касается»[336]. Марек, что ты на это скажешь?
Знаешь что? Бен-Гурион был местечковым жуликом. Никакого ви́дения у него не было. Несомненно, вся эта здешняя история была ему зачем-то на руку. Они тогда считали: чем хуже тут, у нас, тем лучше им, там. Ты только посмотри: они сюда, в Польшу, не приезжали, не хотели нам посылать деньги. Не хотели помочь.
Из Палестины ни разу не пришла финансовая помощь?
Ни разу. Немного помогали АК, лондонское правительство. А Шварцбарт[337]? Тоже мне, великий сионист! Пальцем о палец не ударил. Антек написал ему: «Мы будем проклинать тебя и твоих детей до третьего поколения». Так, как в Библии сказано. И ничего! Это письмо, насколько я помню, было написано в августе или сентябре 1943 года на Комитетовой, 4. Наверняка оно дошло. Не знаю, не увез ли его Карский. А потом, когда Антек с Целиной туда поехали… Сколько лет в Израиле и слова доброго не сказали о том, что здесь происходило. Твердили одно: «Мы еврейский народ, потому что боремся с арабами. А они там позволили себя уничтожить». Да и по сей день эти новые евреи только себя видят. Отрезали себя от европейских евреев и делают вид, будто способны создать собственную культуру. Вычеркнули целиком несколько прекрасных столетий.
Ты на них за это обижен?
Слушай, я считаю, что можно было спасти хоть то немногое, что оставалось, а они не хотели. И сейчас пишут на языке без традиции, а о том, что имели, даже не помнят. Евреи были европейцами, а Израиль будет страной арабской культуры. Я не против, но с еврейством это имеет мало общего. Потому что еврейство сохранялось в Европе!
Интересно, что ты скажешь о книге Целины[338].
Представляю, что она могла там понаписать.
Целина рассказывает, например, что в гетто было бы совсем трудно выжить, если бы не мысль о товарищах в Палестине.
А, чушь какая! Да кто там, в гетто, думал о товарищах в Палестине! Я знаю, что она об том же говорила на съезде профсоюзов в 1946 или в 1947 году. Что ты хочешь, она должна была так сказать!
Книга Целины полна пафоса.
Ну да, потому что она писала для других. Но свой ум у Целины был.
Как ты думаешь, Целина, Антек и другие уже до войны были ярыми сионистами? Или им отчасти навязали эту идеологию?
Во время войны этот их сионизм вообще не играл никакой роли. В 1939 году Палестина была возможностью убежать. Но нужно было связываться с Муссолини, как сделал ребе из Гер[339], чтобы туда добраться. По правде говоря, все наши сионисты ненавидели Шварцбарта и его сионистов из Палестины. А потом, как приехали эти
Тебя удивило их послевоенное увлечение сионизмом?
Нет, мы вместе над этим смеялись. В конце концов Антек уехал, не сразу, лишь через три года. Целина тоже быстро уехала, но еще быстрее вернулась. Спала три месяца тут, на этой кровати. Она тогда была беременна.
Насколько я поняла из разных твоих интервью, ты чувствовал себя оставленным, одиноким, когда они уехали.
Я нигде этого не говорил.
Это моя интерпретация. Ты ведь писал, что совсем не знаешь, что с собой делать.
А ты думаешь, они знали? И потом в Израиле все они были в тени – и Антек, и Целина, да и Казик [Ратайзер].
Но Антек и Целина в кибуце наверняка были менее одиноки, чем Казик в Иерусалиме?
Не знаю. Думаю, им всем там было неважно. Это не случайность, а дальнейшее продолжение все той же политики, которой Израиль придерживался с самого начала войны: мы – единая армия, и только мы чего-то стоим.
Как ты думаешь, у Антека был комплекс неосуществившегося повстанца?
Некоторые так говорили, но это неправда.
На той, арийской», стороне он мог развернуться?
У него там была репутация.
Ему не надо было бояться, мол, «похож»?
Да какое там?! Антек выглядел, как сто гоев. Настоящий польский шляхтич. «Шнапс гетрункен»[342] – и все немцы ему ручки целовали. У него была стопроцентная внешность. И огромная уверенность в себе.
Он свободно ходил по улицам?
Совершенно свободно.
А ты?
Я нет. Я ведь жидок.
Тебя мучила необходимость подолгу сидеть [в укрытии]?
Нет, совсем нет. Я ленивый.
Так это сейчас, а тогда ты не был ленивым.
Я всегда был ленивым. Знаешь, когда взрывали тот бункер, я спал.
Ты нарочно так говоришь.
Но это правда. Я бы сказал, если бы происходило иначе.
Но в какой-то момент ты проснулся?
Когда все закончилось.
Что ты делал между двумя восстаниями, когда не мог надолго выходить?
Главным образом пил водку.
И у тебя тогда была девушка.
Да, чудесная девушка.
Тебе было очень тяжело взаперти?
Не очень. Я довольно «гибкий». Иногда выходил по вечерам. А кроме того, в принципе, все время происходило какое-то движение, приходили люди. Не говоря уже о Каминском, который приходил к Юрека [Грасбергу]. А вот этот был стопроцентный жидяра.
Кто? Каминский или Юрек?
Юрек, конечно. Каминский тоже не был такой райн аришес гешефт[343].
Там, в укрытиях, у тебя было оружие?
Да, всегда. У всех было. Может, не у всех, но у меня было всегда.
И у женщин?
Не-ет. У женщин?! Зелёна Марыся [Люба Гависар] должна была иметь оружие или эта сумасшедшая Ирка [Гельблюм]?
Когда мы разговаривали пятнадцать лет назад, ты произнес очень резкие антиизраильские слова: у этого народа нет шансов в море ста миллионов арабов.
Да, у него нет шансов при враждебной политике Израиля!
Но с тех пор кое-что существенно изменилось, и сейчас все больше израильтян, не только элита, считают, что необходим компромисс ради сосуществования в том мире.
Пятьдесят лет жизни при местечковых политиках ни к чему хорошему не привели. Но есть и другая сторона, о которой я тоже тогда говорил: нет шансов создать европейское еврейское государство, они «арабизируются».
Уже сейчас это государство в значительной степени арабское.
Ну вот. О том я и говорил. Но удастся ли им полностью создать арабское еврейское государство? Это зависит от международных отношений, от американской политики, от исламского фундаментализма; есть проблема Иерусалима и так далее. А кроме того, это национальное государство, государство религиозное, в котором христианин – человек второго сорта, а мусульманин – третьего. Это просто беда. После того как здесь замучили три миллиона людей, они еще хотят власти и не считаются с неевреями?! Религиозные давят на светских, и такое государство никому не идет на пользу.
Ты знаешь книгу Антека[344]?
Нет, мне только кусочки кто-то перевел. Но эта книга не о гетто, а о сионистском движении. Как там зовут их выдающегося историка?
Израиль Гутман?
Да, да. Он написал историю молодежного левого сионистского движения в военной Варшаве. Они совсем слепые – не видят ничего, кроме халуцим и сионизма. Не видят гетто. Совсем ничего не понимают!
Марек, какую дату рождения Еврейской боевой организации следует принять?
15 октября 1942 года.
Целина называет другую дату – июльскую. «А в октябре, – пишет она, – к Еврейской боевой организации присоединился Бунд».
Это неправда. Боевая организация возникла и начала действовать, как только они пришли с фермы в Чернякуве и у халуцим было некоторое количество людей. А это произошло осенью. Помню, что было ужасно холодно.
Люба говорит, что Грасберг и другие харцеры хотели войти в организацию всей дружиной, но Анелевич не соглашался.
Я об этом впервые слышу. Может, так и было, но я ничего об этом не знаю. С нами был один харцер, он великолепно пел. Не помню, как его фамилия. Этого парня убили на трамвайном кольце возле Груецкой уже после восстания. Юрек его звали.
Где-нибудь существует полный список бойцов Еврейской боевой организации?
У Нойштадта[345].
Кто считался членом организации?
Тот, кто был в группе, в отряде.
А Инка?
Она не была в организации.
А того, что она была связной за стеной, разве недостаточно?
Ну да. Но организация – это те двести двадцать человек, которые сражались. А кроме того были связные: Владка [Фейгеле Пельтель], Марыся Зелёна, Ирка, Марыся, Инка и другие. Я этих двести человек знал – за полгода узнать двести человек нетрудно. Не то чтобы познакомился со всеми лично, но знал в лицо, по имени. Не могу только вспомнить, где погиб Хенек Гутман, он был такой верный боец.
Спроси Казика, он был у Хеноха в группе.
Казик, скорее всего, тоже этого не знает – Гутман погиб позже, когда Казика в гетто уже не было.
На Францишканской?
На Францишканской погибли сначала три человека, потом еще пятеро, его среди них не было.
Нойштадт утверждает, что Гутман был ранен 2 мая в битве за бункер на Францишканской, 30, и остался в гетто со своей девушкой, не вышел по тоннелям.
Точно не вышел. Но тогда, в сражении на Францишканской, 30, был ранен не он, а Берек Шнайдмил, ранен в голову, умер через несколько часов. И это случилось не 2-го, а 1 мая. Я Гутмана вообще не помню в схроне на Францишканской, хотя, может, он там и был. Не помню, чтобы после ухода от щеточников мы с ним связывались.
А у щеточников погиб только Михал Клепфиш?
Михал и те пятеро из Акивы. Они были какие-то совсем никчемные.
Был отдельный отряд Акивы? Казик утверждает, что их разбросали…
Да, был маленький отряд Акивы, пять или шесть человек.
Якуба Прашкера?
Кажется, да.
Ты помнишь Мейлоха Перельмана?
Конечно.
Раненый Мейлох просил оставить ему оружие, чтобы он мог спасти себя от сожжения. Но Анелевич приказал забрать у него пистолет, чтобы оружие зря не пропадало. Так рассказывала Маша…
Маша ненавидела сионистов. Но прежде всего она ненавидела Анелевича. То, о чем она рассказывает, – правда.
То есть правда, что они могли его оттуда снять?
Если бы он был шомер, они бы его оттуда вынесли, говорит Маша. Хотя я засыпал[346] [в бункере] не только шомеров, но и бундовцев тоже… Но о той ситуации – я не могу тебе подробно сказать. Вообще там происходили странные вещи, на Милой, 18.
Кто знает, что там происходило?
Я знаю. Знали несколько человек, которые оттуда вышли.
Вы нашли их под лестницей?
Нет, под дверями. А впрочем, все равно, какая разница?
Ты не хочешь рассказать о том, что происходило на Милой, 18?
Нет, не расскажу.
А когда-нибудь расскажешь?
Нет! Об этом рассказать невозможно.
Там не было ничего, что могло бы нас чему-то научить?
Нет. Знаешь, это была такая ситуация… Нет, не надо говорить дурно о людях, которых уже нет. Это совсем не нужно.
А разве нельзя все оправдать реальностью, в которой они жили?
Нет, нельзя.
Но ведь ты мне когда-то говорил, что там были иные представления о морали.
Это совсем другое!
По каким критериям ты оцениваешь тамошнюю ситуацию?
По тамошним критериям. По нынешним критериям там все происходило правильно. Как говорится, погиб народ, погибли его солдаты.
Да. Без этого самоубийства на Милой вся сионистская интерпретация восстания…
…не могла бы существовать.
Конечно.
И в этом их поражение, между нами. Но не стоит об этом. А кроме прочего, неправда, будто сионисты тогда были какой-то организацией. На самом деле они не существовали как политическая группа. Это были солдаты, харцеры, люди, друзья и так далее. Всех этих различий между нами не было, они потом появились. Но это уже другая история. Когда у тебя есть свобода, все совсем иначе.
Ты вывел с Милой, 18, нескольких уцелевших. Кого именно?
Да. Там было, кажется, двенадцать человек.
Юда Венгровер, Тося Альтман…
Юрек, тоже харцер.
Он погиб потом на трамвайном кольце?
Да. Двенадцать человек. Они легли на досках. Там шлюхи устроили им постель. И они улеглись спать.
Те шлюхи, которых ты не впустил в тоннель? Или какие-то другие?
Других не было. Тех двоих хватило.
Почему ты их не впустил?
Отстань от меня, ладно?!
Но ведь это были приличные шлюхи. Они о вас заботились.
Ну да, у нас с ними все было в высшей степени хорошо. Еще в гетто они каждый день меня кормили.
Они испытывали к тебе материнские чувства?
Да, да. Приставали ко мне на улице и засовывали булочку в карман.
Всегда в одном и том же месте?
Да, они стояли, кажется, на Валицовой.
А те две, которых ты не впустил в канализацию?
Когда мы пришли в тридцатый <дом>, они задрали юбки и принялись пол мыть.
В тридцатый, на Францишканской?
Да. Какая тебе разница? Они себя очень хорошо вели. Кормили Люшека.
Маленького Блонеса?
Да, ему прострелили губу.
А что с теми десятью, которых ты 8 мая выслал по тоннелям из гетто на другую сторону?
Эту группу, десять человек, вел Янек Биляк.
Они знали, куда они идут? У них был какой-то адрес?
Более-менее знали. Неточно, но кое-что у них было.
Они знали планы тоннелей?
Нет, не знали. Но это было не очень трудно. В конце концов, какая разница, выйдут не здесь, так там. Или выйдут, или их убьют, как тех, после нас. Они вышли, их убили – вот и всё.
Мог ли кто-то из группы, которая не успела дойти по тоннелям до главного люка, вернуться в гетто?
Не-ет, это невозможно.
А откуда ты это знаешь, если неизвестно, что с ними случилось. Сам посуди, не было ни одного свидетеля.
Ой, перестань! Говорю тебе, никто не пошел назад, все хотели выйти. Они вышли на плац Гжибовский, и там их убили. Они устали, потеряли осторожность, да какая разница. Убили их.
Казик предполагает, что кто-то мог донести, и люк окружили.
Пусть Казик мне это не рассказывает. Он ведь не знает. Сейчас он строит разные концепции. Но, говорю тебе, все это не имеет никакого значения. Чего ты хочешь? Пристаешь только… Так случилось. Случилось – и всё!
Ты думаешь, их было пятнадцать?
Восемь их было.
Казик говорит, пятнадцать.
Казик не знает. Я знаю.
Ты знаешь, кто там был, кроме Шлямека Шустера и Адольфа Хохберга?
Знаю. Там был этот малой, Розовский.
Младший брат Велвла?
Да.
Как его звали?
Не помню. Лейб, кажется. Впрочем, какая разница.
Подумай еще минутку, кто там был.
А тебе что, это важно?
Важно.
Не знаю. Шесть или семь человек.
Кто отправил их в боковые тоннели – ты или Целина?
Я. Я за все отвечаю.
А почему Целина говорила, что она?
Пусть говорит, что хочет, она много может говорить. Но это не значит, будто ей есть что сказать. Всем сказать нечего. Ты забываешь, с кем имеешь дело. Расспрашиваешь, хочешь узнать. Ничего не узнаешь! Всё я. Я и только я!
А те, кто оставался сзади…
Это был несчастный случай. Все пошли назад, все сорок человек пошли, а там было неудобно [стоять], и они двинулись назад. Тридцать человек вернулись. Если бы там не было так плохо, никто бы к главному люку не вернулся. А эти, несколько, нашли хорошую дыру – и остались.
Маша и Мейлох были парой?
Не-ет… Она была с ним в группе. Ей ведь тогда исполнилось всего шестнадцать или семнадцать.
Мне всегда казалось, что для гетто – вполне подходящий возраст, чтобы быть вместе…
Нет, это уже послевоенная мода.
А тогда?
Нет, они были не в состоянии вместе жить. Тогда, при тамошнем напряжении, такие штуки не получались.
Расскажи что-нибудь хорошее об Анелевиче, чтобы хоть немного уравновесить историю о том, как он подкрашивал жабры красной краской.
А в этом не было ничего плохого!
Но ты ведь хорошо знаешь, что многие были недовольны и лишь некоторые восприняли твой рассказ как живую, непатетическую историю.
Ну да, они жили голодно, мама хотела заработать на хлеб, вот и подкрашивала жабры.
Тем не менее ты оскорбил патриотические, национальные и прочие чувства.
Чем? Что, нельзя жабры подкрасить?
А теперь расскажи об Анелевиче что-нибудь другое. Ты хорошо его знал?
Я знал его примерно полгода, с ноября до мая, когда был с ним.
Ты его любил?
…Не помню… Не помню! Мы по-разному действовали. Он был непредсказуемый. Мы с Антеком были по одну сторону, Анелевич с тем, вторым… как его звали?
Хирш Берлинский?
…с Берлинским по другую.
В чем проявлялась его непредсказуемость?
Ну сама посуди, что Анелевич сделал? Вышел на улицу, пристрелил веркшутца, и в ответ убили двести пятьдесят или триста человек. Он застрелил веркшутца утром, забрал его револьвер, а где-то в четыре или в три пополудни приехали немцы и порешили всех до одного, всю улицу. Он был безответственный, потому что ни разу не пережил акцию. Приехал из Бендзина в Варшаву, и ему казалось, что он может бог знает что. После истории с веркшутцем Координационная комиссия потребовала, чтобы его убрали с должности.
Когда произошла история с веркшутцем?
В марте или в апреле. Анелевич был очень боевой, яркий, умный. Другое дело, что он плохо представлял себе ситуацию.
Анелевич, не имея оружия, бросился на немцев.
Ну да, я и говорил, что он был шальной.
И не дал загнать себя на Умшлагплац?
Да, не дал. Это было 19 января.
А Юрек Вильнер?
Юрек вернулся в гетто перед восстанием. Из лагеря в Грохове его вытащил Грабовский. Когда вернулся, его нельзя было узнать. У него почернели пятки, он не мог ходить, весь перекореженный, еле двигался, и вообще его уже почти не было. У меня когда-то была тетрадка со стихами Юрека, он таки был поэт, но я отдал ее в музей кибуца Лохамей га-Гетаот[347].
Разве нельзя было Юрека спрятать где-то на арийской стороне, чтобы он не возвращался в гетто?
Может, и можно было, но ему нужно было немного тепла, немного заботы, нужны были близкие. Он пришел в страшном состоянии.
В гетто у него была девушка?
Не знаю, кажется, нет. Но он был среди своих. Я не удивляюсь, что он не остался на арийской стороне.
А почему Зигмунт Фридрих не вернулся в гетто вместе с Казиком?
Не знаю, ничего не могу об этом сказать. Казик считает, что Фридрих его подвел. Но это могла быть какая-то политика Антека [Ицхака Цукермана]. Помню, что Фридрих был настроен весьма скептически: «Хорошо, но, если мы вернемся в гетто ночью и не будем знать адреса, никого не найдем». И был прав – Казик тогда никого не нашел. Слушай, я не знаю… Антек ведь тоже не знал, что Казик пошел в гетто.
Да, мне Казик сам в последний раз, когда мы виделись, об этом рассказывал.
Ну да, это я ему недавно сообщил. А тогда он узнал, как связаться с Кшачеком, быстро тут и там провернулся и пошел.
После выхода из гетто Зигмунт Фридрих поселился у какой-то польки.
Да, эта женщина не хотела иметь с нами ничего общего.
Почему?
Знаешь, я не в состоянии это понять. Она сказала: «Все, что было, – только мое, и отстаньте от меня». Тогда она была сильно влюблена, потом, в конце концов, сбежала, выбралась и не оставила по себе следов. «Это мое!» – видите ли… Этому ее ребенку сейчас, должно быть, около шестидесяти. Но она была незаурядная…
Ты с ней сразу после [войны] виделся?
Один раз. В 1945 году. Пошел к ней потому, что чувствовал себя обязанным. А она мне сказала: «Простите, но прошу вас больше ко мне не приходить». Все это время она холила и лелеяла Зигмунта, еще бы, он ведь вышел из гетто. Даже не могу тебе сказать, как ее звали. Адрес знал, а вот фамилию – нет.
Нойштадт писал, что Михал Клепфиш похоронен на Швентоерской, 32. Ты помнишь, кто и когда его хоронил?
Никто и никогда его не хоронил. Там стоял пятиэтажный дом, он обрушился, и Михал под ним лежит. А потом на этом месте построили китайское посольство.
Кто после восстания в гетто жил на Лешно, 18? Казик пишет, что с вами жил Граек и Тувия Божиковский.
Это неправда. Так жила Целина, Антек, Стася, я и больше никого.
Какая Стася?
Ривка Розенштайн.
Девушка Велвла Розовского?
Моя девушка. Они с Розовским какое-то время жили вместе в начале войны. Стася была очень дорога нам, моральная опора для всех.
У Стаси были косы? Это та самая Стася?
Были. Да, та самая Стася.
Русые косы?
Нет, черные! Нет, нет, она была шатенка. А может, все-таки у нее были черные волосы? Я уже этого не помню.
Она была красивая?
Ну конечно.
Стася сейчас живет в Америке?
Да. Она не хочет говорить о том, что было.
Она уехала сразу после?
Да, в 1945-м, а может, в 1946-м.
Ты знал, что она уехала?
Да, да. Я сам ей отъезд устраивал. А до этого вывел ее на арийскую сторону. Я за нее отвечал.
Когда Стася вышла из гетто?
В конце января или в начале февраля 1943-го. Сейчас уже не помню.
Тогда же, когда Инка?
Кажется, на пару дней позже.
Инка тебя очень любила?
Инка? Нет, никогда.
Марек, но она так о тебе говорила, так о тебе писала, так себя с тобой вела…
Послушай. Это совсем другое. От меня зависела вся ее жизнь. А у меня таких, зависимых, было много, вот только они не выжили…
Инка ни о ком не говорила с такой нежностью. Ей было семьдесят лет, а она, стоило ей вспомнить о тебе, превращалась в растерянную девочку. Когда мы беседовали с ней в 1990 году и я расспрашивала о тебе, она рассказала мне историю о креповом платье – о том, как ты поливал траву перед больницей и окатил ее платье водой.
Я тебе так скажу. Это потому, что я решил все заранее.
С того момента, как ты выслал ее на другую сторону?
Еще раньше. Не помню, когда это началось. Послушай, дело в том, что с 1941 года ее жизнь зависела от меня. Не только ее – жизнь Тоси Голиборской и многих других тоже. Это притом, что я был полным говнюком.
Как понимать «зависела от тебя»?
Так и понимай – зависела.
Потому что они растерялись, а ты знал, как действовать?
Не знаю, не могу тебе сказать.
Но ведь не потому, что ты знал какие-то ходы, каких они не знали. Ты, как и они, был безоружный…
Да, но я был уверен в себе. И мне представлялось, что все должно вписываться в те рамки, какие существуют у меня в голове.
И что, вписывалось? Соответствовало?
Вписывалось. А если не вписывалось, я подгонял. Я не был ангелом.
Инка была необыкновенная. Тонкая натура, но как-то иначе, нежели другие.
Она артистка. Фантазерка. Интеллигентная фантазерка. Умела создавать великие мифы.
Но в своей книге она ничего не мифологизировала, разве не так?
Не-ет! Когда в 1986-м она лежала у меня в больнице, я ей сказал: «Пиши!» Каждые два дня она передавала мне какие-то бумаги. Инка прекрасно пишет, но не все надо рассказывать в таких подробностях.
«Ну какое это имеет значение?» – как говорит Марек Эдельман.
Конечно никакого.
И ты еще говоришь, что не был ангелом…
Стася однажды кому-то сказала: «Он был грубый, резкий, но так было нужно». Она ведь была старше, а как меня слушалась! Хотя я у Стаси научился всему, всей жизни. Мы были знакомы раньше, еще до того. Ее очень уважали в организации, а я был сопляк.
В СКИФе[348]?
Да. Стася училась в Академии художеств здесь, в Варшаве. Может, из-за бедности не закончила? Не знаю. Потом, во время войны, расписывала ручки для зонтов. И перешивала тряпье, которое я поначалу притаскивал.
Сколько лет спустя ты встретился со Стасей?
Мы увиделись в 1963 году. Каждый раз, когда приезжаю в Америку, с ней встречаюсь.
Кого ты больше всех любил? Кто был для тебя самым близким?
Не знаю, не многу сказать. Меня поставили в ситуацию, когда я должен командовать, и тогда все остальное становится неважным.
Всё, кроме потребности быть рядом с другим человеком?
Ну вот Стася была для меня очень важна, дороже всех.
А из парней?
Разве что Юрек.
Какой Юрек? Вильнер?
Не-ет! Блонес.
Юрек, Люсек и Гута Блонесы, верно?
Да, но это было немного другое. Он был для меня приятелем, а я для него – начальником.
И у тебя не было ни одного приятеля, для которого и ты был бы приятелем?
Не было. Может, Антек отчасти был для меня приятелем? Не знаю.
А Давид Хохберг был хорошим парнем?
Не знаю. Помню, что он был хорошим исполнителем.
Где ты жил в гетто?
На Дзельной, 36.
На Дзельной, 34, был кибуц «Дрора», и там жила Хавка Фольман.
Ну да, а я жил на Дзельной, 36, рядом. Но у меня было несколько мест. Я жил и на Лешно…
На Дзельной ты жил сам?
Нет, со Стасей, с Розовским. Там его родители жили.
До какого времени ты там жил?
До июльской акции. Потом недолго был на Мурановской, кажется, 44, у Стасиной матери.
Ее мать пошла на Умшлагплац?
Да. Мать, сестра, брат. Их всех вместе схватили, в один день.
И Стася осталась одна?
Да… Но ее нет, и нечего об этом говорить.
Еще есть.
Нет, ее уже нет[349].
Когда ты с ней в последний раз разговаривал?
Не так давно, может, дней двадцать назад.
Ты говорил, что еще три дня назад Стася была на каком-то приеме.
Да, это случилось внезапно.
Известно, что именно случилось?
Нет, не известно. Люди умирают.
Стася была веселая?
Нет… Но она прекрасно пела. У нее был превосходный голос.
Ты помнишь, что именно она пела?
У нее были романтично-сентиментальные песенки. «O płyń..»[350], что-то такое. Сейчас, когда спрашиваешь, не вспомню. «O, zeidż do gondoli, kochanka ma»[351]. И прекрасно писала красками, рисовала, и все было хорошо. Ты слишком поздно приехала в Америку.
Опоздала всего на несколько дней.
Так или иначе, она бы тебе ничего не рассказала. У нее бывали разные люди, но она – ни слова. Только Пауле Савицкой[352] сказала, что я был безжалостный, но так тогда было нужно.
Когда в 1988 года впервые приехала в кибуц Лохамей га-Гетаот и прочитала им разговор с тобой, они набросились на меня с упреками. А я не понимала почему. И только когда совсем пожилая седая дама встала и с гневным недоумением спросила: «Что этому Мареку нужно, он что, хочет остаться Христом всех поляков?» – я поняла причину их злости. Тебя устраивает роль, которую определила тебе польская история?
Послушай, со многими людьми в этой стране меня связывают общие представления о жизни. Среди нас нет места национализму. В моем образе мыслей нет места избранному народу, избранной земле. Есть только уважение к каждой жизни и больше ничего. Не надо создавать из всего этого миф.
Миф уже возник. Нравится тебе это или нет, но миф уже существует. Марек, ты хоть немного отдаешь себе отчет в том, какое огромное значение имела в Польше книга Ханны Кралль «Опередить Господа Бога». В разговорах ты чаще всего эту книгу недооцениваешь, но ведь благодаря ей о тебе узнали очень многие люди. Более того, эта книга создала твой образ.
Думаю, эта книга создала прежде всего образ Хани.
Да, но в другом смысле.
Знаешь, Ханя гениальна. Она, как никто, умеет передать каждое слово. Я далеко не всегда был готов согласиться с ее акцентами, но сейчас… Не имеет значения. Я ничего нового там не сказал. Все уже было сказано в «Гетто борется»[353].
Я имею в виду нечто иное. Исключительность этой книги состоит не в том, что в ней представлены новые исторические факты. Напротив, из нее читатель узнает, что факты, даже подробнейше изложенные, особой ценности не имеют. Я бы сказала, ее уникальность в том, что в ней создан твой образ, ставший близким вполне определенному польскому поколению: героический антигерой, благородный циник, сострадательный сокрушитель кумиров… Эта книга позволила нам услышать твой голос.
С чего ты взяла, что Ханя создала такой образ? Ничего она не создавала! Она всего лишь воспроизвела то, что услышала.
Значит, это ты – выдающийся творец образа? Ты был таким до того, как Ханка о тебе рассказала, таким и сейчас остался?
Да, разумеется.
Инка в своей книге рассказывает историю, в которой переплелись сон и явь. Это история о Велвле Розовском и его гибели. Как будто в вашу квартиру пришли шмальцовники, Велвл пошел искать деньги, кто-то отказался оставить его на ночь, и Велвл погиб. А ты оставался в этой квартире один, Инка бежала туда, чтобы опередить эсэсовцев, и потом вы шли по улице, как парочка влюбленных, у тебя был револьвер, и Инка чувствовала себя в безопасности.
Это немного Инкины фантазии. Велвл пошел на Сенаторскую к Салё Фишгрунду[354], и польская хозяйка квартиры не разрешила ему остаться на ночь. Что с ним случилось, неизвестно.
Квартира, в которую пришли шмальцовники, была на Смялой, а не на Снежной, как помнила Инка?
Да, кажется, в двадцать четвертом доме, но я не уверен.
Кто на самом деле – хозяйка или Салё Фишгрунд – не разрешил Розовскому остаться на ночь?
Скорее всего, хозяйка. Не думаю, чтобы Фишгрунд его выгнал. Мне кажется, это была хозяйка. Я там однажды ночевал, и Салё ужасно боялся, что она заметит. Он был краковяк. Никто его не любил потому, что краковских вообще не любят.
Ты долго просидел в этой квартире на Смялой?
Сутки.
И за тобой пришла Инка?
Нет, пришел один парень, Владек Швентоховский. Бронек Шпигель прислал. Бронек потом у него жил. Владек отвел меня к Хорнунговой на Новаковского. Я пробыл там дней десять. Она была славная тетка, приносила хорошую еду. Кажется, из фольксдойче.
Инка пыталась покончить с собой. Наелась люминала. А ты выносил ее из больницы на Желязной, как была, в розовой ночной рубашке.
В фильдекосовой сорочке.
Куда ты ее отнес?
Вынес ее из больницы на другую сторону Желязной. О, тут у меня знак остался. Смотри где!
На правой щеке. Что это за знак?
Это украинец приложил дубинкой. А на Инку я так разозлился, что оставил ее прямо на подоконнике, на первом этаже. Но какое это имеет значение?
Ты после войны иногда разговаривал с Инкой о тогдашних делах?
Редко, очень редко.
Инка когда-то написала, что ей очень хотелось своей книгой и рассказами сменить стереотип гетто, и скептически добавила: «Мареку это не удалось, да и мне, скорее всего, не удастся». Не удалось как можно полнее рассказать о жизни, любви, работе и это-се повседневности.
Потому что у людей с гетто ассоциируется только смерть, а не жизнь.
Против этого Инка всегда восставала.
Люди в гетто осознавали политические различия между вами, понимали, что вы принадлежите к разным организациям?
Не-ет, откуда?! Еврейскую боевую организацию в гетто называли «партией». Говорили, мол, «партия устроила акцию». «Партия», то есть парни с оружием. Партия, по сути, правила в гетто, с ноября до апреля управляла всей жизнью. В ее подчинении было шестьдесят тысяч человек.
На каком языке вы говорили в гетто?
В больнице – по-польски.
И никогда на идише?
Разве что иногда случалось. Все говорили по-польски, а идиш многие не понимали – Тося [Голиборская], Хеля Кельсон, например.
А с Антеком вы как разговаривали?
С Антеком? Ты знаешь, не помню. Анекдоты Антек рассказывал на идише, а он рассказывал много анекдотов. Но, скорее всего, и так и так.
А Целина?
Целина тоже говорила на идише, хотя польский она знала лучше Антека. Антек хотел быть Словацким[355], но у него это не вышло.
Марек, ты каждый день выходил на другую сторону, носил в больницу кровь на анализы.
Где-то год так ходил.
Истории болезни ты тоже носил?
Да, к главному врачу города.
Ты любил эти выходы? Или все-таки немного побаивался?
Но я ведь ходил легально. Меня могли избить, но больше ничего не могли мне сделать. Я относил кровь, а кроме того, у меня были свои интересы.
Какие интересы?
Ну, вот тут у меня была кровь, а вот там – газеты. Я приносил их с Козей, от жены Рафала Праги. И еще из других мест, но сейчас, хоть убей, не вспомню откуда.
А что ты еще делал?
Послушай, я уже не помню. Устанавливал связи. Тут надо было встретиться с Пужаком[356], а сюда надо было принести известия, там разное происходило. Ничего особенного. Были дом, улица, номер квартиры, и там надо было оставить записку или, наоборот, забрать, с кем-то переговорить. Но все это занимало кучу времени потому, что надо было ходить пешком. Машиной я не ездил.
Вы газеты печатали? Ты не помнишь?
Конечно, сам их печатал. Одна типография находилась на Милой, 67, другая – на Новолипье, 36 или 38. Эти были главные.
А кто еще печатал?
Стася [Розенштайн]. Был еще один парень по фамилии Зыферман и две девушки. Одну, кажется, звали Блюмка[357]. Стася делала заставки.
Недавно прочитала историю, которая потрясла меня до глубины души. Есть свидетельство (оно приводится в книге Баси Энгелькинг[358]) о том, что это произошло в Варшавском гетто. В июле 1942 года, через несколько дней после начала Большой акции, в одну из больниц гетто пришли представители юденрата и увели несколько десятков студентов-медиков и врачей, якобы чтобы помочь в Юденрате. А потом оказалось, что они, под конвоем еврейских полицейских, должны пройти по улицам и выманить из домов тех, кто там оставался. Ты когда-нибудь слышал о такой акции? Об этой или о чем-нибудь подобном?
Нет. Это не может быть правдой. Это выдумки.
Марек, расскажи об Эльжуне.
Все что захочешь.
Эльжуню, дочку Зигмунта Фридриха, прятали в монастыре на юге Польши, в Пшемышле.
И, кажется, Инка ее оттуда привезла. Эльжуня жила на Крохмальной, в пятом доме. Человек, который о ней заботился, погиб во время Варшавского восстания. У него была нога в гипсе, и мы не могли забрать его в канализацию. Немцы его расстреляли и сожгли. Потом Эльжуня была в Прушкове, а там было такое поле, на которое приходили люди и выбирали себе детей. Эльжуню взял какой-то мельник, чтобы она ему гусей пасла. Потом начались холода, а этот мельник относился к ней очень плохо. Однажды пришла к нему какая-то дама из Жирардова, увидела, что ребенок мерзнет, и забрала Эльжуню. Муж этой дамы ремонтировал велосипеды.
Сколько Эльжуне было тогда лет?
Точно не помню. То ли шесть, то ли семь или восемь?
Вы с Эльжуней в те годы контактировали?
Нет, откуда. С момента августовского восстания – никаких контактов. А Эльжуня читала этой даме сказки на ночь, чтобы ее убаюкать. Эльжуня была ее любимой доченькой, и вообще все было исключительно. Потом война закончилась, и Зигмунт попросил меня найти дочку. Ничего не поделаешь, стал искать. А когда приехал, не просто так, на большой машине с американским флагом, местные дети начали орать: «Эльжуня, прячься, за тобой евреи приехали!» Потом приехал второй раз, та дама сказала, что не может с ней расстаться, и в конце концов отдала ее за сколько-то долларов. Я привез Эльжуню в Варшаву. Так оно и было.
Но ведь это еще не конец истории Эльжуни?
Когда случился погром в Кельцах, пани Эстера[359] сказала мне: «Ты не имеешь права брать на себя ответственность за нее» – и забрала Эльжуню в Швецию. Там ее удочерила какая-то дама из Америки. У Эльжуни в Америке был велосипед, пони и лодка, она выучилась, потом вышла замуж и покончила с собой. Отравилась[360].
Ты думаешь, это было правильное решение – вывезти ее из Польши?
Пани Ивинская сказала, что я не могу брать на себя ответственность за чужих детей.
Аля Марголис-Эдельман рассказывала[361], что пани из Жирардова отдала Эльжуню потому, что ты пошел к Циранкевичу и тот освободил из тюрьмы ее сына. Так и было?
Пошел, но только не к Циранкевичу, а к прокурору на Праге. Аля ни малейшего понятия не имеет и только фантазирует. У нее никогда не было памяти. Циранкевич тогда еще не был премьером.
Можно сказать, что это был взаимовыгодный обмен: дочку Эльжуню за сына, которого выпустили из тюрьмы?
Нет, ни в коем случае. Его выпустили намного позднее, на два-три месяца позже. Когда я забирал Эльжуню у этой дамы, ее сын, еще совсем ребенок, был дома. Его потом [после войны] арестовали за АК потому, что он пошел в лес, и этот прокурор, что на Праге, его выпустил. А дама из Жирардова отдала Эльжуню за деньги. Сперва не хотела, а потом, как начала считать и увидела, что денег много, сама ее привезла.
Ты потом с этой женщиной из Жирардова встречался?
Нет, никогда. А зачем?
Ты знаешь, что Марыся Варман поддерживала связь с папиросниками[362]?
Да, конечно. Юзек Земян помогал ребятам с площади Трех Крестов, в Марыся ходила к ребятам из Королевского замка. С ними была девочка, которую они не выпускали потому, что она была уж очень чернявая. Или станут рядом с ней, охраняют, а если там было темно, так жгли кусочек свечки. И девочке было не страшно. Эти ребята тоже продавали папиросы. Марыся приносила им какие-то деньги, но они и сами так или иначе прекрасно устраивались.
Как доставляли оружие в гетто в промежутке между январем и апрелем 1943 года? Я где-то читала, что похоронная команда перевозила оружие в катафалках.
Может быть…
Но чаще всего проносили через охрану под картошкой или под подкладкой, верно?
Ну да. И была одна-единственная машина с оружием от АК. Тогда мы получили пятьдесят пистолетов и пятьдесят гранат. Пронесли через стену на Парисовской площади. Это все Михал Клепфиш организовал.
Ты всегда очень скупо говоришь о своей довоенной жизни: мама умерла рано, Франя, чахотка, несколько школ – и всё. Может быть, расскажешь что-нибудь, например о Фране? Или о том, где ты жил до войны? С кем жил? Расскажи подробнее.
Франя всегда ходила в толстых бумазейных кальсонах, а ее юбка висела на крюке. Она надевала юбку только по воскресеньям, в костел. А ее кальсоны были с таким бо-о-ольшим клапаном сзади, на пуговице. Клапан был большой потому, что Франя была очень большая женщина. Где жил? На Францисканской, 14. Там были еще какие-то жильцы.
И они заботились о тебе, когда умерла мама?
Ну как тебе сказать… Я сам на себя зарабатывал.
Чем зарабатывал?
Уроками. Маня Кац хотела выучить польский, а у нее была дислексия, ну что я с этим мог поделать. Но зарабатывал. Она так никогда и не научилась читать, но была гениальной танцовщицей и певицей в гетто. Каждую неделю выступала в двух детских спектаклях, их придумали в санатории Медема. Один назывался «Куклы», а другой был про Китай. Их сочинили учителя Гилинский и Трупянский, а Ванда Василевская перевела на польский. Это были такие себе
«Играли у нас», то есть где?
СКИФ устроил маленький театрик на Крохмальной. Поля Лифшиц была главным режиссером, а Маня – главной танцовщицей. Она была еще совсем ребенком.
После смерти мамы у тебя были законные опекуны?
Я не знаю. Мамина подруга ходила в школу, просила, чтобы мне снизили плату за учебу.
То есть ты был совсем один?
Ну а как еще? Ты не можешь понять, как это? Зарабатывал. На трамвай не хватало, но было, что есть, и достаточно.
В предельных ситуациях возможны две противоположные формы поведения. Первая – назовем ее условно «поступки Чернякова»[363], вторая – «поступки бойца». Первая – это компромиссы, которые венчает трагедия отказа от жизни, а вторая – это ведь и в самом деле выбор безумцев. Время от времени я задумываюсь, почему история признает и подтверждает правоту безумцев, а не сторонников благоразумия?
Черняков, как и мы, знал, что все проиграно. Но в проигранной ситуации нужно проявить характер. Нужно показать, что ты можешь противостоять экстремальной ситуации. Черняков смог отказать Румковскому[364] [Хаиму], но не выдержал до конца. Впрочем, эту историю оценивают по-разному. Сейчас, например, Мостович[365] [Арнольд] говорит, что Румковский поступил правильно, потому что сохранил жизнь скольким-то евреям, которые не погибли в Марше смерти. Это невообразимо: ты готов взять на себя ответственность за убийства людей, оправдываясь тем, что из ста уцелеет десятеро… Если это нравственность, то увы… Для истории все равно, уцелеют ли эти десять. Каждый человек – это что-то совсем иное, непохожее. Когда лежит на белой простыне и так далее и так далее. И когда массово, в толпе…
Но она тоже состоит из отдельных людей…
Знаешь, что случилось в пётркувском гетто? Когда им [юденрату] приказали решить, кто пойдет на смерть, они закрыли свою лавочку и приехали в Варшаву. «Убивайте сами, я убивать не буду», – сказали. А Румковский убивал.
Но ведь поступки Чернякова не тождественны поступкам Румковского. Черняков не хотел отправлять людей на верную смерть.
Знаешь, у него была другая ментальность. Такой себе сенатор от обывателей, пан инженер. Он не был способен бороться.
И не был способен на другие поступки. Шмуэль Цигельбойм тоже не боролся.
Но это две разные смерти. Тут была слабость, там – протест.
Почему история чаще всего признает правоту безумцев? Почему Анелевичу ставят памятники, а Чернякову – нет?
Потому, что Черняков давал плитку шоколада умирающим детям, а за это не ставят памятников.
И ты не предъявляешь претензии к миру за то, что он так устроен, за то, что именно так распределяет, кого награждать, а о ком забыть?
Нет. Потому что такое устройство гарантирует нам определенную свободу.
Гарантирует возможность перевернуть бочку, на которую кто-то пытается забраться?
Да, более или менее. А Чернякову все-таки удалось забраться на бочку.
Ты говоришь об этом без тени сомнения?
Конечно.
Он совершил самоубийство. Может быть, все-таки этот жест можно истолковать как сопротивление, в определенном смысле мужественный поступок?
Нет, я так не считаю. Он упустил возможность, я об этом уже сто раз говорил. У него был колоссальный авторитет, он мог сказать: «Господа, не сдавайтесь, начинайте бороться». Мы были безымянными людьми. А он мог, по крайней мере, придать сил слабому сопротивлению. Но ничего не сделал. Он не любил подполья, газеток, которые мы ему приносили. Боялся всего этого.
Марек, две прекрасные жизни сплелись в твоей одной – та, что в гетто, и та, что на другой стороне. Сначала – храбрый воин, потом – превосходный врач.
Это потому, что у меня были хорошие идеи.
То есть в обоих случаях у тебя были великолепные идеи. Оба раза твои замыслы были лучше, чем у других. Обе реальности твоей жизни скрепляет образ безупречно порядочного человека. Скажи, может быть, Господь Бог был к тебе милостивей, чем к другим?
Не знаю, насколько это заслуга Господа Бога, но вот что тебе скажу: все связано воедино. Второе следует из первого, третье – из второго. Нужно иметь хоть немного смелости, чтобы идти наперекор. И там и тут я делал одно и то же, всегда назло. Нужно было убедить людей, чтобы они за тобой пошли. Мне удавалось. Но я тоже совершал ошибки.
Какие?
Недооценивал возможности человека. Или преувеличивал.
Когда? Во время восстания?
Оставь меня в покое. Ты ничего не поймешь о восстании.
Кто-то из нас, из тех, кто там не был, может хоть что-нибудь понять?
Иногда те, кто не задает вопросов, а только слушает, понимают. А ты хочешь знать как можно больше. А знать больше невозможно. Это не так, как будто тебе надо что-то узнать, и я об этом должен рассказывать. Я вообще не хочу ни о чем рассказывать. Я не могу и не хочу обо всем этом говорить.
И все-таки мой вопрос – о событиях, о которых ты соглашаешься говорить, а я, многие другие – ходим по кругу и никак не приблизимся к сути.
Знаешь, если бы ты была моей любовницей, лежала со мной в постели и слушала, что я говорю, возможно, было бы иначе. Что-то узнать можно, только если ты с человеком крепко связан. А ты – журналистка, которая чего-то доискивается у гнусного еврея.
Но ты говоришь с десятками журналистов…
Ну и они ничего не узнали.
Зачем ты тогда со всеми нами разговариваешь? Зачем постоянно отвечаешь на одни и те же вопросы?
Мне что, трудно? Сидит тут какая-нибудь баба или мужик и чешет языком, чешет, чешет. А я? Я их не обманываю. Разве я тебя обманул?
Пытаюсь понять, зачем ты это делаешь?
Смотри, какой я доступный. Я говорю так, что люди думают, будто понимают.
А ты говоришь полуправду?
Нет, всю правду, но только не до конца. Ты не можешь всего знать. И ты, и они. И у меня ни к кому нет претензий. Чужому человеку все это не расскажешь.
Думаю, дело не только в чужести или близости, но и во времени. Я – из того мира, который возник на пятьдесят лет позже…
Тут и то и другое…
Скажи, Марек, за годы, что прошли после гетто, ты встречал кого-нибудь, кто там не был и…
…да, да, да…
…не пережил того, что ты…
…да, да, да…
и все же понимал на сто процентов…
…да, да, да…
и не было никаких барьеров…
Ну да! Очень красивая девушка. И пылкая, во всем, со страстью. Она меня теребила, толкала, потому что я сам не хотел. Это было полное погружение. Уход с головой. А ты стоишь в стороне. Тебе надо книжку написать. Понимаешь, о чем я?
Немного понимаю, но не до конца.
Ну вот… Нужно уметь полностью довериться другому, заразить его своей верой, и тогда начинает происходить гениальное.
Ты говоришь о любви.
Нет, не о любви. Да, о любви. Я о разном говорю. Это не только о гетто. Обо всем. Нужно суметь еще раз запрыгнуть на крышу. Всегда. Если бы не она и еще две девушки, я бы этого не сделал. Они меня толкали: давай, давай! Они смогли думать о жизни другого человека так же, как и я. Вот лежит мужик и помирает. Они хотят его спасти. Но для этого нужно принять на себя его жизнь. А сопричастность – это всегда риск. Риск, на который двадцатипятилетние девушки пойти не могут. Им понадобились бы пистолеты[366]. Я не боялся уйти с головой, а им это передалось. Через год, полгода они стали такие же, и мы уже были вместе. Потому что это все, все одно и то же: этот один человек сегодня – те четыреста тысяч тогда. А ты не в состоянии во все это войти, в меня войти. Потому что не хочешь.
Разумеется, не в состоянии… Ты очень устал?
Нет. Могу помереть…
Марек, во всех своих интервью ты, не колеблясь, судишь о других, часто говоришь, что они фантазируют или несут чепуху на постном масле. Тебе доводилось когда-нибудь исправлять самого себя?
Нет, я себя не исправляю. Иногда соглашаюсь, когда другие настаивают. Например, эти флаги. Я не видел, но люди говорят, что они были. Ну, может, и были. Не знаю.
Но я спрашиваю о твоих знаниях и памяти. Бывало ли так, что неожиданно появлялся факт, заставлявший тебя пересмотреть сложившуюся у тебя в памяти картину, которую ты привычно описывал много лет?
………………<М. Э. выражает молчаливое недоумение>
Смотри, в своей книге «Гетто борется» ты рассказываешь, что на Просту[367] приехали две машины.
Нет, неправда, этого не может быть.
Марек, правда.
Ты плохо читаешь. Должны были приехать две машины, но вторая не появилась. Кроме того, все это очень пафосно написано. Так тогда было нужно. А две машины или одна, особого значения не имеет.
А что имеет значение?
Не подробности, только целое. Сначала было гетто, потом «Арсенал». Останется из всего этого только Анелевич: в истории никогда не остаются все десять, каждый из которых хоть раз чихнул. Только один. Из всего гетто останется Анелевич. Он – символ, и неважно, делал он то или другое или не делал. Через несколько лет всех этих имен никто не будет помнить. И это правильно, так оно и есть – подробности не имеют значения.
В чем состоит исключительность Катастрофы?
Спроси Симону Вейль, она тебе скажет. Или голландскую королеву.
А что бы ты ответил?
Ничего. Все это полная чушь. Сама подумай: что ты знаешь о восстании Костюшки? Что знаешь о Наполеоновских войнах?
Ничего. Но я никогда не делила с Костюшкой халу. А с тобой делила.
Ну, это неважно. Знаешь, все, что происходило тогда и там, было таким немыслимым, что описать это невозможно. Вот и всё. А люди не хотят этого понять и спрашивают о разных глупостях: что было на правой стороне, что на левой. А это не имеет никакого значения.
Я все же буду настаивать на том, что подробности важны. Мы не можем хотя бы немного представить тот мир, а они его к нам приближают. Взять хотя бы твой красный джемпер и поверх два ремня крест-накрест. «Надо было меня видеть!» – сказал ты Ханне Кралль.
Потому что мне это нравилось.
Нам тоже это нравится. Спасибо, Марек. За всё.
Эта книга – труд памяти о людях, которых больше нет.
В Средиземноморском бассейне с давних пор существует культ смерти. Египетские пирамиды, римские саркофаги, великолепные, утопающие в зелени кладбища, надгробные камни, на которых высечены имена умерших. На некоторых надгробиях – несколько слов о том, как человек жил. Чем значительней его дела, тем пространней надпись, величественней памятник, богаче история.
В Польше царит культ независимости, мы чтим тех, кто сражался за Отчизну. Знаем их по именам и фамилиям – они живут в нашей памяти. Варшавское восстание: огромный кладбищенский участок, березовые кресты. Монте-Кассино: там, где в светлый, солнечный день гибли солдаты, стоят светлые камни, на каждом – имя, воинское звание, дата смерти. Катынь, Старобельск. На Повонзках – тоже имена и звания. Они никуда не исчезли. Каждое имя записано.
У Варшавского гетто нет своего кладбища. Кости еврейских бойцов смешались с кирпичами разрушенного города. Пепел смешался с землей. Нет ни могил, ни каменных надгробий. Нет человека с его именем, фамилией, нет даже самой короткой истории о том, как он жил.
Анка Групинская создает памятник. Возводит памятник каждому из них, каждому бойцу Варшавского гетто. Вот оно, кладбище Еврейской боевой организации. На нем нет зелени, нет цветов, нет камней. Это кладбище из букв, кладбище из слов о погребенных на нем людях. Пусть это кладбище найдет себе место на наших полках и каждодневно напоминает о тех, у кого нет могил и каменных надгробий.
Рассказы, свидетельства, эго-документы, беллетристика. О Холокосте написано много. И хотя кажется, что опыт Холокоста невозможно передать и записать, мы пишем о нем все время. Не можем освободиться от необходимости записывать. Ищем несуществующую форму для невместимого человеческим умом содержания. Найти чью-то смерть, разгадать фрагмент чужой судьбы – в лоскутках и обрывках разных воспоминаний. Записать на клочке приглаженной памяти. Найти подробность, которая станет нашей: красный джемпер, булка в руках у девочки на Валицове, платье в горошек, вырезанные карточки… Мы читаем очередной текст в поисках «своей» детали. А между ними – пространство молчания. Без него невозможно рассказать о Катастрофе. Потом, мгновение спустя, мы на миг охватываем умом немыслимую реальность и снова продираемся сквозь немое пространство, за которым скрыта подробность, позволяющая на мгновение прикоснуться к миру, который пытаемся себе предствить.
Марек Эдельман говорит: «Нас, повстанцев, было 220 человек». «Еврейская боевая организация насчитывала 450–500 членов», – пишет историк. Никто точно не знает, из скольких бойцов состояла армия Еврейской боевой организации, сколько их было в январе 1943 года и сколько в апреле. Известно, что в ночь с 18 на 19 апреля 22 группы Еврейской боевой организации начали вооруженное сопротивление. Предположительно, в каждую группу входило около 12 повстанцев. А еще еврейские и польские связные и курьеры, действовавшие внутри и за стенами гетто. Принято считать, что в составе Еврейской боевой организации сражалось не 220, но не более 400 бойцов. (В восстании участвовали и другие, в том числе так называемые дикари. Кое-как вооруженные, они действовали поодиночке или небольшими группами, защищались в бункерах и в развалинах. Стоит упомянуть также небольшие партийные группы, которые не присоединились к Еврейской боевой организации, но, возможно, были связаны с ней. Еще одно вооруженное формирование: Еврейский воинский союз – те, кто сражался на Мурановской площади. О них не идет речь в этой книге.) Я пытаюсь рассказать о повстанцах Еврейской боевой организации, воссоздать армию, которая нигде не описана.
В июне, а может быть, и в июле 1943 года Целина Любеткин Комитетовой, 4 (в доме Стаси Копиковой, которая успешно скрывала от соседей свое еврейство и выдавала себя за «жену капитана»). Целина, Антек и Марек решили составить поименный список евреев, погибших во время восстания в Варшавском гетто. Имена восстанавливали по памяти. «В конце концов, мы все знали друг друга», – рассказывал Марек Эдельман. Список заканчивался примечанием: «Это далеко не полный перечень – у нас нет сведений о других членах Еврейской боевой организации». По словам Марека, они записали 220 имен. Список, вероятно, прятали в квартире Юзефа Сака и Тадека Божиковского. Не исключено, что Сак отвез его на улицу Журавью, к Игнацию Самсоновичу. Предположительно, в ноябре 1943 года Леон Файнер переправил фотопленку со списком в Лондон. Есть основания предполагать, что он предназначался для Эмануэль Шерер и Игнация Шварцбарта.
Читаю Лондонский список бойцов Еврейской боевой организации. 222 фамилии (в нумерации допущена ошибка) и буква, обозначающая партийную принадлежность: Д – «Дрор», Б – Бунд, Ш – «га-Шомер га-цаир». Еще в январе 1945 года в Варшаву из Палестины приехал Мейлех Нойштадт, сидел с Мареком, Антеком и Казиком в гостинице «Полония». Нойштадт привез Лондонский список. Расспрашивал о погибших.
В 1946 году он написал книгу[368], в которую вошло все то, что он узнал в Варшаве и в Палестине об участниках апрельского восстания.
Затем о Лондонском списке забыли. Кажется, в 2001 году я спросила Марека Эдельмана, записывал ли кто-нибудь имена участников апрельского восстания в Варшавском гетто. И тут Марек вспомнил, что они отправили в Лондон список, составленный на Комитетской. Несколько недель спустя я просматривала бумаги, хранившиеся почти шестьдесят лет в картонной коробке, на которой кто-то написал: «Евреи». Нашла Лондонский список и привезла копию в Варшаву.
Перечитываю его заново в 2022 году. Потому что по-прежнему получаю письма, написанные от руки и набранные на компьютерной клавиатуре, мне постоянно звонят из Польши и из-за границы, чтобы уточнить, исправить, дополнить, рассказать о новых подробностях. Например, Лодзя Хамерштейн попросила исправить адрес послевоенного кибуца на улице Познанской: они жили в доме № 38, а не в 58-м. Маюс Новогродский попросил в новом издании уточнить, что Михал Клепфиш был награжден крестом Virtuti Militari, а копию удостоверения об этой награде можно найти в нью-йоркском YIVO[369]. А Геня Поцалун вспомнила, что Нюта Тейтельбаум очень любила животных.
Разумеется, Лондонский список неполный. В нем нет имен многих повстанцев: нет выживших и нет погибших, о которых никто не помнил. Также он в некотором смысле некорректен: в нем содержатся имена тех, кого в апреле или даже в январе 1943 года уже не было в гетто. (Например, в списке упоминаются имена 12 халуцим, погибших в 1942 году в Грубешове, а также трое краковских членов «гэ-Халуц».)
Мой список тоже неполон и, возможно, неточен. В него вошли 246 участников апрельского восстания, 29 еврейских и 13 польских связных Еврейской боевой организации. Мне удалось найти имена 20 членов организации, убитых в январе 1943 года, а также имена 308 бойцов, которые к январю 1943 года были живы. Из них 275 человек участвовали в апрельском восстании. 20 человек были убиты в ходе январской акции. (В этой книге я не рассказываю об арестованных повстанцах и тех, кого убили до января 1943 года. Я установила, что 31 повстанец пережил восстание и войну. Представить полный список имен мне не под силу, да это и невозможно.)
Я собираю обрывки, фрагменты различных записок и вычитываю из них истории о дружбе, о тоске по Эрец Исроэл (Святой земле), о неосуществившейся любви, записываю истории о смерти. Я ищу подробности, которые помогают мне представить этот мир. Мне хочется сохранить как можно больше. Иногда я ничего не нахожу – остается только имя из списка. Я пишу отчасти чужими словами и отчасти своими. Например, евреи говорили о светловолосом мальчике, что он не блондин, а «светленький». Именно этим словом я описываю Юрека Блонеса, «светленьким» называю и Зигмунта Фридриха. Некоторые описания звучат неуклюже: «во время обыска сцапали людей», о ком-то говорят, что у него была слишком опасная или, наоборот, безопасная внешность. Мне не хотелось «приглаживать» эти рассказы.
«Слишком поздно для такой книги», – сказал Марек Эдельман в 2001 году. Он настаивал на том, что подробности – исторические подробности, а не детали частных историй – смысла не имеют, и вместе с тем хотел, чтобы рассказано было правдиво, «без прикрас». Но даже напиши я эту книгу намного раньше, правдивей рассказать было бы нельзя. Ибо свидетельства, и те, самые первые, и нынешние, последние, складываются из фрагментов частной памяти, она что-то переиначивает, что-то вытесняет. Иногда непреднамеренно, а порой сознательно текст участника или свидетеля создает совсем другую реальность. Марек Эдельман утверждал, что подлинных воспоминаний не существует, все они «приукрашены». Смешиваются факты и легенды, спутываются изгибы памяти.
Так создается наша память об истории – и таким же способом она искажается. Я наткнулась на историю о повстанце по имени Александр. Фамилию его не запомнили. Какой-то историк написал, что Александр – на самом деле Эфраим Фондаминский. В одной из книг Фондаминскому приписывают подпольное имя Александр. В дальнейшем оно не встречается, упоминается командир группы Польской рабочей партии в составе Еврейской боевой организации Эфраим Фондаминский. Он не имел никакого отношения к Александру. Фондаминского не было в живых в октябре 1942 года, вероятней всего, он погиб во время Большой акции. «Александр погиб на Милой во время восстания», – утверждает Марек Эдельман. Так искажается память истории – забытыми фактами, придуманными рассказами, вымышленными чувствами. Возникает миф.
«Восстание в гетто закончилось 8 или, возможно, 10 мая», – говорил Марек Эдельман. Активное сопротивление было до 23 или 24 апреля», – утверждает Антек Цукерман. «Восстание закончилось 28 апреля», – рассказывал Казик Ратажзер. Разная память, потому что разный опыт, разное ви́дение и, следовательно, – разная история.
Или другой пример. В 1951 году Бронислав Мирский (Славек Фридман) рассказал Бернарду Марку о своем участии в восстании, оставил свидетельство в Еврейском историческом институте. Историк Бернард Марк, в свое время – директор Еврейского исторического института, активный деятель Польской объединенной рабочей партии, оставил свою версию событий. Бронислав Мирский утверждал, что в гетто общался с Сарой Жагель. Поскольку она придерживалась левых взглядов, Бернард Марк записал, что Мирский принадлежал к коммунистической молодежной группе. Много лет спустя другой историк повторил эту запись. А Славек Мирский грустно говорил мне в 2014 году, что никогда не был коммунистом. Так искажается история.
«Список погибших при защите Варшавского гетто», который я называю Лондонским списком, – первый источник сведений об участниках апрельского восстания в гетто.
Я воспроизвожу список и тщательно его расшифровываю, после чего упорядочиваю: добавляю новые имена участников январского и апрельского восстаний, отмечаю имена тех, кто появился в списке по ошибке, вписываю имена еврейских и польских связных Еврейской боевой организации. Пытаюсь понять, сколько было повстанцев, и рассказываю о них. Я привожу их имена, одно и то же имя могли произнести и записать по-разному; много имен и о каждом – короткий рассказ. Иногда это всего лишь упоминание: имя было записано, сведений не сохранилось. Несмотря на кажущуюся непоследовательность в написании имен и иноязычных слов есть определенная система. Некоторые имена собственные, например фамилия Миттельман, склоняются, другие, например Хенека Каве, – нет.
В 2014 году Александр Эдельман спросил меня, почему в книге нет биографии Хавки Фольман. «Потому, что Хавка не участвовала в восстании», – ответила я. (Она была арестована в декабре 1942 года.) Кто-то спросил о Регинке Юстман. (Регинка была в Кракове, а не в Варшаве.) В этой книге нет рассказов об арестованных членах Еврейской боевой организации, об убитых до января 1943 года, о тех, кто жил в других гетто. Составленные мною списки повстанцев Еврейской боевой организации авторизовал Марек Эдельман. Поэтому я не стану их менять, хотя в них, скорее всего, есть скрытые ошибки.
В «Чтении имен» я сохранила язык, каким рассказывали мне эти истории. (Потому что иногда язык, подобно картине, скорее показывает, чем объясняет или разъясняет.) Я слышала, что «у Марека Эдельмана был прямой позвоночник» и что «такова была сила Абрашиного слова», «Маша и Якубек были парой», «кого-то обеспечили в мастерской», а у кого-то «была безопасная внешность». И если я пишу, что «он был самоуверенным, поэтому подходил на роль связного», это означает, что многие евреи в связные не годились, потому что боялись; за стеной им было страшнее, чем в гетто. «Леон Фейнер умер в постели»: в постели, а не на куче мусора, не в газовой камере, даже не на улице. Просто: он умер в постели. Цукерман пишет, что Артштайн говорил на «идише, патетичном и полном восклицательных знаков, но это был настоящий язык». Поэтому я пишу, что Артштайн говорил на настоящем языке – что бы это ни означало, как бы ни воспринималось. Пусть решают слушатели моих-чужих историй.
В рассказах о повстанцах нет ни одного факта, ни одного события, ни одного прилагательного, какое появилось бы из потребности додумать, добавить или приукрасить. Они все откуда-то взяты. (Из письменных текстов или из моих разговоров. Однажды Аля Марголис представила меня своей подруге: «Это Анка, она уже двадцать лет разговаривает с евреями, которые еще живы».) И это «откуда-то» здесь важно: следовательно, у информации есть источник, но сам по себе этот источник не столь существенен. В некоторых случаях он вообще не имеет значения. Несущественен, поскльку речь идет не об источниках памяти, а о памятовании, воспоминании как таковом. Память быстро дистанцируется от источника, становится автономной, и столь же автономны ее истории о прошлом.
Я пишу: записано, запомнено, где-то зафиксировано; иногда пишу: упомянутый историком. Таким способом я пытаюсь сказать, что сведения, представленные в этой книге, существуют вне источника документа и факт, в данном случае рассказанный (записанный) мною, не подлежит верификации. Авторитет источника в данном случае не очень важен. Например, Марек Эдельман сказал: «Маша это хорошо помнит», и я звоню Маше Путермильх, а когда привожу ее воспоминания, указываю имя. Я часто называю своих давних собеседников по именам. Мне хотелось как можно больше «разговорить» их память. Услышать и записать их. Во мне потом еще долго звучали обрывки предложений и фраз. Я записывала рассказы и воспоминания других людей. Моя книга – пересказ чужих (но отчасти и моих) историй.
Ирена Адамович родилась в 1910 году в Варшаве. Выросла в католической семье, до войны активно участвовала в работе Союза польских харцеров. Была одной из руководительниц женского харцерского движения, тесно сотрудничала с еврейской молодежью из «га-Шомер га-цаир». Дружила с Йосеком Капланом. Закончила педагогиче-ский факультет Варшавского университета. Во время оккупации была связной еврейского подполья. В 1942 году впервые поехала в Вильнюсское гетто, рассказала руководителям вильнюсского подполья Абе Ковнеру и Ружке Корчак о том, что происходит в гетто Варшавы. Позднее ездила в гетто Каунаса, Шяуляя и Белостока. Осуществляла связь между Армией Крайовой и Еврейской боевой организацией Часто бывала в Варшавском гетто. Кроме того, не раз навещала халуцим, работавших на ферме в Чернякуве[370] – об этом вспоминала Хеля Шюппер. Ирене очень помогали две пожилые дамы, Янина Плавчиньская и Рена Латернер. (Они передавали письма и газеты еврейским бойцам и польскому подполью, после апрельского восстания построили схрон для десяти повстанцев. Расстреляны вместе с ними, вероятней всего, по доносу.)
После войны Ирена Адамович жила на улице Дольна. Работала в Национальной библиотеке, опекала престарелую мать и жила дружбами военного времени: писала проникновенные письма в Израиль. (В 1958 году на несколько месяцев приехала к живущим в Израиле друзьям и вернулась очень счастливой.) Ирена боялась умереть одинокой и больной. Под конец жизни сторонилась всех, даже самых близких. Умерла августовским днем 1973 года, внезапно, на тротуаре Краковского предместья. (В 1985 году признана Праведниклм народов мира.)
Хаим Акерман (Анкерман) в гетто был активным деятелем Польской рабочей партии. Он готовил (возможно, печатал, может быть, также распространял) газету «Morgen Freikhayt»[371], которую издавала на идише организация «Серп и Молот». Во время апрельского восстания сражался в группе Еврейской боевой организации, которой командовал Павел Брыскин. В начале мая этой группе удалось прорваться к бункеру командования на Милой, 18. (Это был большой, хорошо оборудованный бункер, который обустроил для себя разнообразный криминальный элемент. Главным в бункере был Шмуль Изер, он согласился принять всех членов Еврейской боевой организации.) Вероятнее всего, Хаим погиб 8 мая 1943 года, когда немцы пустили в бункер газ. Тогда погибли почти все, кто был в этом укрытии, – может быть, 100 или 150 человек.
Александр. Это имя сохранилось только в записях и памяти руководителей Еврейской боевой организации. Известно, что он был левым активистом, участвовал в восстании. Его фамилию не записал никто. Марек Эдельман помнит, что ему было около тридцати лет, он был крепким, широкоплечим брюнетом, носил темные очки. Сообразительный, по образованию гуманитарий, он прекрасно говорил на идише и на польском, хорошо знал литературу и военное дело. Один историк написал: вероятно, речь идет о Фондаминском, и это вошло в историю [восстания]. Марек Эдельман утверждал, что Александр не имел ничего общего с Фондаминским, умершим раньше, до октября 1942 года. Анна Ланота, знавшая Фондаминского, утверждает, что Александр выглядел совершенно иначе, нежели Фондаминский, вероятнее всего погибший во время Большой акции. Александр погиб во время восстания, 8 мая, в бункере на улице Милой.
Якуб Хаим Меир (Майер) Александрович родился 6 июля 1925 года в Островце Келец-ком [до 1920-х годов местечко называлось Островец-над-Каменным, а после 1937 года – Островец Швентокшижский] в семье торговца древесиной. Его отца звали Шмуль-Йосек, мать – Малкой. Они жили в Островце на улице Денковской, 15. Якуб учился в ешиве, но, когда началась война, обрезал пейсы и присоединился к еврейским скаутам из «га-Шомер га-цаир»; он стал секретарем местного «гнезда». В октябре 1942 года немцы убили одиннадцать тысяч островецких евреев, в том числе родителей и сестру (сестер?) Якуба.
В декабре 1942-го и в начале 1943 года несколько еврейских юношей и девушек перебрались из Островца в Варшавское гетто. «Эйгер Абрам, Гертнер Абек, Моргенлендер Ицхак, Горович Аврам, Сильман Бася и Сильман Сура, Кац Нехамия, Александрович Яков» – так записал эти имена Давид Штайн. Якуб был одним из самых молодых членов Еврейской боевой организации. Его прозвали Клаустермайер[372], потому что он стрелял так же метко, как эсэсовец, которого знало все гетто. Он сражался в группе Давида Новодворского на территории фабрики Тёббенса – Шульца. 23 апреля пуля «дум-дум» раздробила ему руку. Рана была тяжелой, поэтому повстанцы не взяли Якуба с собой, когда выходили по тоннелям на арийскую сторону. Он остался в гетто. В то время ему было восемнадцать лет.
Арон Альтер, Антось, сражался в группе Польской рабочей партии под командованием Хенека Каве. (27 апреля смертельно раненный Хеник Каве передал Антосю свой пистолет и часы.) Известно, что 29 апреля Антось вышел из гетто по канализации и добрался до вышкувских лесов. О том, как он погиб, не знает никто.
Эстер Альтенберг родилась в местечке Мендзыженец-Подляский. Активно участвовала в деятельности «Фрайхайта», в молодежном отделении правого крыла «Поалей Цион». Она мечтала поехать в Палестину, поэтому присоединилась к кибуцу Борохова в Лодзи. (Лодзинская хахшара[373], наряду с келецкой, была одним из самых больших центров, где молодежь готовили к отъезду.) В кибуце работала швеей.
После начала войны переехала на ферму в Стердыни под Соколовом. Когда немцы ужесточили запрет на выход из гетто, халуцим были вынуждены ликвидировать хахшары. К этому времени Эстер перебралась в Варшавское гетто. Ее приняли в Еврейскую боевую организацию, в группу «Дрора», которой командовал Беньямин Вальд. Здесь Эстер подружилась с Ревеккой Гланц. В августе 1943 года Ревекка погибла в Ченстохове в ходе сражения, в котором участвовала Еврейская боевая организация. Эстер Альтенберг убили в Варшаве несколькими месяцами ранее, в апреле. Ей было двадцать семь лет.
Малка Альтерман, Маня, родилась в 1915 году в Желехове. Мать Мани была швеей, а отец привозил разные товары местечковым торговцам. Родители, люди благочестивые и очень бедные, переехали в Варшаву в надежде на более легкую жизнь. Поселились на улице Милой, 4, в самом центре еврейского квартала. Малка прилежно училась в еврейско-польской общеобразовательной школы на ул. Бонифратерской. Однако ей надо было помогать родителям, поэтому она довольно рано начала работать и учиться по вечерам на курсах ремесленного училища при Обществе ремесленного и земледельческого труда[374]. Отчасти вопреки их желанию и во многом под воздействием сестры Бины, которая уже несколько лет жила в Палестине, Малка присоединилась к сионистскому движению. Вместе с Полой Эльстер основала молодежную группу «Фрайер Шомер» левого крыла «Поалей Цион». Малка, выросшая в этой организации, впоследствии учила и воспитывала других.
В гетто она работала на общественной кухне на улице Электоральной, 14, – заботилась о тех, кто еще беднее. Кроме того, участвовала в подпольной работе – распространяла газеты, была связной с польским подпольем. Вероятней всего, Малка Альтерман погибла во время апрельского восстания.
Шломо Альтерман тоже родился в Желехове. Он был ярким, жизнерадостным юношей, и светская жизнь его притягивала гораздо сильнее, чем хедер. Как и его старшая сестра Малка, он мечтал о далекой Эрец Исроэл и, чтобы туда попасть, вступил во «Фрайхайт». Шломо работал помощником в мыловарне на Налевках. Втайне от отца посещал курсы, организованные «Тарбут Шомер», и занимался велоспортом в спортивном клубе «га-Поэль»[375], втайне от родителей ездил в летние образовательные лагеря для молодых сионистов.
В гетто он был электриком и опекал беженцев из местечек. Некоторое время работал на почте. Во время апрельского восстания сражался на территории щеточников в отряде «Дрор» под командованием Хенека Гутмана, затем на Францишканской. 10 мая выбрался по канализации из гетто на польскую сторону. Маша Гляйтман-Путермильх вспоминала, что Шломо красиво пел, а сам был прекрасен, как мечта; именно он тащил ее и подбадривал, когда они пробирались по тоннелям. Позже он сражался в партизанском отряде на восточном берегу Буга. Был убит летом 1943 года неподалеку от Ломжи, скорее всего, вместе со своим другом, повстанцем из гетто Кубой Гутрайманом.
Тося Альтман родилась 24 августа 1918 года в Липно под Влоцлавеком. Ее семья была очень обеспеченной и прогрессивно мыслящей. Тосе было одиннадцать лет, когда она присоединилась к молодежному движению «га-Шомер га-цаир». Она училась в еврейской гимназии и со страстью, свойственной молодым, деятельным, идейным барышням, полностью посвятила себя работе в организации.
Она была любимой воспитательницей девочек в летних колониях «га-Шомер га-цаир». С 1938 года, после практики в Ченстохове, сотрудничала с руководством «га-Шомер га-цаир» в Варшаве. Она продолжала обучать младших, а также была редактором ивритской газеты «га-Навадим»[376].
В начале войны вместе с группой шомрим [члены движения «га-Шомер га-цаир»] перебралась в Вильнюс. Вскоре решила вернуться в Варшаву, по пути ее задержали на границе и отправили в немецкую тюрьму. Через некоторое время освободили, и в конце 1939 года она приехала в Варшаву. Работала в центральной организации движения «гэ-Халуц». Как и прежде, много ездила по Польше: посещала группы «га-Шомер га-цаир» в Генералгубернаторстве. В 1940 году создала первые ячейки организации в Галиции, в 1941 году посещала шомрим в Белостоке, Барановичах и Вильнюсе. Ездила одна или вместе с кем-нибудь. Дружила с Лонькой Козебродской. (Лоньку схватили по дороге из Белостока в Варшаву в ноябре 1942 года. С собой у нее были четыре револьвера и газета. Умерла от тифа в Аушвице в марте 1943 года.)
Тося и Ленка, связные организии «га-Шомер га-цаир», передавали новости из гетто в гетто. Нередко они были первыми, от кого молодежь в изолированных еврейских местечках узнавала о том, что необходимо сопротивляться, нужно поднимать восстание. Много лет спустя Шмуэль Рон вспоминал, что пламенные, отважные речи Тоси Альтман в гетто Бендзина зажгли его сердце для борьбы. Тося хорошо знала мир за стеной, она некоторое время жила там незадолго до апрельского восстания. Раздобывала оружие для Еврейской боевой организации. Тогда, в 1943 году, Тося писала тем, кто находился далеко от тех мест, где происходила Катастрофа:
«Всеми силами я воздерживаюсь от того, чтобы излить всю горечь, которая поднимается во мне, на тебя и твоих друзей за то, что ты совершенно забыл о нас. Израиль* гибнет на моих глазах, а я стою, сложив руки, и ничего не могу поделать. Вы когда-нибудь пытались пробить стену головой…? У меня есть только одно желание: чтобы весь мир узнал, что Израиль тяжело болен. В конце концов, он мой лучший друг…»[377]
Перед восстанием Тося пришла в гетто. Может быть, потому, что в гетто тяжело больным вернулся ее парень, Юрек Вильнер? В первые дни мая она находилась в бункере командования Еврейской боевой организации на улице Милой, 18. Там укрывались около восьмидесяти бойцов, членов организации, и более ста гражданских. 8 мая немцы окружили пять входов в бункер и пустили газ. Несколько членов Еврейской боевой организации уцелели, потому что нашли шестой выход. Марек Эдельман вывел их на Францишканскую, 22; Тося была в этой группе. Оттуда 10 мая около сорока повстанцев вышли через канализацию за стену.
Здесь, у люка на улице Простой, их ждал грузовик. Повстанцев отвезли в лес, в Ломянки под Варшавой. Тося, раненная в голову и ногу, не годилась в партизаны. Через несколько дней она вернулась в город. Вместе с другими членами Еврейской боевой организации ее спрятали на чердаке фабрики целлулоидных изделий в варшавском районе Прага, на улице 10 октября, д. 11. На просторный пустой чердак карабкались по деревянной лестнице, которую надо было тут же спрятать. Несколько десятков человек сидели на мешках с целлулоидом. Неизвестно, каким образом 24 мая на чердаке вспыхнул пожар. Хеля Руфайзен-Шюппер, которая была там за несколько минут до пожара, позднее вспоминала, что Тося разогревала ихтиоловую мазь для обработки ран. А может быть, кто-то закурил? Здание сгорело за несколько минут.
В пожаре погибли несколько человек: Зося (фамилия неизвестна), Мойше Шарфштайн, Зиги Киршенбойм, Марек Маджерович, Ицик Моргенлендер и Маня Граек. Элиезеру Геллеру и Меиру Шварцу удалось бежать. Тося и Шифра Сокулка, которую называли Стеней, выбежали на улицу, у них были огромные ожоги. Пострадавших девушек тут же задержали польские полицейские и передали их немцам как скрывавшихся евреек. Обе умерли в госпитале, потому что немцы приказали оставить их без помощи. Тосе было двадцать пять лет.
Мордехай Анелевич, Мариан, Малахия, родился в 1919 году в Варшаве, вырос в варшав-ском Повисле, среди польской бедноты. Мать Мордехая торговала на базарной площади рыбой, а он рано утром разносил по домам свежий хлеб. Учился в гимназии «Лаор», некоторое время был сторонником ревизионистского движения «Бейтар». Потом, однако, присоединился к «га-Шомер га-цаир» и стал известен как один из активистов движения. Группа, к которой он принадлежал, собиралась на улице Рымарской, 12, недалеко от Саксонского сада, в польской части города. Старые друзья вспоминали, как Мариан верховодил в драках на палках с польским хулиганьем. Он был очень способным учеником и сумел сдать экзамен на аттестат зрелости…
В первые недели войны Анелевич отправился в приграничное местечко Куты, чтобы узнать о возможности переправить сионистских активистов в Румынию. После капитуляции Польши вернулся в Варшаву. В конце 1939 года уехал на несколько недель в Вильнюс, к тамошним активистам «га-Шомер га-цаир». В варшавском подполье организации был соредактором еженедельной газеты «Негед га-зерем»[378] и занимался с молодежью в кибуце на Налевках, 23/25. В 1942 году он ездил в гетто в Бендзине и Сосновце. Искал возможность перейти польско-венгерскую границу.
Мордехай Анелевич вернулся в Варшавское гетто 13 сентября 1942 года. По словам Марека Эдельмана, он был непреклонно мужественным, движимым нечеловеческой жаждой мести, но его безрассудная смелость объяснялась тем, что Анелевич никогда не видел депортации.
Очередное «выселение» ожидали в гетто уже несколько недель, и все же акция, начавшаяся 18 января, оказалась для членов Еврейской боевой организации полной неожиданностью. В тот день группа Анелевича – Элек Ружанский, Эмилька Ландау, Мердек Гроувас и другие ночевали в квартире на Милой. Ранним утром немцы окружили дом. У членов «га-Шомер» оставалось всего несколько минут. Они спрятали оружие под одеждой и выбежали на улицу, присоединились к толпе, которую вели на Умшлагплац. На углу улиц Заменгофа и Милой Анелевич подал знак, члены группы забросали немцев гранатами, те побежали. Многие шомрим погибли. Возможно, трое спрятались в доме на улице Ниской. Анелевич вступил в бой с немцем и сумел отнять у него винтовку. До конца акции просидел в укрытии. 13 марта Анелевич приказал застрелить на Милой немецкого охранника и забрать у него пистолет. В отместку немцы вытащили около четырехсот человек из бункеров на Милой и Мурановской.
19 апреля Анелевич был в бункере Еврейской боевой организации на Милой, 29, затем перешел на Милую, 18. В ночь с 6 на 7 мая вместе с Мирой Фухрер и Целиной Любеткин пришел на Францишканскую, 30. Марек Эдельман убеждал их остаться, но Мордехай и Мира вернулись в бункер на Милой. 8 мая 1943 года руководитель апрельского восстания Мордехай Анелевич вместе со своими бойцами находился в укрытии на Милой, 18. Когда немцы напали на бункер, все, кто там находился, покончили с собой. «Он, единственный среди нас, говорил о чести народа», – вспоминал доктор Эдельман.
Хаим Арбуз родился в Варшаве. Его отец был преуспевающим торговцем древесиной. Семья жила в еврейском квартале, на улице Новолипки, 41. Хаим был высокий, голубоглазый, рыжий, со множеством веснушек. Его очень любили друзья по «га-Шомер га-цаир»; он создал библиотеку движения. До начала войны учился в мужской филологической гимназии общества «Хинух»[379] на улице Огродовой, 27.
В гетто работал в библиотеке и был старшим дома на Новолипках. Жил с родителями на улице Новолипки, 72. «Это, наверное, была богатая семья, если они могли позволить себе прислугу в гетто», – вспоминает Леокадия Сильверштейн, бывшая Хамерштейн, которая мыла окна в их квартире в 1941 году, перед первым Песахом в гетто.
Отец Хаима работал в столярном цехе Холльмана – до войны он был совладельцем этой фабрики. С его помощью группа Шломо Виногрона подожгла фабричные склады в феврале 1943 года. Хаим Арбуз тоже участвовал в этой акции. Перед апрельским восстанием он покупал оружие и тайно ввозил его в гетто.
Во время восстания сражался в одной из групп «га-Шомер га-цаир». 29 апреля выбрался через канализацию на арийскую сторону. Вместе с группой Мердека Гроваса его вывезли из Ломянек в вышкувские леса. Вскоре след этой группы еврейских партизан теряется. Существует предположение, что их убили бойцы Национальных вооруженных сил[380]. Хаиму Арбузу было двадцать два года.
Захария Артштайн родился в 1923 году в Прушкове. Его родители были убежденными сионистами, пять братьев и сестер уехали в Палестину в начале 1930-х годов. (Захария, самый младший, остался с родителями, которым не хотелось начинать жизнь заново.) Большое влияние на мальчика оказал Авром Козебродский, учитель и воспитатель еврейской молодежи в Прушкове.
В Варшаве Захария учился в еврейской учительской семинарии Познанского, активно участвовал в жизни «Фрайхайта» и ждал отъезда в Эрец Исроэл.
В Варшавском гетто он был одним из самых авторитетных руководителей молодежных организаций. В 1941 году участвовал в подпольном семинаре «Дрора» на Дзельной, 34 (среди наставников двухста молодых людей, собравшихся на семинар, были Ицхак Каценельсон, Януш Корчак и Юзеф Сак. Стефа Вильчиньска рассказывала о Палестине). Некоторое время работал на сталелитейном заводе в Островце, в 1942 году – на ферме в Чернякуве. («Там было около ста халуцим, около пятидесяти человек, не принадлежавших ни к какой организации, и несколько поляков, но они, поляки, работали отдельно», – вспоминала Хеля Шустер-Крон.)
18 января 1943 года немцы ворвались в дом на улице Заменгофа, 58. Захария сидел в комнате и читал Шолом-Алейхема. Немцы вошли в квартиру, а он по-прежнему сидел лицом к двери и читал. Когда солдаты прошли мимо него, он развернулся и выстрелил кому-то в спину. Тут же выстрелил Хенек Гутман, еще кто-то бросил гранату вслед убегающим немцам. [В перестрелке] был тяжело ранен Меер Финкельштейн. Захария перенес своего приятеля в безопасное место. Его группа, около сорока парней, перешла по крышам на улицу Мурановскую, 44, потом они держали оборону на Милой, 34. В феврале 1943 года Захария Артштайн участвовал в ликвидации агента гестапо Альфреда Носсига.
19 апреля он командовал большой группой вооруженных парней. Его отряд занял позицию на углу Налевок и Генсей, они первыми открыли огонь по немцам, вошедшим в гетто. Известно, что Захария не вышел из гетто. Друзья не нашли его группу в руинах. Существует запись о том, что Захария Артштайн жил вместе с Ицхаком Блауштейном, Йосеком Фарбером и другими повстанцами. Они защищали бункеры на улице Налевки, в 34-м, 37-м и 38-м домах. Когда улица Налевки были полностью разрушена, Артштайн, вероятнее всего, перебрался, на Бонифратерскую. Он пытался выйти на другую сторону в окрестностях улицы Мыльной.
Доктор Рышард Валевский вспоминал, что во второй половине мая 1943 года отряды Еврейской боевой организации, Польской рабочей партии, Еврейского военного союза и «дикие» повстанцы объединились. Группу Еврейской боевой организации возглавлял человек по имени Захария. (Вероятней всего, это был Захария Артштайн.) Они были на улице Францишканской, 22, сражались на Бонифратерской, 11/13, там, по воспоминаниям Валевского, они убили шестерых немцев. Кроме того, группа Захарии очищала канализационные тоннели от мин. Хавка Фольман рассказывала, что Захария выглядел очень по-мужски – высокий, круглолицый, курпулентный. По словам Антека Цукермана, он говорил на идише, «патетичном и полном восклицательных знаков, но это был настоящий язык».
Элиезер Аш сражался в составе сионистской молодежной группы «га-Ноар га-циони» («Молодежь Сиона» (
Двора Баран родилась в 1920-м или, возможно, в 1922 году в Ковеле в семье мелкого лавочника, по убеждениям – религиозного сиониста. Училась в еврейской общеобразовательной школе общества «Тарбут» и в ремесленном училище ОРТ. В 1938 году уехала в кибуц Борохов в Лодзи. Когда началась война, Двора осталась в Лодзи, чтобы сторожить имущество кибуца. Через несколько недель она приехала в Варшаву и присоединилась к молодежи из «гэ-Халуц», работавшей на ферме в Чернякуве. Там подружилась с Хелей Шюппер. Они вместе носили тяжелые корзины с капустой. Хеля вспоминала, что Двора была романтичной девушкой.
Когда в октябре была создана Еврейская боевая организация, Двора присоединилась к отряду «Дрор». В первые дни апрельского восстания она сражалась в группе Хенека Гутмана на территории щеточников, у Швентоерской и Валовой. (Казик Ратайзер познакомился с Дворой в Чернякуве еще до восстания. Он рассказывал, когда горело гетто и воздух был пропитан гарью от сожженных тел, Двора с тоской вспоминала запах волынских лесов.)
1 мая немцы окружили бункер на улице Францишканской, 30. Там находилась большая группа повстанцев, в том числе бойцы из отряда Хенека Гутмана. Двора храбро вышла из бункера и бросила гранату в ничего не подозревавших немцев. В тот день погибли Абрам Эйгер, Аврам Диамант, Сташек Брилянтштайн и еще два бойца. У повстанцев из Еврейской боевой организации не было другого убежища, поэтому они остались на Францишканской. Немцы вернулись 3 мая. В тот день были убиты Берек Шнайдмил, Шаанан Лент, Зысе Папир, Ципора Лерер, Юрек Гриншпан, Израиль Миттельман, Стефа Розен, Майорек Шерман, Двора Баран и многие другие, чьи имена не сохранились. (Казика Ратайзера уже не было в гетто, когда 3 мая погибла его подруга «Двора».)
Натэ Бартмессер родился в 1923 году в Могельнице, в бедной религиозной семье. Ходил в польскую общеобразовательную школу. Довольно рано начал работать, учился портняжному ремеслу у своего брата в Варшаве, на ул. Мурановской, 42. Был членом «Фрайхайт», позднее вступил в «Поалей Цион». В гетто сражался в отряде «Дрор». Известно, что Натэ погиб во время апрельского восстания.
Хенек Бартович – его имя значится в списке погибших повстанцев Еврейской боевой организации, составленном руководителями апрельского восстания в Варшавском гетто. В списке указано, что он был членом Польской рабочей партии. Более подробных сведений о Хенеке Бартовиче мне найти не удалось.
Шломо Бачинский был одним из самых молодых членов группы «га-Шомер га-цаир» в Варшавском гетто. Во время апрельского восстания воевал в отряде Шломо Виногрона на территории фабрики Тёббенса – Шульца. 29 апреля по канализационным тоннелям вышел из гетто. Когда группа из сорока человек добралась до люка на улице Огродовой, Шломо и Регина Фудем решили вернуться за оставшимися в гетто повстанцами. Где они погибли – в канализации или в гетто – неизвестно.
Франя Беатус родилась в Конине. Конинских евреев закрыли в гетто в Островце. 11 октября 1942 года, накануне ликвидации гетто, Франя бежала в Варшаву. Она несколько раз возвращалась в Островец, чтобы перевезти в Варшавское гетто членов «Дрор» и «га-Шомер га-цаир» – Берла Бройде, сестер Басю и Сую Сильман, Абу Гертнера, Ицхака Моргенлендера и других. Невысокая толстощекая крепкая деревенская девушка с толстой льняной косой. Она выглядела совсем юной, на вид не старше четырнадцати лет. Хорошо говорила по-польски, ничего не боялась. «Превосходные качества для связной», – рассказывала Хеля Шюппер.
Франю отправили на польскую сторону в январе 1943 года. Она сняла квартиру недалеко от своей семьи, где-то в районе Средместья. 13 апреля она ждала Антека Цукермана у стены гетто. Надела туфли на высоком каблуке, взяла женскую сумочку, чтобы не выглядеть «соплячкой». Взяла Антека под руку и так привела на Маршалковскую, 118. Франя была первой связной Цукермана за стеной гетто, на польской стороне. С 19 апреля Франя не переставала плакать и говорить о самоубийстве. Антек ее вразумил, и она вернулась к своим обязанностям. Отвечала на ночные звонки из гетто от Тоси Альтман, а утром бежала к Цукерману, чтобы передать ему информацию. Находила укрытия для повстанцев, бежавших из гетто.
1 мая, когда Казик Ратайзер и Зигмунт Фридрих вышли по тоннелям из гетто и добрались к дому Анны Вонхальской, там была Франя. Она очень ждала своего парня, который так и не выбрался. Кажется, его звали Давид Шульман. 10 мая Франя позвонила Саре Бидерман, которая пряталась в квартире семьи Балицких. Сказала, что хочет покончить с собой, просила, чтобы кто-нибудь забрал ее вещи и тридцать тысяч злотых. Оставила подробный отчет и письмо Антеку Цукерману. Ее тело так и не нашли. Как умерла Франя Беатус, неизвестно. Ей было семнадцать лет.
Хайка Белхатовская [Шпигель][381], Халина, родилась в 1919 году в Варшаве. Ее мать была переплетчицей и состояла в «Идишер Арбетер-Фрой»[382] – женской секции Бунда. В гетто Хайка работала на бундовской кухне в Новолипках, распространяла газеты Бунда. После Большой акции работала на фабрике Рёриха. В ноябре 1942 года немцы увели с фабрики на Умшлагплац несколько сотен человек. Хайка держалась вместе с бундовцами. Небольшими пилками, которые им удалось спрятать в ботинках, они перепилили решетки. Первым прыгнул Моше Койфман – у него были «хорошие документы» и он верил, что у него «есть шанс», за ним – трое Блонесов, Бруха Эйнштейн, Лёля Вирник, Барух Зальцман, Миня Вайсгруз, Хайка Белхатовская. Последним выпрыгнул старший группы, впоследствии один из руководителей восстания Велвл Розовский.
В апреле 1943 года они вместе сражались на Смочей, в районе фабрики Тёббенса – Шульца. В той же группе был Бронек Шпигель, парень Хайки. 30 апреля они вышли из гетто по канализации, грузовик перевез их в Ломянки. 15 мая перебрались в вышкувские леса, к партизанам. Хайка и Бронек оставались в лесу до 22 августа 1943 года. Во время Варшавского восстания они вместе с Машей Гляйтман-Путермильх и ее мужем Якубеком скрывались на улице Желязной, 64, в квартире Владека Свентоховского. Некоторое время Хайка и Бронек прятались в доме 38 по улице Сенной. В 1946 году эмигрировали из Польши в Канаду. Жили в Монреале, Хайка долго болела. Умерла 27 марта 2002 года.
Херш (Хирш) Берлинский, Еленский, Елень, родился в 1908 году в лодзинском районе Балуты, в семье бедного ткача. Учился в хедере, затем в светской еврейской школе совместного обучения имени Борохова. (Директором школы был Хаим Каган, отец Кази Бергман, он принадлежал к левому крылу «Поалей Цион». Казя вспоминала о школьной дружбе с Хиршем.) В 1923 году Берлинский вступил в «Цукунфт», но через год вместе с группой друзей присоединился к молодежному движению левого крыла «Поалей Цион». Он руководил группой молодых ткачей, убеждал их не поддаваться идеологии Бунда и польских социалистов, но стремиться в Эрец Исроэл. После Первой мировой войны его отец разбогател. Хирш ушел из дома и не раз устраивал забастовки на отцовской фабрике. В сентябре 1939 года уехал из Лодзи, с несколькими вынужденными остановками – в Раве Мазовецкой, где попал в лагерь, в Ченстохове и в Лодзи – добрался до Варшавы.
В гетто нашел работу на фабрике Ландау. Хиршу Берлинскому удалось привлечь на свою сторону и объединить молодых сторонников левого крыла; во время апрельского восстания он стал их командиром. Его отряд сражался на территории щеточников – командиром был Марек Эдельман, – а затем в центральном гетто. Берлинский вышел из гетто 10 мая; как и другие повстанцы, через Ломянки попал в вышкувские леса. Через несколько недель вернулся в Варшаву.
Скрывался на Жолибоже, на (в наши дни не существующей) улице Сувальской, вместе с активистом «Поалей Цион» Элькой Эрлихом, Полей Эльстер (она была связной Еврейского национального комитета), Хершем Вассером и Блюмой Вассер. Не исключено, что именно в это время, по просьбе Баси Бермановой из Еврейского национального комитета, он записал свои воспоминания о гетто. Все пятеро погибли 27 сентября 1944 года. Обстоятельства их смерти неизвестны. 29 апреля 1945 года их похоронили на еврейском кладбище на улице Окопова.
Франка Берман входила в группу Польской рабочей партии, которую возглавлял Павел, он же Арон Брыскин. Во время апрельского восстания сражалась в центральном гетто. Погибла 8 мая 1943 года в бункере на Милой, 18. Ей было двадцать два года.
Тося Берман, вероятней всего, была сестрой Франки. Предположительно, входила в ту же группу Польской рабочей партии. Известно, что 8 мая она находилась на Милой, 18. Погибла в бункере или в газовой камере Треблинки вместе с шестьюдесятью другими повстанцами, которых вывели из укрытия на Милой, 18.
Зоха Бжезинская в гетто была связана с подпольем Польской рабочей партии. Она была бесшабашная, лихая, обладала огромной физической силой. Входила в боевой отряд Михала Бялего, сформированный в последних числах июля 1942 года. Во время апрельского восстания сражалась в отряде Хенека Каве на территории мастерских. Погибла 27 апреля, когда немцы затопили бункер на улице Лешно, 74, где прятались повстанцы.
Менахем Бигельман (Бейгельман) родился в 1919 году в Варшаве, в очень бедной семье торговца старой мебелью. Жил в еврейском квартале на улице Бонифратерской, 19. Школу не закончил. В тринадцать лет начал работать в столяр-ной мастерской.
В семнадцать вступил в профессиональные союзы и присоединился к «гэ-Халуц». Был казначеем варшавского отделения организации «гэ-Халуц га-цаир». Позднее, в гетто, был сторожем дома на ул. Дзельной, 34, в котором халуцим создали свой кибуц. Менахем дружил с Яффой Левендер, которая тоже принадлежала к этому движению.
Во время апрельского восстания сражался в отряде Берла Брауде в центральном гетто. 8 мая 1943 года находился в бункере на Милой, 18. В тот день немцы напали на бункер. Менахема тяжело ранили, к тому же он отравился газом, и все же ему удалось незаметно сбежать через шестой выход. 10 мая около сорока повстанцев вышли из гетто по канализационным тоннелям. Около тридцати человек не удалось вывести. Казик Ратайзер вспоминал, что в тоннелях погибли Севек Дунский, Лейбл Розовский, Бронька Мануляк, Иехиэль Гурный, Адольф Хохберг, Пнина Зандман, Менахем Бигельман…
Сара Бидерман (Бедерман), Крыся Серафин, родилась в 1922 году в Варшаве. Жила с родителями на ул. Дзикой, 3. Семья была бедной, отец носил халат[383], тем не менее Сара закончила гимназию и в 1939 году сдала вступительные экзамены на архитектурный факультет Варшавского политехнического института. Жила на улице Павей. А потом – в гетто. Во время Большой акции Сара вместе с родителями скрывалась в подвале дома 44 по улице Мурановской. Немцы подожгли дом и согнали всех на Умшлагплац. По дороге в лагерь мать вытолкнула Сару из поезда.
Сара была членом «Дрор», вместе с другими халуцим работала на ферме в Чернякуве. Не убегали оттуда потому, что бежать им было некуда, а в ноябре 1942 года все вернулись в гетто. В январе 1943 года Сару Бидерман приняли в Еврейскую боевую организацию. Вместе с группой бойцов, которой командовал Беньямин Вальд, она поселилась на территории фабрики Тёббенса – Шульца. 29 апреля по канализационным трубам выбралась на арийскую сторону. Вместе с Ривкой Мошкович пряталась в полях вокруг Чернякува, потом они разделились, может быть, потерялись? Известно, что Казик Ратайзер нашел бездомную Сару и отвез ее к Хеле Шюппер, которая тогда скрывалась в Рембертове. С ними жила еще одна девушка, Шошана Лангер из «Бней Акива», ее тоже Казик привел с улицы.
Все трое хотели уйти к партизанам и ждали, когда их поведут в лес. В Рембертове какой-то поляк выдал Сару на улице немцу. Возможно, она попыталась убежать и получила две пули в живот. Немец, скорее всего, подумал, что она мертва, и ушел. От Рембертова до Зелёнки, потом на двух трамваях – и Сара добралась до Варшавы, до квартиры родителей Хели Балицкой. Ее поместили в больницу на улице Плоцкой. Марек Эдельман помнил эту историю иначе: Сару нашел на улице крестьянин и на подводе отвез в Преображенскую больницу на улице Зигмунтовской, оттуда Ирка Гельблюм перевезла Сару на Панскую, 5, в квартиру Марыси Зеленой и Юрека Грасберга.
Во время Варшавского восстании Сара вместе с Цивией Любеткин, Ицхаком Цукерманом, Мареком Эдельманом, Казиком Ратайзером, Иркой Гельблюм и другими была в отряде Еврейской боевой организации, входившем в состав Армии Людовой. Цукерман приказал группе Казика пойти на Лешно, 18, за архивом организации. Бумаги не нашли. Через несколько недель их схватили немцы. Сару отправили в трудовой лагерь. После войны она недолго жила на улице Познаньской, 38.
В 1946 году уехала в Палестину. Ей хотелось жить в кибуце, поначалу попала в кибуц Ягур (Галилея), затем в кибуц Лохамей га-Гетаот.
Много времени проводила у Хавки Фольман, потому что по-прежнему была очень одинока и очень страдала душевно. В конце концов сбежала из кибуца в большой город, но это не спасло ее от одиночества, Сара так и не оправилась. «Она была мудрой, но у нее была печальная жизнь, горькая судьба», – говорит Хавка. Сара Бидерман умерла в 1972 году.
Янек Билак родился в 1920 году, вероятнее всего, в Варшаве. Учился в школе Центральной еврейской школьной организации, был членом детскогоСКИФа, позднее вступил в молодежный «Цукунфт». Профессию получил еще до войны: он был зубным техником. В сентябре 1939 года Янек переехал на восток: из Белостока его депортировали во внутренние области СССР. Через два месяца ему удалось вместе с друзьями Лейбом Грузальцем и Нафтали Лерухом вернуться в Варшаву. В Варшавском гетто, сообща с двумя другими бундовцами, занимался извозом (у него была рикша), на эти деньги содержал семью. Янек много помогал подполью гетто: после Большой акции у него появилась возможность легально перемещаться между замкнутыми территориями. Жил на территории щеточников, вместе с Юреком Блонесом создавал ячейки Бунда. Во время апрельского восстания сражался там же, где жил.
10 мая вышел из гетто по канализации. Ранним утром у люка на улице Проста стоял грузовик. Полуживых повстанцев затащили в кузов и отвезли в рощу в Ломянках. Здесь они ждали, когда их примут польские партизаны. Кое-кто вернулся в Варшаву, чтобы спрятаться в городе. Многих расстреляли: их сдали местные крестьяне. Некоторые погибли в боях или были убиты польскими партизанами. В лесном отряде Янек оставался с Ханой Крышталь и Габрисем Фрисдорфом.
В июле 1944 года вернулся в Варшаву. Прятался на улице Раковецкой, 24, вместе с Ханой Крышталь, Довом Шнипером и Пниной Гриншпан. В первые дни Варшавского восстания их выгнала домовладелица. Всех четверых поймали на улице и вместе с группой поляков привели на Шуха[384]. Немцы отпустили женщин и расстреляли мужчин.
Адина Блады-Швайгер, Инка [Свидовская], родилась 21 марта 1917 года в Варшаве. Мать Адины, Стефания Швайгер, была директором еврейской женской гимназии «Иегудия» на улице Длуга. Отец, Ицхак Швайгер, в 1927 году уехал в Палестину и писал там популярные детские книги. Адина (Инка) Швайгер перед войной закончила медицинский факультет Варшавского университета. Незадолго до войны вышла замуж за третьекурсника юридического факультета того же университета Стефана Шпигельмана.
В Варшавском гетто жила с матерью на улице Швентоерской, 34. Работала в больнице Берсона и Баумана – сначала на Сенной, потом, когда гетто сжали, на Лешне. Перед Большой акцией больницу перенесли на Ставки, на Умшлагплац. Доктор Швайгер спасала детей от смерти в Треблинке – она давала им морфин, и дети тихо умирали на больничных койках. (Однажды, в конце июля, Инка вернулась из больницы и не застала мать. Остался только клочок бумаги, на котором было наспех нацарапано: «Мед оплачен, боны потратила».) В январе 1943 года больницы в гетто, по сути, не существовало. Остав-шиеся врачи и медсестры – одиннадцать человек – жили тогда на улице Генсей, 6. Марек Эдельман «приказал» Инке, по ее словам, «уйти за стену». Ей не хотелось уходить, она не хотела оставаться одна, но понимала, что на той стороне нужны свои люди. Вышла 25 января 1943 года. Мария Заренбянка пришила к осеннему пальтишку Инки меховой воротник, чтобы та как можно меньше походила на еврейку.
Инка жила вместе с другими повстанцами в нескольких местах, но самым безопасным был дом 24 на Мёдовой – большая, светлая комната, стены лимонного цвета. Инка, связная Еврейской боевой организации, помогала тем, кто не мог свободно передвигаться по городу. Приносила оружие, деньги, передавала информацию, подпольные газеты, консервы и свечи. Когда после апрельского восстания на польской стороне оказалось много повстанцев, она бегала по важным поручениям весь день, до наступления комендантского часа. Труднее всего было находить укрытия. Их постоянно приходилось менять, переводить тех, кто скрывался, с квартиры на квартиру, потому что схроны запросто могли «спалить». У Инки была «хорошая внешность», поэтому она ездила по всей Польше – в Краков, Ченстохову, в лагеря в Понятовой и Травниках.
Стефан, ее первая любовь и первый муж, скрывался у зеленщицы на Мокотове. В конце концов он не выдержал, больше не мог, не хотел прятаться. 11 июля 1943 года Инка отвела Стефана в отель «Польский». Через два дня всех постояльцев отеля увезли в Аушвиц.
1 августа 1944 года[385] Инка Швайгер явилась к командиру повстанческого отряда. Вскоре к ней присоединились два еврейских врача – доктор Людвик Кенигштейн и доктор Болеслав Кшивонос. Втроем они лечили повстанцев в больнице на улице Мёдовой; Аля Марголис и Зося Фридман были медсестрами. Однако еврейских парней – участников восстания в гетто – отказались принять в отряд Армии Крайовой. (Поэтому они присоединились к АЛ.) 11 октября Инка в составе санитарного конвоя ушла из Варшавы в Миланувек.
После войны она стала одним из первых польских фтизио-педиатров. Работала в Варшаве и в Лагевниках вместе с доктором Анной Марголис. Основала в Щецине санаторий для детей, больных туберкулезом, дети не хотели возвращаться оттуда домой. Вышла замуж за польского повстанца, но в 1968 году их жизни разошлись: слишком многое разделяло польскую еврейку и коренного поляка.
В 1986 году Инка, находясь на лечении у доктора Эдельмана, записала свои воспоминания. Инка Швайгер умерла 19 февраля 1993 года в кардиологическом отделении доктора Эдельмана в Лодзи.
Марек Бланк родился в Варшаве. В молодежном движении «Гордония» занимался с младшей группой. Несмотря на слабое здоровье, Марек присоединился к боевому отряду Элиезера Геллера, когда эта группа еще находилась на территории щеточной фабрики. Незадолго до апрельского восстания отряд Геллера перебросили на территорию фабрики Тёббенса – Шульца. Марек должен был выбраться на арийскую сторону, чтобы организовать помощь. Он знал проходы с территории щеточников, но не смог выйти из гетто. Присоединился к боевому отряду на Швентоерской. Судя по всему, он погиб на Францишканской, 30, в первых числах мая. Ему был двадцать один год.
Ицхак Блауштейн родился в 1923 году в Жирардове, в очень бедной семье. С детства работал, не смог закончить школу. В Жирардове вступил во «Фрайхайт». В Варшавском гетто посещал семинар, который движение «гэ-Халуц» проводило на Дзельной, 34. Вместе с Захарией Арштайном и другими юношами участвовал в организации вооруженного подполья. Во время восстания он был командиром боевой группы «Дрор» в центральном гетто. Погиб при неизвестных обстоятельствах.
Гута Блонес родилась в 1917-м или 1921 году в Варшаве. Была старшей сестрой Юрека и Люсика Блонесов. Училась в школе Центральной еврейской школьной организации и в ремесленном училище ОРТ. Активно участвовала в жизни детского СКИФа, позднее – в работе «Цукунфт». Их мать умерла молодой, поэтому Гута взяла на себя заботу о братьях и доме. Все они жили на улице Смочей.
В гетто братья и сестры держались вместе. Гута работала на общественных кухнях. В своей квартире на Новолипках, 67, Блонесы прятали ротатор. Юрек Блонес и Марек Эдельман печатали на нем бундовские газеты, а девушки разносили их по гетто. После Большой акции Блонесы работали в мастерских Рёриха. В ноябре 1942 года Гуту, Юрека и Люсика, самого младшего в семье, прямо из мастерских забрали на Умшлагплац. В поезде, который шел в Треблинку, они держались вместе с Хайкой Белхатовской и другими бундовцами. Решили выпрыгивать в окно. Если не ошибаюсь, их было десятеро. Все вернулись в гетто.
Во время апрельского восстания они были вместе на территории щеточной фабрики. Гута вела хозяйство повстанцев и вместе с братьями забрасывала немцев гранатами. 10 мая они ушли с Францишканской. Через несколько часов по канализации добрались до Простой. Казик Ратайзер и Кшачек вывезли их на грузовике в Ломянки. В вышкувских лесах они должны были присоединиться к партизанам, но Юрек тяжело заболел. Гута тоже была больна. Было решено спрятать их в Плудах. Зигмунт Фридрих привел обоих к хозяину усадьбы, который согласился их спрятать. Пообещавший укрытие поляк выдал брата и сестру немцам. Их расстреляли на месте. Вероятней всего, это случилось 13 мая 1943 года.
Ицхак Блонес родился в Варшаве. Семья жила на улице Швентоерской, 28. Ицхак состоял в группе «га-Ноар га-циони», которой руководил Якуб Прашкер. Во время восстания они сражались на территории щеточников. Прашкер не повел свою группу в центральное гетто. Его повстанцы погибли вместе с гражданскими, когда немцы взорвали бункер на улице Валовой, 8. Ицхак Блонес не дожил до двадцати двух лет.
Люсик Блонес, Элиезер, был самым юным повстанцем. Тринадцатилетний, он наравне со взрослыми мужественно сражался в апреле 1943 года, во время восстания. Люсик Блонес был связным между боевыми группами в гетто. Когда повстанцы держали оборону на Францишканской, 30, немцы прострелили ему губу. («Люсика терпеливо кормили тогда две проститутки», – вспоминал Марек Эдельман.)
10 мая он вышел из гетто по канализации. Был в Ломянках, потом, недолго, в вышкувских лесах. В конце концов его, вместе с больным братом и сестрой, было решено отправить в более безопасное место. Однако поляк, который обещал дать им приют, выдал повстанцев немцам. Их расстреляли на месте, в Плудах. А крестьянин позже жаловался в деревне, что за евреев ему заплатили слишком мало.
Мелах Блонес родился в Варшаве. Был младшим братом Ицхака. До войны состоял в молодежном движении «Бней Акива». Его группа под командованием Берла Брауде жила в доме 29 на Милой и сражалась в центральном гетто. Мелах погиб 8 мая 1943 года в бункере на Милой, 18. Ему было около девятнадцати лет.
Юрек Блонес родился в Варшаве в 1920 (возможно, в 1922 или 1924) году. Учился в находившейся на улице Милой школе имени Михалевича, которая входила в Центральную еврейскую школьную организацию. В десять лет пришел в СКИФ, позднее присоединился к «Цукунфту». Работал автомехаником.
В гетто активно участвовал в бундовском подполье. Сначала он печатал и распространял газеты, а затем организовал покупку и транспортировку оружия. Юрек часто выходил из гетто. Худой, довольно высокий, светленький – у него была «безопасная внешность», к тому же умел перепрыгивать через стену. Юрек был человеком отчаянным и бесшабашным, именно он уговорил Михала Клепфиша изготовить бутылки с коктейлем Молотова и пронести их в гетто.
Во время апрельского восстания он командовал боевой группой, которая сражалась на территории щеточников. Потом, когда щеточная фабрика загорелась, группы Блонеса, Гутмана, Берлинского и Гриншпана под командованием Марека Эдельмана прорвались в центральное гетто на Францишканской, 30.
10 мая 1943 года Гута, Юрек и Люсик вышли по канализационным тоннелям за стену гетто. Вместе с другими их перевезли в Ломянки, а через несколько дней – в вышкувские леса. Там Юрек серьезно заболел. У него поднялась температура, понадобилось срочно вывезти его из леса. Было решено, что Зигмунт Фридрих найдет для него место в Плудах, где пряталась Ружка Клог-Вассерман. Целек Целеменский и, возможно, Антек Цукерман отправились в лес за Юреком. На месте они решили, что заберут также больную Цимерет Вахенхойзер, 18-летнюю Фейгеле Гольдштайн, которая очень заботилась о Юреке (она не участвовала в восстании, познакомилась с Юреком на Францишканской, 30, и с тех пор они были парой), а также Гуту и Люсика Блонес.
Зигмунт Фридрих принял машину с пассажирами на площади Вильсона. Плуды находились недалеко, на другом берегу Вислы, на территории нынешней Праги. Поляк, который должен был их спрятать, привел жандармов. (Владка Пельтель писала, что немцы надели на них наручники и повели через Плуды. На грудь каждому прикрепили листок с надписью: «Еврейские бандиты будут расстреляны. Так мы разделаемся с евреями и с теми, кто им помогает».) Всех расстреляли у деревянного забора, напротив дома поляка, который их выдал. Это произошло 13 июля 1943 года. В 1946 году пятерых бундовцев и девушку из «га-Шомер га-цаир» похоронили на еврейском кладбище в Варшаве.
Абраша Блюм родился 11 сентября 1905 года в Вильно. Воспитывался в семье религиозных сионистов. Изучал инженерное дело в Гентском политехническом институте, в 1929 году приехал в Варшаву. Он не мог найти работу по специальности, поэтому преподавал французский язык и астрономию в Народном университете на улице Крохмальной. Принадлежал к младшему поколению руководителей Бунда. За несколько лет до войны женился на Любе Белицкой, которую знал по вильнюсской гимназии. (Люба Блюм-Белицкая руководила Школой медсестер. В гетто школа находилось на улице Марианской, 1.) У них было двое детей, Виктория и Александр, семья жила на улице Мыльной. Позднеее, в гетто, Люба с детьми жила на Марианской, Абраша скрывался в разных местах, чтобы не подвергать семью опасности.
Все четыре года войны Абраша Блюм оставался одним из подпольных руководителей своей партии. Он представлял Бунд на межпартийных встречах в гетто, вошел в президиум Координационного совета Еврейского национального комитета и Бунда. Отказался уйти за стену, хотя на той стороне была его семья. (Детей удалось вывести в феврале 1943 года, Люба вышла чуть позже.) Физически слабый, боец без оружия, он словом и поступками вдохновлял людей на борьбу. Абраша был скромным и мудрым, к его голосу внимательно прислушивались.
Во время восстания сражался в бундовском отряде Еврейской боевой организации, которым командовал Марек Эдельман, идейный последователь Блюма. 5 мая группа Марека находилась в каком-то подвале. Температура достигала пятидесяти градусов, гетто горело. Немцы проламывали в стенах отверстия, чтобы заложить динамит. Полуголые повстанцы лежали под кроватями – там было холоднее всего. Никто не шевелился, не отзывался. Абраша подошел к Мареку: «Думаю, надо выходить отсюда». И тогда Марек растормошил людей, смог перевести их в другое место. Такова была сила Абрашиного слова, рассказывал он.
9 мая Абраша Блюм вместе с Мареком Эдельманом и Целиной Любеткиной выбрались из бункера на улице Францишканской, 22, и спустились в канализацию. (Всего за стену на арийскую сторону выбрались тридцать, а то и больше повстанцев.) Они искали безопасное место, Абрашу ненадолго отправили к Владке Пельтель на Бароковую, 2.
Там он пробыл несколько дней. Его навестила связная Инка. Она тогда записала, что Абраша был весел, счастлив. И попросил у нее… настоящее пирожное из кондитерской. На следующий день около двух часов пополудни Инка прибежала на Бароковую с картонной коробкой, перевязанной цветной бечевкой. Но оказалось, что она появилась слишком поздно. Абраши не было.
Утром того дня дворник дома, поляк, запер дверь на ключ и пошел в гестапо. Абраша Блюм попытался спуститься с третьего этажа по связанным простыням, но упал, расшибся, и его тут же схватили немцы. Быть может, его удалось бы выкупить, как выкупили Владку Пельтель. Но не успели – Абрашу почти сразу перевели из полицейского участка на Даниловичовской улице на аллею Шуха. Скорее всего, его расстреляли 20 мая.
Толя Блюменфельд состояла в Польской рабочей партии. Была связной Еврейской боевой организации. Она продавала цветы у стены гетто и однажды пронесла в гетто гранату, спрятанную в цветах. Известно также, что ее отец был раввином. Толя была совсем юной, светловолосой, носила короткую стрижку. Не исключено, что после апрельского восстания она вместе с другими уцелевшими в гетто пряталась в подвале на Мёдовой, 14 или 24. Польские соседи выдали схрон немцам. Толе было восемнадцать лет.
Тувия Божиковский, Тадек, родился в 1911 году в Лодзи. До войны семья жила в Радомско. Его мать звали Хая, а отца – Шлойме. Тувия был «ешиве-бохер»[386], выучился на портного, активно участвовал в жизни сионистских организаций. Он был самоучкой, любителем еврейской книжности и последователем идей Борохова[387]. В Радомско заведовал библиотекой. Когда вошли немцы, он спрятал несколько тысяч книг на одном из чердаков.
В середине 1940 года Тувия приехал в Варшаву. Присоединился к кибуцу «Дрор» на улице Дзельной, 34, читал лекции о пролетарской литературе и редактировал подпольные газеты. В 1942 году жил и работал вместе с молодежью из «гэ-Халуц» на ферме в Чернякуве. Попытался быть связным, но из этого ничего не вышло: у него была слишком еврейская внешность, и его постоянно шантажировали.
18 января 1943 года немцы застали врасплох парней из «Дрора» и «Гордонии» в их квартире на улице Заменгофа, 58. У членов Еврейской боевой организации были три пистолета и три гранаты, металлические прутья, палки и бутылки. Когда немцы ворвались в комнату, первым выстрелил Захария Артштайн. По заснеженным крышам группа отступила на Мурановскую, 44. Тувии пришлось уйти в укрытие – у него не было оружия. Он спрятался в схроне Нафтали Нусенблата, активиста «Бней Акива», на Мурановской, 44. (Позднее, во время восстания, там скрывались около шестидесяти человек. Время от времени к ним приходили из Еврейской боевой организации Тося Альтман, Лютек Ротблат и Ривка Пасамоник.)
19 апреля группа Артштайна, в которую входил Божиковский, заняла позиции на улице Налевки, 33. Тувия стоял на балконе, выходящем на угол улиц Генсей и Налевок. В шесть утра немцы окружили гетто. Когда немецкие отряды подошли к треугольнику улиц Генсяя, Налевки и Францишканска, группа Артштайна атаковала первой. Стреляли из пистолетов, бросили несколько гранат и самодельных бомб. Плотно сомкнутые ряды немецких солдат рассыпались на небольшие, прижавшиеся к стене группы. 24 апреля утром Тувия, Халина, Иеремия из «га-Шомер га-цаир» и Дорка Гольдкорн из группы Польской рабочей партии впервые спустились в канализацию, чтобы найти выход из гетто. Через несколко часов они обнаружили люк. Понадеялись, что вышли. Когда открыли люк, увидели перед собой все ту же стену. Халину и Дорку арестовали «синие полицейские»[388], Иеремия попытался бежать, его застрелили на месте. Пуля, выпущенная в Тувию, когда он выходил из канализации, попала в человека, который стоял за ним. Тувия соскользнул в тоннель и с раненым на спине двинулся в обратный путь. Услышал, как у люка взорвалась граната.
7 мая он присоединился к другой группе, которая должна была найти путь по тоннелям за стену. На углу Заменгофа и Волынской на них напали немцы: четверо членов Еврейской боевой организации были ранены, трое – Божиковский, Гровас и Канал – спрятались в руинах. Они добрались до Милой, 18, но там никого не обнаружили.
9 мая Тувия в очередной раз спустился в канализацию. Он был в группе с Адольфом Хохбергом, Шлямеком Шустером, Мердеком Гровасом, Абрашей Блюмом, Юреком Блонесом и Пниной Гриншпан (Пнина помнит, что их было десять). Они блуждали под землей несколько часов, пока наконец чудом не встретили Казика Ратайзера, который искал в гетто последних повстанцев.
В лесу Тувия заболел тифом. Температура поднялась до сорока градусов, и ни доктор Скорник, ни доктор Кирьясефер не могли помочь. Его нужно было доставить в Варшаву. Он был первым, кто вернулся из леса. 17 мая Антек и Казик отвели его к Анне Вонхальской на улице Кшижановского. Тувия едва держался на ногах, и, чтобы не привлекать к нему внимания, они притворились пьяными. Позже, во время Варшавского восстания, они вместе сражались в группе Еврейской боевой организации на баррикаде в районе улицы Мостовой.
27 августа вышли по канализации на Жолибож. После того как восстание было подавлено, члены Еврейской боевой организации остались в Варшаве. Они спрятались в подвале на улице Промыка, 43, и пробыли там до середины ноября. Санитарный патруль вывел их из города и доставил в больницу в Бернерово. Войну пережили в местечках и деревнях под Варшавой. Тувия Божиковский скрывался в деревне Близно, в доме, где Фелек Райшчак построил укрытие. Лодзя Хамерштейн тайно перевела его в квартиру в Брвинове.
После войны Тувия Божиковский работал в редакции «Унзер Ворт»[389] в Лодзи. В 1949 году он опубликовал мемуары на идише, но цензура приказала уничтожить книгу. В том же году Тувия вместе со своей подругой Лодзей Хамерштейн уехали в Израиль. Вместе с другими уцелевшими узниками Варшавского гетто создавал кибуц Лохамей га-Гетаот. Лодзя уехала из Израиля и в 1968 году поселилась в США. Тувия остался в кибуце, работал плиточником. Жил в одиночестве, дружил с Целиной и Антеком. Умер в 1959 году. Это была первая могила на кладбище кибуца.
Моше Исраэль Бойм (Баум) родился в 1919 году в Ежове под Лодзью. Он был высокий, статный, всегда ходил в скаутском мундире. Возможно, именно поэтому его прозвали «ежовским генералом». Воспитывался в религиозной семье. Он отличался поистине хасидским рвением в совершенно нерелигиозных делах. Как и многие хасиды, прекрасно пел.
Через несколько месяцев после начала оккупации приехал в Варшаву. В гетто он жил в коммуне, занимался в еврейском драматическом кружке. Во время апрельского восстания входил в боевую группу Якуба Прашкера «га-Ноар га-циони». Как и другие члены группы Прашкера, остался на территории щеточников. Вместе с архитектором Борухом Гольдманом и другими повстанцами прятался в схроне Хермана. В донесении за 1944 год Гольдман писал, что боец Бойм был пойман ночью немецким патрулем в конце июня 1943 года. Его расстреляли на месте, где-то на Швентоерской.
Хава Бондер (Брандер) сражалась в отряде Польской рабочей партии, которым командовал Хенек Каве. Погибла 27 апреля в бункере на Лешно, 74.
Бернард Борг (Борк) родился 15 января 1906 года в Варшаве. Его мать звали Эдла, отец, Якоб Левенберг, был чиновником. (Где-то записано, что в 1939 году Бернард жил на улице Генсяя, 29.) Бернард рано начал зарабатывать на жизнь и столь же рано увлекся коммунистическими идеями. В 1926 году вступил в Союз коммунистической молодежи, с 1931 года состоял в Коммунистической партии Польши. Его несколько раз арестовывали за политическую деятельность.
В Варшавском гетто он присоединился к подполью Польской рабочей партии. Во время апрельского восстания сражался на территории фабрики Тёббенса – Шульца. В донесении Борг упоминает коменданта Метека Гольдштайна, Ружку [Розенфельд?], Риву [Шмутке?] и товарища Рыбу. Из дома на Лешно, 74, они отступили к Лешно, 76, а затем на Новолипки, 63, где соединились с группой Хенека Каве. 1 мая группа Польской рабочей партии собралась в бункере на Лешно, 74. Там у них было радио. Все они с красными значками на лацканах слушали первомайские призывы «великого Сталина». Их было семеро: двенадцать мужчин и пять женщин. Выступал товарищ Шахне.
7 мая, когда обнаружили бункер на Лешно, 74 (канализационный тоннель вел оттуда во двор дома на Лешно, 71, за стену), там находилось около ста пятидесяти гражданских и несколько повстанцев. (Именно тогда застрелилась Итка Хейман.) Немцы взорвали вход и погнали всех на Умшлагплац. Бернард Борг был депортирован в Треблинку, оттуда попал в Майданек, был заключенным в Освенциме.
После войны жил в варшавском районе Прага, на улице Таргова, 35, в своем довоенном доме. Возглавлял еврейский комитет в Варшаве. Работал в кооперативном движении, был государственным служащим и деятелем культуры, от имени повстанцев Варшавского гетто выступал в учебных заведениях и на государственных торжествах. Умер 17 мая 1968 года в Варшаве.
Роман Борн-Борнштейн родился 14 января 1898 года. Участник сентябрьской кампании [1939 года]. По профессии врач.
В гетто читал лекции на подпольном медицинском факультете. В своем свидетельстве о выходе из гетто написал, что в ночь с 8 на 9 мая в третий раз пытался прорваться на польскую сторону. На этот раз он был в группе со Шлямеком Шустером, Адольфом Хохбергом, Мердеком Гровасом, Абрашей Блюмом. В тоннеле они встретились с Казиком Ратайзером. Группа из более чем десяти человек разделилась. Одни вернулась в гетто, чтобы забрать повстанцев с Францишканской, 22, а также группы Артштайна, Блауштейна и Фарбера, которые скрывались на улице Налевки, 37. Другие, в том числе Роман Борнштейн, ждали под люком на Простой. Из гетто вывели только тех, кто оставался на Францишканской, группу Артштайна из Налевок не нашли. (Пнина Папир также выходила через канализацию в ночь с 8 на 9 мая. Она была в группе, которая встретила Казика Ратайзера. Эту ночь Пнина запомнила совсем иначе.)
На самом деле неизвестно, был ли Борн-Борнштейн повстанцем (Марек Эдельман говорит, что в ту ночь через канализацию выходили только повстанцы). После выхода из гетто он стал главным врачом Польской народной армии, получил звание капитана. В Варшавском восстании он сражался в воинском соединении «Хробры II» и возглавлял санитарную службу в Средместье. После войны жил в Швеции.
Берл Брауде (Бройде) родился около 1920 года в Слониме. Семья была религиозной, Берл учился в хедере. Вскоре стал активистом «Фрайхайт», на курсах кибуца Борохов в Лодзи готовился к жизни первопоселенца в Эрец Исроэл. Через несколько месяцев после начала войны приехал в Варшаву, поселился в коммуне халуцим на улице Дзельной, 34. В июне-июле 1940 года был секретарем кибуца на ферме в Церанове, недалеко от Малкини. (На этой ферме вместе с Берлом была Хавка Фольман.) Днем халуцим работали в польском поместье, а по вечерам пели на иврите и слушали рассказы Берла. Осенью 1941 года Берла отправили в Островец Швентокшицкий: он должен был обучить самообороне группу из «Дрор». Несколько человек из Островца переселились с ним в Варшавское гетто. Однажды Хавка Фольман везла Берла на дрожках. Ему перебинтовали голову, чтобы не было видно еврейских глаз и курчавых волос – у него была слишком опасная внешность. Антек Цукерман вспоминал, что Берл был интеллектуалом и обладал особым еврейским обаянием.
29 ноября 1942 года Берл Брауде застрелил агента гестапо Исраэля Фирста. (Приговор привели в исполнение на улице Генсей, когда Фирст возвращался домой на Мурановскую.) 17 января 1943 года немцы арестовали группу Берла Брауде и погнали их на Умшлагплац. Берл выпрыгнул с поезда где-то в районе Треблинки. Вернулся в Варшаву. В феврале 1943 года был назначен командиром группы «Дрор» в центральном гетто.
В первые дни восстания группа находилась на Милой, 29, рядом с Мурановской, 44. Сражалась на Милой, а также на улице Заменгофа. 8 мая 1943 года Берл Брауде находился в бункере на улице Милой, 18. Тяжело раненный, он не мог застрелиться сам и попросил друга ему помочь.
Сташек Брилянтштайн родился в Варшаве, в зажиточной семье. Мелех Нойштадт писал, что Сташек вырос в еврейском Новолипье, Маша Глайтман-Путермильх помнила, что у него был глухонемой брат, семья жила в польском квартале. Сестра Сташека, Женя, работала медсестрой. Сташек учился на Кармелитской, 29, в начальной школе Центральной еврейской школьной организации, был членом СКИФа, позднее состоял в «Цукунфт». Кажется, перед самым восстанием он присоединился к подпольному Бунду и Еврейской боевой организации. Сражался в группе Юрека Блонеса. Незадолго до того, как его убили на Францишканской, 30, он просил у Марека Эдельмана какой-нибудь адрес на польской стороне. «Еще не время,» – ответил Марек, потому что у него не было адреса. Маша Гляйтман-Путермильх вспоминала, как они лежали в подвале на земляном полу, было невыносимо жарко, потому что горели дома. Сташек ей тогда сказал: «Я бы хотел умереть так, чтобы пуля вот тут вошла, а вот тут вышла». Маша видела его мертвым – ему прострелили голову. Сташек Брилянтштайн погиб 2 мая на Францишканской, 30. Его похоронили там же, вместе с другими членами Еврейской боевой организации.
Арон Брыскин, Павел, родился в 1912 году в Варшаве. (На этой фотографии Арону 19 лет, на обороте стоит дата: 1931 год.) Его родители были родом из Беларуси. Его дед Арон был учителем, вероятно, в честь него Павел получил свое еврейское имя. Отца звали Бернард, он был торговым агентом, сдал экзамен на раввина в знаменитой литовской ешиве, но решил «вернуться к вопросу», то есть отошел от веры, женился на Мириам, самой красивой девушке в округе, и отправился с ней в Варшаву. В тридцать лет отец Павла ослеп. Он счел это наказанием и поэтому «вернулся к вере». Семья жила на ул. Генсей, 33. Арон был четвертым ребенком. Самой старшей была красавица Ружа, Йозеф и Шайне – средними, Натек – младшим. Ружу в 1914 году отправили в Беларусь к родне. Она туда не доехала, что с ней случилось, неизвестно. Йозеф погиб в 1920 году в войне с Советской Россией[390], незадолго до этого он закончил университет, где изучал лингвистику. Натек погиб в аварии – упал в канаву на мотоцикле. Шайне окончила Минский университет по специальности «география». Пережила войну в России. После ремесленного училища (на улице Ставки, 36) Арон работал на принадлежавшей Кляйнману фабрике по обработке металла. Она находилась на улице Окоповой. Арон придумал себе имя Павел потому, что не выговаривал букву «р» и старался это скрыть. Его несколько раз арестовывали за коммунистические взгляды. Вскоре после начала войны Арона Брыскина освободили из тюрьмы, он уехал в Белосток, оттуда – в Советский Союз. Работал в еврейском колхозе где-то в Крыму. Когда в 1941 году немцы вторглись в СССР, Павел постарался прорваться назад, в Варшаву, потому что хотел быть с родителями в гетто; об этом написал мне Эрик Каменецкий, сын Шайне-Сони, племянник Павла.
В гетто Павел присоединился к подпольной группе Польской рабочей партии. Работал в мастерских Брауэра по адресу улица Налевки, 28–38. Во время апрельского восстания командовал группой Польской рабочей партии в центральном гетто. 24 апреля днем вместе с Лютеком Ротблатом и другими повстанцами он перевел несколько сотен гражданских из бункера горящего дома на Милой, 29, в бункер на Милой, 9. Там, в трех больших дворах и подвале, ютились сотни беглецов. Когда огонь перекинулся с улицы Мейзельса на Милую, 9, повстанцы прорвались на Милую, 18.
7 мая Анелевич отправил Павла с группой Еврейской боевой организации искать выход из гетто. (В группу входили Хеля Шюппер, Шимон, Ицхок Сукник, Лилька Зимак и несколько немецких евреев, прибывших в гетто из Чернякува.) У них был адрес Цукермана на Маршалковской улице. По первоначальному плану они должны были вылезти из канализации на Белянской, но шли долго, с полуночи до пяти утра, и заблудились под землей.
Вышли возле парка Красинских. Их тут же заметили польские полицейские и немецкий патруль. Повстанцы побежали в разные стороны, пытаясь отстреливаться на ходу. Хеля Шюппер бежала вместе с Павлом. Ее догнали полицейские, но ей удалось вырваться и спрятаться в руинах. При этом она потеряла Павла из виду. 27 мая польский сторож дома на Мёдовой, 14 или 24, выдал скрывавшихся евреев. Это была группа Павла Брыскина: Зигфрида Симсон (подруга Павла), Ицхок Сукник по прозвищу Кóза, Ванда Охрон, Лилька Зимак. (Говорят, что некоторое время спустя сторожа расстреляла Гвардия Людова.)
Куба Вайс. Арон Хмельницкий запомнил только его фамилию. О Кубе с территории фабрики Тёббенса – Шульца рассказывал также повстанец, член «Дрор» из Островца. Вероятней всего, речь идет об одном и том же Кубе. Если это действительно так, о нем известно, что он охранял Ополиона[391], которого повстанцы посадили в подвал на Лешно за то, что тот не хотел дать денег организации. Кроме того, известно, что Куба погиб в третий день восстания.
Мойше Ваксфельд – имя этого повстанца, участника апрельского восстания, командиры включили в список погибших бойцов Еврейской боевой организации. В списке указано, что он был членом Польской рабочей партии. Более полных сведений о Мойше Ваксфельде найти не удалось.
Беньямин Вальд родился в 1920 году в религиозной семье, жившей в варшавском пригороде Чернякув. Учился в хедере и в ешиве. Вопреки воле отца вступил в «Фрайхайт» и убеждал местную бедноту уезжать в Палестину. Как и большинство повстанцев, он был молод, но все его называли «тателе»[392], возможно, потому, что он был сердечным и заботливым.
В начале войны работал на ферме в Грохове, потом был в гетто. В январе 1943 года сражался на ул. Заменгофа и на Милой. В апреле его назначили командиром группы «Дрор» на Лешно, 36. Незадолго до восстания Вальд привел в исполнение смертный приговор Пилётке[393]: Антек Цукерман боялся, что Пилётка может выдать их схрон немцам. (Повстанцы держали его в подвале на Лешно, 56, били, но Пилётка так и не признался в своих намерениях. «Может, он вертелся вокруг нас просто потому, что хотел войти в группу?» – позднее размышлял Марек Эдельман.) 30 апреля или 1 мая Беньямин Вальд спустился со своей группой в канализацию. На арийской стороне лаз окружили немцы. Погибли все.
Ванда – полька, которая помогала евреям, скрывавшимся за пределами гетто. О ней помнил только Марек Эдельман. По его словам, она была портнихой, жила на Маршалковской, недалеко от Новогродской. Вероятней всего, в еврейское подполье ее привела Анна Вонхальская. Марек Эдельман был уверен, что Ванда пережила войну.
Олек Вартович – имя этого повстанца, участника апрельского восстания, командиры включили в список погибших бойцов Еврейской боевой организации. В списке указано, что он был членом Польской рабочей партии. Никаких более полных сведений об Олеке Вартовиче найти не удалось.
Цимерет Вахенхойзер, Хедва, родилась в 1916 году в бедной варшавской семье. В юном возрасте пришла в «га-Шомер га-цаир». Незадолго до войны начала учиться в Варшавском университете, активно участвовала в жизни своей организации.
В гетто жила с престарелой матерью на Милой, 49. За жалкие гроши читала лекции. «Она была невысокая, черноволосая, в очках, лицо серое, как пепел, а сама худая и невзрачная. Слабенькая и болезненная всегда была» – такой запомнила ее ученица из «га-Шомер га-цаир». Где и в какой группе Цимерет сражалась во время восстания, неизвестно.
Из гетто вышла по канализацинным тоннелям, добралась до Ломянок. Ее хотели где-то спрятать – в партизаны она не годилась. В нескольких воспоминаниях говорится о том, что Цимерет должна была описать события последних недель в гетто. (Может быть, этого от нее ждали, потому что было известно: Цимерет вела дневник и отдала его на хранение Ирене Адамович.)
Когда Зигмунт Фридрих приехал в лес, чтобы забрать в схрон семью Блонес, ослабевшая Цимерет поехала с ними. Известно, что они успели доехать до Плуд. Известно, что там погибли. 11 января 1946 года тела бундовцев перенесли на еврейское кладбище в Варшаве и похоронили в общей могиле. Вскоре после этого друзья из «га-Шомер га-цаир» похоронили на том же кладбище члена «га-Шомер» Цимерет Вахенхойзер.
Евгения Вонсовская-Лешчинская родилась в 1906 году. Во время оккупации работала в Красном Кресте. Была связана с Жеготой и с Еврейской боевой организацией. Искала квартиры для своих еврейских подопечных, добывала для них поддельные документы, распространяла подпольные газеты, передавала донесения, сводки, письма. В ее квартире на Журавей, 24/4, собирался Совет помощи евреям. Здесь прятали польских и еврейских подпольщиков (с января 1943 года на Журавей жил бундовец Игнаций Самсонович), хранили архив Бунда и оружие для Еврейской боевой организации.
Евгения участвовала в Варшавском восстании. После войны жила в Варшаве с мужем, Игнацием Самсоновичем (теперь его звали Тадеуш Лешчинский). Работала редактором, занималась издательской деятельностью. (В 1985 году признана Праведником народов мира.) Евгения Вонсовская-Лешчинская умерла 28 мая 1987 года в Варшаве.
Юда Венгровер родился в Варшаве в 1920 году. Учился в начальной школе «Тарбут» на Новолипках, его мать работала там же секретарем. Позднее ходил в школу на Генсей. Состоял в «га-Шомер га-цаир», был одним из наставников и идеологов движения. В 1942 году ему доверили военный архив «га-Шомер», хранил его на арийской стороне.
Юда часто выходил за стену. Вернулся перед восстанием и присоединился к боевой группе в центральном гетто. Еще до восстания был ранен, когда разносил листовки. Ему, одному из немногих, удалось бежать из бункера на Милой, 18. Маша Гляйтман вспоминала, что те, кто смог унести ноги с Милой, спрятались в выгребной яме, а потом пришли на Францишканскую, там она с ними встретилась. Все рассказывали о том, что Юда Венгровер отравился газом. Он с трудом пробирался по канализации: был очень слаб после отравления, болело раненое плечо. То и дело терял сознание, а придя в себя, пил сточную воду. Умер в Ломянках, в роще, 10 или 11 мая 1943 года.
Ицхак Вихтер – имя этого повстанца, участника апрельского восстания, командиры включили в список погибших бойцов Еврейской боевой организации. В списке указано, что он был членом левой франции «Поалей Цион». Никаких более подробных сведений об Ицхаке Вихтере найти не удалось.
Исраэль Вильнер, Ариэль, Юрек, родился в Варшаве 14 октября 1917 года. Его отец владел фабрикой кожаных изделий. Семья была состоятельная, жили на Пшеходней, 6. Израиль учился в частной гимназии. Он был робким, застенчивым юношей, кто-то написал, что он все время метался между отчаянием и надеждой. С 1936 года был одним из главных наставников варшавского гнезда «га-Шомер га-цаир». Весной 1939 года ездил на хахшару в кибуц, действовавший в Слониме. Ему хотелось как можно скорее выехать в Эрец Исроэл, но организация постановила, что он должен остаться в Варшаве. В 1938 году он писал в дневнике: «Вопрос не о возможности изменить ситуацию. Осталась только одна возможность – влиять на других, менять их сознание. Действовать как революционер, как бунтарь».
Когда началась война, Израиль выехал на восток. Потом был в Лодзи, в Варшаве, во Львове и Вильно. Несколько месяцев прятался в виленском женском кармелитском монастыре, его очень полюбила настоятельница. Только в начале 1942 года он вернулся в Варшаву (его родители и сестра Гута жили на арийской стороне). Летом 1942 года ездил в Ченстохову, убеждал молодежь в необходимости самообороны.
Во время Большой акции его не было в гетто. Вскоре по возвращении из Силезии вышел за стену. Был представителем Еврейской боевой организации за пределами гетто. Жил у сестры на Маршалковской (в том же доме находился клуб СС). Часто приходил на закрытую территорию. 18 января 1943 года был в гетто. Вероятней всего, участвовал в первых сражениях.
Несколько недель спустя его по доносу арестовали на углу Вспульной и Познанской. Гестапо нашло оружие и записи (Юрек не только вел дневник, но и писал стихи). Несколько дней его чудовищно пытали в гестапо на аллее Шуха. Юрек не признался, что состоит в Еврейской боевой организации, твердил, что мстит за родителей. Его отправили в тюрьму Павяк и здесь по ошибке внесли в список заключенных, которых отправляли в трудовой лагерь, находившийся на старом кирпичном заводе в Кавенчине близ Рембертова. Вести о судьбе Юрека дошли до его друзей. Марысе Ируской и Хенеку Грабовскому удалось вытащить его из Кавенчина. Он был очень слаб и не хотел оставаться в «польской Варшаве».
Вернулся в гетто, к друзьям. (Когда врач оперировал его в квартире Лютека Ротблата, Хеля Шюппер стояла рядом и держала маску с наркозом.) 8 мая 1943 года был с Анелевичем и другими в бункере на Милой. Многие писали о том, что это он призывал повстанцев покончить с собой, ибо «есть события, которые сотрясают тебя, направляют мысль на новые пути, по каким еще не ступала нога человека»[394].
Анна Вонхальская, старшая сестра Марыси Савицкой и тетя Стефана Сиверского, родилась в 1895 году в Варшаве. Вдова сосланного в Сибирь железнодорожника, она превратила свою квартиру, сначала на Дворской, 23, а затем на Кшижановского, 44, в варшавском районе Воля в спасительное пристанище для многих евреев. Трудно сказать, скольких она приютила во время оккупации, о скольких заботилась, сколько, благодаря ее самоотверженности, дожило до конца войны. Именно в этом доме, у Анны и Марии, встречались связные и курьеры еврейского подполья.
Когда Казик Ратайзер и Зигмунт вышли за стену, чтобы найти помощь оставшимся в гетто, они первым делом отправились на Волю, к Анне Вонхальской. Когда связная Владка Пельтель была в опасности, Анна отдала ей документы своей покойной дочери Станиславы, а когда Владку арестовали, Анна пошла [в полицейский участок] на Даниловичовскую, чтобы спасти «дочку», – и вытащила ее из тюрьмы.
После Варшавского восстания Анну, Зимру Равицкую, которая пряталась у Анны, и Алину Сиверскую (младшую сестру Стефана) вывезли на принудительные работы в Германию. Обеих девочек Анна записала своими дочерьми. В апреле 1945 года вернулись из-под Берлина. Пани Анна, болезненная, лишившаяся сил, жила в Лодзи. Там и умерла в 1966 году. (В 1964 году признана Праведником народов мира.)
Иехошуа Шломо Виногрон родился 1 мая 1923 го-да в Варшаве, в зажиточной семье. Его маму звали Адель. Отец, Авром, владел фабрикой металлических изделий на Бонифратерской: производил кованые лестницы, балконные решетки, декоративные ограды и рамы. Отец стремился дать детям хорошее образование. Старшие учились за границей, а Шломо был одним из лучших учеников гимназии «Хинух» и активистом «га-Шомер га-цаир».
В Варшавском гетто он руководил одним из «гнезд» своей организации, был соредактором газеты «Негед га-зерем». Работал в охране мастерской Халлмана на Новолипках. (Вероятней всего, Эстерка Виногрон 1915 года рождения, воспитательница Дома сирот д-ра Корчака, – сестра Шломо. 18 июля 1942 года[395] она ставила с детьми «Почту» Тагора.)
В феврале 1943 года Шломо Виногрон вместе с несколькими бойцами Еврейской боевой организации поджег мастерские Халлмана и склад конфискованной мебели. В Варшавском восстании командовал группой «га-Шомер га-цаир» и был заместителем коменданта на территории фабрики Тёббенса – Шульца. Был ранен в руку, когда прикрывал отступление с Новолипок на Лешно. Последним выпрыгнул из окна второго этажа. Был ли он убит на месте или погиб чуть позже – неизвестно.
Зеев Вортман – имя этого повстанца, участника апрельского восстания, командиры включили в список погибших бойцов Еврейской боевой организации. В списке указано, что он входил в «га-Шомер га-цаир». Никаких более подробных сведений о Зееве Вортмане найти не удалось.
Хирш Вронский родился в августе 1924 года в Варшаве, рос в сионистской семье. Учился в бундовской школе Центральной еврейской школьной организации на ул. Крохмальной, 36, но в двенадцать лет пришел в «Югнт», молодежную организацию левого крыла «Поалей Цион».
В гетто был связан со своей партией. В комнатке на Новолипье проходили встречи наставников «Югнт Поалей Цион Левые». Во время апрельского восстания, вероятнее всего, сражался в группе Берлинского. Как и когда Хирш Вронский погиб, неизвестно.
Элиезер Геллер родился в 1918 году в Опочно. Отец Элиезера, владелец магазина скобяных товаров, был сионистом, он пользовался всеобщим уважением местечка. Элиезер был активистом «Гордонии». По окончании коммерческого училища в Лодзи он вернулся в Опочно, создавал ячейки «Гордонии» в Лодзинском воеводстве и в битве под Кутно попал в плен.
Во второй половине 1940 года его, как и других евреев, служивших в польской армии, немцы освободили из лагеря. Элиезер попал в Варшавское гетто и снова начал работать в «Гордонии» – издавал газеты «Глос Млодых»[396] и «Двар га-цеирим»[397]. Поддерживал связь с Натаном Швальбом[398] из штаб-квартиры Гистадрута[399] в Женеве. Много ездил по оккупированной стране, основал кибуц «Гордонии» в Ченстохове.
В январской акции Элиезер Геллер командовал группой Еврейской боевой организации. Его группа участвовала в стычках с немцами на ул. Заменгофа, Мурановской и Милой. В марте 1943 года он стал командиром на территории фабрики Тёббенса – Шульца. Во время апрельского восстания его группа держала оборону на Лешно, 76. 29 апреля Геллер и его бойцы вышли по канализационным тоннелям на Огродовую, 27. Элиезер не ушел в лес, скрывался в Варшаве. Жил недалеко от Театральной площади.
24 мая он пришел на заброшенную фабрику фотопленки, где прятались десятки членов Еврейской боевой организации. Это было хорошее место – просторное, пустое, польский сторож заботился об их безопасности. В тот день они должны были встретиться здесь с Антеком Цукерманом. И кто знает, может быть, из-за спички, а может, из-за непогашенной сигареты, но начался пожар. Погибли восемь человек. Элиезер, сильно обгоревший, добрался до квартиры на улице Альберта. (Его выхаживал хозяин дома.)
Летом 1943 года Геллер пришел на Длугу, в отель «Польский». Цукерман писал, что Геллер и [Израиль] Канал отправились туда вместе, оба были на грани отчаяния, но разрешили себе поверить в возможность выжить. Геллер оказался среди тысячи восьмисот евреев, которых 21 октября 1943 года депортировали из Варшавы в Бергау под Дрезденом. Оттуда он отправил последнее письмо. Известно, что все евреи, вывезенные в Бергау, погибли в Аушвице.
Ирка (Ирена) Гельблюм родилась в Варшаве, предположительно, 31 октября 1925 года (она называла разные даты рождения). Семья была состоятельной, жили на Желязной, 49 (брат и родители погибли в Катастрофе). У Ирки была «хорошая внешность» и достаточно безрассудной отваги, чтобы стать связной.
После январской акции она вышла из гетто. Бывала в самых опасных и отдаленных местах. На арийской стороне жила с Любой Зильберг на Панской, 5; до этого, уже в гетто, они вместе работали на почте.
Перед восстанием прятали у себя оружие. После восстания на в квартире на Панской не раз ночевали члены Еврейской боевой организации. Девушки заботились о своих подопечных – евреях, которые прятались в городе: приносили им деньги и лекарства, искали новые укрытия, иногда проводили через город. Ирка Гельблюм по-прежнему ездила по оккупированной стране. Много работала с Казиком Ратайзером, они были парой.
Ирка уцелела в Катастрофе. Недолго жила в Израиле, потом вернулась в Польшу. Здесь она некоторое время изучала медицину и работала журналисткой. Потом перебралась в Италию, писала стихи. Она скрывала свое еврейство под разными фамилиями, вступала в разные связи. Ей больше не хотелось быть Иркой Гельблюм. Однажды она сказала мне, что у нее нет с той особой ничего общего. Умерла под Варшавой в октябре 2009 года.
Аба Гертнер родился в местечке Островец Келецкого воеводства, в богатой семье оптового торговца сахаром. Его отца звали Исроел-Довид, мать – Ривка. У Абы была младшая сестра Бейля, застенчивая девочка, которая писала стихи. (Бейля выжила в войну, но не пережила первые дни июля 1946 года. Ей было семнадцать лет, когда она погибла во время погрома в Кельцах.)
Аба учился в религиозной начальной школе «Явне» и в польской государственной гимназии. Примерно в 1939 году он присоединился к движению «га-Шомер га-Цаир». Отвечал за библиотеку «гнезда» в своем городе. В феврале 1943 года добрался до Варшавы. Во время апрельского восстания сражался на территории фабрик Тёббенса – Шульца. Погиб в девятнадцать лет.
Израиль Гертнер был членом бундовского отряда самообороны «Цукунфт-Штурм».
Известно, что до войны он работал продавцом. Погиб в гетто во время самообороны в январе 1943 года.
Маша Гляйтман (Глейтман), [Гляйтман-Путермильх] родилась в 1924 году в Варшаве. Ее отец держал небольшую кожевенную фабрику, был беспартийным. Мама Фаня, урожденная Штольпер, напротив, была очень прогрессивной: читала книги, посещала лекции и состояла в женской социалистической организации «Идише арбетер фрой». Маша окончила семь классов в принадлежавшей Центральной еврейской школьной организации школе им. Гроссера на Кармелитской, 29, затем училась в ремесленом училище ОРТ на Длугой, 29. Из дома, по ее словам, она вынесла социалистическое воспитание и идиш. (Ее сестра Хана училась в бундовской школе на Крохмальной, 36, вместе с Мареком Эдельманом.) Маша и Хана состояли в СКИФе. Их
С сентября 1939 года Маша работала в пошивочной при санатории Медема в Медзешине. Вернулась в Варшаву перед закрытием гетто, жила на ул. Налевки, 47. Шила, стирала, красила и продавала разное «тряпье». После Большой акции некоторое время работала с отцом в шорной мастерской на Шченшчливой, до этого шила кожаные вещи у Брауэра. В Еврейскую боевую организацию ее привела Лея Шифман, подруга из «Цукунфта». Именно тогда Маша познакомилась с членами «Бейтара», которые жили на Мурановской улице, кажется, в доме 17. Маша запомнила Майорека [Финкельштейна], потому что он испытывал к ней симпатию, а она с его помощью раздобывала оружие.
После январской акции Маша поселилась вместе с бундовской группой Лейба Грузальца на ул. Заменгофа, 29. Повстанцы жили на казарменном положении, чтобы держаться сообща и учиться самообороне. Она дважды была на «эксах»: один раз они добыли деньги, а во второй раз, как она рассказывала, «заперли этого еврея» в тюрьме на Милой, кажется, под номером 2.
Во время апрельского восстания у нее, как и у других членов ее группы, был бельгийский пистолет FN-«семерка» и одна самодельная граната. Они расстреляли все патроны, бросили все гранаты и начали отступать с улицы Заменгофа на Милую, 29, оттуда на Милую, 18. Она перешла туда с Тасенкройтом и Янкелевичем. Несколько дней она находилась в бункере на Милой, 18. Вспоминала, что там можно было помыться и спать в пижаме.
Когда к ним пришел Марек Эдельман, бундовцы решили держаться вместе и перешли с Мареком на Францишканскую, 30. «Там был тоннель в другой бункер, – рассказывала Маша, – немцы его нашли и забросали газовыми гранатами». Она почувствовала запах газа, и тогда Марек вместе с другими повстанцами заткнули вход подушками. На следующий день Марек открыл тоннель и вывел повстанцев.
Маша слышала от кого-то, что 8 мая, когда немцы начали долбить асфальт, чтобы добраться до бункера на Милой, 18, Вафель Грухаль (она запомнила это имя) приказал открыть окно и стрелять по ним. Его убили первым.
Маша Гляйтман вышла из гетто 10 мая. В канализации Юда Венгровер держался за нее, и так они шли вместе. Он терял сознание и, чтобы прийти в себя, пил сточную воду. Через Ломянки Маша добралась в вышкувские леса. Ей хотелось в партизаны! Полгода она жила в лесу, где-то над Бугом, неподалеку от Каменчика. Все были грязные и такие завшивленные, что бросали одежду в муравейник, чтобы муравьи съели вшей. (Командиром был Хирш Берлинский, но Маша отзывалась о нем плохо: он воровал еду и объедал других!) Однажды она рассказала, что там, в лесу, встретила Якубека, тот начал за ней ухаживать, но никто из них не надеялся выжить.
Во время Варшавского восстания Армия Крайова не приняла их еврейскую группу, поэтому они присоединились к Армии Людовой. Маша была при полевой кухне в Средместье, а ее «лесной муж» Якубек Путермильх – на баррикаде. После восстания они не вышли из Варшавы вместе с остальными: боялись, что поляки их узнают и сдадут немцам. До 23 января 1945 года прятались в разрушенных домах в окрестностях Шлиской и Сенной.
В марте [1945 года] Маша, Якубек, Пнина Гриншпан и Хаим Фример получили из Красного Креста в Люблине документы о том, что они югославы, освобожденные из концентрационных лагерей. По дороге в Чехию Якубек сказал Маше, что они едут в Палестину. Маша Гляйтман-Путермильх жила с Якубеком и дочерьми в Тель-Авиве. Она умерла 6 ноября 2007 года.
Вольф Гольд – имя этого повстанца, участника апрельского восстания, командиры включили в список погибших бойцов Еврейской боевой организации. Указано, что он принадлежал к Польской рабочей партии. Более полных сведений о Вольфе Гольде найти не удалось.
Дорка Гольдкорн, Елена Бжозовска, родилась в 1922 году в Варшаве. Жила на Панской, 17, активно участвовала в жизни Союза социалистической молодежи «Спартак». Ее отца звали Шимон, а мать – Сура Фрайденрайх.
В гетто молодежь из «Спартака» собиралась на Мурановской. В группе Дорки было пять девушек, самой молодой была Людка Арбайтсман, которая жила на улице Вроньей. (Позднее Людка присоединилась к Гвардии Людовой и была убита в лесу.) Рения Герман происходила из религиозной семьи. Эся Тверска только что приехала из Вильнюса. Руководителем группы была Ружка Розенфельд, а наставницей – «товарищ Лена». С конца 1940 года они поддерживали связь с «га-Шомер га-цаир», обменивались с ними информационными бюллетенями. В начале 1941 года молодые социалисты издавали польскую газету «Стжалы»[401] и газету «Багинен»[402] на идише, позднее открыли читальный зал на Новолипье, 53. В 1942 году «Спартак» присоединился к Польской рабочей партии. Дорка писала, что они вели ожесточенную идеологическую борьбу с Бундом, «который даже в условиях гетто крайне отрицательно относился к Советскому Союзу». В последние дни июля 1942 года еврейские коммунисты создали в гетто несколько боевых групп под командованием Янека Белого [Шварцфуса]. Группа Дорки жила по адресу Новолипки, 49, на территории фабрики Гофмана. На чердаке дома 51 они заполняли перегоревшие лампочки смесью серы и динамита и делали что-то вроде бомб.
18 января 1943 года Дорка находилась на территории мастерских. У их группы было шесть револьверов и две гранаты. Товарищ Стах и член «га-Шомер га-цаир» Исроэл бросали гранаты. Товарищ Стах, светловолосый юноша, погиб вскоре после январской акции: арестованный, он бросился на немца. Перед апрельским восстанием молодежь из группы Польской рабочей партии продалбливала в стенах проломы, чтобы можно было пройти по крышам на Новолипье, Новолипки и Смочью. (Бойцы Геллера сделали то же в домах на Лешно.) Во время апрельского восстания Дорка Гольдкорн была связной групп, сражавшихся на Лешно 74, Новолипье, 61, и Новолипки, 51. Коммунисты и сионисты сражались на этой территории вместе.
Тувия Божыковский вспоминает, как утром 24 апреля они пытались выйти из гетто по канализации. С ним шли Халина, Иеремия из «га-Шомер га-цаир» и Дорка Гольдкорн. Они проблуждали несколько часов и наконец дошли до следующего люка. Понадеялись, что уже выбрались из гетто. Открыли люк – и увидели перед собой стену. Халину и Дорку арестовала «синяя полиция». Иеремию застрелили при попытке бежать. Тувия сумел соскользнуть в канализацию и вернуться к своим.
Дорку привели на Умшлагплац и через три дня затолкнули в поезд. Люди в вагоне не хотели убегать, но они помогли Дорке – вырвали доску из пола, и Дорка проскользнула между колесами набиравшего скорость поезда. Какие-то крестьяне, что жили в домике рядом с железнодорожной колеей, разрешили ей помыться и дали цветной платок. Оставить ее на ночлег они побоялись. Дорка собрала охапку цветов и поехала в Варшаву, на Шчиглу, к Легецам, а потом вернулась в гетто, потому что идти ей было некуда.
7 мая она находилась в бункере на ул. Милой, 18. Вышла с небольшой группой по канализационным тоннелям. Ее перевезли в радзыминские леса, была связной между партизанами. Предположительно, в июле 1943 года немцы устроили облаву, поймали Дорку и всех, кто там был. Ее отправили в концлагерь Равенсбрюк, оттуда в Аушвиц, из него – в Берген-Бельзен.
После войны она, кажется, училась на врача и, вероятнее всего, участвовала в работе лодзинского отделения ПРП. 17 или 19 января 1947 года она ехала в машине вместе с неким В. Марчинским. Возле Пабьянице их остановили, вытащили из машины и расстреляли. (Кто-то слышал, что военных, которые с ними ехали, отпустили, а расстреляли только Дорку, потому что она коммунистка и еврейка.) Месяц спустя в лодзинской газете «Валька Млодых»[403] написали, что водитель машины не остановился на команду патруля, приняв милиционеров за переодетых бандитов из [антикоммунистического] подполья, поэтому патруль выстрелил.
Ицхок Гольдштайн входил в бундовский отряд Еврейской боевой организации. В январе 1943 года у них все еще не было оружия. Во время очередной облавы их поймали и привели на Умшлагплац. К толпившимся на площади евреям обратился молодой бундовец Борух Пельц[404]. В вагоны не вошел никто, поэтому их всех расстреляли прямо на площади. Среди погибших был Ицхок Гольдштайн.
Исаак Гольдштайн родился в 1916 году в Соколке Белостокского воеводства. Был членом сионистского религиозного молодежного движения «га-Ноар га-циони». В начале войны жил в Лодзи, затем в Варшаве. Помогал Якубу Прашкеру, который во время апрельского восстания командовал их группой на территории щеточников.
Вероятнее всего, Исаак Гольдштайн был убит в бункере на Валовой, 8.
Хенрик Грабовский, Хенек, Слониняж[405], родился в 1913 году. С 1918 года был польским харцером, перед войной пришел в харцерскую дружину Ирены Адамович (позднее она свела его с подпольной Армией Крайовой).
В сентябре 1941 года Хенек поехал на велосипеде в Вильнюс, Гродно и Белосток как связной польско-еврейского подполья. Вероятно, он был первым, кто рассказал об уничтожении евреев в Тракае и Понарах. Дружил с Юреком Вильнером, который часто останавливался у него и его жены Ирены на Подхорунжих, 2а. (В этой квартире прятали евреев, там же хранилось оружие.) Когда Вильнера, представителя Еврейской боевой организации на польской стороне, арестовали, Хенеку удалось вытащить его из трудового лагеря в Кавенчине под Рембертовом. Грабовский держал ларек на Керцеляке, продавал разные товары (в том числе соленое сало). После уничтожения гетто этот ларек стал превосходной явкой для членов Еврейской боевой организации, скрывавшихся в польском городе.
После войны Хенрик Грабовский руководил автомастерской, позже работал таксистом. Заочно отучился в Варшавском политехническом институте. (В 1983 году он был посмертно признан Праведником народов мира. Его жена Ирена также получила это звание.) Умер в 1997 году в Варшаве.
Сара Гранатштайн родилась в 1922 или 1924 году в Варшаве. Училась в еврейской женской гимназии «Иегудия» на ул. Длуга, 55. Гимназисткой вступила во «Фрайхайт». В 1940 году в гетто участвовала в семинаре «Дрор», проходившем на Дзельной, 34. 29 ноября 1942 года вместе с Давидом Шульманом и Берлом Бройде привела в исполнение смертный приговор агенту гестапо Исраэлю Фирсту.
Во время январской акции Сару поймали на Мурановской вместе с Темой Шнайдерман и Леей Перльштайн. Скорее всего, они погибли в Треблинке. Хавка Фольман помнила Сару по школе и по гетто. Она рассказывала, что та была очень мудрой, часто краснела и была влюблена в Хавкиного старшего брата Марека Фольмана.
Юрек Грасберг до войны изучал агрономию в Варшавском университете. Его мать была портнихой и держала магазин, где продавались элегантные шляпки. Юрек был вожатым в польском скаутском движении. До того как в марте 1943 года он вышел из гетто, работал на почте вместе со женой Любой Зильберг и Иркой Гельблюм.
После выхода поселился на Панской, 5, где была база Еврейской боевой организации на польской стороне. Тесно сотрудничал с Александром Каминским, редактором «Информационного бюллетеня» Армии Крайовой. Пользуясь своими харцерскими связями и знакомствами в АК, покупал для гетто оружие. Он хотел создать скаутский отряд в составе Еврейской боевой организации, но Анелевич на это не согласился. Юрек плохо выглядел, потому что много месяцев не выходил из своего укрытия (с ним была Люба).
1 августа 1944 года Юрек оставался дома один. (Люба застряла в Саской Кемпе.) Он услышал выстрелы и не побоялся выйти с оружием на улицу, ему не терпелось присединиться к восстанию. Судя по всему, рядом с домом на Панской его остановил отряд АК. Они не хотели проверять правдивость рассказа Юрека о еврейском подполье, о знакомстве с Каминским из польской конспиративной организации. Застрелили его, потому что он был незнакомцем, шел с оружием; видимо, подумали, что шпион. У Любы никогда не было фотографий Юрека.
Хана Грауман выросла в бедной семье на улице Павя в Варшаве. В их квартире была швейная мастерская, Ханна в ней работала: помогала содержать пожилую мать и больную сестру. Была членом «га-Шомер га-цаир». После Большой акции работала в мастерских Холлмана, затем у Тёббенса на Новолипках, 67.
В апреле 1943 сражалась в отряде «га-Шомер» на территории фабрики Тёббенса – Шульца. Вероятней всего, 22 апреля ее ранили, и она не могла бежать по крышам. Парни из «Гордонии» – Хмельницкий, Фингерхут и Файгенблат отвели Хану и раненого Шломо Суфита на Лешно, 76, в бункер, который называли госпиталем повстанцев. Хана была слишком слаба, чтобы выйти из гетто по канализации; она осталась с ранеными – с Тобчей Давидович и Шломо Суфитом. Ей был двадцать один год.
Ицхак Гринбойм родился в 1920 году в Жирардове. Был членом «Фрайхайта». Во время апрельского восстания он сражался в группе «Дрора», которой командовал Захария Артштайн. Из гетто не вышел.
Рыся [Грингруз?] родилась в Лодзи или в Конине. Училась в польской средней школе. В начале войны недолго жила в Радомско, потом перебралась в Островец. В конце 1942 года приехала в Варшавское гетто. Стала связной Еврейской боевой организации. У нее была «хорошая внешность», она не боялась опасностей и смело ездила в гетто Кракова и Ченстоховы.
В последние дни 1942 года она в очередной раз поехала в Краков. Привезла в Варшавское гетто трех членов Еврейской боевой организации – Израиля Зильбермана, Нафтоле Зимака и Лейба Трокса. Погибла 18 января 1943 года в одном из первых сражений в гетто или во время облавы. Ей было двадцать пять лет (Не исключено, что это была та самая Рыся по фамилии Грингруз, о которой сохранились воспоминания.)
Юрек Гриншпан происходил из варшавской интеллигентной семьи. Это был сухопарый, светловолосый молодой человек. «У него было тяжелое, хриплое дыхание», – рассказывал в 1951 году Славек Мирский. До 18 января 1943 года Юрек работал в мастерских Германа Брауэра на улице Налевки, 28–38. Командовал одной из четырех групп Польской рабочей партии в Еврейской боевой организации. «Его группа проводила «эксы» в гетто, но им пришлось прекратить это дело после того, как бойцы Еврейской боевой организации поймали их на том, что они отправляли деньги товарищу Гомулке», – вспоминал Марек Эдельман.
За день до восстания Гриншпан пришел к Мареку Эдельману с группой из семи человек и отважно сражался на территории щеточников. (Кажется, 19 апреля его группа находилась на Швентоерской, 38.) Позднее, об этом тоже вспоминал Эдельман, в центральном гетто группа Гриншпана объявила голодовку: они считали, что у них слишком мало оружия. 2 мая Юрека тяжело ранили в бою возле бункера отдела снабжения на Францишканской, 30. Пуля пробила ему легкое. Друзья перенесли его во двор где-то между Налевками и улицей Заменгофа. Через два дня Юрек Гриншпан умер. Ему было двадцать четыре года, самое большее, двадцать пять лет.
Мордехай (Мердек) Гровас родился в 1921 году в Варшаве. Был наставником в варшавском «гнезде» «га-Шомер га-цаир». 29 октября 1942 года члены «га-Шомер» из Еврейской боевой организации Мордек Гровас, Элек Ружанский и Маргалит Ландау казнили в гетто Якуба Лейкина, заместителя начальника еврейской полиции. Во время апрельского восстания Гровас был командиром группы в центральном гетто. 10 мая он вышел за стену.
Через Ломянки попал в вышкувские леса. Командовал отрядом Еврейской боевой организации, который сражался вместе с Армией Крайовой. Из членов его отряда поименно известны Шагит Путермильх, Авром Зандман, Йоэль Израиль Крутки, Тамар, Берл, Тасенкройт, или Таселькройт, Юлек Юнгхайзер, Изё Левский и Хаим Арбуз.
Следы группы затерялись, вести от нее перестали приходить, но было известно, что немцы этот еврейский партизанский отряд не нашли, Антек Цукерман заподозрил, что евреев убили «лесные»[406] из АК или Национальных вооруженных сил. Он написал Бур-Коморовскому. Кажется, получил какой-то ответ. Не исключено, что группа Гроваса – те самые бойцы, которые погибли в Садовном Вонгровецкого уезда.
Лейб Грузальц родился в 1919 году, жил в Варшаве. Вырос в хасидской семье. Его дед молился в штибле ребе Тверского из Турийска[407]. Лейб состоял в «Цукунфт», входил в секцию молодых печатников.
Во время апрельского восстания командовал отрядом Бунда в центральном гетто. Поначалу жили все вместе на Заменгофа, 29. Позднее группы Грузальца, Ротблата и Брыскина переместились в центральное гетто, в бункер на Милой, 29, где находилась одна из баз Еврейской боевой организации. 24 апреля дом на Милой, 29, подожгли, но повстанцы успели эвакуироваться. Через три дня Лейб Грузальц и примерно десяток бойцов вернулись на Милую, 29. Судя по всему, от кого-то из задержанных евреев немцы узнали, где скрываются повстанцы, и забросали бункер гранатами. Первым через пролом в стене выпрыгнул Лейб. Пуля попала ему в голову. Умер на месте. Ему было двадцать четыре года.
Иехиэль Гурный, Юр, Хиль, родившийся в 1908 году, был одним из «стариков» в Еврейской боевой организации – в 1943 году ему исполнилось тридцать пять лет. Он принадлежал к левому крылу «Поалей Цион». В гетто жил на Милой, 69, помогал созданной Рингельблюмом подпольной группе «Ойнег Шабес»: вел учет и делал копии документов. Работал в мастерских Ландау на улице Генсяя, 30. В апрельском восстании сражался в группе Херша Берлинского на территории щеточников. Погиб, выходя из канализации на улице Проста, 10 мая 1943 года.
Якуб Гутерман родился в Варшаве. Состоял в «Фрайхайт». В 1942 году работал на ферме в Чернякуве, в конце года, когда она была ликвидирована, вернулся в гетто. Он жил в коммуне халуцим на Милой, 34. Во время апрельского восстания сражался в группе Захарии Артштайна. Известно, что у него был пистолет и он стрелял с балкона. Из гетто не вышел. Ему было двадцать восемь лет.
Хенек Гутман родился в 1919 году в Лодзи, в районе Балуты, где жила городская беднота. В юности присоединился к «Фрайхайт». В первые недели войны вместе с друзьями из лодзинского кибуца Борохов приехал в Варшаву. В гетто работал на плацувке: каждое утро вместе с группой евреев шел на работу в Окенче[408]. Вскоре присоединился к коммуне халуцим на Дзельной, 34. Хавка Фольман, которая тоже жила на Дзельной, вспоминает, что Хенек был низкорослый, но симпатичный и очень любил читать.
Летом 1942 года группу из нескольких десятков молодых людей, состоявших в «Дроре», отправили на ферму в Вербковице под Грубешовом. Оттуда они должны были уйти к партизанам. Хенек Гутман был одним из организаторов этой операции и одним из немногих, кому удалось вернуться из Вербковице, – большинство арестовали по дороге или убили на месте, то есть на лесопилке. В августе 1942 года он совершил неудачное покушение на Мечислава Шмерлинга, коменданта Умшлагплаца.
Гутман участвовал в первых сражениях в гетто в январе 1943 года. Незадолго до апрельского восстания он вместе со своей группой перешел с территории фабрики Тёббенса – Шульца на территорию щеточной фабрики – поменялся местами с Элиезером Геллером. Тяжело раненный на Францишканской, 30, он был не в состоянии выйти из гетто по канализации. Друзья из «Дрора» отвели его в бункер Артштайна. С Хенеком осталась его подруга Фейче Рабов. Как они погибли, неизвестно.
Куба Гутрайман воевал в одной из групп левого крыла Еврейской боевой организации. Погиб летом 1943 года под Ломжей, в партизанском отряде, вместе со Шломо Альтерманом и другими.
Ципора Гутштат родилась в Варшаве, в бедной семье. В двенадцать лет пришла во «Фрайхайт». Училась и готовилась к отъезду в Палестину. В гетто вместе со друзьями из организации была принята в боевую группу «Дрор». Во время апрельского восстания сражалась в отряде Хенека Гутмана на территории щеточников. 10 мая вышла из гетто по канализационным тоннелям. Погибла в вышкувских лесах во время переправы через Буг.
Тобча Давидович родилась 21 мая 1924 года в Варшаве. Ее отец, Шимон Давидович, был воспитателем в молодежной бундовской организации «Цукунфт» и редактором бундовской газеты «Югнт Векер»[409]. Тобча училась в школе Центральной еврейской школьной организации на Кармелитской, 29, в гимназии г-жи Калецкой на улице Новолипки, 25. Состояла в детском движении СКИФ, позднее – в «Цукунфт», занималась спортом в еврейском спортивном клубе «Jutrznia»[410]. В первые недели войны Шимон Давидович перебрался в Вильнюс, оттуда – в Америку. (Сохранились письма Тобчи к отцу.)
В гетто она заботилась о матери, брате и чужих детях. (Мать и брат погибли в гетто.) Распространяла газеты и пела в молодежном хоре «Цукунфт», которым руководил Якуб Гладштайн. («Хор выступал в закрытых дворах, в квартирах, но его было слышно на улице», – вспоминал Марек Эдельман.) Во время восстания Тобча сражалась в группе Велвла Розовского.
Когда немцы начали жечь дома на Лешне, на Смочей и Новолипках, повстанцы спустились в канализацию. У Тобчи была вывихнута нога, и она не хотела быть обузой. Осталась с ранеными – с Ханой Грауман и Шломо Суфитом. Из Лешно они перебрались в разрушенный дом в Новолипках. У них было оружие и яд.
Дорка Дембинская во время апрельского восстания сражалась в одной из четырех групп «левого крыла». Выбралась из гетто по канализационным тоннелям, в вышкувских лесах присоединилась к повстанческому партизанскому отряду. В конце июня 1943 года вышла из леса вместе с Давидом Новодворским и еще несколькими повстанцами. По дороге в Варшаву группу задержал немецкий патруль. По словам Арона Хмельницкого, расстреляли всех. Дорке Дембинской было двадцать лет.
Ицхак Дембинский во время восстания входил в боевой отряд Польской рабочей партии. Возможно, был братом Дорки. Где и как погиб, неизвестно.
Аврам Диамант (Диамент) родился в 1900 году в Серадзе. Его отец работал на мельнице, был ортодоксальным иудеем. Авром закончил польскую школу и ушел в сионистское молодежное движение. Работал в колбасной лавке, потом поступил на службу в польскую армию, дослужился до капрала. В 1926 году женился на Этке Розонович, через год у них родилась дочь Йохевет. В начале войны семья перебралась в Варшаву.
Вскоре немцы переселили их в гетто. 22 июля 1942 года еврейская полиция увела его жену и дочь на Умшлагплац. С января 1943 года Авром жил вместе с группой Хирша Берлинского на Швентоерской. Единственный из своей группы был легально трудоустроен – работал на кухне щеточной фабрики.
Во время восстания он был на особом положении – ему, опытному бойцу, командир дал винтовку. 20 апреля он стрелял из окна первого этажа дома 32 на Швентоерской. Подпускал немцев поближе и вел прицельный огонь. Убил семерых. 1 мая сражался на ул. Францишканской, 30: вместе с другими повстанцами защищал укрытие, в котором прятались гражданские. Пуля попала ему в сердце. Он не успел передать свою бесценную винтовку, вместе с ней упал в развалины горящего подвала. Тело не нашли.
Авром (Абрам) Драйер родился в 1922 году в Груйце под Варшавой. Семья была очень бед-ной, и Авром подростком пошел в ученики к портному. Поначалу состоял в «Гордонии», позднее предпочел ей «Фрайхайт». После начала войны бежал в Варшаву. Работал на ферме в Грохове. В гетто был сторожем дома на улице Дзельной, 34.
17 апреля немцы устроили ночную облаву на еврейских активистов. Драйер не впустил их в кибуц на Дзельной; в конце концов они ворвались, но все, кто был в доме, успели убежать. Вместе с Файвелем Шварцштайном и Захарией Артштайном участвовал в казнях еврейских агентов гестапо, в том числе Альфреда Носсига и Анны Михалевич. Во время апрельского восстания сражался в группе Захарии Артштайна. Остался в гетто.
Абрахам (Абрам) Хершек Дрезнер родился 25 мая 1921 года в Чепелёве, в пятидесяти километрах от Радома. Его отец, благочестивый иудей Шляма-Довид Дрезнер, работал перчаточником, зарабатывал мало. Мать, Геня-Перл, тоже была родом из Чепелёва. Растили восьмерых детей. Абрам учился в ешиве и в польской начальной школе. В 1935 году Абрам вместе с родителями и родней переехал в Варшаву в поисках лучшей жизни. Начал работать в переплетной мастерской, учился на вечерних курсах и участвовал в жизни «Фрайхайт». В 1942 году вместе с сестрой и братом Ехезкелем работал на ферме в Чернякуве. (Брат был единственным, кто пережил Катастрофу.) Позднее жил в кибуце на Милой, 34, и работал на складе техники на Лешне, 15. Во время восстания, вероятней всего, сражался в группе «Дрор». Погиб при невыясненных обстоятельствах.
Севек Дунский был сыном Мойше Дунского, портного с улицы Милой, еще при царе вступившего в Бунд. Севек учился в еврейской начальной школе, был членом «Цукунфт-Штурм» – бундовского отряда самообороны.
Во время апрельского восстания сражался в группе Юрека Блонеса. Когда 20 апреля немцы окружили группу и казалось, что выхода нет, Севек и его друг Юлек Юнгайзер подкрались к немцам сзади и забросали их гранатами. Немцы были вынуждены на время отступить. Севек Дунский вышел из гетто 10 мая. Маша Путермильх вспоминает, что он был светловолосый и совсем юный. Севек погиб в канализации или при попытке выбраться из люка на улице Проста. Ему было восемнадцать лет.
Сара Жогель (Жагель Жагиль) родилась в Варшаве. Закончила польскую среднюю школу. Состояла в сионистской молодежной организации «Герцлия». Славек Мирский вспоминал, что она выросла в интеллигентной семье. В гетто жила на Купецкой и работала в мастерской фон Шёна. Была членом Польской рабочей партии.
Во время Варшавского восстания Сара Жогель была связной группы ПРП под командованием Юрека Гриншпана, находившейся на территории щеточников на Швентоерской, 38. (В той же группе был Славек Мирский.) Погибла в двадцать девять лет.
Херман Зайонц бежал из Германии в 1938 году, добрался до Лодзи. Принадлежал к «ге-Халуц», был связан с местной хашхарой. После начала войны бежал на восток. В апрельском восстании сражался в группе «Дрор», которой командовал Захария Артштайн. Как и когда погиб Херман Зайонц, неизвестно. Ему было двадцать пять лет.
Мойше Зайфман родился в 1909 году в Браньске под Белостоком. Его отец торговал кожами. Мойше учился в ешиве. В семнадцать лет его женили. Невеста была родом из Гуры-Кальварии, вероятнее всего, дочь хасида из династии Гер[411]. Мойше зарабатывал на жизнь уроками иврита, позднее получил должность бухгалтера на соседней лесопилке. В 1930–1931 годах служил в польской армии. Был активистом правого крыла «Поалей Цион». В 1941 году немцы уничтожили лесопилку и согнали местных евреев в Варшавское гетто. В гетто Мойше чинил обувь. Вероятней всего, он сражался в группе своей партии на территории фабрики Тёббенса – Шульца. Погиб в апрельском восстании.
Авром Зандман родился в Варшаве в очень бедной семье. Был членом «га-Шомер га-цаир». Кто-то записал, что в январе 1943 года Зандман облил серной кислотой надсмотрщика на фабрике Халлмана. Его схватила фабричная охрана, у него нашли кислоту, но трое в масках (это были Анелевич, Фришдорф и Шпигель), угрожая охранникам оружием, его освободили. В гетто Авром был парой с Шагит Путермильх. В какой группе он сражался во время Варшавского восстания, не установлено. Известно, что погиб в лесах над Бугом вместе с группой Мердека Гроваса. Ему был двадцать один год.
Пнина Зандман – младшая сестра Аврома. Она тоже входила в одну из групп «Поалей Цион» на территории фабрик. Маша Гляйтман встретила Пнину на Францишканской, 22. Она запомнила, что 10 мая Пнина не вышла из гетто, вернулась на Милую, 18. Скорее всего, там она и погибла 8 мая.
Израиль Зильберман (Зыльберман) происходил из Островца в Келецком воеводстве. Родился 1 июля 1923 года. Его отец, Элияш из Липско, держал лавочку с разной снедью; не исключено, что лавка находилась в том же доме, в котором они жили, – на улице Тыльной, 17, и, вероятней всего, торговала в этой лавке Хая-Песя Хермолин, мама Израиля. Он закончил ремесленное училище, состоял во «Фрайхайт». Был болезненный, подслеповатый.
Известно, что 22 декабря Израиль участвовал в акции «Цыганерия» краковской Еврейской боевой организации (еврейские бойцы забросали гранатами одноименную кофейню в Кракове, погибло несколько немецких офицеров). Позднее перебрался в Варшаву. Известно, что он погиб 18 января 1943 года.
Лилька Зимак родилась в 1920 году в варшавский Праге. Ее отец был торговцем. Лилька училась в средней школе. Она принадлежала к «Фрайхайт», писала статьи и стихи для стенгазеты своей организации. Откладывала деньги на покупку земли в Палестине и ждала отъезда в надежде эту землю обрабатывать.
В Варшавском гетто жила на Генсей с группой халуцим Берла Брауде. Во время апрельского восстания сражалась в его группе на территории центрального гетто. Была связной Израиля Канала. 7 мая вышла из гетто с группой Павла Брыскина. Они должны были проложить спасительный машрут для тех, кто остался за стеной. Лилька погибла 27 мая на Мёдовой вместе с Павлом и другими повстанцами.
Нафтали Зимак родился в 1922 году. Брат Лильки. Как и она, состоял во «Фрайхайт». Во время войны некоторое время был в Ченстоховском гетто, потом вернулся в Варшаву, работал на ферме в Чернякуве. В декабре 1942 года участвовал в акции «Цыганерия» краковской Еврейской боевой организации. Целина Любеткин записала, что именно Нафтали в Краковском гетто исполнил смертный приговор еврейскому предателю.
В январских сражениях в Варшавском гетто был ранен. После январской акции сражался в группе «Дрор», которой командовал Берл Брауде. Нафтали Зимак погиб в январе 1943 года.
Юрек Золотов был сыном Гирша Золотова, известного польского коммуниста, которого неоднократно арестовывали за убеждения, и преподавательницы гимназии «Иегудия». (Она тоже состояла в компартии, погибла в гетто во время Большой акции.) Юрек играл на скрипке и очень любил читать. Уже в гетто сдал выпускные экзамены. (Возможно, он бывал на подпольных занятиях, которые проходили в квартире Штефании Швайгер, довоенного директора «Иегудии».)
Перед апрельским восстанием Юрек часто выходил за стену и возвращался в гетто с оружием, газетами, инструкциями от товарищей по Польской рабочей партии. Владислав Легиц вспоминал, что Юрек был высоким и стройным, ходил в заношенном до дыр школьном пиджачке с голубым кантом. У него были хорошие документы, он жил на улице Вонски Дунай[412] в семье маляра. Хозяева относились к нему как к сыну, но Юрек у них долго не задержался – ему все время приходилось скрываться от «шмальцовников».
Именно Юрек Золотов вместе с Рысеком Мосельманом 10 мая помогали спасать вышедших из гетто повстанцев. Они отвезли их в Ломянки и вернулись за теми, кто оставался в канализации. Оба погибли недалеко от Банкового плаца. Владиславу Легицу запомнилось, что Юрек успел бросить гранату. Ему было неполных двадцать лет.
Хенек Зильберберг командовал группой Польской рабочей партии в центральном гетто. Вероятней всего, погиб 10 апреля на углу Налевок и Генсей. Ему был двадцать один год.
Рахелька (Саренка) Зильберберг родилась 5 января 1920 года в Варшаве, в религиозной семье. Ей удалось убедить родителей в том, что она должна учиться, ходила в гимназию «Иегудия» и втайне от семьи состояла в «га-Шомер га-цаир». Оба брата Рахельки были членами «Бейтара». В начале войны она уехала в Вильнюс вместе с сестрой Рут и другом Моше Копыто (некоторое время Моше также входил в «Бейтар», где его приятелем был Мордехай Анелевич).
В Вильнюсе они присоединились к кибуцу «га-Шомер га-цаир» (Рут в 1940 году эмигрировала в Палестину). В 1941 году у Рахельки родилась дочь Майя. Вскоре после ее рождения Моше убили, Саренка нашла убежище для дочери и вернулась в Варшаву. (Известно, что литовская семья, прятавшая Майю, переименовала девочку и назвала ее Ядвигой Сугак. Несмотря на многочисленные попытки, найти ее так и не удалось, писал Реувен Алони, вдовец Рут, сестры Рахельки.)
В гетто Саренка вместе с матерью работала в лавке на Новолипках, 34, и готовилась к самообороне. Погибла 8 мая в бункере на Милой.
Люба Зильберг, Зелёная Марыся [Гависар], родилась 8 мая 1924 года в ассимилированной семье. Ее отец держал оптовый склад папирос. Жили на Саской Кемпе. Люба рассказывала, что она была «избалованной единственной дочечкой» и «салонной коммунисткой». В Варшавском гетто жила вместе с родителями на Генсей. Чтобы не умереть от голода, продавали за бесценок некогда дорогие вещи, позднее работала на почте.
Вышла из гетто по настоянию мужа, Юрека Грасберга, после Большой акции. Александр Каминский помог ей снять квартиру в мансарде дома на Панской, 5; вскоре жилище Любы стало одной из баз Еврейской боевой организации за пределами гетто. В квартире стоял высокий стеллаж с книгами, а под стеллажом – что-то вроде ящика, это был вход в укрытие. На Панской, у Юрека и Любы, останавливались и скрывались Марек Эдельман, Целина Любеткин, Антек Цукерман, Тадек Божиковский, Казик Ратайзер, Ирка Гельблюм, Тадек Шейнгут. Любу прозвали Зеленой Марысей, чтобы не путать с Бронкой Фейнмессер, которую называли «синеглазой» или Синей Марысей. (У Любы была землистого цвета кожа, а у Бронки – синие глаза.) Зеленая Марыся опекала евреев, которые прятались в городе, передавала им деньги, иногда приносила хорошие новости.
За день до Варшавского восстания она застряла на Саской Кемпе у пани Ядвиги Стжелецкой. Ее не было на Панской, когда 1 августа поляки убили Юрека Грасберга, вышедшего из дома, чтобы присоединиться к восстанию. (У него была еврейская внешность, он шел с оружием, поэтому поляки приняли его за шпиона и расстреляли.) После смерти Юрека Зеленая Марыся оставалась связной.
С 1946 года Люба Гависар жила в Израиле – сначала в кибуце Лохамей га-Гетаот, потом – в Тель-Авиве с мужем Менаше, детьми и внуками. Очень дружила с Казиком Ратайзером и его женой Гиной. Тосковала по «польскости», но приезжать в Польшу долго не хотела. Умерла 8 ноября 2011 года.
Мошек Зильберштайн – имя этого повстанца, участника апрельского восстания, командиры включили в список погибших бойцов Еврейской боевой организации. В списке указано, что он был членом Польской рабочей партии. Никаких более полных сведений о Мошеке Ваксфельде найти не удалось.
Зигмунт Игла – его фамилии не помнит никто, прозвали Иглой, потому что он был сыном портного. До войны работал в магазине и был активистом профсоюза приказчиков. Состоял в бундовской группе самообороны «Цукунфт-Штурм». Вся многочисленная родня Зигмунта погибла во время Большой акции в августе 1942 года.
Во время апрельского восстания Зигмунт сражался в группе Велвла Розовского на территории мастерских. 29 апреля выбрался из гетто через канализацию с группой из сорока повстанцев. Большинство из них присоединились к партизанам в вышкувских лесах. Высокий, плечистый, хорошо сложенный, он был похож на статного поляка и в отличие от многих других мог отважиться на рискованные поездки в Варшаву.
Осенью 1943 года его арестовали. Посадили в тюрьму Павяк, но его удалось оттуда выкупить. Некоторое время он жил на Шлиской, но часто возвращался в лес к партизанам. В январе 1944 года приехал в Варшаву вместе с Якубом Файгенблатом и Гутой Кавеноки. Все трое недолго скрывались у дворника дома с проходным двором, расположенного между Гжибовской площадью, 6, и Пружной, 14. Контакты с ними поддерживала связная Бронка Файнмессер. Дворник Яблонский был связан с Армией Крайовой. В один из дней к нему пришли из гестапо. Судя по всему, укрытие, в котором прятались члены Еврейской боевой организации, они нашли случайно, во время осмотра территории. «Зигмунта Иглу застрелили в сундуке, в котором он прятался», – рассказывал Марек Эдельман. Погибли все: Гута Кавеноки, Якуб Файгенблат, Зигмунт Игла и сторож дома Антоний Яблонский.
Иеремия был членом «га-Шомер га-цаир». 24 апреля он, Тадек Божиковский и другие повстанцы пытались выйти из гетто. По канализации выбрались за стену. На выходе из люка Иеремию застрелил польский полицейский.
Мира Избицкая родилась в 1921 году во Влоцлавеке. Ей было одиннадцать лет, когда она пришла в «га-Шомер га-цаир». Ее старшая сестра эмигрировала в Эрец Исроэл, Мира тоже готовилась к отъезду. Когда началась война, она вместе с матерью и младшей сестрой перебралась в Варшаву. В апрельском восстании Мира сражалась в группе своей организации. Погибла при неизвестных обстоятельствах.
Ихл в апрельском восстании сражался в отряде «га-Шомер га-цаир», вероятней всего, в группе Мердека Гроваса. По одной из записей, именно он стрелял из пулемета по входившим в гетто немцам. Был первым из повстанцев, кто погиб 19 апреля в центральном гетто. (Арон Карми и Хаим Фример писали, что его, тяжело раненного, пристрелил Мердек Гровас.) Фамилию Ихла никто не записал и никто не помнит.
Ицусь – этого повстанца друзья знали только по имени. Состоял в варшавской «Акиве». Во время апрельского восстания сражался в группе Беньямина Вальда в районе фабрики Тёббенса – Шульца. Был ранен осколком гранаты.
29 апреля 1943 года повстанцы прорвались на Лешно, 56, откуда через канализацию должны были выйти за стену. Группа, в которой шел Ицусь, к назначенному времени не пришла. Возможно, он был среди тех, за кем в гетто вернулись Регина Фудем и Шломо Бачинский. Где и когда погиб Ицусь, неизвестно. Ему было девятнадцать или двадцать лет.
Йоэль из «га-Шомер га-цаир» погиб в вышкувских лесах вместе с группой Мердека Гроваса. (Входил ли он во время апрельского восстания в Еврейскую боевую организацию, неизвестно.)
Хершл Каве (Хенек, Хесек Каве) родился в Варшаве в 1913 году. Его отец был парикмахером на Новолипье. Хенек закончил торговое училище и работал в лавке товаров для санитарии и гигиены. Симпатизировал левому движению. Участвовал в работе профсоюза приказчиков, находившегося на улице Заменгофа, 5. В гетто руководил группами, которые отправлялись на «эксы».
Во время восстания командовал группой Польской рабочей партии на территории фабрики Тёббенса – Шульца. 27 апреля, когда немцы залили водой бункер на Лешно, 74, где базировалась его группа, Хесек Каве был тяжело ранен. Свои часы и пистолет он отдал другу, Арону Альтеру. Повстанцы перенесли Хесека на Новолипье. В тот день полегло много бойцов из его группы – Зоха Бжезинская, Хава Бондер, Тося Цебуляж, Сара Кляйман, Халинка Рохман, Арон Альтер, Лейб Черняковер, Адек Розенфельд, товарищ Рыба, Лев Рудницкий. Их командир Хершль Каве тоже погиб.
Гута Кавеноки родилась в зажиточной семье. Ее родители переехали из Белостока в Лодзь. Отец Гуты был текстильным фабрикантом, торговал мануфактурой, мать была фармацевтом. Гута дружила с Анной Ланотой, которую тогда звали Ханя Ротерберг, они вместе учились в сионистской гимназии на улице Пирамовича [в Лодзи]. Гута была старше Хани, возможно, она родилась в 1913 году. Анна Ланота запомнила ее невысокой и очень веселой. Гута работала в зубоврачебном кабинете и активно участвовала в жизни местного отделения «Гордонии».
В 1940 году приехала в Варшаву. Позднее вместе с друзьями из «Гордонии» присоединилась к Еврейской боевой организации. До восстания ее группа, которой командовал Якуб Файгенблат, жила на территории щеточников, во время восстания они сражались на территории фабрики Тёббенса – Шульца. В первый день стреляли из окон третьего этажа дома на Лешно, 76. 29 апреля, когда повстанцы с территории фабрики выходили по тоннелям из гетто, Элиезер Геллер попросил Гуту остаться с ранеными. Гута со слезами просила разрешить ей выйти со всеми. С ранеными осталась Лея Корн – потому что хотела остаться.
Около 40 повстанцев, среди них Гута, добрались до вышкувских лесов. Какое-то время ее группа находилась в окрестностях Червоного Бора над Наревом[413]. В конце 1943 года Гута заболела и вынуждена была вернуться в Варшаву. Вместе со своим командиром из гетто Якубом Файгенблатом и бундовцем Зигмунтом Иглой скрывалась у Яблонского, сторожа дома на Пружной, 14. Возможно, гестапо вышло на этот адрес, когда вело слежку за подпольем АК, с которым был связан Яблонский. Трое повстанцев пытались защищаться. Все погибли на месте. Гуте, скорее всего, было не более тридцати лет.
Салке Камень сражалась на территории центрального гетто в группе Польской рабочей партии. Погибла 8 мая в бункере на Милой, 18. Ей было двадцать лет.
Израиль Канал, Митек, вырос в состоятельной еврейской семье в Быдгоще. Там он закончил гимназию, участвовал в жизни молодежной организации «Акива». В 1941 году немцы переселили евреев из Быдгощи в Варшавское гетто. Вскоре родители Израиля умерли, он вместе с братом Салё поселился в кибуце «Акивы» на Налевках, 9. Работал в еврейской полиции.
Когда 22 июля 1942 года началась Большая акция, Израиль Канал снял фуражку еврейского полицейского и вернул Службе порядка резиновую дубинку. На июльской организационной встрече Еврейской боевой организации он дал слово надевать полицейскую фуражку только для того, чтобы помогать еврейскому подполью. (Летом 1942 года ему таким образом удалось вывести с Умшлагплаца множество людей.)
Первый смертный приговор Еврейская боевая организация вынесла начальнику еврейской Службы порядка Юзефу Шеринскому. 20 или 25 августа Израиль Канал позвонил в дверь его квартиры. Первый выстрел не удался: заклинило пистолет, вторым выстрелом Шеринский был ранен в щеку. (По гетто ходили слухи, мол, начальника полиции хотел пристрелить поляк, скорее всего из социалистов.) Израиль Канал учил будущих повстанцев обращаться с оружием.
20 января 1943 года немцы проводили ликвидационную акцию на территории фабрики Тёббенса – Шульца. Израиль Канал вместе с несколькими вооруженными повстанцами первыми открыли по ним огонь на Новолипье. В очередной раз Канал воспользовался своей полицейской фуражкой незадолго до апрельского восстания, когда Еврейская боевая организация пыталась завладеть кассой юденрата на улице Заменгофа. (Касса был пуста, но повстанцы арестовали сына тогдашнего главы юденрата Лихтенбаума. Перепуганный отец выкупил его за огромную сумму, примерно за двести пятьдесят тысяч злотых.)
Именно Канала, а не Мордехая Анелевича руководители Еврейской боевой организации назначили командиром восстания в центральном гетто. Они считали, что это позволит Анелевичу более свободно перемещаться по территории боевых действий.
10 мая Израиль Канал вышел из гетто. В августе, тяжело больной, он вернулся из лесов в Варшаву. Хеля Шуппер, с которой Канал приятельствовал, вспоминала, что у него была «плохая внешность», жить ему было негде, он не расставался с пистолетом и не хотел уезжать. Был очень подавлен, надеялся вернуться к партизанам, но это не удалось. Сломленный, он в отчаянии пошел в отель «Польский». Когда наконец ему нашли убежище в Варшаве, на Длугой [в отеле], его уже не было. В августе 1943 года немцы отправили в Берген-Бельзен очередной состав с евреями, жившими в отеле. Израилю Каналу было двадцать два года, когда он погиб в Аушвице.
Ари Карлинер в апрельском восстании сражался на территории фабрики Тёббенса – Шульца в группе «га-Шомер га-цаир», которой командовал Шломо Виногрон. Где и когда он погиб, неизвестно.
Рахеля Киршенбойм была родом из Варшавы. В гетто жила в коммуне халуцим на улице Дзельной, 34, некоторое время работала на ферме в Чернякуве, пока в ноябре 1942 года ферму не уничтожили.
В апрельском восстании сражалась в группе «Дрор», потом – в партизанском отряде в вышкувских лесах. Вероятнее всего, погибла в Червоном Боре над Наревом. Ей было двадцать два года. В 1945 году мацеву с именем Рахели установили на еврейском кладбище в Варшаве.
Сиги Киршнер в 1938 году бежал в Польшу из Германии. В Варшавском гетто жил в коммуне халуцим на Дзельной, 34, потом несколько месяцев жил и работал на ферме в Чернякуве. В апрельском восстании сражался в группе «Дрор» на территории фабрики Тёббенса – Шульца.
29 апреля вышел из гетто по канализационным тоннелям. Вместе с другими повстанцами прятался в бункере на Огродовой, 29. 6 мая бункер обнаружили. Сиги был единственным, кому удалось скрыться. Очередное убежище нашел в варшавской Праге, в заброшенной фабрике фотопленки. Погиб 24 мая, когда на фабрике вспыхнул пожар. Ему было двадцать восемь лет.
Ицхак Клепфиш – имя этого повстанца, участника апрельского восстания, командиры включили в список погибших бойцов Еврейской боевой организации. В списке указано, что он был членом Польской рабочей партии. Более подробных сведений об Ицхаке Клепфише найти не удалось.
Михал Клепфиш родился 17 апреля 1913 года в Варшаве. Его отец в молодости был хасидом, потом отошел от веры и вступил в Бунд. Мать преподавала польский язык и литературу в государственных школах. Семья жила на Швентоерской, 20. Михал воспитывался в бундовском духе, во время учебы в Варшавском политехническом институте вел секцию легкой атлетики в бундовском спортивном клубе «Моргенштерн».
Когда началась война, он бежал во Львов, оттуда перебрался в Донецк. Вернулся в Варшаву, жил на «польской стороне», теперь его звали Тадеуш Мецнер. Часто бывал в гетто. Знания, полученные в Политехническом институте, помогли ему наладить производство взрывчатых веществ. Его «фабрики» бутылок с зажигательной смесью находились в квартире семьи Дубель на Францишканской, а также на Гурношленской, 3, и Панской, 48. Взрывчатые материалы по его инструкциям производили также в гетто. Однажды неподалеку от Панской, 48, его арестовали, отправили в Треблинку, но ему удалось бежать из поезда и вернуться в Варшаву.
Февральский полдень. Через стену на Парисовской площади перебрасывают контрабандную муку. Вдруг раздается свист, под стену подбегают несколько парней – те, кто переправлял муку, мгновенно разбегаются. Через секунду вокруг никого. На стене верхом сидит Михал и забрасывает на территорию гетто огромные мешки. Проходит десять минут – и у его подручных две тысячи литров бензина и керосина, а также не один десяток килограммов хлористого калия. На следующий день три боевые группы готовят бутылки с зажигательной смесью.
17 апреля 1943 года, в день своего тридцатилетия, Михал купил револьвер. Прошел с оружием в гетто, а когда началось восстание, отказался выходить на другую сторону. Сражался в бундовской группе Юрека Блонеса на территории щеточников. 20 апреля его группу взяли в кольцо на чердаке дома на Швертоерской. «Если не прорвемся, все погибнем, – сказал Михал, – и, не задумываясь, пошел к дымоходу, за которым строчил пулемет. Группе Юрека удалось прорваться на соседний чердак. Тело Михала друзья нашли в тот же вечер, его изрешетили из автомата.
Михал Клепфиш был первым повстанцем, погибшим на этой территории. Его похоронили во дворе. «Похоронили, потому что он был первым», – рассказывал Казик Ратайзер. В Нью-Йорке, в ИВО, хранится копия удостоверения Серебряного креста ордена Virtuti Militari, которым был награжден Клепфиш. Маюс Новодворский просил об этом упомянуть.
Сара Кляйман входила в боевую группу еврейских левых. Они сражались на территории фабрики Тёббенса – Шульца в отряде Хенека Каве. Согласно одной из записей, Сара, вместе с другими повстанцами, погибла в залитом водой бункере на Лешно, 74. В другой записи говорится, что она выбралась по тоннелю из бункера на другую сторону, в подвал дома на Лешно, 71, но вскоре ее схватили немцы и вывезли в Треблинку. (Незадолго до восстания группа Польской рабочей партии прорыла тоннель под улицей Лешно. Входили в него через замаскированный лаз в подвале. В тоннеле было несколько схронов, куда провели воду, газ и даже электричество.) Где, когда и каким образом погибла Сара, неизвестно. Ей было двадцать лет.
Хенох (Хенек) Кляйнвайс, Михалек, родился в 1917 году в Варшаве, в состоятельной ассимилированной семье. Случайно попал в «Гордонию» и стал пылким сторонником Эрец Исроэл. Он мечтал жить около моря и поехал на хахшару в Гдыню.
А потом был в гетто. Продавал «лимонад» – подкрашенную воду со щепоткой сахарина. В Еврейской боевой организации входил в группу «Гордония». 20 апреля вместе с Меиром Шварцем он выводил из гетто связную Ханцю Плотницкую. Их задержал немецкий патруль. Михалек, не теряя самообладания, предложил немцам проводить их в бункер, в котором прячутся евреи, а когда они вошли в узкие ворота дома на Лешно, 74, неожиданно выстрелил в одного из них; всем троим повстанцам удалось скрыться. («Михалек был сильный, смелый, смекалистый», – вспоминал о нем Арон Карми.)
Хенек Кляйнвайс вышел с территории мастерских 29 апреля. Несколько недель оставался в вышкувских лесах. Хотел вернуться в Варшаву, чтобы оттуда отправиться в Венгрию, а оттуда – в Палестину. Известно, что погиб вместе с группой Давида Новодворского, при каких обстоятельствах – не знает никто.
Зюта Клейнман росла в Варшаве, на Окоповой, в зажиточной семье. Ее отец держал фабрику пуговиц. Училась в Варшавском университете, дружила с молодежью, увлеченной коммунистическими идеями и защищавшей права еврейских студентов. Погибла в апрельском восстании, сражалась в одной из четырех групп ПРП в составе Еврейской боевой организации. Зюте было двадцать шесть лет.
Хеля Кожух, Фарбман, родилась в 1922 году в Прушкове. Ее отец был преуспевающим торговцем. «Семья жила на улице Пруса, Хеля ходила в польскую общеобразовательную школу», – вспоминала Хеля Шюппер.
В феврале 1941 года, после ликвидации Прушковского гетто, семья перебралась на закрытую территорию в Варшаве. Хеля вместе с халуцим работала на ферме в Чернякуве. Входила в боевую группу «Дрор». Настоящую фамилию Хели забыли довольно быстро, потому что называли ее прозвищем Кожух, из-за шубы, в которой она приехала из Прушкова. Где и когда Хеля Кожух погибла, неизвестно. Вероятней всего, она осталась в гетто вместе с Артштайном и другими членами «Дрора».
Юда Конский родился 1 января 1922 года в Седльце. Его отец был благочестивым иудеем, на жизнь зарабатывал портновским ремеслом. Юда закончил гимназию «Тарбут». В гетто входил в боевую группу «Гордония», они жили коммуной в доме на углу улиц Дзикая и Ставки. Юда был парой с Леей Корн. Незадолго до апрельского восстания Юда Конский и Шимон Левенталь организовали доставку вооружения в гетто. Во время этой акции их поймали, несколько дней зверски пытали в бефельштелле, но они никого не выдали.
Арон Коренштайн до войны был библиотекарем. В Еврейскую боевую организацию его привела после январской акции 1943 года Сара Жогель. Вместе с Мирским, Фольманом и другими повстанцами он рыл тоннель с улицы Валовая на Налевки: со стороны Налевок, как все надеялись, должна была прийти польская помощь.
Во время апрельского восстания Коренштайн вместе с Мирским отвечал за укрытие на Валовой, 2а. Сражался в группе Польской рабочей партии на территории щеточников. Славек Мирский рассказывал, что немцы схватили Арона и вывезли из гетто в лагерь. Ему было чуть больше тридцати лет.
Лея Корн [Корун] родилась в 1918 году в Лодзи. Подростком ездила на хахшару «Гордонии» в Томашув. Спешила выучить иврит, очень хотела жить в Палестине.
В Варшавском гетто заботилась о детях. Перед восстанием поселилась в коммуне «Гордонии» на пересечении Дзикой и Ставок. Сражалась в группе своей организации на территории фабрики Тёббенса – Шульца.
29 апреля повстанцы по канализационным тоннелям уходили с этой территории на арийскую сторону. Лея добровольно осталась в бункере на Лешно, 67, вместе с ранеными Ханой Граурман, Шломо Суфитом и Тобчей Давидович, она сама попросила об этом командира Элиезера Гелера. (Ее парня Юду Конского убили за несколько недель до восстания.) Арон Хмельницкий вспоминал, как, нимало не колеблясь, она вошла через печь в укрытие [где лежали тяжелораненые].
Альма Корнблюм (Керенблюм), Эльма, Каролина, росла в богатой семье на Налевках, в самом сердце еврейского квартала довоенной Варша-вы. В 1937 году пришла в «га-Шомер га-цаир», сменила имя и стала Альмой. Она великолепно пела и рисовала. Вместе с Лодзей Хамерштейн жила в кибуце Тель Амаль на Налевках, 23. Лодзя рассказывала о ней, вспоминала, что от природы розовощекая Альма пользовалась всеобщей любовью и уважением.
В гетто она заботилась о детях в дворовых детсадах. В апрельском восстании сражалась в группе шомрим под командованием Давида Новодворского на территории щеточников. 23 апреля друзья нашли тело Альмы на чердаке дома на Лешно, 76. Ей было двадцать два года.
Лея Корнгольд погибла 22 апреля на территории фабрики Тёббенса – Шульца. Ее имя запомнил только Арон Хмельницкий.
Израиль Круткий состоял в «га-Шомер га-цаир». В апрельском восстании сражался в центральном гетто. Погиб в вышкувских лесах с группой Мердека Гроваса.
Хана Криштал-Фришдорф родилась 22 мая 1920 года в Варшаве. Ее дед, набожный иудей, торговал мехами, которые привозили в его магазин из России. Отец Ханы отошел от веры, стал учителем. Дружил с еврейскими писателями Перецем[414], Номбергом[415], Бреннером[416]. Женился на своей кузине Эте Лотхе открыл небольшую обувную фабрику, на которой делали босоножки, воспитывал двух дочерей и двух сыновей. Семья жила на Генсей, 33. Все дети учились в школах Центральной еврейской школьной организации, состояли в СКИФе, а позднее пришли в «Цукунфт» – семья была бундовская. Хана училась кройке и шитью на ремесленных курсах ОРТ.
В гетто она сблизилась с Габрысем Фришдорфом, приятелем по довоенному СКИФу. Вместе с другими бундовцам работала в мастерских Рёриха на Смочей; в Еврейской боевой организации была в группе Велвла Розовского. Незадолго до восстания эта группа заняла двухкомнатную квартиру на последнем этаже дома 56 на Новолипках. Из записей Ханы известно, что они изготавливали там бутылки с зажигательной смесью и много пели.
19 апреля Хана стояла на посту. Когда немецкие отряды входили по Смочей в гетто, бундовцы и халуцим заняли позиции на чердаках у окон последних этажей и забросали немцев «коктейлями Молотова». Группа Розовского продержалась в гетто до 10 мая. Вышли по канализации, вместе были в вышкувских лесах.
В июле 1944 года, сразу после смерти Габрыся, Хана вернулась в Варшаву. До начала Варшавского восстания скрывалась вместе с повстанцами в доме на Раковецкой, 24. В первый день восстания хозяйка квартиры выгнала евреев на улицу. Хану арестовало гестапо, вместе с другими заключенными, которых держали в тюрьме на аллее Шуха, она собирала на улицах тела убитых. В уличной сутолоке ей удалось затеряться и убежать. Она чудом нашла знакомых бойцов из Еврейской боевой организации.
В сентябре в подвале, где скрывались повстанцы, Хана, которую тогда ненавязчиво опекал Бернард Голдштайн, родила сына. Назвала его Габрысь. После восстания вышла из Варшавы с поляками. Какой-то крестьянин принял ее как вдову польского солдата, в его доме она прожила до конца войны.
Потом на несколько месяцев задержалась в Лодзи, в 1946 году выехала через Швецию в США и там воссоединилась с сестрой Шифрой Мендельсунд, ее мужем Хенохом Мендельсундом и их детьми. В 1952 году к ним приехал брат, Соломон Криштал, и они жили одной семьей. Хана тридцать лет проработала секретарем в ИВО. Умерла в 1989 году.
Кшачек, Костек, Владислав Гаик родился в 1912 году. Из какой он семьи, где учился – неизвестно. Предположительно, его отец был из сибирских поляков, а сам Кшачек до войны служил в полиции.
В 1943 году он, польский связной между Гвардией Людовой и Еврейской боевой организаци-ей, помогал вывести повстанцев из гетто. Сопровождал в Ломянки обе группы: вышедшую по канализации 29 апреля и другую, которая тем же способом выбралась 10 мая. В общей сложности Владислав Гаик помог спасти более восьмидесяти человек.
В июне 1943 года он получил звание капитана Гвардии Людовой. Кшачеком[417] его прозвали потому, что он был коренастый и приземистый. У него были короткие усы и открытый взгляд, вызывающий доверие. В Еврейской боевой организации знали о его хороших отношениях с криминальными элементами, полицией и польским подпольем. Кшачек был проворным, храбрым и одиноким, семьи у него не было – таким его запомнил Антек Цукерман. «Рубаха-парень, вспыльчивый, очень рисковый, всегда готовый жертвовать собой», – рассказывал о нем товарищ Легец, который знал его много лет.
Кшачека подозревали в сотрудничестве с немцами. Ходили слухи, что именно он выдал Ицхака Виндмана «Лалу» – повстанца Еврейской боевой организации из Ченстоховы, который погиб в июле 1943 года по дороге в Скаржиск за оружием. Подозрения высказывали и повстанцы из Еврейской боевой организации, и поляки из Армии Крайовой. Они приговорили Кшачека к смерти, но тот исчез. В конце 1943 года Казик Ратайзер встретил его на улице. Кшачек выглядел изможденным, перепуганным, ничего не объяснял, только просил папиросы.
В одной из записей говорится, что в списках заложников, расстрелянных в ноябре 1943 года, его имя названо третьим. По другим сведениям, его расстреляли в криминальной полиции на Зеленой, куда он отправился, чтобы вытащить оттуда каких-то арестованных евреев. (Поговаривали, что у него был документ НСДАП.) Работал ли Кшачек на немцев и как погиб – доподлинно не знает никто. Известно только, что без него не удалось бы вывести из гетто восемьдесят человек.
Маргалит Ландау, Эмилька, родилась в 1926 году в Варшаве. Ее отец Александр-Лейб Ландау до войны владел мебельной фабрикой. В гетто новый немецкий владелец этой фабрики назначил его управляющим. Столярная фабрика OBW[418] находилась на улице Генсей, 30. Отец Маргалит дал работу многим членам Еврейской боевой организации, и его фабрика стала центром еврейского подполья.
Маргалит состояла в «га-Шомер га-цаир». Вспоминали, что она была очень храброй. Вместе с Элеком Ружанским готовила и привела в исполнение смертный приговор Якубу Лейкину, заместителю начальника еврейской Службы порядка. В январе 1943 года участвовала в первых сражениях на Заменгофа и Ниской. Ее поймали вместе с другими участниками январской акции. Вероятней всего, она погибла на Умшлагплаце. Ей было семнадцать лет.
(Александра-Лейба Ландау, его жену и сына вывезли из отеля «Польский» в Виттель. Все трое погибли в Аушвице в 1944 году.)
Яффа Левендер происходила из местечка Пясечно под Варшавой. До войны состояла во «Фрайхайте». Когда в феврале 1941 года ее, как и других евреев, выгнали из Пясечно, она перебралась в Варшавское гетто. Жила в коммуне халуцим на Дзельной, 34. Входила в боевую группу «Дрор».
В январе 1943 года Яффа заболела тифом. Известно, что пережила январскую акцию. В еврейском восстании сражалась, скорее всего, в группе Берла Брауде вместе со своим другом Менахемом Бигельманом. Где и когда погибла, неизвестно.
Шимон Левенталь родился и рос в варшавской ассимилированной семье. В «Гордонию» пришел вместе с другом-христианином. Как и многие члены «Гордонии», мечтал поступить в морское училище в Гдыне. Когда началась война, остался в Варшаве, связался с польским подпольем. Он безупречно говорил по-польски, у него была «хорошая», то есть польская, внешность, поэтому он мог свободно ходить за стеной по поручениям партии, как в гетто называли еврейское подполье.
Шимон участвовал в первых сражениях во время январской акции 1943 года. Незадолго до апрельского восстания его и Юду Конского поймали, когда они перебрасывали в гетто оружие. Обоих несколько дней допрашивали и пытали в бефельштелле, но они никого не выдали. Изуродованные до неузнаваемости тела вернули родителям. Шимону Левенталю было двадцать шесть лет.
Ежи Левита был родом из Лодзи. С января 1943 года входил в отряд Польской рабочей партии в Еврейской боевой организации. Вместе с Коренштайном и Мирским проложил тоннель с улицы Валовой на Налевки (этим тоннелем так и не воспользовались). Сражался в группе Юрека Гриншпана на территории щеточников. Предположительно, погиб на Францишканской, 30, вместе с другими бойцами из этой группы.
Изё Левский приехал в Варшаву летом 1941 года. В гетто состоял в боевой группе Польской рабочей партии под командованием Павла Брыскина. 19 апреля Изё оказался на территории фабрики Тёббенса – Шульца и уже не смог вернуться в центральное гетто. Предположительно, он сражался в отряде «Гордонии», которым командовал Якуб Файгенблат. 29 апреля [через канализацию] вышел с территории фабрики. В вышкувских лесах воевал в отряде Мердека Гроваса. Погиб вместе с друзьями, вероятней всего, его убили польские партизаны.
Станислава Легиц родилась в 1916 году, Владислав Легиц – в 1902-м. Деятели левого движения в Польше. (Их дочь Эва уточнила: правописание фамилии – не «Легец», а «Легиц».) В 1943 году их полуподвал в польской части Варшавы, на улице Шчиглой, 3/5, где они жили с четырехлетней Эвой, был явочной квартирой еврейского левого подполья.
Сотрудничали с Владиславом Гаиком (Кшачеком), поляком, который помогал Еврейской боевой организации; Станислав Легиц знал его еще до войны. Одним из еврейских связных, постоянно посещавших дом на Шчиглой, был Юрек Золотов. Приходили туда и другие, среди них Тадек Штейнгут, Юзек Ярост, Рысек Мосельман и Бенек, погибший во время восстания в гетто. У Легицев три недели пряталась Дорка Гольдкорн, к ним приезжали из Белостока, Люблина и Малкини. Легицы посредничали в оформлении фальшивых документов, поиске укрытий для вышедших из гетто перед апрельским восстанием и после него. В 1944 году, незадолго до Варшавского восстания, сторож дома на Шчиглой предупредил их о том, что их ищет гестапо, и тогда Легицы бежали из города.
После войны они жили в Варшаве. Станислава работала в «Лиге Кобет»[419], Владислав – в государственных учреждениях. Он умер в 1968 году, Станислава дожила до 1975 года. (В 1994 году оба они посмертно признаны Праведниками народов мира.)
Беньямин Лейбгот, Михал Чарный, родился в Варшаве в 1910 году. До войны работал в «Орбисе»[420], активно участвовал в деятельности Польской коммунистической партии. Во время восстания в Варшавском гетто был одним из командиров Гвардии Людовой.
В январе 1943 года его группа сражалась у дома на Лешно, 78, на территории мастерских. Лейбгот погиб вместе с Полей, Эстер и Аврамом Файнером 19 или 20 января 1943 года.
Шаанан Лент родился в 1926 году в Неве Шаан, неподалеку от Хайфы. Ребенком приехал с родителями в Варшаву. Его отец, Хирш, работал вагоновожатым, был активным деятелем «Поалей Цион».
В гетто родители просили сына остаться с ними, на что он ответил: «Я не хочу прятаться в схроне, как мышь. Буду защищать честь еврейского народа». В апрельском восстании Шаанан сначала сражался в группе Берлинского, потом вместе с командиром Эдельманом перешел с территории щеточников в центральное гетто. В одном из письменных свидетельств сказано, что в сражении за бункер на Францишканской, 30, он убил трех эсэсовцев. Получил тяжелое ранение и просил друга ускорить его смерть. Шаанан Лент погиб 3 мая 1943 года.
Ципора Лерер родилась в 1920 году в Почаеве на Волыни. Ее отец был бухгалтером. Училась в польской общеобразовательной школе, позднее – на курсах кройки и шитья в ремесленном училище ОРТ в Кременце. В 1938 году уехала на хахшару в лодзинский кибуц Борохов. В гетто она, возможно, работала в Доме сирот Януша Корчака. Ципора была девушкой бойца Еврейской боевой организации Цви Эдельсштайна.
За несколько месяцев до апрельского восстания Ципора Лерер присоединилась к боевой группе «Дрор». Сражалась на территории щеточников под командованием Хенека Гутмана. Вместе с другими повстанцами погибла 3 мая на Францишканской, 30.
Хаим Либерт родился в Варшаве в 1911 году. Брат Лейба Яшинского. В 1936 году приехал на хахшару в кибуц в Жирардове. Женился на местной девушке, активно участвовал в жизни местной ячейки левого крыла «Поалей Цион». В Варшавском гетто присоединился к боевой группе «Дрор». Погиб во время январской акции 1943 года.
Моше Лилиенштайн (Лилиенштейн), Монек Очишч, родился в 1914 году. Его маму звали Тауба, отца – Лейзер. Семья жила в Варшаве. Моше был парикмахером, возможно, именно поэтому его прозвали Монек Очишч[421]. До войны входил в «Цукунфт-Штурм». В гетто работал в парикмахерском кооперативе на Новолипье, позднее помогал в больнице.
Когда в январе 1943 года бундовцы поселились вместе на территории щеточников, Монек к ним не присоединился, а остался жить в больнице на Генсей, 6/8. (Это было пустое здание, в котором раньше находился сиротский приют для мальчиков. Всех детей немцы вывезли в Треблинку.)
Некоторое время спустя Монек вошел в бундовскую группу Лейба Грузальца, которая жила в центральном гетто. Незадолго до восстания участвовал в «эксах» в пользу партии. Во время апрельского восстания был в больнице на Генсей.
20 апреля немцы уничтожили больницу. Часть персонала и несколько десятков пациентов спрятались в подвальных бункерах. Марек Эдельман видел Монека 7 или 8 мая. (Доктор Полисюк писал, что 13 мая тринадцать человек, в том числе главврач больницы Брауде-Хеллерова, схоронились в каком-то подвале на Генсей, 6; судя по всему, среди них был и Монек Очишч.) Неизвестно, сколько дней спустя его отправили в Аушвиц.
После войны Моше Лилиенштайн ненадолго приехал в Лодзь, зарегистрировался в Центральном комитете польских евреев, при регистрации указал, что он прописан на Пётрковской, 31/10. Позднее переехал в город Гиват-Ольга, расположенный между Тель-Авивом и Хайфой, работал на фабрике автомобильных шин. Ни о чем рассказывать не хотел. Его помнила Маша Гляйтман. Бундовец, израильтянин Моше Лилиенштайн умер в одиночестве в 1970-х годах.
Юзеф (Йосеф) Литевский родился 21 мая 1912 года в Лодзи. Его отец Хаим-Герш был убежденным сионистом. Большая семья с шестью детьми – самая старшая Хая, самая младшая – Сура, а между ними Шева, Мордка, Йосеф и Шулим, жила на улице Згиерской, 32. Юзеф закончил еврейскую школу, потом учился в вечерней гимназии и был подмастерьем в столярной мастерской. Служил в польской армии и мечтал поступить в Технион в Хайфе.
В начале войны Юзефа мобилизовали. В битве под Кутно попал в плен. После освобождения из лагеря для военнопленных его отправили в лодзинское гетто, бежал оттуда в Варшаву. В Варшавском гетто присоединился к левому крылу «Поалей Цион», учился на ремесленных курсах, потом нашел работу на фабрике Тёббенса. В апрельском восстании сражался на территории фабрики, вероятней всего в группе Марека Майеровича. Как и когда погиб – неизвестно. (Сведений о том, кто выжил из его большой семьи, также найти не удалось.)
Йойсеф (Йосек) Литман родился в 1919 году в Новом Двуре Мазовецком. Его отец был торговцем. По окончании общеобразовательной школы Йосек перебрался в Варшаву. Работал слесарем. В гетто нашел работу на фабрике Ландау. В апрельском восстании сражался в группе левого крыла «Поалей Цион».
10 мая 1943 года вышел из гетто по канализационным тоннелям. Был в вышкувских лесах. В июне 1943 года переводил отряд Давида Новодворского на другой берег Западного Буга. В деревне недалеко от Острув-Мазовецкой Йосека и его друга задержала польская полиция. Раненый, он нашел в себе силы спрятать в стогу оружие и доползти до леса. Когда к нему добрались друзья (среди них Хирш Берлинский), он был уже мертв. По одной из записей, это произошло 28 июня 1943 года.
Лёлек. В апреле 1943 года ему исполнилось девятнадцать лет. В гетто вступил в «га-Шомер га-цаир». Его имя запомнил Казик Ратайзер, фамилию не записал никто. Вечером 29 апреля Лёлек и Адольф Хохберг провожали Казика и Зигмунта Фридриха, когда те шли к канализационному люку.
Цивия Любеткин, Целина, родилась 9 ноября 1914 года на Волыни, в местечке Битень, где только на одной улице по вечерам зажигали керосиновые фонари. Ее отец, благочестивый иудей, держал в штетле продуктовую лавку. Цивия, ее четыре сестры и брат учились в польской образовательной школе, а кроме того, у них был учитель Берл, который преподавал им «святой язык» (
В августе 1939 года пешком добралась до Ковеля. Четыре месяца спустя товарищи по партии отправили ее назад, в Варшаву; ей поручили организовать работу на оккупированных территориях. Целина поселилась в кибуце «гэ-Халуц» на Дзельной, 34. Совместная жизнь, общие занятия, подпольные газеты, работа вне гетто – все это должно было дать ощущение относительной безопасности.
В январе 1943 года Целина сражалась на улице Заменгофа вместе с отрядом «Дрор»: сорока юношами и девушками, которыми командовал Антек Цукерман. У них были четыре ручные гранаты, четыре револьвера, прутья, палки и бутылки с кислотой. Немцам не удалось их схватить и отправить на Умшлагплац. На Заменгофа они первыми напали на немцев, после чего прорвались на Мурановскую, 44, а оттуда, после боя, на Милую, 34, где находилась база «дроровцев», прежде работавших на ферме в Чернякуве. Все время то оборонялись, то нападали. «[Тогда] впервые евреи из гетто убили немецких солдат, добыли несколько винтовок и гранат. Впервые поверили в свои силы», – писала Целина.
В апрельском восстании сражалась без оружия на территории центрального гетто. Она была вестницей надежды, моральной опорой, неформальным командиром юных повстанцев. На третий день восстания вместе с Тувией Божиковским присоединилась к группе на Милой, 29. Вечером 7 мая Целина, Мордехай Анелевич и Мира Фухрер были у Марека Эдельмана в бункере на Францишканской, 22. Марек уговаривал их остаться на ночь. Мордехай и Мира не согласились, и Марек с Целиной проводили их на Милую, 18. Непонятно, почему Целина решила вернуться с Мареком на Францишканскую.
10 мая повстанцы выходили из гетто двумя группами: те, кто был на Францишканской с Мареком Эдельманом, и чуть больше десятка уцелевших на Милой. Долго ждали в канализации, пока Казик Ратайзер поднимет люк. Уже в грузовике Целина попросила Казика задержать машину, потому что в тоннелях остались люди. Казик, не задумываясь, приказал ехать. (Позднее он с уверенностью говорил, что ждать они не могли, это было слишком опасно для всех. В тоннеле остался Шлямек Шустер, ближайший друг Казика.)
В промежутке между маем 1943 года и августом 1944-го Антек, Целина, Марек и Стася жили в Варшаве на Комитетовой, потом – на Панской и на Лешне. (Целина, как и Марек, не выходила на улицу, у нее была «плохая внешность».) Целина и Антек бедствовали, средств для сопротивления почти не было, пока наконец в июле 1944 года сионисты не передали в рюкзаке полкилограмма золота и сорок тысяч долларов. (Их спрятали в рюкзаке на Лешно, 18, где все сгорело во время пожара.)
Во время Варшавского восстания Целина, как и другие повстанцы Еврейской боевой организации, присоединилась к Армии Людовой. Когда Жолибож капитулировал, она стояла на посту. Никто не сказал ей, что восстание подавлено, никто ее не отпустил, и она по-прежнему стояла со своей винтовкой. Совершенно случайно заплаканную Целину заметил Марек Эдельман и забрал к Тосе Голиборской на улицу Промыка. Из подвала на улице Промыка их, семерых бойцов Еврейской боевой организации, вывел санитарный патруль. Им удалось найти какое-то жилище в Гродзиске, где, все вместе, они прожили до конца войны. Еще в Люблине Антек и Целина начали переправлять людей в Палестину, были полностью поглощены этими хлопотами.
В 1946 году Целина поехала на очередной Всемирный сионистский конгресс. Вскоре после этого она вместе с Антеком выехала в Эрец Исроэл. В Галилее они основали кибуц Лохамей га-Гетаот. В середине 1970-х годов Целина начала сильно болеть. Когда Аля Марголис приехала к ним в кибуц, Целина уже не вставала, Антек был не в силах за ней ухаживать. Аля обещала Целине, что приедет и поможет ей умереть, если другого выхода не будет. (По словам Али, ей никто не позвонил, когда Целина умирала.) Марек Эдельман тоже обещал, что приедет, чтобы облегчить страдания, но с ним связались, когда Целина уже ушла, он даже на похороны не успел… Целина, она же Цивия Любеткин, скончалась 7 ноября 1978 года. Антек умер на несколько лет позже.
Марек Майерович (Меер Меерович) родился в 1911 году в Гарволине, воспитывался в религиозной семье. Его отец держал в Варшаве табачную фабрику. Еще в гимназии Марек начал участвовать в общественной жизни. Позднее изучал право в Варшавском университете, возглавлял студенческий союз, входил в правление организации «Шул-Культ»[422], очень любил музыку. Изредка публиковался в польской прессе.
В сентябре 1939 года ему удалось выехать во Львов. В середине 1941 года вернулся в Варшаву. В гетто редактировал «Новы Торы» – издание правого крыла «Поалей Цион». В апрельском восстании Марек Майерович командовал группой своей партии. От базы на Новолипье, 31, им удалось по крышам прорваться на Лешно, 36. Когда и в каком составе они выходили по канализации за стену, неизвестно. В одной из записей говорится о том, что на польской стороне их заметили жандармы. Мареку и его другу удалось убежать. 24 мая Марек вместе с другими повстанцами находился на фабрике фотопленки на улице 11 октября. В тот же день он погиб во время пожара.
Манфред приехал в Польшу из Германии перед войной с группой еврейской молодежи. Возможно, он был одним из нескольких тысяч польских евреев, в 1938 году изгнанных из рейха. Его фамилию не запомнил никто.
Манфред поселился в кибуце «гэ-Халуц» на Грохове. В июле или авусте 1942 года бежал из транспорта в Треблинку. Вернулся в гетто. Присоединился к группе «Дрор» в составе Еврейской боевой организации, вместе с ними готовился к вооруженному сопротивлению. В апрельском восстании воевал в группе Артштайна в центральном гетто. Не вышел за стену. Как и когда погиб, неизвестно. Ему был двадцать один год.
Бронка Мануляк родилась в Лодзи. Воспитывалась в семье пылких сторонников сионистского движения. (К «Поалей Цион» принадлежали ее родители и дед, лодзинский ткач Абрам Мануляк.) Отец Блонки был продавцом, мать – портнихой. Бронка училась в школе имени Борохова и входила в «Югнт», молодежное подразделение левого крыла «Поалей Цион». Как и большинство ее ровесников из сионистских организаций, готовилась к отъезду в Эрец Исроэл.
В 1939 году бежала из Лодзи в Варшаву. В гетто работала на щеточной фабрике. В апрельском восстании сражалась в группе Хирша Берлинского. Погибла 10 мая, когда вместе с Севеком, Лейбом, Менахемом, Шлямеком, Иехиэлем, Пниной, Адольфом и другими повстанцами выходила из гетто по канализации. Бронке было двадцать лет.
Алина, Аля Марголис [Марголис-Эдельман], родилась 18 апреля 1922 года в Лодзи. Ее родители были врачами: мать, Анна, – известный педиатр и гинеколог, отец, Александр, – терапевт, главный врач больницы, всеми уважаемый бундовский общественный деятель. В декабре 1939 года мать Али отправила ее и брата Янека в Варшаву к тетке, а сама осталась дожидаться арестованного мужа (отца Али немцы взяли в заложники и расстреляли на станции Радегаст в декабре 1939 года).
В начале 1939 года Аля Марголис заботилась о детях в Варшавском гетто. Работала в больнице Берсона и Баумана сначала на Шлиской, потом на Лешно, на Ставках и на Генсей, училась в Школе медсестер на Марианской. Она вспоминала, что это было «экстерриториальное место». Розовые форменные платья в белую полоску, накрахмаленный воротничек, три белые пуговицы, короткие рукава с жесткими манжетами. Передник с двумя шлейками, пристегнутыми крест-накрест. Темно-синяя пелерина.
До начала Большой акции ученицы школы были в безопасности. «Директор школы, Люба Блюм-Белицкая, спасала нам жизнь и берегла наши души», – вспоминала Аля.
Из гетто вышла после январской акции. За стеной встретила Реню Фридман (теперь ее звали Золя Скжешевская), которую знала по больнице в гетто. Поселились вместе на Мокотове, на улице Ружаной. Обе были связными повстанцев Еврейской боевой организации, их подопечные прятались в Окенче (Аля не знала, удалось ли им выжить). В апреле часто приходила под стену гетто, но стояла там недолго – застревать в этом месте было опасно. Аля передавала деньги тем, кто скрывался в Варшаве, и привозила помощь заключенным лагеря в Пётркуве.
Во время Варшавского восстания вместе с Инкой Швайгер помогала в больнице на Мёдовой. В ноябре 1944 года пошла с санитарным патрулем на Жолибож. Вывела повстанцев из подвала на улице Промыка (их было семеро: Антек Цукерман, Целина Любеткин, Марек Эдельман, Тувия Божиковский, Юлек Фишгрунд, Зигмунт Варман и Тося Голиборская).
После войны Аля изучала медицину в Лодзи. Училась на одном курсе с Мареком [Эдельманом]. Доктор Алина Марголис-Эдельман была педиатром и общественным деятелем. Она создавала фонды и поддерживала многочисленные благотворительные начинания (в том числе французскую организацию «Врачи мира» во Франции). Основала польский фонд «Ничьи дети». Как врач помогала детям в десятках стран мира.
С 1972 года жила в Париже, потом ненадолго вернулась в Варшаву. Аля говорила, что ее жизнь сложилась именно так не потому, что родители были общественными деятелями и врачами, и не потому, что в гетто насмотрелась на «грязных иссохших восковых кукол», но, по ее словам, она всем этим занималась, чтобы спасти себя. Алина Марголис-Эдельман умерла в Париже 23 марта 2008 года.
Рысек Масельман (Мосельман) родился в Варшаве, закончил народную школу имени Борохова. Его мать была активисткой левого крыла «Поалей Цион». Рысек присоединился к группе молодежи левых взглядов. В гетто был связным Еврейской боевой организации на польской стороне. Коренастый, светловолосый, в своей тяжелой кожанке и высоких грубых ботинках, он выглядел как настоящий пролетарий. Из гетто выбрался через еврейское кладбище: ему удалось выдать себя за покойника. На польской стороне передавал Легицам сведения о том, что происходит в восставшем гетто.
8 мая Рысек Масельман вместе с Казиком Ратайзером и канализаторами пошел в гетто, чтобы спасти уцелевших бойцов.
Случайно встретил в тоннеле повстанцев Еврейской боевой организации, договорились, что они вернутся в гетто за оставшимися, а Казик и Рысек выберутся наверх, чтобы найти грузовики и подготовить выход.
10 мая Рысек стоял у люка на Простой. Известно, что первой группе повстанцев удалось выйти и уехать на грузовике в Ломянки. Вторая группа, заблудившаяся в боковых тоннелях, выйти не успела, а когда они добрались до люка, вокруг него уже стояли немцы. Началась стрельба. Повстанцы пытались обороняться. Погибли все.
Рысека Масельмана и Юрека Золотова, которые организовали выход, убили неподалеку от люка. (По воспоминаниям семьи Легиц, Рысека и Юрека схватили в кафе неподалеку от Банковой площади. Юрек успел бросить гранату, Рысека расстреляли под стеной Саксонского сада, на улице Жабьей.) Казик Ратайзер и Антек Цукерман писали, что оба тела лежали на улице, неподалеку от Банковой площади. Якобы Рысек и Юрек пытались уехать на извозчике, но кто-то выдал их жандармам. Рысек Масельман погиб в восемнадцать лет.
Шошана Мастбойм выросла в богатой лодзинской семье. В четырнадцать лет присоединилась к «га-Ноар га-циони». Много времени проводила в кибуце этого движения, где познакомилась со своим ближайшим другом Якубом Прашкером. Мечтали вместе уехать в Палестину. В апрельском восстании Шошана сражалась в группе Якуба на территории щеточников. Вероятнее всего, погибла вместе с ним и другими повстанцами в развалинах дома на Валовой.
Израиль (Срулек) Миттельман родился в 1919 году в Люблине. Его отец торговал овощами. В начале 1930-х годов семья Срулека Миттельмана перебралась в Варшаву. Срулек учился токарному делу в слесарной мастерской и бегал на занятия в СКИФ.
В апрельском восстании сражался в бундовской группе Лейба Грузальца на Заменгофа и Милой. В один из дней отдал Маше Гляйтман на хранение несколько фотографий – у нее была «торбочка», в которой лежали семейные фото и дневник Мейлаха Перельмана. (Маша рассказывала, что сшила «торбочку» из полосатого матрасного чехла. Этот холщовый мешочек со всем содержимым остался в бункере на Милой, 29.)
Немцы, вспоминала Маша, бросили газовую гранату в подкоп на Францишканской, 30, где находилось пятеро или шестеро бойцов. Они попытались заткнуть вход подушками, чтобы газ не проник. В этом подкопе погиб Израиль Миттельман.
Бася (Батя) Мордкович родилась в 1922 году в Сулехове. Ее отец был религиозным сионистом, членом партии «Мизрахи». Бася вместе с братьями и сестрами состояла во «Фрайхайте». В 1938 году ездила на хахшару в Келецком воеводстве. В апрельском восстании сражалась на территории мастерских в группе «Дрора», которой командовал Ицхак Блауштейн. Возможно, они были парой. Бася не вышла из гетто.
Ицхак (Изак, Ицек) Моргенлендер родился в Лодзи 27 мая 1923 года. Вскоре семья переехала в Островец Келецкого воеводства, откуда был родом отец, Йойсеф-Юде. В школьных документах сохранилась запись о том, что «Изак Моргенлендер закончил 1933/34 учебный год с общей оценкой „хорошо“ и переведен в пятый класс». До войны состоял в «Бней Акива», молодежной организации партии «Мизрахи». Кто-то вспоминал, что Ицек прекрасно пел, у него был сильный голос. В островецком гетто он активно участвовал в жизни «га-Шомер га-цаир».
В феврале 1943 года узнал, что Еврейская боевая организация готовится к самообороне, и перебрался в Варшавское гетто, чтобы присоединиться к повстанцам. В апрельском восстании сражался в группе Беньямина Вальда на территории мастерских. По канализационным тоннелям выбрался из гетто. Его последним убежищем была фабрика фотопленки на Праге. Ицек погиб вместе с другими повстанцами 24 мая 1943 года.
Йоханан Моргенштерн родился в 1905 году в Замостье. Его отец торговал мануфактурой, строго соблюдал религиозную традицию и интересовался общинными делами. Йоханан учился в хедере и польской общеобразовательной школе. Редактировал газету «Замошчер Штиме»[423]. В 1920-е годы был активистом правого крыла «Поалей Цион» и Лиги Пролетарского Израиля. Жил в Варшаве, ездил по партийным делам в Галицию, в Верхнюю Силезию и в Вильно, о своих поездках рассказывал в статьях для ежедневника «Дос Ворт»[424] и еженедельника «Фрае Арбетер Штиме»[425], которые издавала его партия. Незадолго до войны побывал в Палестине, как и многие, предполагал эмигрировать. Моргенштерн был представителем правого крыла партии «Поалей Цион» на Всемирном еврейском конгрессе и секретарем Лиги Пролетарского Израиля.
В еврейском подполье Варшавского гетто Моргенштерн считался одним из «стариков». Представлял свою партию в Еврейском национальном комитете, а также в Координационном комитете. Позднее состоял в штабе Еврейской боевой организации, отвечал за финансы. Работал на фабрике Тёббенса – Шульца. Во время апрельского восстания был на территории фабрики. 29 апреля 1943 года вышел из гетто по канализации. Моргенштерн не поехал с повстанцами в Ломянки, прятался в бункере на Огродовой, 29. Там скрывалось около 30 человек, главным образом его однопартийцы. Немцы обнаружили этот партийный бункер 6 мая. Всех увели [в гестапо] на аллею Шуха. Женщин отправили в Майданек, мужчин расстреляли на месте.
Ривка Мошкович, Зося, была родом из Бендзина, росла в бедной пролетарской семье. Работала помощницей в магазине мануфактуры и мечтала об Эрец Исроэл. В 17 лет уехала в кибуц «Фрайхайт» в Кельце, работала там на фабрике. Позднее организация отправила ее на курсы самообороны.
Она поддерживала связь с кибуцем. До войны в нем жило двести пятьдесят человек, в гетто молодые люди снова стали жить коммуной. Ривка оставалась в бендзинском гетто до лета 1943 года.
По просьбе Целины Любеткин она перебралась в Варшаву. Была связной Антека Цукермана, кроме того, ездила в рабочий лагерь в Ченстохове. 1 августа 1944 года Ривка шла по улице Твардой, у нее были деньги для тех, кто скрывался в городе. Мимо проезжал немец и прицельно выстрелил. У Ривки хватило сил, чтобы дойти до дома своего польского приятеля Сташека Дуткевича. Сташек отвез ее в больницу на Шлиской. Ривка Мошкович умерла на операционном столе.
Натек был еврейским харцером и связным Еврейской боевой организации. Маша Гляйтман вспоминала, что до войны он учился в гимназии и жил на Ниской. Натек был связан с Александром Каминским. Юрек Грасберг привел его в организацию уже после восстания, во второй половине 1943 года. Натек заботился о тех, кто скрывался, а также помогал Казику Ратайзеру и время от времени – Антеку Цукерману. Часто бывал на Панской, 5, где в укрытии жили командиры организации.
В один из дней Натека арестовали. Рассказывали, что у него нашли список с примерно двадцатью адресами евреев, прятавшихся на арийской стороне. Арестом Натека многие объясняли облаву на схрон, в котором скрывались Игла, Файгенблат и Кавеноки. Однако Марек Эдельман считал, что немцы обнаружили этот схрон по другой причине. (У сторожа дома Яблонского, прятавшего повстанцев, был тайник Армии Крайовой; немецкая облава на Пружной была ответом на экспроприацию, которую провела Армия Крайова.) Казик Ратайзер вспоминал, что Натека вместе с Фелеком Райшчаком отправили в гестапо. Натека страшно избили. Когда его выводили из здания, он попытался бежать, и его пристрелили на месте. По другим воспоминаниям, немцы привели Натека на Пружную, к Яблонскому. Марек Эдельман рассказывал, что немцы пошли с Натеком на одну из указанных в списке квартир, которая находилась на углу Сенаторской и Мёдовой. Натек был в кандалах и наручниках, но все же ему удалось бежать, и в декабре 1944 года он появился в Брвинове или в Миланувке. Якобы он был в Жеготе, работал вместе со Стасей Меренхольц. И Ратайзер, и Эдельман рассказывали, что Натек никого не выдал.
Натек, или Юрек, был повстанцем. Его имя запомнил только Марек Эдельман. По его воспоминаниям, Натек был высокий, симпатичный, совсем не похож на еврея и превосходно пел хулиганские песни. В апрельском восстании он, вероятней всего, сражался в группе Мердека Гроваса. Из гетто вышел, предположительно, 9 мая. Ему негде было ночевать, поэтому он катался в трамваях. Как-то заснул на конечной остановке трамвая, и его пристрелил немец.
Реня Немецкая родилась в 1919 году в Варшаве. Росла в богатой хасидской семье (ее отец был хасидом Сохачевского ребе[426]), которая жила на Францишканской, в еврейском квартале. Училась в средней школе, потом – в гимназии. Еще до войны подружилась с молодежью левых взглядов. Предположительно, входила в «Спартак». Ее подруга по организации Дорка Гольдкорн писала, что Реня натерпелась из-за религиозных выходок своего отца. В гетто она сражалась в группе Польской рабочей партией под командованием Юрека Гриншпана. Погибла 20 апреля на территории щеточников.
Давид Новодворский родился в 1916 году в Варшаве, в пролетарской семье. Его мать была повитухой. Давид был помощником продавца в лавке на Генсей и активно участвовал в жизни «га-Шомер га-цаир».
В гетто жил со своей подругой Ривкой Шафирштайн на улице Налевки, 23, позднее переселились на Лешно, 6. Давид и Ривка отвечали за денежные средства своей организации, а кроме того, в их квартире нелегально слушали радио и записывали новости для подпольных изданий.
17 августа 1942 года Давида арестовали в гетто на улице и вывезли в Треблинку. Однако ему удалось бежать из лагеря и вернуться в гетто. (В архиве Рингельблюма сохранилась тетрадь в желтой обложке с записями, сделанными зеленым химическим карандашом. Десять страниц практически нечитаемого текста, сначала на идише, затем на польском – так выглядит рукопись Давида Новодворского о лагере в Треблинке и побеге, датированная 28 августа 1942 года. Это первое письменное свидетельство узника, которому удалось бежать из лагеря.) В сентябре 1942 года Давид начал работать в мастерских Ландау, который помогал членам «га-Шомер». В апрельском восстании Новодворский командовал группой «га-Шомер га-цаир» на территории фабрики Тёббенса – Шульца. В первый день восстания их база находилась на Новолипье, 67.
29 апреля Давид Новодворский вышел из гетто. Сначала был в Ломянках, оттуда попал в вышкувские леса. Иногда возвращался в Варшаву. Искал возможность выбраться вместе со своей группой в Венгрию, а оттуда – в Палестину. В один из дней его, вместе с другими повстанцами, задержали по пути в Варшаву. Предположительно, их выдал фольксдойче, у которого они спрашивали дорогу. Рассказывали, что они пытались защищаться. Погибли все – Давид Новодворский, Ривка Шафирштайн, Хенек Кляйнвайс, Дорка Дембинская, Шимон Штейнталь и Израиль Романович. Это произошло в конце июня или в начале июля 1943 года.
Севек Нульман жил в Варшаве. Его отец, инвалид Первой мировой войны, держал табачную лавку на углу Гейсей и улицы Любецкого. Севек закончил общеобразовательную школу на Кармелитской, принадлежавшую Центральной еврейской школьной организации. В гетто был сторожем дома на Лешно, 60. В его квартире собиралась молодежь левых взглядов (отец и брат Севека симпатизировали движению).
С июля 1942 года входил в пятерку Польской рабочей партии, его группой руководил Михал Бялый. Севек писал стихи, пытался делать копии своих текстов на гектографе и раздавать знакомым. В апрельском восстании сражался в отряде Хенека Зильберберга на территории центрального гетто. Погиб 8 мая в бункере на Милой. По свидетельству историка, ему было двадцать семь лет. Маша Гляйтман-Путермильх считает, что он, скорее всего, был моложе.
Юзеф Оберштын (Оберштайн) родился в Лодзи. Его отец работал бухгалтером на фабрике своих друзей, братьев Мазур. Когда началась война, семья перебралась в Варшаву. Отец Юзека умер от голода в гетто. Мать и сестру немцы вывезли в Треблинку. В апрельском восстании Юзек сражался в группе «Дрор», которой командовал Хенек Гутман. 10 мая вышел из гетто по канализационным тоннелям. Погиб в вышкувских лесах. Ему было двадцать лет.
Абрахам Орвач родился в 1922 году в Варшаве. Его семья жила на Окоповой. Когда началась война, Абрахам вместе с другом Элеком Рожанским бежал на восток. Вскоре вернулись в Варшаву. В гетто присоединились к «га-Шомер га-цаир». Абрахам Орвач погиб в апрельском восстании.
Ванда Охрон входила в группу еврейской молодежи левых взглядов. В апрельском восстании сражалась на территории центрального гетто в отряде Павла Брыскина. 7 мая 1943 года Ванда вместе с группой повстанцев вышла по канализации на польскую сторону за помощью для гетто. Их заметили, как только они вылезли из люка. Те, кому удалось убежать, спрятались где-то на Мёдовой. Немцы пришли за ними в конце мая. Погибли все, среди них – Ванда. Ей было двадцать два года.
Михал Ошеровский в апрельском восстании сражался в группе «га-Шомер га-цаир». Известно, что в гетто его ранили и он умер в вышкувских лесах. Ему было чуть больше двадцати лет.
Хава Пахол родилась в 1918 году в Кельцах. В гетто входила в группу «Дрора». Погибла в одном из первых боев в январе 1943 года.
Пиня, Пнина Папир [Гриншпан-Фример], родилась в 1923 году в Новом Двуре Мазовецком. У ее деда были лошади и подвода, поэтому отец Пнины занимался извозом – привозил товары лавочникам. Пнина закончила еврейскую среднюю школу и очень хотела учиться дальше. Но началась война, потом она попала в гетто. Поначалу она работала на плацувке – на лесопилке в Модлине, потом перебралась в Варшаву, потому что в Новодвурском гетто «дела обстояли все хуже». После Большой акции нашла работу на фабрике Ландау, где работали ее брат Зысек и кузен Йосек Литман.
На фабрике, рассказывала Пнина, она заметила, что молодые люди «что-то замышляют… у них явно что-то готовится». Ей очень хотелось быть с ними. Предположительно, в декабре 1943 года Хирш Берлинский привел ее в Еврейскую боевую организацию.
После январской акции группа Пнины жила коммуной на территории щеточников, на улице Швентоерской, 23. В эту группу входили Йосек Фарбер, Абрам Столяк, Йосек Литман, Зысе Папир, Бронка, Мануляк и другие повстанцы, чьих имен Пнина не вспомнила, командиром был Хирш Берлинский. Во время апрельского восстания у нее была одна бутылка с зажигательной смесью и одна граната. 20 апреля Марек Эдельман перевел группу Пнины вместе с двумя другими группами в центральное гетто на Францишканскую, 30.
8 мая Пнина вместе с Юреком Блонесом, Абрамом Столяком и другими бойцами спустилась в канализацию. Им предстояло проложить путь, по которому могли бы выйти другие повстанцы. Каждый шел со свечой в руке. Они долго блуждали по залитым водой тоннелям, свечи то и дело гасли, вдруг послышался шум. Все были уверены, рассказывала Пнина, что наткнулись на немцев. Через минуту шум утих, обе стороны как будто выжидали, и наконец кто-то крикнул: «Ян». Это был их пароль. Группа Пнины чудом встретилась в тоннеле с группой Казика Ратайзера, Казик тоже считал встречу с группой Пнины чудом: он думал, что в гетто уже никого не осталось.
Некоторое время Пнина была в Ломянках и в вышкувских лесах, в конце лета 1943 года вернулась в Варшаву. Жила в укрытии на улице Раковецкой, 24, вместе с бундовцами Ханкой Крыштал и Янеком Биляком. В Варшавском восстании была связной, ходила в «мундире» с повязкой Армии Людовой. После восстания решила не уходить из Варшавы – боялась, что поляки выдадут ее немцам. Вместе с Машей Гляйтман и Якубеком Путермильхом пряталась в разрушенных домах до 22 или 23 января 1945 года.
В июле 1945 года зарегистрировалась в Центральном комитете польских евреев. При регистрации указала адрес: Сенная, 38. Позднее через Румынию выехала в Палестину. Вышла замуж за повстанца из гетто и еврейского партизана Хаима Фримера. Они жили в Тель-Авиве. Пнина Гриншпан-Фример умерла 17 ноября 2016 года.
Зысе Папир, Зигмунт, старший брат Пини Папир, родился 3 мая 1917 года под Варшавой, в Новом Двуре Мазовецком. Закончил общеобразовательную школу, работал на фарфоровом заводе и тренировался в спортивной команде «Маккаби». В начале войны Пиня и Зысек бежали в Варшавское гетто (почти все, кто остался в Новом Двуре, погибли в Помехувеке).
После Большой акции нашел работу на фабрике Ландау. Вместе с сестрой присоединился к боевой группе, которой командовал Берлинский. Зысе Папир погиб 3 мая, когда немцы окружили бункер на Францишканской, где прятались повстанцы.
Ривке (Ривка) Пасамоник родилась в 1921 году в варшавском Чернякуве. Ее родители были религиозными, довольно зажиточными людьми. Отцу, Шие Пасамонику, принадлежал старый дом на Черняковской, 92, рядом с Новоселецкой. «Семья жила на втором этаже, с угла дома», – вспоминала их давнишняя польская соседка. (В этом доме жили и евреи, и поляки, а на третьем этаже находился хасидский штибл.) Шия Пасамоник держал во дворе лошадей, коров и торговал мясом в лавке, которая находилась в том же доме, со стороны Новоселецкой. У Ривки был старший женатый брат Мейлох, младшая сестра и совсем маленький братик Менашке. «Она была скромной, но элегантной, не какая-нибудь лахудра, – рассказывала в 2013 году соседка. – Черноволосая, кудрявая, высокая, худенькая…» А подруга по «Бней Акива» говорила, что Ривка всегда была идейной и храброй. Вопреки воле родителей она пришла в «га-Шомер га-цаир» и в 1938 году, втайне от семьи, уехала в кибуц шомрим.
«В 1940 году вся семья пошла в гетто», – вспоминала соседка. Кто-то запомнил, что Шия Пасамоник привел в гетто коров из своего хозяйства. Та же соседка рассказывала: «Однажды жена Шии пришла на Черняковскую за свадебным нарядом Ривки, который оставила у одной католички, а та ее (жену Шии. –
Ривка руководила кибуцем «Бней Акивы» на Налевках, 10. В течение нескольких месяцев 1942 года работала на ферме халуцим в родном Чернякуве. В апрельском восстании сражалась в группе Берла Брауде. Когда ее группа пыталась бежать из бункера на Милой, 29, Ривку ранили. 8 мая она была на Милой, 18. Как и многие другие повстанцы, она не хотела попасть живьем в руки немцев. Сначала застрелила подругу, потом выстрелила в себя. В дом на Черняковской, где до войны жила семья Ривки Пасамоник, никто из ее родни не вернулся.
Ребека Пекер в апрельском восстании была связной Еврейской боевой организации на Лешно. Других сведений о ней найти не удалось.
Борух Пельц родился в Варшаве. Был сыном печатника – члена Бунда. Семья жила на Рымарской, 14 или 16.
Именно у отца Боруха, на «педальке»[427], бундовцы печатали первые листовки в 1939–1940 годах. В гетто Борух входил в бундовский отряд Еврейской боевой организации. Его группа ждала оружие. (Не получили: в январе 1943 года сионисты оставили оружие у себя.)
Группу Боруха схватили 18 января 1943 года. В большой толпе они пошли на Умшлагплац. Безоружные – защищаться им было нечем. На Умшлагплаце Борух обратился к согнанным на площадь шестидесяти евреям и призвал их добровольно не заходить в вагоны. Его послушались: к вагонам не пошел никто. Комендант лагеря Треблинка I ван Эйпен приказал расстрелять всех на месте. Боруху Пельцу было семнадцать или восемнадцать лет.
Фейгеле Пельтель, Владка (Меджижецка, Мид), родилась 29 декабря 1921 года в Варшаве. Воспитывалась в бундовской среде. Жила на Лешно, 64. У нее была «хорошая внешность», она чисто, без акцента говорила по-польски, поэтому вполне годилась в связные еврейского подполья на арийской стороне.
Покинуть гетто ей помог Михал Клепфиш. 5 декабря 1942 года она прошла мимо охраны вместе с теми, кто работал в городе.
Поселилась в подвале на Гурношленской, 3, у Стефана Махая – рабочего, с которым Клепфиш был знаком еще до войны. (Махай много делал для подполья: переправлял оружие, прятал у себя евреев. Через некоторое время начала прослеживаться подозрительная связь между его действиями и арестами повстанцев. Махая расстреляли немцы, его двусмысленная роль не прояснена по сей день.)
Владка работала портнихой и была связной Леона Фейнера, представителя Бунда за пределами гетто. Часто приносила в гетто новости и оружие, передавала в основном через школьного приятеля Юрека Блонеса. Во время апрельского восстания не раз приходила под стену гетто.
После 10 мая Абраша Блюм некоторое время прятался у нее на Бароковой, 2; ему должны были найти другое укрытие. На них донес сторож дома. (Этого сторожа позднее расстреляла Армия Крайова.) Вскоре к ним пришли четыре поляка и немец. Абраша попытался спуститься из окна четвертого этажа на простынях, но простыни не выдержали. Его тут же задержал «синий полицейский». Фейгеле Пельтель и Абрашу забрали в участок на Даниловичовской. Фейгеле выкупили за десять тысяч злотых, которые принесла полицейским Анна Вонхальская. (Абрашу накануне ночью отправили на аллею Шуха.)
Летом 1943 года Владка много ездила по оккупированной Польше. Леон Фейнер посылал ее от имени Координационного комитета Еврейской боевой организации в Зелиславицы, Конецпол, Ченстохову. Она передавала информацию, деньги, привозила лекарства и одежду для евреев, которые работали в лагерях. Не раз приезжала к еврейским партизанам в вышкувские леса. Так продолжалось до Варшавского восстания. (Владка жила тогда на Твардой, 36.) После восстания она вышла из Варшавы вместе с Беньямином [Меджижецким]. Они ненадолго задержались на Праге, жили на Тарговой, 40.
После выйны Владка Пельтель и Беньямин Меджижецкий жили в Нью-Йорке, теперь их фамилия была Мид. Владка умерла в 2012 году.
Майлох (Мейлах, Мелах) Перельман родился в 1917 или в 1921 году в Варшаве. Учился в школе Центральной еврейской школькой организации, был членом СКИФа, позднее состоял в «Цукунфте». Его растила мачеха – мама Мейлаха умерла молодой. Он был добродушным, сердечным и пользовался всеобщей любовью. (Маша Гляйтман-Путермильх вспоминала, что Мейлах превосходно пел оперные арии.)
В апрельском восстании он сражался в бундовской группе, которой командовал Лейб Грузальц. Повстанцы разбились на «двойки»: когда немцы входили в очередной дом, чтобы его поджечь, двое бойцов прятались на первом этаже и неожиданно нападали на поджигателей. Акция удалась всего несколько раз: немцы довольно быстро разгадали эту тактику.
Мейлах выходил в «двойках» дважды. Во второй раз, кажется, на Генсей, 80, его ранили в легкие и в живот. Приятеля, с которым Мейлах вышел на акцию, убили на месте. Мейлах спрятал его пистолет в печи, а сам дополз на бункера на Милой, 18. Внести его в бункер оказалось невозможно – проход был слишком узкий. Тогда умирающего Мейлаха перенесли на чердак на Мурановской, 37. Он умолял оставить ему пистолет – или пристрелить, но командир Анелевич приказал отобрать у него оружие: каждая пуля может уничтожить хотя бы одного немца. На следующий день дом 37 на Мурановской подожгли. Люди слышали, как долго и жутко кричал Мейлах. Его сожгли заживо. (Этот крик не один десяток лет настигал Машу Гляйтман-Путермильх по ночам.) Бундовцы ушли с Милой, 18, на Францишканскую, под командование Марека Эдельмана. В гибели Мейлаха повстанцы не переставали винить Мордехая Анелевича.
Леа Перельштайн (Перлштейн) родилась в Сокулке под Белостоком, в образованной и состоятельной купеческой семье. Закончила еврейскую учительскую семинарию в Гродно и преподавала иврит в окрестных местечках. С 1935 года помогала создавать движение «гэ-Халуц» в Польше: создавала группы халуцим в Вильно, Лодзи, Варшаве.
С 1940 года с группой еврейской молодежи работала на ферме в Чернякуве. Выращивали ревень, помидоры, капусту, сельдерей, огурцы. Спали в конюшне на нарах, за работу получали даже какую-то зарплату, да и калитка всегда была открыта. Благодаря хозяину участка Затварницкому, который теперь был управляющим, жизнь на ферме была более или менее спокойной. В этом хозяйстве удавалось спасать людей даже во время Большой акции. Кроме того, ферма была конспиративной явкой еврейского подполья: отсюда передавали за стену газеты, здесь встречались с польскими подпольщиками. Хеля Шустер (после войны она стала Хелей Крон) вспоминала, что работали с утра до ночи, но Черняков был раем! Лея Перельштайн руководила на ферме группой халуцим.
Когда в ноябре 1942 года ферму ликвидировали, все вернулись в гетто. Лея входила в боевую группу «Дрор». 18 января 1943 года ее схватили на улице вместе с Сарой Гранатштайн и Темой Шнайдерман. Лея погибла в возрасте тридцати лет.
Ханця Плотницкая родилась 3 апреля 1918 года в местечке Плотница недалеко от Пинска, в хасидской семье. Ханця и ее сестра Фрума никогда не ходили в школу. Старшая из сестер, Златка, немного учила польский и иврит. Когда Ханьце исполнилось четырнадцать лет, брат Элиягу, наверняка вопреки воле набожного отца, привел ее во «Фрайхайт».
Ханця мечтала уехать в Палестину, но сперва хотела подготовиться к жизни в новой стране. В 1936 году она ездила на хахшару в Барановичи, участвовала в семинарах «гэ-Халуц».
В начале оккупации Ханця и ее сестра Фрума были связными халуцим (Фрума погибла в Бендзине в 1943 году). Некоторое время Ханця работала на ферме в Грохуве, потом помогала Еврейской боевой организации в Варшавском гетто. Чаще всего ездила в гетто Белостока и Бендзина, призывала молодежь к сопротивлению.
Она должна была в очередной раз ехать в Бендзин как раз в те дни, когда вспыхнуло апрельское восстание. Хенек Кляйнвайс и Меир Шварц вывели ее из гетто. На улице Кармелитской, по которой проходила граница между гетто и арийской стороной, у дома номер 5 их схватили немцы. Когда привели на Лешно, 80, где все, кого поймали в облавах, ждали отправки в лагеря уничтожения, повстанцы попытались обороняться. Парням удалось убежать. Ханцю Плотницкую застрелили на улице. Ей было двадцать пять лет.
Стефан Покропек – поляк, который поддерживал еврейское подполье. Он родился в 1906 году в Варшаве. Был камнетесом по профессии и социалистом по убеждениям. Жил в Варшаве, на улице Вашингтона, 80. Прятал у себя дома семнадцатилетнего еврейского мальчика по имени Рысек, не раз давал убежище связному гетто Тадеку Шейнгуту и другим повстанцам. Помогал связываться с Армией Людовой, покупал и хранил у себя оружие для гетто.
Стефана выдал еврейский агент гестапо Чарный. (Антек Цукерман рассказывал, что Чарный пережил войну, избежал суда и после 1968 года выехал в Швецию.) 7 июля дом 80 на улице Вашингтона окружили немцы. Стефана Покропека ранили выстрелом через дверь. Он успел покончить с собой до того, как немцы ворвались в дом. Дочь Покропека Бася и Казик Ратайзер выпрыгнули в окно. Жертвами этой облавы стали семнадцатилетний Рысек, Тадек Шейнгут и Стефан Покропек. Немцы забрали его тело и где закопали – неизвестно. (В 2000 году Стефану и Элеоноре Покропек посмертно признали Праведниками народов мира.)
Якуб Прашкер родился в бедной семье хасида из Лодзи. Его мать рано умерла, и Якуба воспитывали родственники. Он был болезненным мальчиком, но очень хотел учиться. Рано начал работать, активно участвовал в жизни «гэ-Халуц». Руководил канцелярией хахшары в Лодзи, был любимым наставником молодежи. В лодзинском кибуце Якуб подружился с Шошаной Мастбойм, которая должна была вскоре уехать в Палестину.
В Варшавском гетто Якуб и Шошана были вместе. Вплоть до марта 1943 года переписывались с заграницей и поддерживали связь с разбросанной по разным гетто молодежью из своей организации. На улице Лешно заложили кибуц «га-Ноар га-циони». Якуб Прашкер командовал группой на территории щеточников. Они не пытались выйти из центрального гетто. Остались на Валовой, 8, в руинах, вместе с гражданскими. Как и когда погибли – неизвестно.
Игнаций Путерман присоединился к Еврейской боевой организации во время восстания. Был принят в бундовский отряд Лейба Грузальца. Сам не был бундовцем, скорее симпатизировал коммунистам. (Его отца за принадлежность к Бунду в свое время сослали в Сибирь.) Погиб 3 мая 1943 года в сражении у дома 30 на Францишканской. Ему было девятнадцать лет.
Шагит Путермильх родилась в 1922 году в Варшаве, в хасидской семье. Жила с родителями и братом Якубеком на Новолипках, 22. Шагит закончила начальную школу «Тарбут» и торговое училище. Еще до войны пришла в «га-Шомер га-цаир».
В апрельском восстании сражалась на территории фабрик в одной группе со своим другом Авромом Зандманом и его сестрой Пниной. Это была группа шомрим, которой, возможно, командовал Шломо Виногрон или Давид Новодворский. 29 апреля Шагит и Арон [Карми] вышли из гетто по канализационным тоннелям. В вышкувских лесах была в группе Мердека Гроваса, объединявшей бундовцев и членов «га-Шомер га-цаир». В один из дней связь с ними прервалась. Начали расспрашивать крестьян из окрестных деревень, те рассказали, что «этих жидков» убили бойцы Армии Крайовой.
Якубек Путермильх родился в 1924 или в 1926 году. Брат Шагит Путермильх. Как и она, воспитывался в благочестивой еврейской семье на Новолипках, 62. До войны родители держали лавку, в которой Якубек часто помогал. Знакомая Якубека вспоминала, что его мать Хадаса была очень рассудительна и мудра, она вполне могла бы стать хорошим адвокатом.
В апрельском восстании сражался в группе «Гордонии», которой командовал Файгенблат. 29 апреля вышел за стену. Был в партизанах неподалеку от Вышкува. Поздней осенью 1943 года вернулся в Варшаву. Вместе с Машей Гляйтман – они поженились в лесу – скрывался на Твардой, 6, и на Желязной, 64, у Владека Швентоховского. Просидели в укрытиях до освобождения Варшавы и даже немного дольше. Недолго жили в варшавском районе Вавер, на Пловецкой, 81/9, потом уехали.
Поселились в Тель-Авиве. Якубек работал в строительной фирме и писал от руки свои варшавские воспоминания: начал по-польски, продолжил на идише. Маша перепечатывала текст на машинке, и ей не позволялось изменить даже запятую. Якубек Путермильх умер 9 сентября 1984 года.
Фейче Рабов, Ципора, родилась в 1921 году в бедной многодетной семье, жившей в Суховоле близ Белостока. Она хорошо училась в польской школе, заботилась о братьях и сестрах. В пятнадцать лет присоединилась к движению «гэ-Халуц». В 1939 году уехала на хахшару в лодзинский кибуц.
В первые месяцы войны бежала в Варшаву. Работала на ферме в Чернякуве. Кто-то вспоминал, что она была невысокая, всегда печальная, с мечтательным взглядом. С осени 1942 года жила за стеной Варшавского гетто. Вероятней всего, осенью 1943 года вступила в боевой отряд «Дрор».
В апрельском восстании Фейче сражалась на территории щеточников. Осталась в гетто, чтобы ухаживать за своим раненым другом Хенеком Гутманом. Известно, что еще 9 мая она вместе с другими повстанцами пряталась на территории центрального гетто. Где и когда Фейче погибла, не знает никто.
Арон Райзбанд – его имя запомнила Целина Любеткина. Она рассказывала, что он был родом из какого-то местечка под Варшавой, в начале войны переселился в Варшавское гетто. Работал на ферме в Чернякуве. Перед восстанием вступил в группу «Дрор», которой командовал Берл Брауде. Он был самым старшим в группе, заботился о молодых повстанцах. На третий день восстания Целина Любеткин видела Арона в бункере «Дрора» на Милой. Как и когда он погиб, неизвестно.
Фелек Райшчак родился в 1902 году в Варшаве. Был опытным каменщиком, коммунистом по убеждениям. Первый схрон для евреев он построил на Твардой; в него входили через печь-«голландку». В квартире жила семья Райшчака, а за печью прятались уцелевшие в гетто Стефан Грайек, Лейзер Левин и Тувия Божиковский.
Фелека Райшчака арестовали 11 января 1944 года. Донес на него поляк, который до этого выдал евреев, прятавшихся на Мокотовской (Райшчак должен был построить для них укрытие). Фелека чудовищно пытали в гестапо, но он никого не предал, ни в чем не признался. За большую взятку его освободили, и он продолжал помогать евреям. Построил очередное укрытие в деревне Близне, в домике, который купила Еврейская боевая организация. Воспользоваться им не успели: началось Варшавское восстание.
У Райшчака было двое детей – Тадеуш (1929–1996) и Мирка (1926–1944) по прозвищу Шикса. Оба помогали повстанцам на польской стороне, были связными. (В Варшавском восстании Тадеуш был стрелком батальона Армии Крайовой «Метла».) После войны Фелек Райшчак руководил отделом снабжения в варшавский милиции. Не очень хотел поддерживать давние связи. Умер в 1977 году. (В 1986 году Яд Вашем признал семью Райшчак – Веронику, Фелека, Тадеуша и Мирку – Праведниками народов мира.)
Лейб Рапапорт родился в Бельске, в зажиточной семье текстильных фабрикантов. В начале войны оказался в Островце-Свентокшижском и там присоединился к халуцим. Вместе с группой молодежи перебрался в Варшаву, хотел участвовать в сопротивлении. Родители Лейба прятались по другую сторону стены и тщетно уговаривали его выйти из гетто.
В апрельском восстании Лейб Рапапорт сражался в группе Беньямина Вальда на территории фабрики Тёббенса – Шульца. Погиб в первые дни [восстания]. Ему был двадцать один год.
Симха Ратайзер, Казик, Симха [Ротем], родился в 1924 году, рос в варшавском районе Чернякув. Его отец, Цви Ратайзер, был хасидом ребе из Пясечно и молился в штибле на Черняковской (возможно, в том самом, на Черняковской, 92, где молился отец Ривки Пасамоник). Родители держали мыловарню на Подхоронжих, 24. Симха был старшим из четырех детей. Некоторое время он учился в хедере, потом – в государственной общеобразовательной школе с преподаванием на польском и одним уроком иврита в неделю. Профессию освоил в училище на Гжибовской, 24, состоял в религиозно-сионистской организации «га-Ноар га-циони».
Летом 1924 года жил у дальней родни в деревне недалеко от Одживола. В конце лета, после Большой акции, вернулся в Варшаву. Родителей нашел на ферме в Чернякуве и оставался там с ними вплоть до ликвидации фермы в ноябре 1942 года. Позднее, в гетто, жили на Швентоерской, 34 (в том самом доме, в котором во время восстания пряталось несколько десятков повстанцев, пока дом не охватило пламя).
В декабре 1942 года Симха вступил в Еврейскую боевую организацию. Поначалу был в группе Беньямина Вальда на территории фабрики Тёббенса – Шульца (ул. Лешно, 60 или 62). Вместе со всеми готовился защищать жителей гетто. Незадолго до апрельского восстания его перевели в группу Хенека Гутмана на территорию щеточников (Швентоерска, Бонифратерска и Валова).
20 апреля, около трех пополудни, Казик стоит у наблюдательного пункта на Валовой, 6. По Валовой, со стороны Францишканской, движутся немцы. Казик готовится привести в действие мину. У его командира сдают нервы – и он дергает за шнурок. Гибнет несколько немецких солдат.
21 апреля горит территория щеточников. В центральное гетто прорываются группы Гутмана, Берлинского, Блонеса и Гриншпана, отрядом командует Эдельман. Они прячутся на Францишканской, 30, в бункере Отдела снабжения.
В ночь с 30 апреля на 1 мая Казика вместе с бундовцем Зигмунтом Фридрихом отправляют в гетто на помощь оставшимся повстанцам. К тоннелю, идущему под Мурановской, их провожают Адольф Хохберг и Лёлек. 8 мая Казик повторно идет в гетто – и в руинах никого не находит. На обратном пути, в тоннеле, встречает заблудившихся повстанцев.
10 мая около сорока повстанцев выходят из люка на улице Простой. Забираются в грузовик, едут в сторону Жолибожа. Казик свое задание выполнил, он оставлят повстанцев в лесу и возвращается в Варшаву за теми, кто не успел выйти. Но уже слишком поздно: он слышит в толпе зевак разговоры о том, что у люка была стрельба и все погибли. Второй раз, в сентябре 1943 года, Казик с помощью польского полицейского по фамилии Мондрый вывел из гетто около двадцати человек. Нашел для них укрытие на Мокотовской, 1. (Они были очень истощены, многие умерли, остальных выдал некий поляк.)
У Казика была превосходная внешность, ни дать ни взять парень с варшавской окраины. Он был связным Антека Цукермана. Жил на Комитетовой, 4, Панской, 5, Вольской, 6, а также на Лешно, 18. Выводил из гетто евреев и вывозил их из Варшавы, скупал оружие, ездил по Генерал-губернаторству – в Краков, в Конецполь, Ченстохову, Скажиску-Каменну.
1 августа 1944 года он присоединился к группе Армии Крайовой, которая вела бои в районе Судов. Его приняли за поляка, и он оставался с этой группой несколько дней (больше не хотел потому, что бойцы АК не любили евреев). Потом сражался в Средместье в отряде Армии Людовой. Во время Варшавского восстания он получил приказ найти архив Еврейской боевой организации, который прятали на Лешно, 18. Вместе с группой повстанцев вернулся на занятую немцами территорию. Прожил несколько недель вместе с бойцами, которые оставались в руинах. Архив не нашли. Вскоре их вывезли в рабочий лагерь в Прушкове. Много лет спустя Казик сердито рассказывал о том, как рисковали людьми ради бумаг.
В феврале 1945 года покинул Варшаву. Ему хотелось отомстить немцам, и он несколько месяцев провел в подпольной группе [ «Мстители»], которой руководил Аба Ковнер. В середине 1946 года добрался до Палестины. Служил офицером в израильской армии, участвовал в войнах 1948-го и 1967 годов. Казик Ратайзер в Израиле стал Симхой Ротемом. Жил в Иерусалиме с женой и двумя сыновьями. Часто приезжал в Польшу, все-таки она была для него «своей», и он, пусть в ничтожно малой мере, чувствовал себя здесь «дома». Скончался 22 декабря 2018 года в Иерусалиме.
Стефа Розен была родом из Варшавы. В гетто работала в столярной мастерской Драйера на Смочей. Присоединилась к боевой группе левого крыла «Поалей Цион». В апрельском восстании сражалась на территории щеточников. Погибла вместе с Шаананом Лентом, Зысей Папиром и другими 3 мая в бункере на Францишканской, 30.
Ярдена Розенберг родилась в 1923 году в Варшаве. Росла на Налевках в богатой религиозной семье. Училась в «Иегудии», еврейской женской гимназии на Длугой, 55. Вопреки воле родителей пришла в «га-Шомер га-цаир», вскоре стала инструктором. В кибуце своей организации (он находился на Налевках, 23) готовилась к выезду в Палестину. Была невысокой, тихой, скромной. В гетто учила детей на подпольных курсах. Погибла в апрельском восстании, как именно – не запомнил никто.
Рахеля Розенцвайг родилась в местечке Сулеюв недалеко от Пётркова, в семье убежденных сионистов. Отец работал в еврейской общине, был сторонником Лиги Пролетарского Израиля. Рахеля состояла во «Фрайхайте», в келецком кибуце готовилась к эмиграции в Палестину. Во время войны оказалась в Варшавском гетто. Присоединилась к боевому отряду «Дрор», в апрельском восстании сражалась на территории центрального гетто в группе Захарии Артштайна. Погибла вместе с ближайшим другом Абрамом Драйером. Ей было двадцать четыре года.
Адек Розенфельд был братом Ружки Розенфельд. В апрельском восстании сражался в группе Хенека Каве на территории фабрики Тёббенса – Шульца. Как и когда погиб, неизвестно.
Михал Розенфельд, Михал Бялый, вырос в интеллигентной семье. Изучал психологию в Варшавском университете, состоял в компартии, был активистом студенческого союза «Жизнь». Начало войны застало его во Львове, в 1941 году перебрался в Варшаву. Работал воспитателем в интернате Центрального общества опеки над сиротами и брошенными детьми на улице Вольношч (по другим сведениям – на Лешно).
В июле 1942 года Михал Бялый (Розенфельд) и Янек Бялый (Шварцфус) организовали первые боевые «пятерки» в гетто. Анна Ланота запомнила, как в один из дней в начале августа 1942 года Михал пришел к щеточникам (Анна жила там вместе с братьями), дал ей двести злотых и сказал: «Завтра в пять утра компания евреев выходит из гетто на работу, присоединись к ним, дай деньги немцу на вахе. Одно из двух – или пропустит, или застрелит».
Перед апрельским восстанием Михал Розенфельд стал представителем Польской рабочей партии в штабе Еврейской боевой организации. Казя Бергман вспоминала, что именно Михал передал ей приказ выйти из гетто и работать для партии на арийской стороне. Она рассказывала, как еще до восстания они вместе ходили на встречу со Старым, то есть Левартовским[428].
Михал Розенфельд сражался на территории центрального гетто. 8 мая скрывался в бункере на Милой, 18. Был одним из немногих, кто уцелел. Вышел из гетто по канализации 10 мая.
В вышкувских лесах был в одном отряде с Янеком Шварцфусом. Они вместе пустили под откос поезд в Урлах. После удачной диверсии бойцы спрятались в деревне Кравцовизна. Там их застали немцы. Повстанцы безуспешно пытались обороняться. Все погибли на месте. Михалу Розенфельду было двадцать семь лет. После войны партизаны из отряда Шварцфуса похоронили его на еврейском кладбище в Варшаве.
Ружка Розенфельд родилась в 1921 году в Ченстохове (по другим данным – в Варшаве). Известно, что в Варшаве семья жила в еврейской части города, на Мурановской, 14. Отец Ружки торговал обувью. Ружка закончила гимназию пани Зывельд на Налевках, 2а. До войны состояла в студенческом коммунистическом союзе, в гетто организовала молодежную группу «Спартак». Это была невысокая темноволосая пылкая девушка с сильным характером.
Ружка готовила к самообороне боевую группу левой молодежи с фабрики Германа Брауэра. В заброшенной квартире на Мурановской учила их стрелять. Она хотела выйти из гетто, рвалась в партизаны. Во время апрельского восстания сражалась в группе Герша [Хенека] Каве на территории фабрики Тёббенса – Шульца (возможно, была в одной группе со своим братом Адеком).
Вышла из горящего гетто по тоннелю, который вел из бункера на Лешно, 74, в дом на противоположной стороне (Лешно, 71). 7 мая 1943 года Ружку поймали. Когда ее вели назад, в гетто, на Новолипье попыталась бежать. Убили на месте, где-то рядом с домом 42.
О ней рассказывали еще одну историю, возможно случившуюся раньше. В конце апреля или в первые дни мая 1943 года Михал Яворский выскочил из поезда недалеко от станции Михалин. Когда искал в мусоре, разбросанном вдоль путей, свою шапку, наткнулся на документ о работе в мастерских Шиллинга, выписанный на имя Ружки Розенфельд с ее фотографией.
Лейб Розовский был младшим братом Велвла Розовского. До войны состоял в «Цукунфт» и СКИФе. Его запомнили тихим, скромным юношей. Кто-то рассказывал, что перед восстанием он делал фитили для бутылок с зажигательной смесью, выглядел опухшим от голода.
В апреле сражался в бундовском отряде под командованием Юрека Блонеса. 10 мая не успел выбраться из канализации. Так же как Адольф Хохберг, Шлямек Шустер и несколько десятков других повстанцев, не попал в грузовик, который стоял у люка. Все они вышли слишком поздно. Возможно, Лейб даже не успел выйти, погиб в канализации или вышел, и его тут же убили немцы, окружившие люк на улице Простой. Лейбу Розовскому было двадцать три года.
Велвл Розовский родился в 1916 году в Варшаве, воспитывался в бундовских традициях. Закончил еврейскую общеобразовательную школу, гимназию, успел поступить в университет. В 1926 году пришел в СКИФ. Со временем стал одним из руководителей «Цукунфта», воспитывал бундовскую молодежь.
Велвл Розовский, Марек Эдельман и Стася Розенштейн печатали на ротаторе бундовские газеты (ротатор они вынесли в сентябре 1939 года из школы на Кармелитской). Им помогала Блюмка Клог. В ноябре 1942 года немцы забрали группу бундовцев из мастерских Рёриха и в толпе других евреев погнали на Умшлагплац. Рассказывали, что в поезде в Треблинку бундовцы держались вместе. Каким-то образом им удалось перепилить решетку в окне и выпрыгнуть из вагона. Велвл Розовский выпрыгнул последним.
Группа вернулась в гетто. Перед апрельским восстанием Велвла Розовского назначили командиром бундовской группы на территории фабрики Тёббенса – Шульца. Они вели бои в районе мастерских Рёриха. Им удалось держать оборону в домах на Смочей, 8–10, вплоть до 29 апреля, когда нацисты подожгли Смочу. В ту же ночь они по крышам перешли на Лешно, где была группа Геллера, и по канализации вышли за стену.
Велвл не поехал в [вышкувские] леса. Вместе с Мареком Эдельманом он скрывался на Жолибоже, на ул. Шмялой, предположительно, в доме 24. В последние дни мая к ним заявились шмальцовники. Забрали все, что у них было, и потребовали новый выкуп. Велвл пошел искать деньги: он выглядел немного лучше, чем Марек. Известно, что он заходил к Зале Фишгруду на Сенаторскую. Связная Владка (Фейгеле Пельтель) писала, что тогда уже наступил комендантский час, Велвла на Электоральной остановил немецкий железнодорожник и отправил в полицейский участок. Марек Эдельман не знал, что случилось в Велвлом, когда тот ушел с Сенаторской. Где и когда Велвл Розовский погиб, неизвестно.
Израиль Романович до войны жил в варшавском пригороде Охота. Осваивал слесарное дело в ремесленном училище на Гжибовской, 26, активно участвовал в жизни «Цукунфта». В гетто работал истопником в детской больнице Берсона и Баумана на Шлиской. Летом 1942 года, после Большой акции, нашел работу в мастерских Шульца.
В апрельском восстании сражался в бундовской группе, которой командовал Юрек Блонес. Когда немцы подожгли территорию щеточной фабрики, пять групп попытались пробраться в центральное гетто через пролом в стене. В обмотанной тряпьем обуви они шли один за другим, и вдруг на улице вспыхнул яркий свет. Израиль Романович метким выстрелом погасил большой прожектор, который включили немцы, и повстанцы двинулись дальше.
10 мая Израиль с группой уцелевших бойцов попал в вышкувские леса. Вместе с Давидом Новодворским и другими повстанцами он хотел вернуться в Варшаву. Неподалеку от Ломянек их задержали, вероятнее всего, по доносу. Всех расстреляли.
Лейб Ротблат, Лютек, родился 14 октября 1918 года в Варшаве, в ассимилированной семье. Жили на Твардой. Лейб учился в польской гимназии. Его мать Мириам была директором детского дома на Гжибовской, а позднее – на Твардой, 27. Рано потерявший отца Лейб всерьез думал об отъезде в Палестину. В 1937 году он закончил школу и стал наставником в «га-Ноар га-циони». Высокий, симпатичный, разнообразно одаренный, Лютек был всеобщим любимцем. Во время оккупации он вступил в «Бней Акива» и вскоре стал одним из руководителей.
В гетто он отвечал за приемный пункт для беженцев на Заменгофа, 32, работал в магазине еврейской общины и много сил отдавал своей организации. Помогал матери, некоторое время работавшей в Доме молодежи на Мыльной, 18, а после Большой акции – в интернате на Волынской (это был последний оставшийся в гетто интернат). Они жили вдвоем на Мурановской, 44/35. (Когда Юрек Вильнер убежал из лагеря в Кавенчине, он скрывался в квартире Лютека.)
Лютек одним из первых начал призывать к вооруженному сопротивлению. Накануне апрельского восстания его назначили командиром новой группы «Бней Акива», вскоре объединившейся с группой Ицхака Блауштейна. Накануне 8 мая он привел в бункер на Милой, 18, самых близких: маму, родственницу по именя Дольця и Хелю Шюппер.
8 мая немцы окружили последнее временное пристанище Еврейской боевой организации и пустили в бункер газ. Повстанцы не вышли. Многие из них покончили с собой. Хеля Шюппер слышала от Тоси Альман, что Лютек дал маме яд и выстрелил в нее, а потом покончил с собой. Дольце удалось выбраться, она погибла в канализации.
Иехиель (Хиль) Ротблит, член «га-Шомер га-цаир», был в отряде Шломо Виногрона. В апрельском восстании сражался на территории фабрики Тёббенса – Шульца. Как погиб Хиль, неизвестно.
Цви Ротман был в группе «га-Шомер га-цаир», которой командовал Давид Новодворский. В апрельском всстании сражался на территории фабрики Тёббенса-Шульца. 29 апреля с группой повстанцев выбрался за стену. Был в партизанском отряде в вышкувских лесах. Погиб в 1944 году в одной из операций на Западном Буге, недалеко от местечка Брок. Ему было двадцать три года.
Халинка Рохман была одной из самых младших в группе молодежи левых взглядов. В гетто держалась вместе со «спартаковцами». Ее отец нашел укрытие на другой стороне, но Халинка выйти отказалась. С июля 1942 года она готовилась к самообороне в группе Янека Бялого. В ее квартире на Лешно, 42, молодые коммунисты учились пользоваться оружием. На Новолипье, 51, они изготавливали гранаты и «коктейли Молотова». Халинка погибла во время восстания, 27 апреля, – закрыла своим телом Ружку Розенфельд.
Моше Рубин родился в 1919 году в Берлине. Был одним из многих евреев, изгнанных в 1938 году из Германии. Моше быстро выучил польский и легко освоился в новом окружении. Руководил группой из таких же, как он, молодых беженцев. Присоединился к «Фрайхайт», позднее состоял в «Югнт Поалей Цион» – организации, объединявшей молодых активистов.
Во время войны остался в Варшаве. Типограф и художник-график, он стал специалистом по подделке документов. До октября 1942 года работал на ферме в Чернякуве. В апрельском восстании сражался на территории центрального гетто в группе Артштайна. Кто-то запомнил, что Моше носил с собой губную гармонику и часто играл Бетховена.
Погиб на развалинах гетто после 10 мая 1943 года.
Лев Рудницкий происходил из довольно зажиточной варшавской семьи. До войны работал в галантерейном магазине на Налевках. Принадлежал в молодежному левому движению. Это был невысокий, неизменно серьезный молодой человек. В гетто нашел работу в мастерских Халлмана на Новолипках.
Во время апрельского восстания сражался на территории фабрики Тёббенса – Шульца. Когда у повстанцев закончились патроны и боеприпасы, Лев Рудницкий покончил с собой. Согласно другой записи, он погиб вместе с группой Хенека Каве в затопленном немцами бункере на Лешно, 74.
Элиягу Ружанский, Элек, родился в 1923 году в Варшаве. Семья жила на Налевках, Элек учился в еврейской гимназии и с 1937 года состоял в варшавском «гнезде» «га-Шомер га-цаир». Гимназист, вечно навьюченный горой книг, круглолицый, улыбчивый. Когда началась война, Элек, как и многие, последовал призыву полковника Умястовского и перешел восточную границу Польши.
С 1940 года был в Варшавском гетто. Когда создали первые группы Еврейской боевой организации, Элек стал инструктором боевой «пятерки». Во время Большой акции убежал из поезда в Треблинку и вернулся в гетто. Подругой Элека была Маргалит Ландау. Когда руководство подполья приняло решение казнить еврейских агентов гестапо, Элек согласился исполнить приговор. 22 октября 1922 года он застрелил заместителя начальника еврейской Службы порядка Якуба Лейкина (подготовить эту акцию ему помогали Маргалит и Мердек Гровас). 18 января 1943 года вместе с Маргалит был в группе Анелевича, которая напала на немцев. Смертельно раненный, он всю ночь пролежал в квартире на Милой, 61, его била лихорадка, и под утро он умер. (Предположительно, Маргалит убили днем раньше на Умшлагплаце.)
Гедалия Рутман (Ротман) родился в 1923 году в Варшаве. Его отец держал лавку на Твардой. Гедалия вырос в еврейской части города, учился в общинной школе на Шлиской, потом в еврейской гимназии. В 1937 году пришел в «га-Ноар га-циони», дирижировал хором своей организации. В апрельском восстании сражался в группе Беньямина Вальда на территории фабрики Тёббенса – Шульца. 6 мая с группой повстанцев прорвался за стену. На Огродовой их схватили немцы, отправили в полицейский участок гетто на Желязной, 103. Гедалию расстреляли на месте, потому что у него в кармане нашли гранату.
Тов. Рыба входил в группу Польской рабочей партии, командиром которой был Хенек Каве. Во время апрельского восстания сражался на территории фабрики Тёббенса – Шульца. Погиб вместе с другими 27 апреля, когда немцы затопили бункер, в котором скрывалась их группа.
Рыся [Грингруз?] родилась в Лодзи (по другим сведениям – в Конине). Училась в польской средней школе. В начале войны некоторое время жила в Радомско, потом в Островце. В конце 1942 года приехала в Варшавское гетто. У нее была «хорошая внешность», она ничего не боялась и не раз ездила с поручениями в гетто в Кракове и Ченстохове. Со временем стала связной Еврейской боевой организации.
В конце декабря 1942 года Рыся в очередной раз поехала в Краков и привезла в Варшавское гетто краковских членов Еврейской боевой организации Израиля Зильбермана, Нафтали Зимака и Лейба Трокса. Погибла 18 января 1943 года во время первых битв в гетто; не исключено, что ее могли схватить раньше и вывезти в Треблинку. Рысе было двадцать пять лет. (Возможно, это была та самая связная Рыся Грингруз, о которой вспоминал историк.)
Салька сражалась в группе Захарии Артштайна. Возможно, она присоединилась к «дроровцам» только во время восстания, но, может быть, перешла к ним раньше, из другой группы. Сальку запомнил только Тадек [Тувия] Божиковский. По его словам, 25 или 26 апреля они находились на Милой, 7. Патронов у них не осталось, вокруг с грохотом рушились горящие дома, из-за дыма, пыли и огня смотреть и дышать было невозможно. Тогда Салька начала убеждать повстанцев, что им остается только одно – покончить с собой. Кажется, к ее словам прислушались. Тадек писал, что он с трудом отнял у нее оружие. В ту же ночь группа смогла прорваться на Милую, 18. Вероятней всего, Салька погибла там 8 мая вместе со всеми, кто оставался в этом бункере.
Ежик Сарнак вырос в интеллигентной семье. У него были незаурядные музыкальные способности. В Варшавском гетто вместе с отцом работал в кузнечной мастерской Брауэра. Во время Большой акции его родители и сестра прятались в бункере на Налевках. Их обнаружили и отправили на Умшлагплац. Они отказались входить в вагон, поэтому их расстреляли прямо на площади, вместе с шестьюдесятью другими евреями, которые попытались сопротивляться отправке в Треблинку. После смерти родителей Ежик примкнул к боевой группе молодежи левых взглядов. В апрельском восстании сражался на территории центрального гетто в группе Павла Брыскина. Ему было около двадцати лет, когда он погиб.
Марыся Савицкая до войны дружила с Гиной Клапфиш, сестрой Михала Клепфиша. Они встречались на спортплощадках клуба «Скра» и вместе бегали восемьсот метров: Марыся за команду Польской социалистической партии, Гина – за бундовский клуб «Ютжня». Во время войны Марыся и ее сестра Анна Вонхальская прятали Гину в своей квартире на Дворской, 23. Позднее у них скрывались Лодзя и Иренка Клепфиш – жена и дочь Михала Клепфиша. Кроме того, они дали убежище Гене, сестре Казика Ратайзера, и маленькой Зимре Равицкой, которую привел Зигмунт Фридрих.
После апрельского восстания Марыся много помогала Казику Ратайзеру и другим повстанцам в Варшаве. Прятала их в своей квартире на Лешно, 18 (некоторое время там жили девять человек), снимала на свое имя квартиры для повстанцев, передавала информацию, деньги, оружие. Позднее участвовала в Варшавском восстании. Марек Эдельман без тени сомнения называл ее связной Еврейской боевой организации.
После войны она некоторое время работала в какой-то конторе, потом в детском саду, позднее зарабатывала шитьем летних платьев. Жила одиноко, ожиданием вестей от друзей из далекого Израиля. Умерла в Лодзи 17 августа 1996 года. Ей был девяносто один год. (В 1964 году Марыся Савицкая признана Праведником наро-дов мира.)
Мечислав Сикерский, Мотек Теллер, родился в 1908 году в Варшаве. Его маму звали Хая, отца – Мордке. До войны успел получить высшее образование, был инженером. Держал кожевенную мастерскую на Желязной, 58.
Ему удалось выжить. В 1947 году в ходатайстве о награде он описал свое участие в Еврейской боевой организации: «14 августа 1942 года меня схватили и впихнули в вагон, который направлялся в Треблинку. Под Воломином мне чудом удалось бежать из поезда. После того как акция в гетто закончилась, я вернулся, был в трудовом лагере „Новолипье“. Установил связь с Еврейской боевой организацией и поступил в распоряжение ее командования. Моим непосредственным командиром был Абрам Цельник, мастер из слесарной мастерской на Новолипье, 44».
Сикерский рассказывал, что с ноября 1942 года он входил в группу Польской рабочей партии в составе Еврейской боевой организации. В конце января 1942 года участвовал в ликвидации агента гестапо Пиния. В феврале, по его словам, облил серной кислотой Мопса, коменданта еврейской полиции на Новолипье. В марте участвовал в ликвидации управляющего столярной мастерской Блюменштейна (его расстреляли в квартире на Новолипье, 39). С декабря 1942 года до апреля 1943 года произвел для Еврейской боевой организации несколько сотен гранат с бертолетовой солью. Во время апрельского восстания на пересечении Смочей и Новолипья был ранен в ногу.
После войны Мечислава Сикерского назначили директором меховой фабрики на улице Пулавской в Варшаве. Известно, что в 1946 году он жил с женой Иреной по адресу: улица Новы Швят, 22/3.
Стефан Сиверский был племянником Анны Вонхальской и Марыси Савицкой. Родился в Ловиче в 1921 году. До войны закончил гимназию Конарского, был членом молодежной организации Общества Рабочего университета, связанной с Польской социалистической партией. Под влиянием Анны и Марыси – они воспитывали Стефана и его младшую сестру Алину – сблизился с еврейскими повстанцами. Контрабандой передавал в гетто оружие и продукты.
10 мая Стефан прикрывал группу повстанцев, которая выходила из канализации на Простой. Потом ездил в Ломянки, привозил партизанам оружие. В Варшаве бегал от одного схрона к другому, помогал опекать тех, кто скрывался. В записях сохранилось несколько историй о его смерти. Согласно одной из них, Стефан получил револьвер от Еврейской боевой организации, на радостях не смог усидеть дома, побежал в кондитерскую, а там были немцы. Кто-то заметил, что у него в кармане пистолет, – и пристрелил на месте. А может, было так: когда Абрашу Блюма и Фейгеле Пельтель выдал сторож дома на Бароковой, 2, Стефан решил ему отомстить. Месть не удалась, а тем временем сторож успел донести в геставо. Третью историю много лет спустя рассказала сестра Стефана, пани Халина. Она случилась 21 или 23 мая 1943 года. Стефан надел немецкий мундир и сделал вид, будто ведет нескольких пойманных евреев. Таким образом ему удалось вывести несколько человек в Ломянки, к партизанам. На обратном пути, в Варшаве, он зашел в ресторан на Двурской. Жандарм разглядел у него в кармане пистолет, Стефана схватили, повезли на улицу Кшижановского, где жили тетки, надеялись найти там оружие и тайник с евреями. Дома была только Зося, то есть Зимра, но она не выглядела как еврейка, поэтому ее не тронули. Стефана отвезли в гестапо на аллею Шуха. Страшно били, и он пообещал им показать, где в лесу прячутся евреи. По дороге попытался убежать, его застрелили на месте.
Есть и четвертая история, ее рассказал Казик Ратайзер. Это было в самом конце мая. Антек, Казик и Стефан перевели последнюю группу евреев из Ломянок в вышкувские леса. Они были счастливы, еще бы, все удалось! Втроем сфотографировались на Краковском предместье. Вечером Казик узнал от Анны Вонхальской, что Стефан, после того как они попрощались, пошел в пивную, положил на стол пистолет – это была глупая бравада? – посетители замерли, а сидевший тут же полицейский агент в следующую минуту выстрелил ему в голову. (В 1965 году Стефан Сиверский признан Праведником народов мира.)
Бася Двойра Сильман родилась в Островце Келецком. Ее отец, торговец Хаим Фишель, был родом из Завихоста, мать происходила из рода раввина Эйгера[429]. Жили в Островце, на улице Куновской, 32.
Бася вместе с младшей сестрой Сарой и молодежью из «Дрора» приехала в Варшаву в конце 1942 года. Вскоре в Варшавское гетто переселилась мать обеих девушек. Она скрывалась в сравнительно неплохих условиях, тщетно уговаривала дочерей покинуть гетто. В апреле – мае 1943 года Бася сражалась под командованием Хенека Гутмана на территории щеточников. Погибла при неустановленных обстоятельствах. Ей было девятнадцать лет.
Сара (Суя) Сильман, сестра Баси, родилась 15 мая 1926 года в Островце Келецком. Как и Бася, была членом «Дрора». Погибла между 18 и 21 января 1943 года в первых сражениях в Варшавском гетто. Ей было семнадцать лет.
Ицхак Симпляк рос в бедной семье, жившей в еврейском квартале Варшавы. Вспоминали, что он был невысокий, широкоплечий, выглядел старше своих лет. В сентябре 1939 года пытался выехать через Вильно в Палестину. В Варшавском гетто был связан с группой «Дрора». Иногда выходил за стену, ездил в Краков как связной «гэ-Халуц». Погиб во время январских боев. Ему было двадцать два года.
Зигфрида Симсон в апрельском восстании сражалась в центральном гетто в боевой группе Польской рабочей партии. Командовал группой Павел Брыскин, друг Зигфриды. 7 мая 1943 года ей вместе с Павлом, Вандой Охрон, Лилькой Зимак, Ицхоком Сукником, Хелей Шюппер и другими повстанцами удалось выбраться за стену гетто. Павел, Зигфрида, Ванда, Лилька и Ицхок спрятались на Мёдовой. 27 мая их выдал сторож дома. Погибли все.
Хана Скульская родилась в Каменце-Подольском на Волыни. В ранней юности вступила в «Фрайхайт». Была кладовщицей в лодзинском кибуце имени Борохова. Когда началась война, перебралась в Варшаву. В начале 1940 года работала в кибуце на Грохове, после того как немцы этот кибуц уничтожили, поселилась в коммуне халуцим на Дзельной, 34. Некоторое время работала на чернякувской ферме. В Варшавском восстании сражалась в отряде «Дрора» под командованием Беньямина Вальда на территории фабрик Тёббенса – Шульца. Ей было двадцать лет, когда она погибла.
Шмуэль Соболь вырос в бедной семье на варшавской Праге. В школе не доучился, рано начал работать, освоил слесарное дело. В 1935 году вступил в «Фрайхайт», был членом спортивного клуба «га-Поэль», входил в группу самообороны «Фрайхайт-Шуц». В гетто был связан с халуцим, работал на ферме в Чернякуве. В апреле 1943 года сражался в группе Берла Брауде на территории центрального гетто. Погиб 8 мая в бункере на Милой, 18. Ему было двадцать три года.
Стах. «Это был светловолосый юноша», – вспоминала Дорка Гольдкорн. По ее рассказам, Стах служил в еврейской полиции, надеялся, что там безопасней, да и свободы побольше. 18 января 1943 года товарищ Стах бросил первую гранату на территории Тёббенса – Шульца. Вторую гранату бросил Исроэл из «га-Шомер га цаир». Незадолго до апрельского восстания Стах организовал нападение на полицейский пост на углу Новолипок и Смочей. Кто-то записал номер его фуражки, и вскоре его нашли. Во время ареста он попытался сопротивляться, немцы убили его на месте. Стаху было двадцать пять лет.
Абрам Столяк после Большой акции работал на фабрике Брауэра на варшавских Налевках. В апрельском восстании сражался в группе левого крыла «Поалей Цион». Был резервистом Войска Польского в звании капрала, одним из лучших стрелков. 10 мая выбрался по канализационным тоннелям за стену гетто, вместе с другими был в партизанском отряде в вышкувских лесах. По воспоминаниям Маши Гляйтман-Путермильх, он утонул, когда вместе с приятелем Хаимом переправлялся через Буг в дырявой лодке. (Хаим выжил, потому что умел плавать.) Абраму было двадцать шесть лет.
Шломо Суфит родился в 1921 году в Варшаве. Учился в мужской гуманитарной гимназии общества «Хинух» на площади Красинских, 8 (в 1936 году гимназия переехала на Огродову, 27), был членом «га-Ноар га-циони». Во время войны вступил в «Акиву». В Варшавском гетто был наставником в кибуце своей организации на Налевках 10. «Добродушный, статный, очень симпатичный юноша, голубоглазый шатен» – таким запомнила его Хеля Шюппер.
Во время апрельского восстания сражался на территории фабрик Тёббенса – Щульца в группе Давида Новодворского, был помощником командира. 28 мая Шломо тяжело ранили в ногу, повстанцы перенесли его в госпиталь, находившийся в бункере на Лешно, 76. Выйти из гетто по канализации он не смог, вместе с другими ранеными и своей подругой Ханой Грауман остался в гетто, под опекой Леи Корн. Неизвестно, как и когда немцы нашли бункер на Лешно, 76. Как и когда погиб Шломо Суфит, тоже не знает никто.
Ицхок Сукник, Кóза, родился в 1920 году в Варшаве. Его отец, Майер Сукник, и мать, Цеся Ламент, были родом из Хмельника, поженились в Варшаве в 1917 году. Отец, по профессии кожевенных дел мастер, работал в мастерской на улице Твардой, 14, шил и чинил мешки, брезентовые накидки и тенты. Семья жила на улице Панской, 44. У Ицхока было двое братьев. В 1929 году его отец уехал в Бельгию, где вместе со своим братом работал на меховой фабрике. (В те годы многие отцы бедных семейств уезжали на заработки из Польши и хватались за любую работу.)
Ицхок закончил ремесленное училище на Ставках. Его запом-нили жизнерадостным, храбрым, временами задиристым юношей. Был членом «га-Шомер га-цаир». На курсах для новобранцев научился хорошо стрелять, получил звание сержанта. В 1939 году во время бомбардировки погибли его мать и самый младший из братьев. Отец держал в гетто пекарню на Гжибовской, в ноябре 1941 года умер от тифа.
В начале войны Ицхок работал на ферме «гэ-Халуц» в Пневах под Варшавой. В сентябре 1941 года вместе с друзьями бежал в Ченстохову и присоединился к кибуцу «га-Шомер га-цаир», работал на ферме в Заверчье. Вскоре их группа, примерно 20 человек, получила разрешение перебраться в Жарки, на другую ферму. (Сохранилась фотография шомрим, работавших на ферме в Жарках: Ицхок Сукник, Амнон Клюковский, Шагит Эльстер, Аврам Зильберштайн и Лодзя Хамерштайн.) Весной 1942 года к ним приезжал Арье Вильнер, убеждал присоединиться к самообороне. Вскоре кибуц распустили, потому что шомрим нечего было есть. Большинство переселилось в Ченстоховское гетто.
Ицхок перебрался в Варшаву. Когда начали готовиться к сопротивлению, Коза открыл в гетто две мастерские, в которых молодежь изготавливала гранаты. В квартире Лютека Ротблата он учил повстанцев обращаться с оружием.
В январе 1943 года Ицхок Сукник сражался в группе Анелевича. Чтобы прикрыть убегающего, он прицельно бросил гранату в немцев. Во время апрельского восстания держал оборону в центральном гетто, в отряде Мердека Гроваса. Рассказывали, что у Козы был автомат и двадцать патронов. 7 мая командиры отправили его вместе с группой Павла Брыскина за стену, им предстояло найти помощь для повстанцев, оставшихся в горящем гетто. Бойцов выдал немцам польский сторож дома на Мёдовой, в котором они прятались. Расстреляли всех.
Гута Тайхлер работала на чулочной фабрике и входила в группу прокоммунистически настроенной молодежи, которая собиралась вокруг организации «Спартак». В апрельском восстании сражалась на территории фабрик Тёббенса – Шульца, скорее всего, в одной группе с Янеком Шварцфусом, он был ее ближайшим другом. 29 апреля они вышли из гетто. Сначала были в Ломянках, оттуда попали в вышкувские леса, к партизанам. Гута погибла 31 августа 1943 года вместе с группой Янека Шварцфуса, которая готовила диверсию на железнодорожной станции Урле: их расстреляли в деревне Кравцовизна по доносу лесничего, у которого они скрывались. После освобождения Варшавы повстанцев похоронили на еврейском кладбище в Варшаве. Имени Гуты нет ни на одной из мацев.
Нюта Тайтельбаум, Рива, Ванда Витвицкая, родилась 31 октября 1917 года в Лодзи. Ее отец, крупный фабрикант, был религиозным человеком. Нюта училась в ортодоксальной школе для девочек «Бейя Яаков» и в лодзинской гимназии «Аба». Ее левые убеждения доставляли немало беспокойств родителям. Она состояла в Союзе социалистической молодежи, в Коммунистическом союзе молодежи в Польше, в молодежной организации «Спартак», была наставницей в подпольной организации «Пионир», и в конце концов ее исключили из школы. Но в 1936 году ей удалось сдать выпускные экзамены и поступить на исторический факультет Варшавского университета. Она тут же вошла в Комитет защиты еврейских студентов, созданный в ответ на «закон о скамьях». В начале войны Нюта бежала во Львов, работала уборщицей в немецких казармах и училась в педагогическом институте. В сентябре 1941 года вернулась в Варшаву, в гетто. Поселилась у сестры Ины Варшавской на улице Дзельной.
Нюта и ее лодзинская подруга Казимира Бергман одними из первых в гетто вступили в Польскую рабочую партию. Казя вспоминала, что с января или февраля 1942 года каждую пятницу они (Белла Краковская из Лодщи, Хеня Мачковская, впоследствии Анита Дурачова, Ружка, брат которой был в «Тринадцатке»[430], а также Нюта с Казимирой) собирались на улице Лешно. Инструктором назначили Нюту. Было ли у них оружие, Казимира не помнит.
Во время Большой акции Нюта по заданию партии вышла из гетто, но часто возвращалась как связная ПРП и Гвардии Людовой. Приносила оружие, газеты, готовила «пятерки» в группах ПРП. В последний раз Казя Бергман виделась с ней 16 октября 1942 года. (Она запомнила дату потому, что это был день ее рождения.) Тогда Нюта была в группе, которая помогала советским солдатам, бежавшим из плена. Готовилась уйти к партизанам. По-видимому, чаще всего она работала в паре с Франчишеком Бартошеком, входила в его спецподразделение в Гвардии Людовой, участовала во многих акциях, которые ГЛ проводила в городе. В одной из записей говорится, что 17 января 1943 года она прикрывала Бартошека, когда тот проносил бомбу в ресторан Митропа. О Нюте рассказывали еще одну историю. В немецкую контору входит совсем юная, невысокая голубоглазая девушка с невинным взглядом. На голове у нее пестрый крестьянский платок, по плечам спускаются длинные золотистые косы, в руках – корзинка. Она застенчиво останавливается на пороге, бормочет, мол, пришла по личному дело. Из-за стола поднимается высокий широкоплечий эсэсовец, удивленно смотрит на посетительницу и восклицает:
20 апреля в гетто уже шло восстание. В тот день, ближе к вечеру, группа Бартошека пыталась «заткнуть» установленный на углу Новинярской и Францишканской пулемет, который вдоль стены простреливал территорию щеточников. Они убили двух немцев и спокойно выбрались через парк Траугутта. В группе была Нюта Тайтельбаум. Известно, что немцы разыскивали ее не один месяц. Известно также, что ее арестовали в воротах дома на Познанской, 21, где она жила. Наконец, известно, что после ее ареста никого больше не взяли, а значит, Нюта никого не выдала. Точных сведений о том, где она погибла – в тюрьме Павяк или в гестапо, на аллее Шуха, – нет.
Тамар состояла в «га-Шомер га-цаир». «Она была девушкой Мердека Гроваса», – вспоминала Маша Гляйтман-Путермильх. Погибла в лесу вместе с группой Мердека.
Тамара погибла в первый день восстания вместе с Хенеком Зильбербергом на углу Налевок и Генсей. Она, как и Хенек, была членом Польской рабочей партии. Из дома 33 на Налевках группа ПРП бросила первые гранаты, бутылки с зажигательной смесью. Битва длилась около двух часов, повстанцам удалось убить двух немцев.
Берл Тасенкройт (Тасенкраут, Таселькройт) родился в 1921 году в Варшаве. Был членом Бунда, во время апрельского восстания сражался в группе Лейба Грузальца на Милой, 29, а также на улице Заменхофа и Дзикой. Высокий крепкий парень. Его отец был резником. Маша Путермильх вспоминала, как накануне восстания готовила на Песах «ки́шку», которую Берл принес от отца; съесть ее не успели. Тасенкройт был ближайшим другом Давида Хохберга. 10 мая он вышел из гетто, 19-го вместе с другими повстанцами добрался в Вышкув. Берл и Юлек Юнгхайзер воевали в партизанском отряде Мердека Гроваса. Никаких сведений о гибели этого отряда не осталось. Есть основания предполагать, что их убили польские партизаны.
Шлямек Тененбойм входил в боевую группу Польской рабочей партии. Во время апрельского восстания сражался на территории фабрик Тёббенса – Шульца. Никакой более подробной информации о Шлямеке Тененбойме найти не удалось.
Лейб Трокс родился в 1920 году в Могильнице, в семье дубильщика. Учился в религиозной школе «Явне» и в польской общеобразовательной школе. Помогал отцу обрабатывать кожи, а все свободное время он, а также его сестры Хана и Перла проводили на занятиях в «Фрайхайт». Летом 1942 года Лейб вместе с группой халуцим из Островца работал на поле в Церанове. Хавка Фольман вспоминала, что он ездил в Краков, к членам Еврейской организации. С компанией друзей тайком пробрался в Варшавское гетто, они хотели бороться с немцами. Лейб Трокс погиб 18 января 1943 года, в первых сражениях на территории гетто.
Якуб Файгенблат, Яцек, родился в 1919 году в бедной варшавской семье. Вскоре после окончания средней школы Якуб пошел в разнорабочие. Свободное время проводил в клубах движения «Гордония» в Варшаве или в Фаленице[432]. «Его черные, горящие глаза выдавали сильную, бунтующую натуру, высокие стремления», – писал о нем еврейский историк.
В гетто Якуб Файгенблат держался с молодежью из своей организации. Вместе с другими в течение нескольких месяцев готовился к самообороне. Члены группы «Гордония» сначала жили все вместе у щеточников, а незадолго до восстания перебрались на территорию фабрики Тёббенса – Шульца. Яцек был командиром группы. 29 апреля он выбрался по канализационным тоннелям за стену. Его вместе с другими повстанцами перевезли в рощу в Ломянках, а оттуда через недели две – в вышкувские леса. В начале 1944 года вместе с больной Гутой Кавеноки и Зигмунтом Иглой вернулся в Варшаву. Они спрятались в подвале дома с проходным двором, с одной стороны это была Пружна, 14, с другой – площадь Гжибовского, 6. Через некоторое время немцы окружили дом. У бойцов было оружие. Все погибли в бою, но успели ранить нескольких немцев.
Авром (Аврам) Файнер родился в 1915 году в Варшаве. Его отец преподавал иврит в частной школе на улице Заменгофа, 17. Семья жила на улице Генсяя, 15. Авром выучился на скорняка, был активистом Бунда. Участвовал в сентябрьской кампании 1939 года, попал в плен; немцы держали его в лагере для военнопленных, потом, как и других евреев, выпустили.
В гетто Авром и его подруга Мириам Шифман открыли парикмахерскую; в ней была конспиративная явка Бунда. После июльской «акции выселения» (1942 год) Файнер работал на фабрике Тёббенса – Шульца на Новолипье. Сотрудничал с бундовской газетой «Ди Юнг Штиме»[433]. Погиб 19 января 1943 года в одном из первых сражений еврейской самообороны на территории фабрик Тёббенса – Шульца.
Йосек (Юзеф) Фарбер родился в 1921 году в Варшаве. Его отец, убежденный сионист Берл Фарбер, держал большой магазин скобяных изделий на площади Гжибовского. (В 1920-х годах у него была скобяная лавка в Тель-Авиве.) Юзеф бросил гимназию и полностью посвятил себя работе в «га-Шомер га-цаир».
В гетто после Большой акции работал в мастерской Ландау; она превратилась в своего рода ячейку организации. Был связным Мордехая Анелевича. Во время апрельского восстания командовал группой «га-Шомер га-цаир» в центральном гетто. Когда 9 мая повстанцы выходили из руин, группу Йосека Фарбера не нашли. Вероятнее всего, он остался в гетто с двумя другими командирами – Артштайном и Блауштейном – и их последними солдатами.
Юзеф Фасс – имя этого повстанца, участника апрельского восстания, командиры включили в список погибших бойцов Еврейской боевой организации. В списке указано, что он был членом Польской рабочей партии. Никаких более полных сведений о Юзефе Фассе найти не удалось.
Бронка Фейнмессер (Файнмессер), Марыся [Варман], родилась 22 января 1919 года в Варшаве в ассимилированной семье. Мать, Миндла (урожденная Ферштендиг), отец Юзеф Файнмессер и трое детей – Халина, Якуб и Бронка – жили на улице Маршалковской, 62 (Халина изучала полонистику в университете, Якуб окончил Варшавский университет и работал инженером). В том же доме находилась писчебумажная лавка, которой владела Миндла Фейнмессер, дед Бронки держал магазин в варшавском районе Новы Швят. Бронка училась в еврейской гимназии Перлы Закс на площади Красинских, 10, в 1938 году сдала выпускные экзамены.
В гетто работала телефонисткой в детской больнице Берсонов и Бауманов, училась на медицинских курсах профессора Хиршфельда. Жила при больнице, помогала врачам как начинающая медсестра. В первых числах сентября 1942 года немцы погнали ее мать и сестру на Умшлагплац. Бронка прибежала туда из больницы с двумя белыми халатами [чтобы надеть их на мать и сестру], нашла сестру, мать найти не удалось.
В октябре 1942 года вышла из гетто. Была связной Бунда, позднее – связной Еврейской боевой организации. (Ее сестре Халине тоже удалось выйти из гетто. В апреле 1943 года ее арестовали; вероятнее всего, она погибла в тюрьме Павяк.) Бронка, теперь уже Марыся, жила вместе с Инкой Швайгер на Мёдовой, 24, позднее у Марыси Савицкой на Лешно, 18. Как и другие, оказавшиеся на арийской стороне девушки из еврейского подполья, она «делала документы», искала новые укрытия, приносила деньги своим подопечным. «Синеглазая Марыся» опекала «папиросников» – так называли торговавших папиросами еврейских подростков, которые жили в развалинах на площади Трех Крестов. (В еврейском подполье была еще одна Марыся – Зеленая Марыся – так звали Любу Зильберг.) Во время Варшавского восстания служила связной Гвардии Людовой, потом скрывалась с другими уцелевшими на улице Промыка, 43. Всех (их было семеро) вывели из дома на Жолибожа 15 ноября 1943 года. Аля Марголис писала, что именно Бронка и Зося (Фридман) привели санитарный патруль из больницы в Борнерово. Помог им доктор Швиталь.
После войны Бронка Файнмессер – Марыся Варман – осталась с мужем Зигмунтом в Польше. (Ее брат Якуб также пережил войну; вместе с Армией Андерса он выбрался из Советской России и дошел до Англии.) Семья жила в Лодзи, позднее – в Варшаве. С 1956 года Зигмунт Варман был судьей Верховного суда. Марыся Варман работала в газетах и издательствах до 1968 года, когда ее, как и многих других евреев, уволили из Государственного научного издательства. В 1969 году вместе с сыном уехала в США (муж умер в 1965 году). Жила в Нью-Йорке, работала в юридических фирмах. Умерла в Нью-Йорке 2 апреля 2004 года, похоронена на городском кладбище в Варшаве.
Пола Фидельзайт состояла в варшавском отделении «Поалей Цион Правые». Во время апрельского восстания сражалась в группе своей партии на территории фабрик Тёббенса – Шульца. Ее поймали в каком-то бункере, депортировали в Майданек, оттуда – в Аушвиц. Погибла в двадцать четыре года.
Симха Фидельзайт был мужем Полы. Варшавянин. Член «Фрайхайта», позднее вступил в «Поалей Цион». Некоторое время жил в кибуце в Крулевской Хуте под Бендзином. Во время апрельского восстания вместе с Полой сражался в отряде Марека Майеровича. Погиб при неизвестных обстоятельствах. Ему было двадцать пять лет.
Хенек Фингерхут родился в Лодзи. Во время еврейского восстания он сражался в отряде «Гордония» на территории фабрик [Тёббенса – Шульца]. 29 апреля вышел из гетто по канализационным тоннелям, добрался к партизанам в вышкувские леса, где и погиб. Когда и при каких обстоятельствах – неизвестно.
Циля Финкельштейн была связана с варшавским отделением «Фрайхайта». В апрельском восстании сражалась в отряде своего парня, Захарии Артштайна. Сведений о том, как и когда она погибла, нет.
Майорек (Меир) Финкельштайн родился в 1921 году в Варшаве. Рос на Новолипье, в бедной семье. В гетто был членом подпольной организации «Дрор».
18 января 1943 года вместе с группой Захарии Артштайна участвовал в акции самообороны. Был смертельно ранен в квартире группы «Дрор» на улице Заменхофа, 56 [откуда они стреляли]. Его перенесли в более безопасное место, на Милую, 34, но врача найти не удалось: в те дни в гетто все прятались. Во время облавы в доме на Милой немцы обнаружили Майорека Финкельштайна и расстреляли на месте. В другом источнике говорится, что Майорек скончался на улице Павей, 36, куда его проводил Артштайн.
Мотек Финкельштайн родился в 1923 году в Варшаве. Жил на ул. Генсей, 39. Семья была очень бедной, и Мотек рано начал работать. Свободное время он проводил в «Бейт Борохов» – варшавском отделении «Фрайхайта». У него был прекрасный голос, он пел в детском хоре своей организации.
В 1942 году Мотек несколько месяцев работал на ферме халуцим в Чернякуве. Потом вернулся в гетто и поселился в кибуце «Дрор» на Милой, 34, работал на складах вертерфассунга на Ниской. Возможно, писал Тувия Божиковский, именно Мотек Финкельштайн (а не Захария Артштайн) вместе с Абрамом Драйером и Файвелем Шварцштайном привели в исполнение смертный приговор, который Еврейская боевая организация вынесла агенту гестапо писателю Альфреду Носсигу, которому тогда было за семьдесят.
Во время апрельского восстания Мотек сражался в группе Захарии Артштайна в центральном гетто. После 10 мая он остался в руинах вместе с Артштайном, Фарбером, Блауштейном и многими другими. День и обстоятельства его смерти неизвестны.
Люба (Аля) Фондаминская, Зильберштейн, родилась в 1914 году. До войны изучала психологию в Варшавском университете, активно участво-вала в работе молодежных коммунистических групп, возможно, состояла в организации социалистической молодежи «Жизнь». Анна Ланота, которая снимала комнату у Зильберштейнов на улице Валицув, 14, вспоминала, что глава семейства был мелким торговцем, у Любы был глухой брат, которому она много помогала, вся семья знала язык жестов. По воспоминаниям Анны, Люба была очаровательной невысокой хрупкой блондинкой и совсем не походила на еврейку.
Весной 1942 года она вместе с мужем Эфраимом Фондаминским жила на Францишканской, вероятно, в доме 24; у них не раз брала книги маленькая Иза Шимель. Историк сообщает, что во время апрельского восстания Люба вместе с мужем находилась на территории мастерской «Трансавиа» на Ставках и была убита 2 мая, когда немцы атаковали эту часть гетто.
Эфраим Фондаминский, Эдвард, происходил, как вспоминала подруга его жены Анна Ланота, из довольно состоятельной семьи. У него был брат, вместе с родителями они жили на улице Павей. До войны Фондаминский был активистом Польской коммунистической партии, в 1938 или 1939 году окончил Варшавский политехнический институт. По воспоминаниям Анны Ланоты, ему еще не было тридцати лет. Анна запомнила его стройным высоким брюнетом с бледным, чисто выбритым лицом и гладко зачесанными волосами; можно было сразу догадаться, что он еврей. Когда его арестовали за коммунистические взгляды, мать прислала ему в тюрьму Павяк перину; потом все не раз пересказывали друг другу эту историю.
Он приходил на Шчиглу к Легицам [Станиславе и Владиславу, см. с. 410 наст. изд.] с повязкой[434] на рукаве, думал, что она защитит его от шмальцовников. Несколько человек рассказывали о том, что Фондаминский, который с сентября 1942 года был секретарем комитета ПРП в гетто и представлял свою партию в Еврейском национальном комитете, 8 мая находился в бункере на Милой, 18. Марек Эдельман никогда с ним не встречался. По его словам, уже в октябре 1942 года Фондаминского не было в живых. (Марек считал, что Эфраима убили во время Большой акции.) По мнению историка, Фондаминский погиб в бункере на Милой, 18. Предположительно, ему было тридцать три года.
Това Френкель родилась в 1920 году в Варшаве. Тихая, скромная девочка, в четырнадцать лет присоединилась к одной из ячеек «га-Шомер га-цаир». Когда немного повзрослела, начала учиться на портниху.
В гетто жила с отцом на Хлодной, потом на Заменхофа. (Отец умер от тифа.) Вместе с подругами Мирой Фухрер и Рахелей Зильберберг работала в небольшой швейной мастерской. Входила в боевой отряд «га-Шомер га-цаир». Погибла во время апрельского восстания.
Реня Фридман, Зося Скжешевская [Высоцкая] родилась в 1923 году в Варшаве. Ее отец выгодно женился и вошел в семью варшавских антикваров Клейнзингеров. Родители Рени держали антикварный магазин на улице Кшиской, 19, и жили по соседству на Кшиской, 15. Реня два года отучилась в гимназии Папроцкой на Зельной, 27, затем перешла в гимназию «Иегудия», директором которой была Стефания Швайгер, мать Инки.
Позднее, в гетто, в квартире пани Стефании, Реня готовилась к экзамену на аттестат зрелости. (Историю преподавал профессор Мариан Маловист, французский – профессор Магитсон, латынь – Брауде, а польский – пани Вейнбергер.) Работала санитаркой в больнице Берсонов и Бауманов. В июле 1942 года из окна больницы увидела на Умшлагплац своих родителей и младшую сестру Бронечку, но не смогла им помочь. (Родители Рени и три ее сестры погибли в концлагере.)
1 апреля 1943 года вместе с группой, работавшей в городе, вышла за стену <гетто>. Бронка Файнмессер и Инка Швайгер сделали ей документы и нашли работу гувернантки. Вместе с Алей Марголис жила в какой-то семье на улице Ружа, 69; их считали польками. Обеим очень досаждали националистические взгляды хозяев, и в конце концов они оттуда сбежали. У Зоси была «хорошая внешность», неплохие бумаги, и она помогала тем, кто прятался на польской стороне.
После войны окончила Государственную высшую театральную школу и до 1957 года играла в Польском театре (фото относится к тому времени). Позднее работала в Еврейском театре, которым руководила Ида Каминская, на Крулевской, 2 (чтобы выучить текст, она записывала идишские слова польскими буквами). В 1969 году эмигрировала вместе с мужем и сыном. Жила во Франкфурте-на-Майне. «Варшава – это мой город», – сказала она в телефонном разговоре в 2014 году. Зося Высоцкая умерла 21 января 2020 года.
Славек Фридман (Фрыдман), Болеслав Мирский, родился в 1918 году в Варшаве. Жил с родителями и братом Митеком в нижнем этаже дома на Валицув, 14. (Во флигеле, во втором дворе того же дома, жили с родителями Владислав и Макс Шленгели, дом принадлежал Эрнестине Гольде.) Отец, Людвик Фридман, в 1905 году вступил в Польскую социалистическую партию, позднее примкнул к Бунду. Опытный фармацевт, он работал на оптовом складе лекарств, но в 1931 году его уволили. Был активным членом профсоюза торговых и конторских работников, представительство которого находилось на улице Зельной, 25. Мать Эва, родом из Плоцка, вела дом и интересовалась литературой. Время от времени к ним захаживал Владислав Броневский, с матерью Славека они были знакомы еще в Плоцке. Семью содержал Митек, юрист с большой судейской и адвокатской практикой. Семья была бундовская, однако первым языком Славека был польский. Некоторое время он учился в общеобразовательной школе на улице Вольношч, 10, затем – в гимназии Купеческого общества на Простой, 14, и в 3-й мужской гимназии на улице Эмилии Плятер. В 1935/36 учебном году начал изучать ветеринарию в Варшавском университете, прослушал и сдал три годовых курса, закончил учебу в советском Львове в 1941 году.
Он очень хотел вернуться к своей семье, которая по-прежнему жила на улице Валицув. Осенью 1941 года поездом, «с душой в пятках», как он рассказывал, приехал в родной город. Его жизнь в гетто началась с визита в здание Судов на улице Лешно, где давний друг его отца, воевавший в Польском легионе в Первую мировую войну инженер Роман Мирский, оформил над ним опекунство. «Это произошло уже в гетто. Мои родители попросили своего друга, они хотели меня хоть как-то защитить, и он официально, в Судах на Лешно, меня усыновил». Вскоре после этого родителей Славека вывезли в Треблинку.
Славек Мирский работал на текстильной фабрике Анны Мелиты Феликс на Новолипье, 80. Позже, после Большой акции, он нашел работу на фабрике «Металверк № 2. Хеерес Унтеркунфт Фервальтунг Варшау», в конторе цеха химических изделий и металлообработки, где среди прочего изготавливали косметику Мейде. Начальником здесь был Роман Мирский, опекун Славека. Митек, брат Славека, получил должность в юденрате. (Он был в гетто вместе с женой, пианисткой. Обоих депортировали в январе 1943 года.)
После январской акции Славек Мирский вместе с приятелями Ароном Коренштайном и Ежи Левитой смогли, благодаря Саре Жагель, установить связь с подпольем. (По словам Мирского, фамилия Сары была Жагель, а не Жогель; он рассказывал, что Сара приносила газеты на фабрику). «Я никогда не состоял в ПРП, ни в какой партии не состоял, а у моей группы были контакты с Гвардией Людовой. Свое оружие я получил от ГЛ, это был пистолет „Вальтер“. Можно сказать, мы были левыми». Они жили на Швентоерской, 30, обращаться с оружием учились в мастерских на Валовой, 4, и в подвалах на улице Налевки, 14.
Во время восстания Мирский отвечал за схрон на Валовой, 2, 2а или 4, в котором пряталось несколько десятков человек – может быть, тридцать, а может, пятьдесят. «Мы с Адасем Фольманом начали готовить этот схрон после январской акции. Там были две комнаты, свет и несколько тюфяков с сеном. Сами прорыли тоннель на Налевки, кажется, протянули его к дому 14, откуда должна была прийти помощь от поляков из ГЛ. Мы хотели выбраться в лес. Оружие в нашем бункере было только у меня. Помню, Хенек Гутман с приятелями пришел в бункер, чтобы посмотреть, годится ли этот обитый досками тоннель для побега. Но мы им так и не воспользовались. Вся опалубка рухну-ла, когда дом загорелся. Вход в бункер замаскировали ящиком с землей. Немцы обнаружили схрон, кажется, 2 или 3 мая. Не знаю, как это произошло. Со стороны Налевок уже поднимался огонь, и Валова тоже горела. У нас оставался только один выход: сдаться эсэсовцам. И вот что произошло, – рассказывал мне Славек Мирский в Варшаве в 2014 году. – Мы вышли. Они выстроили нас в ряд, я засунул пистолет в штанину и прижал ногой. Нас погнали на Умшлагплац, но, не знаю, стоит ли об этом говорить, никакого насилия с их стороны не было. Даже как будто проявляли к нам какое-то уважение. Потом я был в лагерях: Люблин, Будзинь, Гросс-Розен, Величка, Плашув и Брюнлиц в Моравии. В Будзине мы строили лагерь для будущих французских военнопленных, которых немцы планировали привезти после победы в войне».
В новой реальности Польской Народной Республики Бронислав Мирский работал на строительстве фармацевтической фабрики в Елене-Гуре, а затем в различных издательствах. В 1968 году его выгнали из Польского научного издательства за то, что «был не совсем поляком». Многие годы они с женой оставались на обочине общественной жизни. Жили в варшавском районе Грохув.
К тому времени, когда я пришла с ним поговорить, он овдовел. Однажды я попросила у него ручку. Мирек вытащил несколько, из разных ящиков стола, и протянул мне. Ни одна ручка не писала. «Новые не окупаются…» – сказал он.
Бронислав Мирский, или Славек Фридман, скончался 27 июля 2015 года.
Зигмунт Фридрих, Залман, родился в 1911 году в Варшаве. Вырос в бедной хасидской семье на Новолипках, 60. Его отец держал кустарную мастерскую, в которой изготавливали бумажные пакеты. Зигмунт учился в школе Центральной еврейской школьной организации, был активистом в «Цукунфт». Позднее работал в бундовских организациях, сотрудничал с «Фолксцайтунг»[435]. Когда началась война, его мобилизовали в польскую армию, вскоре он попал в плен в Кенисберге.
Высокий, голубоглазый, «светленький», физически сильный, отважный и уверенный в себе, Зигмунт идеально подходил на роль связного. Он постоянно перемещался между двумя мирами: еврейским и польским.
В июле 1942 года, в начале Большой акции, бундовцы послали Зигмунта проверить, куда именно «на восток» идут эшелоны и что там происходит с людьми. Он добрался до Соколова близ Малкини и встретил Азриэля Валлаха, первого узника Треблинки, которому удалось бежать из концлагеря. Фридрих вернулся в гетто с полными и достоверными сведениями.
Возможно, именно Зигмунт в конце декабря 1942 года организовал первую поставку оружия в гетто: Армия Крайова передала тогда десяток пистолетов. Примерно в это же время немцы арестовали Цилю, жену Зигмунта. Ее поймали на арийской стороне, в доме 11 на Швентоерской. (Этот дом соединялся подвалами с домом гетто.) Циля погибла в Майданеке. Через некоторое время Зигмунт вывел из гетто свою шестилетнюю дочь Эльжуню и спрятал ее в монастыре под Краковом.
Марек Эдельман вспоминал, что именно Зигмунт Фридрих, а не Антек Цукерман должен был заменить Юрека Вильнера на польской стороне; однако Зигмунту не удалось связаться с Хенриком Волинским из Армии Крайовой, и тогда из гетто вышел Антек (он тоже не смог найти Волинского). Зигмунт часто бывал у Жанны Пражины на улице Кожля. Из ее квартиры по водостоку в гетто доставляли молоко, а затем, таким же образом, вбрасывали газеты.
18 апреля Зигмунт Фридрих ненадолго пришел в гетто. Сражался вместе с бундовцами на территории щеточнков. 30 апреля руководители восстания отправили Зигмунта и Казика Ратайзера на польскую сторону за помощью. По подземному тоннелю они выбрались на Мурановску, 6. Через несколько дней Казик вернулся в гетто и вывел около сорока повстанцев.
В середине мая Зигмунт Фридрих перевозил больного Юрека Блонеса из Ломянок в Плуды. С ними из леса выехали еще четверо повстанцев – Гута и Люсек Блонес, Фейгеле Гольдштайн и Хедва Вахенхойзер. Добрались, их впустили, а на рассвете дом окружили немцы и всех расстреляли во дворе. (Повстанцев выдал польский хозяин.) В 1946 году всех четверых похоронили на еврейском кладбище на Окоповой.
Хаим Фример родился в 1920 году в Гневошове Люблинского воеводства в религиозной семье. До войны жил в Варшаве на Мурановской, 14. В Варшавском гетто состоял в организации «Акива». Когда в гетто сформировали боевые группы, он учил повстанцев из Еврейской боевой организации пользоваться оружием. Незадолго до восстания Хаима Фримера арестовала польская полиция, охранявшая еврейский банк на улице Налевки, 37; у него нашли оружие и немалую сумму денег. К нему тут же подбежали вооруженные члены организации, скорее всего, это была его охрана. Застигнутые врасплох, перепуганные полицейские отпустили арестанта, более того, вернули оружие и деньги.
В апреле 1943 года Хаим сражался в группе Берла Брауде на Заменхофа и защищал бункер на Милой, 29. Потом вместе с Ривкой Пасамоник пробился к бункеру Еврейской боевой организации на Милой, 18.
10 мая он вышел из гетто по канализационным тоннелям. Через Ломянки добрался в вышкувские леса и присоединился к отряду советских партизан – бывших военнопленных, бежавших из немецких лагерей. После войны некоторое время был прописан в Вавре[436] по адресу: ул. Пловецкая, 70. В 1945 году вместе с женой Пниной Гриншпан уехал в Палестину. В Израиле владел небольшой обувной мастерской, совсем как его отец в довоенной Польше. Умер в 1972 году в Тель-Авиве.
Габрысь Фришдорф родился в Варшаве в 1918 или в 1921 году. Его отец был габбаем в синагоге. Габрысь учился в хедере и в школах Центральной еврейской школьной организации на Твардой, 22, и Крохмальной, 36. Был школьным приятелем Ханки Крышталь, Фейгеле Пельтель и Целека Целеменского. Вместе с ними воспитывался в «Цукунфте». Выучился на продавца. Это был красивый юноша с печальным, задумчивым взглядом. Спокойный и решительный, держался очень достойно. Такой zurückhaltend, чопорный, как сказал о нем Марек Эдельман.
В гетто работал на кухне, сперва на улице Крохмальной, затем на Швентоерской, 32. (Этой кухней заведовала Мириам Клепфиш, мать Михала Клепфиша. В гетто общественные кухни были, кроме прочего, явками еврейского подполья.) После Большой акции его приняли на работу в мастерские Рёриха на Новолипье, 80.
В декабре 1942 года веркшутцы[437] поймали трех членов Еврейской боевой организации и заперли их в мастерских Халлмана. На следующий день арестованных должны были отправить на Умшлагплац. В ту же ночь Габрысь Фришдорф вместе с друзьями из мастерских Рёриха разоружили немецких охранников и освободили всех троих. Вскоре после этой акции Фришдорф и Розовский поселились на Новолипье, 56, с группой, которая вскоре станет боевым отрядом. В него входили братья Шломо и Меир Шварцы, братья Юшкевичи, Зигмунт Игла, Бронек Шпигель, Хайка Белхатовская и Тобча Давидович. Бундовцы больше не ходили на работу; они раздобыли два пистолета, получили от Михала Клепфиша бутылки с зажигательной смесью и начали готовиться к обороне. В феврале 1943 года, накануне заранее объявленного «переселения» фабрики Халлмана, Фришдорф вместе с отрядом Еврейской боевой организации поджег склады, сырье и уже готовые к отправке машины.
Во время апрельского восстания он был заместителем Велвла Розовского, командира боевой группы на территории мастерских. Сражались на Новолипках и на Смочей. Когда немцы окружили группы Виногрона и Розовского на крыше дома на Новолипках, 43, Фришдорф открыл огонь с чердака и дал повстанцам возможность скрыться. 29 апреля Габрысь прикрыл группу, которая пробиралась по чердакам на Лешно. В ту же ночь через канализацию им удалось выйти к Огродовой, 27. Их вывезли в Ломянки, и только 19 мая два грузовика перевезли повстанцев в вышкувские леса.
Бундовцы из гетто не хотели сражаться в одном отряде с советскими партизанами и создали собственную группу. Габриэль стал связным. Он рассказывал Целеку Целеменскому о том, как 19 апреля 1944 года они [в партизанском отряде] отмечали первую годовщину восстания в гетто: в полночь с 18 на 19 апреля пошли в деревню с оружием, взяли у крестьянина топоры, кирки, лопаты и уничтожили все телеграфные столбы вдоль дороги.
15 июня Габрысь с другом сопровождали тех, кто возвращался в Варшаву. Когда они шли назад, уже на подходе к лесу наткнулись на немцев. Другу удалось бежать, Габрысь Фришдорф погиб в перестрелке. (За две майские недели 1944 года в лесу были убиты около два-дцати евреев.)
Эмус Фройнд был сыном учителя, известного варшавского деятеля левой фракции «Поалей Цион» Аврома Фройнда. В Варшавском гетто жил с родителями на Новолипье; у них дома собирались активисты сионистского подполья. Эмус распространял подпольные газеты. Во время апрельского восстания сражался в группе Хирша Берлинского. Погиб в девятнадцать лет.
Регина Фудем, Лилит, родилась в 1922 году в Варшаве. (Во многих источниках фамилия указана с ошибкой – Фуден. В нашей книге фамилию уточнил брат Регины, Леон Фудем.) Ее отец был портным, зарабатывал мало. Мать воспитывала шестерых детей: Белу, Мошека, Гершека, Шимека, Реню, Леона и помогала мужу. Жили на улице Налевки, 43. Лилит благодаря стипендии смогла окончить четыре класса общеобразовательной школы на улице Ставки, 20. В пятнадцать лет пришла в «га-Шомер га-цаир» и вскоре влилась в жизнь организации. В гетто играла в спектаклях ивритского драмкружка. «Она отличалась от всех нас „хорошей внешностью“ и была очень храброй», – рассказывал ее брат Леон.
Во время апрельского восстания Лилит была связной между группами на территории фабрик Тёббенса – Шульца. 29 апреля по канализационным тоннелям вывела повстанцев из домов на ул. Лешно. Когда после многочасовых блужданий по канализации они добрались до Огродовой, Лилит решила вернуться в гетто за двумя другими группами. С ней пошел Шломо Бачинский. Где и как они погибли, неизвестно.
Мира Фухрер (Фухтер) была яркой, красивой и сердечной, вспоминал Марек Эдельман. Она родилась в 1920 году в Варшаве. В гетто работала в кооперативе портных вместе с Товой Френкель и Рахелей Зильберберг, которую назвали Саренка. Мира приходила на встречи «га-Шомер га-цаир» в высоких сапогах, широченном полушубке и голубом берете. По воспоминаниям, эта девушка с раскосыми глазами была сильной и скрытной. Друзья по организации знали, что Мира – подруга Мордехая Анелевича, и смотрели на нее так, словно она – революционерка из «Народной воли».
В 1942 году Мира поехала связной в другие гетто. Вернулась в синей шляпке с вуалью, скрывавшей половину лица, волосы модно завиты, брови и ресницы накрашены, яркое платье – ни дать ни взять молодая польская дама. Погибла 8 мая в бункере на Милой, 18, вместе со своим парнем Мордехаем Анелевичем и многими другими.
Ицхак Хадаш вырос в богатой варшавской семье. Учился в мужской гимназии «Аскала» на Тломацком, 11, был членом «га-Шомер га-Цаир». В апрельском восстании сражался в одной из четырех групп своей организации. Погиб в возрасте двадцати лет.
Мириам Хайнсдорф (Эйнсдорф) родилась в 1913 году в Варшаве, первые несколько лет жила в Люблине, училась в польской школе. В 1929 году ее родители переехали в Варшаву, вскоре Мириам присоединилась к «га-Шомер ха-цаир». Ездила на хахшару в Слоним. В сентябре 1939 года готовилась к отъезду в Эрец Исроэл; уже были собраны чемоданы.
В Варшавском гетто Мириам и Юзеф Каплан были парой, они вместе жили на улице Новолипки, 46. Вместе с Анелевичем, Капланом, Тосей Альтман, Шмуэлем Бреславом, Юдой Венгровером и Арье Вильнером руководила организацией шомрим в гетто. Как связная «га-Шомер га-цаир» часто ездила в другие гетто. Поддерживала переписку с представителями еврейских организаций в Европе. Она была представителем «га-Шомер га-цаир» в Еврейском национальном комитете. В апрельском восстании сражалась в группе Шломо Виногрона на территории мастерских Шиллинга. Известно, что она не вышла из гетто.
Халина принадлежала к «га-Шомер га-цаир». Участвовала в в апрельском восстании. 24 апреля попыталась покинуть гетто через канализацию вместе с Тувией Божиковским. (Он был единственным, кто записал ее имя, фамилию не записал никто.) У люка ее схватила полиция люка. Где и когда Халина умерла, неизвестно.
Арон Хальцбанд родился в 1916 году в Жирардове. Его отец был портным. Все дети – пять сыновей и дочь – работали вместе с отцом в мастерской. До войны Арон был членом «Фрайхайта», в гетто присоединился к бойцам «Дрор».
Во время апрельского восстания сражался в группе Берла Брауде в центральном гетто. Погиб 8 мая в бункере на улице Милой, 18.
Итке Хейман во время апрельского восстания сражалась в группе Польской рабочей партии, вероятней всего в группе Хенека Каве. Охраняла вход в бункер на улице Лешно, 74, когда немцы вскрыли убежище и начали пускать газ под землю. Это было 7 мая. Бернард Борг записал, что Итке Хейман тогда застрелилась.
Рут Хейман родилась в 1923 году в Варшаве. Жила в еврейском квартале на улице Новолипки, 15. Была членом «га-Шомер га-цаир». Невысокая, стройная девушка с красивым, нежным лицом. Во время апрельского восстания входила в боевую группу Мердека Гроуваса, была связной командира Еврейской боевой организации Мордехая Анелевича. Вероятней всего, погибла в бункере на Милой.
Шимон Хеллер родился в 1920 году в Кракове, в богатой интеллигентной ассимилированной семье. В детстве жил с родителями в Вольброме под Краковом, потом семья перебралась в Варшаву. Учился в мужской гимназии «Хаскала», в своей ячейке «га-Шомер га-цаир» отвечал за культурно-просветительскую работу. Черноволосый симпатичный юноша был всеобщим любимцем.
В гетто Шимон работал в отделе образования Еврейского товарищества общественной взаимопомощи, а после Большой акции – в мастерской сочувствовавшего «га-Шомер га-цаир» Александра Ландау.
Незадолго до восстания повстанцы казнили Пилётку, которого Антек Цукерман подозревал в работе на немцев. По воспоминаниям Арона Карми, смертный приговор в тюрьме а Лешно, 56, привел в исполнение Шимон Хеллер. (По другим воспоминаниям, Пилётку застрелил Беньямин Вальд.)
Хеллер метко стрелял, и ему, единственному в группе, доверили пулемет. 22 (по другим свидетельствам, 26-го) апреля немцы подожгли дом 76 на улице Лешно. Командовавший группами на этой территории Элиезер Геллер приказал отступать на Новолипье, 67. Парни связали несколько простыней, один за другим спустились по ним со второго этажа и спрыгнули на кучу мусора под окном. Шимон продолжал прицельно стрелять. Казалось, он дал себе слово, что не умрет, пока не застрелит пятерых немцев. Выпрыгнул последним, и тут же, на куче мусора, его убили. Шимону Хеллеру было двадцать три года.
Ицхак Хжанович родился в Чехочинке. Его отец был портным и шамесом[438] в синагоге. Ицхак состоял в местном отделении «Фрайхайта». Незадолго до войны переехал в Лодзь, где, в кибуце Борохова, готовился к отъезду в Палестину. Работал на сельскохозяйственной ферме в Стердыни неподалеку от Соколова.
В апрельском восстании сражался на территории фабрик в группе «Дрора», которой командовал Беньямин Вальд. Погиб, вероятнее всего, 30 апреля или 1 мая, в канализационном тоннеле вместе с другими повстанцами из своей группы. Ему было двадцать лет.
Адек Химельфарб родился в Фаленице под Варшавой. Его отец, Гершель Химельфарб, был активистом Бунда. (Он пережил войну, умер в 1964 году в Нью-Йорке.) У Адека была сестра. Ее звали Хендуся, она заплетала русые волосы в косички и была верна бундовским идеалам. В 1940 году Хендуся работала в санатории Медема. В августе 1942 года немцы депортировали детей из санатория (там было около 150 малышей и подростков) в Треблинку. Хендуся не хотела бросать детей, она поехала с ними, чтобы им было не так страшно. (О Хендусе мне рассказал Марек Эдельман.)
Адек Химельфарб остался в гетто. В январе 1943 года он присоединился к группе «Гордония», которой командовал Якуб Файгенблат. За две недели до восстания Адека ранили в ногу, но все же 29 апреля он смог выбраться по канализации на Огродове. Известно, что некоторое время он скрывался в доме своей тети. При каких обстоятельствах он погиб, не знает никто.
Арон Хмельницкий [Карми] родился в 1921 году в Опочно. Его отец Элиезер держал пекарню. По словам Арона, семья была религиозной, но не суеверной. Все дети – четыре сына и три дочери – состояли в «Гордонии», занимались в гимнастических кружках. Арон учился в хедере, в идишской общеобразовательной школе, которая находилась в Доме Эстерки в Опочно, а также в школе «Тарбут». С родителями дети говорили на идише, между собой – на иврите, а в пекарне часто на польском, потому что была польская клиентура.
В сентябре 1942 года гетто в Опочно ликвидировали. Большую семью Арона отправили в Треблинку. Арону и его брату Моше удалось выпрыгнуть из поезда. Моше погиб по дороге.
Арон в одиночку добрался до Варшавы. Когда он пришел в гетто, у него был только адрес наставника из «Гордонии» Элиезера Геллера. Арон прятался во многих местах [на арийской стороне] и каждый день пытался проникнуть на закрытую еврейскую территорию. В один из дней шмальцовник выдал его «синему полицаю», а тот передал немцам. Арона пытали [в гестапо] на Шуха, он убедил, что он «мишлинг», полукровка. Двадцать три заключенных, как и он, назвавшихся полукровками, были отправлены в гетто. Это случилось в конце января 1943 года.
Арон Хмельницкий, сын пекаря из Опочно, в гетто работал в пекарне Гефена на улице Ниска, 35. Сначала он пек хлеб – каждый еврей имел право на семьдесят граммов черного хлеба в день, и помогал строить схрон под пекарней: гетто готовилось к обороне. Вскоре он смог связаться с Геллером, получил от него оружие и примкнул к боевой группе на Швентоерской, 32. Члены «Гордонии» жили коммуной на территории щеточников, незадолго до восстания группа переместилась на территорию фабрик [Тёббенса – Шульца]. Арон участвовал в «эксах», научился стрелять и охранял тюрьму Еврейской боевой организации на улице Лешно.
Во время восстания сражался в отряде Якуба Файгенблата. В первый день они были на улице Лешно, 76, рядом с группой Давида Новодворского. В подвале на Лешно, 56, обнаружили канализационный люк. Чтобы туда добраться, прорыли тоннель длиной более метра. Накануне выхода подожгли фабричные склады в доме 72. Вышли в ночь с 28 на 29 апреля. Их было около сорока человек.
На рассвете они выбрались из канализации на углу улиц Огродовой и Желязной. Укрылись на чердаке дома 27 по Огродовой. В этом доме жил поляк Рышард Трифон, который помогал повстанцам. 30 апреля Тадек Шейнгут и Кшачек переправили их в Ломянки, через три недели группу перевезли в окрестности Вышкува. В лесу их командиром был Давид Новодворский.
В октябре 1945 года Арон Хмельницкий через Румынию добрался в Палестину. Многие годы работал пекарем в Тель-Авиве. Теперь его звали Арон Карми. Жил жизнью своей семьи и своей страны. Умер 26 ноября 2011 года.
Нахум Хмельницкий родился в Отвоцке в 1919 году, сын Давида и Двойры Бергер. Вырос в еврейском квартале Варшавы. Учился в школе Центральной еврейской школьной организации на улице Кармелитской, 29. Его одноклассник Маюс Новогродский вспоминал, что Нахум был блестящим математиком, спокойным, даже флегматичным, неслыханно добрым мальчиком. Позднее он учился в гимназии Вавельберга на улице Мокотовской, 4/6. Состоял в бундовской студенческой организации «Ринген». За участие в студенческих протестах против «закона о скамьях» его исключили из гимназии.
В гетто активно работал в бундовском подполье. (С ним были его братья: младший Арон и старший Ицхак Шулим. Арон умер в гетто. Шулим, участник сентябрьской кампании, пережил войну и уехал в Израиль в 1957 году.) В конце 1942 года Нахум стал командиром бундовского отряда на территории фабрик Тёббенса – Шульца. Марек Эдельман запомнил его крупным, статным мужчиной. Нахум Хмельницкий погиб в январе 1943 года, во время первых боев в гетто. Ему было двадцать четыре года.
Адольф Хохберг родился в 1922 году в Липске. «Он был невысокий, глаза светлые, далеко не красавец и по-еврейски говорил с немецким акцентом», – вспоминала Маша Гляйтман-Путермильх. Еще до на-чала войны Адольф с группой молодых евреев из Германии пришел в кибуц в Грохуве. В гетто он примкнул к движению «Дрор».
Во время восстания сражался в группе Хенека Гутмана на территории щеточников. 9 мая в группе из примерно восьмидесяти повстанцев он спустился в канализацию на Францишканской. [Им предстояло выйти на улице Простой.] Под главным люком на Простой было тесно и душно. Около двадцати человек временно отошли в боковые тоннели. Когда люк открыли и надо было выходить, Адольфа Хохберга и Шлямека Шустера отправили за остальными повстанцами. Вернуться вовремя они не успели. Когда через час или два они попробовали выйти из канализации, их расстреляли немцы [оцепившие люк]. Адольфу Хохбергу был двадцать один год.
Давид Хохберг родился в Седльце 19 июля 1925 года. Его отец Шломо был переплетчиком. Несмотря на свою религиозность, участвовал в деятельности левой фракции «Поалей Цион». Вскоре после рождения сына он уехал в Палестину, а в 1941 году оказался в Америке. Мать Давида, Дина Фридман, была дочерью гурского хасида. В Седльцах, а затем, с 1930 года, в Варшаве преподавала в бундовских школах в составе Центральной еврейской школьной организации, руководила детским до-мом Общества защиты здоровья.
Жила вместе с сыном на улице Новолипки, 20. Давид учился в мужской гуманитарной гимназии «Лаор» на улице Налевки, 2а, был стипендиатом учреждений, поддерживавших одаренных учеников. Состоял в организации СКИФ, в гимназии вел идеологические споры с молодыми сионистами.
В гетто Давид с матерью поселились в доме 43 на Новоликах. На улице Крохмальной, 36, были школа и кухня для бундовских детей. Марек Эдельман вспоминал, что молодежь из СКИФа дважды в неделю устраивала для них театральные представления. Маня Кац была режиссером, Поля Липшиц пела, а Давид Хохберг разные сцены представлял. По словам Марека, Давид был еще совсем ребенком, мать не разрешала ему вступать в Еврейскую боевую организацию, ей хотелось защитить мальчика.
Группа Хохберга была сформирована поздно, за два или, может быть, три дня до восстания. Давид стал ее командиром. Сражались в центральном гетто, в районе Дзикой и Милой. Воспоминания Маши Гляйтман-Путермильх отличаются от рассказа Марека Эдельмана. По словам Маши, Давидек был солдатом в ее группе, которой командовал Лейб Грузальц. И Марек, и Маша рассказывали о храбрости Давида. Например, о том, как средь бела дня он вместе с Берлом Брауде перевел несколько сотен человек из засыпанного схрона на Милой, 37, в новое убежище на Милой, 7.
Потом они были на Милой, 29. В бункере прятались пять боевых групп. (Это был большой бункер. Повстанцы хранили в нем рацию и накапливали порох.) 24 апреля немцы подожгли дом. Гражданских перевели в другое место, а члены Еврейской боевой организации через несколько дней вернулись на Милую, 29. 27 апреля немцы пришли снова. (Судя по всему, повстанцев выдал какой-то еврей.) Они забросали бункер гранатами, бойцы начали стрелять. Лейб Грузальц погиб первым.
Раненый Давидек отдал оружие своему другу Берлу Тасенкройту и своим телом забаррикадировал вход в бункер. Повстанцы и гражданские успели выбраться: вытащить из узкого проема мертвое тело не так-то просто. Давиду Хохбергу было восемнадцать лет. (Как умерла его мать, Дина Фридман, неизвестно.)
Залман Холанд родился в 1921 году в Варшаве. Он, как и его отец, был механиком. Входил в организацию «Акива». После Большой акции, в которой погибли его мать и брат, присоединился к Еврейской боевой организации. Работал за пределами гетто, на оружейных заводах Штейра и Даймлера. Однажды устроил там диверсию: повредил сотни винтовочных стволов. (Директора завода, немца, кажется, за это расстреляли.)
Во время апрельского восстания Залман сражался в группе Давида Новодворского в районе фабрик Тёббенса – Шульца. Там и погиб.
Абрам Хоровиц (Хорович) родился в местечке Островец Келецкого воеводства 12 июня 1924 года. Его отца звали Шмуль Мендель, мать – Хана, в девичестве Цукерман. Семья жила в доме 42 на площади Рынок. Абрам учился в школе «Мизрахи», в 1936 году закончил общеобразовательную школу № 5.
Абрам приехал в гетто, чтобы присоединиться к сопротивлению. До апрельского восстания он был в группе «га-Шомер га-цаир». 29 апреля он вышел с территории фабрик по канализационным тоннелям. Давид Штайн вспоминал, что на чердаке дома на Огродовой Абрам подошел к нему, чтобы попрощаться, сказал, что должен вернуться. в гетто. Скорее всего, он вместе с Регигой Фудем и Шломо Бачинским пошел за теми, кто оставался в гетто. Где и как он погиб, неизвестно… Авромеку было девятнадцать лет.
Тося Цебуляж была членом подпольной организации, объединявшей молодежь левых убеждений. Погибла во время апрельского восстания, скорее всего, на территории мастерских Тёббенса – Шульца. Ей было двадцать лет.
Якуб Целеменский, Целек, родился 14 марта 1904 года в Варшаве. Семья происходила из еврейского местечка Гонбин. Отец был хасидом, а девятеро детей состояли в бундовских организациях. Вся семья погибла в Треблинке летом 1942 года.
Целек плохо говорил по-польски, но выглядел как сто поляков и был очень храбрым. Поэтому он стал курьером еврейского подполья. Ездил по оккупированной Польше – в Краков, в Люблин, Пётркув и за пределы Генерал-губернаторства – в Бендзин и Сосновец. Перевозил новости, газеты, деньги, оружие. (Целек, вместе с Михалом Клепфишем и Владкой Пельтель, был связным Леона Фейнера, представителя Бунда на польской стороне.) Жил где-то на Познанской улице в ночлежке. Часто навещал Инку Швайгер и Марысю Файнмессер на Мёдовой, 24. Перед Рождеством 1943 года принес им елку. Девушек дома не было. Потом, рассказывая эту историю, они многие годы смеялись над его ломаным польским: «Я стал с тем девичке под дверей, а вас таки нет».
В последние месяцы перед апрельским восстанием Целек скупал оружие, боеприпасы и перевозил их в гетто. Он писал, что благодаря польским социалистам Бунду удалось приобрести две тысячи литров бензина и много взрывчатки. В мае – июне 1943 года ездил к еврейским повстанцам, которые скрывались в вышкувских лесах. После того как восстание было подавлено, его, приняв по внешности за арийца, в 1944 году депортировали в концлагерь Маут-хаузен.
Целек выжил. Уехал из Польши. В Нью-Йорке работал дамским портным – это была его профессия. Иногда навещал в Израиле друзей по Еврейской боевой организации. В Польшу больше никогда не приезжал. Умер в Нью-Йорке 25 января 1986 года.
Моше Циглер родился в 1918 году в Жирардове. Его отец был дорожным рабочим. Моше стал сапожником, активно участвовал в жизни местной группы «Фрайхайт». Во время войны перебрался в Варшаву, вместе с группой халуцим работал на чернякувской ферме. Во время апрельского восстания воевал в составе Еврейской боевой организации. Сражался в отряде «Дрор» под командованием Захарии Артштайна. Божиковский вспоминал, что Монек из его группы был убит, когда стоял на посту перед бункером на Милой, 5. Это случилось 24 апреля. Возможно, на Милой, 5, был убит Моше Циглер.
Наха (Нашке) Цукер родилась в 1922 году в Чехочинке или Чеханове. Ее родители были довольно состоятельными людьми, держали галантерейный магазин. Наха училась в польской школе, много делала для «Фрайхайта». В 1938 году шесть недель училась на курсах самообороны в Зеленке. В 1939 году в Белостоке (по другим воспоминаниям, в Кельцах) готовилась к жизни в новой стране. (Она была в списке халуцим, которым вскоре предстояло уехать в Эрец Исроэл.)
Началась война, и Нашке приехала в Варшаву. В гетто работала с молодежью. Сражалась в отряде Берла Брауде в центральном гетто. Погибла 8 мая в бункере на Милой, 18.
Ицхак Цукерман, Антек, родился в 1914 году в Вильно. Воспитывался в сионистской семье. Окончил начальную школу «Эзра» с преподаванием на идише и еврейскую гимназию, где преподавали на иврите. Увлекался еврейской литературой на обоих языках. Сначала в Литве, а затем, с 1936 года, в Варшаве активно участвовал в движении «гэ-Халуц». Жил в кибуце в Грохове (еврейское фермерское хозяйство здесь существовало с 1920 года), позднее – в кибуце на Дзельной, 34. Работал в столярных мастерских братьев Ландау. Перед самой войной его приняли в Еврейский университет в Иерусалиме.
В сентябре 1939 года он вместе с большой группой халуцим ушел в сторону Ковеля, в апреле 1940 года нелегально пересек границу и вернулся в Варшаву, на Дзельну. К этому времени там жили многие члены «Дрора», в том числе Целина Любеткин. «Дрор», равно как и молодежь Бунда, «га-Шомер га-цаир», левых партий и «Бейтара», вела в гетто подпольную работу. Они распространяли газеты, организовывали курсы и семинары, опекали самых бедных детей.
В июле 1942 года началась Большая акция, и это побудило молодых евреев задуматься о самообороне, о вооруженном восстании в гетто. В декабре 1942 года Антек добрался до Кракова и вместе с местными членами Еврейской боевой организации совершил покушение на немецких офицеров в кофейне «Цыганерия». (Были убиты более десятка немцев.)
В январе 1943 года две группы Еврейской боевой организации – одной командовал Цукерман, во главе другой стоял Анелевич – были готовы к вооруженному сопротивлению. Распределили оружие. («Для бундовцев его не хватило», – с горечью вспоминал Марек Эдельман.) Было решено напасть на немцев, когда они поведут евреев на Умшлагплац. Антек с группой халуцим сражался на улицах Заменхофа, Милой и на Ставках.
По другую сторону стены представителем Еврейской боевой организации в то время был Юрек Вильнер. Когда его арестовали, нужно было послать кого-то для переговоров с польским подпольем. У Антека была «хорошая внешность», и в Варшаве его никто не знал. Светлые кудри, роскошные усы, гордая осанка. Правда, он плохо говорил по-польски, но вполне убедительным объяснением этому служил его сильный «виленский акцент» Ни дать ни взять польский шляхтич, пока не начинались его «еврейские штучки». «Он знал наизусть и „Ангелли“[439], и Каценельсона[440]», – вспоминал Марек Эдельман.
13 апреля позвонила Ирена Адамович: будут переговоры с Армией Крайовой, кто-то немедленно должен выйти из гетто. Меир Шварц подарил Антеку элегантный костюм, только брюки были слишком короткие, три четверти длины. Перебросив через плечо рубашки, совсем как польский спекулянт, Антек прошел мимо заранее подкупленной охраны. Скрывался на Маршалковской, 118. Вскоре в гетто вспыхнуло восстание. Антек получил два письма от Анелевича. Когда 1 мая вышли из гетто Казик Ратайзер и Зигмунт Фридрих, они вместе с Антеком стали думать, как вывести повстанцев. В итоге две группы членов Еврейской боевой организации (около восьмидесяти человек) удалось переправить в Ломянки.
Антек не ушел в лес. Он остался в Варшаве. Теперь главной задачей еврейского подполья стало спасение выживших: поиск укрытий, распределение денег между подопечными – повседневные занятия тысяч людей, живущих нелегально. 6 августа 1944 года Антек и другие члены Еврейской боевой организации влились в подразделение Армии Людовой; Армия Крайова принять их отказалась. Какое-то время они скрывались в Старом городе, потом переселились на Жолибож.
В январе 1945 года халуцим перебрались на Познанскую, 38. Это место они называли «кибуцем на Познанской». Лодзя Сильверштейн (в прошлом Хамерштейн) писала, что кибуцем руководили Цивия и Антек. Там были поляки и евреи, которые готовились эмигрировать. Лодзя в кибуце отвечала за обмен долларов на польскую валюту. «Все шло как по маслу, и жили мы по-барски», – пишет она. Антек Цукерман был ответственным за
Митек Чарный спорил с Ружкой Розенфельд: он хотел остаться, чтобы защищать гетто, а она рвалась в партизаны. (Возможно, до войны он, как и Ружка, был в молодежном движении «Спартак».) 18 января 1943 года Митек погиб в центральном гетто. Его настоящая фамилия вряд ли сохранилась, но кто-то запомнил прозвище.
Лейб Черняковер сражался в группе Хенека Каве в центральном гетто. Погиб 27 апреля, когда немцы затопили бункер на Лешно, 74, где пряталась его группа.
Тадек (Тувия) Шайнгут (Шейнгут) вырос на еврейском Новолипье. В школе при еврейской общине на Гжибовской освоил ремесло токаря по металлу. Его запомнили невысоким, крепким, мускулистым юношей с большими натруженными ладонями. Передвигался медленно, как слон, говорил мало, немного заикался. Тадек никогда не подводил. Рассказывали, что он носил капоту, темно-синий картуз и был похож на носильщика, вроде тех, что топтались под Желязной Брамой[441].
Известно, что он ездил в Ченстохову, в Краков, перемещался между гетто и польской стороной. Некоторое время жил на Гурношленской, 3, под одной крышей с Михалом Клепфишем и Владкой Пельтель, часто бывал у Легицев на Шчиглой, дружил с Гаеком. Проносил в гетто оружие, подпольные издания и никогда не расставался со своим пистолетом. В начале апреля 1943 года в районе Окольника Тадек расстрелял молодого еврея, который служил агентом гестапо.
После восстания в гетто сблизился с Казиком Ратайзером и Антеком Цукерманом. 7 июля он пришел на рондо Вашингтона, 80, к Стефану Покропеку, чтобы встретиться с неким парнем по прозвищу Чарный, который должен был принести оружие. Вскоре дом окружило гестапо – оказалось, что Чарный был немецким агентом. Казику и дочери Покропека удалось сбежать через окно. Рысек, Стефан Покропек и Тадек Шайнгут погибли. Тадеку было двадцать три года (по другим источникам, двадцать пять лет).
Мошек Шарфштайн родился в Варшаве. Был членом «га-Шомер га-цаир», позднее присоединился к «Дрору». В 1942 году работал на чернякувской ферме. В апрельском восстании сражался в группе Берла Брауде на территории центрального гетто. 6 или 7 мая ему удалось выбраться за стену. Скрывался на варшавской Праге, в пустующем здании целлюлозно-бумажной фабрики на улице 11 октября. Вместе с другими повстанцами погиб 24 мая, во время пожара.
Ривка Шафирштайн, Юлия, родилась в 1919 году в Варшаве в бедной религиозной семье. Жила с родителями на Новинярской, 14, работала на ткацкой фабрике. Как и для многих молодых людей в «еврейской Варшаве», жизненной школой и одновременно отдохновением была для нее молодежная организация. Ривка состояла в «га-Шомер га-цаир», вместе с Давидом Новодворским вела финансовые дела нескольких ячеек.
В апрельском восстании сражалась в группе «га-Шомер га-цаир» на территории фабрик Тёббенса – Шульца. 29 апреля вышла из гетто по канализационным тоннелям. Была в Ломянках, затем присоединилась к партизанам в вышкувских лесах. Погибла вместе с Давидом Новодворским и группой повстанцев, когда они возвращались в Варшаву. Вероятней всего, это случилось в конце июня или в начале июля 1943 года.
Меир Шварц родился в 1916 году в Варшаве. Принадлежал к младшему поколению бундовцев. В гетто был рикшей, позднее – охранником в немецких мастерских. В апрельском восстании сражался в группе Розовского на территории фабрик Тёббенса – Шульца. Когда вместе с Хенекем Кляйнвайсом выводил из гетто Ханцу Плотницкую, был ранен в плечо. 29 апреля вместе с другими повстанцами вышел из гетто через канализацию. В Ломянки он не поехал, остался в бункере на Огродовой, 29, но успел уйти оттуда до того, как 6 мая немцы обнаружили бункер. Скрывался на фабрике на варшавской Праге, на той самой фабрике, где 24 мая вспыхнул пожар. Меиру и в этот раз удалось убежать. Какая-то полька открыла двери своего дома и спрятала Меира в шкафу. А когда немцы, обыскав дом, ушли, она открыла шкаф и увидела, что Меир мертв. Скорее всего, не выдержало сердце.
Шломо Шварц родился в 1911 году. Старший брат Меира Шварца, по профессии портной, как и Меир, был бундовцем. В гетто сначала жил на Новолипье, 58, потом на Простой. После Большой акции работал на фабрике Тёббенса – Шульца на Новолипье. В апрельском восстании сражался в группе Велвла Розовского. Вероятней всего, вышел из гетто 29 мая. Какое-то время оставался в вышкувских лесах. Рвался в Варшаву. Когда возвращался в город, кто-то на него донес. Шломо схватили, до Варшавы он так и не добрался. Погиб при неизвестных обстоятельствах.
Янек Шварцфус, Янек Бялы, родился в 1914 году в Варшаве. До войны был членом подпольного коммунистического движения, дважды сидел в тюрьме на Мокотове. Участвовал в сентябрьской кампании. В гетто работал на фабрике Тёббенса, позднее – в мастерской Рёриха, где создал группу молодых коммунистов. Учил их обращаться с оружием, кроме того, они делали ручные гранаты и проводили «экспроприации». В апрельском восстании сражался на территории центрального гетто. Был высокий, светленький, возможно, именно поэтому его прозвали Янек Бялы[442]. («Он был непривычно нежным и чутким», – вспоминала Анна Ланота, она познакомилась с Янеком в партизанском отряде.) Ему удалось выйти из гетто, добраться до Ломянок, оттуда – к партизанам в вышкувские леса. (Еврейские повстанцы создали четыре партизанских отряда, в каждом из которых было пятнадцать-двадцать человек. Два отряда находились на восточном берегу Буга, два – на западном. Стояли примерно в пятнадцати километрах друг от друга. Командиром двух, а может, и трех отрядов, в которые вошли также бежавшие из плена советские солдаты, был солдат Красной армии по фамилии Семенов.)
«О семье Янек не рассказывал, – вспоминала Анна Ланота, – о восстании – тоже. О нем никто не рассказывал». По воспоминаниям Марека, в лесу Янек действовал очень храбро. В конце августа ему поручили взорвать немецкий военные поезд, который шел в Малкиню. В ночь с 31 августа на 1 сентября группа Янека заложила взрывчатку на станции Урле, а сама спряталась в доме лесничего неподалеку от деревни Кравцовизна, в лесах князя Радзивила. Лесничий Ян Бобровсий привел из Тлушча отряд немцев. Партизаны забаррикадировались в сарае, долго держали оборону, двоим удалось убежать. Остальные – Янек Шварцфус, Михал Розенфельд, Толя Рабинович, Самуэль Юшкевич, Гута Тайхлер, Юзеф Папир, Рахеля, Зося (в чьих-то записях ее называют Идой), Рутка, Хаим Циренайка, Эмиль, Эдек, повстанец, которого назызывали Раввином, Стефан, пятнадцатилетний Вацек, какой-то чиновник еврейской полиции в гетто и еще двое, чьих имен никто не запомнил, – погибли. Возможно, там был и Адек Янкелевич. Многие из этих имен можно прочитать на еврейском кладбище в Варшаве. (Повстанцам удалось на два часа остановить движение поездов в Малкиню. Лесничего по окончании войны приговорили к высшей мере наказания.)
Файвель Шварцштайн родился в 1916 году в Жирардове. Его отец был портным, семья жила бедно. Файвель был членом «Фрайхайта», занимался спортом в клубе «га-Поэль». В 1940 году приехал в Варшаву. В 1942 году работал на ферме халуцим в Чернякуве, потом жил в коммуне «гэ-Халуц» на Милой. Был одним из тех, кто исполнил смертный приговор Альфреду Носсигу. В апрельском восстании сражался в отряде Захарии Артштайна на территории центрального гетто. Ему было двадцать два года, когда он погиб.
Владек Швентоховский родился в Варшаве в 1918 году. До войны закончил торговое училище. В годы нацистской оккупации работал пожарным на Варшавской электростанции. Начиная с 23 апреля и примерно до середины июня 1943 года его почти каждый день отправляли на территорию гетто, чтобы обеспечить работу подстанции и следить, нет ли пожаров. Социалист Владек Швентоховский как мог помогал евреям – приносил им еду, покупал папиросы, а по ночам на его подстанцию приходили повстанцы. Владек показывал им, где можно помыться и попить воды, передавал продукты, медицинский спирт, спички и ежедневную газету. Ее жадно читали – всем хотелось узнать, что думают варшавяне об их сопротивлении. (После войны Владек Швентоховский оставил свидетельство о гетто.)
В своей квартире на Желязной, 64/11, он устроил укрытие. Здесь прятались две сестры Гроссбанд и мать с дочкой. Через некоторое время после восстания в гетто Владек перевез из леса Хайку Белхатовскую, Бронека Шпигеля, Машу Гляйтман, Якубека Путермильха и оставил их у себя. Еще один схрон устроил в квартире на Лешно, 18, которую сняли на имя Марыси Савицкой. Когда схватили Розовского, Владек перевел Марека Эдельмана со Шмялой на Новаковского, к пани Хорнунг. Вместе с Владкой Пельтель и Лодзей Хамерштейн постоянно ездил к партизаном, помог вывезти в Варшаву Пнину Гриншпан, Дова Шнипера, других повстанцев. Участвовал в Варшавском восстании, потом его, как и многих поляков, вывезли на работы в Германию.
После войны жил в Клодзке, держал там какой-то магазин. Через некоторое время вернулся в Варшаву, получил должность директора, но отказался вступить в партию и был с треском уволен. Он крепко сдал, работал на дому – собирал шариковые ручки, паял чайники. Оставался веселым, приветливым и по-прежнему дружил со своими подопечными военных времен. Примерно в 1968 году у него начались неприятности. Кто знает, может быть, из-за того, что к нему приходили посылки с апельсинами и нарядными платьицами для дочери? Его разговоры подслушивали, за ним следили, он боялся выйти на улицу. Умер в необъяснимом одиночестве в 1997 году. (В 1968 году Яд Вашем признал Владислава Швентоховского и его жену Владиславу Праведниками народов мира.)
Шимон Шейнталь во время апрельского восстания, вероятней всего, сражался в отряде «га-Шомер га-цаир». Вместе с другими повстанцами был в Ломянках. «Светловолосый, похожий на арийца, он носил немецкий мундир и дезориентировал немцев», – вспоминала Маша Гляйтман-Путермильх. Вместе с группой Давида Новодворского возвращался из партизанского отряда в Варшаву. До города группа не добралась. Шимон, Давид и другие повстанцы погибли при невыясненных обстоятельствах.
Майорек Шерман родился в Варшаве. Маша Гляйтман рассказывала, что он занимался боксом в бундовском спортивном клубе «Ютжня», хотя сам входил в «Цукунфт». В апрельском восстании он мужественн сражался в группе Лейба Грузальца. Погиб 3 мая, когда повстанцы держали оборону на Францишканской, 30. Ему было двадцать два года.
Шломо запомнили только по имени. Он был «старше нас», – писал Тадек Божиковский. Вероятней всего, ему больше тридцати лет. Крепкого сложения, смуглый, за словом в карман не полезет – настоящий варшавский носильщик. Уже во время восстания Шломо присоединился к группе Артштайна на Милой, 29. Раздобыл где-то старое охотничье ружье и умело с ним обращался. Неизвестно, уцелел ли Шломо в восстании и удалось ли ему пережить войну.
Лея Шифман родилась, вероятней всего, в 1922 году в Варшаве. Росла на улице Островольской, в бедной семье мелкого торговца, своим воспитанием обязана в основном бундовским организациям. Лея привела Машу Гляйтман в группу Лейба Грузальца, жившую коммуной на Заменхофа, 29. Во время восстания они тоже держались вместе. Револьвер Лее не полагался, только граната; оружие было у Адека Янкелевича, с которым они были парой. Лея Шифман погибла 27 апреля в бункере на Милой, 29, вместе с Лейбом Грузальцем, Давидом Хохбергом и другими повстанцами.
Мириам Шифман, сестра Леи, родилась, насколько мне известно, в 1915 году. Училась в школе им. Михалевича Центральной еврейской школьной организации, потом закончила курсы и стала портнихой. Состояла в бундовских организациях, была наставницей молодежи. В гетто основала парикмахерский кооператив на Новолипках, предположительно, в доме 22. Ее запомнили тихой и скромной. Мириам жила с Аврамом Файнером в маленькой комнате на втором этаже дома на Генсей. Организовала систему распространения бундовской прессы. Кто-то вспоминал, что она совсем не умела конспирироваться – по ее сияющим глазам всегда можно было узнать, что вышел новый номер газеты.
С начала окрября 1942 года передвигаться между территориями гетто было крайне опасно – немцы карали за перемещения смертью. В то время Мириам работала у Рёриха и была связной. Чаще всего ей удавалось пройти в центральное гетто и к щеточникам, затерявшись в толпе тех, кто возвращался после работы в городе. Она наловчилась тайком выносить из швейной мастерской раскроенные детали немецких мундиров. Вместе с другими девушками шила из них нацистскую военную форму – ею члены Еврейской боевой организации собирались воспользоваться во время восстания; на Швентоерской, 34, училась стрелять. В марте 1943 года повстанцам принесли новые винтовки, Мириам попробовала выстрелить, но оружие было с изъяном, и она прострелила себе кость в ноге. Во время восстания была в «госпитальном» бункере на Генсей, 6. Марек Эдельман вспоминал, что виделся с ней 6 или 7 мая. У Мириам была загипсована нога, она совсем не могла ходить. Были слухи, что 10 мая, когда немцы напали на бункер, Мириам Шифман покончила с собой. Более точных сведений о гибели распространительницы бундовских газет Мириам Шифман нет.
Сара Шлюбовская (Шелюбовская) еще до войны пришла в «гэ-Халуц». Хавка Фольман, делившая с ней комнату на Дзельной, вспоминала, что Сара была маленькой и заплетала себе косы.
Ее имя внесли в список погибших повстанцев Еврейской боевой организации; в нем указано, что Сара была членом «Дрора». Однако ей удалось уцелеть в войну. Она выжила в Аушвице, после освобождения добралась в Палестину. Жила в кибуце Шфаим.
Рива Шмутке в первые дни восстания сражалась на Лешне и Смочей, в отряде Польской рабочей партии. Вспоминали, что она вместе с Элиезером Геллером бросала гранаты. Вероятней всего, она была в группе Хенека Каве, находившейся на Лешно, 74, по соседству с группой Геллера на Лешно, 76.
Рива очень плохо говорила по-польски. Как только ей удалось выбраться по канализации из гетто, прибежала к Легицам, говорила, что надо помочь оставшимся в тоннеле. Выглядела она ужасно: грязная, в порванной одежде, была очень возбуждена. Не переставая твердила о товарищах, которые ждали у люка, умоляла их спасти. Легицы проверили люк: спасать уже было некого, а неподалеку толпились немцы. Рива отказывалась этому верить. Под вечер она исчезла из дома на Шчиглой, наверняка побежала спасать товарищей. С тех пор ее не видел никто.
Тема Шнайдерман, Ванда Маевская, родилась в 1917 году в ассимилированной варшавской семье. Она запомнилась хрупкой, деликатной и очень храброй. Была связана с «гэ-Халуц», в начале войны ненадолго перебралась в Ковель, потом, вместе с Антеком Цукерманом, уехала в Вильнюс. С документами на имя Ванды Маевской не раз ездила в гетто на восточных территориях. Кто-то подсчитал, что только в Белостокском гетто она была более двадцати раз – перевозила людей, оружие, передавала деньги.
В январе 1943 года вернулась в Варшаву с восемнадцатью тысячами рублей от главы белостокского юденрата, инженера Эфраима Бараша. (Кто-то писал, что Бараш послушно исполнял все немецкие приказы, а деньги для Еврейской боевой организации должны были стать его пропуском в послевоенное время.)
Незадолго до январской акции Тема привезла в Варшавское гетто инструкцию о том, как наполнить серной кислотой лампочки и сделать из них зажигательные бомбы. 18 января 1943 года ее, вместе с Леей Перельштайн и Сарой Гранатштайн, задержали нацисты. Где все они погибли – на Умшлагплац или в Треблинке, неизвестно.
Берек Шнайдмил, Абрам, Адам, родился в 1904 году в Лодзи, в бедной семье. Его отец был литовским хасидом. Берек учился в хедере, по-том благодаря учителю, который добился, чтобы мальчика освободили от платы за обучение, ему удалось попасть в хорошую лодзинскую гимназию. Как писал историк Мелех Нойштадт, Берек Шнайдмил мечтал стать адвокатом, чтобы защищать рабочих и социалистов.
Он поступил на юридический факультет Варшавского университета. Жил частными уроками, работал бухгалтером в некоей конторе на Длугой. Активно участвовал в жизни бундовских организаций, был инструктором в «Цукунфт-Штурме». Его хорошо запомнил Маюс Новогродский: в течение пяти лет Берек снимал комнату в доме его родителей на Новолипье, 7, там же располагались редакция газеты «Фольксцайтунг» и Центральный комитет Бунда. На самом деле Шнайдмила звали Адам, но все называли его Береком: он был хорунжим в Войске Польском, таким же сильным и храбрым, как легендарный еврейский полковник Берек Йоселевич[443]. Маюс, в отличие от историка Нойштадта, считал, что Берек родился не в Лодзи, а в местечке на польско-немецкой границе, недалеко от Кошалина. Он рассказывал, как в последнее предвоенное лето поднимался с Береком на Менгушовецкий гребень.
Незадолго до войны Берек закончил военное училище. Участвовал в обороне Модлина, оттуд добрался до Литвы, но через несколько месяцев вернулся в Варшавское гетто, потому что хотел быть с Рутой. (Рута Перенсон погибла вместе с сыном на Валовой, 8, во время восстания.)
В декабре 1939 года, после отъезда Шмуэля Цигельбойма, Шнайдмил вошел в руководство Бунда и стал представителем партии в Координационном комитете. В гетто он создал конспиративную структуру Бунда, вместе с Абрашей Блюмом и Бернардом Голдштайном редактировал подпольную газету «За нашу и вашу свободу». Ненадолго вышел за стену, вернулся на Песах накануне апрельского восстания. Сражался в бундовской группе на территории щеточников. Погиб 3 мая на Францишканской, 30. (Гранатой ему разорвало череп.)
Дов Шнипер родился в Сташове. До войны был сапожником. В апрельском восстании сражался в боевой группе «га-Шомер га-цаир». 29 апреля (по другим сведениям, 10 мая) вышел из гетто по канализации. Как и Габрысь Фришдорф, в вышкувских лесах был командиром группы повстанцев.
Вместе с ним в партизанском отряде была Маша Гляйтман. По ее воспоминаниям, Дов был старше других, ему было лет тридцать. Невысокий, чернявый, обаятельный, но, как рассказывала Маша, он совсем не умел себя вести и, возможно, поэтому приставал ко всем девушкам.
В июле 1944 года Шнипер вернулся в Варшаву. Скрывался на Раковецкой, 24, вместе с Пниной Папир, Ханой Криштал и Янеком Биляком. Когда началось Варшавское восстание, хозяйка квартиры их выгнала. Они попытались затеряться в толпе поляков, которые шли куда-то с небольшой поклажей. Вскоре выяснилось, что поляков гонят на аллею Шуха. Когда подошли к гестапо, Дов Шнипер вынул оружие и выстрелил. Его убили на месте. Кто-то писал, что это случилсь 5 августа 1944 года.
Шия Шпанцер до войны был портным и еврейским профсоюзным деятелем. В апрельском восстании сражался в группе Польской рабочей партии. Погиб 8 мая в бункере штаба Еврейской боевой оранизации на Милой, 18.
Бронек (Борух) Шпигель родился в 1919 году в Вышгороде, родном городе отца. (Сохранился дом на Рыночной площади, 3/5, принадлежавший деду.) Когда Бронеку было несколько месяцев, родители перебрались в Варшаву. Поселились на Павей, 30. Отец делал гетры из валяной шерсти и увлекался политикой. В семье были бундовцы и коммунисты. Когда началась война, Бронек вместе с братом перебрался в Белосток, но вскоре вернулся в Варшаву. В гетто был связан с бундовским подпольем. 16 января 1943 года они с друзьями решили, что не позволят погнать себя на Умшлагплац, 18 января спрятались на чердаке и начали готовиться с самообоне. Херш Лент из левого крыла «Поалей Цион» учил «пятерку» Боруха обращаться с оружием. Борух работал в мастерской Рёриха. Жил на территории мастерских с группой, которой позднее, во время апрельского восстания, будет командовать Велвл Розовский. 17 января 1943 года в мастерских Халлмана арестовали члена Еврейской боевой организации Аврома Зандмана: у него нашли бутылку какой-то кислоты. Веркшутцы собирались передать Зандмана немцам, но тут в мастерской появились Анелевич, Фришдорф, а также Шпигель и, угрожая оружием, освободили своего приятеля.
В апрельском восстании Бронек сражался на своей территории, в районе Смочей, на Новолипках и Лешно. 29 апреля был на территории Тёббенса – Шульца, оттуда вышел из гетто. В удостоверении, подписанном капитаном Мареком Эдельманом, указано, что с 15 мая до 18 октября 1943 года Шпигель оставался с партизанами в вышкувских лесах. «Мы не знали, как ходить по лесу, ну и оружия было мало», – расссказывал Бронек. Позднее он и Хайка Белхатовская прятались в Варшаве. Во время Варшавского восстания они, вместе с Якубеком Путермильхом и Машей Гляйтман, жили на Желязной, 64, у Владека Швентоховского. После восстания из Варшавы не вышли – боялись поляков. Вместе с Пиной Гриншпан и другими повстанцами (всего их было девятеро) прятались в руинах на Сенной. Сидели без еды и воды. Бронек несколько дней с утра до вечера пытался вырыть колодец железной тарелкой. Земля была мягкая, и в конце концов примерно на глубине метра появилась вода. Из своего укрытия они вышли только 23 или 24 января, когда наконец узнали, что Варшава освобождена. В 1946 году Бронек Шпигель и его жена Хайка Белхатовская уехали из Польши. В 1948 году поселились в Монреале. Бронек делал сумки потому, что гетры в Канаде тогда не носили. В 2002 году он овдовел, жил в Монреале один. Умер 20 мая 2013 года.
Давид Штайн, Штейн, родился 1 сентября 1924 года в Островце Келецком. Его отец был бухгалтером, работал в банке. Трое братьев Давида до войны успели закончить гимназию. «Мама вела дом, она была очень доброй», – писал мне из Хайфы Давид. Семья жила в Островце, на улице Затыльной, 17. Давид получил среднее образование, вечерами учился в еврейской школе, был членом «га-Шомер га-цаир». Его отца убили во время «акции переселения» в октябре 1942 года, мать тогда же вывезли в Треблинку, братья погибли позже: Мотек – в Коньских лесах, где был в партизанском отряде, двоих других немцы расстреляли за побег из лагеря.
Время от времени в Островецком гетто появлялась светловолосая Ядзя, связная Анелевича. Она приезжала семь раз, вывезла семерых в Варшаву, но в конце концов ее поймали немецкие охранники, и больше она не появлялась. Давид Штейн был в очереди на выезд восьмым, и в марте 1943 года он решил добираться до Варшавы самостоятельно. В Варшаве он знал только один адрес: Лешно, 56. Через ворота, которые вели в гетто на Лешно, заметил давнего знакомого Шапселя Ротхольца, боксера, который теперь служил в полиции гетто. «Эй, парень, ты что, совсем свихнулся? – крикнул ему Шапсель. – Все отсюда бегут, а ты что, сюда хочешь?» На дворе стоял апрель 1943 года. По совету Шапселя Давид спрятался в пустой квартире на польской стороне Лешно, чтобы дождаться тех, кто работал в городе, и вместе с ними войти в гетто. За «подсказку» Давид отдал Шапселю все четыреста злотых, какие у него были.
На Лешно, 56, жили Фогельнесты, а в подвале того же дома держали богатых евреев, которые не хотели давать деньги подполью. Арон Хмельницкий называл этот подвал «тюрьмой Еврейской боевой организации». Давиду поручили охранять тюрьму, как раз в это время в ней сидел на редкость упрямый богач Ополион. Сторожили его по очереди Давид, Куба Фогельнест, Данек Фогельнест и какая-то девушка. Жили все вместе в одной комнате, тут же находился хлебный склад, куда пекари приносили мешки с хлебом для Партии[444]. Земляки Давида – Ицхак Моргенлендер и Абрам Хоровиц – познакомили его с Новодворским, так Давид попал в его группу. «Я не воевал, – писал он, – потому что не хватало оружия, был в резерве». Через несколько дней Моргенлендер отвел Давида в бункер, где скрывалось несколько десятков повстанцев из Еврейской боевой организации. Из дома, в котором находился бункер, торговцы контрабандой каким-то образом переходили на другую сторону; где находится тоннель, они не признавались, но в конце концов обитатели бункера выследили [куда те идут].
Повстанцам со второй попытки удалось выйти тем же путем. Вела их Регина Фудем. Ночью 29 апреля они оказались на Огродовой, 27. На следующий день Тадек Шейнгут, Кшачек и Юзек (Ярост?) перевезли эту группу в рощу неподалеку от Ломянок. Через несколько дней снова приехал Кшачек, привез какой-то еды, потом кто-то доставил двадцать винтовок. Чуть дальше, там, где начинались заросли, повстанцев ждали два советских солдата. Давид Штейн пробыл в партизанском отряде восемнадцать месяцев. Время от времени немцы устраивали облавы, под конец оккупации их оставалась только горстка: Арон Хмельницкий, Болек, Сташек, Янек и Давид. В день освобождения Варшавы они были в лесах около Доброго. Вскоре Давид выехал с женой Басей в Румынию, оттуда, 28 октября 1945 года, пароходом из Констанцы в Палестину. В Израиле работал на стройках, был майором израильской армии. Жил в Хайфе.
Монек Штенгель был родом из Варшавы. В 1942 году в группе молодежи выехал в Вербковице, где находилась база «Дрора». Был один из немногих, кому удалось сбежать, когда немцы окружили дом. Раненый, вернулся в Варшаву. Во время апрельского восстания сражался в группе Ицхака Блауштейна в центральном гетто. Погиб в бункере Еврейской боевой организации на Милой. Монеку было семнадцать лет.
Митек Штерн в Варшавском гетто был связан с молодежью левых убеждений. Однажды он украл в дирекции фабрики пишущую машинку и в квартире на Новолипье, 53, печатал на ней воззвания. В конце февраля 1943 года участвовал в поджоге фабрик Халлмана. (Повстанцы не хотели, чтобы фабричные машины и механизмы вывезли из гетто, предупреждали, что лагеря в Понятове и Травниках – это верная смерть.) Вскоре после этого он отправился на очередной поджог. В районе фабрик Шульца упал с крыши и разбился. Ему был семнадцать нет.
Давид Шульман родился в Варшаве. Закончил школу «Тарбут». Перед войной уехал в кибуц «гэ-Халуц» в Островце. В Варшавское гетто вернулся с группой друзей, которые позднее, в апрельском восстании, сражались в отряде «Дрора». Не исключено, что именно Давид исполнил смертный приговор агенту гестапо Исраэлю Фирсту. Это была акция «Дрора», руководили ею Берл Брауде и Антек Цукерман. (Приговор Лейкину исполнили члены «га-Шомер га-цаир».) У Давида Шульмана было иностранное гражданство, но он сжег свои документы и остался в гетто. Возможно, Давид был тем парнем, которого ждала связная Цукермана на «арийской стороне» Франя Беатус. Погиб во время восстания. Ему было семнадцать лет. Франя, ровесница Давида, покончила с собой.
Геня Шульман родилась в Варшаве, росла в зажиточной семье. (Ее отец был предпринимателем, занимался строительством.) Родители жили в еврейском квартале, на Павей, 36, однако первым языком Гени был польский, идиш она выучила позже. Вместе с сестрой Марылей активно участвовала в жизни «Фрайхайта». Вспоминали, что Геня была изящной и очень доброй. Заботилась о бездомном мальчике – устроила складчину в его пользу, нашла ему приют. В гетто была связана с «Дрором», во время апрельского восстания сражалась в одной из групп этой организации. Где, когда и как погибла Геня Шульман, неизвестно.
Шлямек Шустер родился 18 апреля 1926 года в Прушкове. Его отец был сапожником, на улице Коморовской, 7, держал лавку, в которой продавали обувную кожу и машины для шитья обуви. Семья жила в том же доме, в одной комнате с кухней. «Отца называли Моше-сапожник», – писала из Тель-Авива старшая сестра Шлямека, Хеля Шустер-Крон. Мама, Белла Шустер-Аронович, помогала отцу. Поначалу Шлямек учился в польской средней школе на Пилсудского, потом перешел в еврейскую школу на Познанской, 11, а по вечерам дед учил его ивриту и еврейской традиции. Вместе с Хелей участвовал в движении «Фрайхайт». В феврале 1941 года гетто в Прушкове ликвидировали (оно просуществовало меньше трех месяцев), а всех прушковских евреев переселили в Варшавское гетто. Сначала немцы загнали их в пустующее здание школы, позднее семья Шлямека перебралась к сестре матери, Файге Штайн, на Новолипье, 31. Шлямек был предприимчивый, чтобы прокормить домашних, занимался контрабандой: тайком привозил из Прушкова разные мелочи и вместе с мамой продавал их на улице в гетто.
(Его сестра Хеля первое время была в кибуце «гз-Халуц» на Дзельной, 34, позднее, с марта 1941 года до начала декабря 1942 года, работала на ферме в Чернякуве. Шлямек приехал к ней в начале 1942 года и оставался на ферме, пока ее не ликвидировали. Хеля Шустер-Крон запомнила, что из прушковских евреев на ферме были Захария Антштайн, Хеля Фарбман, Поля Зильберберг, Гута Тамборин, Циля Кивкович, Бальбина Синалевич.)
Во время апрельского восстания Шлямек был на территории щеточников, в группе «Дрора», которой командовал Хенох Нутман. Бесстрашно сражался, а когда Хеноха ранили на Францишканской, принял командование группой. 10 мая вместе с несколькими десятками бойцов вышел из гетто. Повстанцам пришлось долго ждать в тоннеле. Было тесно и душно. Несколько небольших групп отошли от люка, из которого предстояло выйти: в боковых тоннелях было меньше воды и больше воздуха. Когда наконец люк открыли снаружи и можно было выходить, Шлямека и Моше Рубина отправили за теми, кто ждал в боковых тоннелях (об этом Хеля Шюппер услышала от Цивии Любеткин уже после войны). Вернуться они не успели, грузовик с остальными повстанцами должен был немедленно уезжать. Час или два спустя Шлямек Шустер вместе с другими поднялся из люка на Простой – и тут же наткнулись на немецкий патруль. Немцы расстреляли их на месте.
Шуламит Шушковская была родом из Варшавы. Во время апрельского восстания сражалась в группе «га-Шомер га-цаир», которой командовал Мердек Шровас. Погибла 8 мая 1943 года в бункере командования Еврейской боевой организации на Милой. Ей был двадцать один год.
Хеля Шюппер (Руфайзен-Шюппер) родилась в 1921 году в Кракове, в религиозной семье. Ее дед был сойфером (переписчиком) цадика из Бобова[445], отец – кантором в синагоге. Хеля училась в польской женской школе и воспитывалась одновременно в двух мирах – польском и еврейском. Закончила коммерческое училище, до войны работала конторщицей в прачечной. Была связана с молодежным религиозным движением «Акива».
В конце 1940 года приехала в Варшаву на хахшару, хотела подготовиться к выезду в Эрец Исроэл. Когда началась война, она стала связной халуцим: ездила из Кракова в Варшаву, Санок, Жешув и Львов с поддельными документами для подпольщиков, возила оружие и газеты, выводила парней из Краковского гетто к партизанам. В конце января 1943 года перебралась в Варшавское гетто. Жила вместе с Лютеком Ротблатом и его матерью на Мурановской, 44.
В первые дни апрельского восстания ее послали в Бочню, чтобы отвезти деньги, рассказать о восстании и передать пистолет. У стены Хелю ранили в ногу, и она осталась в гетто. На Мурановской ухаживала за больным Юреком Вильнером, которого незадолго до восстания удалось вытащить из немецкого лагеря в Кавенчине. Ночью 7 мая Хеля вышла из бункера на Милой, 18. Она вспоминала, что их группу – десять или одиннадцать человек – Анелевич выслал за помощью [на арийскую сторону]. У них был адрес Антека Цукермана. Через подвал на Францишканской, 22, они вошли в канализацию. Их вел боец из группы Марека Эдельмана, имени этого повстанца Хеля не помнит. Они должны были выйти на Белянской, но проводник заблудился, под утро открыли люк на Длугой – и увидели перед собой польских полицейских. Те потребовали денег. Вскоре подошел немецкий жандарм. Повстанцы разбежались, несколько человек попытались отстреливаться. Хеля мельком увидела Павла Брыскина, дальше бежала сама. Что случилось с Павлом, а также с Зигфридой Симсон, Вандой Охрон, Козой, Лилькой Зимак, с немецкими евреями, пришедшими в гетто из Чернякува, с Симоном, который шел в тоннеле перед ней, с другими членами ее группы, чьи имена у нее в памяти не сохранились, она не знает. Ей самой каким-то образом удалось убежать.
Скрывалась на фабрике фотопленки на Праге, после того как там случился пожар, перебралась в Рембертов. Ее шантажировали, и в июле 1943 года польская хозяйка из наилучших побуждений проводила Хелю и Шошану Лангер в отель «Польский», откуда их, вместе с тысячей пятьюстами других евреев вывезли в Берген-Бельзен. В лагере Хеля Руфайзен-Шюппер провела двадцать два месяца. В Польшу не вернулась и с тех пор никогда не приежала. С 1945 года жила в Израиле, в мошаве[446] Бустан га-Галиль. Умерла 23 апреля 2017 года.
Марек Эдельман родился 1 января 1919 года в Гомеле. Вскоре его родители перебрались в Варшаву. Своего отца он не помнил. Мама была «большой социалисткой», секретарем в «Идише Арбетер Фрой». «Она верила, что все равны и всем здесь будет хорошо». В детстве Марек ездил в лагеря СКИФа и воспитывался в бундовской среде. Мама умерла до того, как весной 1939 он сдал выпускные экзамены в средней школе.
Уже в октябре 1939 года Марек вместе с Ривкой Розенштайн, Велвлом Розовским и Блюмкой Клог печатал первые подпольные газеты Бунда. По его воспоминаниям, ротатор приносили в квартиры на Кармелитской, 29, Длугой, 26, Павей, 62, Новолипках, 12, 30 или 32. Устройство прятали за печкой, в стенном проломе. Марек вспоминал, что газеты упаковывал Зиферман. (Его расстреляли позже, во время Большой акции, в квартире на Новолипье.) Зиферман был вечно голоден. После того как ночью отпечатают газету, он получал деньги и покупал на базаре снетков, хлеб и что-то вроде мягкой колбасы. Утром, когда номер был готов, за газетами приходила Зося Гольдблат. Семнадцатилетняя Зося была очень хороша собой. (Марек трижды вытаскивал ее с Умшлагплаца.)
В гетто Марек работал посыльным в больнице. Ему выдали пропуск за стену: он относил кровь на анализы в лабораторию на улице Новогродской. По пути заходил на Журавюю, 24, к пани Вонсовской, которая прятала Игнация Самсоновича, бундовца из Пётркува. В гетто наивысшим авторитетом в бундовской среде и в глазах Марека обладал Абраша Блюм. Он всегда поступал безукоризенно, и молодежь могла ему доверять. «Марек сохранил прямой позвоночник, он всегда был таким», – говорила Аля Марголис. Может быть, потому, что стремился во всем подражать Блюму?
В конце декабря 1942 года Армия Крайова передала в гетто десяток пистолетов, и Еврейская боевая организация решила перейти к действиям. 22 января бойцы собирались напасть на пост еврейской полиции на Мурановской площади. Оружие пошло в ход раньше, 18 января.
В январе 1943 года Марек Эдельман был в больнице на улице Генсей. По его словам, когда немцы вывозили больницу, по ним можно было стрелять, но поначалу парни обращались с оружием неуверенно. После январской акции он переселился к бундовцам на Швентоерскую, 34, на территорию щеточников. (Он никогда там не работал, но у него был «номерок жизни», полученный в больнице.) Этажом выше жил поэт Владислав Шленгель. «Бундовцы с ним не общались, это был другой мир», – рассказывал Марек.
Во время апрельского восстания Марек Эдельман командовал пятью группами на территории щеточной фабрики. Щетки загорелись быстро. В ночь с 20 на 21 апреля командир Эдельман вывел четыре группы в центральное гетто. (Романович точным выстрелом погасил прожектор, и они смогли вылезти через пролом в стене.) Скрывались на Францишканской, 30, в подвале пятиэтажного дома. Всего там было около сорока бойцов Еврейской боевой организации.
1 мая их начали атаковать немцы. Пятеро бойцов погибли. Марек помнил и рассказывал мне, что на Францишканской у него случилась галлюцинация: он постоянно видел немцев, сидящих у костра. Когда 3 мая в 11 утра на бункер напали жандармы, повстанцы спали без задних ног. Они были так измотаны, что даже не выставили охрану. Командир просунул голову в какую-то дыру, и ему пришлось резко рвануться назад, чтобы высвободиться из чужих рук. Повстанцы нашли еще одну дыру в стене, надеялись выбраться через нее (именно тогда гранатой разорвало голову Береку Шнайдмилу). Вырваться каким-то образом удалось только Мареку. Он прятался в другом подвале, но его красный джемпер был слишком заметным. В конце концов его увидели, но прежде он успел засыпать щель. Марек убегал и стрелял, взобрался по обгоревшей лестнице, проскакал по балконным перилам, добрался до какой-то свисающей арматуры и съехал по ней. В развалинах он просидел, скрючившись, несколько часов (немцы выходили из гетто вечером), вернулся на Францишканскую, 30, расчистил вход в бункер и вывел многих повстанцев (всех вывести не удалось).
Целина Любеткин писала, что Марек был храбрым до безрассудства и насмехался над попытками осторожничать. По словам Стаси Розенштейн, он был грубым, безжалостным, суровым, но тогда так было нужно.
8 мая повстанцы подожгли ту часть улицы Генсяя, на которой находилась больница. Они хотели, чтобы все обрушилось или чтобы взорвался газовый баллон. (Баллон не взорвался – они не знали, что кислород не горит, рассказывал Марек.) По словам Маши Гляйтман, вероятней всего, 7 мая они пошли на Францишканскую, 22: знали, что из подвала есть выход в канализацию.
9 мая они вышли на другую сторону. По тоннелям вел Марек. Он был их командиром и много лет спустя признавался, что это он приказал Шлямеку Шустеру идти в боковой тоннель, он, и только он, оставил их в канализации. Ответственность за это не на Целине, только на нем.
До конца войны они были вместе: Марек, Антек, Целина. В одном и том же жилище, точнее, в укрытии. Во время Варшавского восстания – в Старом городе и на Жолибоже. У Марека Эдельмана был хороший автомат ППШ, он патрулировал в районе Мостовой. (Служил во 2-м взводе 3-го батальона. Его командира, водителя трамвая Витека, позднее расстреляли советские солдаты.)
Марек Эдельман не раз спасал других, и потом они привязывались к нему. Пнина Гриншпан рассказывала, что во время восстания рядом с Мареком она чувствовала себя в безопасности. Инка Швайгер по приказу Марека вышла из гетто, а под конец жизни лежала в лодзинской больнице, в кардиологическом отделении доктора Эдельмана, потому что доверяла только ему. Как и многие другие, Марек Эдельман уехал из Польши. После войны неизменно оставался на стороне добра, на стороне жизни – против зла и смерти. Умер в Варшаве 2 октября 2009 года.
Цви Эдельштейн родился в 1922 году в Варшаве. Семья жила на улице Лешно. Учился в школе еврейской организации «Тарбут». Когда его родители и одна из сестер уехали в Палестину, Цви посту-пил в сельскохозяйственное училище в Анусине близ Владимира-Волынского, чтобы подготовиться к жизни в новой стране. (В письмах к сестре в Палестину он часто рассказывал о животных, особенно любил лошадей.) Был членом организации «Акива», позднее присоединился к «Фрайхайт». Когда началась война, приехал в Варшаву.
Цви и его подруга Ципора Лерер входили в группу Хенека Гутмана, сражались на территории щеточников. Накануне восстания Цви отправился на территорию фабрик [вероятней всего, речь идет о фабриках Тёббенса – Шульца. –
Ципора Эйнштейн родилась в 1914 или в 1915 году в Варшаве. Ципора и ее старшая сестра Бруха воспитывались в бедной религиозной семье. Много времени проводили в клубе «Цукунфт» на Заменхофа, 26. Ципора училась в школе на Крохмальной, 36. Живая, деятельная, она, кроме прочего, была фельдшером в «Цукунфт-Штурме».
В гетто работала в парикмахерском кооперативе, основанном Мириам Шифман, – их цирюльня была местом встреч бундовского подполья. Вместе с Тобчей Давидович пела в хоре «Цукунфта» (руководил хором Гладштайн). В 1942 году со слезами уговорила Велвла Розовского принять ее в боевой отряд. Сестру Ципоры, Бруху, во время Большой акции вывезли в Треблинку. (Она была в одном транспорте с Бронеком Шпигелем. Выпрыгнуть из поезда не сумела.) В апреле Ципора, вероятней всего, сражалась на территории фабрик. Где и когда погибла, неизвестно.
Абрам Эйгер родился 24 мая 1923 года в Островце Келецкого воеводства. Его отец, Шия Симха Эйгер, был родом из Красника. Мать звали Лая Хейне. Семья жила на улице Илжецкой, 32.
Абрам прибыл в Варшавское гетто осенью 1942 года с группой Берла Брауде, в которую входили члены «Дрора» из Островца. (Абрам был потомком знаменитого раввина Акивы Эйгера из Познани и двоюродным братом Баси Сильман.) Он запомнился тихим и скромным юношей, который во время восстания бесстрашно сражался в отряде Хенека Гутмана.
1 мая, во время боя на улице Францишканской, 30, Абрам стрелял с балкона второго этажа. Его смертельно ранили в живот. Он из последних сил прокричал проклятие оцепеневшим от неожиданности оккупантам – и тут же упал с балкона. Немцы добили его штыками.
Элиаху Эрлих, Элек, родился в Варшаве, в очень бедной семье, жившей на улице Волынской, в еврейском квартале. Учился в средней школе имени Борохова на Заменхофа, 6. Состоял в сионистских молодежных организациях «Юнгбор» и «Югнт», а также в спортивном клубе «Штерн». Работал скорняком.
В начале войны находился в Бресте, но вернулся в Варшаву, к семье. В гетто активно участвовал в деятельности подполья. Во время апрельского восстания он, вероятней всего, сражался в группе левого крыла «Поалей Цион». Ему удалось выйти из гетто и вместе с другими повстанцами добраться до вышкувских лесов, но вскоре он вернулся в Варшаву. Погиб во время Варшавского восстания, возможно, 27 сентября, где-то в Жолиборже, вместе с Хиршем Берлинским и Полей Эльстер. Обстоятельства их смерти неизвестны. В апреле 1945 года они были похоронены на еврейском кладбище в Варшаве.
Юлек Юнгхайзер родился в 1923 года в Варшаве. В 10 лет, в хасидском картузике и замызганном халате, он пришел в клуб СКИФ на Кармелитской, 29. Впускать маленького хасида дети не хотели. Через некоторой время неопрятный застенчивый мальчик вернулся на Кармелитскую. Рос и воспитывался в СКИФе. Рано начал работать, а после работы приходил в клуб и занимался с малышами.
В Варшавском гетто распространял бундовскую прессу. Работал на плацувке. После январской акции поселился с группой Бунда на Швентоерской, 32. Вместе готовились к самообороне. Юлек помогал на «фабрике» Михала Клепфиша, где изготавливали бутылки с зажительной смесью. Во время восстания отважно сражался в группе Юрека Блонеса на территории щеточников.
10 мая вышел по канализационным тоннелям за стену. Был в Ломянках, оттуда добрался до вышкувских лесов. Присоединился к отряду Мердека Гроваса. Юлек каким-то образом узнал, что в партизанском отряде на противоположном берегу Буга есть бундовцы. Разыскал Ханну Криштал и Габрыся Фришдорфа, но они отказались оставить свой отряд и присоединиться к группе Мердека. В одной из записей говорится, что Юлек вернулся в отряд Гроваса, далее его след теряется. Возможно, погиб вместе с отрядом или был убит во время акции в Урлах вместе с другими бойцам из группы Шварцфуса. Его имя выгравировано на мацеве, установленной на еврейском кладбище в Варшаве.
Самуэль Юшкевич был братом Эфраима. Вероятней всего, во время апрельского восстания они сражались в одной группе на территории мастерских. Принято считать, что он погиб в Урле вместе с группой Янека Шварцфуса. Его имя выбито на общей мацеве, установленной на еврейском кладбище в Варшаве.
Эфраим Юшкевич был портным, состоял в молодежной секции портновского профсоюза. Входил в бундовскую группу «Цукунфт-Штурм». Во время апрельского восстания сражался в группе Велвла Розовского на территории мастерских. 29 апреля выбрался за стену по канализации. Воевал в партизанском отряде под Вышкувом. Погиб в нескольких километрах от Минска Мазовецкого во время одной из партизанских акций.
Михал Яворский, Бронислав, Борис Найкруг, родился 12 июля 1911 года в Барановичах. У него было семеро братьев и сестер. Отец, Макс Найкруг, работал на лесопилке, кроме того, занимал должность в синагоге. В середине 1920-х годов семья перебралась в Варшаву. Борис отправился во Францию изучать инженерное дело. В 1935 году он окончил военное училище в Замброве, в апреле 1939 года женился на Целине Тандетник из Радома. Молодая семья поселилась на улице Пруса, 30.
В сентябре 1939 года Борис участвовал в обороне Варшавы, попал в плен. Ему удалось бежать. В октябре они с женой добрались до Восточной Польши, часть которой к тому времени стала советской. Добрались до Белостока, были в Слониме, Барановичах, во Львове, в конце концов оказались в Радомском гетто (там осталась жена Бориса с сыном Робертом, которому было несколько месяцев).
В июне 1942 года Борис перебрался в Варшавское гетто. Жил с родителями на Дзельной. На территории фабрик Тёббенса – Шульца готовил к самообороне боевые «пятерки» Польской рабочей партии, изготавливал взрывчатку – по профессии он был химиком. Его группа жила коммуной на Францишканской. Повстанцы готовили листовки о том, как сбежать из поезда, и делали небольшие бомбы из лампочек, наполненных серной кислотой.
В первый день восстания Борис Найкруг случайно оказался в бункере Еврейского воинского союза на улице Мурановской, 7. Он безуспешно требовал принять его в ряды бойцов. После войны в воспоминаниях он писал, что 21 апреля солдат из Еврейского воинского союза на Мурановской, 7, уже не было.
Найкруг вместе с группой молодых людей искал возможность покинуть гетто. Через несколько дней они обнаружили в подвале дома засыпанный вход в тоннель, с трудом раскопали его, и около двадцати человек перешли на другую сторону, к дому на Мурановской, 6. Здесь, в огромной квартире на четвертом этаже, пряталась большая группа евреев. У них было много оружия. Скорее всего, это были солдаты из Еврейского воинского союза, которые несколькими днями ранее вышли по тому же тоннелю.
На следующий день, 30 апреля, дом окружили немцы. Небольшая группа попыталасть держать оборону. Многие погибли на месте, многих вывезли в Треблинку. Бронислава Найкруга и еще несколько человек отправили в бефельштелле гетто. Через несколько дней немцы отправили с Умшлагплац еще один транспорт. Борису удалось выпрыгнуть из поезда недалеко от Михалина и вернуться в Варшаву. (Его родителям помог выйти из гетто Влодзимеж Полешук, который впоследствии их выдал. Они погибли в 1943 году.)
Борис Найкруг (с 1953 года Михал Яворский) пережил войну. С 1944 года был офицером Польской народной армии, в 1968 году вышел в отставку. Умер в Варшаве 10 мая 2000 года.
Шошана Якубович родилась в Новом Двуре на Мазовше. Была членом «Фрайхайта». Работала на чернякувской ферме, позднее, в гетто жила в коммуне «Дрора» на Милой, 34. Во время апрельского восстания сражалась в группе Захарии Артштайна.
Адек, Эдек Янкелевич, во время апрельского восстания сражался в группе Лейба Грузальца в центральном гетто. 10 мая он вышел на «арийскую сторону» по канализационным тоннелям. Был в партизанском отряде в лесах над Бугом. Кто-то вспоминал, что Адек погиб в стычке с немцами в шести километрах от местечка Брок. В других записях говорится о том, что он воевал в группе Янека Шварцфуса, после диверсии на железной дороге партизаны спрятались у лесника Бобровского, а тот выдал их немцам. Погибли почти все, в том числе и Адек Янкелевич.
Маша Гляйтман-Путермильх вспоминает об этом совсем иначе. Адек был ранен и спрятался в большой землянке (изнутри ее подперли деревом, сверху засыпали мхом). Вместе с раненым Адеком пряталась Рива из ПРП и еще кто-то из повстанцев. Стояла поздняя осень. Немцы обнаружили блиндаж и расстреляли всех. «Кажется, кто-то на них донес, – рассказывала Маша. – Откуда знала, что там был Адек Янкелевич? У Адека были великолепные носки, шерстяные, очень теплые. Когда наши парни туда пришли, они нашли их. А по лицу его нельзя было узнать – все выклевали птицы. И еще у него в бумажнике были две фотографии. Так его и узнали». Эти фото Маша носила в лифчике и увезла в Палестину. Имя Адека выгравировано на мацеве рядом с именами бойцов из группы Шварцфуса.
Юзек Ярост из отряда Польской рабочей партии был связным между гетто и городом за стеной. Ему было около двадцати лет. До восстания он часто приходил из гетто к Легицам на Шчиглу, 3. Чаще всего он присоединялся к группе, которая работала в городе. А когда ему приходилось ходить по городу в одиночку, он нередко забинтовывал лицо. Свою «плохую внешность» – волосы цвета воронова крыла, угольно-черные глаза – он сполна компенсировал великолепным польским и отвагой.
Известно, что 29 апреля Юзек вышел из гетто по канализации. Воевал в партизанском отряде под Вышкувом. В стычке с немцами на лесной дороге недалеко от Вышкува его ранили в шею. Друзья перевязали рану и оставили его во временном укрытии. Когда через два дня они вернулись, Юзек был мертв – ему отрубили голову.
Лейб Яшинский (Ясинский) родился в Варшаве. Был членом «Фрайхайта». Работал на ферме в Чернякуве. В апрельском восстании он сражался на территории щеточников в группе «Дрора», которой командовал Хенек Гутман. 3 мая он держал оборону на Францишканской 30. Погиб 10 мая, когда пытался выбраться из канализационного люка на улице Простой. Ему было двадцать два года.
В новой реальности гетто довоенное разделение на «правых» и «левых» практически не проявлялось. По словам исследовательницы истории Варшавского гетто Риты Саковской, все полевели (в том числе религиозные движения «Агудат Исраэль» и «Мизрахи») – всем хотелось, чтобы с богатых взимали дань в пользу голодающих, все как могли поддерживали гражданское сопротивление. В 1942 году, когда молодежь начала готовить вооруженное восстание, некоторые партии и партийное руководство идею протестов не поддержали, однако со временем это различие позиций почти полностью стерлось. В Еврейскую боевую организацию вошли сторонники всех политических сил; еврейское подполье в гетто называли собирательно – Партия. В гетто Партии доверяли, с ней считались, ее поддерживали. С января 1943 года и вплоть до последнего дня существования гетто Партия, по сути, руководила всей жизнью в гетто. Когда в марте 1943 года владелец фабрик Тёббенс потребовал, чтобы глава юденрата вмешался [и прекратил беспорядки], тот ответил: «У меня больше нет власти в гетто, здесь другая власть».
«Бней Акива» («Сыновья Акивы») – молодежное крыло партии «Мизрахи». Основана в 1929 году в Иерусалиме, молодежное движение религиозных сионистов. В годы нацистской оккупации Польши эта организация насчитывала около 300 человек; в нее входили главным образом жители Варшавы и Кракова. В Варшавском гетто члены «Бней Акивы» создали кибуц (коммуну) на улице Налевки, 10. До Большой акции в нем жило 25 человек. После сентября 1942 года те из них, кто остался в живых, встречались на Марианской. В апрельском восстании участвовала группа «Бней Акивы» под командованием Лютека Ротблата.
«Бейтар» (название крепости – последнего оплота восстания Бар Кохбы, II в.) – молодежная организация ревизионистского сионистского движения, то есть правонационалистического крыла сионизма. Была создана Владимиром Жаботинским в Риге в 1923 году. «Бейтар» действовала в разных европейских странах, однако наиболее влиятельной эта организация была в Польше; в 1936 году она насчитывала более 52 000 человек. «Бейтар» готовила еврейскую молодежь к жизни в Палестине: устраивала семинары («гахшара»), обучала необходимым профессиям. Организация помогала нелегально уехать в Эрец Исроэл. Это было полувоенное молодежное объединение: его члены носили форму и проходили армейскую подготовку. Члены «Бейтара» не раз устраивали драки с активистами левых еврейских молодежных организаций. Организация «Бейтар» сыграла существенную роль в создании Еврейского воинского союза – второй по значимости вооруженной организации в Варшавском гетто.
Бунд – Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России, социал-демократическая партия. Создана в Вильне в 1897 году, с 1919 года легально действовала на территории Польши. Бунд выступал за культурную автономию евреев в диаспоре, отстаивал необходимость развития культуры на идише и еврейского секулярного образования. В 1930-х годах в Польше насчитывалось около пятидесяти тысяч бундовцев. Варшавский комитет партии до войны находился на улице Длугой, 26.
Бунд создал и поддерживал женскую организацию «Идише Арбетер Фрой» («Еврейская пролетарка»), молодежную организацию «Цукунфт» («Будущность»), детское движение СКИФ, спортивный клуб «Моргенштерн» («Утренняя звезда»), академическое товарищество Ringen («Звенья»). Издавал собственные газеты на идише и польском, сотрудничал с левым крылом «Поалей Цион», продумывал возможность совместных действий с Польской социалистической партией (ПСП). В годы нацистской оккупации выступил одним из основных организаторов гражданского и вооруженного сопротивления в польских гетто. В Варшавском гетто четыре бундовские группы под командованием Марека Эдельмана вошли в состав Еврейской боевой организации. В 1948 году польскую организацию Бунда ликвидировали под давлением просоветских властей, руководство партии и многие ее члены эмигрировали в США и Канаду.
«Гордония» – молодежная сионистская организация, идеологически связанная с Сионистской социалистической рабочей партией «Поалей Цион Гитахдут» («Объединенные рабочие Сиона»). Возникла в конце 1923 года в Галиции, названа по имени писателя, одного из основателей и руководителей движения «Халуцим» Арона-Давида Гордона. В Польше действовала с 1923 по 1949 год. Отстаивала идею создания социалистического государства в Палестине. В довоенные годы и после Второй мировой войны готовила молодежь к репатриации. В Варшавском гетто члены «Гордонии» – по словам Марека Эдельмана, их было не более двухсот человек – собирались в «коммуне» на пересечении Дзикой и Ставек. Подпольная штаб-квартира «Гордонии» находилась на втором этаже дома 23 на улице Налевки. В гетто организация издавала подпольную газету «Слово Млодых» («Слово Молодых»). В 1949 году была ликвидирована, равно как и другие еврейские организации в Польше.
«Дрор» («Свобода») – сионистская социалистическая федерация, созданная в Киеве накануне Первой мировой войны. В 1922 году еврейские эмигранты из Украины основали одноименную организацию в Польше. Она, равно как и «Фрайхайт» («Свобода»), была идеологически связана с правым крылом «Поалей Цион», призывала молодежь бороться за создание социалистического еврейского государства в Палестине, поддерживала идеи национального и культурного автономизма. До войны польский «Дрор» насчитывал более тысячи членов. В Варшавском гетто руководители «Дрора» Антек Цукерман и Цивия Любеткин с июля 1942 года выступали сторонниками вооруженного сопротивления. Молодежь из «Дрора» жила, встречалась и училась в кибуцах на Дзельной, 34, Заменгофа, 58, и Милой, 34. В доме на Дзельной, на самом последнем этаже, в квартире 8, жили Антек, Цивия и другие руководители организации. Официально в этом доме находились «общественная кухня» и пункт приема переселенцев из других городов; здесь же проходили подпольные собрания «Дрор». По свидетельству Цукермана, в Варшавском гетто жило восемьсот членов организации. В апрельском восстании участвовали четыре боевых отряда «Дрора».
Еврейская боевая организация – вооруженное подполье в Варшавском гетто. (Действовала также в Ченстохове, Кракове, Белостоке, Бендзине и Сосновце.) Организация формировалась и росла с июля 1942 года вплоть до апрельского восстания 1943 года. Первыми во время Большой акции о необходимости вооруженного сопротивления заговорили халуцим и члены «га-Шомер га-цаир» («Юный страж»); они создали первую Еврейскую боевую организацию, которую иногда называют «июльской». В октябре к ней примкнули бундовцы, притом что они не разделяли сионистских идей. (Марек Эдельман утверждал, что о Еврейской боевой организации, на самом деле, можно говорить только с того момента, как все пришедшие в нее повстанцы поселились вместе, то есть с конца января 1943 года. После январской акции сопротивления они уже точно знали, что будут защищать жителей гетто.) Боевая организация объединяла молодых людей разных политических взглядов. (Среди них не было только молодежи из «Бейтара», она входила в Еврейский воинский союз, и религиозной молодежи, не принимавшей саму идею вооруженной борьбы.) Члены Еврейской боевой организации учились пользоваться оружием, изготавливали бутылки с зажигательной смесью. Они как могли поддерживали жителей гетто – и тех, кто оставался в нем легально, и тех, кто прятался в бункерах. 19 апреля 1943 года, в первый день «акции переселения», то есть полной ликвидации Варшавского гетто, Еврейская боевая организация начала вооруженное сопротивление. Впоследствии эти события, длившиеся несколько недель, были названы восстанием в Варшавском гетто.
Еврейский национальный комитет (ЕНК) – конспиративная политическая структура, созданная в Варшавском гетто после Большой акции, в октябре 1942 года. Она объединила сионистские партии, молодежные организации и Польскую рабочую партию. Комитет был создан, чтобы оказывать политическое влияние на Еврейскую боевую организацию. Единственной партией, которая не вошла в эту структуру, оставался Бунд, что предельно осложнило сотрудничество с польским подпольем, поскольку Армия Крайова хотела взаимодействовать только с представителями всего сообщества гетто. В 1942 году, когда была создана Координационная комиссия, члены Бунда сочли возможным к ней присоединиться. Комиссия поддерживала контакты с Польским правительством в Лондоне, высылала сообщения о ситуации в гетто, рассылала обращения с просьбами о помощи. Благодаря фондам и структурам ЕНК уцелевшие в сражениях повстанцы после апрельского восстания могли поддерживать тех, кто оставался в укрытиях. Еврейскому национальному комитету помогали поляки.
«Жизнь» (организация социалистической молодежи, «университетские левые») – студенческое объединение молодежи прокоммунистических взглядов, действовавшее в Варшаве, Кракове, Львове и других крупных городах с 1923 по 1938 год. Члены организации участвовали в политической жизни, вели просветительскую работу, выступали против «скамеечного гетто» (сегрегации еврейских студентов) в польских университетах, а также сотрудничали с бундовской студенческой организацией «Ринген» («Звенья»).
Лига Трудящегося Израиля, или Лига Трудящейся Палестины, – внепартийное объединение разнообразных сионистских социалистических групп довоенной Польши. До 1927 года в состав Лиги входили «га-Шомер га-цаир» и правое крыло «Поалей Цион»; в 1937 году к ней присоединилось левое крыло «Поалей Цион».
«Мизрахи» (аббревиатура от «Мерказ рухани» – «Духовный центр»; имеет также значение «Восточный») – религиозное сионистское движение. Было создано в 1902 году в Вильно, выступало за превращение Палестины в оплот ортодоксального иудаизма. В довоенной Польше действовало главным образом в Варшаве, Кракове и Львове. Совместно с культурно-просветительской организацией «Тарбут» («Культура») создавало учебные заведения, в которых преподавали на иврите и на польском. «Цеирей Мизрахи» («Молодежь Мизрахи») – молодежная организация внутри движения – занималась религиозным образованием, популяризировала иврит и готовила молодежь к эмиграции в Палестину. В Варшавском восстании члены движения сражались в разных боевых группах.
Молодежная организация Общества Рабочего университета – молодежное крыло Польской социалистической партии (ПСП). Своей задачей видела просвещение и социалистическое воспитание пролетарской молодежи. Действовала в Польше с 1926 года, создавала кружки самообразования, художественные объединения и спортивные команды. Члены организации участвовали в демонстрациях и забастовках, организованных ПСП, сотрудничали с «Цукунфт» и другими еврейскими молодежными движениями. После войны Молодежная организация Общества Рабочего Университета утратила самостоятельность и слилась с прокоммунистическим Союзом польской молодежи.
«Га-Ноар га-циони» («Молодежь Сиона») – сионистская молодежная организация, действовавшая в Польше с начала 1930-х годов. Согласно ее уставу, основными задачами считала пропаганду сионизма среди молодежи, обучение польскому языку и ивриту, организацию спортивных мероприятий, лекций по еврейской истории и литературе, а также подготовку молодежи к выезду в Палестину. В Варшавском гетто члены «га-Ноар га-циони» жили в кибуце на улице Лешно. В апрельском восстании участвовала одна боевая группа организации.
ОРТ (полное название «Общество ремесленного и земледельческого труда среди евреев в России») было основано в Петербурге в 1880 году как организация технического образования. Свою главную задачу ОРТ видел в том, чтобы обучить еврейское население квалифицированному ремесленному и крестьянскому труду. В 1921 году руководство ОРТ перебралось в Берлин, организация приобрела международный характер. В довоенной Польше ОРТ создавал ремесленные училища, сельскохозяйственные курсы, проводило летние лагеря. Некоторые структуры ОРТ полулегально существовали в Варшавском гетто. Школы, профессиональные курсы и фермы ОРТ действовали в послевоенной Польше до 1950 года.
«Пионир» – подпольная еврейская детская и молодежная организация, созданная в Польше в 1925 году по образцу советской пионерской организации. Действовала главным образом в Варшаве под лозунгом «Пионер – младший брат коммуниста». В 1930 году в Польше насчитывалось две с половиной тысячи «пиониров». Организация прекратила существование в 1938 году, после того как Коммунистический интернационал принял решение о роспуске Польской коммунистической партии и Коммунистического союза польской молодежи.
«Поалей Цион» («Рабочие Сиона») – общественно-политическое движение, сочетавшее сионистские и социалистические идеи. Возникло в Екатеринославе в 1901 году, его идеологами были Бер Борохов и Нахман Сыркин. В Польше история движения начинается со съезда еврейских социалистов-сионистов, состоявшегося в 1905 году в Цехоцинеке. В 1920 году движение раскололось на правую и левую фракции, в 1924 году возникла партия «Поалей Цион Смол» («Левые Поалей Цион»). Члены «Поалей Цион» играли активную роль во Всемирной сионистской организации. Как и другие еврейские организации, «Поалей Цион» создала свой спортивный клуб, он назывался «Штерн» («Звезда»). В Варшавском восстании участвовала одна группа левого крыла «Поалей Цион».
В 1923 году в правую фракцию перешла часть молодежи из лево-го крыла движения, в 1925 году к ней присоединилась организация «Дрора». В довоенной Польше «Поалей Цион Правые» создали собственный отряд самообороны и спортивный клуб. В Варшавском гетто правая фракция «Поалей Цион» открыла общественную кухню на Дзельной, 12. В июле 1942 года, во время Большой акции, когда создавались первые боевые организации, старшие члены фракции поначалу не поддержали идею вооруженного сопротивления; молодежь из «Дрор» с ними категорически не согласилась. В апрельском восстании 1943 года участвовала одна группа правого крыла «Поалей Цион». В 1947 году левая и правая фракции объединились в наиболее значительную еврейскую политическую организацию послевоенной Польши, вместе помогали уцелевшим в Катастрофе. В 1950 году партия была ликвидирована.
Польская социалистическая партия (ПСП) возникла в 1892 году. Отстаивала польскую независимость и социал-демократические принципы, до Второй мировой войны сотрудничала с еврейскими партиями и организациями. Поддерживала связь с Бундом, но до прямого сотрудничества между этими организациями дело так и не дошло, главным образом из-за различий в отношении к СССР. Партии принадлежал рабочий спортивный клуб «Искра», который находился на Окоповой, 43–47. Среди тех, кто бегал в этом клубе восьмисотметровку, были члены ПСП Марыся Савицкая и член Бунда Гина Клепфиш. Впоследствии, во время оккупации, на таких довоенных дружбах во многом держались подпольные связи. В Варшавском гетто ПСП помогала подпольщикам и Еврейской боевой организации.
«Спартак» (Союз независимой социалистической молодежи «Спартак») полулегально действовал в Польше с 1934 года под патронатом Польской социалистической партии. Он объединял учащихся средних школ; в 1937 году в этой организации состояло около 200 человек. В 1939 году «Спартак» сблизился с леворадикальными движениями и разделился на конспиративные группы по пять человек («пятерки»). В это же время начало выходить спартаковское периодическое издание «Стрелец». До войны наиболее авторитетными деятелями организации были Лешек Раабе и Ханка Шапиро (Кристина Савицкая). В 1941 году организация самоликвидировалась, многие «спартаковцы» присоединились к Польской рабочей партии и Гвардии Людовой. В гетто молодежь из этой организации держалась вместе. С июля 1942 года вместе с членами Польской рабочей партии готовились к вооруженному сопротивлению.
«Фрайхайт» («Свобода») – действовавшая в Польше с 1925 организация еврейской рабочей молодежи; молодежное крыло «Правой Поалей Цион». В 1938 году объединилась с организацией «гэ-Халуц» («Пионер»). В 1935 году насчитывала около двадцати тысяч членов; была самой влиятельной молодежной сионистской организацией довоенной Польши. Издавала ежемесячник «Югнт Фрайхайт» («Молодежная свобода»); поддерживала спортивную организацию «га-Поель» («Рабочий»), которая в 1933 году объединяла более семи тысяч человек, занимавшихся в девяноста клубах, созданных в разных польских городах и местечках. В Варшавском гетто молодежь из «Фрайхайта» сражалась в группах «Поалей Цион» или «Дрор», входивших в состав Еврейской боевой организации.
«Халуцим» («Пионеры») – движение, объединявшее несколько сионистских молодежных организаций, которые готовили молодых людей к жизни в Палестине. В его состав входили «Фрайхайт», «гэ-Халуц га-цаир» («Молодой пионер»), «Бней Акива», «Гордония» и «Дрор». Движение не участвовало в общественной и политической жизни Польши, так как рассматривало ее как временную остановку на пути в Эрец Исроэл. В «гэ-Халуц» принимали с восемнадцати лет, движение проводило подготовительные курсы (хахшары), на которых халуцим изучали иврит, еврейскую историю и традицию, а также работали и осваивали необходимые профессиональные навыки. Окончившие курсы могли получить от британских властей документы, дающие право на иммиграцию в Палестину. Так, в 1925–1926 году из Польши в Палестину эмигрировало двадцать шесть тысяч халуцим. Как и члены организации «га-Шомер га-цаир», они создавали первые сельскохозяйственные кибуцы в Палестине. В начале Второй мировой войны многие халуцим попытались выбраться из Польши через советско-германскую границу. Активист «Дрор» Антек Цукерман писал, что в конце 1939–1940 года «Бней Акива» и «Гордония» присоединились к халуцим на советских территориях, чтобы «спасти молодежь от советского режима… В те дни мы не занимались ни марксизмом, ни бороховизмом[447], нам хотелось только одного – продержаться».
«Цукунфт» («Будущность») – молодежная социалистическая организация в составе Бунда. Была создана в 1913 году, действовала на территории Польши, региональные отделения существовали во всех странах Восточной Европы. Члены организации печатали и распространяли подпольную литературу Социал-демократии Королевства Польского и Литовского[448], занимались самообразованием, издавали газету «Югнт Векер» («Молодежный будильник»), участвовали в работе спортивного клуба «Моргенштерн», который находился в Варшаве на ул. Налевки, 2а. В гетто «Цукунфт» издавала газеты на идише «Югнт Штим» («Голос молодежи») и «Юнге Гвардие» («Молодая гвардия»), а также польский еженедельник «Нова Млоджеш» («Новая молодежь»). В Польше эта организация просуществовала до 1949 года. Просоветский Союз польской молодежи был готов принять отдельных членов «Цукунфт» (но не организацию в целом), однако молодые польские социалисты отказались от этого предложения.
«га-Шомер га-цаир» («Юный страж») – еврейское молодежное социалистическое движение. Возникло в Галиции в 1913 году. С 1918 года движение распространилось по всей Польше и просуществовало до 1949 года, когда было ликвидировано вместе с прочими формами политического представительства польского еврейства. Своей задачей члены «Га-Шомер га-цаир» считали духовную и физическую подготовку молодых людей к выезду в Палестину. В 1931 году в «Га-Шомер га-цаир» состояло более 22 000 человек, объединенных в 262 первичные ячейки, или «гнезда».
В Варшавском гетто организация «Га-Шомер га-цаир» состояла из примерно пятидесяти человек. Не исключено, что именно у них сложились наилучшие отношения с коммунистами из Польской рабочей партии. Коммуны, в которых жили члены «Га-Шомер га-цаир», занимали квартиры на улице Налевки, 23, на Милой, 61 и 63, а также в 63-м доме на Генсей. Дом 23 на улице Налевки, где находились общественная кухня, пункт приема переселенцев, организованный юденратом, и кибуц членов «Га-Шомер га-цаир» (он назывался «Гальон»), до Большой акции был основным местом встречи молодых людей, принадлежащих к «Га-Шомер га-цаир». Кроме того, здесь хранилась спрятанная в стене библиотека организации (тайник для нее построил опытный столяр Йосек Каплан). Члены «Га-Шомер га-цаир» издавали в гетто подпольные газеты – «Негед га-зерем» («Против течения») на иврите и «Дер Уфбройз» («Вспышка») на идише. В апрельском восстании участвовали четыре группы «Га-Шомер га-цаир».
«Югнт» («Молодежь») – организация Еврейской социалистической пролетарской молодежи. Действовала в Польше с 1922 по 1939 год, была связана с левым крылом «Поалей Цион». Под влиянием этой организации находились несколько тысяч молодых людей. «Югнт» издавала газету «Ди Фрайе Югнт» («Свободная молодежь»). Студенты и молодые преподаватели университетов объединялись в Академическую социалистическую группу «Югнт».
Архив Рингельблюма. Архивные материалы (личные документы, частные свидетельства, дневники, переписка, отчеты, литературные произведения, листовки, подпольные газеты, официальные документы, материалы опросов и анкет) о повседневной жизни Варшавского гетто, которые с 1940 до начала 1943 года собирала подпольная группа «Ойнег Шаббос» («Радость субботы» (
Боны. Разговорное название учрежденных в гетто карточек, на которые можно было купить продукты.
Варшавское гетто. Изолированная часть города, куда начиная с октября 1940 года принудительно переселяли еврейское население Варшавы и окрестностей. На окруженной стеной закрытой территории площадью 307 гектаров первоначально проживало около 400 тысяч человек. В марте 1941 года сюда переселили еще 45 тысяч евреев, главным образом из соседних местечек. Численность населения и размер гетто неоднократно менялись. 22 июля 1942 года жителей гетто начали вывозить в лагерь смерти Треблинка II, депортации продолжались до начала сентября 1942 года. Варшавское гетто официально перестало существовать в мае 1943 года, после того как было подавлено восстание. В сентябре 1943 года закрытая территория была полностью уничтожена.
Ваха (от
Вербковице. Во время Большой акции (июль – август 1942 года) Целина Любеткин и Антек Цукерман выслали несколько групп молодежи из организации «Дрор» в леса вокруг Грубешова (Люблинское воеводство); им удалось отправить около 100 человек. Командование над ними принял Моше Рубенчик. Одну из групп поймали в поезде во время проверки документов. Всех восемнадцать человек расстреляли на месте. Остальных зверски убили в Вербковицах (деревня на запад от Грубешова, впоследствии здесь будет базироваться один из партизанских отрядов). В Варшаву смог добраться только Монек Штенгль; не исключено, что спаслись еще два или три человека. Из группы Рубенчика удалось восстановить лишь несколько имен. Известно, что в нее входили Гедалия Гершуни, Монек Райгенвирц и его девушка Песя Фурманович, Гина Левин, Якуб Кац, Руфь Шкляр, Саул Добухно, Ицхак Ножице.
Восстание в Варшавском гетто. Вооруженная борьба с нацистами, которую, начиная с 19 апреля 1943 года, вели Еврейская боевая организация, Еврейский воинский союз и неформальные («дикие») группы. После сентябрьской кампании 1939 года это была самая большая вооруженная акция на польских землях и крупнейшая акция вооруженного еврейского сопротивления в истории Второй мировой войны и первое городское восстание в оккупированной Европе. В апреле 1943 года в Варшавском гетто проживало около 70 000 человек. Начиная с 19 апреля немецкие подразделения, в составе которых насчитывалось около 2000 солдат и офицеров, при поддержке танков и артиллерии, а также при участии польской полиции начали атаковать гетто, на защиту которого поднялись несколько сотен плохо вооруженных повстанцев. Отрядами защитников гетто командовали члены Еврейской боевой организации Мордехай Анелевич, Марек Эдельман, Израиль Канал, Элиезер Геллер, а также Павел Френкель и Леон Родаль из Еврейского воинского союза. Нацисты – такова была их тактика – последовательно сжигали улицы и дома гетто, уничтожали бункеры, в которых скрывались повстанцы и гражданское население. Арестованных евреев вывозили в Треблинку, а также в трудовые лагеря в Травниках, Понятовой и в Майданек. В первый день восстания отряд Армии Крайовой предпринял неудачную попытку взорвать часть стены гетто. Во время восстания в гетто погибло около 7000 евреев. Часть повстанцев выбрались по канализации – большинство из них погибли на арийской стороне или в партизанских отрядах. Те, кто уцелел, впоследствии присоединились к Варшавскому восстанию. 15 мая 1943 года немцы объявили о полной ликвидации гетто. В качестве символического жеста, свидетельствующего о «конце еврейской Варшавы», один из палачей гетто, Юрген Штроп, собственноручно взорвал Большую синагогу, находившуюся на площади Тломацке, 7. Отдельные бои между повстанцами и нацистами происходили на территории сожженного гетто вплоть до июня 1943 года.
Выселение (или акция,
Генсювка. Разговорное название тюрьмы Варшавского гетто, существовавшей с июня 1941 года в здании старой польской военной тюрьмы на улице Генсей. Решение создать в гетто собственное место заключения было принято, когда обнаружилось, что количество еврейских узников за пределами гетто растет с огромной скоростью. Первоначально тюрьма была рассчитана на 100–150 человек, но за два месяца до Большой акции в ней уже содержалось около 1300 евреев. В большинстве своем это были мелкие контрабандисты, пойманные на арийской стороне. Как правило, их задерживали на три месяца. Среди заключенных было много детей (в мае 1942 года примерно 40 %). Глава юденрата Адам Черняков не раз ходатайствовал об их освобождении. С конца 1941 года в тюремном дворе показательно карали за попытки покинуть гетто. Первая экзекуция произошла в ноябре 1941 года, вторая – месяцем позже. Тюрьма находилась в ведении еврейской Службы порядка, но смертные приговоры исполняла польская полиция.
Евреи, изгнанные из Германии. Жившие на территории Третьего рейха евреи – граждане Польши, которым в октябре 1938 года немецкие власти приказали покинуть Германию. Незадолго до этого Польский сейм принял закон, позволяющий лишать польского гражданства тех, кто проживал за пределами страны более пяти лет. Воспользовавшись этим законом, нацистские власти изгнали из страны около 17 тысяч евреев. Огромное количество людей скопилось в приграничном местечке Збоншинь. Через несколько дней польские власти отобрали случайным образом шесть тысяч человек и незаконно интернировали в специально созданный для них лагерь. Польское Министерство иностранных дел намеренно пошло на это, чтобы облегчить переговоры с немецкими властями об имуществе изгнанных. С весны до конца августа 1939 года лагерь разрешалось покинуть только тем, кто уезжал за границу. Накануне войны лагерь в Збоншине ликвидировали, а его заключенные разделили участь польских евреев.
Евреи, освобожденные из плена. В ходе сентябрьской кампании многие еврейские солдаты и офицеры Войска Польского, равно как и поляки, попали в лагеря для военнопленных на территории Третьего рейха. Евреев сразу отделили от польских заключенных и содержали в более тяжелых условиях. В конце 1939 – начале 1940 года рядовых и младших офицеров еврейского происхождения неожиданно начали освобождать из лагерей. (Вероятней всего, такое решение было принято в рамках акции по «очищению Германии от евреев».) Их отправляли в крупные гетто на территории Генерального губернаторства. Так, 18 февраля 1940 года историк Эммануэль Ригельблюм записал, что в Варшаву из Германии вернулись две тысячи военнопленных. 6 марта он пишет о прибытии еще нескольких тысяч евреев. Юденрату стоило огромного труда обеспечить новоприбывших пропитанием и одеждой. Лютой зимой 1940 года многие из них умерли от голода и холода. Служившие в Войске Польском старшие офицеры еврейского происхождения до конца войны оставались в лагерях для военнопленных и находились под защитой международных конвенций.
Еврейская служба порядка (
Еврейское товарищество общественной опеки (
Кенкарта (
«Номерок жизни». В начале Большой акции (конец июля 1942 года) население Варшавского гетто разделили на две группы. Большинство подлежало немедленному «выселению», то есть вывозу в Треблинку, меньшинству (сотрудникам еврейских организаций и учреждений гетто, в том числе врачам и медсестрам, работникам немецких предприятий, а также ближайшим родственникам всех, кто относился к этим категориям), было разрешено остаться в Варшаве. После 6 августа, то есть на последнем этапе ликвидации гетто, 35 000 (по другим источникам 32 000) человек, временно избежавших депортации, получили «номерки жизни» – номерные удостоверения, дающие право находиться на территории гетто.
Плацувка (
Повязки, латы. В странах, оккупированных Третьим рейхом, зависящих от него или связанных с ним союзническими обязательствами, евреи должны были носить нарукавные повязки или латы – желтые нашивки в форме шестиконечной звезды Давида. Это были внешние знаки опознавания евреев и одновременно обособления их от «нееврейского» общества. С 1 декабря 1939 года генеральный губернатор Ганс Франк обязал всех, проживающих на территории Генерального губернаторства, в том числе крещеных евреев старше 12 лет, носить повязки на правом предплечье. Этот приказ, за исполнением которого строжайше следили полиция и оккупационные власти (нарушение грозило штрафом или арестом), оставался в силе после закрытия гетто, однако некоторые люди, например Януш Корчак, последовательно отказывались его выполнять. (Корчак поплатился за свое решение арестом, его освободили под предлогом «душевной болезни» благодаря стараниям польских друзей.) Оккупационные власти вводили повязки разного цвета или размера (чаще всего белые, шириной 10 сантиметров, на них должна была выделяться синяя или голубая звезда Давида). На некоторых территориях, входивших в состав Третьего рейха, вместо повязок евреи должны были носить латы, или желтые звезды, диаметром около 10 сантиметров. Это были сшитые в форме звезды Давида два треугольника из желтой ткани, часто с надписью
Польская полиция (
Территория гетто. Созданная в октябре 1940 года замкнутая территория Варшавского гетто несколько раз меняла границы. Первоначально ее население составляли евреи Варшавы, в марте 1941 года сюда переселили евреев из варшавских окрестностей; в это время общая численность населения гетто составляла 460 тысяч человек. В апреле 1942 года к ним прибавилось еще несколько тысяч человек из других польских городов. Территория гетто постоянно сужалась. В декабре 1941 года, после очередного сокращения, Варшавское гетто разделили на большое и малое, их соединял деревянный мост над улицей Хлодной, относившейся к арийской части Варшавы. Гетто было перенаселено, и жители вынуждены были проталкиваться сквозь толпу, чтобы пройти по мостовой. Со временем из-за высокой смертности и депортаций население закрытой территории существенно сократилось. Гетто урезали – отсекали улицы, на которых находились дома побогаче, закрывали пути для контрабанды, жителей становилось все меньше. После Большой акции (лето – начало осени 1942 года) в Варшавском гетто, которое теперь называлось «остаточным», проживало около 60 тысяч евреев: более 30 тысяч работали в шопах и примерно столько же пряталось в пустых строениях (тех, кто укрывался, называли «дикими жителями» или «дикарями»). Осенью 1942 года территорию гетто в очередной раз сократили и разделили на отдельные секторы, где устроили трудовые лагеря – выделили территорию щеточных фабрик, центральное гетто (юденрат и мастерские), главную фабричную территорию (здесь, кроме прочих, находились фабрики Тёббенса – Шульца) и малое гетто («большой Тёббенс»). Евреев, их жилища, оставшиеся в гетто магазины отделял от остального мира деревянный забор или, на некоторых участках, каменная стена. На оставшейся нежилой территории (так называемое «междугеттье») находиться было запрещено, нарушителей карали смертной казнью. После январской акции гетто практически вымерло. Апрельское восстание происходило в центральном гетто (улицы Генсяя, Смоча, Шченшчлива, Ставки, Францишканска, плац Мурановский), на территории фабрик Тёббенса – Шульца (улицы Лешно, Желязна, Смоча, Кармелицка), а также на территории щеточников (улицы Францишканска, Смоча, Швентоерска, Бонифратерска). В малом гетто (улицы Панска, Желязна Валицув, Проста, Чепла и Тварда) бои во время восстания не велись. После того как в мае 1943 года восстание было подавлено, последние уцелевшие жители гетто прятались в развалинах. На улице Генсей, между улицами Заменхофа и Окоповой, был создан лагерь, названный Генсювка, по имени находившейся здесь тюрьмы, содержавшиеся в нем еврейские заключенные должны были обыскивать и взрывать оставшиеся в гетто дома.
Умшлагплац (
Шмальцовник (от
Шмугель (переброс, контрабанда). Нелегальная доставка товаров в гетто или из гетто; этим словом называли также тайную передачу продуктов (например, кошерного мяса) или товаров между разными гетто. Контрабанда появилась как следствие крайней нехватки самого необходимого. Ею занимались тысячи людей – от одиночек, которые таким образом обеспечивали себя и близких, до связанных друг с другом групп польских и еврейских контрабандистов; такие группы действовали организованно, им удавалось «перебрасывать» большие партии товаров. Цены в гетто были выше, чем на арийской стороне, разница составляла от 10 до 70 %. Небольшое количество контрабандных товаров нередко переносили под одеждой евреи, работавшие на плацувках, или поляки, например сотрудники коммунальных служб, у которых были пропуски в гетто. Кроме того, мелкой контрабандой занимались еврейские женщины, но чаще всего дети – им было проще пролезть через пролом в стене или не привлечь к себе внимание охранников на вахе. Более крупные партии товаров попадали в гетто по «недосмотру» заранее подкупленных полицейских и охраны, а также разными, иногда довольно нетривиальными способами. Продукты перебрасывали через стену, проносили через подкопы, тоннели и замаскированные лазы, выбрасывали из окон соседних домов на арийской стороне или из трамваев, проезжавших через гетто.
Шоп (
Юденрат (
Январская самооборона (январская акция). Вооруженное противостояние жителей гетто, происходившее с 18 по 22 января 1943 года в ответ на продолжавшуюся акцию уничтожения. В течение четырех дней присланные для осуществления операции военные подразделения, состоявшие из немецких, украинских и литовских солдат, натыкались на вооруженное сопротивление Еврейской боевой организации. В некоторых местах дошло до открытых уличных боев. В ходе восстания около 1000 человек погибли, более 6000 были депортированы.
На принадлежность к организации в списке указывают сокращения „Sz“ – «га-Шомер га-цаир», „D“ – «Дрор», „A“ – «Акива», „G“ – «Гордония», „B“ – Бунд, „PP“ – «Поалей Цион Правые», „PL“ – «Поалей Цион Левые», „HH“ – «га-Ноар га-циони», „L“ – Левые.
Этот список, который я назвала Лондонским, в ноябре 1943 г. составили уцелевшие руководители восстания в Варшавском гетто. Им удалось переправить его в Лондон, где находилось Польское правительство в изгнании. Список воспроизводится по оригиналу, находящемуся в архиве
1. Анелевич Мордехай /Sz/
2. Альтман Тося /Sz/
3. Александрович Якуб /Sz/
4. Аш Элиезер /HH/
5. Арштайн Захария /D/
6. Альтерберг Эстера /D/
7. Альтерман Шломо /D/
8. Арбуз Хаим /Sz/
9. Бреслав Шмуэль /Sz/
10. Блонес Мелах /Sz/
11. Берман Франка /L/
12. Баум Моше /HH/
13. Блонес Ицхак /HH/
14. Бройде Берл /D/
15. Бигельман Менахем /D/
16. Блауштейн Ицхак /D/
17. Бартмессер Натэ /D/
18. Баран Двора /D/
19. Блонес Юрек /B/
20. Блонес Гута /B/
21. Блонес Люсек /B/
22. Брилянтштайн Стасек /B/
23. Бжезинская Зоха /L/
24. Блант Марек /G/
25. Бачинский Шлёма Sz/
26. Хадаш Ицхак /Sz/
27. Хмельницкий Нахум /B/
28. Цукер Наха /D/
29. Цыглер Моше /D/
30. Хжанович Ицхак /D/
31. Цебуляж Тося /L/
32. Либескинд Долек /A/
33. Дренгер Шымек /A/
34. Драйер Абрам /D/
35. Дрезнер Абрам /D/
36. Добухно Саул /D/
37. Давидович Тауба /B/
38. Дунский Севек /B/
39. Дембинский Ицхак /L/
40. Дембинская Дорка /L/
41. Диамант Аврам /PL/
42. Элек /Sz/
43. Эдельштейн Цви /D/
44. Эрлихман Суйка /G/
45. Эйнсдорф Мириам /Sz/
46. Эйгер Абрам /B/
47. Файнер Аврам /B/
48. Финкельштейн Майорек /D/
49. Фасс Юзеф /L/
50. Френкель Това /Sz/
51. Фарбер Юзеф /Sz/
52. Финкельштейн Мотек /D/
53. Фурманович Песя /D/
54. Фольман Марек /D/
55. Футерман Игнац /B/
56. Финкельштайн Циля /D/
57. Фридрих Залман /B/
58. Файгенблат Якуб
59. Блюм Абрам [Абраша] /B/
60. Финкельштейн Абрам /D/
61. Фидельзайд Симха /PP/
62. Фидельзайд Поля /PP/
63. Гольдштайн Исаак /B/
64. Гранатштайн Сара /D/
65. Гутрайман Куба /L/
66. Гольд Вольф /L/
67. Грауман Хана /Sz/
68. Гутерман /D/
69. Гринбаум Ицхак /D/
70. Гутштат Ципора /D/
71. Гутман Хенек /D/
72. Гершуни Гедалия /D/
73. Граузальц Лейб /B/
74. Гриншпан Юрек /L/
75. Гертнер Израиль /B/
76. Гурный Иехиель /PL/
77. Гетнер Аба /Sz/
78. Гженда Шошана /D/
79. Холанд Залман /A/
80. Хайман Рут /Sz/
81. Хеллер Шимон /Sz/
82. Хальцбанд Арон /D/
83. Хохберг Адольф /D/
84. Хохберг Давид /D/
85. Хейман Итка /L/
86. Химельфарб Адек /G/
87. Ицусь /A/
88. Избицкая Мира /Sz/
89. Яшинский Лейб /B/
90. Янкелевич Адек /B/
91. Юшкевич Эфраим /B/
92. Игла Зигмунт /B/
93. Якубович Шошана /D/
94. Каплан Йозеф /Sz/
95. Камень Салка /L/
96. Карлинер Арье /Sz/
97. Керенбрум Альма /Sz/
98. Киршнер Сиги /D/
99. Клепфиш Ицхак /D/
100. Киршенбаум Рахель /D/
101. Кац Янкель /D/
102. Козебродская Лонька /D/
103. Клепфиш Михал /B/
104. Клейман Зюта /L/
105. Кава Хенек /L/
106. Клайнман Сара /L/
107. Конский Юда /G/
108. Корн Лея /G/
109. Клейнвайс Хенек /G/
110. Катович Шошана /D/
111. Каценельсон Цви /D/
112. Кожух Хеля /D/
113. Ландау Маргалит /Sz/
114. Лейбович Лейб [Лабан] /D/
115. Литески /PP/
116. Лерер Ципора /D/
117. Левенталь Шимон /G/
118. Литман Йозеф /PL/
119. Левин Гина /D/
120. Лилиенштейн Монек /B/
121. Левский Изё /L/
122. Лент Шаанан /PL/
123. Либерт Хаим /D/
124. Левендер Яффа /D/
125. Мордкович Бася /D/
126. Манфред /D/
127. Миттельман Израиль /B/
128. Масельман Рысек /L/
129. Мануляк Бронка /PL/
130. Моргенлендер Ицек /Sz/
131. Моргенштерн Йоханан /PP/
132. Майуфес /L/
133. Мейрович Марек /PP/
142. Нуйман Севек /L/
143. Новодворский Давид /Sz/
144. Ножице Ицхак /D/
145. Немецкая Реня /L/
146. Охрон Ванда /L/
147. Ошеровский Михал Sz/
148. Оберштын Йозеф /D/
149. Орвач Абрахам /Sz/
150. Пельц Борух /B/
151. Перельштайн Лея D/
152. Пахол Хава /D/
153. Пасаманик Ребека /A/
154. Прашкер /HH/
155. Перельман Мейлех /B/
156. Путерильх Якуб /G/
157. Папир Зигмунт /PL/
158. Плотницкая Ханця /D/
159. Розовский Израиль-Вольф /B/
160. Розенталь Хаим
161. Романович Израиль /B/
162. Розовский Израиль /B/
163. Розовский Лейб /B/
164. Рудницкий Лев /L/
165. Розенфельд Ружка /L/
166. Розен Стефа /PL/
167. Ротман Цви /Sz/
168. Рыся /D/
169. Рутман Гедалия /A/
170. Ротблат Лютек /A/
171. Ротблит Хиль /Sz/
172. Розенберг Ярдена /Sz/
173. Рубин Моше /D/
174. Розенцвейг Рахиль /D/
175. Рапопорт Лейб /D/
176. Рабов Фейче /D/
177. Райнгевирц Монек /D/
178. Рубенчик Моше /D/
179. Шлюбовская Сара /D/
180. Шварц Шломо /B/
181. Шнайдмил Абрам [Берек] /B/
182. Шифман Мириам /B/
183. Шварц Меир /B/
184. Шушковская Шуламит /Sz/
185. Шварцштейн Фаек /D/
186. Штенгель Монек /D/
187. Шнадерман Тема [Ванда] /D/
188. Шильман Суя /D/
189. Шульман Давид /D/
190. Симпляк Ицхак /D/
191. Суфит Шалом /A/
192. Шпанцер Шия /L/
193. Сарнак Ежик /L/
194. Симсон Зигфрида /L/
195. Шварцфус Янек /L/
196. Саренка Sz/
197. Сукеник Ицхок [Коза] /Sz/
198. Шайнгут Тувия [Тадек] /Sz/
199. Шафирштайн Ребека [Юлия] /Sz/
200. Шарфштайн Мошек /D/
201. Соболь Шмуэль /D/
202. Шульман Геня /D/
203. Шерман Майорек /D/
204. Скульская Хана /D/
205. Шустер Шлямек /D/
206. Сильман Бася /D/
207. Шкляр Руфь /D/
208. Шифман Лея /D/
209. Трокс Лейб /D/
210. Тененбаум Шламек /L/
211. Тайхлер Гута /L/
212. Вортман Зеев /Sz/
213. Виногрон Шломо /Sz/
214. Вальд Беньямин /B/
215. Бартович Хенек /L/
216. Ваксфельд Мойше /L/
217. Вартович Олек /L/
218. Вихтер Ицхак /PL/
219. Вильнер Арье [Юрек] /Sz/
220. Венгрович Иехуда /Sz/
221. Зайфман Арон /PP/
222. Зимак Нафтали /D/
223. Зайонц Херман /D/
224. Зильберберг Хенек /L/
225. Загель Сара /L/
227. Зимак Лилька /D/
228. Зильберштайн Мошек /L/
229. Зельцер Израиль /G/
230. Столяк Абрам /PL/
231. Золотов /L/
232. Паперувна /PL/
233. Зильберман Израиль /D/
Данный список не может считаться полным, поскольку отсутствует информация об остальных членах Еврейской боевой организации.
Мордехай Анелевич, командир Еврейской боевой организации, «га-Шомер га-цаир»
Херш Берлинский, «Поалей Цион Левые»
Йоханан Моргенштерн, «Поалей Сион Правые»
Михал Розенфельд, Польская Рабочая Партия (ПРП)
Ицхак Цукерман, «Дрор»
Марек Эдельман, Бунд
Командиры на отдельных территориях гетто
Элиезер Геллер, «Гордония» – восемь групп повстанцев на территории фабрик Тёббенса – Шульца: Лешно, Новолипье, Смоча
Израиль Канал, «Акива» – девять групп повстанцев в центральном гетто: Налевки, Генсяя, Заменгофа, Мила
Марек Эдельман, Бунд – пять групп повстанцев на территории щеточников: Францишканска, Валова, Швентоерска, Бонифратерска
Захария Артштайн, «Дрор»
Божиковский Тувия
Драйер Абрахам
Зайонц Херман
Ицхак Гитерман
Любеткин Целина
Манфред
Ицхак Гринбойм
Розенцвайг Рахеля
Рубин Моше
Салка
Финкельштайн Циля
Шварцштайн Файвел
Шломо
Циглер Моше
Якуб
Якубович Шошана
Брауде Берл, «Дрор»
Бигельман Менахем
Блонес Мелах
Нафтали Зимак
Левендер Яффа
Мошек Шульман
Нафтали
Пасамоник Ривка
Райзбанд Арон
Соболь Шмуэль
Фример Хаим
Хайзбанд Арон
Цукер Наха
Шарфштайн
Брыскин Арон, ПРП
Акерман Хаим
Берман Тося
Берман Франка
Камень Салке
Охрон Ванда
Сарнак Ежик
Симсон Зигфрида
Шварцфус Янек
Шпанцер Шия
Фарбер Йосек, «га-Шомер га-цаир»
[Венгровер Юда][450]
[Зильбергер Рахель]
Гровас Мордехай, «га-Шомер га-цаир»
[Венгровер Юда]
[Зильберберг Рахель]
Ицхок
Натек, или Юрек Сукник
Рут Иехиель
Хейман
Шушковская Шуламит
Грузальц Лейб, Бунд
Гляйтман Маша
Лилиенштайн Моше
Миттельман Срулек
Перельман Майлох
Путерман Игнаций
Тасенкройт Берл
Шерман Майорек
Шифман Лея
Янкелевич Адек
Хохберг Давид, Бунд
Ротблат Лютек, «Акива»
Зильберберг Хенек, ПРП
Нульман Севек
Тамара
Блауштейн Ицхак, «Дрор»
[Киршнер Сиги]
Мордкович Бася
Штейнгель Монек
Файгенблат Якуб, «Гордония»
Бланк Марек[451]
Вайс Куба
Кавеноки Гута
Кляйнвайс Хенек
Корн Лея
Корнгольд Лея
Левский Изё
Рутермильх Якуб
Тайхер Гута
Тененбойм Шлямек
Фингерхут Хенек
Химельфарб Адек
Хмельницкий Арон
Каве Хенек, ПРП
Альтер Арон
Бжезинская Зоха
Бондер Хава
Борг Бернард
Кляйнман Сара
Розенфельд Адек
Розенфельд Ружка
Рохман Халинка
Рудницкий Лев
Рыба
Хейман Итке
Цебуляж Тося
Черняковер Лейб
Шмутке Рива
Майерович Марек, «Поалей Цион Правые»
Зайфман Мойше
Литевский Йозеф
Фидерцайт Поля
Фидерцайт Симха
Новодворский Давид, «га-Шомер га-цаир»
Александрович Якуб Хаим
[Гертер Аба]
[Грауман Хана]
[Зандман Абрахам]
[Зандман Пнина]
Корнблюм Эльма
Моргенлендер Ицхак
[Путермильх Шагит]
Ротман Цви
Суфит Шломо
Хеллер Шимон
Холанд Залман
Хоровиц Абрам
Шафирштайн Ривка
Штайн Давид
Розовский Велвл, Бунд
Белхатовская Хайка
Давидович Тобчя
Игла Зигмунт
Криштал Хана
Фрищдорф Габрысь
Шварц Меир
Шпигель Борух
Эйнштейн Ципора
Юшкевич Самуэль
Юшкевич Эфраим
Вальд Беньямин, «Дрор»
Альтенберг Эстера
Бидерман Сара
Ицусь
[Киршнер Сиги]
Рапапорт Лейб
Рутман Гедалия
Скульская Хана
Хжанович Ицхак
Эдельштейн Цви[452]
Виногрон Шломо, «га-Шомер га-цаир»
Арбуз Хаим
Бачинский Шломо
[Гертер Аба]
[Грауман Хана]
[Зандман Абрахам]
[Зандман Пнина]
Карлинер Ари
[Путермильх Шагит]
Ротблит Иехиель
Хайнсдорф Мириам
Швентоерска, 38
Гриншпан Юрек, ПРП
Жогель Сара
Коренштайн Арон
Левита Ежи
Мирский Славек
Немецкая Реня
Прашкер Якуб, «га-Ноар га-циони»
Аш Элиезер
Блонес Ицхак
Бойм Моше Исраэль
Голдштейн Исаак
Мастбойм Шошана
Берлинский Херш, «Поалей Цион Левые»
Вихтер Ицхак
Вронский Хирш
Гурный Иехиель
Диамант Абрахам
Лент Шаанан
Литман Йозеф
Мануляк Бронка
Папир Зысе
Папир Пнина
Розен Стефа
Столяк Абрам
Фройнд Эмус
Эрлих Элияху
Гутман Хенек, «Дрор»
Альтерман Шломо
Баран Двора
Гутштат Ципора
Лерер Ципора
Оберштын Юзеф
Рабов Фейче
Ратайзер Казик
Сильман Бася
Хохберг Адольф
Шустер Шлямек
Эйгер Абрахам
Яшинский Лейб
Блонес Юрек, Бунд
Биляк Янек
Блонес Гута
Блонес Люсек
Блюм Абраша
Брилянтштайн Сташек
Дунский Севек
Клепфиш Михал
Розовский Лейб
Романович Израиль
Фридрих Зигмунт
Шифман Мириам
Шнайдмил Берек
Юнгхайзер Юлек
Александр, ПРП
Бартмессер Натэ, «Дрор»
Бартович Хенек, ПРП
Борн-Борнштейн Роман
Вайхенхойзер Хедва, «га-Шомер га-цаир»
Ваксфельд Мойше, ПРП
Вартович Олек, ПРП
Вильнер Арье, «га-Шомер га-цаир»
Вортман Зеев, «га-Шомер га-цаир»
Гольд Вольф, ПРП
Гутрайман Куба, ПРП
Дембинская Дорка, ПРП
Дембинский Ицхак, ПРП
Дрезнер Абрахам, «Дрор»
Иеремия, «га-Шомер га-цаир»
Избицкая Мира, «а-Шомер га-цаир»
Йоель, «га-Шомер га-цаир»
Киршенбойм Рахеля, «Дрор»
Клепфиш Ицхак, «Дрор»
Кляйнман Зюта, ПРП
Круткий Израиль, «га-Шомер га-цаир»
Лёлек, «га-Шомер га-цаир»
Орвач Абрахам, «га-Шомер га-цаир»
Ошеровский Михал, «га-Шомер га-цаир»
Розенберг Ярдена, «га-Шомер га-цаир»
Секерский Мечислав, ПРП
Тамар, «га-Шомер га-цаир»
Фасс Юзеф, ПРП
Фондаминская Аля, ПРП
Фондаминский Эфраим, ПРП
Френкель Това, «га-Шомер га-цаир»
Фухрер Мира, «га-Шомер га-цаир»
Хадаш Ицхак, «га-Шомер га-цаир»
Халина, «га-Шомер га-цаир»
Циберштайн Мошек, ПРП
Шейнталь Шимон, «га-Шомер га-цаир»
Шлюбовская Сара, «га-Шомер га-цаир»
Шнипер Дов, «га-Шомер га-цаир»
Шульман Геня, «Дрор»
Яворский Михал, ПРП
Альтерман Малке, «Поалей Цион Левые»
Альтман Тося, «га-Шомер га-цаир»
Беатус Франя
Блады-Швайгер Адина, Бунд
Блюменфельд Толя, ПРП
Вильнер Арье, «га-Шомер га-цаир»
Гельблюм Ирка
Гольдкорн Дорка, ПРП
Грасберг Юрек, харцер
Зильберг Люба
Золотов Юрек, ПРП
Клепфиш Михал, Бунд
Лейбгольд Беньямин, Гвардия Людова (ГЛ)
Марголис Аля
Масельман Рысек, ПРП
Мошкович Ривка
Натек
Пекер Ребека
Пельтель Владка, Бунд
Плотницкая Ханця, «Фрайхайт»
Тайтельбаум Нюта, ГЛ
Фейнмессер Бронка, Бунд
Фридман Реня
Фридрих Зигмунт, Бунд
Фудем Регина, «га-Шомер га-цаир»
Целеменский Якуб, Бунд
Шайнгут Тадек, ПРП
Шюппер Хеля, «Акива»
Ярост Юзек, ПРП
Адамович Ирена, Cоюз польских харцеров
Ванда, ПСП (?)
Вонсовская-Лешчинская Евгения
Вонхальская Анна, ПСР
Грабовский Хенрик, Союз польских харцеров
Кшачек Владислав Гаик, ГЛ
Легец Владислав, ПРП
Легец Станислава, ПРП
Покропек Стефан, (ПСП)
Райшчак Фелек
Савицкая Марыся, ПСП
Сиверский Стефан
Швентоховский Владек, ПСП
Гертнер Израиль, Бунд
Гольдштайн Ицхок, Бунд
Гранатштайн Сара, «Дрор»
Зильберман Израиль, «Дрор»
Ландау Маргалит, «га-Шомер га-цаир»
Либерт Хаим, «Дрор»
Пахол Хава, «Дрор»
Пельц Борух, Бунд
Перельштайн Лея, «Дрор»
Ружанский Элек, «га-Шомер га-цаир»
Рыся, связная
Сильман Сара, «Дрор»
Симпляк Ицхак, связной
Стах, ПРП
Трокс Лейб, «Дрор»
Файнер Аврам, Бунд
Финкельштайн Майорек, «Дрор»
Хмельницкий Нахум, Бунд
Чарный Митек, ПРП
Шнайдерман Тема, «Дрор», связная
Конский Юда, «Гордония»
Левенталь Шимон, «Гордония»
Штерн Митек, ПРП
Бреслав Шмуэль, «га-Шомер га-цаир»
Зельцер Израиль, «Гордония»
Каплан Йозеф, «га-Шомер га-цаир»
Козебродская Лонька, «Дрор»
Эрлихман Суйка, «Гордония»
Юстман Регинка, «га-Шомер га-цаир»
Гершуни Гедалия
Добухно Саул
Катович Шошана
Кац Янкель
Левин Гина
Ножице Ицхак
Райнгевирц Монек
Розенталь Хаим
Рубенчик Моше
Финкельштайн Абрам
Фурманович Песя
Шкляр Руфь
Дренгер Шымек, «Акива»
Лейбович Лейб, «Дрор»
Либескинд Долек, «Акива»
Гженда Шошана – связная «Дрора», в июне 1942 года в гетто была ранена, пережила тюрьму на Павяке и Майданек. Умерла в Израиле в 2003 году.
Каценельсон Цви – сын поэта Ицхака Каценельсона, не принадлежал к Еврейской боевой организации. Был арестован в январе 1943 года.
Майуфес – работник юденрата, не принадлежал к Еврейской боевой организации.
Розовский Израиль-Вольф – отец Велвла Розовского, не принадлежал к Еврейской боевой организации (см. также Розовский Израиль).
Фольман Марек – в 1939 году был в партизанском отряде.
В ночь с 18 на 19 апреля начался последний акт трагедии Варшавского гетто. Еврейская боевая организация приготовилась сопротивляться. В 2 часа ночи оккупанты расставили вокруг стен гетто, через каждые 25 метров, патрули из немцев, украинцев и латышей. Один за другим, по двое или по трое, немецкие солдаты входят в опустевшее гетто, чтобы застать врасплох бойцов и оставшихся жителей.
В 2 часа 30 минут поступают первые сообщения от дозорных о том, что на территории гетто концентрируется несколько более крупных военных формирований. В 4 часа утра все боевые группы находятся на своих позициях. Они готовы должным образом встретить врага. В 6 часов 2000 вооруженных эсэсовцев, танки, скорострельные пушки, 3 трактора с боеприпасами входят в центральное гетто. Появляются отряды Ваффен-СС, вместе с ними весь немецкий штаб «акции переселения», в его составе офицеры СС и гестапо Михельсон, Хандтке, Хоффле, Миречко, Бартечко, Брандт и Менде.
Гражданского населения гетто не видно. Все они в подземных укрытиях или в других схронах; на улицах, в дозоре – только члены Еврейской боевой организации. Бойцы находятся в трех ключевых точках гетто, они перекрывают вход на главные улицы. Первое столкновение происходит на Налевках, где две боевые группы забаррикадировали улицу. Оно заканчивается победой повстанцев: немцы отступают, оставляют множество убитых. Одновременно на пересечении Милой и Заменгофа идет «большое» сражение. Бойцы забаррикадировались на углах обеих улиц и с четырех сторон атаковали главную немецкую колонну, которая входила в гетто. После первых пулеметных очередей и взрывов гранат, прицельно брошенных в сомкнутые ряды эсэсовцев, улица пустеет. Зеленых мундиров не видно. Они попрятались в магазинах и за воротами ближайших домов. Время от времени происходит перестрелка.
Проходит 15 минут, и через ваху въезжают танки. Они приближаются почти вплотную к позиции, которую держат бойцы. В танк летят уверенно и метко брошенные бутылки с зажигательной смесью. Пламя распространяется неожиданно быстро. Взрыв. Машина обездвижена. Экипаж сгорает живьем. Две другие танкетки тут же дают задний ход; прячясь за ними, в панике отступают немцы, им вслед летят пули и гранаты. Потери немцев составили около 200 человек убитыми и ранеными. Мы потеряли только одного бойца.
Через два часа немцы установили пушки между двумя территориями гетто и принялись обстреливать наши позиции. Вроде бы теперь доступ [в гетто] открыт, позиции захвачены. Вдруг из окон дома на противоположной стороне (Заменгофа, 29) одна за другой полетели гранаты. Это другая группа, которая до сих пор не стреляла и ничем не выдавала своего существования, напала на немцев в том же месте. Они теряют около 50 человек убитыми. Наши отступают без потерь.
В 5 часов вечера на территории не было уже ни одного немца. Они отступили в нежилую часть гетто. Наше преимущество было обусловлено тем, что мы действовали неожиданно и быстро, с надежно замаскированных позиций.
Следующий день начинается с того, что между двумя гетто и на арийской стороне скапливаются крупные подразделения СС. Однако большинство из них на жилую территорию не входят. Около трех часов пополудни к воротам территории щеточников подходит отряд из 300 эсэсовцев. Они на минуту останавливаются, но бойцы успевают соединить контакты, и под ногами эсэсовцев взрывается мина. Немцы бросаются врассыпную, оставляют примерно 80–100 убитых и раненых. Через два часа они возвращаются. Осторожно, поодиночке, в полной амуниции. А их уже поджидают на своих позициях повстанцы. Вошло в ворота 80 немецких солдат, живыми вышли двое. Остальных забросали гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Те, кто не погиб от гранаты, сгорели живьем.
Теперь немцы вводят артиллерию, простреливают квартал с четырех сторон. Одновременно появляются два старших офицера СС, они призывают бойцов сложить оружие и прекратить боевые действия на 15 минут, в противном случае угрожают разбомбить всю территорию. В ответ звучит несколько выстрелов. С другой стороны квартала, с улицы Францишканской, входит отряд СС. Однако далеко продвинуться им не удалось – их распугали несколько точных винтовочных выстрелов. И снова немцы выходят из гетто. Вторая победа бойцов.
В тот же день на территории фабрик Тёббенса – Шульца объявляют, что желающие смогут уехать в трудовые лагеря. Однако добровольцев нет, никто не откликается. Как и в центральном гетто, все жители сидят в подземных схронах. Руководство фабрик снова и снова объявляет, что выезд откладывается на очередные несколько часов, но и это никого не убеждает. Повстанцы предупреждают, что им придется действовать теми же методами, что и в центральном гетто, боевые группы, размещенные на этой территории, забрасывают гранатами и [самодельными] бомбами подразделения СС на [противоположной] арийской стороне (40 убитых немцев и множество раненых), а также отряды эсэсовцев, движущиеся в центральное гетто по улицам Новолипье – Смоча. По приказу «полицайфюрера» Глобочника, которого прислали в Варшаву специально для этой акции, на второй день немцы начали жечь гетто: сначала дома и кварталы, где они натолкнулись на сопротивление, то есть Налевки, 33, 35, 37; Мила, 19, 28; Заменхофа, 28, затем всю территорию щеточников (это был первый большой пожар).
В ответ на поджог гетто бойцы сжигают всю технику «Wehrerfassung» и фабричные склады, все это стоило нескольких десятков миллионов злотых. Акция продолжается. Немцы ищут укрытия. Найти их нетрудно – из-за духоты люди по ночам выходят во двор, по их следам можно найти дорогу к укрытию. Подслушивающие аппараты и собаки-ищейки тоже оказались как нельзя кстати.
Тем временем бойцы переходят от наступательной тактики к оборонительной. Они пытаются, насколько это возможно, спасать людей, которые остались в укрытиях. Происходит перегруппировка сил. Боевые группы распределяются по схронам.
На шестой день акции начались оборонительные бои в районе фабрики Тёббенса – Шульца. Бойцы держат оборону в домах и на чердаках, чтобы немцы не могли добраться к укрытиям. Каждый день повстанцы защищают схрон в новом месте. Наиболее ожесточенные бои велись на Новолипках, 31, Лешно, 78, 76, 74, на Новолипье, 67, 69. Боевые группы не только оборонялись, но и нападали на немцев. Те пытались прорваться в гетто, но всякий раз вынуждены были отступать под натиском героических повстанцев; в местах сражений оставались сотни немецких трупов. Чтобы скрыть позор постоянных поражений, они распустили слухи, дескать, гетто защищают немецкие дезертиры.
Но все же им надо полностью захватить гетто. Поэтому они привлекли артиллерию; тяжелые артиллерийские батареи установили на площади Красинских, на Мурановской, Швентоерской и Бонифратерской. Началась осада гетто. Огнеметы обстреливали дома, в которых пряталось население, сеяли смерть. С самолетов летели разрывные и зажигательные бомбы. Территорию гетто подожгли со всех сторон, она вся была охвачена пламенем, в огне гибли тысячи людей. В отчаянии евреи прыгали на мостовую с верхних этажей домов. Тех, кому удавалось не разбиться, настигали немецкие пули.
Боевым отрядам, которых бушующее пламя погнало с прежних позиций, пришлось менять тактику. Они перешли к партизанской войне: засели в развалинах и там поджидали немцев. Бои не прекращались ни днем, ни ночью. Немцам приходилось биться за каждую улицу, за каждый дом.
Однако положение становилось все невыносимей. Поначалу среди повстанцев почти не было потерь. Однако измученным непрекращающимися боями людям было негде укрыться. Гетто пылало; асфальт расплавился и превратился в жидкую смоляную массу, сгорели запасы продовольствия; с таким огромным трудом вырытые колодцы завалило, когда рушились дома, но, что хуже всего, иссякли боеприпасы. Теперь повстанцы, переодетые в немецкую форму, в обуви, обмотанной тряпками, чтобы заглушить шаги, небольшими группами передвигались по гетто и внезапно нападали на немецкие колонны; впрочем, немцы теперь появлялись все реже.
Тщательно изучив ситуацию, командование Еврейской боевой организации в конце концов решило выслать двоих повстанцев, Зигмунта Фридриха и Симху Ратайзера, на арийскую сторону, чтобы установить контакт с находившимся там представителем организации (эти обязанности возложили на Ицхака Цукермана, которого удалось вывести из гетто накануне акции).
В кратчайшие сроки, за семь дней, повстанцы собственными силами организовали спасательную операцию. Связной Симха Ратайзер вернулся в гетто в ночь на 8 мая, чтобы вывести оттуда людей. Но было слишком поздно. Немцы начали искать еврейские подземные укры-тия с помощью подслушивающих аппаратов и специально обученных полицейских собак. 8 мая они окружили главный схрон Еврейской боевой организации и закрыли все пять входов, которые в него вели.
В безнадежной ситуации Арье Вильнер призвал повстанцев покончить с собой, чтобы не даться немцам живыми. Первым выстрелил Лютек Ротблат: он застрелил свою мать, а потом пустил пулю в себя. В этом схроне нашли смерть большинство членов Боевой организации во главе с ее командиром Мордехаем Анелевичем. Нам удалось вывести из гетто около 80 человек, однако многие из них впоследствии погибли на арийской стороне и в партизанских лесах. В гетто оставались две боевые группы, с которыми мы не смогли связаться; они сражались еще много недель, но следы их найти так и не удалось.
с Реувеном Алони, Хедера, 2002
с Хелей Балицкой-Козловской, Варшава
с Казимирой Бергман, Рамат-Эйфаль, 2002 –2003
с Адиной Бляды-Швайгер, Варшава – Израиль, 1990 –1993
с Мареком Эдельманом, Лодзь, Варшава, 1985–2009
с Хавкой Фольман-Рабан, кибуц Лохамей га-Гетаот, Варшава, 1988 –2000
с Леоном Фудемом, Вроцлав, 2004
с Любой Гависап, Тель-Авив, 1988 –2009
с Машей Гляйтман-Путермильх, Тель-Авив, 1988 –2006
с Пниной Гриншпан-Фример, Тель-Авив, 1988 –2006
с проф. Израилем Гутманом, Иерусалим, Варшава, 1988–2001
с Иреной Яшунской Варшава, 2000 –2002
с Ароном Карми, Тел-Авив, 1988 –1998
с Алиной Марголис-Эдельман, Париж, Варшава, Подкова Лесна, 1999 –2007
с Казиком Ратайзером (Симхой Ротом), Иерусалим, Варшава, 1988-2013
со Шмуэлем Роном, Иерусалим, 1988–1999
с Хелей Руфайзен-Шюппер, мошав Бустан, а-Галил, 2001
с Юлианом Рутковским (в прошлом Фишгруд), Варшава, 2000
с Лодзей Сильверстейн, Вашингтон, 2000 –2002
с Давидом Стейном, Хайфа, 2003
с Ежи Шапиро, Варшава, 2000
с Бронеком Шпигелем, Торонто, Варшава, 1999 –2006
с Бронеком Шпигелем и Хайкой Белхатовской, Монреаль, Варшава, 1999 –2005
с Хелей Шустер-Крон, Тель-Авив, 2003
Adama Czerniakowa dziennik getta warszawskiego. 6 IX 1939–23 VII 1942 / oprać. Marian Fuks. Warszawa, 1983.
Adamowicz I. [bez tytułu] // Mosty. 19 Kwiecień 1948. № 46 (168).
Archiwum Ringelbluma – getto warszawskie. Lipiec 1942 – styczeń 1943 / oprać. Ruta Sakowska. Warszawa, 1980.
[
Chancie weFrumke. Michtawim weDiwrej Zikaron. Tel Aviv, 1945.
Powstanie w ghetcie warszawskim 1943 r. Zbiór dokumentów. Warszawa, 1945.
[
Silverstein Leokadia, Tak właśnie było, tłum. Hanna Sochacka-Kozłowska, Warszawa, 2002.
Słownik biograficzny działaczy polskiego ruchu robotniczego / red. Feliks Tych. Warszawa 1987.
Ten jest z ojczyzny mojej. Polacy z pomocą Żydom 1939–1945 / oprać. Władysław Bartoszewski i Zofia Lewinówna. Wyd. 2. Kraków, 1969.
Warszawa lat wojny i okupacji 1939-1944. Zeszyt 1-4 / red. Krzysztof Dunin-Wąsowicz. Warszawa, 1971–1975.
Wspomnienie o Sarze Biederman [tekst oryg. wjęz. hebr.] // Dapim. 21 VII 1972. № 301.
Zeznanie dr. Ryszarda Walewskiego. AIPN, GK, 317/874, t.i. Protokół rozprawy głównej Jurgena Stroopa. 19 VII 1951 r., k. 15.
1678, AlefB.
5042, Bauman Eliasz
1683, Cukierman Icchak
5002, Edelman Marek
5064, Flamenbaum Mojżesz
302/186, Goldman B.
5016, Jaworski Michał
5039, Lehman Józef
659, Lista powstańców napisana przez Bernarda Marka
5006, Mirski Bronisław (Frydman)
302/206, Motyl Binem
5061, Polisiuk A.
5011, Popower Karl
5010, Reich-Ranicki Marcel
4423, Świętochowski Władysław
6467, Świętochowski Władysław
5009, Teller
318, zespół ZWZ, Siekierski Mieczysław
5021, Zymler J. J.
Лукаш Бедка – польский психотерапевт, один из создателей терапевтических групп в рамках Общества «Дети Холокоста».
Речь идет о введенном нацистами запрете фотографировать в гетто.
Юденрат – еврейский совет (
Еврейская боевая организация (
Варшавское гетто – часть города, куда в ноябре 1940 г. переселили евреев. На окруженной стеной территории площадью 307 гектаров первоначально проживало около 400 тысяч человек.
Марек Эдельман родился 1 января 1919 г. Он говорит, что родился в 1922 г. на всякий случай, из опасений, что его могут принудительно отправить на пенсию «по возрасту» (это была одна из репрессивных тактик властей в ПНР).
Еврейская женская социалистическая организация «Идише Арбетер Фрой».
Бунд – буквально: союз (
Организованная Социалистическим рабочим спортивным интернационалом Всемирная рабочая олимпиада, о которой упоминает Марек Эдельман, проходила в Вене в 1931 г.
НРЛ – Национально-радикальный лагерь (
Ян Мосдорф (1904–1943) – польский публицист, политический деятель. С 1926 г. был связан с народно-демократическим движением, один из создателей и руководителей Национально-радикального лагеря, инициатор многих антиеврейских акций.
Станислав Тшечяк (1873–1944) – католический священник в межвоенный период, считавшийся одним из знатоков иудаизма и еврейской истории. В многочисленных выступлениях, проповедях и статьях 1920–1930-х гг. рассуждал о пагубном влиянии евреев на польскую экономику, политику и нравственность. Призывал к законодательно закрепленной экономической борьбе (без погромов), а также к «очищению Польши от евреев».
Хосни Мухаммад Мубарак (1928–2012) – военный летчик, офицер; египетский политик. После убийства президента Анвара Садата, с октября 1981 г. – президент Египта. Военный диктатор, за жестокое подавление протестов против режима приговоренный к пожизненному заключению. Умер в тюремном госпитале.
Мертвые хасиды (
В годы Второй мировой войны немцы вывезли в Прагу ценности, отнятые у евреев Чехии и других оккупированных стран, в том числе примерно 5400 предметов религиозного назначения, 24 500 религиозных книг, 6000 произведений искусства, представляющих историческую ценность. По требованию оккупантов описание их было поручено группе еврейских ученых. Эти коллекции предполагалось после войны использовать в так называемом Центральном музее исчезнувшей еврейской расы. В настоящее время часть из них представлена в собрании Еврейского музея в Праге.
Партия «Черных пантер» действовала в США в 1960–1970-х гг. XX века. «Черные пантеры» защищали афроамериканцев и добивались их равноправия. Партия перестала существовать из-за постоянных преследований со стороны американских властей.
Максимилиан Мария Кольбе (в миру Раймунд Кольбе, 1894–1941) – католический священник, францисканец, канонизированный в 1982 г. Основатель и главный редактор нескольких католических изданий, в том числе журнала «Рыцарь Непорочной» (
Збоншин – местечко в Великопольском воеводстве, находившееся неподалеку от межвоенной польско-немецкой границы. В ноябре 1938 г. немцы принудительно выселили туда живших в Германии польских евреев. Беженцы скопились на границе, часть из них польские власти отправили в пересыльные лагеря, устроенные в збоншинских казармах. Вынужденные переселенцы из Германии оказались «лицами без паспортов», поскольку специальным законом, принятым в том же году, польские власти лишили их гражданства.
Вскоре после оккупации Варшаву поделили на две части – арийскую, где, кроме немцев, жили поляки и фольксдойче – этнические немцы, живущие за пределами Германии, – и еврейскую (гетто).
Тадеуш Комаровский (позывные «Бур», «Лавина», 1895–1966) – польский генерал; политик. В 1943–1944 гг. командовал Армией Крайовой и польскими Вооруженными силами. В 1944 г. принял решение о начале Варшавского восстания. В 1944–1945 гг. был в немецком плену, после войны жил в Великобритании.
Стефан Ровецкий (позывной «Грот», 1895–1944) – польский генерал; публицист. С 1911 г. был тайным скаутом, в 1914–1917 гг. служил в Польских легионах, с 1918 г. – в Войске польском. Командовал сентябрьской кампанией, с 30 июня 1940 г. – Союзом вооруженной борьбы (Związek Walki Zbrojnej, ZWZ) Армии Крайовой; арестован 30 июня 1943 г., казнен в августе 1944 г. в концлагере Заксенхаузен.
Марек имеет в виду депешу генерала С. Ровецкого («Грота»), отправленную в Лондон 2 января 1943 г., в которой сообщалось: «Евреи из всех групп, среди них и коммунисты, обращаются к нам с просьбами об оружии, как будто у нас полные склады. На пробу дал им несколько пистолетов, но не уверен, что они вообще когда-либо воспользуются этим оружием. Больше оружия не дам, поскольку, как вы знаете, у нас самих его нет. Жду очередной транспорт [с оружием]. Сообщите, есть ли у наших евреев связь с Лондоном». До осени 1942 г. Варшавское гетто не получило никакой моральной, материальной и военной помощи со стороны польского подполья. Только немногие группы (прежде всего Бунд) поддерживали связь с отдельными подпольными организациями.
Буквально: рассказываю рассказанное (
Январская самооборона (другое название: январская акция) – первое вооруженное восстание в Варшавском гетто, начавшееся 18 января 1943 г. в ответ на попытки ликвидировать гетто. Подробнее см. на с. 522 наст. изд.
Акция сопротивления, проходившая рядом с варшавским Арсеналом. В ней участвовало 28 членов штурмовых групп харцерской подпольной организации «Серые шеренги». Им удалось освободить 21 узника гестапо. С немецкой стороны было четверо убитых и девять раненых. На следующий день, 27 марта, нацисты в отместку расстреляли в варшавской тюрьме Павяк 140 поляков и евреев.
18 января 1943 г. 16 бойцов Армии Крайовой под командованием поручика Яна Пивника (Хмурого) захватили тюрьму в Пинске и освободили четверых товарищей по оружию.
Збигнев Буяк (р. 1954) – польский диссидент, создатель подпольных комитетов «Солидарности». 13 января 1981 г., с момента объявления военного положения, вынужденно скрывался, в мае 1986 г. был обнаружен и арестован.
От АК – Армия Крайова.
См.:
Мордехай Анелевич (1919–1943) – командир повстанцев в Варшавском гетто, подробнее см. на с. 48–51 наст. изд.
Адам Черняков (1880–1942) – председатель еврейской общины в Варшавском гетто, глава юденрата. 23 июля 1943 г. покончил жизнь самоубийством.
Кенкарта (
Александр Каминский («Хуберт», «Казимеж», 1903–1978) – польский педагог, историк, деятель харцерского движения, один из создателей подпольной харцерской группы «Серые шеренги». Редактор «Информационного бюллетеня» – главного печатного издания польского антифашистского подполья.
Речь идет о членах национально-радикального движения «Фаланга», образовавшегося в 1935 г. после раскола национально-радикального лагеря. «Фаланга» называла себя «Движением молодых» и придерживалась крайне правых, антисемитских и профашистских убеждений.
Memento – помни (
Габриэль Нарутович (1865–1922) – инженер, профессор Политехники в Цюрихе. Первый президент Республики Польша после восстановления независимости. Занимал этот пост всего семь дней, с 9 по 16 декабря 1922 г. Был убит в Варшаве националистом Элигием Невядомским.
Ян Зея (1897–1991) – капеллан Войска польского, деятель харцерского движения. В 1943–1944 гг. – капеллан «Серых шеренг», был ранен во время Варшавского восстания. С 1976 г. – член КОР (
Август Хлонд (1881–1948) – примас Польши, салезианин. После начала Второй мировой войны выехал в Рим. С 1946 г. – архиепископ Варшавский и Гнезненский. В 1936 г., после погрома в Пшитыке, открыто осудил расизм и насилие, вместе с тем открыто обвинял иудеев в моральном разложении Польши и призывал к общественной изоляции евреев.
Гжегош Пшемык (1964–1983) – студент философского факультета Варшавского университета, сын поэтессы Барбары Садовской. В 1983 г. был жестоко избит милицейским патрулем на ул. Иезуитской, через сутки скончался в больнице. Убийство Гжегоша Пшемыка стало одним из самых громких политических преступлений, совершенных в годы военного положения.
15 ноября 1944 г. пятеро сотрудников больницы из Бёрнерова вывели из дома, находящегося на территории, занятой немцами, семерых членов Еврейской боевой организации: Целину Любеткин, Марка Эдельмана, Туви Борзиковского, Зигмунта Вармана, Юлия Фишгруда и д-ра Теодозию Голиборску. См. об этом:
Речь идет о поручике Швенцицком, офицере АК. В его доме на Жолибоже (ул. Красинского, 16 или 18) в октябре 1944 г. жила группа еврейских повстанцев, в том числе Марек Эдельман и Антек Цукерман.
Бёрнерово – название, данное варшавскому району Бёмово в 1936 г., в честь его проектировщика Игнатия Бёрнера. В 1989 г. возвращено прежнее название.
По борьбе с бандитами и партизанами (
ПОРП – Польская объединенная рабочая партия. Правящая партия в Польской Народной республике с 1948 по 1989 г.
Буквально: человеку (
Известная польская кондитерская фабрика.
KOR (
Речь идет о еврейском погроме в польском городе Кельцы. Рано утром 4 июля 1946 г. поляки ворвались в дом на ул. Плянты, 7/9, где жили около 200 евреев, а также находились еврейские организации, религиозная община и кибуц сионистской партии Ихуд. Насилие над еврейским населением совершалось и в других районах Кельц (так, была зверски убита семья Фиш), их выбрасывали из поездов, проходивших через город. В погроме, длившемся почти целый день, погибло 40 человек, в том числе двое поляков, 42 человека получили ранения, несколько скончались в больнице.
Чеслав Белецкий (р. 1948) – архитектор; общественный и политический деятель; публицист. Был арестован властями ПНР; депутат Сейма Республики Польша III каденции.
Имеется в виду упоминавшаяся выше книга Ханны Кралль «Опередить Господа Бога».
Збигнев Буяк (р. 1954), Яцек Куронь (1934–2004), Адам Михник (р. 1946), Северин Яворский (р. 1931), Богдан Лис (р. 1952), Владислав Фрасынюк (р. 1954) – деятели польской «Солидарности».
«Юный страж» (
Речь идет об оставшихся в живых после уничтожения Вильнюсского гетто членах действовавшей там подпольной Объединенной партизанской организации. К лету 1944 г. в партизанских отрядах на территории Литвы сражалось более 1000 еврейских партизан.
Местечки, в окрестностях которых возникли первые концлагеря на территории Польши.
Воспоминания Шмуэля Рона вышли по-немецки в 1998 г. См.:
Владислав Спасовский (1877–1941) – польский философ и педагог, деятель учительского движения, один из основателей польской марксистской педагогики.
Тадеуш Котарбинский (1886–1981) – польский философ, логик. Один из главных представителей Львовско-варшавской философской школы. С 1919 по 1961 г. заведовал кафедрой логики Варшавского университета. Признан Праведником народов мира.
Шродуля – рабочий пригород Сосновца. С ноября 1942-го по август 1943 г. здесь находилось одно из двух созданных в Сосновце гетто.
Ханука – восьмидневный иудейский праздник, установленный в память о победе войска Иуды Маккавея над хасмонеями в 165 г. до н. э. В каждый из дней Хануки, как воспоминание о чуде, случившемся при освящении Храма, когда малого количества «чистого» масла хватило, чтобы светильники горели семь дней, в домах принято зажигать в ханукальном светильнике (ханукии) на одну свечу больше.
«Страж веры» (
«Свобода» (
«Свобода» (
Молодежное сионистское движение, возникшее в конце 1923 г. в Галиции. Названо по имени писателя, одного из основателей и духовных руководителей движения «Халуцим» (первопроходцы, пионеры,
Ян Карский (настоящее имя Ян Козелевский, 1914–2000) – польский дипло-мат, историк, в годы Второй мировой войны – курьер польского подполья. Весной 1930 г. он включил в отчет для Польского правительства в изгнании пронзительный рассказ о трагическом положении польских евреев и отношении поляков к уничтожению еврейских соседей. Осенью 1942 г. ему удалось привезти в Лондон полученные от польского и еврейского подполья свидетельства о нацистских «акциях» в Варшавском гетто и деятельности айнзацгрупп в Польше, а также собственные сведения о гетто и концлагерях. Эти данные однозначно свидетельствовали о том, что нацисты последовательно уничтожают евреев. Польское правительство в изгнании разослало дипломатическую ноту в связи с услышанным, главы союзнических государств издали декларацию, осуждающую преступление нацистов и призывающую наказать преступников, но никакие конкретные действия предприняты не были. Во время многочисленных встреч с польскими, британскими, американскими журналистами и политиками (летом 1943 г. он встречался с Франклином Д. Рузвельтом) Ян Карский рассказывал о судьбах польского еврейства. В 1944 г. в США вышла его книга
Книга Закона (
Речь идет о памятнике Мордехаю Анелевичу (установлен в 1951) в кибуце Яд Мордехай близ Ашкелона, основанном польскими евреями в 1943 г.
«Бейтар» – сокращенное название Союза еврейской молодежи имени Иосифа Трумпельдора, молодежного крыла основанной Владимиром Жаботинским (1880–1940) сионистской организации, целью которой была политическая и вооруженная борьба за создание еврейского государства в Палестине. Первая группа «Бейтара» создана в Риге в 1923 г.
Наглость, самонадеянность (
Через (
ЦИШО – Центральная еврейская школьная организация в Польской республике была основана Бундом в 1928 г. Под ее патронатом находились светские еврейские школы, в которых вели занятия на идише.
Бронислав Гроссер (1883–1912) – деятель Бунда, был сторонником вхождения партии в РСДРП. Выступал за восстановление государственной независимости Польши, защищал права еврейских рабочих.
ОРТ – Общество распространения труда среди евреев было основано в Петербурге в 1880 году.
Общество детских санаториев имени Владимира Медема было основано в 1926 г. Это было лечебно-воспитательное учреждение больных туберкулезом еврейских детей. С 1926 по 1939 г. в Медзешине (пригород Варшавы.
Цукунфт – будущее (
Умшлагплац (
На первом этапе ликвидации гетто (конец июля 1942 г.) облавы на евреев устраивала главным образом организованная по приказу нацистов Еврейская служба порядка. Каждый из ее членов был обязан ежедневно доставлять пять человек на Умшлагплац. Невыполнение этой нормы каралось отправкой в Треблинку.
Зигмунт Фридрих – деятель Бунда в Варшавском гетто. В конце июля – начале августа 1942 г. его отправили узнать маршрут и предназначение составов, которые отбывали в Треблинку. Через три дня он вернулся и рассказал о том, что в Треблинке находится лагерь смерти.
От
В начале Большой акции население Варшавского гетто разделили на две группы – большинство подлежало немедленной депортации в Треблинку, небольшой по численности второй группе до поры до времени позволили остаться (разрешение распространялось также на жен и детей). Во вторую группу входили члены и сотрудники еврейских организаций (юденрата, еврейской взаимопомощи), а также работники немецких предприятий, находившихся на территории гетто, и медицинский персонал. На «последнем этапе» ликвидации гетто (после 6 сентября) 35 000 человек, которым было разрешено остаться, получили особые удостоверения – так называемые номерки жизни.
«Котел» на Милой – так называемый последний этап ликвидации Варшавского гетто, начавшийся 22 июля 1942 г. 6 сентября была объявлена «всеобщая регистрация» тех, кто остался в гетто. Селекция происходила в районе улиц, прилегающих к Умшлагплацу – на Ниской, Генсей, Смочей, Милой, Заменхофа, Любецкого, на Парисовской площади и на Ставках. С 6 по 12 сентября в «котел» загнали десятки тысяч человек. 60 000 в течение первых дней «выселили», а точнее, увезли с Умшлагплаца в Треблинку. Из тех, кто оставался в котле, только сотрудники юденрата и больниц, а также работники немецких мастерских и фабрик (шопов) смогли получить номерки жизни.
Маша Гляйтман-Путермильх имеет в виду подразделение немецкой полиции, которое до 24 сентября устраивало облавы на тех, кто работал в немецких мастерских и на фабриках.
На территории гетто работали фабрики Тёббенса – Шульца и К. Г. Шульца. Какое именно предприятие имеет в виду Маша Гляйтман-Путермильх, неизвестно.
От
ПРП – Польская рабочая партия, существовала с 1942 по 1948 г. Слившись с Польской социалистической партией, образовала Польскую объединенную рабочую партию (ПОРП).
На этой территории находились швейные фабрики. Фабрика Тёббенса была одной из самых крупных в гетто; на ней шили мундиры для немецкой армии. Фабричные постройки располагались на ул. Лешно, 74, и в малом гетто на ул. Простой, 74. Во время так называемой акции выселения (лето 1942 г.) на фабрике Тёббинса работало 10 000 человек. Фабрики, которыми владели Фриц Шульц и Карл Георг Шульц («маленький Шульц»), находились неподалеку от улиц Лешно и Новолипье.
Территория щеточников – большой квартал между улицами Бонифратерской, Францишканской, Валовой и Швентоерской (так называемая стрелка). На фабриках, находившихся в этом квартале, работали щеточники, а также токари по металлу, фрезеровщики и электротехники.
Речь идет о территории, на которой боевыми группами командовал Марек Эдельман.
Марш смерти (
Достойная смерть (
Освящение Имени Всевышнего (
Найти фамилию Тамар не удалось. Мелех Нойштадт утверждает, что Тамар удалось уцелеть, когда немцы обнаружили бункер на Милой, 18; по его словам, она погибла позже, в вышкувском лесу. См.:
Мелех Нойштадт упоминает в своей книге Пнину Зальцман, состоявшую в «га-Шомер га-цаир» и погибшую 10 мая 1943 г.
Бункер ОС (Отдела снабжения при юденрате), за который отвечал Абрам Гепнер, находился на ул. Францишканской, 30.
Лохамей га-Гетаот – кибуц имени борцов гетто, основанный в 1948 г. в Галилее уцелевшими повстанцами, главным образом из Варшавского гетто, а также бойцами еврейского сопротивления в Литве. Бейт Лохамей га-Гетаот (Дом-мемориал борцов гетто) существует также как образовательный центр – здесь находятся музей, галерея, архив, издательство кибуца.
Еврейская мама (
Гетто на Пясках (самая бедная часть города) возникло в начале 1941 г. Его территория была огорожена деревянным забором с колючей проволокой. В мае в Новом Двуре проживало 4000 евреев. После селекции немцы оставили в гетто 750 человек, которых использовали на разных работах, а остальных отправили в лагерь тюремного типа, который находился в местечке Помехувек (в 30 км от Варшавы.
Пригород Варшавы.
Пнина Гриншпан начала работать в Модлине, вероятней всего, ранней весной 1941 г.: это случилось вскоре после ее возвращения их Варшавы, но до «дезинфекции» у реки (май 1941 г.) и депортации евреев из Нового Двура в лагерь в Помехувеке. Ср.:
Латами во многих гетто Центральной и Восточной Европы называли крупные желтые заплаты в форме звезды Давида, которые обязаны были носить все евреи.
От
Пнина Гриншпан ошибается как минимум на год. По ходу разговора я не раз замечала ошибки в датировке отдельных событий. Комментарии исправляют или дополняют память Пнины.
Речь идет о лете 1941 г.
От
В мае 1941 г. немцы объявили, что все жители гетто в Новом Двуре должны пройти дезинфекцию. Евреям было приказано покинуть дома и вынести все имущество на улицу. Ср.:
Северный пригород Варшавы.
«Когда жители гетто выполнили приказ немцев – вынесли весь свой скарб на улицы, опустошили дома, им приказали раздеться и погнали нагих мужчин и женщин, всех вместе, к слиянию Нарева и Вислы, мол, помойтесь в реке. Издевались над ними зверски – мучили, убивали, насиловали женщин, многие тогда нашли в реке свою смерть. Те, кто вернулся после „дезинфекции“ в Новый Двур, не нашли свое добро – все, что они вынесли на улицу, было разворовано. Их согнали на площадь и устроили селекцию. Меньше двухсот человек признали годными для работы, им позволили вернуться в гетто. Среди них был мой брат Матис и Моше, муж Малки, они прошли селекцию благодаря директору пивоварни Пельцеру. Остальных, около 4000 человек, в том числе моего отца, мать и других наших родственников, отправили в Помехувек, где был лагерь уничтожения» (
Прежде чем уехать в Варшаву, Пнина примерно два месяца прожила в гетто в Новом Двуре. Ср.:
Пнина начала работать у Ландау осенью 1941 г. Она была единственной женщиной из 80 рабочих. Столярные мастерские, которыми руководил ее довоенный хозяин Александр Ландау, находились на ул. Генсей, 30. Ландау поддерживал Еврейскую боевую организацию, в его мастерских прятались активисты «га-Шомер га-цаир». См.:
Ср.:
В книге Пнины Гриншпан: «раввин Блюменталь».
«Трудящиеся Сиона» (
Руководство (
Пятерка Пнины была организована в декабре 1942 г. Ср.:
Среди повстанцев, которые 18 января 1943 г., во время Марша на Умшлагплац, предприняли акцию сопротивления, были Йосек Фарбер, Тося Альтман, Мириам – девушка Йосека Каплана и Маргалит Ландау. Позднее Пнина узнала, что в этой акции участвовал также Мордехай Анелевич. См.:
Вертерфассунг, или SS-Werterfassungstelle, – созданное при комендатуре СС и полиции Варшавского гетто ведомство, которое находилось на ул. Ниской, 4/20. В его обязанности входили поиски, конфискация, хранение и отправка в рейх вещей, принадлежавших евреям, которых вывезли в Треблинку. Возглавлял ведомство Франц Конрад. Летом 1942 г. в этой организации работало около 1000 евреев.
От
Блюмштайн и Влоцлавский из пятерки Пнины на территорию щеточников не перешли, «разочаровавшись в деятельности». Группа Пнины, как и другие группы, состояла из 10 человек. В нее входили Алек Эрлих, Юр Гурный, Бронка Мануляк из Лодзи, Абрам Столяк, Стефа, Шаанан Лент, Йозеф Литман, Пнина и ее брат Зысек Папир. Пнина и Зысек делили комнату с Бронкой и Йосеком, в другой комнате жили Берлинский, Гурский и Эрлих, в третьей – все остальные. Питались в основном хлебом с джемом, чаем и эрзац-кофе. У парней в это время уже было оружие: пистолеты, гранаты и самодельные «коктейли Молотова». По ночам группа расклеивала листовки и плакаты Еврейской боевой организации на улицах, по которым евреи шли на работу. На такие задания выходили обычно парами, в резиновых ботах или в обуви, обмотанной тряпками, чтобы заглушить шаги. В свободное время учились обращаться с оружием. См.:
Пропуск для перемещения по гетто.
Вероятней всего, Пнина встретила членов Юденрата из гетто в Новом Двуре, которых за сотрудничество с немцами переселили в Варшавское гетто, вместо того чтобы отправить в Аушвиц. В последнем транспорте, прибывшем из Нового Двура в Варшаву 12 декабря 1942 г., находились 43 члена Юденрата вместе с семьями.
Тадеуш Райшчак (1929–1997) – польский связной Еврейской боевой организации на арийской стороне. Вместе со своей сестрой помогал скрывавшимся еврейским повстанцам. В 1986 г. Яд-Вашем признал Тадеуша Райшчака, его родителей Феликса и Веронику, а также его сестру Мирославу Праведниками народов мира.
В одной из таких «экспроприаций» (или «эксов», как их называли в гетто) участвовали Абрам Столяк, Хирш Берлинский, Зысек Папир, Пнина Папир (Гриншпан-Фример), Йосек Литман и Эрлих. Ночью, скрыв лица, они пробрались по крышам в бункер, который им подсказал Аврам Диаманд. К их удивлению, бункер был похож на уютную квартиру: электричество, кафельная плитка, хорошая мебель, радио. Бойцы попытались объяснить обитателям бункера, что немцы все равно отнимут их имущество, поэтому лучше пожертвовать его в пользу организации. Переговоры вел Хирш Берлинский, Пнина обыскивала женщин (у одной из них нашла бриллианты), а парни – мужчин (нашли деньги и золото), кроме того, искали тайники в комнатах. Когда жители бункера начали протестовать, Хирш Берлинский пригрозил им оружием. Позднее на экспроприированные деньги и драгоценности Блюма, жена Хирша Вассера, купила на арийской стороне оружие для повстанцев. См.:
События, о которых рассказывает Пнина, происходили 20 апреля 1943 г. Заминированные ворота находились на углу Швентоерской и Валовой, недалеко от охраняемого входа в гетто. Немецкое подразделение (300 солдат) под командованием Я. Строопа вошло в гетто около 15.00. Повстанцы подпустили их к воротам и взорвали мину. Погибло 22 немца. Ср.:
Центральный бункер щеточников находился на ул. Швентоерской, 43. Ср.:
Бойцы два дня просидели в бункере на Швентоерской, затем выбрали три группы – отряды «Дрора», Бунда и левого крыла «Поалей Цион», – которые должны были перейти в центральное гетто. Группа «га-Ноар га-циони» осталась на территории щеточников. Ср.:
О бункере на Францишканской, 30, немцы узнали от доносчиков-евреев 1 мая 1943 г. Повстанцы решили сражаться, хотя тех, кто добровольно сдастся, обещали оставить в живых. Первым вышел из бункера Берек Шнайдмил, и тут же был убит. Второй боец за минуту до того, как его расстреляли, успел бросить гранату. В стычке погибли несколько немцев. Йосек [Абрам Эйгер] стрелял и бросал гранаты с первого этажа. Раненный, выпал из окна, немцы закололи его штыками. См.:
Шаанан Лент первым начал стрелять по приближающимся немцам. Пнина в это время стояла у входа в бункер. Она увидела, что ее брат Зысек ранен, попыталась втащить его внутрь, но не смогла. Зысек Папир и Шаанан Лент погибли в перестрелке. См.:
Имена польских канализаторов – Вацлав Шледжевский и Чеслав Войцеховский – приводит Бернард Марк. См.:
Гаик (Гаек) Владислав (Кшачек, Костек) – боец Армии Людовой, связной Ицхака Цукермана. Помог вывести из гетто две группы повстанцев и перевести их в Ломянки. Кшачека подозревали в сотрудничестве с нацистской криминальной полицией, штаб АЛ приговорил его к смертной казни. Связь членов Еврейской боевой организации с Кшачеком оборвалась в 1944 г.
В том же убежище прятались Халина (Хайка) Белхатовская и Бронек (Барух) Шпигель. Ср.:
До 22 января 1945 года. См.:
Маккабиада (Маккабианские игры) – международные еврейские спортивные состязания, которые, начиная с 1932 г., проводит в Израиле Всемирное спортивное общество «Маккаби».
Магазин (
Комната – начальная еврейская религиозная школа (
Так назывался один из самых старых каменных домов еврейского квартала Опочно.
Культура (
Гетто в Опочно было создано в октябре 1940 г.
Ловкач, деляга (
Адам Фредлевский был директором стекольного завода «Вулкан».
Понары (
Айнзацгруппы (
Еще одно место (
Гетто в Опочно было ликвидировано 27 октября 1942 г.
Загрузить это говно! (
«Кто спасет одну душу Израиля…» – перефразированное «Кто спасает только одну душу (жизнь) из Израиля, засчитывается, как будто он сохраняет весь мир» (Мишна, Санхедрин 4, 5).
«Как хорошо нам покорять горы» (
См. примеч. на с. 60 наст. изд.
Популярное в довоенной Польше танго, известное как «танго самоубийц», написал в 1935 г. Ежи Петербургский на стихи Зенона Фридвальда. В русскую культуру это танго вошло в 1937 г. в поэтическом переложении Иосифа Альвека под названием «Утомленное солнце».
Карл Брандт – унтерштурмфюрер СС, руководитель отдела IV «B» (отдел по делам евреев) варшавского гестапо, позднее один из командиров зондеркоманды Sipo-Unsiedlung, осуществлявшей ликвидацию Варшавского гетто.
«Здесь двадцать три полукровки» (
«Имя!» (
«Тут все на „ский“» (
Илана Цукерман (1930–2009) – израильская актриса, журналистка, редактор и ведущая экспериментальных радиопрограмм.
Согласно телефонному справочнику конца 1939–начала 1940 г., пекарня Лейба Гефена находилась на Ниской, 35.
Владка Мид упоминает в своей книге Апполиона, хозяина одной из фабрик в гетто. Судя по всему, речь идет именно об этом человеке. См.:
Связная (
Талит (талес) – молитвенное покрывало, тфилин, или филактерии – коробочки-футляры с текстами из Торы, которые иудейская традиция предписывает привязывать на голову и на руку каждый день во время молитвы.
Сотрудники действовавшей в гетто погребальной конторы Мордехая Пинкерта.
Канун Песаха (
Центральное (
Администрация СС в гетто, или Befehlstelle, с сентября 1942 г. занимала дом 103 на улице Желязной. Во время Большой ликвидационной акции (июль – сентябрь 1942 г.) Befehlstelle находилась в здании Еврейской службы порядка на улице Огродовой, 17.
Мы собираем евреев (
Не стрелять! (
Сборный пункт для евреев, которых вывозили из Варшавского гетто, находился рядом с Лешно, 84.
Стефан Шалом Граек (1916–2008) – активист действовавшей в подполье Варшавского гетто партии Поалей Цион (правое крыло), впоследствии – глава организации еврейских комбатантов. После войны жил в Тель-Авиве.
Лейзер Левин – активист действовавшей в подполье Варшавского гетто партии Поалей Цион (правое крыло) и Еврейской организации самопомощи. После войны жил в Израиле.
Йоханан Моргенштерн (1905–1943) – активист действовавшей в подполье Варшавского гетто партии Поалей Цион (правое крыло), член Еврейской боевой организации. С апреля 1943 г. находился на арийской стороне. Умер в Варшаве 6 мая 1943 г.
Немного (
От
Первая группа Еврейской боевой организации вышла из гетто в ночь с 28 на 29 апреля 1943 г.
Т. е. у тайного входа в лазарет.
О Лее Корн см.:
От
Бронислав Кайшчак, Сильвестр – поляк, солдат Армии Крайовой, жил в деревне Донброва недалеко от Ломянок. Кайшчак вместе с сыном Юзефом привозил еду повстанцам в Ломянки. Кроме того, он прятал у себя евреев, скрывавшихся от полиции.
Почта в Варшавском гетто располагалась на углу улиц Заменгофа и Генсей, в бывшей дворцовой усадьбе Станислава Августа. Посылочное отделение находилось на углу улиц Гжибовской и Генсей.
Леон Махтингер – печатник газеты «Наш Пшеглёнд», наиболее известного польско-еврейского периодического издания в межвоенной Польше. С этой газетой, в частности, сотрудничал Януш Корчак.
В межвоенной Польше – самое высокое звание скаутского (харцерского) наставника. Глава скаутской (харцерской) дружины.
См. с. 375 наст. изд.
Центральная часть Варшавы.
Члены Литовской ассоциации стрелков (Lietuvos Šiaulių Sajunga). Во время нацистской оккупации Литвы многие из них добровольно вошли в карательные отряды, участвовавшие в уничтожении литовского, польского и белорусского еврейства.
Перед Пасхой 1943 г. в Варшаве на площади Красинских, за несколько дней до начала восстания в гетто, установили карусель. Вероятней всего, она работала и в первые дни восстания. Карусель принадлежала местному парку аттрак-ционов и была видна из гетто. Упомянутая в воспоминаниях многих польских и еврейских свидетелей, она стала красноречивым символом отношения части польского общества к еврейскому восстанию, равно как и к уничтожению польских евреев. В стихотворении Чеслава Милоша «Campo di Fiori» (1943) карусель – сквозная метафора равнодушия поляков, не замечавших, как убивают их еврейских соседей.
Речь идет о знаменитом письме Мордехая Анелевича к Ицхаку Цукерману от 23 апреля 1943 года: «[…] мечта моей жизни исполнилась. Мне дано было увидеть еврейскую оборону в гетто – во всем ее величии и славе…» Письмо вынесли из гетто работники погребальной конторы Пинкерта. Написанный на иврите оригинал погиб на Лешно, 18, вместе с архивом Еврейской боевой организации во время Варшавского восстания. Сохранился перевод Цукермана на идиш, а также перевод Адольфа Бермана на польский, выполненный для польского подполья. Как отмечает Ицхак Цукерман в своей книге Nadmiar pamięci [Избыток памяти], три варианта письма – ивритский, идишский и польский – существенно отличаются друг от друга.
Накануне и во время Варшавского восстания Цивия Любеткин и Ицхак Цукерман скрывались в квартире на ул. Лешно, 18. Там же находились архивы Еврейской боевой организации и «Дрора».
Один из центральных районов Варшавы.
Давид Даниэль Гузик (1890–1946) – финансовый директор американской благотворительной организации Джойнт в Польше. Собирал и распределял средства для членов Еврейской боевой организации в гетто и на арийской стороне, помогал скрывавшимся евреям. После войны помог организовать нелегальную эмиграцию в Палестину. В 1946 г. погиб в авиакатастрофе.
Джойнт (American Jewish Joint Distribution Committee, Американский еврейский объединенный распределительный комитет) – основанная в 1914 г. крупнейшая еврейская благотворительная организация, помогающая евреям за пределами США. В Европе Джойнт активно действовал во время Второй мировой войны. До 1941 г. он существовал легально, с февраля 1941 г. в Генеральном губернаторстве работал при посредничестве Еврейской организации самопомощи. После того как США вступили в войну, Джойнт перешел в подполье и продолжал добывать деньги, в частности для польских евреев. В Польше руководителями Джойнта была Ицхак Цукерман, Леон Нойштадт и Давид Гузик.
Павяк – варшавская тюрьма, находившаяся на улице Павя. В годы Второй мировой войны была тюрьмой гестапо.
Район, расположенный в южной части варшавской Праги.
Ицхак Цукерман рассказывает эту историю так: «Когда вспыхнуло восстание, Люба застряла на Праге, в Юрек – в пустой квартире. Прошел день, потом еще один день. Юрек слышал выстрелы, наверняка понимал, что происходит, и радовался. Когда еда закончилась, он начал колотить кулаками в дверь, чтобы его выпустили. Пришли соседи, открыли дверь и задержали его. Он пробовал им что-то объяснить, ссылался на своего друга Хуберта [Александра] Каминского, который был одним из руководителей АК, надеялся, что ему поверят. Но его передали поспешно созданной польской жандармерии, а она расстреляла». Эта версия смерти Юрека Грасберга отличается от рассказа Любы Гависар. Никаких следов, указывающих на источник версии Ицхака Цукермана, не существует.
Алина Марголис-Эдельман (1922–2008) – врач-педиатр, родилась в Лодзи. В Варшавском гетто училась в школе медсестер Любы Белицкой. Вышла из гетто в 1943 г., скрывалась в квартире жены профессора Варшавского университета Янины Капушчинской на улице Вильчей, потом жила под чужой фамилией в районе современного Урсинова (район Варшавы). Во время Варшавского восстания работала в госпитале для повстанцев на ул. Мёдовой. Вместе с врачом того же госпиталя Адиной Блады-Швайгер и солдатами АК смогла выбраться по канализации из Старого города. Из лагеря в Прушкове вместе с так называемым «санитарным патрулем доктора Швиталя» пошла на Жолибож, чтобы вывести скрывавшихся там членов Еврейской боевой организации. После войны активно участвовала в работе неправительственных структур. Основательница международной организации Médicines du Monde и польского фонда Dzieci Niczyje [Ничьи дети], волонтер многих международных гуманитарных акций. В 1968 г., на волне антисемитских настроений, была вынуждена покинуть Польшу. С 1972 г. жила в Париже, с 1989 г. также в Варшаве. Умерла в Париже.
«Шоа» (Shoah) – документальный фильм французского режиссера Клода Ланцмана об уничтожении евреев в Треблинке, Аушвице, Собиборе и Терезине. Основу фильма, который длится девять с половиной часов, составили интервью с выжившими, бывшими охранниками и немецкими офицерами, поляками-свидетелями событий. Вышел в мировой прокат в 1985 г., с него начался открытый разговор о Катастрофе европейского еврейства и ответственности за нее.
Марек Эдельман в разговоре с автором этой книги утверждает, что впервые встретился с Адиной на Шмялой, 24.
Речь идет о «декабрьских событиях» – забастовках и демонстрациях рабочих в городах Гданьского побережья 14–22 декабря 1970 г.
Т. е. обладателем нансеновского паспорта – введенного в 1922 г. по инициативе комиссара Лиги Наций Фритьофа Нансена документа, который в качестве удостоверения личности выдавался беженцам и лицам без гражданства.
Адина Блады-Швайгер ошибается: Чернобыль и Радомышль – разные украинские города.
Габбаями (
Шамес (
Йом Кипур – День искупления, Судный день, День прощения (
Людвик Хиршфельд (1884–1954) – врач-микробиолог, иммунолог и серолог, выдающийся ученый. Во время войны находился в Варшавском гетто и на арийской стороне. С 1945 г. – профессор Вроцлавского университета. История Хиршфельда в данном случае служит синонимом поведения ассимилированного еврея, принявшего крещение и никоим образом не отождествляющего себя с еврейством.
Чолнт – горячее блюдо (мясо с косточкой, фасоль, лук, картофель), которое готовили в пятницу, томили в печи и подавали, часто с фаршированной кишкой, на шаббатний обед.
Жан-Мари Люстиже (1926–2007, до 1940 – Арон Люстигер) – выдающийся католический богослов еврейского происхождения. С 1981 г. – архиепископ Парижа, с 1983 г. – кардинал.
Д-р Зофья Розенблюм-Шиманская (1888–1978) – врач-педиатр, общественная деятельница, инициатор и основательница Педагогической консультации общества «Друзья детей». До 1939 г. проводила исследования в Доме сирот Януша Корчака. Была главным врачом Дома для детей с особыми потребностями в Отвоцке. Все то время, когда она жила в Варшавском гетто, и потом, скрываясь на арийской стороне, помогала другим. После войны осталась в Варшаве, занималась наукой. В 1979 г. были изданы ее воспоминания
Центральный комитет польских евреев (Centralny Komitet Żydów w Polsce] – общепольская еврейская организация, выросшая из основанного в июле 1944 г. в Люблине Еврейского комитета. Была ликвидирована в 1950 г. Этой организации удалось объединить все еврейские партии Польши, кроме религиозных. Ее деятельность была сосредоточена вокруг помощи уцелевшим евреям, кроме того, она содействовала репатриации польских евреев, оказавшихся в СССР, и еврейской эмиграции из Польши.
Юлиуш Цвейбаум (1887–1959) – врач-гистолог, с 1945 г. – профессор Варшавского университета и Медицинской академии в Варшаве. Автор работы «Kurs przysposobienia sanitarnego z epidemiami w latach 1940–1942» [Курс санитарной подготовки к эпидемиям в 1940–1942 гг.] // Archiwum Historii Medycyny [Архив истории медицины]. 1958. Тетрадь 3/4.
Хенрик Маковер (1904–1964) – до войны врач-интерн в Лодзи, в Варшавском гетто – заведующий отделением детской больницы Берсонов и Бауманов. Вел подпольные занятия для студентом-медиков, был врачом еврейской Службы порядка. В 1943 г. вместе с женой бежал из гетто, скрывался в Милосней под Варшавой. После войны – микробиолог, профессор Медицинской академии во Вроцлаве.
Полицейский врач – врач, работавший в еврейской полиции (Службе порядка) в гетто.
Так в гетто называли продуктовые карточки.
В межвоенные десятилетия одной из форм дискриминации евреев в высших учебных заведениях был «закон о скамьях», предписывавший «студентам Моисеева исповедания» сидеть на занятиях отдельно от других. (Так, например, в зачетках еврейских студентов Варшавского университета стоял штамп – «места в нечетных рядах».) Закон, принятый в 1937 г. по инициативе министра исповеданий и образования якобы для того, чтобы противодействовать антисемитским выступлениям националистических групп, оставлял ректорам право в данном случае поступать по своему усмотрению. Тем не менее некоторые ректоры тут же поспешили учредить «скамеечное гетто», что вызвало протесты многих выдающихся ученых. Еврейские студенты в знак протеста против дискриминации отказывались садиться на выделенные для них места и стояли во время занятий. Многие преподаватели из солидарности с ними тоже вели занятия стоя. Дискриминацию острее всего почувствовали на себе студенты-медики, возможно, потому, что среди них было немало евреев.
Антисемитские настроения в польских высших учебных заведениях межвоенных десятилетий проявлялись в том числе во введении процентной нормы (numeris clausus), ограничивающей количество еврейских студентов, или в отказе от приема евреев в те или иные университеты (numeris nullus). В действительности эти ограничения признавали далеко не везде; так, например, numeris nullus действовал только в Люблинском католическом университете, однако требование процентной нормы постоянно звучало в антисемитской пропаганде.
Речь идет о Станиславе Вацлавском, польском студенте львовской Политехники, погибшем в 1931 г. во время антисемитских демонстраций с требованием «очистить польские учебные заведения от евреев».
В 1968 г. Польшу охватили антисемитские настроения, которые инициировали и во многом подпитывали местные просоветские власти. На волне государственного антисемитизма и массовых погромных настроений многие польские евреи вынуждены были эмигрировать из страны.
Разговорное название тюрьмы Варшавского гетто, существовавшей с июня 1941 г. в здании старой польской военной тюрьмы на улице Генсей. Решение создать в гетто собственное место заключения было принято, когда обнаружилось, что количество еврейских узником за пределами гетто растет с огромной скоростью. Первоначально тюрьма была рассчитана на 100–150 человек, но за два месяца до Большой акции в ней уже содержалось около 1300 евреев. В большинстве своем это были мелкие контрабандисты, пойманные на арийской стороне. Как правило, их задерживали на три месяца. Среди заключенных было много детей (в мае 1942 г. примерно 40 %). Глава Юденрата Адам Черняков не раз ходатайствовал об их освобождении. С конца 1941 г. в тюремном дворе показательно карали за попытки покинуть гетто. Первая экзекуция произошла в ноябре 1941 г., вторая – месяцем позже. Тюрьма находилась в ведении еврейской Службы порядка, но смертные приговоры исполняла польская полиция.
От
1946, 1947, 1956, 1956, 1968 гг. – волны еврейской эмиграции из Польши.
Речь идет о политике государства Израиль по отношению к арабским странам, прежде всего об аннексии территорий Иордании и Египта после Семидневной войны 1967 г.
Пропагандистское клеймо, которое идеологи «народной Польши» употребляли по отношению к солдатам Армии Крайовой. Восходит к напечатанному в феврале 1945 г. в Лодзи плакату Влодзимежа Закжевского «Olbrzym i zapluty karzeł reakcji» [Великан и плюющийся карлик реакции], на котором были изображены бегущий с оружием наизготовку солдат Войска Польского и плюющий в его сторону карликообразный человечек с табличкой АК. Этот плакат составлял элемент пропагандистской кампании прокоммунистических польских властей против Польского правительства в изгнании.
Давид Варшавский (настоящее имя Константы Геберт, род. 1953) – польский публицист, переводчик, писатель, с 1989 г. – деятель оппозиции, активно участвовал в возрождении еврейской общины в Польше. Основатель еврейского ежемесячника «Midrasz» [Мидраш]. Живет в Варшаве.
«Не очень-то дома…» (
Реня Фридман родилась в Варшаве в 1923 г. В гетто работала помощницей медсестры в детской больнице Берсонов и Бауманов. Вышла за стену в 1943 г., вместе с Алиной Марголис скрывалась под чужим именем в польской семье. После войны Реня Фридман была известна как актриса Зося Скжешевская, с 1957 г. играла в Еврейском театре в Варшаве. В 1969 г. после антисемитских выпадов уехала вместе с сыном в Италию. Умерла в 2020 г. во Франкфурте-на-Майне.
Польская Карпатская бригада – подразделение, сформированное во время Второй мировой войны из польских военнослужащих, оказавшихся за пределами Польши.
Улица в центральной части Варшавы.
Врачи Варшавского гетто делали детям смертельные инъекции, чтобы спасти их от газовой камеры. См. об этом, например:
Зофья Коссак-Шчуцка (1889–1968) – польская писательница, создательница двух подпольных организаций в оккупированной Польше, в том числе подпольного Совета помощи евреям («Жегота»). Автор вышедшего в 1942 г. письма протеста польских католиков против уничтожения евреев в оккупированной Польше.
«Шма, Исраэль» («Слушай, Израиль…»,
РАФ (
Черная Мадонна – народное именование Ченстоховской иконы Божьей Матери, главной святыни Польши.
«Мусульманин» (
Стефания (Стефа) Вильчинская (1886–1942) – изучала естествознание и медицину в Бельгии. С момента основания Дома сирот на улице Крохмальной, 92, была ближайшей помощницей Януша Корчака. Погибла в Требинке вместе с детьми и другими воспитателями 6 августа 1942 г.
Эстерка Виногрон – воспитательница Дома сирот, основанного Янушем Корчаком. Погибла вместе с детьми 6 августа 1942 г.
Анна Брауде-Хеллерова (1888–1943) – педиатр, общественная деятельница. Главврач детской больницы Берсонов и Бауманов со дня основания в 1930 г. вплоть до ликвидации в 1942 г. Заместитель главврача последней больницы в гетто, находившейся на ул. Генсей, 6/8. Погибла во время восстания в гетто при невыясненных обстоятельствах.
Натка – воспитанница Дома сирот доктора Корчака. Погибла вместе с другими детьми в Треблинке 6 августа 1942 г.
Ривка Розенштайн (1912–1999) – жила в Варшаве на улице Милой, закончила еврейскую школу Центральной еврейской школьной организации и Академию художеств в Варшаве. В гетто участвовала в деятельности Бунда. После Варшавского восстания ее, вместе с Марысей Савицкой, вывезли из лагеря в Прушкове на работы в Германию. После войны жила в Нью-Йорке, там и скончалась.
Доля Кельсон – медсестра, убита в Отвоцке в 1943 г.; ее сестра д-р Хеля Кельсон – врач в детской больнице Берсонов и Бауманов, специалист по внутренним болезням; после войны жила в Швеции. Александр Кельсон – их отец.
Владислав Бартошевский (подпольные имена Людвик и Теофил, 1922–2015) – польский историк, писатель, публицист, общественный деятель, политик и дипломат. В годы Второй мировой войны – один из основателей Совета помощи евреям «Жегота». Участник Варшавского восстания. В ноябре 1946 г. был арестован прокоммунистическими властями, почти два года провел в тюрьме. В 1949 г. был арестован повторно по ложному обвинению в шпионаже, в 1954 г. освобожден в связи с болезнью. Исследователь истории АК, польского сопротивления и Катастрофы польского еврейства в годы Второй мировой войны. В 1980 г. вступил в профсоюз «Солидарность», после введения в Польше военного положения был арестован, освобожден в апреле 1982 г. Дважды, в 1995 и 2000–2001 гг., занимал пост министра иностранных дел Польши. Возглавлял Международный освенцимский совет. Один из первых поляков, признанный Праведником народов мира.
В книге «Опередить Господа Бога» Марек Эдельман вспоминает, что главный врач больницы Анна Брауде-Хеллерова «получила полтора десятка талонов». См.:
«Стоять!» (
Голодная болезнь – вызванный постоянным недоеданием комплекс патологий, проявляющихся в нарушениях деятельности организма. По инициативе д-ра Израиля Милейковского врачи из Варшавского гетто в феврале 1942 г. начали изучать голодную болезнь. Исследованиями, которые проводили несколько десятков медиков, руководил д-р Юлиан Флидербаум. Врачи наблюдали за клинической картиной и биохимическими изменениями у страдающих от голода детей в возрасте 6–12 лет и у взрослых в возрасте 20–40 лет; критерии исследования включали отсутствие каких-либо дополнительных заболеваний. Научная работа, осуществлявшаяся при поддержке юденрата, была прервана в феврале 1942 г., когда многих врачей, равно как и пациентов, отправили в лагерь уничтожения в Треблинке. Сохранившиеся в тайнике Варшавского гетто результаты исследования были опубликованы после войны в работе
Зыгмунт Варман (1905–1965) – сын председателя еврейской общины в Люблине, в 1927 г. закончил юридический факультет Варшавского университета. Секретарь юденрата в Варшавском гетто, с января 1943 г. жил на арийской стороне под чужим именем. Во время Варшавского восстания – солдат группы Еврейской боевой организации, сражавшейся в составе АЛ. После 1945 г. – юридический консультант и адвокат в Варшаве, с 1956 г. – судья Верховного суда.
Эммануэль Ригельблюм (1900–1944) – еврейский историк, общественный деятель, активист левого крыла партии «Поалей Цион». В Варшавском гетто создал подпольную группу «Онег Шаббат», которая собирала частные архивы и документировала все, что происходило в гетто. Документы, собранные «Онег Шаббат», составили подпольный архив Варшавского гетто («архив Ригельблюма»), один из важнейших источников изучения Катастрофы европейского еврейства. В феврале 1943 г. он вместе с женой и тринадцатилетним сыном вышел из гетто. Вместе с семьей и 30 другими евреями скрывался в бункере «Крыся» на ул. Груецкой, 81 или 84. Накануне Песаха 1943 г., непосредственно перед восстанием, вернулся в гетто. Известно, что в июле 1943 г. он находился в лагере принудительного труда в Травниках, откуда благодаря польским и еврейским подпольщикам, в частности Тадеушу Краевскому и Розе Коссовер, ему удалось выбраться и вернуться в бункер на Груецкой. 7 марта 1944 г. бункер по доносу обнаружили гестаповцы, всех скрывавшихся евреев, а также хозяев укрытия (польскую семью Вольских), всего 40 человек, увели в тюрьму Павяк. Через несколько дней всех расстреляли в руинах гетто.
ПСП – Польская социалистическая партия.
Шмуэль Мордехай Цигельбойм (1895–1943) – один из руководителей польского Бунда, был членом Центрального комитета партии, с 1936 г. возглавлял отделение Бунда в Лодзи. В октябре 1939 г. активно участвовал в создании подпольной партийной организации. Был делегирован Бундом в Варшавский юденрат, но вскоре вышел из его состава, поскольку не хотел сотрудничать с немцами. В декабре 1939 г. ему удалось нелегально выехать в Бельгию. В 1940 г. через Францию добрался в Нью-Йорк, где работал перчаточником, активно участвовал в деятельности Бунда и публиковал статьи о положении евреев в Польше. В конце 1941 г. Бунд обратился к находившемуся в Лондоне Польскому правительству в изгнании с настоятельным требованием включить представителя партии в состав Национального совета, единственным евреем в котором до тех пор был сионист Игнаци Шварцбарт. В марте 1942 г. Цигельбойм приехал в Лондон как член Национального совета с правом представлять польское еврейство. Из донесения о судьбах варшавских евреев, отправленного из Польши бундовцем Леоном Фейнером, первым узнал о ситуации в Варшавском и других гетто. Цигельбойм прилагал огромные усилия, чтобы убедить Польское эмигрантское правительство в необходимости финансово помочь оставшимся в стране евреям. В июле и августе 1942 г., во время Большой акции, он тщетно пытался привлечь внимание Польского правительства к трагедии польского еврейства, обвинял членов правительства и дипломатов в злонамерении и равнодушии. В ноябре 1942 г. встречался с тайным эмиссаром Польского подпольного государства Яном Карским, который привез в Лондон подробную информацию от руководителей еврейского подполья. Понимая, что времени для спасения польских евреев почти не осталось, он взывал к совести польских политиков, обращался за помощью к Черчиллю и Рузвельту. 12 мая 1943 г. Цигельбойм узнал об уничтжении последних евреев в Варшавском гетто (среди них была его жена и шестнадцатилетний сын) и в знак протеста против безразличия союзников к судьбам евреев совершил самоубийство. Он оставил два предсмертных письма – к главе Польского правительства в изгнании Владиславу Рачкевичу и к премьер-министру правительства Владиславу Сикорскому, в которых объяснял свое решение: «Пусть моя смерть будет воплем протеста против равнодушия, с которым мир смотрит на уничтожение евреев, смотрит и ничего не делает, чтобы его остановить».
Юзеф Анджей Шеринский – начальник Еврейской службы порядка (Еврейской полиции). В 1942 г., во время Большой акции, проявил себя как жестокий и самый ревностный исполнитель нацистских приказов, за что еврейское подполье приговорило его к расстрелу. Был ранен 25 августа 1942 г., когда переодетый в полицейскую форму член Еврейской боевой организации Израиль Канал попытался исполнить приговор. Принято считать, что Шеринский совершил самоубийство (проглотил цианистый калий) в январе 1943 г., после того как стал свидетелем сражений в гетто.
См.:
См.:
Речь идет о расположенной в варшавском Средместье улице, которая с 1950-х по 1990 г. носила имя польского коммунистического деятеля Марселия Новотки. В 1990 г. была переименована в улицу Генерала Владислава Андерса.
В 1970-е гг. там, где находился Умшлагплац, построили заправочную станцию Главного управления нефтепродуктов.
Речь идет о статье Яна Блонского
Владислав Сила-Новицкий – польский адвокат, который поддерживал «Солидарность»; один из создателей правого крыла Христианско-демократической партии в Польше.
«Анекс» (Aneks) – польский неподцензурный ежеквартальник, издававшийся с 1973 по 1990 г. сначала в Уппсале, а затем в Лондоне. Объединял журналистов, историков, политологов, эмигрировавших из Польши после 1968 г. Первые номера «Анекса» вышли благодаря финансовой поддержке Ежи Гедройца.
См.:
Верно (
Янкель Верник бежал из Треблинки 2 августа 1943 г. По просьбе Целины Любеткин он подготовил донесение, которое переправили в Лондон, в эмиграционный отдел Польского правительства в изгнании.
По словам Марека Эдельмана, эта группа выпрыгнула из поезда в Зелёнке, рядом с Варшавой (разговор с Ханкой Групинской 1 января 2000 г.).
По словам Марека Эдельмана, эта группа жила на ул. Новолипье, 67 (разговор с Ханкой Групинской 1 января 2000 г.).
Речь идет о больнице в гетто.
Беды, несчастья (
Каждый год учащиеся израильских средних школ приезжают в Польшу, чтобы посетить места массового уничтожения польских евреев.
Збигнев Буяк (р. 1954) – польский профсоюзный деятель и политик, один из лидеров движения «Солидарность». Руководитель подпольных структур «Солидарности» в период военного положения. Дважды награжден орденом Возрождения Польши.
1 августа 1944 г., в первый день Варшавского восстания, повстанцы захватили здание Судов, и в течение нескольких дней нацисты их не трогали. 6 августа началось немецкое наступление на южную часть Средместья. Суды защищал батальон «Хробры I» Национальных вооруженных сил, а также батальон капитана Сосны. 7 августа отряды повстанцев вынуждены были отступить в Старый город.
Члены Еврейской боевой организации в то время жили на Лешно, 18.
См. с. 287–326 наст. изд.
Францишек Южвяк Витольд (1895–1966) – член Польской социалистической партии, состоял в Польских легионах – созданной в 1914 г. военной организации, входившей в состав австро-венгерской армии, член Коммунистической партии Польши. В 1942 г. участвовал в организации Польской рабочей партии, возглавлял штаб Народной Гвардии, впоследствии был одним из военачальников в АЛ. После войны член Политбюро Польской объединенной рабочей партии.
Марыся Савицкая (1906–1996) и ее сестра Анна Вонхальская прятали повстанцев в своих квартирах на Дворской, 23, а затем на Кшижановского, 22. После апрельского восстания в Варшавском гетто Марыся помогала Казику Ратайзеру и другим членам Еврейской боевой организации – прятала их, снимала на свое имя квартиры, передавала информацию, деньги, оружие. Вместе со своей сестрой Анной Вонхальской признана в 1964 г. Праведником народов мира. Посмертно этого звания удостоен также их племянник Стефан Сиверский.
Юзеф Сак (1899–1965) – до войны преподаватель литературы в Ченстохове, в Варшавском гетто организовал подпольную гимназию «Дрора». После войны эмигрировал в Израиль.
«Глиной» в Польше 1940–1950-х гг. пренебрежительно именовали полицейских и милиционеров.
В своей книге Антек [Ицхак Цукерман] пишет: «Мы приняли решение создать базу АЛ на Лешно, 18. Отправили туда группу наших товарищей ‹…› Нам хотелось перевести туда людей, не очень пригодных для сражений, чтобы они держали нашу базу – она пригодится, если предстоит отступать. И одновременно кто-то из них охранял бы наш архив и оружие. ‹…› Должен заметить, что Казик был очень нужным бойцом, но он знал бункер и дорогу к нему; мы же знали, что на него можно положиться, он точно приведет группу на место и поможет там обустроиться. См.:
После восстания в гетто.
Петах-Тиква – город в центре Израиля, в нескольких десятках километров на северо-восток от Тель-Авива.
Атлит – общинное поселение между Хедерой и Хайфой, в которой интернировали нелегальных мигрантов в Палестину. После Второй мировой войны британская администрация (Палестина находилась под Британским мандатом с 1917 по 1948 г.) выделяла ежемесячную квоту на въезд 1500 евреев. Нелегальных мигрантов отправляли в лагеря для интернированных, главным образом на Кипре. В 1946 – первой половине 1947 г. в Палестину прибыло 17 000 легальных и 39 000 нелегальных эмигрантов.
«Мстители» – группа уцелевших в Катастрофе евреев, которой командовал Аба Ковнер, в 1945 г. подготовила акцию возмездия. По первоначальному плану предполагалось отравить водопроводы в Гамбурге, Мюнхене, Франкфурте и Нюрнберге, впоследствии был разработан «план B» – уничтожение пленных эсэсовцев, содержащихся в лагерях союзников. При попытке перевезти из Палестины в Европу яд для акции возмездия Аба Ковнер был арестован, акция не осуществилась.
Витка Кемпнер Ковнер (1920–2012) – активная участница вильнюсского еврейского подполья. В мае 1942 г. она, вместе с двумя другими подпольщиками, взорвала поезд, которым ехали немецкие солдаты, участвовала во многих других акциях, в том числе в освобождении 60 евреев в ноябре 1943 г. В партизанском отряде познакомилась со своим будущим мужем Абой Ковнером, входила в созданную им группу «Мстители», вместе с ним переехала в Израиль, в кибуц Эйн а-Хореш.
Члены сионистских молодежных движений «гэ-Халуц» и «га-Шомер га-цаир». Халуцим из Чернякува – группа еврейской молодежи, работавшая на ферме в Чернякуве (пригород Варшавы) до ноября 1942 г., когда их переселили в Варшавское гетто.
Ревекка, Ривка Пасамоник (1921–1943) – член Акивы, во время восстания в гетто входила в группу Берла Бройде, находившуюся на Милой, 28. Погибла 8 мая в бункере на Милой, 18.
«Акива «и «га-Ноар га-циони» – молодежные сионистские организации, выступавшие за создание еврейского государства и развитие еврейской (главным образом ивритской) культуры.
См. с. 171 наст. изд.
ЕВС, Еврейский воинский союз – подпольная вооруженная организация еврейского сопротивления в Польше и Галиции. Когда был создан ЕВС, неизвестно, поскольку не сохранилось никаких документов; вероятней всего, эта организация возникла во время Большой акции (лето, ранняя осень 1942 г.). Существует несколько противоречащих друг другу свидетельств об этой организации, некоторые из них похожи скорее на легенду (главным образом это спорные, по мнению современных историков, свидетельства с польской стороны). Большинство членов Еврейского воинского союза погибли в первые дни восстания в гетто или вскоре после восстания, на арийской стороне. Те, кто выжил, ничего не рассказывают – отчасти потому, что после войны в Польше предпочитали молчать об уничтожении евреев, а отчасти поскольку ЕВС был связан с движением Бейтар, которое, как в Польше, так и впоследствии в Израиле, находилось в тени других движений и партий. Нам известны два свидетельства членов ЕВС: первое было записано в июне 1943 г. и подписано «Павел» (оно было опубликовано только 1970-е г.), второе записано в 1946 г. Адамом Гальпериным. Командовал ЕВС Павел Фельдман, среди руководителей был также журналист из Кельц Леон Родаль. Еврейский воинский союз находился на Мурановской, 7; по словам Эммануэля Рингельблюма, есть немало свидетельств о том, что у них был достаточно большой арсенал. Численность солдат и офицеров ЕВС установить невозможно (по некоторым свидетельствам, от 100 до 260 человек). Известно, что ЕВС построил тоннель, ведущий из гетто на арийскую сторону, по которому в гетто контрабандой доставляли продукты, лекарства и оружие. Руководители Еврейской боевой организации и ЕВС встречались незадолго до восстания, но договориться о совместных действиях им не удалось – они по-разному понимали свое участие. После жестоких боев на Мурановской площади 19, 20, а также, возможно, 21 апреля большинство уцелевших бойцов вышли из гетто по тоннелю. Многие из них погибли на той уже улице, уже на арийской стороне, или в окрестностях Михалина. До конца войны дожили всего несколько человек.
«В центральном гетто существовал маленький отряд Акивы, которым командовал Лютек Ротенблат. На территории щеточников находился другой небольшой отряд Акивы под командованием Якуба Прашкера» (Марек Эдельман в разговоре с Ханкой Групинской, октябрь 1999 г.). Израиль Гутман считает, что это был отряд а-Ноар а-Циони. По воспоминаниям Марека Эдельмана и Казика Ратайзера, этот отряд состоял из членов Акивы.
Михал Клепфиш изготавливал коктейли Молотова. Он занимался этим в гетто, а также на арийской стороне, в квартире семьи Дубелей, которые прятали сестер-близнецов Нелли и Влодку Блит, дочерей Луциана Блита, довоенного секретаря Центрального комитета еврейской организации Цукунфт. Нелли Блит-Дункель впоследствии рассказывала о военной атмосфере в квартире Дубелей: Клепфиш производил коктейли Молотова, хозяева гнали самогон и слушали западные радиостанции (в р с Ханкой Групинской, Нью-Йорк, декабрь 1999 г.)
Арье Вильнера (Юрека) арестовали в квартире на арийской стороне 6 марта 1943 г.
Хенрик Грабовский («Слониняж») – до войны был членом харцерской дружины Ирены Адамович, впоследствии члена организации «Жегота», курьера АК в гетто Варшавы, Вильнюса, Каунаса и Белостока. Под влиянием Ирены он начал нелегально помогать евреям. В его квартире на ул. Подхорунжих, 2а, собирали оружие для гетто, там же некоторое время жили Юрек Вильнер и Тадек Шейнгут. Грабовский вытащил Юрека Вильнера из лагеря принудительного труда под Рембертовом. После войны держал автомобильную мастерскую, работал таксистом. Заочно закончил варшавскую Политехнику. Умер в Варшаве в 1997 г., посмертно признан Праведником народов мира.
Звание Праведника народов мира, которое присваивает Яд Вашем, была учреждена в 1963 г. решением Кнессета. Это звание, на основе собранных Яд Вашем документов и свидетельских показаний, присваивает общественная Комиссия, которую возглавляет судья Верховного суда Израиля. В память о тех, кто удостоен этого звания, высаживают деревья в саду Праведников в Яд Вашем. На конец 2021 г. Праведниками народов мира признаны 27 921 человек из 51 страны мира, среди них 7184 поляка.
Хелена Балицкая-Козловская (1920–2004) – до войны член Польской социалистической партии, во время войны член антифашистской подпольной организации «Союз борьбы молодых». В Варшавском восстании воевала в составе АЛ. Признана Праведником народов мира. Автор воспоминаний
Стефан Сиверский – племянник Анны Вонхальской и Марыси Савицкой, воспитывался под влиянием идей Польской социалистической партии, был связным Ицхака Цукермана, помогал Казику Ратайзеру на арийской стороне. Признан Праведником народов мира. По словам Казика Ратайзера, «10 мая 1943 г. Стефан, на радостях оттого, что нам удалось вывести повстанцев из гетто, пошел в какой-то пивняк. Забыл об осторожности, к тому же у него с собой было оружие. Известно, что немцы его из этого пивняка забрали. Где и как он погиб – никто не знает» (из разговора с Ханкой Групинской 20 января 2000 г.).
«Поджигай!» (
Гина Ротем (1930–2017) – художница, керамистка; жена Казика Ратайзера. Родилась в Хожове, уехала из Польши в 1942 г. Жила в Иерусалиме.
Документ, подтверждающий награждение повстанца Варшавского гетто инженера Михала Клепфиша Серебряным крестом ордена Virtuti Militari датирован 18 февраля 1944 г. и подписан главнокомандующим, генералом Казимежем Сосновским. Как вспоминал Марек Эдельман в разговоре с Ханкой Групинской в октябре 1999 г., «достаточно было одного звонка, и Сикорский мог принять решение. Я уверен, что мы услышали об этом по радио на третий или на четвертый день восстания».
Зыся Фридман – журналист и редактор религиозных изданий, преподаватель иврита. До войны был генеральным секретарем «Агудат Исраэль» в Польше, в Варшавском гетто – представитель «Агудат Исраэль» в общественном совете при Джойнте. Погиб в 1943 г. в одном из люблинских лагерей.
«Агудат Исраэль» – «Союз Израиля» (
Речь идет о сражении, которое солдаты и офицеры Еврейского воинского союза после выхода из гетто вели у дома на Мурановской.
Анна Вонхальская (1888–1966) – вдова деятеля Польской социалистической партии, сестра Марыси Савицкой. Вместе с Марысей помогала Еврейской боевой организации и беженцам из гетто на арийской стороне. Признана Праведником народов мира.
«Евреи! Евреи!» (
На улице Лешно, 16, находилась Евангелическо-лютеранская церковь, в ней находились немцы. Речь может идти также о церкви Пречистой Девы Марии на ул. Лешно, 34.
7 августа 1944 г. на территории к тому времени не действовавших мастерских по ремонту железнодорожных составов нацисты устроили пересыльный лагерь (Durchganglager). В нем содержались гражданские лица, которых постепенно выселяли из Варшавы во время восстания и после него. Через лагерь в Прушкове прошло примерно полмиллиона человек.
Речь идет о варшавском спортивном клубе Польской социалистической партии «Скра».
Марек Эдельман в разговоре с Ханкой Групинской в ноябре 1999 г.: «Та, вторая, группа пробыла там не дольше двух-трех дней».
Якуб Целеменский (Целек, 1904–1986) – член Бунда. В Варшавском гетто отвечал за передачу подпольных газет в провинцию, ездил в гетто по всей Польше со специальными поручениями. Был связным с арийской стороной, контрабандой переправлял в гетто оружие. С апреля 1943 г. – вместе с Леоном Фейнером, Маурицием Ожехом, Салё Фишгрундом и Бернардом Гольдштайном представлял Бунд за пределами гетто. После войны жил в Нью-Йорке.
По словам Марека Эдельмана, «с канализаторами связались благодаря ПРП, через Юзьвяка»(в разговоре с Ханкой Групинской в ноябре 1999 г.). См. с. 298 наст. изд.
«Коты» – так в Варшаве поляки называли скрывавшихся евреев. Мордек Пурман сообщал (AYV, 0.3/260): «„Евреев“ называли „котами“ потому, что каждый говорил „mial“ (
Синяя полиция – неформальное название коллаборционистских подразделений польской полиции на оккупированных территориях. Некоторые ее сотрудники являлись и агентами подполья.
Феликс Райшчак (1902–1977) – каменщик, после войны руководил отделом снабжения в милиции, член Коммунистической партии Польши, позднее – член Польской объединенной рабочей партии. Передавал в гетто продукты, прятал несколько человек в специально подготовленном тайнике, устроенном в его квартире на ул. Твардой. Когда его арестовало гестапо, не выдал ни одного из своих подопечных.
Ицхак Видман (Лалё) – член Еврейской боевой организации в Ченстохове. Казик Ратайзер предполагает, что Лалё погиб в Варшаве, его выдали немцам шмальцовники. См.:
Марек Эдельман в разговоре с Ханкой Групинской в ноябре 1999 г.: «Там было где-то 8–10 человек».
«Меч и плуг» (
Разговор Ханки Групинской с Юзефом Гринблатом (Варшава, июль 1991 г.) существует в магнитофонной записи.
Марек Эдельман говорит о двух флагах – польском и еврейском, которые в начале восстания бойцы Еврейского воинского союза подняли на Мурановской площади.
Центральное товарищество опеки над сиротами и брошенными детьми (
Юзеф Рыбицкий (подпольное имя Анджей, 1901–1986) – филолог-классик, педагог. Капитан Армии Крайовой, командир Кедива в округе Варшава, участник Варшавского восстания. Кавалер Серебряного креста ордена Virtuti Militari.
См. примеч. на с. 100 нас. изд.
Книга Марека Эдельмана «Getto walczy. Udział Bundi w obronie getta warszawskiego» [Гетто борется. Участие Бунда в обороне Варшавского гетто] была написана в 1945 г. как отчет для американских организаций Бунда и его сторонников.
Еврейский рабочий комитет (Judisher Arbeter Komitet) – независимая светская организация, основанная в США в 1943 г. членами профсоюза закройщиков, а также других еврейских профессиональных союзов. Рабочий комитет возглавляли Давид Дубинский, Якуб Пат, Адольф Хельд и Беньямин Табачинский. Все они эмигрировали в Северную Америку из России в начале XX в.
Речь идет об организационных встречах, которые предшествовали созданию Еврейской боевой организации.
Дойрес Бундистн – «Бундовцы. Поколение за поколением» (
Адольф Абрахам Берман (1906–1978) – коммунист, польский и израильский политик, во время войны – секретарь подпольной организации «Жегота».
Идишская идиома (
В разговоре с Ханной Кралль (см. ее книгу «Опередить Господа Бога») Марек Эдельман рассказывал: «До войны [Мордехай Анелевич] жил на Сольце. Его мать торговала рыбой; если не удавалось все продать, она посылала сына за красной краской и заставляла подкрашивать жабры, чтобы рыба выглядела свежей» (С. 8).
Эти слова Давид Бен-Гурион, в будущем – первый президент Израиля, произнес на встрече активистов социалистической партии Мапай 8 декабря 1942 г.
Ицхак Игнаций Шварцбарт (1888–1961) – один из руководителей сионистского движения в довоенной Польше, с 1938 г. входил в состав Польского сейма. Вместе со Шмуэлем Цигельбоймом представлял польское еврейство в Национальном совете Польского правительства в изгнании.
Речь идет об Аврааме Мордехае Альтере (1866–1948) – третьем цадике хасидов из династии Гер (
Посланцы (
Алия – буквально: восхождение (
Буквально: чисто арийский гешефт (
Речь идет о книге Ицхака [Антека] Цукермана «Избыток памяти. Семь тех лет». См.:
Страж (
См. примеч. на с. 81 наст. изд.
См. с. 54 наст. изд.
Стася Розенштайн умерла через два дня после этого разговора, 2 декабря 1999 г.
Вероятней всего, речь идет о танго Фреда Шера и Эмануэля Шлехтера «Jak drogie są wspomnienia» [Как дороги воспоминания], первая строка которого звучит так: «Ach, płyń, łódko moja, płyn» [Ах, плыви, моя лодка, плыви].
Популярная в Польше первых десятилетий XX в. баркарола «Ach, zeidż do gondoli, kochanka ma» (муз. Яна Галля, автор слов неизвестен).
Паула Савицкая (р. 1947) – польский психолог, переводчица, общественная деятельница. В 1970–1980-е гг. помогала демократической оппозиции, в 2004 г. возглавляла организацию Otwarta Rzeczpospolita [Открытая Польша]. Пауля Савицкая была одним из ближайших друзей Марека Эдельмана, в ее квартире Марек провел два последних года жизни.
Салё Фишгрунд (1893–1071) – деятель Бунда в Кракове. В Варшавском гетто и на арийской стороне был членом Еврейского национального комитета. После войны – член Польской объединенной рабочей партии и Общественно-культурного товарищества евреев в Польше. Эмигрировал в Израиль.
Юлиуш Словацкий (1809–1849) – польский поэт и драматург, наряду с Адамом Мицкевичем и Зыгмунтом Красинским считается создателем польского литературного языка.
Казимеж Пужак (подпольное имя Базилий, 1883–1950) – деятель Польской социалистической партии. В 1919–1935 гг. был послом сейма. В июле 1945 г. во время проходившего в Москве показательного судебного процесса над руководителями польского антифашистского сопротивления (так называемый процесс шестнадцати) был приговорен к полутора годам тюрьмы. В 1948 г. на процессе подпольной Польской социалистической партии – Свобода, Равен-ство, Независимость его приговорили к пяти годам заключения. Умер в тюрьме в Равиче.
Речь идет о Блиме Клог.
См.:
Эстера Ивинская (1886–1963) – адвокат, бундовская деятельница, сестра руководителя Бунда Виктора Альтера. В сентябре 1939 г. вместе со Стефаном Стажинским была взята в заложники, смогла убежать и добраться в США.
Эльжуня Фридрих, первокурсница химического факультета, отравилась 16 октября 1962 г. в калифорнийском отеле.
Алина Марголис-Эдельман в разговоре с Анной Биконт // Gazeta Wyborcza, приложение «Wysokie Obcasy» [Высокие каблуки]. 18 декабря 1999 г.
«Папиросниками» в гетто называли убежавших из гетто еврейских детей, которые прятались в развалинах на арийской стороне и зарабатывали на жизнь торговлей папиросами. Некоторые из них были связными Еврейской боевой организации.
См. с. 27 наст. изд.
Хаим Мордехай Румковский (1877–1944) – глава совета старейшин гетто в Лодзи. Во время окончательной ликвидации гетто был депортирован вместе с семьей в Аушвиц. Погиб в лагере.
Арнольд Мостович (1914–2002) – врач в Лодзинском гетто, узник Аушвица. После войны – журналист, автор нескольких книг.
В этом ответе Марека Эдельмана накладываются один на другой два пласта реальности: гетто и послевоенная работа в кардиологическом отделении лодзинской больницы, где вместе с двумя врачами, Эльжбетой Хентковской и Агой Жуховской, они делали сложнейшие, рискованные операции на сердце. Подробнее об этом см. в книге Ханны Кралль «Опередить Господа Бога».
Речь идет о машинах, которые должны были приехать за повстанцами, вышедшими из гетто по канализационным тоннелям.
См.:
Yidisher visenshaftlikher institut – Научно-исследовательский еврейский институт (
Южный пригород Варшавы.
«Утренняя свобода» (
Клаустермайер Карл Генрих – обершарфюрер СС, приговорен судом в Билефельде в 1965 году к пожизненному заключению.
Хахшара – буквально: ритуальное очищение посуды (
См. примеч. на с. 508 наст. изд.
«Га-Поэль» – созданное в 1926 г. еврейское рабочее спортивное общество.
«Га-Навадим» – «Кочевники» (
Речь идет о польском еврействе.
Это письмо Тося Альтман отправила своему другу Адаму Ранду, который жил в кибуце Эврон в Галилее.
«Негед га-зерем» – «Против течения» (
Общество «Хинух» (полное название «Хинух Еладим» – «Воспитание детей»,
Национальные вооруженные силы (
В квадратных скобках указаны фамилии, взятые после замужества.
«Идишер Арбетер Фрой» – «Еврейская пролетарка» (
То есть был хасидом. Возможно, имеется в виду капота – традиционный мужской длиннополый сюртук.
На аллее Шуха находилось гестапо.
Первый день Варшавского восстания.
Ешиве-бохер – ученик ешивы (
См. примеч. на с. 95 наст. изд.
См. примеч. на с. 277 наст. изд.
«Унзер Ворт» – «Наше слово» (
Речь идет о советско-польской войне 1919–1921 гг.
См. примеч. на с. 138 наст. изд.
Тателе – папочка (
См. примеч. на с. 139 наст. изд.
Цитату из дневника Юрека Вильнера приводит Мелех Нойштадт.
За четыре дня до начала Большой акции в Варшавском гетто.
«Глос Млодых» (
«Двар га-цеирим» – «Слово молодежи» (
Натан Швальб (1908–2004) – профсоюзный деятель, член сионистской организации «гэ-Халуц» и Гистадрута.
Гистадрут – основанный в Хайфе в 1920 г. профсоюз рабочих в подмандатной Палестине. Полное название – Всеобщая федерация рабочих Земли Израильской.
Мадрих – буквально: проводник (
«Стжалы» (
«Багинен» – «Восход» (
«Валька Млодых» (
Он призвал их не идти добровольно в вагоны, потому что они едут на верную смерть.
От
То есть партизаны.
Штибл – буквально: домик (
Окенче – в первой половине XX века – пригород, в настоящее время – район Варшавы.
«Югнт Векер» – «Молодежный будильник» (
«Jutrznia» – «Утренняя заря» (
Династия Гер, или гурские хасиды, – династия хасидских цадиков из города Гура-Кальвария. Одна из самых крупных и влиятельных хасидских династий в Польше.
Улица в центральной части Варшавы, недалеко от Королевского замка.
Название реки и стоящей на ней деревни в Подляском воеводстве на северо-востоке Польши.
Ицхок-Лейбуш Перец (1852–1915) – польский еврейский писатель, наряду с Менделе Мойхер-Сфоримом и Шолом-Алейхемом, один из создателей литературы на идише.
Герш-Довид Номберг (1876–1927) – прозаик и журналист, последователь Переца, писал на идише.
Йосеф-Хаим Бреннер (1881–1921) – еврейский писатель, литературный критик и переводчик, один из основоположников современной прозы на иврите.
Кшачек (
OBW (
«Лига Кобет» (
Основанное в 1920 г. во Львове польское бюро путешествий.
От
Шул-Культ, Шул-ун Культур-Фарбанд (
«Замошчер Штиме» – «Голос Замостья» (
«Дос Ворт» – «Слово» (
«Фрае Арбетер Штиме» – «Свободный рабочий голос» (
Сохачевский ребе – один из самых влиятельных в предвоенной Польше цадиков Давид Борнштейн (1876–1942).
Речь идет о педальной печатной машине.
Юзеф Левартовский (1896–1942) – член Польской рабочей партии, один из руководителей коммунистического подполья в гетто. Был убит гестапо.
Речь идет о династии раввинов Эйгеров, у истоков которой стоял хасидский наставник, законоучитель Акива Эйгер (1761–1837).
«Тринадцатка» – так в Варшавском гетто называли действовавший при юденрате в 1940–1941 гг. Отдел по борьбе с ростовщичеством и спекуляцией.
Что, и у вас есть Лорелея? (
Пригород Варшавы.
«Ди Юнг Штиме» – «Голос молодых» (
Речь идет о белых повязках, которые обязаны были носить евреи.
«Фолксцайтунг» – «Народная газета» (
Район Варшавы.
См. примеч. на с. 97 наст. изд.
Шамес – буквально: служитель (
«Ангелли» – романтическая поэма Юлиуша Словацкого.
Ицхак Каценельсон (1886–1944) – идишский поэт, драматург, переводчик. Автор «Песни об убиенном еврейском народе».
Желязная Брама (Железные Ворота) – установленные в 1735 г. западные ворота в Саксонский сад. До Второй мировой войны Желязная Брама и расположенная перед ними площадь были частью «еврейской Варшавы», с октября 1940 по октябрь 1941 г. здесь проходила граница Варшавского гетто. Во время Второй мировой войны ворота были уничтожены, но название вошло в современную топонимику Варшавы.
Бялы (
Берек Йоселевич (1764–1809) – офицер, повстанец, участник Наполеоновских войн. Командир первого еврейского войскового соединения в истории польской армии.
Так в гетто называли еврейское подполье.
Речь идет о ребе Бенционе Хальберштаме, сыне основателя хасидской династии в польском местечке Бобова (Малопольский повят).
Мошав – разновидность еврейских сельскохозяйственных поселений.
Речь идет об учении Бера Борохова (1881–1917) – идеолога рабочего (социалистического) сионизма, основателя партии «Поалей Цион».
Социал-демократия Королевства Польского и Литовского – социал-демократическая марксистская партия, возникшая в июне 1893 г. в результате объединения Союза польских рабочих и польской партии «Второй пролетариат».
Здесь и далее указано местонахождение группы 19 апреля, насколько удалось его установить.
В квадратных скобках указаны имена повстанцев, которые, вероятней всего, могли принадлежать либо к одной, либо к другой из названных групп.
Марек Бланк в первые дни восстания сражался в одной из групп на территории щеточников, потому что к началу боев оказался в этом месте.
Цви Эдельштейн был в группе Хенека Гутмана на территории щеточников, но восстание застало его в центральном гетто (сражался в группе Беньямина Вальда).
Никто из названных не участвовал в январском восстании, среди участников апрельского восстания этих людей также нет, однако имена упоминаются в «Списке погибших при защите Варшавского гетто».
Перепечатка из ежедневной газеты Бунда «За нашу и вашу свободу» (апрель 1946 г.). Ранее текст был опубликован в газете «Глос Люду» № 97 19 апреля 1945 г.