CON/ARTIST

Tony Tetro with Giampiero Ambrosi

© 2022 by Tony Tetro and Giampiero Ambrosi

Published by arrangement with Folio Literary Management, LLC.

© Ноури Е.В., перевод с английского, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Лежу я, значит, спокойно на диване, отхожу ко сну… слышу: у входной двери кто-то копошится и приговаривает:

– Тони! Тони! Ты здесь, Тони?

Ну я и ответил:

– Здесь!

В ту же секунду врываются полицейские, человек 25… один с порога заявляет:

– Вам сейчас передали 8 000 долларов наличными. Отдайте немедленно.

Я отпираться не стал – поспешил отдать.

Все это время я сидел на диване, обливаясь потом, и украдкой посматривал на свою тайную комнату, которая отражалась в зеркале на каминной полке. Помещение странной формы укромно располагалось за ванной на втором этаже. Если нажать #* на беспроводном телефоне, откроется зеркало в полный рост, за которым притаилась моя сокровищница со специальной бумагой, красками, коллекционными печатями, осветительными приборами, винтажными пишущими машинками, сертификатами подлинности, блокнотами с подписями – со всем тем объемным антуражем, без которого не обойтись ни одному профессионалу, чье призвание заключается в подделке произведений искусства.

Копы рылись в моей аптечке, стучали по стенам, заглядывали внутрь бачка унитаза. Найди они мою сокровищницу, и моя песенка окончательно спета. В течение шести или даже семи часов копы ходили взад и вперед к своему большому грузовику, помещая в него картины, коробки, книги и все, что смогли найти. Наконец, они притомились, и главный детектив объявил, что все славно потрудились, а значит, можно уходить.

Все мгновенно побросали то, что было в руках, и ретировались. Я уже было испустил самый большой вздох облегчения за всю свою жизнь. Но на самом деле мои гости никуда уходить не собирались. Они вышли из квартиры и выстроились на пороге. Последовало долгое, неловкое молчание. Я аж растерялся: начал вставать, подумав, что они собираются надеть на меня наручники. Один из копов, толпившихся на входе, поймал мой взгляд, приподнял брови и одарил меня мерзкой ухмылкой.

Через секунду главный детектив обернулся и крикнул коллегам:

– А теперь пройдемся по второму разу!

…и все они бросились обратно, меняясь местами и выкрикивая: «Я наверху, парни, я в ванной, я здесь». Сердце мое рухнуло не просто в пятки – оно пробило пол. Я повалился обратно на диван и замер в отчаянии.

Фултон, никудышный городишко, в котором я вырос, на всех плакатах представлялся «Городом Большого Будущего». Мой отец называл его «задницей Нью-Йорка». Сегодня Фултон – это просто очередная жертва «Ржавого пояса»[1], но в мое время город процветал и гостеприимно принимал у себя итальянских и ирландских иммигрантов, которые присягали на верность новой родине, исправно посещали церковь и усердно трудились на одной из фабрик: в городе располагались филиалы Sealrite, Armstrong Cork, Miller Brewing и Nestlé – последние производили шоколад, чарующий запах которого каждый раз перед дождем доносился до нас с другого берега реки.

Мы играли в бейсбол, катались на велосипедах и мотались на пляж Фэр-Хейвен поплавать в озере Онтарио – лично я просто днями напролет валялся там, сооружая и декорируя замысловатые замки из песка. Мы все поголовно вступили в ротари-клуб[2] и устраивали благотворительные карнавалы для добровольцев, вступивших в пожарную охрану. И пусть, как и все дети, мы упоенно обменивались оскорблениями – например, мы называли ирландцев «микками», а они нас – «гинеями», «гумбами» и «смазчиками», – настоящей вражды между нами никогда не возникало. Каждый итальянский парень в конечном итоге женился на ирландской девушке, и каждая итальянская девушка вышла замуж за ирландского парня. Даже один из моих лучших друзей, Гэри Баттлс, женился на Розалии Арчильяно.

Мой отец Джеймс, которого все называли «Гамп» из-за сходства с Энди Гампом[3], персонажем мультфильма 1930-х годов, ребенком приехал из Италии, из Бари, и сначала пожил в Бронксе, где на всю жизнь натаскался кубиков льда по лестнице многоквартирного дома на авеню Артура, а затем переехал в Центральный Нью-Йорк. Моя мать, урожденная Беатрис Ди Стефано, родом с Сицилии, ступила на легендарный остров Эллис, сменила имя: замуж за моего отца в возрасте восемнадцати лет она выходила как Би де Стивенс. Они купили дом, завели четверых детей и просто старались как можно более достойно прожить каждый Богом данный новый день.

Изгиб Первой улицы, на которой мы жили, носил прозвище Спагетти-Бенд. На протяжении десятилетий именно он служил центром итальянской общины Фултона. В тридцатые годы Фултон называли «Маленьким Чикаго», ведь именно здесь зачастую совершались убийства в стиле Аль Капоне[4] – вполне заслуженная репутация оплота мафии в центре Нью-Йорка.

В итало-американском клубе на Бродвее за игрой в карты можно было заметить тех самых боссов, Антонио Ди Стефано (с моей матерью они были просто однофамильцами) и Бобо Раньери – верное «окружение» слонялось поблизости в ожидании.

Насколько мне было известно, они контролировали музыкальные автоматы, автоматы для игры в пинбол и доски для фиксации сделанных ставок в каждом ресторане и кафе, где разрешалось делать ставки на спорт или разыгрывать подпольные лотереи. Если у кого-то случались неприятности, именно у этих братков всегда можно было занять денег – не без напоминания: «Лучше верни», – но ни разу за свое детство и юношество я не наблюдал ни наркотиков, ни проституции, ни чего-либо еще непристойного.

Конечно, в Фултоне уже тогда пошла мода на обанкротившиеся предприятия с оплаченными страховыми полисами и неисправной, подверженной возгоранию проводкой. Боулинг-центр «Дерби Лейнс», гриль-бар «У Гейла», автосалон, мебельный магазин – все они сгорели дотла. Один из друзей моего брата, Левти Леви, хвастался своим участием в поджоге нескольких заведений и даже своей собственной машины. Левти называл такие мероприятия «Еврейской Молнией». Когда Бобо Раньери умер, в Фултоне состоялись похороны, о которых впоследствии вспоминали десятилетиями: засвидетельствовать свое почтение пришли все – процессия из сотни черных кадиллаков тянулась насколько хватало глаз.

Все это не могло не производить впечатления, но меня такая сфера деятельности не особо привлекала.

В моем детстве Энцо Феррари находился в самом расцвете сил, и машины его производства не имели соперников на гоночной трассе. Они были настоящим чудом инженерной мысли, выигрывали все заезды, затмевая всех остальных мировых производителей. На 24 Heures du Mans[5], пока другие автомобили вспыхивали огнем или ломались, болиды Феррари катались безупречно – так хорошо они были спроектированы. Эти машины стали олицетворением итальянского мастерства, захватывающего дух стиля и совершенства дизайна, намного превосходящего безвкусные и простые мускул-кары, выпускаемые американцами. В детстве я с гордостью представлял себе культурную цепочку от Древнего Рима и эпохи Возрождения вплоть до этих автомобилей, меня переполнял восторг от осознания, что я каким-то образом связан с этой великой культурой. Каждый ребенок придумывает историю о том, откуда он родом и какова его роль в истории своей страны, и мое место и предназначение меня более чем устраивали.

В школе мы изучали Древний Рим, и параллельно с этим Голливуд также один за одним порождал эпические фильмы о величии и славе Вечного города. «Бен-Гур» получил одиннадцать премий «Оскар» и наполнил мое сознание панорамными, цветными изображениями роскоши и цивилизации. Я упоенно лелеял мысль о том, что именно мои предки построили акведуки длиной в сотни километров и что именно римские дома уже множество веков назад были оснащены горячей и холодной водопроводной водой, в то время как другие народы жили в грязных крытых соломой хижинах.

Студентом я был не очень-то прилежным, с трудом корпел над учебниками ради твердой тройки, скорее всего потому, что большинство предметов меня не интересовали. Однако я всегда увлекался искусством, глубоко и искренне интересовался им. Даже в возрасте всего девяти или десяти лет я срисовывал фотографии из книг или журналов, которые моя мама, заядлая читательница, оставляла валяться по всему дому. Помню, однажды я скопировал от руки фотографию Стива Ривза, культуриста и актера из фильма «Геркулес». Одетый в короткую тогу, могучий герой валил на землю две колонны – столпы мифической славы, – обмотав их цепями. Закончив рисунок, я с гордостью показал его маме, и она похвалила меня, но мой старший брат Джим лишь обидно поддел меня, обвинив в том, что я всего-навсего срисовал фотографию по контуру. «Нет! Это неправда!» – закричал я, тряся перед ним оригиналом, пытаясь доказать, что мой рисунок на самом деле намного больше, чем фотография. Я очень гордился своей работой, и его обвинения глубоко оскорбили мое юное сердце.

В нашем городе располагалась прекрасная библиотека Карнеги, и именно там проводил свои заседания Клуб Микки Мауса. Каждый вторник вечером после ужина мы спускались вниз и, навострив уши, распевали хором песни, учились кодексу благонравного гражданина и в целом познавали азы Евангелия в трактовке Уолта Диснея. После таких клубных встреч я заходил в отдел искусства и листал издания Abrams Books[6], рассматривая красочные иллюстрации.

В надежде на скрытые музыкальные таланты отец купил мне гитару и нашел мне учителя.

Как оказалось, ничего путного из этого не вышло: пустая трата моего времени и его денег. Вместе с тем мама, заметившая, что у меня есть талант к искусству, купила мне набор масляных красок для начинающих. В нем было не так много тюбиков с красками, четыре или пять кистей, немного разбавителя и небольшая стопка полотняных холстов размером восемь на десять дюймов. Я упражнялся в рисовании за кухонным столом, пока мама готовила ужин. Поначалу я был искренне поглощен занятием, но, будучи лишь ребенком, не мог удерживать внимание на одном и том же в течение долгого времени. Тем не менее в своих художествах я был чрезвычайно амбициозен.

Подруга моей матери, госпожа Поммерой, однажды похвалила меня, сказав, что, по ее мнению, моя картина просто замечательная. Я не загордился и ответил, что мне работа совсем не нравится и что в других случаях у меня получалось гораздо лучше. Еще тогда я был очень требователен к результатам своего труда.

В католической школе Святого Семейства, где я учился в младших классах, за нами строго следили мрачные монахини, похожие в своих рясах на пингвинов. Они щедро и в равной мере делились как знаниями, так и своим собственным скукоженным пониманием дисциплины, в миру известным как телесные наказания. Один раз я изобразил свою учительницу, старую монахиню, в образе Vargas pin-up girl – длинные сочные ноги, пышные бедра и налитая грудь, увенчанные настоящим вечно недовольным, морщинистым и очень узнаваемым лицом сестры Антонии. Конечно, она поймала меня, а поймав, сильно надавала мне указкой по костяшкам пальцев и потащила за ухо по коридору к директору, отцу Хирну, который с трудом подавил смешок и заставил меня пообещать больше никогда подобных рисунков не создавать.

Впервые меня по-настоящему начали обучать искусству в старшей школе. Нашим учителем был выпускник колледжа по истории искусств, который всячески поощрял наш интерес к предмету, знакомил нас с великими художниками и такими понятиями, как перспектива, теория цвета и техника. Помню, на уроке абстрактного искусства я нарисовал непропорциональную обнаженную женщину. Да, оценку мне поставили неудовлетворительную, но никто не вытаскивал меня за это из класса за ухо. На занятии по перспективе я нарисовал подробный план комнаты, тщательно перенеся на бумагу все, что видел перед собой. Я получил пятерку с плюсом и очень обрадовался. На этот раз я и сам почувствовал, что заслужил высокую оценку.

По вечерам я отправлялся в городскую библиотеку и спускался в подвал мимо нового клуба Юных Мушкетеров, и там часами разглядывал работы художников, о которых тогда ничего, по сути, не знал. Я не понимал идей Пикассо, равно как и не восторгался Мондрианом. Не видел смысла в освоении сложнейших изобразительных техник только для того, чтобы создавать престранные геометрические фигуры в примитивной палитре базовых цветов.

Вот когда наш учитель показал нам Шагала, назвав его работы «визуальной поэзией», – вот тогда я согласился, я прямо-таки воочию увидел поэтическое движение цвета. Потом нас познакомили с Дали и велели хором повторить за учителем: «Сюрреализм». Дали показался мне странным, но я по-настоящему впечатлился воображением мастера и признал, что сам не смог бы придумать таких необычных образов. Пуантилизм я воспринял как каторжный труд: тщательное заполнение большого холста цветными точками, что за пустая трата времени. Мне очень полюбились импрессионисты. Их картины были прекрасны, я чувствовал в них талант, но вместе с тем всему этому современному искусству, по моему простодушному мнению, недоставало душевности.

Сейчас мой разум натренирован, но тогда я просто думал: «Как им удалось вообразить и передать все эти чудеса – небо, ангелов, распятие, людей и выражения их лиц, облака, свет?» Я всерьез полагал, что их работы – чистой воды волшебство. Такого благоговейного трепета я не испытывал ни перед какими современными художниками.

Я познакомился с такими мастерами, как Перуджино, Верроккьо, Микеланджело, Рафаэль, Боттичелли и другие. Леонардо был величайшим моим кумиром из них всех, причем в юности я был скорее очарован Леонардо-инженером и ученым, чем Леонардо-художником. Я погрузился в его записные книжки, полные гениальных инженерных достижений: акваланг, летательный аппарат и парашют, военные машины, сложные исследования анатомии человека, загадка зеркального почерка. Думаю, вы можете себе представить, как глубоко подобные чудеса могут заворожить мальчика моего возраста.

Микеланджело был первым художником, которого я полюбил исключительно за его искусство, особенно за Сикстинскую капеллу и Пьету. Помню, в детстве я читал, что Микеланджело было всего 22, когда он начал работать над скульптурой, и что он трудился в одиночку в течение трех лет. И я помню, что Микеланджело услышал, как люди пустили сплетню, что его шедевр создал один из его соперников. В ярости он проник в Ватикан и вырезал свое имя на скульптуре – она оказалась единственным произведением искусства, которое он подписал за всю свою жизнь. Я его не виню. Пусть прозвучит иронично, учитывая род моих теперешних занятий, но годы спустя, подделывая произведение, на авторство которого претендовал другой автор, я думаю, я прекрасно понял, что, должно быть, чувствовал в свое время Микеланджело.

Тем не менее, несмотря на мой интерес к искусству, по большому счету я рос обычным ребенком, которому нравились бейсбол, карты, общение с друзьями и девушками. Если бы вы спросили меня тогда, кем я мечтал стать, я бы без сомнения ответил вам – бильярдным шулером. Будучи подростком, я проводил почти все свое свободное время в темном, обшарпанном, полуразрушенном бильярдном зале под названием «У Полли Легрю», который на первый взгляд мог бы показаться съемочной площадкой фильма, рассчитанного на декорации 1920-х годов. Атмосферным антуражем служили шесть столов, автомат для приготовления жевательной резинки с арахисом и пара скамеек, на которых можно было посидеть. В наличии был только мужской туалет, потому что ни одна женщина ни разу не удостаивала «У Полли» своим вниманием. Унитазом служило настолько древнее сооружение, лебединая песня компании Peerless Victorious, которая, вероятно, обанкротилась во времена администрации Тафта, что на нем все еще красовалась выдвижная цепочка.

В те времена ни один респектабельный человек не стал бы забавляться в бильярдной. Здесь тусовались хулиганы, крикуны, игроки и бездельники, но мне было все равно. Именно это мне и нравилось. Раньше я играл часами напролет, ставя на кон детей и взрослых, – в партиях с девятью шарами или в пул без правил. В 13 лет я обыгрывал 30-летних и получал по 10–20 долларов за игру. Когда у меня не было денег, собравшиеся поддерживали меня, одалживая свои, а потом мы делили выигрыш. Меня выгнали из школьной баскетбольной команды, потому что я ушел с тренировки, чтобы успеть купить новый бильярдный кий, который только что поступил в продажу.

Будучи «в ударе», я никогда не промахивался. Однажды я забил 125 шаров подряд. В «девятках» я проходил по шесть заходов, не пропустив ни одного удара – не такой ли безупречности можно ожидать от зрелого профессионала? Чтобы стать настоящим игроком, нужно было запастись нешуточным бойцовским духом, а именно, развить способность совершать одинаково отличный удар, независимо от того, стои́т ли на кону доллар или 1000 долларов. Я бы задохнулся, думая скорее о деньгах, чем о том, как закатить шар. Если бы тогда мне хватило духу выйти в профессионалы, вы бы никогда не услышали обо мне как о величайшем подделывателе произведений искусства.

Как и многие мои друзья, время от времени я выполнял обязанности алтарного служки. По обыкновению после мессы мы подсчитывали пожертвования на большом столе в задней комнате. Кто-нибудь из парней засовывал пару пятерок, десяток или двадцаток под мантию; потом мы шли играть в бильярд. Я никогда в церкви денег не брал; я просто вечером выигрывал их в девятку у тех, кто взял. Когда денег хватались, обвиняли меня, потому что мои карманы всегда были набиты наличкой. Мать моя очень переживала и горько разочаровывалась во мне. Воровство в церкви считалось грехом худшим, чем растление малолетних. Несмотря ни на что, я ни разу ни на кого не донес. Ни разу.

В 1965 году от меня забеременела моя девушка. Моя мать, всегда умевшая подбирать слова, сказала:

– Ты застелил свою постель, здесь теперь тебе и спать.

В 16 лет я стал отцом прекрасной малышки. Я женился и начал работать посыльным на молоковозе.

В ночь моей свадьбы мы с несколькими гостями распили, не забывая о тостах, шесть упаковок пива, после чего я сразу отправился спать, потому что на следующее утро мне предстояло встать в три часа ночи, чтобы доставить заказ под ледяным дождем.

Лежа ночью без сна, я представлял себе длинную жизненную дорогу впереди и клялся: «Я ни за что не буду заниматься этим всю оставшуюся жизнь».

Вскоре я перебрался в Калифорнию, обещав Маргарите забрать ее с дочерью, как только устроюсь.

Когда мне было девять лет, мой отец, владевший дилерским центром Lincoln-Mercury, получил вознаграждение за хорошие показатели продаж: поездку на Западное побережье с оплатой всех расходов. Мы надели наши лучшие костюмы, сели в серебристый пропеллерный самолет и полетели в Лос-Анджелес. Тогда Лос-Анджелес представлял собой не задымленный и охваченный преступностью городишко, каким он является сейчас, а скорее новый с иголочки, залитый солнцем, улыбающийся мегаполис будущего, колыбель гламурного кинобизнеса, растущей аэрокосмической промышленности, радушно обещающую гостям бесконечность солнечных дней под качающимися пальмами.

Мой дядя Энтони, переехавший сюда из Фултона десятилетием ранее, забрал нас из аэропорта на универсале, и мы поехали отдыхать на его ранчо в Монтклере, милом маленьком городке у подножия горы Болди. Всю последующую неделю мой отец неутомимо возил нас по узким шоссе и закоулкам большого Лос-Анджелеса, стремясь показать нам всю бесконечность придорожных достопримечательностей. Современным проезжающим эти места могут показаться совершенно банальными, но 60 лет назад девятилетнему ребенку они показались настоящим чудом, взволновали меня до глубины души. Чего стоили одни кафешки с яствами на нескончаемом шведском столе – отец всегда накладывал себе на тарелку великолепное жаркое, а я стремился во что бы то ни стало успеть отведать десять видов пирожков и мороженое. Мы успели посетить парки для животных, зверинцы, миниатюрные железные дороги, макеты городков Старого Запада, индейские деревни, фермы с живыми аллигаторами, даже покататься на пони – мы успели все, что составляло самые дерзкие мечты маленького мальчика.

Сам тот факт, что в середине зимы мы могли провести приятный солнечный день на настоящем пляже, казался волшебством.

Через неделю мы все забрались в дядин универсал и направились через пустыню в сторону Лас-Вегаса, который в те времена был просто малонаселенным худо-бедно развивающимся городком, одиноко сражающимся за жизнь посреди бесконечных скал и песка. По дороге мы остановились в Бейкере, штат Калифорния, в знаменитом ресторане «Бан бой» и попробовали самый вкусный клубничный корж в жизни, настоящий шедевр, украшенный грудой гигантской сочной свежей клубники и горой из взбитых сливок. Свежая клубника зимой – ну не чудо ли!

Въезжая ночью в Лас-Вегас, мы любовались мерцающими в долине внизу огнями, радужно мигающими зазывающими шатрами с развлечениями. Все это вызывало во мне неописуемый восторг. Мы остановились в знаменитом отеле «Стардаст», в котором тогда размещалось обыкновенное казино. Вокруг основного здания кругом сверкали отдельные мотели под модными тогда космическими названиями: «Юпитер», «Сатурн», «Венера» и «Марс». Вечером мои родители принарядились и отправились на шоу, в то время как мы с братом Доном остались в мотеле, наслаждаясь великолепным набором телевизионных каналов, которые ни в какое сравнение не шли с теми жалкими тремя, что мы смотрели у нас в Фултоне.

На следующий день мой отец повел меня в казино, чтобы сыграть на удачу в игровом автомате.

В тот раз я не выиграл, но все равно почувствовал себя невероятным везунчиком, самым счастливым ребенком в мире, и мне было все равно, выиграл я на самом деле или нет. Когда несколько дней спустя мы вернулись в Фултон, я неделями в красках рассказывал всем подряд о чудесах Калифорнии и Лас-Вегасе, сияющем мираже, а мои друзья благоговейно слушали, разинув рты.

Десять лет спустя моя жизнь в Фултоне свернула по удручающей спирали, а Калифорния превратилась в далекую неосуществимую мечту. После полутора лет каторжного развоза молока я занялся продажей дешевой мебели в сетевом магазине Roys. На те небольшие деньги, которые я зарабатывал, мы с Маргаритой и дочкой едва сводили концы с концами, жизнь казалась унылой и безнадежной. Раньше мы с друзьями задорно смеялись над вывеской Фултона «Город, у которого есть будущее», теперь же я воспринимал эту вывеску исключительно как издевку, пущенную лично в мой адрес.

Той зимой, как и десятки миллионов других горемык в моем заснеженном штате, я с завистью наблюдал, как на знаменитом Параде Роз богато украшенные платформы курсировали по солнечным бульварам Пасадены под одобрительные возгласы и улыбки счастливых привлекательных людей.

Несколько месяцев спустя из Калифорнии приехали в гости моя сестра с мужем и привезли с собой последний выпуск LA Times. Я жадно впитывал каждую страницу и колонку, вспоминая волшебное путешествие своего детства. Должно быть, не менее дюжины раз перечитал я объявления о работе и квартирах, и поскольку о географии я тогда понятия не имел, то мечтал жить в Лонг-Бич, Санта-Монике или центре города. Детали не имели значения.

В течение следующего года я усердно работал и скопил 200 долларов, которые сложил с выигрышами, полученными в бильярдной. Каждый день я звонил брокеру в Сиракузах, которого нашел в телефонной книге, и спрашивал его, какова цена на акции Benrus Watch Company. Доллар за долларом акции начали медленно подниматься вверх, и когда они наконец удвоились, я обналичил деньги, уволился с работы и сказал Маргарите, что уезжаю в Калифорнию, где нашу семью ждет лучшее будущее.

3 января 1969 года я выгреб свой потрепанный «Остин-Хили 3000» из-под горы снега, поцеловал жену и малышку и отправился в Помону, где в маленькой, но ухоженной квартире жила моя бабушка. Раньше я боялся стать отцом, беспокоился о том, чем смогу зарабатывать на жизнь, боялся чего-то добиться; теперь я испытывал только воодушевляющее волнение, то грандиозное ощущение приключения, которое охватывает молодых людей в начале любого путешествия.

«Остин-Хили», конечно, не машина, на которой можно проехать 5000 километров по стране. К тому времени, когда я выехал на шоссе Уилла Роджерса в Майами, штат Оклахома, у меня отказало правое переднее колесо – последние 80 километров подвески стучали так, что ехать стало просто смешно. Ни у кого в Оклахоме запаски не нашлось, так что мне пришлось ждать, пока парни на местной помоечной мастерской не достали нужную замену откуда-то издалека. Это обошлось мне в 200 долларов плюс три ночи в мотеле, плюс 10 долларов я закачал четвертаками в платное телевидение. Мой капитал теперь составлял 100 долларов, но энтузиазма у меня не убавилось, и, направляя машину на запад, в сторону Лас-Вегаса, я преисполнялся уверенности, что я отыграю все свои деньги обратно за столами для блэкджека, просто нужно продержаться до следующего дня. Поиграв всего около часа, я уже звонил в Фултон, чтобы попросить родных перевести мне денег на бензин, чтобы добраться до Лос-Анджелеса.

Утром я забрал 75 долларов из Western Union и отправился в путь. Наконец, 15 января 1969 года, ночью, под проливным дождем, я въехал на парадную дорожку, ведущую к скромной квартире моей бабушки.

Я обосновался у бабушки, направив все мои усилия на поиски работы, в то время как за окном целый месяц шел холодный дождь. Мне повезло попасть на такой шторм, который случается, пожалуй, раз в сто лет. Дома соскальзывали со склонов холмов, автомобили уносило реками грязи и песка. Куда ни сунься, везде было насквозь мокро и ужасно холодно.

Самый настоящий Фултон – только с пальмами.

Мой старший брат Джим, который жил неподалеку, в Клермонте, пристроил меня к себе на работу маляром. С нами заключила контракт крупная компания, и после того, как дождь наконец прекратился, мы начали работать с утра до ночи, нанося Tex-Cote[7] на скромные дома всей Южной Калифорнии – в Белл-Гарденс, Дуарте, Дауни, Ла-Хабра и Сайпресс. По вечерам мы ходили в бары, там я впервые с удивлением узнал, что в Калифорнии есть заведения в стиле кантри-вестерн, где ковбои танцуют тустеп.

Вскоре мы начали с еще одним парнем, земляком из Фултона, вместе снимать квартиру, и я наскреб несколько долларов, чтобы отправить домой жене и дочери.

Потом мы с братом решили жить вместе. Он предложил снять жилье на пляже, но у меня в глазах сияли звезды, и я настоял, что мы должны обитать исключительно в Голливуде, который для меня олицетворял гламур, восторг и стиль. Мы переехали в высотку под названием Hollywood Mt. Cahuenga Apartments и близко подружились с управляющим недвижимостью Биллом. В Фултоне таких ребят просто не существовало. Он часто ужинал с нами – мой брат вкусно готовил, – а еще он говорил, что мы ему нравимся как люди, искренние и настоящие уроженцы провинции.

В свой выходной мы разъезжали по округе, заглядывая в дайв-бары, музыкальные магазины и киоски с бургерами. Все это происходило всего за несколько месяцев до зверств секты Мэнсона[8], и в воздухе витала странная атмосфера: фрики, хиппи и толпы непонятных людей слонялись по замызганной Сансет-Стрип.

Тогда мы были похожи на кочевников, гонявшихся за работой везде, где ее только можно было найти. Однажды в нашу компанию позвонили представители крупного особняка во Фресно, в пяти часах езды от места, где мы жили, вверх по Центральной долине, обещали по меньшей мере месяц работы и соблазнительно расписали Фресно как золотую жилу, где по окончании работ нас ждет гора других заказов. Мы взяли с собой Билла и отправились пожить на пару недель в мотель. Мне нравился Фресно, но я скучал по своей семье и изо всех сил пытался собрать деньги, чтобы перевезти их к себе.

Однажды мне повезло в пивном баре, и мы заработали более 200 долларов, которые с извинениями собрали с проигравших и побежали к нашей машине, опередив местных жителей, которые начали пересматривать свои ставки. Тогда я этого не знал, но у моего брата не было с собой денег, чтобы выручить меня, если что-то пошло бы не так. Если бы я знал это, разбивая шары, вероятно, излишне бы переживал, и успеха нам было бы не видать.

Через месяц я наконец скопил достаточно денег, чтобы привезти свою семью, и, когда они вышли из самолета, я был страшно рад обнять Кристину, маленькую дочку, которую не видел почти пять месяцев. В ту ночь мы отпраздновали это событие ужином в мотеле и легли спать вместе на огромной кровати. Утром мы пошли посмотреть снятую мной маленькую квартирку. Она была совсем скромной, большего я позволить не мог, но теперь мы жили в семейном общежитии, вокруг бегали и играли другие дети – по крайней мере, создавалось ощущение того, что мы живем, как семья, как многие другие семьи. Сама же квартирка была ужасающе грязна, повсюду летали мухи, окно разбито… Маргарита, которая впервые в жизни перелетела через всю страну с нашей маленькой дочерью, в такую даль от дома и от знакомых, устроила истерику и не захотела оставаться в такой угнетающей непривычной обстановке.

Я пообещал ей, что мы вернемся в Помону и сможем жить в кругу семьи и знакомых. К счастью, добрая пожилая хозяйка жилого комплекса вернула нам деньги за жилье, и на следующий день мы уже мчались по пятой автостраде мимо Остин-Хили на пути в Лос-Анджелес. Там мы сняли маленькую квартирку неподалеку от дома бабушки, и я устроился на первую из нескольких моих работ по продаже мебели в окрестностях Помоны, ну а вскоре оказался в Barker Bros, пригороде Лос-Анджелеса. Мы влачили тоскливое и более чем скромное существование.

Каждый день я рано вставал и смотрел с Кристиной «Улицу Сезам», после чего отправлялся в 80-километровый путь на работу. Маргарита, которая распоряжалась семейным бюджетом, выдавала мне доллар на бензин, доллар на парковку и бутерброд с колбасой в пластиковом пакете.

Она была мастерицей экономить, и я благодарен ей за это, потому что у меня самого это очень плохо получалось.

Продажа мебели в те дни представляла собой проделки на уровне средней школы, жалкий набор уловок и хитростей, позволяющих привлечь клиентов и продать им что угодно и любой ценой. Я учился у старых профи, бедолаг-пожизненников, которые проработали на одном и том же месте по 30 или 40 лет. Они рекламировали дешевый диванный гарнитур по сверхнизкой цене, например 89,95 долларов, привлекая внимание красивой фотографией, а затем, когда клиент попадался на удочку, отправляли покупателям изделие из настолько уродливой ткани, что, увидев ее в реальности, никто бы такого точно не купил. Понятно, что другая ткань стоила почти вдвое дороже.

Мы представали перед потенциальными покупателями с блокнотом и в галстуке-клипсе. На каждом предмете мебели висели так называемые «кнопки» или «мотиваторы», которые информировали, сколько комиссионных можно заработать с продажи товара. Основу этого так называемого бизнеса составляли наживки и подмены: в наши задачи входило всунуть зазевавшемуся клиенту дорогой скотчгард[9] или кровать размера king-size вместо желаемого queen-size. Мы суетились и готовы были пойти на любые сделки с совестью ради каждого потенциального доллара комиссии. Утомительная, скучная и деморализующая работенка.

Заработать в этой шарашке денег мне не удавалось, времени на дочь и жену тоже не оставалось. Я работал шесть дней в неделю либо с раннего утра до шести вечера, либо с полудня до девяти, возвращаясь домой, когда Кристина уже спала.

Мы ни разу не были в кино, не сходили никуда поужинать. Единственным моим развлечением было рисование по ночам: я воссоздавал подробные, тщательно продуманные копии картин мастеров – Рембрандта, Пикассо и Ренуара, – упражняя разум через работу с плавными мазками кисти и разнообразными красками.

В то время я еще только учился рисовать. Я копировал репродукции из книг, которые брал в библиотеке, выбирая то, что привлекало мое внимание, или то, что особенно хотел попрактиковать. Чтобы сэкономить деньги, я купил художественные принадлежности в хозяйственном магазине и сам натянул холст на дешевые бруски, прикрепив его степлером. Обычно по вечерам после того, как все ложились спать, я рисовал два-три часа за кухонным столом. Я пробовал нарисовать солдата Рембрандта в пастельных тонах или воссоздать его золотую амуницию и пряжки, сверкающие в темноте. Я воссоздал Клоуна Бернарда Баффета, который тогда был очень популярен, хотя сегодня эту работу почти никто не помнит. Я оттачивал свои навыки через череду случайных попаданий, хаотично, без какого-либо серьезного плана, без единого обучающего курса.

В Лос-Анджелесе я сходил в свой первый в жизни музей – LACMA, художественный музей округа Лос-Анджелес, – чтобы увидеть настоящие полотна Рембрандта. Они очаровали меня – реальные полотна, к которым я практически мог прикоснуться, внимательно изучить их в поисках ключей к секретам его техники.

Помню, я прочитал на табличке, что картину подарил музею Уильям Рэндольф Херст[10], и, просматривая остальные коллекции, я с удивлением обнаружил, что почти все экспонаты музей получил в дар от богатых меценатов. Подумать только, у человека есть подлинник картины Рембрандта, и он идет и просто так отдает ее в музей!

По телевизору я видел фильм, в котором Рембрандта показали за работой. Вот он, казалось, закончил картину, но затем в последние секунды лихорадочно добавляет штрихи цвета из палитры: белую точку, чтобы золотая цепочка мерцала на свету, мазок красного на кончик носа пьяницы.

Фирменная передача света на его картинах – наследие техники светотени Караваджо – не имела себе равных. Рембрандт был всего лишь мальчиком, когда умер Караваджо, но великий итальянец оказал огромное влияние на голландских мастеров, которые отправились в Рим в поисках вдохновения и заказов. Изучение подлинников Рембрандта стало для меня настоящим откровением. Его распределение света и темноты показалось мне очень тонким, переход от объектов к фону сдержанным, а эмоции – более уравновешенными, чем у прочих картин схожего стиля. Так вот, как бы сильно я ни любил Караваджо, все, что говорят о Рембрандте, – правда. Я искренне убежден, что он величайший художник всех времен и народов. Но Рембрандт не состоялся бы без Караваджо.

Я также посетил музей Нортона Саймона в Пасадене. Его основал богатый промышленник, владевший империей кетчупов и продуктов питания the Hunt’s. Он собрал замечательную коллекцию европейских мастеров и с помпой открыл свой музей в 1969 году. Я выяснил, что у них есть полотна Пикассо, Ван Гога и Ренуара – всех тех художников, подлинники которых я мечтал увидеть лично.

Посетив этот музей, я оказался потрясен палитрой красок Ван Гога. Он наносил свои краски толщиной почти в три сантиметра, размазывая краску, как мне показалось, шпателем. Всматриваясь в его работы, я прочувствовал одинокую и маниакальную психологию его искусства. Не сказать, чтобы я испытывал к Ван Гогу особую любовь, но я прекрасно понимал, что аналогов ему нет и не будет.

Рассматривая картину Пикассо, я заметил, что он работал жидкими и тягучими красками. Просматривались подтеки, очевидно, в спешке не замеченные автором. Некоторые участки холста покрывала густая паста, а другие демонстрировали настолько очевидные проплешины, что можно было разглядеть текстуру холста.

В одном музейном зале я изучал Ренуара с разных расстояний и ракурсов. Мне нравилось, как он создавал картину, полную размытого действия, выделяя одно только лицо, чтобы привлечь внимание зрителя к эмоциям изображенного человека.

По воскресеньям я ходил на художественные ярмарки и пытался продать свои копии, беззаботно болтая с Кристиной и нанося последние штрихи на картину Рембрандта. Я просил 150 долларов за Моне и 250 долларов за Рембрандта – на их создание у меня ушли недели, но публику, которая искала что-то дешевое в тон занавескам, это не заинтересовало.

Вскоре с ярмарками я завязал, они были пустой тратой времени, но меня не покидали мысли о том, как я могу заработать на своих картинах хоть какие-то деньги.

Мне, молодому оболтусу, в голову не пришло ничего лучше, чем отнести свои копии, подписанные псевдонимом «Тетро», в первые попавшиеся галереи в Помоне, Апленде или Сан-Бернардино. Где бы ни продавали произведения искусства – мне было все равно, какие именно, – я шел туда. Мне сообщили, что мое имя никому не известно и что, пока это так, я не представляю для них никакого интереса. В паре мест мне предложили оставить работы на хранение, но с наличными расставаться не спешил никто. Я даже сходил во французские рестораны, обзванивая их в нерабочее время между обедом и ужином, чтобы спросить, не приобретут ли они прекрасную картину Моне, которую я нарисовал. Те, с кем я встречался, оказались немногословны, но испепеляющие взгляды точно передавали то, о чем они думали: «Убирайся отсюда к черту», как бы это ни звучало по-французски.

Что я понимал о жизни тогда, 20-летний щенок, у меня не было никакого реального плана, я просто пробовал все, что мог, пытался всякими способами проложить себе путь в жизни, на многое мне просто не хватало ума. Я не особо двигался вперед, впустую выбивался из сил, но все же извлек ценный урок:

После того как я окончательно отчаялся продать свои картины, моя мечта о том, чтобы зарабатывать на жизнь искусством, практически зашла в тупик. Я мысленно закопал ее в землю и закрыл крышку. Я чувствовал себя побежденным.

Продажа мебели – не самое увлекательное занятие на свете. Хотелось бы сказать, что я героически боролся и не сдавался, но на самом деле на меня просто надеялись жена и дочь, и я смирился с тем, что придется вернуться к шестидневной работе, к суете и бессмысленной спешке неделю за неделей. Мы с Маргаритой утешались тем, что со временем у нас появятся новые связи или случайно произойдет что-то хорошее. А пока мы старались подарить Кристине приемлемое для ребенка среднего класса детство. Маргарита стала хорошей матерью, она всегда следила за тем, чтобы наша дочь выглядела ухоженной и нарядной, чтобы она не испытывала недостатка ни в чем насущном. Я даже купил девочке велосипед.

Я был молод и жаждал странствий. В свое время по дороге в Калифорнию я подобрал попутчицу.

В тайне я мечтал о том, что когда-нибудь стану владельцем «Феррари». Теперь мне пришлось столкнуться с удручающей реальностью: мои мечты бесследно растворялись во всепоглощающей рутине.

Поездки на работу за 80 километров окончательно вымотали меня, я ежедневно тратил впустую часы времени и литры бензина. Каждую неделю в свой выходной день я заходил в мебельный магазин в Помоне, чтобы вновь попросить о работе. Наконец, чтобы не отвечать на мои звонки и покончить с моими импровизированными визитами, меня приняли. Мне казалось, что я неплохо справляюсь, но вскоре в магазине начались сокращения, и меня, как самого молодого и начинающего продавца, уволили. Я подался на пособие по безработице и тогда-то по-настоящему возненавидел жизнь. Нам удалось выжить только благодаря тому, что Маргарита за несколько месяцев до этого устроилась на работу в публичную библиотеку Онтарио.

Хотелось бы сказать, что я использовал вынужденный простой с пользой, но на самом деле я не сделал ничего полезного. Я смотрел «Улицу Сезам» с Кристиной, провожал ее в школу, потом возвращался домой и звонил по объявлениям о работе, которые так и не вылились в практические собеседования. Потом я гонял телевизор по разным каналам, смотрел глупейшую программу «Темпо», где брали интервью у прохожих на улице или у какого-нибудь владельца красивой рождественской елки. Я рисовал, чтобы скоротать время.

Каждый день повторялся, как страшный сон, я не видел возможности что-то изменить. Мы с Маргаритой начали ссориться из-за денег, нашего образа жизни и воспитания Кристины. Однажды вся моя семья приехала из Фултона, чтобы вместе поехать в Лас-Вегас. Мне так хотелось отдохнуть и побыть с семьей, я умолял Маргариту согласиться на поездку. Она сказала, что у нас нет денег, и, хотя она была права, я так разозлился, что не разговаривал с ней три дня.

После нескольких мрачных месяцев безработицы я наконец устроился продавцом мебели в универмаг в новом торговом центре Montclair Plaza. Все было по-прежнему, но, по крайней мере, из торгового центра после работы мы шли в «Веселый Роджер» отдохнуть всей командой. Эти часы стали моей единственной отдушиной, хотя я всегда уходил раньше всех, в самый разгар веселья. Я был единственным сотрудником, которого дома ждали жена и ребенок.

В конце концов мы с Маргаритой отдалились друг от друга. Я ничего не знал о том, как можно сохранить отношения, и в итоге мы развелись, что, наверное, было неизбежно. Я благодарен ей за дочь – мою самую большую радость, Маргарита – хорошая женщина, просто мы поспешили окунуться во взрослую жизнь в 16 лет. Они с девочкой переехали на соседнюю улицу в маленькую милую квартирку, а я начал жить в трех минутах ходьбы от них с парой соседей. Мы виделись по возможности. Да, я едва сводил концы с концами, но я впервые почувствовал ту молодость, которой у меня никогда не было.

Однажды в обычное воскресенье я поехал на своем побитом «Фольксваген Жук» с нерабочими тормозами в супермаркет Alpha Beta, чтобы купить хлеба и макарон, а также побаловать себя фирменным стейком из рубленого мяса. Ничто не предвещало, но именно этот день изменил мою жизнь и определил курс, которому я следовал в течение последующих 50 лет.

Я уже купил все, что нужно, скучал в очереди на кассе, и вдруг заметил небольшую круглую книжную витрину. Покрутив ее, я увидел книгу с красочной картиной Модильяни на обложке. Это была «Подделка!» Клиффорда Ирвинга. Я взял ее в руки и, пока люди проходили мимо меня, начал читать, завороженный историей печально известного венгерского фальсификатора Эльмира де Хори, который в течение 20 лет вел шикарную жизнь европейского светского льва, продавая Шагалов, Пикассо и Модильяни ничего не подозревающим галеристам и коллекционерам в Испании, Франции и Италии. Я купил книгу, приехал домой и прочел ее в один присест, не сомкнув глаз до поздней ночи. По мере чтения одна мысль становилась все яснее и яснее, она полностью завладела моим сознанием: «Я тоже так могу».

В книге Ирвинг рассказывает о том, как Эльмир поднялся из безвестности и стал уважаемым дилером и желанным гостем в европейских домах и летних резиденциях. Он работал тайно, прикрываясь вымышленными личными отношениями с художниками, и главной его задачей было создание картин, которые были бы не точными копиями, а правдоподобными полотнами в стиле великих мастеров и популярных живописцев того времени. Меня озарило: мало того, что этот парень додумался до великолепного решения, у него хватило смелости осуществить свой дерзкий план, вылезти исключительно за счет своей смекалки, таланта к искусству и правдоподобной подачи полнейшего мошенничества.

Уже на следующее утро я решил воплотить свой план в жизнь. Я поехал в большую библиотеку в стиле ар-деко на Олив-стрит в центре Лос-Анджелеса и стал искать на полках старые, широкоформатные книги по искусству и архитектуре, страницы которых потускнели от старости. Обычно в таких книгах было три-четыре пустых страницы в начале и еще семь – в конце. Я зарывался поглубже в стеллажи и, когда никто не видел, кашлял и вырывал из книги чистую страницу. В результате нескольких поездок и, как определенно казалось окружающим, хронического туберкулеза у меня накопилась небольшая пачка бумаги, пригодная для рисования.

Мои первые шаги были робкими, я балансировал между преступлением и розыгрышем. Я был невежественен, но достаточно умен, чтобы понять, что картина маслом, заявленная под фамилией крупного художника, привлечет внимание. Из книги про Эльмира я также узнал, что отдельную задачу представляло собой и создание убедительного провенанса – легенды о том, кому принадлежало произведение искусства и где до этого хранилось.

Я надеялся, что профессионалы мира искусства знают, кто это такой, и заинтересуются такой памятной вещицей. А поскольку это не настоящее произведение искусства, которое могло бы находиться в коллекции или музее, мне даже не нужно будет придумывать никаких доказательств подлинности. Идея казалась идеальной.

Я порылся в своих книгах и нашел автопортрет Шагала. Это был простой рисунок черной тушью, мастер был изображен с копной вьющихся волос. Я взял его за основу, но сделал немного более замысловатый рисунок с ослом – одним из знаковых символов гения – на голове. Я подписал его: «Моему другу, Эльмиру де Хори». В течение трех дней на обычной бумаге снова и снова я набивал руку на этюдах, пока наконец не почувствовал уверенность в том, что могу выполнить его без колебаний.

Закончив рисунок, я купил лист оргстекла, положил на колени и осветил снизу лампой. Тщательно, снова и снова я тренировался обводить свой рисунок, пока не стал делать это совершенно уверенно. Окончательно подготовившись, я взял одну из страниц, вырванных из библиотечных книг, и прорисовал свою работу. Наконец отошел, чтобы оценить рисунок, и остался очень доволен результатом. Так и получилось, что первым произведением искусства, которое я подделал, стал портрет Шагала, который я подписал именем другого фальсификатора.

В те времена Палм-Спрингс, гламурный космополитичный город, завершал эпоху «Крысиной стаи»[11] и расцвета модернистской архитектуры. Многие галереи на Палм-Каньон-Драйв и Тахкиц-МакКаллум работали в расчете на культурную и богатую публику, и именно туда я решил принести свою работу. Я придумал историю о том, как мой старый и больной дед перед смертью раздарил свое имущество, и мне перепала такая вот картинка. Я сказал, что решил продать эту вещицу, потому что она нужна мне меньше, чем новая коробка передач моей побитой машине. Передвигался я на умирающем «Фольксваген Жук» без тормозов, так что более очевидных доказательств и не требовалось.

В тех нескольких галереях, куда я пошел поначалу, дилеры не заинтересовались, взять мою работу на реализацию не захотели. Такого отношения я натерпелся и к своим собственным картинам. Наконец, я заглянул в галерею Джона Мерканте, молодого, стильного и обаятельного парня. Его галерея была полна прекрасных работ, меня восхитил его костюм и мокасины Gucci, которые он носил без носков – именно такая легкая, непринужденная элегантность ассоциировалась у меня со стильными и богатыми людьми в Палм-Спрингс. Пока я показывал ему своего «Эльмира Шагала», мы болтали о моем дедушке и моей истории, и я чувствовал, что между нами легко установилось взаимопонимание.

Ему понравилась работа, он оценил ее оригинальность и предложил мне 200 долларов, хотя я просил 400. Он небрежно выписал мне чек и, когда я выходил из галереи, сказал мне вслед:

– Заходите, если у вашего дедушки найдется еще что-нибудь.

Вот и все. Вся история заняла 15 минут. Я был просто в шоке – подумать только: я могу сделать простой рисунок и продать его при правильной подписи за 200 долларов, при том что мои собственные, гораздо более сложные и трудоемкие работы никому не нужны. Картина, подписанная мной, не стоила ничего – подписанный же именем известного поддельщика рисунок стоил денег, которые можно было даже положить в банк.

Сумма, которую Мерканте выписал с такой легкостью, в два раза превышала мою тогдашнюю арендную плату. Чтобы отпраздновать такую удачу, я прошел полквартала вниз по улице, чтобы пообедать в хорошем ресторане.

Пока я сидел там, меня начали одолевать сомнения. Если бы я обналичил этот чек, у меня было бы 200 долларов, но я, скорее всего, никогда не смог бы вернуться к Мерканте, с которым у меня сложились хорошие отношения. Мне казалось, что мы с ним нашли общий язык, и я чувствовал, что он может стать моим проводником в мире искусства и научить меня многим необходимым вещам и навыкам, которых у меня не было. Я оставил недоеденный бутерброд, оплатил счет и направился обратно в галерею.

Когда я вошел, Мерканте сидел, положив ноги на стол, и скучал. Он был удивлен столь скорому моему возвращению. Стыдливо признавшись в содеянном, я попросил его разрешить мне сделать для него другие картины. Я сказал ему, что могу придумать замечательные работы, которые ему понравятся и на которых он сможет заработать много денег.

– Первым делом, – сказал он, – верните мне чек.

Я уверен, что он подумал: «Ну и яйца у этого чертова парня», при этом он не рассердился. Может быть, ему было немного жаль меня или понравилась моя прыть. Я не знаю. Я отдал ему чек, а он вернул мне мой рисунок. Он сказал мне, что не будет покупать мои работы, но при желании я могу приносить ему новинки, а он скажет, что думает о них. Он не стал поднимать шум и угрожать полицией. Думаю, он не хотел подвергать опасности свой успешный бизнес. Теперь я точно знаю, что дилеры всегда выберут убытки, нежели ненужную шумиху, отпугивающую клиентов.

Возвращаясь домой, я был счастлив. Несмотря на то что денег я не заработал, мне казалось, что день удался. Мерканте понравилась моя работа, и он купил ее, по крайней мере, до моего признания. И хотя после честного разговора он не захотел впредь покупать мои работы, он заверил меня, что я могу приносить ему картины на оценку.

Я почувствовал настоящий прилив уверенности в том, что могу пристроить свой рисунок «Эльмира» куда угодно. Я поехал в Беверли-Хиллз и продал его в заведение на Робертсоне. Там старый актер Винсент Прайс, известный ценитель искусства, посмотрел на мою работу и лаконично изрек.

– Мне не нравится ни он, – сказал он, указывая на имя Эльмира, – ни он, – указывая на Шагала.

Я с облегчением отдал эти деньги в счет погашения задолженности по квартплате и оплатил все счета.

Продав свою первую мелкую подделку, я решился перейти к полноценной картине. Откуда мне было знать, чем лучше заняться, ну я и решил сделать Модильяни, что-то наподобие той картины, что привлекла мое внимание на обложке книги «Подделка!». Такой художник, конечно, был слишком велик, слишком значителен для меня, несведущего салаги, но, по крайней мере, у меня хватило ума сделать карандашный рисунок, а не картину.

В 1920-х годах Модильяни написал маслом картину с изображением обнаженной женщины на кровати – я искренне восхищался работой. За основу своего рисунка я взял ту же женщину, но вместо того, чтобы лежать в постели, на моей работе она сидела. Это имело смысл, ведь ко многим полномасштабным картинам любой мастер выполняет множество этюдов.

Недалеко от моей квартирки находился популярный в 1970-е годы ресторан «Грисволдс». Рядом с рестораном располагался мотель, а за ним – художественная галерея. Я знал, что тамошние сотрудники далеко не эксперты, но идти было недалеко, я решил без особого риска проверить, как у меня получилось на этот раз. Продавцу понравился рисунок, он отметил сильные и уверенные линии. Он не знал, что линии казались сильными только потому, что я скопировал их, а не работал от руки. Я понимал, что парень-продавец, скорее всего, имеет три балла из десяти по уровню знаний, но тем не менее его ответ вдохновил меня.

Через неделю мои соседи по комнате, Дон и Гэри, собрались поехать в Лос-Анджелес, чтобы посмотреть «Шоу Дайны Шор»[12] в студии CBS на Беверли. Я напросился с ними, предложив остановиться по дороге в Sotheby’s[13]. Я рассказал им о своем рисунке и пригласил пойти со мной и посмотреть, как все это происходит. Я не волновался, рассказывая все, как есть: стать серьезным поддельщиком произведений искусства тогда казалось настолько фантастической идеей, что я и не пытался ничего ни от кого скрывать. Мои художества больше походили на подростковую шалость, типа перелезть через забор к соседям за яблоками, чем на серьезное преступление.

Итак, мы втроем отправились в Sotheby’s: я поговорил с оценщиком, а мои друзья осмотрели галерею. Мой рассказ о дедушке эксперта не впечатлил. Он некоторое время рассматривал рисунок, а затем вернул его мне со словами: «Что-то здесь не так». И все. Что тут добавишь. Резковатый парень, конечно, но я сказал «хорошо» и ушел, не споря. Тогда мне показалось, что его высказывание было банальным отказом от сотрудничества, но он был прав. Тот, кто действительно профессионально знаком со стилем художника, может понять, интуитивно ощутить подделку, просто мельком взглянув на картину. Ничего такого я тогда не знал.

Мы ушли из Sotheby’s, пожав плечами, и оказались на шоу Дайны Шор. По сравнению с тем, что можно было увидеть по телевизору, все на нем показалось заурядным.

Перед началом шоу на сцену выставили комика, чтобы поднять публике настроение, но в итоге все вышло наоборот. Мои друзья только взбесились от того, как упорно нас пытались развеселить и настроить на хороший лад.

Тем не менее мнение эксперта Sotheby’s меня не удовлетворило. Поэтому я отвез рисунок в Палм-Спрингс и показал его Джону Мерканте, мнению которого я доверял больше – оно вселяло в меня уверенность. Рассмотрев мой рисунок, он подтвердил, что он выглядит неплохо, согласился, что моя обнаженная натура похожа на ту же модель с картины маслом, а подготовительный сюжет и подпись выглядят правдоподобно. Через несколько дней я сидел на пляже, читал газету и наткнулся на объявление Empire Gallery, аукционного дома изобразительного искусства в Санта-Ане. У них был филиал в Катедрал-Сити, рядом с Палм-Спрингс, неподалеку от меня. В объявлении говорилось, что они покупают унаследованные произведения искусства: лампы Tiffany, вазы Steuben, картины известных художников. Местечко показалось мне подходящим.

Я приоделся наивнейшим образом в джинсовые шорты и шлепанцы, положил свой рисунок в машину и направился в Санта-Ану. Аукцион был совсем не похож на то, что я представлял себе после просмотра телепередач.

Я сообщил персоналу, что у меня есть рисунок на продажу, и они познакомили меня с владельцем, Карлом Маркусом, высоким, подтянутым мужчиной лет 40 с небольшим. Карл говорил быстро, как мне показалось, с легким акцентом, он был безукоризненно вежлив и блистал манерами благородного европейца старого света.

Он сидел за рабочим столом с лукавой улыбкой на лице, слушая мой рассказ о больном и пожилом дедушке и его коллекции произведений искусства. Я сказал ему, что представленный рисунок считался семейной реликвией и что мой дедушка купил его во Франции. Он улыбнулся и вежливо кивнул. Пока он рассматривал рисунок, я решил заполнить неловкое молчание и пожаловался на погибающую машину с неисправной коробкой передач, на что Карл ответил сочувственным взглядом. Он сказал мне, что мог бы обклеить свою гостиную поддельными работами Модильяни, и спросил, есть ли у меня провенанс. Я сказал ему, что нет, и, несмотря на весь показной скепсис, я думаю, Карл просто сбивал цену. Он предложил мне 1600 долларов и пообещал заплатить больше, если товар удастся хорошо продать. Я ответил, что рассчитывал на 4000 долларов, хотя на самом деле я был просто сражен: я был бы на седьмом небе от счастья, предложи он мне всего 400.

1600 долларов показались мне целым состоянием, несметным богатством, почти новой машиной, большей суммой, чем я когда-либо зарабатывал за один раз. Карл выписал мне чек, вписал мое имя и номер телефона в накладную и пожал мне руку. Я не вышел из его кабинета – я вылетел, паря в воздухе, как в бреду, как в тумане. Поспешил укатить на своем полуживом «жучке» прямиком в указанный Карлом банк в Тастине, где немедленно обналичил чек. Я помню, что служащие усадили меня рядом с кассиром в большое удобное кресло и обращались со мной по-королевски, как будто я был наиценнейшим клиентом. Помню, как, выходя из банка, набитый под завязку наличкой, я четко почувствовал, что все изменилось. Я начал этот день как безработный парень, со 100 долларами на счету и без малейшего понятия о том, что делать дальше. Теперь я возомнил себя профессионалом и собирался сколотить состояние.

Чтобы отпраздновать это событие, я повел дочку поужинать в «Сморгасборд» Гризволда. Малышке было всего шесть или семь лет, но она хорошо запомнила, что у папы никогда нет денег. Сказав мне по дороге, что проголодалась, как лошадь, у шведского стола дочка набрала на свою тарелку совсем немного еды. Решила по привычке сэкономить, не поняла, что можно взять все, что она сможет съесть. Меня тронула ее предусмотрительность и забота, я постарался рассмеяться и беззаботно сообщил ей, что это раньше у меня не было работы, но отныне я смогу покупать ей все, что она захочет, и столько, сколько она захочет, в любое время. Она вернулась к буфету и вернулась с такой тяжелой тарелкой, что едва дотащила ее.

На следующий день я уже вовсю планировал свою следующую подделку, решил работать над акварелью Шагала. Я знал, что, если бы я рисовал маслом вместо карандашей, такие работы можно бы было продать гораздо дороже, но я честно понимал, что пока не смог бы написать настоящую полномасштабную картину маслом. Шагал писал размашистые, неряшливые акварели, красочные и яркие, которые нравились всем. Именно они показались мне идеальным выбором для такого промысла. И вот обмакиваю я кисточку в воду и размазываю краску, и тут звонит телефон.

Джон Мерканте затараторил с настойчивыми нотками в голосе: он кричал на меня, увещевая, чтобы я держался подальше от Карла Маркуса, что он плохой человек и что я не должен к нему приближаться. Я совершенно растерялся, ведь я не знал, что он знаком с Маркусом, и я не рассказывал ему о продаже своей подделки. Как раз в тот момент, когда я тужился сложить все это воедино в своей голове, раздался звуковой сигнал, и поступил еще один звонок. Я повесил трубку и переключился на другую линию, где услышал голос Карла Маркуса, его изысканный европейский акцент теперь звучал по-бруклински угрожающе.

– Узнаешь, кто говорит, щенок? Так и сидишь, размазываешь краски своими паршивыми лапками?

Забавно, но в тот момент у меня действительно обе руки были буквально по локоть в краске.

– Ты меня здорово провел, – сказал он, посмеиваясь. – Это я признаю, ты знатно надрал мне задницу, но я могу повернуть ситуацию другим углом. Подъезжай завтра, мы все уладим. Я предлагаю тебе сделку, ты сможешь заработать много денег.

Вместо того чтобы кричать на меня и угрожать, он сохранял спокойствие и старался создать видимость непринужденного разговора. По правде говоря, я страшно струхнул, но все равно решился встретиться с ним. У меня не было выбора. Если бы он захотел, то вызвал бы полицию и покончил с моими наполеоновскими планами прямо на месте.

Позже я узнал, что Карлу сдал меня Джон Мерканте, причем совершенно случайно. Девушка Джона, Эмили Дэвенпорт, была когда-то любовницей Джека Уорнера, киномагната, который подарил ей потрясающее кольцо с бриллиантом в 13 карат, целое состояние. Когда они расстались, она сохранила кольцо и продала его Карлу Маркусу, который, конечно же, одурачил девушку, обменяв дорогущее кольцо на гораздо более дешевый браслет за 5000 долларов и пообещав заплатить оставшееся когда-нибудь потом. Когда Мерканте узнал об этом, он пошел поговорить с Карлом в его галерею, где прямо в витрине был выставлен рисунок Модильяни, выполненный внуком больного дедушки, который я показывал ему несколькими днями ранее в Палм-Спрингс. Мерканте ругался с Карлом:

– Ты ублюдок! Я знаю, что ты крадешь деньги Эмили. Верни мне это кольцо!

Когда Карл отказался, Мерканте взбесился.

– Ты, тупой мудак, разве ты не знаешь, что это не Модильяни? Парнишка пришел сюда с рисунками, доставшимися от дедушки, и поломанной автопередачей, верно?

На следующий день при встрече Карл принял меня вежливо, как союзника: его похабная улыбочка теперь отливала неприкрашенным нью-йоркским глянцем. Он ни разу не упомянул о Модильяни или об уплаченных мне 1600 долларах. Он только спросил меня, умею ли я рисовать. Когда я ответил утвердительно, он отвел меня в заднюю комнату и показал пейзаж и морскую панораму: красивые, прямолинейные романтические картины, грамотно выполненные, но не впечатляющие, технически повторить их не представляло никакого труда. Он сказал мне, что это работы Роберта Вуда, картины этого художника висели над каждым диваном в каждом доме среднего класса в каждом городе Америки.

– Такое сможешь повторить? – спросил Карл.

– Да, смогу. Без проблем.

– Хорошо, – сказал он, – теперь ты будешь работать на меня.

На этом все. Я не стал возражать. Я пошел работать к Карлу, не раздумывая ни секунды. Что тут сказать? Кто-то посещает художественную школу… Мне вместо нее достался Карл Маркус.

Карл ничего не знал об искусстве, кроме того, что на нем можно зарабатывать неплохие деньги. Он занялся этим бизнесом после того, как купил на аукционе кольцо для жены и облажался на сделке. Он вернулся, обменял кольцо на другое и снова облажался. Вместо того чтобы расстроиться, он обрел свое счастье. Карл решил так: «Вот это бизнес для меня! Можно обманывать людей, особо не парясь».

Карл был жестоким и беспринципным человеком; он крыл окружающих отборным матом столь же часто и естественно, как иные дышат воздухом. Ему нравилось разводить людей; я имею в виду, он буквально получал от этого настоящее удовольствие.

По наивности я полагал, что люди, продающие предметы искусства, любят его, но в большинстве своем они мало что знали об искусстве и еще меньше переживали об этом. Хорошая, плохая, настоящая, фальшивая – все это не имело для них значения, пока вещица приносила деньги. Клиенты видели только благородный фасад. Реальность же заключалась в том, что перед ними, доверчивыми овцами, разворачивалась одна большая мошенническая схема. Тогда я этого не знал, я был прилежным учеником и старался усвоить все, что нашел в этом месте нового для себя.

Мы – я, Карл и Роберт Вуд – договорились быстро и по-деловому. Я мог рисовать все, что захочу, показывал результат сертифицированному оценщику, и Карл отдавал мне 10 % от той суммы, в которую тот оценивал работу. Правда мне приходилось самому платить оценщику, потому что Карл ничего не хотел об этом знать. Просто. Легко. Именно так всегда действовал Карл. Деньги можно было заработать на чем угодно, и у этого дельца не было времени на глупости и церемонии.

К тому времени, когда губы Карла перестали шевелиться, описывая условия сотрудничества, я уже обдумал, как буду рисовать картины Роберта Вуда. Я рассматривал планки подрамника и обратную сторону холста, замечая, как он был прикреплен – скобами вместо гвоздей, как на старых европейских картинах. Я с облегчением отметил, что по сравнению с работами Рембрандта и Моне, которыми я занимался в свободное время, Роберт Вуд точно не доставит мне хлопот. Он создавал прекрасные пленэрные картины, но они были просты и предсказуемы. На них почти никогда не было людей, они принадлежали нашей эпохе, а это означало, что не нужно беспокоиться о древних холстах, подрамниках, легендах о происхождении или искусственном состаривании полотна.

В целом я был доволен тем, как все обернулось. Я бы предпочел работать с кем-то вроде Мерканте, но достался мне Карл. Теперь у меня была работа, и, к моему облегчению, он не стал забирать те 1600 долларов, заплаченные за моего Модильяни, в качестве залога под будущие работы. Забыли, что называется. Было, да сплыло.

Первым полотном Роберта Вуда, которое я нарисовал, был осенний пейзаж – лес, покрытый желтыми и рыжими листьями. У нас с Маргаритой в нашей бывшей квартире висела репродукция, и я позаимствовал ее в качестве вдохновения для своей собственной работы.

Я изучал их, чтобы прочувствовать его стиль, отличительные особенности нанесения краски, то, как он располагал цветные мазки, изображая листья или кору, как он разграничивал края деревьев.

Эта первая картина заняла у меня всего пару дней. Я нашел в телефонной книге ближайшего оценщика и позвонил ему, и сказал, что привезу на оценку пейзаж Роберта Вуда. Он мало что знал об этом художнике, и не особо парился. Он просто получил свои 50 долларов авансом, нашел картину в каталоге цен и выписал мне сертификат. Ему было все равно, настоящее произведение или фальшивое – это было не его дело.

Набирая обороты, я успевал подготовить по 3–4 картины маслом Роберта Вуда в месяц, меняя оценщиков и регулярно заезжая к Карлу в Катедрал-Сити. Обычно картины оценивали примерно в 3500 или 4000 долларов, и при своих 10 % я выручал где-то 400 долларов минус 50 или 100 долларов за оценку. В целом только на пейзажах Роберта Вуда я зарабатывал около 1000 долларов в месяц, что превышало любые выручки с продажи мебели по шесть дней в неделю.

Именно тогда я начал мнить себя профессиональным художником. Для меня рисование превратилось в рутину – я приходил утром на работу и только примечал время на часах. Регулярная практика добавила мне сосредоточенности и уверенности в себе, я поднаторел в обращении с кистью. Единственной трудностью было получение оплаты. Каждый раз без исключения Карл заставлял меня ждать чека по меньшей мере два часа. Я приходил с новой картиной и оценочным листом, а он просто шел обедать, или разговаривал с кем-то поважнее, или у него была встреча. Если я хотел получить деньги, мне приходилось ехать к нему в пустыню и впустую тратить полдня. Как же меня это бесило. Приходилось принять, что он просто наслаждался властью и издевался надо мной, потому что я был всего лишь бедным парнем без других шансов на работу.

Узнав его получше, я понял, что такого рода поведение было очень для него типично, выступало элементом его стиля ведения бизнеса. Однажды я заехал на стоянку аккурат в тот момент, когда он осматривал какие-то повреждения на своей машине. Недоброжелатели залили в стеклянные рождественские украшения желтую эмалевую краску и забросали его новенький «Роллс-Ройс». Я усмехнулся, когда увидел его, и прокомментировал, что это, очевидно, работа очередного обиженного клиента. По правде говоря, так поступить имел право любой из тысячи обманутых им человек. Например, к нему приходили наивные старушки с настоящими лампами Tiffany стоимостью 10 000 долларов. Карл выдавал им по 500 и обещал доплатить, когда их товар кто-нибудь купит, хотя, конечно, ни одна из владелиц так и не увидела ни лишнего цента.

Карл заставлял меня выступать в роли зазывалы на инсценированных аукционах.

Карл заставлял меня наряжаться в костюм или, наоборот, в спортивную куртку, чтобы выглядеть презентабельно, но, что ни надень, мне всего 22, а я разыгрывал покупку бриллиантового кольца за 50 000 долларов или редкой вазы от Lalique. Казалось бы, кого мог одурачить этот цирк, но каким-то образом все раз за разом срабатывало. Я терпеть не мог ходить на аукционы – они казались скучной тратой времени, хотя именно там я познакомился со множеством ценных предметов, с марками, скульптурами, мебелью, антикварным художественным стеклом, которое особенно жадно коллекционировал местный «Всадник Апокалипсиса», который являлся в полном байкерском снаряжении, чтобы сделать ставку на кусочек хрупкого стекла, херувима и фарфор, раскрашенный фиалками. На одном аукционе я торговался за свою собственную картину «Роберта Вуда», непринужденно болтая с милой пожилой леди, сидевшей рядом со мной. Скорее всего, она подумала, что я пытаюсь усыпить ее бдительность, потому что всякий раз, когда Карл указывал на меня и я поднимал табличку, она тоже поднимала свою.

Я был в зале, когда Карл выставил на аукцион знаменитый трансваальский бриллиант, объявив прессе, что приедут сами Ричард Бертон и Элизабет Тейлор, и что шах Ирана пришлет своего личного эмиссара для участия в торгах. Конечно, на деле не оказалось ни кинозвезд, ни персидских королей. Все представление было затеяно ради единственного покупателя, которого подыскал Карл, барона из Орегона, торговца древесиной, который и купил бриллиант за полмиллиона долларов. Карл заработал 400 000 долларов за вычетом расходов, а сам бриллиант оказался в Смитсоновском институте под именем Трансваальского бриллианта Леонарда Э. и Виктории Уилкинсон. Цена ему была максимум 75 000.

Каждый день Карл наблюдал, как через его аукционный дом проходят всевозможные предметы искусства и антиквариата. Часть из них была поддельной. Я читал об Эльмире, но теперь впервые получил представление о том, чем занимались другие фальсификаторы в реальной жизни. Однажды пришел человек, желающий продать пейзаж художника-фовиста Мориса де Вламинка, и Карл попросил меня взглянуть. У хозяина была купчая, печати и документы, свидетельствующие о том, как картина стала его собственностью. У этого парня даже была фотография, на которой он позировал, обняв рукой за талию жену Вламинка. Я разглядел, что умелец просто приклеил свою собственную голову на фотографию, а затем сфотографировал еще раз. Это было настолько очевидно, что я исполнился презрения и сказал Карлу – достаточно громко, чтобы парень мог меня услышать: – Кто же мог додуматься взять на себя все эти хлопоты по созданию картины, поддельных документов и фотографий, а в итоге так жалко облажаться?

Проникая внутрь торгового дома Карла, становясь частью его тайной жизни, я приобретал все больше опыта и понимания специфики арт-рынка и начинал разбираться в том, чего искал бы для себя профессиональный покупатель.

Понаблюдав за клиентами Карла, я понял, что многие американцы на Западном побережье были страстными коллекционерами и готовы были платить хорошие деньги, например за работы художника-ковбоя Фредерика Ремингтона. Он рисовал избитые западные сюжеты: длиннорогих бычков, ковбоев, индейских воинов на пони. Ознакомившись с его биографией, я узнал, что он был заядлым игроком в покер, хотя, по-видимому, не так-то часто и выигрывал. Поразмыслив, я сделал набросок в свободном стиле – так называемый этюд маслом, всадник на лошади и несколько диких лошадей на заднем плане – и подписал на обратной стороне: «Самому удачливому парню, которого я когда-либо встречал, лейтенанту М. Уильямсу», воображая, что художник проиграл в карты и заплатил свой долг этой картиной. Карл позвонил знакомому крупному коллекционеру «Ремингтона» и продал картину в тот же день, еще даже краска толком не высохла.

К тому времени я начал зарабатывать достаточно, чтобы лучше питаться и комфортнее жить. Я помогал жене заботиться о Кристине, и мне жаль, что тогда я не сделал для ребенка больше. На сэкономленные деньги я смог купить подержанный, слегка потрепанный «Мазерати», не «Феррари» моей мечты, но авто определенно получше, чем «Фольксваген Жук». Мне даже удалось переехать в свою собственную квартиру в Apple Apartments, через несколько домов от моих прежних соседей по комнате. Комплекс Apple предназначался для свободных от семьи людей, молодежи без детей, которые выбрали жить в людном, веселом месте. Я рисовал у бассейна или в своем патио, активно тусовался и завел множество новых друзей.

Я ходил играть в пинбол в центре отдыха и пользовался телефоном, висевшим на стене, как своим личным, в основном принимая звонки от Карла, который всякий раз орал на меня: «Где моя картина, дурачье? Чтоб сегодня же привез!» или «Какого хрена ты, свинья, полагаешь, что мне больше заняться нечем?» Приходилось слушать нескончаемый поток оскорблений, выкрикиваемых в привыкшую ко многому телефонную линию. Обычно его раздирало наорать на меня из его офиса в Катедрал-сити или из придорожного телефона-автомата, если потребность выговориться одолевала за рулем.

Несмотря на все бесконечные унижения, за этот период своего ученичества я многому научился. Люди думают, что если ты художник, то должен априори знать, как создавать печать, офорт или скульптуры. Я вот не знал. У меня никогда не было академического художественного образования, и я учился, читая, задавая вопросы и пробуя все подряд самостоятельно.

Я заметил, что в моду стремительно входят принты – более доступный для широкой аудитории вариант по деньгам, клиенты Карла тоже повально ими заинтересовались. Я рассчитал, что, если сделать все по уму, я мог бы обеспечить прибыльный поток продаж, создав каждую картинку один раз и напечатав бесчисленное новое множество, когда они снова понадобятся. В то время самым популярным художником среди коллекционеров среднего класса был Шагал, но тогда никто не знал, как правильно копировать цветные литографии. Приходилось наносить один цвет отдельно на каждую печатную форму, а затем накладывать их точно друг на друга – при этом сделать все безупречно было практически невозможно.

Я поискал в телефонной книге ближайшего печатника, который мог бы помочь мне разобраться со всеми техническими деталями. Почти наугад я выбрал одного в захудалом обнищалом районе Помоны. Дверь мне приоткрыл внушительного вида громила с бейсбольной битой в руке. Несмотря на подозрительный прием, Рэй Гэлпин и его брат Барри оказались настоящим благословением. Парни были опытными печатниками старой закалки, той ныне ушедшей эпохи, когда мастера-печатники были полноценными талантливыми художниками, смешивали цвета вручную и умело манипулировали сложными механическими процессами, необходимыми для создания первоклассных произведений искусства.

Мы с ними обсудили, как можно создать иллюзию литографии с помощью фотографии, и вместе просмотрели книгу в поисках изображений, которые было бы проще всего воссоздать. Наша идея состояла в том, чтобы сделать высококачественные фотографии изображений из каталога, увеличить их в три или четыре раза по сравнению с обычным размером и закрасить серые полутоновые точки, издержки печатной книги. При таком увеличении точки приобретали форму полукруга или зубчатые края. Их можно было закрасить фломастером, а затем удалить все случайные полутоновые точки на негативе.

Когда мы уменьшили обратно размер фотографии, края предметов стали гладкими и, казалось, потеряли следы воспроизведения с полутоновой печатной фотографии. Имея хорошее изображение, мы могли бы выжечь его на металлической пластине, обернуть вокруг печатного цилиндра в прессе и сделать столько копий, сколько захотим. Для достоверности я напечатал их на французском папье-маше, которое, как я выяснил, использовали для литографий Шагал, Миро, Пикассо и Дали. Мы хорошо провели время, работая вместе, молодой энергичный парень и пара ветеранов. Они поняли, что я задумал, и с удовольствием потели над решением головоломок вместе со мной.

Мне осталось только подписать и пронумеровать напечатанные литографии. Я знал, что в галерее Джона Мерканте хранилось несколько подлинных литографий Шагала, и он позволил мне изучить их, не выходя из студии. Я взял напрокат высококачественную 35-миллиметровую камеру и штатив и тщательно сфотографировал крупным планом подпись и карандашную нумерацию ограниченных тиражей.

Мне не понравилось, как получились двойки, и поэтому ни на одной из моих гравюр Шагала так никогда и не появилось цифры два. Сегодня люди постоянно пишут мне с вопросом, моих ли рук та или иная литография Шагала. Я никогда не отвечаю на такие вопросы, но вот в книге могу признаться, что если на ней есть цифра два, то, скорее всего, нет, работа не моя.

Я так много раз практиковался в подписи Шагала, что в конце концов у меня вышло очень достоверно. Тогда я только учился; к настоящему моменту я подписался его именем столько раз, что моя собственная подпись обрела некоторые его штрихи, его манеру. Подписавшись наилучшим образом, я вставлял принты в рамку и отправлял их Карлу. Он продавал их по 2500 долларов, и я зарабатывал на них по 800 долларов за штуку. Та самая выгодная сделка, на которую я понадеялся и не ошибся.

После триумфа моих Шагалов я почувствовал себя в силах обратиться к другим художникам. Я выяснил, что Норман Роквелл[14] тоже делал черно-белые литографии и что он мог бы стать отличным объектом для съемки. Он был чрезвычайно популярен, более того, он был американцем, что снимало необходимость покупать дорогостоящую бумагу во Франции.

Тогда мир искусства воротил нос от Роквелла и его примитивных кукурузных пейзажей, но я искренне восхищался его мастерством и техникой, я до сих пор считаю его великим художником. В то время ведущие аукционы Christie’s или Sotheby’s и не подумали бы предлагать под своим флагом работы Роквелла, но сейчас его картины маслом продаются за десятки миллионов долларов на эксклюзивных аукционах по всему миру. Я с полной уверенностью могу заявить, что Роквелл равнозначен Рембрандту в том, как он придавал индивидуальность каждой фигуре на своих картинах.

При этом герои картин Рембрандта выглядят постановочными, в то время как на картинах Роквелла – нет.

Роквелл снискал репутацию сентиментального американского дедушки, вместе с тем я читал, что этот человек боролся с серьезной тягой к спиртному и был чрезвычайно падок на женщин, и что один из его хитрых деловых партнеров умело содержал его по колено в том и другом. Когда приходило время подписывать ограниченные издания своих работ, вместо того чтобы подписать 200 экземпляров, сотрудник подсовывал Роквеллу по меньшей мере еще одну лишнюю сотню. Опустошивший две трети бутылки бурбона Роквелл, разумеется, ничего не считал и так ничего и не заподозрил. Теперь у меня появилась правдоподобная причина, по которой в рамках якобы ограниченных тиражей всегда в свободном доступе имелись неограниченные дополнительные экземпляры.

В промежутке между циклом Шагала и циклом Роквелла я начал обретать кое-какую финансовую независимость от Карла. Я устал ездить в пустыню, часами ждать, пока мне заплатят, выслушивать ругательства по телефону. Однажды Карл позвонил мне в центр отдыха, где я как раз играл в пинбол и разговаривал с друзьями. Как обычно он орал на меня, крыл страшными словами, мыслимыми и немыслимыми. Мне стало стыдно послушно сносить подобные унижения еще и перед своими друзьями. Пришел конец и моему терпению. Я послал его, повесил трубку и еще лет десять не видел его. Я даже не стал заезжать к нему за оплатой пары ранее отправленных в пустыню литографий.

В конце концов Карл всем надоел. У него было четыре бывшие жены. Последняя из них, вынесшая, должно быть, самый ощутимый вес оскорблений и унижений наконец наелась досыта и сбежала с одним из длинноволосых поденщиков Карла. В его задачи входило таскание коробок и полировка воском его машины. Ей хватило ума забрать его подарок – кольцо с бриллиантом – и его свежевыкрашенный «Роллс-Ройс». Не думаю, что им суждено было встретиться снова.

Чем больше нового я узнавал, чем больше вырастал из масштабов Карла, тем ощутимее менялся вектор расстановки сил. Я стал лучше разбираться в живописи и чувствовать себя комфортнее, работая с более широким кругом художников и представителей современных тенденций. Сначала меня устраивали 10 %, к концу же нашего сотрудничества я получал 30 %. Карл всегда угрожал мне, повторял, что не хочет, чтобы я «развешивал картины по всему городу», но я уже начал параллельно возить свои работы в Лос-Анджелес и Беверли-Хиллз. Конечно, он догадывался, что в конце концов гусыня, несущая золотые яйца, вылетит из курятника.

В старших классах я был ненасытным читателем, поглощал книги об автомобилях, истории, музыке, искусстве и, конечно же, обожал романы. Я влюбился в «Моби Дика»: погружаясь в страницы, я чувствовал запах соли в воздухе, представлял себе татуировки Пекода и Квикега и шаг за шагом чувствовал, как Ахав медленно сходит с ума после погони за китом. Я помню, как был поглощен «Искателями приключений» Гарольда Роббинса, «Жребием Салема» Стивена Кинга и «По ту сторону полуночи» Сидни Шелдона (эта мне перепала только потому, что моя мать оставила ее валяться без присмотра).

Тогда я читал наугад, все подряд, теперь же я выбирал литературу прицельно и прагматично. Я читал только те книги, которые могли бы дать подсказки о художниках, работы которых я хотел подделать, и которые могли бы помочь мне создать правдоподобные картины. Я сосредоточился на Шагале, Дали, Миро и Пикассо, которые к тому времени стали самостоятельными брендами, чем-то вроде самодостаточной индустрии. Их работы были настолько желанными и ликвидными, что любой дилер мог быстро получить с их продажи неплохую прибыль, иногда просто в течение суток.

Маргарита так и работала в городской библиотеке Онтарио, она помогала мне находить книги и заказывать их через библиотечную систему округа Риверсайд. Она даже достала мне второй том каталога Шагала «Смысл», который было практически невозможно найти в публичной библиотеке, поскольку издание содержало настоящие литографии и стоило более 1000 долларов. Я провел много часов в библиотеке, корпя над этим каталогом, спокойно изучая высококачественные цветные фотографии и выписывая подробную информацию в журналах по искусству Абрамса.

Поначалу я читал то, что критики и ученые говорили об интересующем меня художнике, пытаясь проникнуть в суть его творчества, но все написанные ими в обилии витиеватые слова казались мне полной ерундой. Критики приписывали тому или иному явлению вдохновение фрейдистским периодом Дали, формулировали предложения вроде «сей прибор – противопоставлен символам разлагающейся материи и являет собой объект восхищения художника как ярого приверженца науки». Может быть, сказанное и имело смысл – что бы они ни имели в виду, – но подобное сбивало меня с толку, казалось фальшивкой. Мастерства мне как фальсификатору это, конечно, не добавляло.

Я читал, как Шагал встретил однажды группу школьников, внимательно рассматривающих его знаменитый витраж в Израильской синагоге.

Он спросил детей:

– Вы понимаете творчество Шагала?

Все дружны ответили:

– Да.

Шагал ответил:

– Забавно, а я вот нет.

Для меня этот случай стал прозрением, я ведь всегда был уверен, что он действительно не понимал. Итак, я перестал зачитываться биографиями художников и начал просто изучать каждую картину, пытаясь понять ее, как один художник рассматривает работу другого.

Я старался подходить к вопросу максимально конкретно и практически и насколько мог избегал философии. Я видел, что Шагал в определенный период творчества помещал в небо ровно семь птиц. Критики могли бы годами искать объяснений, предлагать этому числу толкования, но мне на самом деле было все равно. Если мастер по какой-то причине помещал на картину семь птиц, то и я помещал семь. Не шесть. Не восемь. Именно семь.

Хотя я начал профессионально копировать работы художников типа Шагала и Дали, я бы не смог, к примеру, читать о них лекции. Некоторые дилеры вступали со мной в дискуссии об интерпретациях картин Дали и вложенных им значениях, но все, что я знал о его творчестве, это то, что нельзя рисовать его дом в Порт-Лигате 1950-х годов на картинах 1975 года или омаров 1936 года на картинах 1950 года. У меня развилось физическое прикладное понимание художников, что, как мне казалось, гораздо полезнее, чем пытаться проникнуть в их головы, фактически игнорируя их работы.

Самого Дали часто называют гуру мистической живописи, отцом художественного потока сознания. На самом деле он был не меньшим классически подготовленным и практичным чертежником. Именно Дали, как известно, создал рейтинговую таблицу, которую использовал для оценки великих художников от 1 до 20 баллов по конкретным категориям, таким как рисунок, техника, композиция и цвет. Вермеер, победитель по рейтингу Дали, получил 20 баллов за все, кроме оригинальности. Мондриан набрал 0 баллов за все, кроме цвета (по этому критерию он получил 1 балл), оригинальности (0,5) и аутентичности (3,5). С этим я бы согласился. Дали поставил довольно приличные оценки себе любимому. Лично я считал его великим рисовальщиком, и мне было полезно узнать, что он судил о коллегах объективно и прямолинейно.

В поисках практичных работ, которые мог бы воплотить в жизнь, я обнаружил, что Шагал на определенных этапах своей карьеры использовал всего несколько пигментов: свинцовые и цинковые белила, берлинскую лазурь, кобальтовую и ультрамариновую синеву, киноварь, красную и желтую охру, неаполитанскую желтую, кадмиевую желтую, виридианскую и изумрудно-зеленую. Если стояла задача нарисовать Шагала того периода, можно было выбирать лишь из этой палитры и точка.

Именно таким вещам нужно было научиться мне, молодому мошеннику, – вовсе не абстрактным философским рассуждениям какого-нибудь критика или эксперта.

Я многого понахватался, работая на Карла, но такому ученичеству не позавидуешь. В Джоне Мерканте я нашел образец для подражания – он по-дружески рад был научить меня тому, что знал сам. Он был примерно на десять лет старше и олицетворял все то, к чему я стремился: стильный, обходительный джентльмен, постоянно разъезжающий по миру. У него я научился вести себя как взрослый, демонстрировать зрелость и лоск, которых у меня раньше и в помине не было. Я скопировал даже его привычку носить мокасины без носков.

В начале 1970-х Палм-Спрингс манил огнями кутежа и славы – на него со всей страны на зимний сезон слетались представители элиты, богатые и утонченные люди. Мы с Джоном тусили в облюбленных «Крысиной стаей» заведениях, например, «У приятеля Джоуи», названного в честь друга Синатры Джо Ханны, или «У Джилли», где никогда не замечалось недостатка в привлекательных женщинах, приезжавших в город позагорать и расслабиться. Иногда в межсезонье, когда было слишком жарко, я ездил с Джоном в Беверли-Хиллз, где он занимался бизнесом или проводил время со своей девушкой Эмили, которая мне очень понравилась. Она была международной знаменитостью, среди ее друзей числились даже Джеки Онассис[15] и Ли Радзивилл[16], но она никогда не упоминала об этом и всегда вела себя так, словно я был самым интересным человеком в мире. Я воссиял от гордости, когда услышал, как Джон говорил ей приятные вещи обо мне, называя меня «талантливым малым». От манер и привычек Карла этих людей отделяли несколько световых лет.

Содержание галереи как бизнес – порой одинокое и скучное занятие. Джон обычно сидел в своей галерее совсем один, совершая звонки или убивая время. Я приносил ему на рецензию свои черно-белые литографии или небольшие акварели Шагала и Миро, а также репродукции, послужившие вдохновением. Он сравнивал изображения в книгах с моими произведениями, водя головой туда-сюда, как будто наблюдал за теннисным матчем. По улыбке я понимал, что копия ему нравилась.

Джон уступал мне в технических знаниях о произведениях искусства как таковых, но зато он досконально разбирался в арт-бизнесе. Он мог дать профессиональную оценку качества моих работ, предсказать, как их будут проверять и сколько денег за них можно просить. Он также дал мне ценный совет, который я надолго запомнил, хотя, вероятно, недостаточно четко следовал ему впоследствии.

Горячее всего он настаивал на том, чтобы я держал его подальше от всего, чем занимаюсь. Он не хотел неприятностей.

Палм-Спрингс мне, конечно, нравился, но после разрыва с Карлом я перерос этот городок, мне нужно было найти новых клиентов. Итак, я отправился в Лос-Анджелес и исследовал район между бульварами Робертсон и Ла Сьенега, центр Беверли-Хиллз. Я бродил по улицам, заглядывая в витрины галерей, проверяя, есть ли там работы Шагала, Маркса и Дэвиса. В конце концов я оказался у братьев Кайзер, известных дилеров, владельцев галерей в Беверли-Хиллз, Лас-Вегасе и на Гавайях. Как и Карл, они оказались грубыми, вечно сквернословящими жуликами.

Зайдя в их галерею, я толкнул старую добрую легенду о наивном парне, продающем картины своего деда. Я показал им свою черно-белую копию Шагала – они же, не переставая, перешучивались друг с другом.

– Срань господня, Джерри. Опять дедушкины потроха приволокли, – сказал Ленни.

– Вау, – сказал Джерри. – Молодчик приехал в большой город, чтобы всех нас удивить.

Они оба издевательски рассмеялись:

– Собираешься наколоть нас на миллион?

Выглядели они заинтригованными, но сдаваться не желали и объявили, что проконсультируются с другим искусствоведом. В те дни, до появления сотовых телефонов, если нужно было с кем-то связаться, приходилось набирать заведения наугад. Итак, они позвонили в знаменитый Polo Lounge отеля «Беверли Хиллз», где Чарльз Флетчер принимал звонки. Он согласился прийти, и пока мы ждали, Лен и Джерри не нашли ничего получше, чем развлечь меня рассказами о своих женах и похвальбой о подробностях своей интимной жизни с ними и подружками на стороне. Я почти не обращал внимания на всю эту похабщину, потому что нервничал из-за приближающейся встречи с крупным профессионалом. Я практически уверился, что если он разглядит фальшивку, меня просто начнут бить.

Когда 20 минут спустя появился Чарльз, я сразу выдохнул с облегчением. Вместо надуманной мною в панике худшей версии братьев Кайзеров эксперт оказался веселым красивым британцем лет 40 с небольшим, излучающим оптимизм и дружелюбие. Он поднес картину Шагала к свету, проверил наличие водяного знака – слабого полупрозрачного рисунка, который производители наносят на бумагу для обозначения подлинности, затем посмотрел на нее с помощью лупы и жизнерадостным тоном объявил:

– Что ж, джентльмены, я думаю, перед нами замечательный Шагал.

У братьев Кайзеров мгновенно загорелись глаза, и они предложили немедленно купить работу за 600 долларов.

(сценка, как я узнал впоследствии, была их фирменным приемом). Я взял деньги и отдал картину, счастливый скорее тем, что такой парень, как Чарльз, благословил ее. Мы с ним вышли вместе, и, прощаясь, он передал мне визитку со словами:

– Дай мне знать, если у твоего дедушки заваляется что-нибудь еще.

Неделю спустя я встретился с Чарльзом в его офисе на Мелроуз и продал ему несколько гуашей, литографий и рисунок собственного исполнения. Я повторил трюк три или четыре раза, объяснив, что теперь продаю произведения искусства, которые мой дедушка оставил в наследство моим братьям и кузинам. Они все, мол, трудились с восьми до восьми, у них, мол, не было времени ходить по всему городу торговаться с галереями.

В конце концов я принес ему столько работ, что моя легенда потеряла всю достоверность. Он попросил меня признаться во всем и намекнул, что если я автор продаваемого товара, ничего такого в этом нет. Когда я повинился, он совсем не расстроился. Вместо этого, не колеблясь ни секунды, он дал мне заказ на пятьдесят литографий, которые я подготовил на следующей неделе. Настоящий или поддельный, арт-бизнес процветал. На моральную сторону дела всем просто было плевать.

Чарльза забавляли мои зеленые, неотесанные манеры. Он называл меня «необработанным алмазом» и относился ко мне как к настоящему другу. Я считал его истинным джентльменом, восхищался великолепно поставленной речью, обаятельной самопрезентацией, всегда безупречным внешним видом, галстуком-бабочкой. Я воображал себе, что он наверняка был аристократом. Позже я узнал, что его на самом деле звали Натан Хершлаг и что до того, как сменить имя и переехать в Америку, он торговал одеждой. Для меня это не имело никакого значения. Я считал его отличным другом и не променял бы ни на какого герцога или графа.

Мы с Чарльзом тусовались вместе в кафе «Cюисс» или «Мусташ», ходили ужинать в «Фигаро» или «Чейзенс». Куда бы мы ни пошли, люди знали и любили его. Я всегда подшучивал над Чарльзом: обещал, что, когда вырасту, хочу быть таким же, как он. На самом деле, мы были очень разными, но я не кривил душой, я действительно хотел стать таким же беспечным денди. Я не мог до конца осознать, как круто изменилась моя жизнь. Всего пару лет назад парень из маленького городка продавал мебель и ел бутерброды с дешевой колбасой – теперь же я тусовался в Беверли-Хиллз, и такие звезды, как Джек Леммон или Майкл Кейн, радостно махали нам и кричали: «Привет, Чарли!»

Я по-прежнему вел дела с другими дилерами, включая братьев Кайзер, потому что, несмотря на их скверную натуру, они всегда покупали мои работы за наличные. С той секунды, как я переступал порог, они осыпали меня оскорблениями, издевались, задирали и унижали меня. Наконец, однажды я решил, что им будет полезно немного побыть на месте тех, с кем они позволяли себе такой тон, поэтому придумал розыгрыш и повеселился за их счет.

Карандашный рисунок Матисса, на котором изображена обнаженная скульптура греческого бога Гермеса, как известно, находится в Лувре. На рисунке Матисса она изображена спереди: Гермес наклоняется вперед и застегивает сандалию. Я же решил нарисовать его сзади, маленькая личная шутка специально для братьев Кайзеров.

Чтобы доказать, что рисунок настоящий, я задумал подарить им альбом издания Абрамса Матисса, в котором был бы напечатан мой рисунок. Я купил два экземпляра книги и с помощью принтера сделал дома поддельную страницу. На ней был тот же текст, что и в оригинальной книге, но фотографию рисунка Матисса мы заменили моей картинкой.

Лезвием бритвы я аккуратно вырезал из книги настоящую страницу и вклеил свою поддельную. Она превосходно вошла, но выступала буквально на миллиметр от остальных страниц, поэтому я отшлифовал ее, пока размер не стал точным.

Я намеревался только показать им альбом, не хотел оставлять его у них, чтобы они не смогли изучить содержание слишком внимательно. Итак, с помощью Маргариты я превратил свою магазинную книгу в собственность городской библиотеки Онтарио, которую не предполагалось выносить из читального зала, что давало мне повод сразу же забрать ее обратно и не оставлять у Кайзеров. Мы вклеили в нее настоящий читательский билет и кармашек, поставили штамп городской библиотеки Онтарио и печать «Не выносить». Затем я наклеил на корешок наклейку Дьюи[17] и обернул книгу в прозрачный пластик. Точь-в-точь настоящий библиотечный фолиант!

Наконец, как раз перед тем как отправиться к братьям Кайзер, я зашел в книжный магазин «Риццоли» рядом с галереей и в книжный магазин «Брентано» чуть дальше по улице. Я нашел на их полках экземпляры книг о Матиссе и спрятал их среди книг раздела «Садоводство». Теперь, даже если бы братья Кайзер додумались сверить рисунок с оригиналом, на то, чтобы найти настоящую репродукцию, ушли бы недели.

Ну и вот пошел я показать им свой рисунок, убедительно настоял, что ни в коем случае не могу оставить библиотечную книгу, ибо должен вернуть ее в тот же день, чтобы у Маргариты не было неприятностей.

Наплел им, как им повезло, что именно в тот день мне понадобились деньги. Про себя я злорадно посмеивался, представляя выражение их лиц, когда они увидят настоящую репродукцию и обнаружат, что я их надул.

Не долго я радовался: в конечном счете последними посмеялись они. Несколько лет спустя я зашел в их галерею на Гавайях и увидел свой рисунок, висящий в витрине. Он продавался за 25 000 долларов и имел сертификат подлинности. На обороте мелким шрифтом в тысячу слов было написано заявление об отказе от ответственности продавца: если рисунок окажется подделкой, то это не их проблема. Нравится нам это или нет – клиент пострадает или я – но дилер всегда смеялся последним.

Сальвадор Дали был Оригинальным Мыслителем и Выдающимся Художником, мировой величиной, полной драматического таланта и способности привлекать к себе внимание, которыми он умело пользовался, производя незабываемое впечатление, выставляя себя на всеобщее обозрение, обыгрывая внимание публики ради славы и прибыли. В 1940-х годах, проживая в Монтерее, штат Калифорния, Дали устроил знаменитую вечеринку, чтобы собрать деньги для европейских художников, спасавшихся от нацистов. На мероприятии в костюме единорога блистала его жена Гала, кормящая оцелота из бутылочки. Дали, меняющий причудливые головные уборы в форме человеческих лиц, угощал своих гостей рыбными блюдами, поданными в атласных тапочках. Под серебряным банкетным куполом расставили подносы с живыми лягушками, гостям предлагались эротические блюда-афродизиаки. Пресса с восторгом освещала событие, ведь перед камерами засветились кинозвезды – Джеки Куган и Боб Хоуп.

Непревзойденное чувство абсурда, самореклама Дали и легкость, с которой он смешивал высокое искусство и низменные шутки, только добавляли популярности этой привлекательной для массового рынка одиозной фигуре. О Сальвадоре Дали я слышал еще ребенком, о его творчестве я узнал гораздо позже.

В 1950-х и 1960-х годах он появлялся в телевизионной рекламе шоколадных конфет Lanvin, медикамента Alka-Seltzer и авиакомпании Braniff airlines, где широко размахивал руками и провозглашал: «Обладая чем-то особенным, выставляйте это напоказ!», при этом его глаза выпучивались, а усы дребезжали в воздухе. Он также поучаствовал в телеигре What’s My Line? и популярном ток-шоу The Merv Griffin Show.

В 1976 году на большом юбилейном гала-концерте в музее Гуггенхайма в Нью-Йорке Дали со свойственным ему зрелищным мастерством представил свою новую картину маслом «Гала, созерцающая Средиземное море, которое на расстоянии двадцати метров становится портретом Авраама Линкольна». Никто особенно не удивился – публика ожидала эпатажа от мастера в любой момент. Полотно размером 1,5 на 2,5 метра со странным и замысловатым названием создавалось в номере отеля St. Regis в компании домашнего оцелота и стало одним из самых известных произведений гения. На картине была изображена обнаженная фигура Галы сзади: женщина смотрела на огненное небо и сине-зеленый морской пейзаж, и, как и обещало название, если отойти назад и посмотреть на нее с расстояния двадцати метров, создавалась иллюзия портрета Авраама Линкольна. Работа представляла все излюбленные уловки Дали: незабываемость, зрелищность и причудливость.

Дали вдохновился статьей Scientific American 1973 года, посвященной зрительному восприятию, в которой приводилось исследование количества пикселей, необходимых для создания узнаваемого человеческого лица. Сегодня эта идея довольно заезжена: мы все наблюдаем ее в рекламе, фильмах и приложениях. Тогда Дали произвел фурор новым таинственным эффектом. Авторы статьи использовали в качестве примера изображение Авраама Линкольна с пятидолларовой банкноты, и по этой причине Дали адаптировал именно его для своих собственных целей.

Когда Дали представил свой шедевр публике, он не получил серьезного отклика в мире высокого искусства. Ее посчитали не столь новаторской, как некоторые из его более ранних работ, и не столь трогательной, как другие его фильмы или перформансы. Работу встретили всеобщим пожатием плеч. Помню, я прочитал о премьере в ARTnews и тоже пожал плечами. Максимум прищурился, рассматривая картинку в журнале, и подумал: «Ха, а ведь интересно придумано».

Годом позже Дали выпустил ограниченным тиражом литографированную версию картины. В течение нескольких месяцев «Гала, созерцающая Средиземное море», которую все проигнорировали как полотно маслом, стала самым популярным в истории принтом, получив название «Линкольн глазами Дали». Все в этом произведении служило залогом идеального коммерческого успеха; даже название сформулировали в виде слогана, фирменного знака – Dalivision[18]. Прежде всего причудливая природа оптической иллюзии обещала неискушенной аудитории понимание произведения и восторг от него, при этом вовсе не обязательно было разбираться в искусстве.

Права на продажу литографии по всему миру приобрела галерея Center Art Gallery на Гавайях, и благодаря неустанному продвижению и продуманному маркетинговому плану они добились немалого успеха, начав массовый сбыт продукта. Центр продажи произведений искусства тщательно контролировал доступ, распределяя по одной-двум копиям в другие галереи Америки. Первоначально галереи смогли купить это произведение примерно за 750 долларов, что подогрело аппетит на рынке. Мало-помалу Center Art выпускал в продажу дополнительные образцы, цена удваивалась, потом утраивалась, поднявшись, наконец, в геометрической прогрессии. Специально обученные сотрудники Center Art описывали литографии как «инвестиции, которые можно повесить дома на стене» – они как никто знали, что рыночная стоимость гравюр давно уже вдвое, втрое, вчетверо переросла исходную. Наконец, популярность Гавайцев достигла своего апогея, и в галерею хлынул огромный поток недавно разбогатевших и жаждущих западного искусства туристов с материка и даже из Японии.

Интерес к картине в Японии возрос настолько, что в течение года коллекционер из Токио заплатил пару миллионов долларов за оригинальную картину маслом, которая, как мы помним, поначалу не вызвала особого ажиотажа.

Через несколько месяцев после выхода в свет литографий я зашел в галерею знакомого дилера в Беверли-Хиллз. Я продал ему гуашь Шагала, и пока мы болтали, он показал мне новую картину Dalivision, которую ему только что удалось приобрести в Center Art. Он купил принт за 2000 долларов, продавал за 5000 долларов и очень огорчался тем, что у него был только один такой экземпляр. Он сказал мне: «Попади они мне в руки, я бы и по десять штук в день продавал».

Я услышал все, что нужно. Я понял, что, разобравшись, как делать цветные литографии, я стал бы богатым человеком. Я вышел из галереи и направился прямиком к своему печатнику Рэю. Он и рта открыть не успел, как я выпалил: «Мы должны научиться делать цвет». Ранее мы сами вычислили, как воспроизвести непрерывный тон черно-белых литографий; там нужно было лишь заполнить полутоновые точки, которые наш процессор оставлял по краям изображения. С цветными принтами трудностей возникало намного больше, их создание было сложнее и намного дороже. Мы даже не знали, как подступиться.

Литографию «Линкольн глазами Дали» напечатали с помощью процессора collotype, который позволял получать изображения в чистом цвете и непрерывном тоне. Лишь несколько уникальных мастеров могли выполнить такую трудоемкую задачу на старинных станках в Чикаго, Нью-Йорке и Европе – работали они секретно. При стандартной четырехцветной печати крошечные точки голубого (синего), пурпурного (розового), желтого и черного накладываются друг на друга для имитации палитры из 16 000 цветов. Если посмотреть на изображение, напечатанное таким стандартным способом, невооруженным глазом или под увеличением, можно увидеть цветные точки. Нам нужно было создать ровный цвет изображения без точек. Но как?

На 2,5 сантиметрах газетного принта можно легко увидеть невооруженным глазом до 125 таких точек, в то время на 2,5 см на картинках в глянцевых журналах самого высокого качества было видно 200 точек. Их было не видно невооруженным глазом, но при увеличении они спокойно обнаруживались.

«Линкольн глазами Дали» мы напечатали на мягкой пористой бумаге Arches art. В отличие от твердой, плотной журнальной бумаги, если на нее пролить чернила, они впитаются и растекутся, как на бумажном полотенце. Мы предположили, что, если удастся напечатать достаточное количество плотно упакованных точек на дюйм, на пористой бумаге чернила будут растекаться и сливаться, создавая иллюзию непрерывного тона между точками.

Мы нашли принтер, который мог напечатать невероятные 500 точек на дюйм, но даже этого количества оказалось недостаточно. Бумага пошла пятнами, и с помощью лупы все еще просматривались размытые точки. Это был провал. В качестве утешения хозяин принтера посоветовал нам компанию в Канаде, которая утверждала, что они могут печатать 900 точек на дюйм, используя передовые компьютерные технологии. Через несколько дней мы с Рэем уже летели самолетом в Торонто. Подозреваю, что Рэю, семейному парню с солидным бизнесом, нравилось для разнообразия заниматься чем-то захватывающим и незаконным. Мы остановились в отеле «Четыре сезона» и перед встречей пообедали в Си-Эн Тауэр, наблюдая за пролетающими рядом самолетами и обсуждая наши планы.

Но эти ребята оборудовали комнату суперкомпьютерами, их ультрасовременные машины творили настоящие чудеса. Сейчас такие трюки, как копирование и вставка изображений, удаление зданий с фотографии и замена их голубым небом, на раз-два выполняет любой школьник, но тогда эти канадцы на годы предвосхитили стандарты своего ремесла. Сориентирую читателей: дело происходило во времена, когда Pong считался продвинутой видеоигрой, в Microsoft трудился один сотрудник, а самым популярным компьютером был Tandy с четырьмя килобайтами памяти. Сегодня объем памяти вашего мобильного телефона буквально в шестнадцать миллионов раз превосходит рекорд того года.

Выйдя из здания, пораженный Рэй воскликнул:

– Вау, это чертовски невероятно!

Я понимал меньше него, но меня тоже трясло как минимум от вида моего воодушевленного друга. На обратном пути я начал думать, что воспроизведение вожделенной литографии приобретает более реальные очертания, и я решил пойти ва-банк, вложив каждый до последнего накопленного цента, чтобы совершить это волшебство.

Вернувшись в Лос-Анджелес, я купил настоящую литографию Дали и взял напрокат камеру Hasselblad, лучшую в мире. Мы сделали красивые, четкие снимки моего «Видения Дали» и отправили пленку в Торонто, попросив превратить пленку в четыре экрана для печати с разрешением 900 точек на дюйм – по одному для каждого цвета, через которые будут выдавливаться чернила для создания нашего собственного Dalivision.

Когда экраны наконец прибыли, Рэй позвонил мне и сказал только:

– Они здесь.

Я все бросил, пошел в McManus&Morgan, крупнейший магазин канцтоваров, и забрал всю бумагу Arches, которая у них оказалась. При цене в 4 доллара за лист, думаю, я оставил у них более 4000 долларов. Затем я пошел к Рэю и его брату, которые уже с нетерпением дожидались меня. Они впустили меня, заперли дверь и опустили жалюзи. Работали мы в задней комнате.

С помощью наших печатных экранов, полученных с суперкомпьютеров в Торонто, мы выполняли в задней комнате привычную работу, для нас она была стара как мир. Древний пресс Miehle, которым мы пользовались, надежная рабочая лошадка, одновременно обрабатывал только один цвет. Для получения каждого нового цвета нам приходилось тщательно выравнивать отпечатки и проводить тестовые прогоны, чтобы убедиться, что они правильно накладываются друг на друга. В ходе экспериментов сита с микроскопической перфорацией засорялись. Приходилось постоянно останавливаться и чистить их. В общем и целом между попытками мы потратили впустую огромное количество времени, усилий и, возможно, 40 % бумаги. После нескольких часов проб, ошибок и разочарований мы наконец решили, что у нас что-то получилось. Рассматривая результат через лупу, я чувствовал себя Картером, открывающим гробницу царя Тутанхамона. Я всмотрелся в объектив и был поражен, не обнаружив никаких точек.

– Черт возьми, – сказал я. – Мы сделали это!

Я обнял Рэя. Даже у этого не особо эмоционального парня в глазах стояли слезы.

При этом лично моя работа только начиналась. На реальном полотне «Видения Дали» обнаженное тело Галы было изображено в мельчайших деталях, как барельеф, а в правом нижнем углу была выгравирована женщина, высунувшая язык. На гравюре присутствовали борозды, приподнятые ровно настолько, чтобы их можно было ощутить кончиками пальцев. Принесете «Видение Дали» дилеру, и первое что он сделает – это проведет пальцами по поверхности, чтобы проверить их наличие.

Я сделал форму, залив парижский гипс на обратную сторону моего Dalivision. Процедура чуть не испортила отпечаток, но форма идеально имитировала канавки. Нашел специалиста, изготовившего бронзовые штампы, которые можно было сжимать вместе, используя старый пресс Thompson для создания эффекта тиснения. Нам пришлось потратить кучу отпечатков, чтобы сделать все правильно, но в итоге получилось идеально.

Настоящие экземпляры «Видения Дали» продавались в комплекте с маленьким латунным моноклем, который помогал людям увидеть оптическую иллюзию – лицо Линкольна. Мои я заказал у местных мастеров, которые в точном соответствии со спецификациями скопировали купленный мной оригинал. Они даже помогли мне подобрать экзотические линзы Fresnel (из тех, что используются в маяках), чтобы они соответствовали оригинальным. Как только я подписал отпечатки, скопировав настоящую подпись Энрике Сабатера, делового агента Дали, шедевры были готовы к отправке.

Из-за дикого ажиотажа на «Видение Дали», все, что мне осталось сделать, чтобы продать их, – это позвонить дилерам и сообщить о наличии. Совершив первые 50 звонков, я продал более 40 копий. Я встречался с дилерами в их галереях или офисах и продавал работы за 10 минут, прикарманивая по 4000 долларов за штуку.

Через несколько недель я продал «Видение Дали» всем, кому позвонил. И вот однажды мне позвонил незнакомец. Плавя телефонную трубку отвратительным Бронксовским выговором, Арни Блюменталь сообщил, что до него дошли слухи о наличии у меня той самой литографии Дали. Я озвучил цену в 4500 долларов, и он ощетинился:

– За 4500 долларов, – прорычал он, – я сам тебе ее продам.

Я сторговался на 3500 долларов и в течение нескольких последующих недель продал ему рисунки, офорты и акварели Дали, Миро и Шагала. Обоюдовыгодное сотрудничество продолжалось недолго.

Оказалось, что Арни ходил по галереям и расспрашивал людей, где они взяли свои экспонаты. Куда бы он ни пошел, звучало имя Тетро. Везде один и тот же ответ: Тетро, Тетро, Тетро. Когда до него дошло, что я сам создавал копии произведений искусства, он взбесился, обложил меня отборными ругательствами, кидался к каждому дилеру, которого только мог найти:

– Этот ублюдочный Тетро! Он мошенник! Этот Тетро – гребаный мошенник!

Сам он давно продал все мои копии, так что не мог обратиться в полицию, но он поставил перед собой задачу отпугнуть всех моих клиентов. Сработало наоборот: лучшей рекламы я и за деньги заказать не мог. С этого момента все дилеры обращались только ко мне.

Настоящие или поддельные вещи они продавали – им было все равно. Они звонили мне и умоляли о сотрудничестве. Мы играли в кошки-мышки, объяснялись двусмысленно, ничего не называя своими именами. Диалог начинался так: «Говорят, вы отлично разбираетесь в своем деле» или «Я слышал, вы специалист по литографии». Каким-то образом, ничего прямо не назвав, мы договаривались о цене и количестве. Оглядываясь назад, надо признать, что я сильно рисковал. Меня можно было запросто подставить. Но спрос был настолько велик, я зарабатывал столько денег, что не мог устоять. Я продавал 20 работ за раз по 1000 долларов за штуку.

Даже Чарльз, который изначально отказался от прав на Dalivision, потому что посчитал раскрученную литографию банальной, и тот купил у меня несколько. Однажды, когда он выписывал мне чек за три только что проданные ему литографии, вошли его клиенты. Он мгновенно продал им их: те самые работы, что я только что ему принес, причем за двойную цену. С таким же успехом я мог бы просто передать их напрямую клиентам.

По сравнению с ценами правообладателя, Center Art, мои гравюры стоили недорого, их было легко достать, и они не доставляли хлопот. Я превратился из зануды, названивающего всем подряд, в самого популярного парня в городе. Я начал рекламировать свои работы в LA Times и принимал заказы со всей страны по беспроводному телефону, плавая медленными кругами на надувном матрасе в бассейне.

Сотрудничество с Дали принесло мне массу пользы, но при всем своем уважении к его творчеству с «Видением Дали» я позволил себе некоторые вольности.

Сегодня, кстати, моя палитра считается настоящей, в то время как оригинальный цвет, выбранный Дали, – считается поддельным.

Картина «Видение Дали» положила начало новым победам. Если раньше я мог выполнить лишь небольшую серию черно-белых отпечатков, то теперь я мог сделать буквально любую цветную литографию, какую только захочу. Сродни обретению Святого Грааля. Дилеры заваливали меня заказами, спрашивая: «Ты можешь сделать это? Ты можешь сделать то?» Мы придумывали образ и принимались за работу. Выстраданный процесс стал настолько плавным, а качество отпечатков – настолько высококлассным, что все поголовно начали о них мечтать. Мои работы даже начали называть «тетрографиями» вместо литографий.

Дилеры покупали пять работ Шагала у Леона Амиэля, официального издателя, предоставлявшего сертификаты подлинности и гарантию, а затем просили меня сделать еще 30 таких. Амиэль работал дурно, в расчете исключительно на всеприемлющих любителей яичницы с ветчиной. Я же создавал идеальные литографии насыщенного цвета с многослойным эффектом полупрозрачных чернил. К сожалению, поскольку дилерам нужно было, чтобы мои изделия соответствовали ширпотребству Леона, они просили меня: «Не делай таких красивых. Печатай дерьмо, лишь бы как у Амиэля».

Я рассуждал: «Кто я такой, чтобы спорить?» В конце концов, я все равно по большей части просто печатал деньги.

Молва о моих тетрографиях и «Видении Дали» разнеслась быстро: мне пришлось разговаривать по телефону с людьми со всей страны. Выдайся свободная минутка, вдумайся мне посетить какой-то конкретный город, я просто летел туда – в Денвер, Сан-Франциско или Чикаго – и продавал там свои гравюры. Порешав намеченные дела, я искал в новом для себя городе неизвестные мне доселе галереи в телефонном справочнике отеля и заходил в них с конкретным деловым предложением.

Мои родители переехали во Флориду, и, навещая их, я заодно привозил литографии покупателям в Майами и Форт-Лодердейл, где у меня был налажен довольно неплохой бизнес с толстяком Билли Саттоном, оптовым торговцем произведениями искусства. Билли рассказал мне о дилере по имени Рон Льюис из Миннеаполиса, который выразил желание приобрести три работы Dalivision. Приехав к нему, я увидел, что Льюис оборудовал целый офис, специализирующийся на самых наглых любительских копиях литографии Дали, худших, которые я когда-либо видел. Они выглядели не лучше комиксов для детей: напечатанные на промышленной бумаге, с расплывчатыми юридическими печатями на обороте – одних их было достаточно, чтобы без слов понять, что Дали не имел к этой халтуре никакого отношения. Должно быть, этот Льюис был счастлив заполучить меня в свои руки. Мы договорились о цене, и он сказал мне вернуться на следующий день за наличными.

Когда я пришел в его офис утром, меня ждали два агента ФБР, специально приглашенные Льюисом. Я понятия не имею, зачем он это сделал; может быть, чтобы избавиться от конкуренции, может быть, просто из зависти, потому что сам он не смог достаточно убедительно воспроизвести Дали, и ему не удавалось никого убедить, что они настоящие. Какой бы ни была причина, агенты усердно допросили меня по хорошо известному сценарию «хорошего и плохого полицейского». Я был так зол на этого клоуна Льюиса, который не смог подделать простого принта, что сорвался, ругаясь и тыкая в него пальцем. Я заставил агентов рассмотреть его «работу» в лупу, указывал им на полутоновые точки. Затем я предложил им мои работы, в которых никаких точек не обнаруживалось.

Как, черт возьми, такой халтурщик мог ставить под сомнение мои работы после того, как я так усердно потрудился над их совершенством?

Пару недель спустя я продал «Видение Дали» одному парню в Ванкувере. Я не хотел лететь туда, поэтому отправил его по почте в тубе. Меня, конечно, обманули, но чтобы уладить этот момент, мне пришлось бы обращаться к канадской таможне, поэтому я отказался от этой идеи. Проблема не стоила таких хлопот и риска.

Череда неприятностей стала для меня тревожным звонком. Я быстро поумнел и решил ограничиться сотрудничеством с небольшим кругом постоянных дилеров, которым я доверял. Отныне я соглашался на сделки, о которых не нужно было беспокоиться: Чарльз и его партнер Том Грей, Майкл Фишер в Беверли-Хиллз, Митч Геллер в Чикаго, Дональд Стайн в Лос-Анджелесе и Трумэн Хеффлингер в Вэлли, а также Жерар Муле, дилер из Сан-Франциско, которого все звали Франсуа, или Француз, потому что он был из Парижа.

Я оказался парнем в их вкусе.

Иногда я отвечал на звонки и продавал время от времени Миро или Шагала, но к тому времени бо́льшая часть моих продаж была оптовой и отходила именно перечисленным парням. Время от времени я навещал Рэя и Барри, и через неделю у меня была свежая стопка рисунков, которых так ждали дилеры. Я не мог поверить в то, что на меня сыплются такие деньги: по нескольку раз в месяц выходило по 10 000 или 15 000 долларов – целое состояние.

При таких деньгах я наконец смог осуществить мечту, которую лелеял с детства: купил подержанный «Феррари» у дилера в Пасадене, серебристый 308 GTB, 1977 года выпуска, который обошелся мне в $ 29 000. Для такой машины сделка была выгодной, а для такого фанатика, как я, покупка едва ли казалась реальной. Я не мог поверить в происходящее. Прямо из автосалона я поехал за дочерью в школу. Она вышла из автобуса и села в машину, и мы отправились кататься, кружили по городу, разгоняясь на автостраде. Она была не из тех девочек, любовь которых можно было купить машинами или деньгами, но я видел, что она счастлива, потому что знала, как долго я мечтал о «Феррари» и как я кайфую за рулем. По сей день ни одна другая машина не приносила мне такой радости, как та.

Я пребывал в таком экстазе, что купил еще один «Феррари», Dino Spyder, 1974 года выпуска, нашпигованный по последнему слову техники и моды – всем, что фанатики вроде меня называли «полный фарш»: сиденьями Daytona и расширенными арками, соответствующими широким колесам Campagnolo. Я, как одержимый, начитался о таких и узнал, что во всех Соединенных Штатах таких машин всего девяносто девять.

В центре Апленда, в неприметной маленькой квартирке недалеко от Маунтин-авеню я устроил рабочую студию. Я попросил плотника оборудовать шкафы полками и привезти несколько выдвижных ящиков. Я сложил туда все свои книги, бумагу, краски, пигменты, сертификаты и другие материалы, необходимые для работы. Организовал стандартный ремонт, и когда забрызганный краской стол накрывался скатертью, а инструменты исчезали по ящикам, можно было подумать, что это вполне обычная, милая и опрятная квартирка-студия. Свои машины я парковал на заднем дворе и держал свою квартиру в секрете ото всех, за исключением нескольких близких друзей – это было мое маленькое убежище. Даже моя девушка ни о чем не знала.

В своей студии я снова начал писать маслом, только для себя, как делал в нищие юношеские дни за кухонным столом. У меня искренне не было никакого намерения продавать или раздавать эти картины кому-либо; я просто наслаждался процессом. Все равно пристроить такие работы было бы невозможно – старых мастеров такого уровня не повторить. В реальности моих трудовых будней дилеры хотели видеть Дали, Пикассо, Шагала и Миро, но в свободное время я возвращался к тому, что мне действительно нравилось, – мастерам барокко и особенно Караваджо, который полностью завладел моим сердцем.

Я обожал манеру Караваджо наполнять все полотно сильнейшими эмоциями, расставлять персонажей на своей сцене так, как режиссеры расставляют актеров в фильмах. Караваджо и его светотеневое освещение оказали большое влияние на фильмы стиля «нуар» и вдохновили таких режиссеров, как Альфред Хичкок и Мартин Скорсезе. Великий мастер просматривался в ярком освещении лиц на темном фоне гангстерских фильмов. Эффект Караваджо прекрасно проиллюстрирован фильмом «Казино» в сцене, где главари мафии позируют под подвесным светильником. Сравните с «Призванием Апостола Матфея». Все в сцене Скорсезе – свет, позы, фрукты, выражения лиц – взято прямо с картины Караваджо.

Караваджо изображал реальных людей, их настоящие лица, их непритворные эмоции. Я, как и многие другие художники-современники, находил его стиль бесконечно увлекательным. Именно это я имею в виду, когда утверждаю, что Караваджо можно назвать самым влиятельным художником в истории. Существовала даже особая группа художников-караваджистов. Они были прямыми последователями гения и в той или иной степени копировали его – в Италии, Франции, Испании и Нидерландах. Работами художника вдохновлялись даже такие известные самостоятельные творцы, как Веласкес, Вермеер и Джентилески. Да и я сам, не овладевший еще и десятой долей секретов и приемов живописи и не умеющий убедительно изображать телесные тона, с трепетом начинал копировать Караваджо.

Я работал весь день, а потом, закончив рисовать, направлялся через дорогу в «Персик Магнолии» – лучший в мире алкоисточник, где я повстречал многих своих настоящих друзей на всю жизнь. Спросите любого, кто жил в те дни где-нибудь поблизости от Апленда, и они скажут вам то же самое. Как и в большинстве излюбленных моих баров, в «Персике» собиралась публика от 18 до 82 лет. Столы были расставлены таким хитрым образом, что приходилось невольно заводить разговоры с незнакомцами. Здесь спокойно можно было встретить механиков, кровельщиков, сантехников, продавцов, брокеров, букмекеров, байкеров, наркоторговцев и даже детей, напивающихся по поддельным удостоверениям личности. По пятницам, если нужен был столик на «счастливый час», приходилось заявляться туда в полдень. Я регулярно наведывался туда каждые пять, а иногда и семь дней в неделю, потому что знал, что обязательно набреду на кого-нибудь из своих приятелей. Именно в «Персике» я познакомился с людьми, встрече с которыми я все так же рад 40 лет спустя.

Я перезнакомился там со всеми, потому что часто захаживал и потому что владелец просил меня и еще пару парней, владельцев эффектных авто, припарковаться перед входом.

У всех глаза на лоб лезли: кто такой этот наглый юнец, владелец двух «Феррари», который появлялся в середине дня или в «счастливый час». Люди интересовались, чем я зарабатываю на жизнь, и когда я отвечал, что я арт-дилер, они вежливо кивали и улыбались.

На самом деле, все были уверены, что я крупнейший в городе наркоторговец. Обывателей было невозможно разубедить. К моим друзьям подходили люди и доверительно сообщали, что они прекрасно знают, где я беру наркотики, кому я их продаю и когда следующее поступление товара[19]. Настоящее безумие. Однажды девушка, которую я поверхностно знал по бару «Персик», позвонила мне и попросила продать ей кокаин. Я вежливо объяснил, что не продаю наркотики, но она мне не поверила и продолжила приставать ко мне. Я сказал, что знаю о своей репутации, но уже многократно опроверг все слухи.

– Да, да, Тони, – продолжала она, как заведенная. – Я все понимаю, но мне же ты можешь достать восьмерку?

Наконец я попросил оставить меня в покое и бросил трубку. В нашу следующую встречу в «Персике» она взбесилась, накричала на меня, устроила безобразную сцену, потому что была уверена, что я внес ее в черный список клиентов. Даже шофер ее бойфренда на полном серьезе начал нападать на меня, мне пришлось попросить Джорджа, чтобы тот уволил этого громилу.

А один раз случилось так, что моего друга Джимми арестовали за то, что он нюхал кокаин в туалете местного ресторана. При этом я попал на первую полосу the Daily Register под заголовком: «Вот парень, который продал ему кокаин». На самом деле, пока он был в кабинке, я просто слонялся поблизости, но мне это не помогло. Через несколько дней информацию о том, что с меня сняли обвинения, напечатали только внизу седьмой страницы вестника.

Некоторое время спустя я купил «Ламборгини Каунтач». И если до этого еще оставались люди, подозревающие, что я наркоторговец, то теперь все были уверены в этом на 100 %. Представьте себе автомобиль LP 400, 1978 года выпуска, точь-в-точь такой же, как на знаменитом постере Alpine car stereo, который висел на стене у каждого ребенка, с большими толстыми шинами и крылом сзади. Я купил его в Сан-Диего у обанкротившегося саудовского принца, который в свое время уехал на нем прямо со сцены Женевского автосалона. На тот момент в Соединенных Штатах таких машин было меньше десяти.

Я думаю, Крис стеснялась подобного внимания, зато с десяток моих друзей просили меня в качестве особого одолжения забрать своих детей и довезти их домой. Я подъезжал, и, когда открывались автоматические раздвижные двери, окружающие, как и сами дети, сходили с ума. Я ответственно старался никогда не пропускать такую назначенную встречу, где бы я ни был, потому что иначе дети расстроились бы непоправимо. На самом деле я не пытался выпендриваться; я был действительно помешан на автомобилях, одержим ими с тех пор, как мне исполнилось десять лет. Катая детей по округе, я пребывал в том же восторге, что и они.

Недостатком такого приобретения был тот факт, что, если вам едва за двадцать и вы разъезжаете на такой машине по Апленду, обязательно найдется множество недовольных.

Когда владельцы «Персика» покрасили бордюр перед своим зданием в красный цвет, это не слишком понравилось новому начальнику пожарной охраны. Он внес красный бордюр в официальный реестр дорожной маркировки, и хотя там не было гидранта, выписал мне штрафы и пригрозил в следующий раз отбуксировать припаркованное авто. Однажды я своевременно увидел, как он за рулем пожарной машины летел через всю парковку прямо на меня с совершенно безумным выражением лица. Я успел увильнуть, но, клянусь Богом, если бы я не проявил расторопность, он бы на полном серьезе меня протаранил.

Копы тоже меня недолюбливали. Меня постоянно останавливали, обыскивали мою машину. Неисправные задние фары, стоп-сигналы, перестроение… мне казалось, что заместитель шерифа округа Сан-Бернардино Боб Рэйнс поставил своей личной целью закопать меня. Помню, в тот день, когда я купил своего «Феррари Дино», я зашел в 7-Eleven[20] за пачкой сигарет. Он ждал на улице, пока я вернусь, глядя на машину с широкой улыбкой на лице. Он пожал мне руку и продолжал смотреть на меня как на сумасшедшего. Мы не были знакомы, я представился именем Тони и произнес пару приличествующих фраз. Потом я сел в машину, чтобы уехать, а он сказал:

– Приятно познакомиться с вами, господин Тетро.

Боб Рэйнс поставил меня в известность: что бы я ни вытворял, в его городе мои номера не прокатят.

Время от времени я видел его в «Персике» в штатском, в компании приятелей – они беззастенчиво пялились на меня и отпускали колкости. Полагали, что я, всем известный наркобарон Апленда, вскоре облажаюсь, и они меня поймают, это лишь вопрос времени. Однажды я вошел в бар под смешки – трое или четверо мелких наркоторговцев душевно подтрунивали надо мной:

– Ты крадешь у нас всю славу, Тони.

Я же разъезжал на «Феррари» или «Ламборгини» с кистями для рисования в бардачке, и меня все время останавливали. Эти парни разъезжали на «Тойоте Терцел» с мешками кокаина[21] в багажнике, но никто не сказал им ни единого слова.

Копы даже пытались меня подставить. Люди, которых я едва знал, звонили мне ни с того ни с сего и спрашивали, не хочу ли я встретиться и «поговорить о всякой всячине» наедине. Джимми рассказал мне потом, что эти парни зарабатывали мелкой наркоторговлей, их поймали и они таким образом пытались перевести стрелки. Потом мне позвонила супружеская пара, тоже знакомые из «Персика». Их также поймали, и они спрашивали меня, не хочу ли я поучаствовать в схеме выдачи кредитных карт.

Кристина тогда училась в средней школе. Мне было жаль девочку. До нее постоянно доходили неприятные слухи обо мне, и хотя я не мог раскрыть правду, я клялся ей, что эти сплетни – ложь. Я повторял ей, что я продаю предметы искусства, и хотя она догадывалась, что таких денег это мне не принесло бы, я больше ничего не мог ей сказать. Я знал, что дочь переживает. Особенно расстроился, когда меня публично обвинили в продаже кокаина[22].

Одним из немногих людей, которым я доверился, был Винсент, корпоративная шишка оборонного подрядчика, который стал одним из моих лучших друзей. У него был прямой подтянутый вид и безупречно чистый допуск к службе безопасности, который соответствовал его образу. Каждый день он выходил в костюме из своего углового кабинета в штаб-квартире. У него был большой дом в историческом районе Помоны, замечательная жена и три дочери. Пару вечеров в неделю мы зависали в «Персике», где он всегда оплачивал счета или давал слишком много чаевых барменам. Мы ходили к Джимми в Беверли-Хиллз или тусовались в Палм-Спрингс, а иногда ездили и в Лас-Вегас. Время от времени он зависал в моей студии и был одним из немногих, кого я посвятил в свою тайну.

Мне нравился Винсент. Всю свою жизнь он был честным человеком, но я скоро почувствовал, что и у него есть темная сторона, рано или поздно такие вещи проявляются. Иногда он сильно напивался. Я помню, как он пытался достать ключ из своей машины и только беспомощно крутился вокруг, настолько он был пьян. Однажды вечером я ехал с ним в его «Астон Мартине» после похода в бар. Он ехал по автостраде со скоростью 140 миль в час, а я кричал ему в ухо, чтобы он съехал на обочину, пока мы не врезались.

Он был азартным игроком, и мне казалось, что он как раз из тех парней, которые проигрывают 100 000 долларов на ночном матче в понедельник, а затем к среде начинают все сначала. В конце концов, после нескольких крупных проигрышей он, должно быть, понял, что лучше быть букмекером, чем играть на ставках. К сожалению, он не особо преуспевал в таких делах, и это дорого ему обошлось. На эту часть его жизни смотреть было совсем неинтересно.

Честно говоря, учитывая все происходящее, мне, вероятно, следовало уехать из Апленда и завести новых друзей, но в то время казалось, что издержки того стоили.

В детстве я грезил путешествиями по миру, мечтал вести жизнь, полную приключений. Я представлял себя Даксом Ксеносом, героем криминального чтива Гарольда Роббинса, вечно мечущимся лихачом, который знает выходы на все гламурные места Европы – колесит по Венеции, Парижу, Риму, Ривьере. Вместо этого я стал молочником, потом продавцом мебели, зарабатывал смешные копейки на еду. Пока я был женат, мы с Маргаритой никогда ничем интересным не занимались. За все время нашего брака мы ни разу никуда не съездили, ни разу не ночевали где-то вне дома. Даже поначалу моего фальсификационного промысла я только и делал, что суетился и пытался наладить бизнес. Если я куда-то и выезжал, то только на день или два и для того, чтобы встретиться с клиентом. Я даже не умел бронировать билеты на самолет. Мне было почти 30 лет, а у меня не было загранпаспорта.

Сегодня при наличии компьютера можно пройти по любой улице Рима, даже не вставая с дивана; в то время я купил путеводитель Frommer’s[23], получил паспорт и сел в самолет. Я увидел живьем Грегори Пека и Одри Хепберн, разъезжающих на «Веспе» на съемках «Римских каникул»; видел Аниту Экберг, которая резвилась у фонтана Треви, работая над «Сладкой жизнью». Я видел, как Феллини снимал свой «Сатирикон» об излишествах, которым предавались богатые древние римляне. Да, я прочитал миллион книг об искусстве и истории, но жизнь показала, что на самом деле я не знал ничего.

Мой двоюродный дедушка Энрико, которого мы звали Генри, родился в Риме и всегда утверждал, что их семья принадлежит благородному итальянскому роду, что может быть правдой, а может и нет, но когда я воочию увидел историческую родину, этот город потряс меня. В Риме можно спокойно созерцать новенький красный «Феррари», припаркованный перед 2000-летним языческим храмом, который в 1300 году использовался как христианская церковь, в 1600 году – как муниципальный суд, а к 1979 году стал бутиком, торгующим изысканной одеждой ручной работы, Меккой стильных женщин современного Рима.

Куда бы я ни пошел, люди были элегантно одеты, все было чинно и красиво, и, несмотря на вежливую формальность и изысканные манеры, горожане и туристы казались более расслабленными, менее напряженными, вели, казалось бы, беззаботную жизнь в удовольствие, непременно прерывались посреди дня на трехчасовой ланч. Здесь не было калек, пьяниц и бездельников, о которых на каждом шагу спотыкаешься в Лос-Анджелесе, не было никаких притонов. Направляясь на виллу Боргезе, чтобы увидеть Караваджо и Бернини, я прогуливался по садам эпохи Возрождения и любовался семьями и парочками: их покрывала для пикника устилали весь холм, откуда открывался вид на церковные купола и готические шпили.

Вилла Боргезе сразу же стала одним из моих любимых мест на земле. Как известно, здание служило частной резиденцией кардинала Сципионе Боргезе, племянника папы Павла V, политически влиятельного человека и ненасытного коллекционера произведений искусства своего времени. Особняк был настолько роскошен, что когда Мартин Лютер, набожный христианский реформатор, выступавший против богатства и коррупции церкви, приехал в Рим в 1510 году, ему стало дурно, и он забеспокоился о хозяине: «Неужели этот человек забыл о Боге?» Так оно, по правде говоря, и было. Тогда люди жили стильно. Вилла выглядела сногсшибательно, и я не упустил ни фрагмента из этого потрясающего шоу.

В Риме можно найти 20 картин Караваджо в радиусе шести кварталов: на вилле Боргезе, в Капитолийских музеях, просто в церквях и часовнях, разбросанных по всему городу.

Караваджо был жуликом, голодающим художником, вечным беглецом и даже убийцей; какое-то время он слыл самым известным художником Рима, хотя и умер в преклонном возрасте 38 лет – возможно, погиб от мстительной руки, возможно, по нелепой случайности, возможно, от болезни. Подробности неясны.

Когда Караваджо приехал в Рим в 1592 году, он скрывался от властей и, по его же словам, буквально умирал от голода и холода. В Милане он участвовал в драке или дуэли с офицером, поэтому в спешке покинул город. В Риме он пополнил тысячные ряды художников, которые надеялись добиться успеха в столице подобно тому, как сейчас люди со всего света стремятся в Голливуд в надежде стать актерами и режиссерами.

Поначалу он жил у священника, который подкармливал его, что позволило гению выжить. Караваджо прозвал его «Монсеньор Салат», по-видимому, в честь своей скудной диеты. Поначалу Караваджо подхалтуривал, рисуя головы, фрукты и цветы в мастерских других художников за несколько долларов в день. Этот период напомнил мне о моем собственном ученичестве у Карла Маркуса. В Боргезе выставлена одна из самых ранних картин Караваджо под названием «Юноша с корзиной фруктов». Было видно, что на ней он пытался показать, на что способен, рисуя красивые, реалистичные фрукты и помещая их на передний план в качестве визитной карточки.

На вилле я также увидел «Больного Вакха», одну из моих любимых картин. На ней изображен бог вина и веселья Бахус, при этом обычно искрящее жизнью божество смертельно больно, о чем свидетельствует его бледность. Караваджо часто разрабатывал эту тему: брал божественных персонажей и бросал их в безжалостную реальность, взятую из своей собственной жизни, вплоть до грязных ногтей. Картина, по сути, представляет собой автопортрет, созданный в то время, когда Караваджо лежал в больнице либо с малярией, либо выздоравливая после удара мула, в зависимости от того, какому историку мы поверим.

Караваджо приглашал своих друзей – игроков, шлюх, пьяниц и беспризорников – на роли моделей для своих героев. В Боргезе висит полотно, на котором предположительно изображен святой Иоанн Креститель, но выглядит он совсем не как святой человек, а как скучающий уличный хулиган-подросток, которым он, вероятно, когда-то и был, при этом в картине чувствуется сильная гомоэротическая атмосфера. Караваджо, согласно историческим справкам, спал как с мужчинами, так и с женщинами и работал сутенером.

Несомненно, искусство Караваджо, даже его религиозные, церковные работы, было приземленным, поистине человеческим, плотским и похотливым. Один кардинал прокомментировал, что его искусство царит в промежуточной зоне между священным и мирским. И это одна из вещей, которые мне очень нравились в Караваджо. В Боргезе также можно увидеть его работу «Мадонна с Младенцем и святой Анной». Название обещает благочестивое изображение Святого Семейства, выполнял он ее по заказу Ватикана, но Дева Мария выглядит на ней как самая обычная женщина, пышногрудая, одетая в платье в стиле барокко с глубоким вырезом, судя по всему, в то самое, в котором работала реальная модель художника. Ватикану такой натурализм не подошел, и они избавились от картины. Но Шипионе Боргезе было все равно. Он с удовольствием присоединил ее к своей собственной коллекции, и сегодня, 500 лет спустя, она так и висит на его вилле.

В 1594 году Караваджо повесил свою картину «Гадалка» в мясной лавке, надеясь, что кардинал Дель Монте, богатый меценат, живший через дорогу, увидит ее и наймет его на работу. Я прошел между магазином и Палаццо Мадама, где жил кардинал, всего в 50 ярдах друг от друга. Расчет был верный, он определенно увидел бы картину, и Дель Монте на самом деле приобрел полотно. На нем изображена цыганка, гадающая по ладони молодого человека в рыжей замшевой куртке, и я не мог отвести от нее глаз – настолько правдоподобно выглядела замша. Я читал, что Караваджо размазывал краску пальцами, чтобы добиться такого мягкого эффекта. Позже я выяснил, что под микроскопом на картине и вправду можно разглядеть его отпечатки пальцев. Отдельное удовольствие находиться перед реальной работой, которой касался мастер, так близко, что к ней можно было бы прикоснуться самому.

В Риме эпохи барокко богатые семьи покупали права на украшение часовен и церквей так же, как сегодня крупные спонсоры приобретают павильоны в университетах, называя их в свою честь. Одно дело рассматривать репродукции в книге, и совсем другое – увидеть их в реальной жизни, в контексте того, какими они должны быть: большими, настоящими, при дневном свете – это полноценная часть торжественного, эмоционального переживания. В часовне Чераси я любовался полотном «Преображение на пути в Дамаск» и размышлял с замиранием сердца: «Оно висит здесь уже четыреста лет. Как же его чистят? Они что соорудили вокруг него раму после того, как повесили? Сколько людей помолилось перед ним за эти века?»

Католическая церковь стремилась донести понимание библейских историй и их эмоционального посыла до безграмотных простолюдинов, поэтому в тот период своего главенства они явно приложили большие усилия, чтобы реалистично проиллюстрировать основные вехи Священного Писания. Герой этой картины – Савл из Тарса, фарисей, чиновник, преследовавший последователей Иисуса, который направлялся из Иерусалима в Дамаск, чтобы взять под стражу обнаруженных там христиан. Когда он приблизился к Дамаску, свет с небес озарил его, и он услышал голос Иисуса, вопрошающий: «Почему ты гонишь меня?» Ослепленный Савл упал с лошади, его отвели в Дамаск, где он обратился в христианство, сменил имя и стал самым преданным последователем Иисуса, апостолом Павлом.

Если посмотреть на эту картину, не зная истории, возможно, она не произведет должного впечатления, но я узнал легенду еще от монахинь в католической школе, и хотя не был особенно набожным, выучил Библейские истории досконально просто потому, что они вызвали во мне интерес. Я переживал изображенное на картине с тем же волнением, как и любой коленопреклоненный христианин, зашедший помолиться в этой часовне во времена самого Караваджо.

В часовне Контарелли в Сан-Луиджи-деи-Франчези я рассмотрел «Призвание апостола Матфея», картину, которую пробовал повторить Скорсезе[24]. Здесь меня потрясла не столько сама библейская история, сколько мастерство Караваджо в игре светотени. Это одна из его величайших работ, и большинство ученых утверждает, что именно с ее созданием в живописи началась новая эра.

Последней картиной, которую я, помнится, изучил, был «Давид с головой Голиафа», картина, созданная в год смерти Караваджо, а ведь тогда мастер снова был в бегах… На ней изображен Давид с отрубленной головой Голиафа в руках, и Караваджо написал свою собственную голову в качестве модели для поверженного великана.

В Риме я по-настоящему влюбился в творчество скульптора Бернини, автора огромного резного алтаря в соборе Святого Петра. Я лишился дара речи перед его «Аполлоном и Дафной»: просто невероятно, как ему удалось запечатлеть в камне женщину, превращающуюся в дерево. Я усмехнулся, когда увидел «Экстаз святой Терезы» и историю ее религиозного оргазма, вспомнил прочитанные ранее свидетельства того, как она испытывала всепоглощающие волны удовольствия и стонала, когда ангел снова и снова вонзал в нее копье. Когда мы учились в католической школе, эта история служила источником бесконечных подростковых смешков, так вот в реальной жизни все выглядело практически так же порнографично, как нам тогда представлялось.

Прогуливаясь по Риму, я благоговел перед размахом времени, в течение которого в этом благословенном городе безостановочно создавалось искусство. Я зашел в необъятную базилику Святого Петра, чтобы совершить паломничество к Пьете. Немало поразился, узнав, что в соборе Святого Петра нет картин – все их примерно в 1700 году заменили замысловатыми мозаичными изображениями. Там же есть комната, отделанная плиткой всех мыслимых цветов. Каждый день в течение последних 300 лет кто-то постоянно кропотливо заменял и ремонтировал плитку. Когда фрагмент изнашивается, на место погибшего товарища приносится точная копия, и так комната из тысячи разноцветных кусочков продолжает жить в вечности.

Мне повезло увидеть Сикстинскую капеллу до того, как ее вычистили, уничтожив налет старины и присутствия человека. Я узнал, что в течение 400 лет литры пота каждый день испарялись к потолку, придавая ему особенный цвет – так тела верующих буквально становились частью самой росписи. Я вернулся много лет спустя и не смог простить им того, как они там все вылизали. Теперь я смирился с этим, хотя и не могу отделаться от ощущения, что человечество потеряло что-то важное.

Бродящим по окрестностям Рима туристам, куда бы они ни повернулись, везде, слой за слоем, открывается то новый завораживающий фонтан, то скульптура, то какой-нибудь новый неожиданный фрагмент древней истории.

Я также встретил в Риме девушку. Красивую элегантную итальянку по имени Анна. Мы вместе поужинали, но я думаю, что ее интерес скорее заключался в практике английского, чем во мне. Я помню свой одинокий задумчивый вечер: я просидел совсем один на Испанской лестнице в окружении влюбленных.

Из Рима я отправился во Флоренцию и прибыл туда ночью. Утром первым предстал передо мной кафедральный собор с массивным куполом Брунеллески, который до сих пор затмевает весь город. В Уффици я пошел посмотреть «Вакха», одну из самых известных картин Караваджо. Знакомство с ней стало одним из важнейших для меня переживаний как для художника. Войдя в музейный зал, я увидел элегантно одетого пожилого господина в костюме и галстуке, корпевшего над копией картины. Он установил мольберт и стул и кропотливо работал со своей палитрой. Наблюдая за тем, как он рисует, я понял, что передо мной высококвалифицированный мастер, знакомый с древними техниками, которые использовали еще Караваджо и его современники.

Сам я так никогда и не получил должной подготовки, мне приходилось разбираться во всем самостоятельно – я собирал подсказки о том, как рисовали старые мастера, читал, пробовал и ошибался. Наблюдая за стариком, я в крайнем возбуждении думал про себя: «Этот человек мог бы меня всему научить!»

Присматриваясь к Вакху мужчины, я заметил, что его тело практически молочно-белого цвета, а лицо и руки гораздо розовее, выполнены смесью различных оттенков. Чтобы добиться убедительных телесных тонов Караваджо, старик сначала наносил легкую свинцово-белую основу, затем смешивал другие тона белого в сочетании с киноварью, сиеной, охрой или умброй[25], накладывая различные слои, чтобы воссоздать бледную кожу, а также формы и контуры плеч, ребер и груди.

В конце, чтобы добиться розовых тонов, Карло подкрасил лицо и руки разбавленной жидкой киноварью: слегка нанес ее кистью из перьев и подправил большим пальцем. Я не говорил по-итальянски, а он совсем немного говорил по-английски, но когда он закончил, я восхищенно похвалил его замечательную копию и завязал разговор.

На следующее утро я вернулся, исполненный намерения наблюдать за стариком Карло весь день. Увидев меня через плечо, он пошутил:

– А билет на представление ты купил?

По ходу дела у меня возникали вопросы, например, почему он использовал три совершенно разных оттенка красного и как ему удалось сделать так, чтобы листья выглядели увядшими. Тогда я спросил его, почему он так хорошо одет и почему не красит волосы. По-итальянски он попросил перевода у ближайшего музейного охранника, а затем на плохом английском с сильным акцентом произнес:

– Только любители пачкают одежду краской.

На третий день Карло вежливо спросил меня, не мог бы я сходить для него за кое-какими материалами. У художников всегда первыми заканчиваются черно-белые краски и льняное масло, так что, не принеси я ему материала, ему пришлось бы потерять целый день. Я был только рад помочь. Он дал мне денег, написал список на итальянском и сказал, куда идти. Я попал в великолепный старинный магазин в не менее старинном здании, заполненном всевозможными подрамниками, маслами, пигментами, стопками кистей, бельгийскими льняными холстами. Я собрал материалы для своего художника, многое прикупил для себя про запас и помчался обратно на такси.

По возвращении он поблагодарил меня и предложил мне попробовать порисовать. Он дал мне кисть и велел спуститься по руке Вакха и попробовать растушевать краску. Я смешал краски на его палитре и начал вести рукой, но не успел и начать, как он остановил меня.

– Стоп. Стоп! Это слишком. Нежнее. Нежнее.

Я слишком сильно нанес краску. Он взял немного растворителя и тряпку и убрал излишки, качая головой и бормоча со смехом:

– Глупыш, надо все делать намного легче.

Большим пальцем он понемногу смешивал краску, пока масса не начала выглядеть идеально. Он позволил мне попробовать еще раз, и я расслабился, пытаясь с осторожностью подражать ему. До сих пор, когда я наношу телесные тона на копию с классического художника, я аккуратно растушевываю их большим пальцем так, как меня научил Карло.

В день отъезда я принес Карло маленькую кашемировую беретку в знак благодарности и попрощался. За четыре дня я узнал больше, чем за всю свою жизнь. Вернувшись домой, я засел в своей студии, обложился работами Караваджо и переделал все, что я намалевал до встречи с Карло.

Отъезд из Италии после всего пережитого ошеломил меня. Я как будто покидал отчий дом. Я и сегодня считаю, что это самая красивая страна в мире, и я благодарен ей, ведь она открыла мне глаза на то, какой могла бы быть моя собственная жизнь.

На следующий год я вернулся в Европу, без всякого плана выехав из Швейцарии на юг, направив машину в сторону Генуи и повернув направо, добрался до Средиземного моря. Я петлял по Приморским Альпам между Италией и Францией безо всякого понимания, куда направляюсь и где окажусь в конечном итоге. В три часа ночи я поднялся высоко над Монако, увидел под собой город, освещенный огнями гавани, словно драгоценный камень, и влюбился.

Я знал о Монако по знаменитой автомобильной гонке Гран-при. Слышал и о его репутации места увеселений богатых, аристократичных и модных людей. Во время того первого пребывания мне понравился гламур, свет Средиземноморья, очарование этого прекрасного и желанного места, и именно сюда я возвращался каждое лето в качестве отправной точки для последующих путешествий.

Я приезжал 15 июля, перед самым пиком сезона, и останавливался в отеле «Лоуэс» ровно до 15 августа, пика сезона и официального окончания лета, когда вся Европа возвращалась из отпусков. Я знакомился с окрестностями и заводил замечательных друзей, с которыми виделся каждый раз, посещая страну.

Однажды я приехал с девушкой, и мы провели волшебное лето вместе, ни разу не заметив смены часовых поясов, потому что приспособиться к местному времени невозможно. Мы спали до восьми часов вечера, а потом отправлялись ужинать на террасу какого-нибудь великолепного ресторана высоко над морем. После ужина мы отправлялись в знаменитое казино Монте-Карло, где гости в смокингах играли в баккара и шемин де фер[26], и где я попробовал удачу в уникальной версии блэкджека и рулетки, игре, которую я так и не понял до конца, но в которой каким-то образом умудрялся выигрывать. Потом мы плясали на дискотеке до рассвета, веселились с молодыми и модными европейскими джетсеттерами[27] и детьми саудовских султанов.

На рассвете мы отправлялись в гавань на рынок под открытым небом, чтобы перекусить.

Потом мы возвращались в отель, чтобы потусоваться у бассейна и позагорать. Моя спутница сначала стеснялась, но постепенно переняла обычай ходить топлес, а под конец окунулась в эту привычку с такой естественностью, как будто всю свою жизнь только голышом и ходила. В полдень мы отправлялись спать.

Однажды я пригласил с собой красивую голландку, племянницу пожилой женщины, с которой мы дружили в Апленде. Куда бы мы ни пошли, у нее появлялись поклонники, она активно знакомилась с людьми. Однажды она попалась на глаза молодому итальянцу, сыну богатого промышленника из Неаполя. Карло Кафьеро было всего 18, но он уже слыл самым вежливым, милым и обходительным человеком на побережье. Выяснив, что спутница занята, он повел себя как джентльмен и принял нас обоих в свой круг друзей. Каждый год в течение целого месяца он приглашал нас поужинать на свежем воздухе со своей семьей и водил нас в качестве гостей в ночной клуб «Парадайз», где у него был забронирован лучший столик – парень тратил тысячи долларов за вечер на «Дом Периньон» и коктейли.

Однажды он пригласил нас на бал Красного Креста, крупнейшее социальное мероприятие в Европе, где принцесса Каролина и принц Ренье принимали таких знаменитостей, как Элтон Джон, Фрэнк Синатра, иранский шах, Настасья Кински, Карл Лагерфельд и многих других всемирно известных персон. Моя девушка стала лучшей красавицей бала, я был очень счастлив и гордился ею.

В Неаполе Карло Кафьеро вел скромный образ жизни: в те времена вовсю лютовали итальянские группировки террористов – «Красные бригады». Он не хотел, чтобы лишние люди узнали о его богатстве или бизнесе. Но каждое лето в Монако он жил как король в течение целого месяца. Тогда страна переживала свой золотой век, полный волнений, безудержного веселья и дикой самозабвенности.

Поскольку я не мог провезти наличные через таможню, я купил на них кольцо 2000-летней давности, которое принадлежало императору Марку Аврелию. Это было его личное кольцо с печаткой, которое он вдавливал в воск для запечатывания документов. Изделие было выполнено из 24-каратного золота и за 2000 лет ношения или скитаний по рукам покрылось грязью, которая придавала ему приглушенный, мягкий желто-коричневый оттенок. Вернувшись, я отнес драгоценность в ювелирный магазин в Апленде, чтобы расширить размер для своего пальца. Дополнительных услуг я не заказывал, но ювелир решил сделать, как лучше, и почистил его, удалил 2000-летний налет и историю и превратил в безделушку, настоящую дешевку для старшеклассников.

Следующим летом я проиграл много денег в казино и продал перстень в тот же ювелирный магазин. Как и во всем остальном, рано или поздно полоса неудач заканчивается. Теперь до меня доходят новости, что Монако уже не то, что государство заполонили гангстеры и олигархи. Во времена моей молодости там было элегантно, гламурно и шикарно.

Когда мне надоедало играть в казино и валяться у бассейна, я отправлялся в путешествие по Парижу, Риму или Флоренции, посещал старые книжные и антикварные магазины, покупал краски, подрамники и бумагу с мыслью, что использую их для будущих работ.

В Париже я купил масло La France, которым пользовались Дали, Шагал и Пикассо, а также художественную бумагу и канцелярские принадлежности BFK Reeves, необходимые мне для сертификатов о подлинности и рекомендательных писем. На Монмартре я покупал холсты и подрамники, запихивал их в свои большие жесткие чемоданы Samsonite, которые привозил специально для этой цели. Все, что не помещалось, я отправлял в Америку почтой.

Сотни таких можно было найти в антикварных магазинах по всему Риму, их продавали за какие-то несколько сотен долларов. Я купил натуральные пигменты, маленькие бутылочки с разноцветными порошками, которые смешал с винтажным льняным маслом. Я также приобрел чернила из железного галла, натуральные черные чернила, которые невозможно было датировать, потому что они изготовлялись без углерода – вещества, которое анализируют для определения возраста надписи. Я купил европейские коллекционные марки из резины и покрыл их железной желчью. Такие детали – это идеальные штрихи, помогающие идентифицировать гравюру.

Во Флоренции я покупал антикварные книги. Они стоили гораздо дешевле, чем в Соединенных Штатах, а их выбор был существенно больше. Мне было все равно, как выглядела книга и на какую тему она была написана. Однажды я, например, купил книгу о десятине, эквиваленте системы Налогового управления США, практиковавшейся в Средние века.

На протяжении всего своего увлекательного пути я встречал интересных людей и впитывал великолепное искусство. Каким-то образом без особых усилий я стал завсегдатаем казино Монте-Карло, легендарных кафе на Монмартре и антикварных магазинов Рима. Я стал, подобно Даксу Ксеносу, одним из Искателей приключений.

Спросите сотню человек, чем, по их мнению, занимаются подделыватели произведений искусства, и 99 скажут вам: «Они копируют картины». На самом деле, это самый далекий от истины ответ, и, если вдуматься, становится очевидно, почему. Ни один серьезный фальсификатор не смог бы скопировать картину просто потому, что оригинал уже существует. Если бы все было так просто, то, чтобы доказать, что копия поддельная, нужно было бы указать на оригинал в музее и сказать: «Вот настоящая картина».

Дали часто продавал чистые листы бумаги со своей подписью. Можно изобразить на них все, что пожелаете, – заплати за бумагу, остальное ему было все равно. По-моему, здесь даже речь не о подделках, это просто Дали до такой степени ни о чем не парился.

Всякий раз, когда кто-нибудь спрашивает меня о моем ремесле, люди всегда хотят услышать, что это какой-то эзотерический, мистический процесс, духовное общение с мыслью художника, длящееся до тех пор, пока я не смогу без особых усилий повторить то, что сделали они, не задумываясь об этом по-настоящему. Я слышал это миллион раз, и все равно это, честно говоря, чушь собачья.

На самом деле, нужно постоянно учиться, учиться, учиться и практиковаться, практиковаться, практиковаться. Я поглощал любую информацию о художнике, которую мог достать: документальные фильмы, книги, каталоги, научные статьи; я читал историю и просматривал микрофиши[28] старых газет и каталожные записи; я часами просиживал в архиве, в процессе чего у меня появлялись идеи о будущих подделках.

Хан ван Меегерен, знаменитый голландский фальсификатор 1930-х и 1940-х годов, был посредственным художником, но вошел в историю как мастер своей эпохи, внедривший использование фенола и формальдегида – бакелитового пластика – для того, чтобы краски высыхали и растрескивались изнутри, имитируя старинное полотно. Техника Ван Меегерена ввела в заблуждение экспертов. Он мог бы принести свою картину в музей и сказать: «Мне подарила ее богатая итальянская семья, которая не пожелала раскрывать свое имя», – никаких дальнейших объяснений не требовалось. В мое время провернуть такое уже было невозможно, и это наводит нас на важный секрет современной подделки. Для меня документированная история картины – происхождение, провенанс – были важнее, чем сама работа. Можно владеть настоящей картиной Рембрандта, но если у вас нет легенды, все, что вам предложат, – это повесить ее у себя в подвале или продать на базаре за пару сотен долларов.

В 1947 году ван Меегерену угрожали смертью за то, что он продал нацистским оккупантам работу, которая, по мнению прокуратуры, была подлинным произведением Вермеера. На суде ван Меегерен признался, что подделал картину, и, чтобы спасти свою жизнь, ему пришлось доказать, что он может воспроизвести ее прямо в суде перед присяжными. Немыслимо – я бы так не смог. Я тратил массу энергии на составление легенды, которая доказала бы, что моя работа настоящая; он же изо всех сил пытался доказать, что настоящая подделка без какой-либо легенды вообще – была подделкой.

В процессе создания копии рисование, нанесение красок, состаривание – это только начало и наиболее очевидная часть процесса. Чтобы оставаться профессиональным фальсификатором, человек должен обладать ненасытным аппетитом к получению новой информации и острым вниманием к деталям. Обучаясь, читая и наблюдая, мы всегда находимся в поиске слабого места, лазейки, ошибки любой степени неопределенности, которая даст новой работе шанс на существование. Вы ищете правдоподобия. Если вдуматься, ключ к тому, чтобы стать великим фальсификатором, заключается не в том, чтобы быть великим художником, а скорее в том, чтобы научиться красочно рассказывать. Подобно лучшим мошенникам в других сферах, необходимо создать контекст и убедительную предысторию, которые оправдают невероятные в остальном обстоятельства.

Работая на Карла Маркуса, я однажды обменял кусок художественного стекла на пару гравюр Рембрандта – «Архангел, покидающий семью Тобиаса» и «Портрет Яна Корнелиуса Сильвиуса». В то время я мало что знал о предмете торга, но мне казалось невероятным то, как легко можно стать владельцем настоящего Рембрандта. Я пришел в восторг от происходящего и принес свои гравюры в LACMA эксперту по имени Эбриа Файнблатт, чтобы узнать о них больше. Она очень внимательно рассмотрела гравюры через увеличительное стекло и сказала мне, что «Архангел» – ценная гравюра, сделанная при жизни Рембрандта, после чего, стараясь смягчить принятие правды, сообщила, что «Ян Корнелиус Сильвиус» – подделка, хотя и мастерски выполненная. Я, конечно, расстроился, хотя обе гравюры, несомненно, сыграли свою роль в моем дальнейшем профессиональном становлении. Я начал работать над следующими загадками великого мастера.

Гравюры – довольно необычный вид искусства, продукт сложного процесса, который требует скрупулезного, интенсивного, практического подхода и большого внимания к деталям. Чтобы сделать гравюру, художник острым пером процарапывает изображение на металлической пластине. Когда линии изображения готовы, металлическую пластину опускают в ванну с кислотой, которая углубляет и усиливает царапины, превращая их в канавки, достаточно большие для удержания чернил. Затем в покрытую краской пластину вдавливается бумага, чернила впитываются из канавок в бумагу, образуя отпечаток. Это тщательный и трудоемкий процесс, состоящий из множества этапов.

Как и многие другие художники, Рембрандт обычно не делал офортов, рисуя непосредственно на пластине. Вместо этого он делал грубый рисунок мелом на бумаге, чтобы понять общую композицию и основные линии своего офорта. Затем он помещал этот подготовительный рисунок поверх пластины для травления и использовал его в качестве ориентира, проводя по нему стилусом и прижимая основные линии к металлической пластине. После этого он удалял рисунок и работал непосредственно на металлической пластине, добавляя перекрестную штриховку и другие детали от руки.

По словам экспертов, Рембрандт сделал 300 офортов, при этом сохранилось только 10 подготовительных рисунков. Меня это навело на мысль, что рисунки сами по себе, скорее всего, не считались стоящими произведениями искусства и их просто выбрасывали. Офорты как таковые меня интересовали меньше – я хотел выполнить копию подготовительного рисунка мастера и представить его как более редкий, более физический и более интригующий экземпляр.

В начале 1900-х годов сотрудник Британского музея, профессиональный искусствовед Артур Хинд создал подробный каталог всех гравюр Рембрандта. Он был полон деталей и сносок о том, как была сделана гравюра, кому она принадлежала и какого мнения о ней были эксперты. Изучая этот список, я искал любую информацию, которая помогла бы мне в создании легенды – любой предлог, оправдывающий реальность моего рисунка. Наконец, меня зацепил небольшой комментарий на гравюре под названием «Сидящая обнаженная натурщица».

В своей книге Хинд говорит, что подготовительного рисунка для «Обнаженной натурщицы» не было. Однако он также цитирует эксперта, который, в свою очередь, ссылается на другого эксперта, считавшего, что такой подготовительный рисунок существует, и что он принадлежал англичанину Джону Малкольму в 1800-х годах. Хинд не соглашается, хотя и не уверен в своей версии на 100 %. Вместо того чтобы утверждать, что рисунка определенно не существовало, он просто пишет: «Доказательств, уличающих меня в ошибке, мне не предъявлено».

Так я обрел прекрасный провенанс, в комплект к которому не хватало только моего рисунка.

Если представить себе, как бумага прижимается к пластине для травления, станет очевидно, что, когда отпечаток снимается, получается зеркальное отражение пластины. У меня не было пластинки, так что мне пришлось вернуться к существующему отпечатку и сделать его зеркальное отражение.

Во-первых, я нашел книгу офортов Рембрандта, в которой каждая работа была показана в точных деталях и размерах. Затем я сделал ксерокопию изображения. Я покрыл фотокопию графитом, используя кончик карандаша, и положил эту покрытую графитом фотокопию лицевой стороной вверх на светлый столик. Затем я положил сверху лист бумаги. Нажав стилусом на оборотную сторону, я провел по фотокопии так, чтобы графитовые линии перенеслись на нижнюю сторону листа. Когда я перевернул его, у меня получилось зеркальное отражение офорта с точно такой же ориентацией, какую имел бы оригинальный подготовительный рисунок. Я провел по этим линиям черным мелом, как это сделал бы Рембрандт, много раз отработав весь процесс на обычной бумаге, пока не почувствовал уверенность в руке.

Окончательно подготовившись, я выполнил финальный вариант на старинной бумаге, взятой из книги трехсотлетней давности, с идеально подходящей для офорта текстурой. Она пожелтела от времени и даже хранила водяной знак – виноградную гроздь, происхождение которого можно проследить в Северной Европе 1600-х годов.

Я хотел очистить бумагу от графита, создать эффект въевшегося в бумагу на сотни лет мела: для этого по завершении я пропустил рисунок через серию ванн с дистиллированной водой, после которых не осталось бы химических веществ, например хлора. Я замачивал рисунок в ванночке, затем помещал его между листами промокательной бумаги, а затем зажимал между оргстеклом и прижимал грузом, чтобы выровнять поверхность. Я каждый день менял промокашку, чистил оргстекло и менял положение гирь. Примерно через неделю бумага высохла, и я начал замачивать ее по новому циклу, и так три-четыре раза, каждый раз тщательно разглаживая бумагу.

Когда замачивание и сушка были закончены, я снова провел стилусом по основным начертаниям, как это сделал бы Рембрандт, чтобы провести свои линии по пластине.

В течение веков люди, коллекционировавшие произведения искусства, ставили на них свои имена или опознавательные знаки так же, как многие читатели подписывают купленную книгу в мягкой обложке. Что касается предметов искусства, знаки и штампы можно использовать в качестве физического подтверждения происхождения, отследить, где находилось произведение и кому оно принадлежало на протяжении всей его жизни. Эксперты Хинда утверждали, что рисунок принадлежал Джону Малкольму. Мне нужно было создать какой-то след, отметку о принадлежности, и с этим я обратился к Фрицу Люгту[29]. Люгт был одержим составлением каталогов коллекционных пометок: его работа «Справочник коллекционерских знаков» была абсолютным непревзойденным ориентиром для установления достоверности рисунков и гравюр старых мастеров.

В этой книге можно очень подробно ознакомиться с пометками каждого коллекционера, определив их форму, размер и изменения с течением времени. Люгт отмечал даже то, где коллекционер обычно размещает свою метку – слева или справа, спереди или сзади своего произведения искусства. Мне удалось найти штамп Малкольма, на котором были изображены буква «I», заглавная имени Ioannes (латинский вариант имени «Джон»), и буква «M», заглавная буква его фамилии Malcolm, с башней, нарисованной между буквами.

Из другого источника я узнал о Николасе Флинке, сыне любимого ученика Рембрандта и арт-дилере, собравшем в свое время множество гравюр мастера. Я подумал, что на моем рисунке должна стоять и его печать, которая, как я выяснил у Люгта, представляла собой прописную букву «F», которую Николас помещал в правом нижнем углу на лицевой стороне рисунка.

Я попросил печатника, с которым сотрудничал по сертификатам, помочь мне с изготовлением печатей. У него был небольшой печатный станок, обычно использовавшийся для печати квитанций, которые букмекеры раздавали игрокам, при этом парень с готовностью согласился выполнить необычную для себя задачу. Небрежный штамп Малкольма сложности из себя не представлял. С Флинком нам потребовалось несколько попыток, потому что его метка при оттиске на бумаге размазывалась и становилась больше, чем должна была быть. Увеличив и снова уменьшив штамп, мы наконец сделали все правильно. Я сделал оттиск «башни Малкольма» и «F» Флинка чернилами из железного галла в правом нижнем углу лицевой стороны и ими же подписал на обороте «Николас Флинк», как обычно делают коллекционеры. Теперь у меня был подготовительный эскиз, который, по словам экспертов, имел право на существование. Работа была выполнена добросовестно, и, поскольку ее история была доказуема физическими печатями, теперь к ней прилагался достойный провенанс. Мой рисунок стал правдоподобным предшественником «Сидящей обнаженной натурщицы».

Я проставил отметки на своем поддельном «Яне Корнелиусе Сильвиусе» штампами Флинка и Малкольма и продал их вместе с «Архангелом, покидающим семью Тобиаса» Центральной художественной галерее на Гавайях за 16 500 долларов, сумму совсем скромную, меньшую, чем стоили бы многие гравюры Шагала, Дали или Миро. Когда я попенял на это представителям учреждения, они страшно расстроились, ведь до моих гравюр у них не было ни одной работы Рембрандта. Полгода спустя они построили специальную комнату исключительно для гравюр художника и запустили в городе настоящий бум, выставив на продажу по премиальным ценам мой великолепный оттиск Рембрандта и множество более поздних, менее желанных оттисков Басана и Бернара. Довольно скоро все поголовно захотели обладать гравюрой Рембрандта. Даже рисунки художника, которые всегда жадно коллекционировались, теперь называли «новыми масляными работами», потому что они невероятно возросли в цене.

За эти годы я проделал массу подобных операций.

У меня были прекрасные печати из музея Перро Мура в Кадакесе, Испания; сертификаты от агента Дали, Роберта Дешарнеса; фирменный бланк Фонда, удостоверяющего личность Жоржа Брака. Я даже мог воссоздать водяной знак Эмэ Мага, прижав две самонарезающие матрицы друг к другу на прессе Thompson. Под давлением на бумаге Arches получался полупрозрачный блеск водяного знака, который можно увидеть только на настоящих отпечатках.

Часто торговцы искусством вкладывали в картину свое видение, прикладывая свой собственный провенанс и прочую документацию, а иногда – даже больше. Однажды я получил по почте странное анонимное письмо. На нем не было обратного адреса, и когда я открыл его, то обнаружил внутри только конверт французской авиапочты в красно-синюю полоску. Письмо было адресовано некоему господину Гансу Мехелену из Манхэттена, там же был указан обратный адрес в Ла Коль-сюр-Луп, Франция.

Сам текст письма был на французском, поэтому я отнес его своему другу Паскалю Бланку, бельгийцу, владельцу ресторана в Палм-Спрингс. В потрясении я выяснил, что это письмо от покойной жены известного художника, которая писала: «Я могу только еще раз подтвердить, как подтверждает и авторизующий фонд, что гуашь “Город на море” написана рукой моего мужа».

Я знаю, звучит банально, но это абсолютная правда. Я перевернул его и дважды проверил конверт, чтобы посмотреть, есть ли внутри что-нибудь еще, но там ничего не было. Кто-то решил анонимно отправить мне это письмо, провенанс на вес золота. Теперь в любое время, когда я захочу воссоздать произведение этого знаменитого художника, я смогу предоставить письмо от его жены в качестве неоспоримого подтверждения подлинности.

Я выяснил, что письмо было напечатано на IBM Selectric II, и в следующий раз, посещая Париж, я купил соответствующий печатный шар на французском языке, а также канцелярские принадлежности BFK Reeves и точно такие же конверты Par Avion, в котором пришло заветное письмо. Когда мне требовалось новое письмо, я подписывал имя супруги художника на сотне разных листов почтовой бумаги, пока не получалось идеально. Затем я выбирал лучшее и печатал письмо так, чтобы оно помещалось над ее подписью. Я даже напечатал на конверте красными чернилами поддельную почтовую марку об аннулировании. Письмо выходило идеальным, точно таким, каким его отправили по почте из Ла Коль-сюр-Лупа, только в каждую новую нужную мне любую дату.

По сей день я так и не знаю, кто отправил мне это письмо и что они имели в виду. Это мог быть один из моих дилеров, который знал, что я смогу использовать письмо в своей работе, и что он, вероятно, получит от него столько же пользы, сколько и я.

Сегодня многие подделки, подобные тем, что сделал я, вероятно, было бы уже невозможно провернуть. Наука вывела бы большинство из них на чистую воду. С помощью радиоуглеродного и спектроскопического анализа можно точно определить, откуда были получены пигменты или чернила. С помощью ДНК и дендрохронологии можно выяснить происхождение древесины, из которой изготовлена панель – Италия, Польша или Япония. Именно эти методы используют, например, для выявления поддельных скрипок Страдивари, и для романтики в этой суровой науке места нет.

Моя профессия была забавной, напоминала ежедневное решение сложных головоломок или ребусов. Я обожал придумывать интригующие способы создания правдоподобного художественного произведения. Мне нравилось делать все идеально – оставлять маленькие подсказки, которые оценили бы только самые знающие эксперты. Странно признавать это, но половина удовольствия заключалась в том, чтобы представлять себе охи и ахи восхищенных зрителей, те небольшие кивки признания, которыми сопроводят проверку моей работы ценители. Без этих милых составляющих подделка произведений искусства была бы просто еще одной тягомотной работой.

В те времена расцвета никто не беспокоился, что нас поймают. Мы жили на Диком Западе и наивно полагали, что так, как сейчас, будет всегда. Когда Арни Блюменталь наябедничал о моей копии «Видения Дали» другим дилерам, они не спросили меня: «У вас тоже есть Шагал?» Они спросили: «Вы тоже занимаетесь Шагалом?»

В фильмах о мафии парни подходят к телефонам-автоматам и шифруют сообщение: «Я должен встретиться с господином Чистолицым. А как насчет сhez Paris?[30]» Мы никогда не делали ничего подобного. За много лет до того, как кто-то еще обзавелся таким богатством, в моем «Феррари» на центральной консоли установили навороченный телефон, я рассекал по городу, а сигналы сотового отражались от пика Кукамонга[31]. Я мог проехать более 30 километров в любом направлении от него и при кристально чистой связи вести разговоры по телефону. Мне звонили дилеры, и мы говорили о всякой всячине. Я никогда не задумывался о том, что нас кто-то может подслушивать.

В фильмах показывают, как проворачиваются сомнительные сделки, как мафиози настороженно передают друг другу чемоданы, полные наличных, как подробно расписываются схемы отмывания денег и прочее. Раньше покупатели выписывали мне именные чеки, которые я обналичивал в банке. Какое-то время я ездил на поддельных водительских правах, и клиенты выписывали чеки на имя Антонио Петрочелли, потом я перекладывал их на счет Тони Тетро. Когда я понял, насколько нагло и в открытую все происходит, я подумал – ну и зачем париться? Я начал просить дилеров выписывать чек напрямую на мое имя. Пару лет спустя я получил письмо из госоргана, в котором говорилось, что я должен сдать права на имя Петрочелли. Я не знаю, как они узнали – может быть, меня однажды остановили, и я отдал им это удостоверение, но мне даже не пришлось платить штраф или являться в суд. Я просто положил права в конверт и отправил их в ведомство по почте. Если бы ситуация имела место сегодня, я бы давно и прочно сидел в тюрьме.

Чарльз, который был старше и намного мудрее, вел себя более сдержанно, чем мы все. Он обычно назначал мне встречу в кафе «Мусташ» на Мелроуз, вместо того чтобы светиться в своей галерее через дорогу. Все посвященные называли поддельное искусство «фугази», один Чарльз никогда не употреблял этот термин и вообще ни о чем не распространялся. Он даже никогда не называл тот или иной объект фальшивым. В его представлении работа просто принадлежала Дали какого-то другого типа, словно подвиду определенной птицы.

Да, копы регулярно, каждые несколько недель останавливали меня, но я даже не предполагал, что они могут заинтересоваться родом моей деятельности или что это может навлечь на меня неприятности. Тогда в Лос-Анджелесе не было большого арт-рынка, и полиция города почти не обращала внимания на наш сектор. Полагаю, в штате состоял один парнишка, который отвечал за расследование дел об украденных произведениях искусства, но никто особо не беспокоился о подделках. Дело не в том, что копы были тупыми; они просто не фокусировались на искусстве и не имели достаточного опыта, чтобы понимать, что искать. Плюс, если кого-нибудь когда-нибудь и поймали бы, можно было просто сказать:

Мы тусовались в отеле «Мондриан», который выполнял роль моего офиса в Лос-Анджелесе. Там мы ужинали вместе с клиентами, звонили друг другу. Я спокойно приходил к своему новом заказчику Марку Савицки в его галерею в Шерман-Оуксе или домой в Агура-Хиллз, и пока мы обсуждали дела, его жена готовила обед, а дети играли в соседней комнате. Когда я был в Чикаго, я ужинал с Митчем Геллером в популярных многолюдных заведениях, например в знаменитом стейк-хаусе Gene&Georgetti. Когда я приходил к своим типографщикам за коллекционными штампами или провенансом, я не лил им в уши песни про реквизит для фильма, мою службу в музее или что-то в этом роде. Мы просто вместе работали над поддельным искусством.

Рассматривая произведение искусства, покупатель часто как ни в чем не бывало спрашивал, настоящее оно или поддельное, точно так же как вы бы спросили родителей о новорожденном: мальчик это или девочка, без каких-либо описательных слов или моральных суждений. И хотя я знал, какая участь постигла печально известных фальсификаторов Хана ван Меегерена и Эльмира де Хори, никто из дилеров все равно даже не слышал о них. В моем представлении образ ван Меегерена растворялся в древней истории, а де Хори стал жертвой странной интриги, которая произошла 20 лет назад и очень далеко отсюда. Когда я говорю, что мы жили на Диком Западе, я подчеркиваю, что именно так я себя и ощущал. Я создавал поддельные произведения искусства и продавал их дилерам, которые продавали их галереям, которые в итоге продавали их всем желающим. Кто мог остановить нас?

Однажды я зашел в галерею на Родео Драйв. Она принадлежала яркому техасцу, который заработал изначальный капитал на нефтяном бизнесе. Он всегда передвигался по городу в компании телохранителя и какой-нибудь симпатичной молодой женщины. Поначалу я продавал ему картины в Ньюпорт-Бич, потом стало известно, что мои работы поддельные. Я не был уверен, запомнил ли он меня и могут ли с ним возникнуть проблемы. Я усмехнулся про себя, когда вошел к нему в дом и увидел, что все стены увешаны моими работами – Дали, Миро, Шагала. Я сказал ему, что я друг друга, но техасец ответил, улыбаясь:

– Я знаю, кто вы, и я знаю, что вы сами сделали эти работы, давайте пройдем в мой кабинет.

В то время на Ла-Сьенега в Западном Голливуде стоял большой красный амбар, где продавались антикварные книги. Я купил там несколько рисунков старинных мастеров. Заметил и то, что у них в продаже было много старых картин, поэтому отправился на поиски холста, который сгодился бы для копий Пикассо. Меня не особо волновало, что на нем было изображено; мне просто нужно было что-то подходящего возраста, нужного размера и правильной конструкции. В Европе встречаются брусья для растяжек нестандартных размеров, отличающиеся от американских: 19 × 21 или 21 × 29 вместо 18 × 24 или 24 × 30. Что еще более важно, европейские брусья для растяжек соединены под углом 90°, а не обрезаны под углом 45°, как это делают американские специалисты. Я нашел два полотна эпохи Монмартра 1900-х годов, когда в этой части Парижа собирались и творили великие мастера: Ренуар, Пикассо, Модильяни, Ван Гог, Дега и другие. Купленные мною полотна были написаны парнями, которые так и не добились успеха и умерли в безвестности. Тогда я особо не задумывался об этом, но наверное сейчас мне немного грустно, что эти сохранившиеся сквозь века картины художников, которые пытались и потерпели неудачу, теперь сняты и закрашены. Я заплатил по 7000 долларов за каждое полотно: примерно столько же, сколько в то время стоила хорошая машина, так что, возможно, это послужило бы некоторым утешением для безвестных художников.

Чтобы подготовить холсты, я протер их обычным средством для снятия лака, удалив самые верхние слои краски. Изображенная уличная сцена все еще просматривалась на полотне, словно призрак. Затем я слегка отшлифовал поверхность мелкой черной наждачной бумагой, которая сгодится для влажной шлифовки автомобиля перед покраской. Я подложил картонную подложку под холст, чтобы планки подрамника не оставляли отпечатков, когда я прижимал их наждачной бумагой. Затем, чтобы добиться гладкой свежей поверхности, я нанес несколько слоев гипса и покрыл все это белой масляной краской Lefranc, которую использовали Пикассо, Дали, Шагал и Миро.

Люди смотрят на работы Пикассо и думают: «Как просто! Любой ребенок мог бы так нарисовать». Я и сам так думал, когда познакомился с творчеством Пикассо в старших классах школы.

Он набирал на кисть очень тонкую краску и рисовал целую фигуру за один проход. Было почти невозможно сделать это, в точности повторив движения мастера. Многие из его самых известных работ отличались той предельно свободной, импровизационной атмосферой, которая у Пикассо действительно складывалась спонтанно. Он отходил в сторону, курил сигарету, затем подходил к холсту и делал несколько быстрых жестов, проводил буквально пару линий. Затем он снова отходил назад, курил и смотрел, а затем снова двигался вперед, дорисовывая очень быстро. Я изучал книги и фотографии работ Пикассо, много раз видел оригиналы во Франции, Монако и Соединенных Штатах. Насмотревшись достаточно его работ, можно развить в себе четкое чутье на то, когда они выглядят настоящими, а когда нет. Они текучие и кажутся исключительно импровизацией, но они гармоничны и завершены. У него одного просто все встает на свои места. Это тоже часть дарования, потому что тот, кто досконально знает Пикассо, всегда заметит, когда что-то неладно, точно так же как любой может сколь угодно прекрасно сыграть мелодию Майлза Дэвиса[32], но знаток сразу распознает, если на инструменте играет не он лично.

По этой причине мне не нравилось исполнять эти свободные, импровизированные пьесы. Часть профессии фальсификатора заключается в том, чтобы мудро выбирать, на что следует замахнуться, а на что – нет. Я выбирал сюжеты, связанные с самыми малоизвестными, более композиционными работами Пикассо. Так, был воссоздан портрет Доры Маар, любовницы Пикассо, и еще одна работа, которую я назвал «Обнаженные купальщицы», на которой бегали по пляжу небезызвестные странные существа. Большинство любителей, вероятно, узнали бы в «Доре Маар» работу Пикассо, но «купальщиц» нельзя назвать самым типичным произведением знаменитого художника. Это меня и привлекло, я понадеялся, что только знающий человек мог бы догадаться, что я задумал.

Мне потребовалось около полутора месяцев, чтобы закончить эти работы.

Я начинал около полуночи и работал часами, затем ложился спать и просыпался ни свет ни заря, выходя на солнечный свет и моргая. Когда я принес копии техасцу, он любезно сделал мне комплимент, хотя ни в коей мере не был экспертом по Пикассо или по искусству в целом. Мы договорились, что он заплатит мне, когда они будут проданы, и примерно через две недели он выдал мне чек на 150 000 долларов. Я не знаю, за сколько он их продал. Спрашивать было не принято, меня это не касалось. Все, что я знаю, это то, что каждый из моих клиентов заработал гораздо больше денег, чем когда-либо зарабатывал я.

Я также согласился выполнить для техасца масло Жоана Миро и другие работы. В награду он купил мне белую «Тестароссу» (одно из названий новых моделей «Феррари») в тон моему «Каунтачу»[33]. Я не помню, почему мы так решили, но тогда это казалось разумным. Я нарисовал для него несколько картин, а он купил мне машину. Дело было не в налогах или перемещении денег. Больше смахивало на приглашение отобедать взамен на какую-то услугу.

Все клиенты, как правило, хотели получить идеальное произведение искусства, выполненное на высоте мастерства классика, но мне обычно интереснее было разобраться с загвоздками, поработать с нюансами. Я был хорошо знаком с творчеством Миро: мне и раньше приходилось выполнять многие из его офортов и литографий акватинтой, некоторые я сделал по «эксклюзивным» изданиям Леона Амиэля. Леон через черный ход приобрел настоящие, официально зарегистрированные тарелки авторства Миро и зарабатывал на том, что продавал их по своему желанию. Очевидно, Миро в свое время оказался высокомерным засранцем и плохо платил своим печатникам. Он полагал, что они должны быть благодарны просто за то, что имеют честь работать в его непосредственном присутствии; поэтому вместо того чтобы уничтожить печатные формы по стандартной процедуре, печатники продали их по своим каналам Леону, который так и не заплатил Миро ни пенни. Я всегда придерживался политики относиться по-человечески к клиентам и людям, с которыми работал, и Миро следовало бы подражать мне конкретно в этом вопросе.

Как бы то ни было, моя идея состояла в том, чтобы взять палитру элементов Миро – звездные вспышки, пятна, треугольники и эффекты шахматной доски – и объединить их в новую композицию. Я тренировался в альбоме для рисования, пока не придумал сбалансированный дизайн, который мне понравился. Картина, которую я решил нарисовать, походила на любую работу Миро 1960-х годов: черные, синие, красные, желтые и зеленые расплывчатые геометрические фигуры на белом фоне. Поскольку картине по задумке могло быть всего 15 лет, я воспользовался одним из привезенных в огромных чемоданах из Европы холстов. К сожалению, эта работа маслом планировалась большего размера, чем бумага, которой я располагал, поэтому я связался со знаменитым художественным магазином Sennelier в Париже, моим излюбленным местечком, и попросил их отправить мне несколько холстов нужного размера в Апленд.

Во время работы я курил сигареты Lucky Strike без фильтра, стряхивая скуренный табак в пепельницу и бросая окурки в стакан, на четверть наполненный холодным кофе. Когда набиралась полная емкость окурков, я размельчал их палочками для еды, прямо в кофе, пока у меня не получалась густая вязкая смесь. Затем я процеживал нужную жидкость и выбрасывал окурки. Я раскладывал новый холст и бережно распылял смесь кофе с сигаретами на подрамники и тыльную сторону холста, аккуратно растирая тряпкой, чтобы придать им легчайший налет старости. На эту новую картину Миро я нанес раствор очень тонким слоем.

Стиль Миро был свободным, как у Пикассо, но все же менее инстинктивным. На основе мной же придуманной композиции я еле заметно набросал контуры одним кончиком карандаша, чтобы использовать их в качестве ориентиров для нанесения плавных, не требующих усилий крупных мазков краски. Миро использовал хозяйственную кисть и разбавленные масла. Я взял более гибкую кисть шириной около пяти сантиметров и расписывал свои фигуры как ребром, так и плоской ее частью. Создание самой картины заняло всего один день. Закончив, я направил на картину вентилятор на четыре или пять дней, чтобы она высохла. Затем я слегка покрыл холст полуглянцевым лаком, а когда и он высох, я также очень щадяще смазал холст смесью кофе и сигарет, растерев его тряпкой, чтобы смягчить цвета и просто убрать оттенок новизны.

Я остался доволен результатом. Отдав своего Миро техасцу, я отправился в Европу на месяц, чтобы отдохнуть. По возвращении в его галерее мне сказали, что хозяина арестовали. Пару недель спустя мне сообщили о его смерти. Я спросил: «А гроб вы видели?» Незадолго до этого он поделился со мной планами о том, чтобы уйти на пенсию и переехать в Коста-Рику, и годы спустя некоторые мои знакомые утверждали, что видели его там.

В то время мой хлеб насущный составляли те же литографии Дали, Шагала и Миро. Именно доходами с их продаж я оплачивал счета и держался на плаву. В то же время, что мне действительно нравилось делать, так это амбициозные работы маслом, гуашью, акварелью и рисунки, гораздо более сложные технически. Слушая дилеров, читая и размышляя о жизни художников, в глубине души я всегда прикидывал, какая работа могла бы послужить интересной задачкой для воспроизведения.

Однажды я наткнулся на письмо, написанное Сальвадором Дали в 1952 году. Он тогда отдыхал в своем доме в Портлигате, Испания, и писал ответные письма своим друзьям в Париж. В них он рассказывал, как рисовал день и ночь практически без отдыха: «Я нарисовал пять взрывающихся голов – настолько красивых, что у меня во время работы болели руки». На самом деле он путался с женщинами и, насколько я мог судить, нарисовал только две картины. Однажды я встретил друга Дали, Хосе Пуч Марти, который рассказал мне, что тот заставлял обнаженных моделей ложиться на стеклянные журнальные столики, а сам ложился под ними и рисовал их. Некоторое время схема работала неплохо, пока одна из моделей не открыла глаза и не увидела, что вместо рисования Дали мастурбирует.

Дали давал своим произведениям странные длинные названия, например «Обломки автомобиля, рождающие слепую лошадь, кусающую телефон» или «Геополитический ребенок, наблюдающий за рождением нового человека». Для сравнения, я консервативно назвал свою работу «Ядерный распад головы девственницы», вдохновившись сюжетами рисунков Дали, изображающих взрывающиеся головы рафаэлевских мадонн, распадающихся, как при ядерном взрыве, на ударную волну ряби на фоне неба и морского пейзажа.

Дали обладал невероятным воображением, которое всегда потрясало меня наряду с его талантом к технике и композиции. Он рисовал практически без текстуры, как и я в своем собственном естественном стиле, поэтому, когда я ночами наносил краску, казалось, что она растекается легко, без особых усилий. Завершив картину, я высушил ее, покрыл лаком и слегка состарил. На этот раз я также слегка натер тыльную сторону сигаретным пеплом, потому что в 1950-е годы все курили, и пепел был подходящим органическим средством для имитации постепенного старения и накопления пыли.

Я привез картину в дом Чарльза на Голливудских холмах. Мы сидели в уголке для завтрака, любуясь видом на Лос-Анджелес, и я рассказал, как прошел мой день. Чарльз был очень эрудирован и точно понял, что я имел в виду, и я уверен, что у него уже в тот момент были на примете потенциально заинтересованные коллекционеры. Чарльз встречался с Дали лично и знал людей из его окружения. Он часто сопровождал бизнес-представителя Дали, капитана Питера Мура, в его импозантных прогулках по Парижу с оцелотом на поводке; он также дружил с Альбертом Филдом[34], который мог подтвердить подлинность любой работы Дали. Чарльз никогда по собственной инициативе не посвящал меня в подробности дел, а я знал достаточно, чтобы ни о чем не спрашивать. Как потом выяснилось, моя картина сначала попала в частную коллекцию, после оказалась в одной из самых престижных галерей Испании, а затем ее следы затерялись.

У меня сохранилась вторая версия «Ядерного распада», на которой была изображена Мадонна в стиле Леонардо, немного отличавшаяся расположением фигуры, трактовкой морского пейзажа и неба.

Однако во время ее создания я был счастлив: рисовал по ночам и спал до полудня, как вампир. Неудивительно, что все считали меня наркоторговцем.

В 1985 году я вернулся с ночных гулянок и обнаружил, что автоответчик мигает. Я нажал перемотку и плюхнулся на пол, чтобы развязать ботинки. По какой-то причине машина продолжала перематывать, перематывать и перематывать. Спьяну я подумал: «Ха. Сегодня вечером, должно быть, я невероятно популярен». Когда запись начала проигрываться, я услышал, как дилер за дилером – некоторых я знал, а других нет – просили меня срочно им позвонить. «Тони. Позвони мне!» «Тони. Мне нужно несколько Шагалов!» Минуту я слушал, и после нескольких звонков до меня наконец дошло: только что в возрасте 98 лет умер Шагал, и конкурента у меня в его лице больше нет. Земля пухом великому художнику, но это происшествие вывело меня на новый уровень. На следующий день я удвоил свои цены. Неделю спустя я уже сидел за рулем «Роллс-Ройса».

Можно предположить, что мне точно следовало вести себя более осторожно, но мне было все равно, что подумают копы и другие люди. «Да пошли они к черту, – сказал я себе. – Если они и до того свято верили, что я наркоторговец, то теперь им действительно будет о чем поговорить». Я понимал, почему они так думали, но вся эта бесконечная ерунда просто достала меня. Даже мои друзья не простили мне покупки «Роллс-Ройса». Понять молодого парня, потратившегося на спортивную машину, можно, но «Роллс-Ройс» – это символ богатого старика и открытая пощечина окружающим. Честно говоря, я признавал их правоту, но и отказаться от соблазна не смог.

Реальность заключалась в том, что я чувствовал себя непобедимым. Все мы верили, что золотое дно никогда не исчерпается. Мы почти никогда не говорили об этом, но когда все же речь заходила о бизнесе и будущем, все были уверены, что так, как сейчас, будет продолжаться годы и что мы заработаем миллионы. В голове смутно выстраивался план, что однажды я мог бы переключиться на эксклюзивные часы, которыми стал одержим, но по большей части я жил днем сегодняшним. Я никогда не откладывал деньги, никогда не задумывался о плане «Б». Моим единственным сберегательным счетом были автомобили, которые я покупал, и которые я мог продать в случае срочной потребности в наличке. Но на самом деле, мы все действительно были уверены, что так будет продолжаться всегда.

Однако не все было так легко и радужно. Несмотря на то что я работал с группой постоянных клиентов, я все время сталкивался с проблемами и искал обходные пути. Клиенты могли задержать выплату на шесть месяцев или настаивали на 25-процентной скидке, или отказывались подтвердить выписанные ими чеки. Один парень, задолжавший мне 50 000 долларов, даже посоветовал мне отвалить раз и навсегда, потому что ему, видите ли, пришлось уплатить налоги. В списке приоритетов клиентов Tetro Inc. всегда болтался в самом низу. Ну и что я мог сделать? Вызвать полицию?

Мои дилеры даже не представляли, в каком масле катались. Они всегда покупали все по дешевке и немыслимо завышали цены при перепродаже. Они катились по улице с односторонним движением. Теперь, со смертью Шагала, власть переменилась. Я знаю, это звучит жутковато, но я заранее подготовился к этому дню, потому что пережил нечто подобное 18 месяцами ранее, когда умер Миро. В тот самый знаковый день у меня под рукой оказалось лишь небольшое количество готовых литографий, и я распродался задолго до того, как аппетит к работам гения угас. Марк Савицки из «Шерман Оукс» обыграл меня, скупив все мои работы Миро, прежде чем выписать чек – не в первый, кстати, раз.

С Шагалом я подготовился получше. В течение следующего года каждый раз, выпуская картины по заказу дилеров, я печатал дополнительные копии и оставлял кое-что для себя. Я тратил много денег авансом, но они стали своего рода инвестицией в будущие продажи. К тому времени, когда скончался Шагал, я отложил по сотне экземпляров каждой из семи или восьми копий. Вместо того чтобы продавать их по 500 долларов, я продал их все по 1000 долларов за штуку наложенным платежом или наличкой, без исключений. Я продал все, что у меня было, примерно за три месяца. Восемь копий, помноженные на сто экземпляров, помноженные на 1000 долларов за штуку – посчитайте сами. Станет понятно, как я пришел к идее, что «Роллс-Ройс» сможет вписаться в бюджет.

В тот год я также приобрел свою первую недвижимость, симпатичную двухэтажную квартиру в престижном районе Клермонта. Люди всегда донимали меня советами про покупку дома, мол как так можно разъезжать на экзотических машинах и жить при этом в съемных квартирах. На самом деле мне было все равно, где жить, мне нравилось путешествовать, и мне не хотелось дополнительной ответственности… Что, по правде говоря, смотивировало меня, так это парковка. Моя квартира находилась в закрытом жилом комплексе, и к ней прилагался гараж на три машины.

Раньше я никогда особо не заботился об обустройстве своего жилища, но теперь я вложил все свое сердце и душу в оформление своей берлоги в диком стиле «хай-тек 80-х». Белый ковер, белая мебель, обои из кожи ящерицы и замши, огромная 30-футовая зеркальная каминная полка. Я спроектировал все так, чтобы смелое современное искусство, которое я всеми силами пропагандировал, проглядывалось в каждой детали.

На первом этаже у меня висел Дали, включая огромного «Линкольна глазами Дали» размером 2,5 на 1,8 метра моего собственного производства, различные литографии и четыре картины маслом. Второй этаж украшал Пикассо. Его эротика – на лестнице, большая женщина в стиле кубизма – над моей кроватью, гуаши и акварели – в коридоре. Некоторые кондоминиумы предлагали жителям девятиметровые потолки, поэтому я надстроил третий этаж и оборудовал тренажерный зал, сауну и джакузи – места излишеств и разврата. Там, прямо над гидромассажной ванной, я разместил Миро, его самую знаменитую акватинтовую гравюру под названием «Равноденствие» (на самом деле, подделку Леона Амиэля).

Мне всегда хотелось, чтобы в моем доме было темно и тихо, терпеть не мог, когда в него проникали прямые солнечные лучи. Внизу располагалась моя пещера, в которой я мог полностью отключиться – мое убежище с диваном, книжным шкафом и телевизором. Там висел портрет моего героя – Уинстона Черчилля. Также в темноте выстроилась серия странных, сюрреалистически раскрашенных манекенов работы друга Дали – Хосе Пуч Марти.

Я читал, что в резиденции на Ибице у моего предшественника, коллеги по подделке произведений искусства Эльмира де Хори, была потайная комната, где он хранил свои самые криминальные произведения искусства – его идея показалась мне отличной. Я присматривался к странным углам и пространствам своей квартиры и думал о том, где и как можно организовать такой тайник – место для хранения секретных вещей, подальше от любопытных глаз.

Однажды, пока я лежал в своей темной берлоге, меня ни с того ни с сего осенила идея. Это трудно описать, но если посмотреть наверх изнутри гаража, то можно представить себе полость необычной формы под углом сразу за ванной комнатой. Я не был полностью уверен, правильно ли я все представил, но я немедленно вскочил с дивана и попросил своего друга Майка Бима, плотника, который работал в доме, вскрыть стену прямо здесь и сейчас. Я беспокоился, что мог ошибиться в расчетах, но – вуаля, когда я заглянул в отверстие в гипсокартоне, я убедился, что там достаточно места для полноценной комнаты размером 2,5 на 3,6 метра.

Он закрепил дверь на прочных фортепианных петлях так, что при закрытии она висела идеально ровно и не сдвигалась с места. Джо Мерк, специалист по электронике, который устанавливал в мою машину стереосистемы, приделал электромагнитную пружину, которая открывала дверь дистанционно. Я беспокоился, что копы найдут скрытую кнопку, поэтому он подключил ее к моему беспроводному телефону. Если одновременно нажать на # и *, дверь в мою секретную комнату открывалась. В сокровищнице хранилась специальная бумага, краски, коллекционные марки, осветительные приборы, винтажные пишущие машинки, сертификаты подлинности, записные книжки с подписями и все остальное, что может понадобиться профессиональному подделывателю произведений искусства.

Мы повесили на дверь большое зеркало от пола до потолка и оформили его черной рамой. Я даже ввинтил в раму черные шурупы с потайной головкой, чтобы выглядело так, будто она прикреплена к стене. Даже при внимательном рассмотрении никто никогда не догадался бы, что там вообще была дверь и тем более что за ней находилось что-то ценное.

Затем я перенес все секретные материалы из своей квартиры-студии в потайную комнату. Я не рисовал там маслом, потому что там не было вентиляции, и я не хотел испортить тщательность отделки, но я мог работать практически над всем остальным – печатать сертификаты на пишущей машинке или тренироваться в подделке подписей.

Секретная комната идеально подходила для работы над такого рода вещами, и несколько моих рисунков попали на «Фабрику» Уорхола с помощью моего клиента, бывшего полицейского, – помощники Уорхола подтвердили их подлинность. Иногда я приносил сюда почти законченные картины, просто чтобы подкрасить их или состарить, используя смесь кофе и сигарет. Мне нравилось работать в секретной комнате – в моем собственном мире, где ничто не напоминало о внешнем.

В новом жилье я чаще виделся с дочерью, которая тогда заканчивала среднюю школу. Я не всегда был рядом с ней, когда она была младше, но теперь мы начинали восстанавливать отношения. Я знал, что в прошлом сделал для нее не все, что мог, и хотел загладить свою вину. Раньше она регулярно приезжала ко мне на своем мопеде, а потом я научил ее водить машину и купил ей «Хонду Цивик». Она выросла замечательной девушкой, трудолюбивой, вдумчивой, хорошо воспитанной, и я гордился ею. Ее мать постаралась на славу. Мы ходили обедать, просто гуляли или болтали, пока я рисовал. Ее интересовали не столько искусство и автомобили, сколько путешествия. Мы вдвоем скорее смахивали на друзей погодков, чем на отца и дочь, ведь разница в возрасте между нами составляла всего 16 лет.

Когда ей предложили переехать в Вашингтон, округ Колумбия, она отказалась от этой возможности, потому что не хотела разлучаться с семьей. Я был одновременно разочарован и рад, что она осталась рядом. Я налаживал связь, пускал корни и устанавливал с ней более теплые отношения. Мне казалось, что моя жизнь начинает выравниваться, и я начал немного расслабляться.

Однажды мы с Винсентом сидели в «Персике», и даже не помню, с чего начался разговор, но я утверждал, что теоретически можно подделать что угодно – применяются одни и те же основные принципы. Винсент не соглашался:

– «Феррари» подделать не получится.

Мне лично он вызов не бросал, но я завелся:

– Еще как получится, – и практически тут же решил доказать, что смогу это сделать.

Мне всегда нравилось участвовать в проектах, которыми я был бы одержим, в которые погружался бы с головой. Для меня не существовало компромиссов. Как и в случае с произведениями искусства, все, за что я брался, я стремился выполнить идеально или не делать вообще. Именно с такой энергией я приступил к осуществлению своего плана по воссозданию «Феррари».

В Хоторне я познакомился с парнем по имени Дойл Мэннинг, который торговал винтажными запчастями для «Феррари». Он показал мне комплект подлинных задних фонарей для редкого и ценного понтона «Теста Росса» (тогда название писалось двумя словами) 250, 1958 года выпуска, легендарного автомобиля, который завод «Феррари» изготовил для своей гоночной команды. В свое время это была самая быстрая машина на рынке, она легко выигрывала гонки и опережала конкурентов. Всего было выпущено 19 таких автомобилей. Осталось 18, один, под серийным номером 0728, пропал без вести, возможно, разбился, возможно, сломался до невосстановления или сгнил в забытьи в каком-нибудь сарае после смерти владельца. Сегодня он стоил бы по меньшей мере 25 миллионов долларов. Я не знаю, как Дойл раздобыл задние фары, но когда он показал их мне, я понял, что хочу воссоздать именно этот автомобиль. Я начал с задних фар и двинулся вперед, впервые более чем за 10 лет обратив свой взор на что-то помимо искусства.

Чтобы искусно подделать «Феррари», нужно воссоздать все в мельчайших деталях. В своей секретной комнате я одержимо корпел над механическими схемами и тщательно изучал чертежи. Я исследовал, как приобрести подлинные произведения искусства или как воссоздать те, которых больше не существует, собирал воедино сложную скульптуру и механизмы, которые движутся по дороге подобно ракете и отзывчиво реагируют на команды водителя.

Но для того, чтобы создать эту редкую и дорогую скаковую лошадь, нужно начать со скромного вьючного животного: мула. Мул – это конструкция из гаек и болтов, которая служит подрамником, на котором я потом надстроил свой автомобиль. Он являет собой основу, подвеску и базовое шасси, к которому крепится болтами двигатель. Так и неважные старые картины, которые я находил в антикварных магазинах, служили холстами и подрамниками для моих новейших подделок.

В моем случае мулом послужил 250 GTE, 1963 года выпуска. В линейке «Феррари» он считался самой нежелательной моделью и в те дни, до того как винтажные «Феррари» стали той редкостью на вес золота, которой они являются сегодня. На самом деле эта развалюха больше походила на осла. Я нашел машинку не на ходу, и, как ни странно, она обошлась мне менее чем в 2000 долларов.

Южная Калифорния для хот-роддеров[35] и мастеров по изготовлению автомобилей на заказ была в те времена таким же райским уголком, как и Рим 1500-х годов для художников эпохи Возрождения. Именно здесь сконцентрировался цвет мира реставраторов автомобилей, лудильщиков и одержимых автомобилестроением людей со всего света. Именно здесь я мог обратиться по своему вопросу к уникальным мастерам, которых больше нигде не найти.

Один из таких умельцев, гений электроники, встроил мне в авто телефоны, электронику для приборной панели и другие гаджеты. Он же познакомил меня с легендарным производителем кузовов Скоттом Найтом, который помог мне, как никто другой. Без него и его команды автопрофессионалов ничего бы не получилось. Скотт трижды выигрывал самое престижное в мире шоу винтажных автомобилей – Pebble Beach Concours d’Elegance – доселе неслыханный успех. Журнал Road&Track назвал его «Бернини среди кузовщиков». Когда Скотт согласился поработать над моей машиной, я понял, что проект действительно приобрел серьезные масштабы, и отступать некуда.

Он, в свою очередь, познакомил меня со Стротером Макминном, еще одной легендой, которому предстояло спроектировать автомобиль. Практически любая существующая сегодня модель несет в себе черты стиля этого уважаемого профессора Колледжа искусства и дизайна в Пасадене. Стротер создал чертежи в натуральный размер: на них в мельчайших деталях был показан каждый аспект кузова и дизайна моего воплощения «Теста Росса». Они и легли в основу всей остальной работы.

По чертежам Скотт воссоздал элегантные изгибы и контуры автомобиля из необработанных листов тонкого алюминия. Кузов каждого «250 Теста Росса» 1958 года выпуска представлял собой уникальную скульптуру, выкованную вручную опытными мастерами из команды Scaglietti таким образом, что весь кузов, горловина, понтонные крылья и колесные ниши на каждом автомобиле слегка отличались друг от друга в соответствии с движениями руки опытного формовщика. Скотт использовал старинные инструменты и обрабатывал алюминий молотком через кожаный мешочек, наполненный песком так, чтобы красивые изгибы идеально подошли к деревянному саморезу, который он создал в качестве ориентира.

Скотт познакомил меня с Мелом Суэйном, еще одним экспертом, который создал идеальное шасси, трубчатую стальную конструкцию, на которой будет висеть кузов, а также чехлы из оргстекла, хромированный корпус для головных фар и решетку радиатора в форме ящика для яиц для передней части автомобиля.

Чак Бетц и Фред Питерс, два эксцентрика, профессора экономики и психологии, восстановили двигатель и трансмиссию, которые работали точно так же, как оригинал – мощный гоночный автомобиль в 300 лошадиных сил. В свое время парни отказались продать свою собственную машину «Теста Росса» за 10 миллионов долларов и поучаствовали в знаменитой гонке винтажных автомобилей Mille Miglia[36] по Италии.

Чтобы подобрать оригинальный двигатель, мне удалось найти шесть карбюраторов Weber 38 DCN, которые, к моему крайнему удивлению, тоже оказались подделкой автомобильного мастера, вплоть до таблички с брендом Weber. Ее, правда, продавец открепил, опасаясь рисков, и мне пришлось сделать такую же самому. У него в наличии также нашлось уникальное рулевое колесо «250 Теста Росса» для моей машины и двухлетние поддельные диски Borrani, которые пригодились для достоверности.

После того как Мел Суэйн установил алюминиевый кузов Скотта на свое шасси, мы передали машину всемирно известному финишеру Тому Стрэттону. Он сгладил корпус до алебастрового совершенства старомодным способом, заполнив мельчайшие дефекты свинцом, и покрыл его десятью слоями отшлифованного вручную нитроцеллюлозного лака, который сейчас в Калифорнии запрещен. Только на это ушел год, работа обошлась мне в 20 000 долларов, но в итоге все получилось абсолютно безупречно.

Друг Мела, Хулио, оформил спартанский внутренний интерьер в итальянской коже согласно предварительно изученным фотографиям. Сиденья были натянуты на деревянные рамы, отражающие строгий стиль гоночного автомобиля без излишеств. Эмалевой краской на передних панелях автомобиля я лично нарисовал дизайн «Феррари Скудерия», желтую эмблему скачущей лошади Каваллино, как это было принято на некоторых автомобилях 1950-х годов.

Авто легко могло сойти за настоящее, если бы не неправильные серийные номера на двигателе, кузове и ходовой части. Меня одолевало искушение вытравить их кислотой и переделать на 0728.

Трудно поверить, что после всего, через что я прошел, при всех потраченных деньгах мне так и не удалось сесть за руль моей машины, потому что, когда пришлось ее продать, подвеска все еще не была готова. Сильно же я расстроился, но об этом позже.

Спустя годы после того, как я продал машину, я отправился в Пеббл-Бич, чтобы вспомнить былые времена. Там, за красной бархатной веревкой я увидел свое любимое детище – 250 TR. На нем красовалась профессионально раскрашенная от руки вывеска, подробно перечисляющая, как продавец изготовил автомобиль, о том, на что он пошел, чтобы сделать его таким совершенным. Я был готов оторвать ему голову. Когда я сказал ему, что он лжец, он просто посмотрел мне в глаза и сказал:

– Ну и что.

Тогда я наконец попробовал на вкус свое собственное лекарство и ощутил, что, должно быть, чувствовали художники, которых я копировал.

Но все это было позже. Пока мы собирали этот шедевр, я с радостью погрузился в ежедневную рутину, совершенствуя свою квартиру, прячась в своей секретной комнате и наблюдая за ходом работы над моей машиной. Честно говоря, в то время я скорее с головой погружался в автомобили и джакузи-оргии, нежели в искусство. По крайней мере, я точно доказал Винсенту, что я прав и что настоящий умелец сможет подделать даже «Феррари».

В 1986 году Чарльз вместе со своим партнером Томом Греем и звездным шеф-поваром Сильвио Де Мори открыл в Беверли-Хиллз шикарный ресторан «Сильвио». Вскоре он стал самым популярным местом в Лос-Анджелесе: сюда захаживали такие мировые знаменитости, как Сильвестр Сталлоне, Джек Николсон и Кэтлин Тернер. Я постоянно там зависал, при этом Чарльз обращался со мной как с королем, усаживая за 13-й столик, единственную закрытую от постоянных глаз кабинку, лучшее место в ресторане. Он всегда оказывал мне изысканный, напыщенно-радушный прием:

– Господин Тетро, какое удовольствие снова видеть Вас, мы с нетерпением Вас ждали. Пожалуйста, проходите сюда, у нас для Вас приготовлен специальный столик.

Он действительно перебарщивал. Однажды, пока он все лил и лил свою приветственную речь, я оглянулся и увидел Джина Хэкмена и Клинта Иствуда, пытающихся понять, кто я такой. Я заметил, как Джин говорит Клинту:

– Кто, черт возьми, этот парень?

В Лос-Анджелес съехались мировые арт-дилеры, владельцы галерей, художники и коллекционеры и потребовали столик в «Сильвио». Посещая выставку в прошлом году, я взял с собой на премьеру своего друга Тома Уоллеса. Я познакомился с ним пару лет тому назад, когда Томми ни с того ни с сего позвонил мне. Он сказал мне, что приезжает в город из Нью-Йорка, и спросил, можем ли мы встретиться в отеле «Беверли Уилшир». Когда я спросил его, как я его узнаю, он сказал: «Я похож на полицейского», что оказалось правдой. Высокий и импозантный Томми выглядел так, словно мог сам о себе позаботиться. Томми сказал мне, что работает на Леона Амиэля, и спросил меня без малейшего намека на угрозу, не перестану ли я копировать Шагалов Леона, потому что мои работы, видите ли, подрывают ценность копий его шефа. Томми был вежлив, почти извинялся. Сразу было видно, что он стойкий парень, он мне сразу понравился. Я сразу же сказал ему, что можно считать, мы договорились прямо здесь и сейчас. Решил не ссориться из-за нескольких Шагалов.

Оказывается, Томми и в самом деле был полицейским. Целых 15 лет он служил в отделе по борьбе с подделками в сфере искусства полиции Нью-Йорка. В конце концов, устав от банкротств, которые ни к чему не привели, от скользких дилеров, от дерьма и бюрократической волокиты, Томми уволился. Последней каплей стало то, что ему поручили выслеживать террориста, который использовал поддельные произведения искусства для финансирования своих операций. ФБР разбомбило логово, пока он и его напарник находились внутри под прикрытием. Напарника ослепило осколками стекла, а Томми серьезно ранило. Выбрав более спокойную и прибыльную жизнь, Томми раньше положенного вышел на пенсию, познакомился с Леоном Амиэлем и занялся художественным бизнесом. «Если ты не можешь победить их, стань частью банды».

Хотя Томми вышел на связь от имени Леона, я думаю, что его истинным мотивом было сотрудничество со мной. К тому времени, когда мы отправились в ресторан «Сильвио», я уже продал ему несколько картин маслом Дали, гуаши Шагала и различные рисунки, которыми Шагал занимался в основном на Восточном побережье. Именно Томми носил мои копии Уорхола с Минни Маус и Никсоном на фабрику для подтверждения их оригинальности. Из всех парней в мире искусства он и Чарльз были моими любимцами. Много лет спустя Томми рассказал мне, что, когда он впервые пришел встретиться со мной тогда, в отеле, он привел с собой двух стрелков, парней, которые позаботились бы обо мне раз и навсегда, откажись я сотрудничать. Это откровение шокировало меня, как шокировало бы любого, но не изменило моего мнения о нем. Он остался моим надежным другом.

В тот вечер, когда мы отправились в «Сильвио», заведение было переполнено. Каждый человек в городе пытался забронировать столик, и те, кто пришел, были готовы покрасоваться. Помещение было заполнено шишками из мира искусства с их красивыми спутницами, перед входом блистали дорогие машины. Я узнал художников и их подружек, выпивающих в баре. В ресторане я встретил своих друзей Митча Геллера, Трумена Хеффлингера и Марка Савицки, сидевших вместе. Ранее Геллер предупредил меня, что будет лучше, если я с ними не сяду. Я понимал почему, но это все равно взбесило меня. В типичном нью-йоркском стиле Томми сказал: «Да пошли они к черту», и посоветовал мне не беспокоиться по этому поводу.

Когда мы приехали, Чарльза на месте не было, так что обошлось без ритуальных песен и танцев, но когда мы сели, он подошел поздороваться. Чарльз пожал Томми руку в своей обычной вежливой и доброжелательной манере и заверил, что ему всегда рады в его заведении. Я не знал, что они знакомы, но после того, как они немного поболтали и Чарльз ушел, Томми рассказал мне, что однажды арестовал его в Нью-Йорке, накрыв тайник с поддельными работами Шагала. Я рассмеялся и предположил, что подделки, вероятно, мои. Оказалось, нет, но было удивительно услышать о таком совпадении, я был в шоке, что на Чарльза когда-то шили дело. Он никогда раньше не упоминал об этом, что не удивительно: он всегда был исключительно осторожен.

Когда мы выпили по первой, я заметил, что в зале что-то не так. Поднялся шум, я продолжал слышать, как кто-то шепчет мое имя. «Тони Тетро… Тони Тетро… Тони Тетро». Я оглядел ресторан и увидел, что гости пристально смотрят на меня. Затем, по паре за раз, незнакомые мне арт-дилеры начали выстраиваться в очередь, чтобы подойти к нашему столику. Выглядело это просто невероятно, словно они собирались обратиться с петицией к папе римскому. Люди подходили ко мне со своей визитной карточкой и рассказывали, как им приятно наконец познакомиться со мной. Они спрашивали меня, над чем я сейчас работаю, ездил ли я когда-нибудь в Чикаго, Нью-Йорк или Флориду. Я искренне недоумевал: «Почему все целуют меня в задницу?»

Я понятия не имел, что происходит, и спустя некоторое время спросил Томми:

– В чем, черт возьми, дело?

Я был поражен; я никогда не осознавал, что меня знают за пределами узкого профессионального круга. Чарльз, который видел, что происходит, выразил обеспокоенность. Он подошел к столу и прошептал мне, чтобы я был осторожен, никогда не знаешь, кому можно доверять в этом бизнесе, а ведь некоторые из этих людей – настоящие гады. Остаток вечера подходившим к столику, чтобы представиться, я уклончиво отвечал, что больше не занимаюсь искусством, что переключился на ресторанный бизнес и что я продолжаю околачиваться поблизости только потому, что у меня все еще много друзей среди арт-дилеров.

Честно говоря, хотя ситуация и напрягла меня, должен признать, мне было в кайф. До тех пор я и не представлял, что меня знает так много народу, и я был немного ошеломлен. Я слышал предостережения Томми и Чарльза, я видел обеспокоенные взгляды друзей, но почему-то их суть дошла до меня не сразу.

Мы с Томми уже собирались выходить из ресторана, когда я увидел, что с другого конца зала на меня смотрит самая сногсшибательная, элегантная и красивая женщина, которую я когда-либо видел. Я узнал в ней подружку нью-йоркского дилера, о связях которого с мафией судачили все, кому не лень. Я сделал для него шелкографию Эрте, и когда я доставил работу в его гостиничный номер в «Л’Эрмитаже», именно эта женщина внимательно изучила ее, не сказав ни слова, долго сверяла мою подпись с оригиналами, пока мы с ее парнем разговаривали в баре. Тогда она промолчала, но сегодня вечером она подошла прямо ко мне и протянула руку. «Привет, Тони. Я Лора. Я рада снова тебя видеть. Надеюсь, мы сможем как-нибудь встретиться». Это все, что она сказала. Потом появился ее парень и утащил ее в толпу. В меня словно ударила молния.

Я ждал снаружи, пока парковщик заберет мои ключи и пригонит машину. Нас с Томми окружила группа молодых арт-дилеров, которые ужинали в ресторане. Они совали мне в руку свои визитные карточки и представлялись. Когда я сел в свой «Каунтач», все стояли вокруг нас, охваченные благоговейным ужасом. Легенда, которую они создали в своем сознании, в тот момент стала реальной, я проиллюстрировал ее своим эксклюзивным «Ламборгини». Престранная для меня ситуация, слишком сюрреалистичная, чтобы даже представить ее во сне.

Я пригласил нескольких человек в свой номер в отеле «Мондриан», эдакий дом вдали от дома, где я торговал произведениями искусства в обмен на комнаты. Если вам приходилось бывать в вестибюле этого отеля в 1980-е годы, то вы наверняка видели мою прекрасную картину Шагала, висящую на стене.

На вечеринке присутствовала всего дюжина приглашенных: Томми, Трумэн, Марк, Митч с женой, несколько дилеров и их подружек. Друг Митча, хирург из окружной больницы Лос-Анджелеса, поставлял нашей компании медицинский кокаин[37]. Трумэн и Митч отвели меня в сторонку и рассказали, какой безумной показалась им сцена в ресторане и как они рады, что мы не сидели вместе.

Пока люди пили, а доктор произносил умные речи, на фоне разрывался телевизор. В новостях передавали тревожные сообщения о СПИДе, новой необъяснимой болезни, которая опустошала крупнейшие города Соединенных Штатов. Несмотря на то что тогда большинство людей все еще считали ее «болезнью геев», я помню, что гетеросексуалы тоже были напуганы, никто не знал, что с этим делать.

После вечеринки, уже на грани сна, я начал вспоминать о произошедшем в ресторане и понял, что непозволительно сильно рискую. Я даже почувствовал себя полным дураком из-за того, как бесцеремонно начинал сотрудничать с дилерами, по-настоящему не проверяя их. Любой из них мог оказаться полицейским под прикрытием.

Я уважал Чарльза и Томми и решил отнестись к их предупреждениям серьезно. Я пообещал себе работать только со своими постоянными клиентами и держаться в тени. Кроме того, у меня и без «Феррари», квартиры и искусства, которыми я занимался постоянно, было достаточно дел. К чему мне дополнительные проблемы.

Неделю спустя Марк Савицки показал мне несколько причудливых, крошечных, похожих на мультфильмы миниатюр японского художника Хиро Ямагата, которые он приметил на выставке Art Expo. Он спросил меня, смогу ли я их повторить. Размером они были всего 2,5 на 5 сантиметров, 7,6 на 10 сантиметров, совершенно крошечные акварельные рисунки. Я сказал: «Конечно», и приготовил их вместе с несколькими работами Миро, которые он заказывал до этого. Честно говоря, в то время я не слишком задумывался о деталях сделок. В течение следующих двух недель я прокручивал в голове ту ночь в «Сильвио». Мне было сложно избавиться от образа Лоры. С подделкой произведений искусства связана забавная вещь. В большинстве профессий дурная слава означает, что вас и качество вашей работы признали и что вы делаете все правильно. В случае с подделкой дурная слава приносит только неприятности. Я был достаточно умен, чтобы понимать это, но, вероятно, мне следовало лучше осознавать, насколько серьезные проблемы ждали меня впереди.

На тот момент дурная слава казалась нипочем хотя бы потому, что она принесла мне Лору.

Через несколько недель после Art Expo я ехал из Лос-Анджелеса в Апленд, и мне неожиданно позвонила Лора. В тот вечер в «Сильвио» она действительно очаровала меня. С тех пор я постоянно думал о ней и сильно переволновался, услышав ее голос. Я съехал на обочину, и пока гигантские полуприцепы со свистом неслись мимо меня по автостраде, она сказала мне, что собирается приехать в Лос-Анджелес и хочет встретиться. Я был на взводе, но стремился продемонстрировать хладнокровие. Я ответил ей, что буду рад встрече, и предложил вместе поужинать.

Прежде чем повесить трубку, она понизила голос и дважды попросила меня никому не говорить, что она звонила. Сердце мое пело.

Я немедленно позвонил Винсенту и попросил его заказать нам столик в ресторане «Джиммис» в Беверли-Хиллз, где он был инвестором. Без него поужинать там было невозможно. «Джиммис» был легендарным местом, где такие иконы, как Ричард Бертон, Элизабет Тейлор и Кэри Грант тусовались бок о бок с молодыми звездами типа Роберта Де Ниро, Фарры Фосетт и Майкла Дугласа. Гламурное, элегантное, эксклюзивное место, поэтому я выбрал его для нашего особенного вечера.

Выезжая за Лорой в «Л’Эрмитаж», я взял свой «Роллс-Ройс». Я не был настолько наивен, чтобы думать, что мы влюбимся друг в друга или что на нее произведут впечатление дорогая машина и ресторан, но я был без ума от нее и хотел, чтобы все прошло идеально. Я вознамерился сделать все возможное, чтобы перевести отношения между нами с деловых на что-то гораздо более личное.

В вестибюле отеля я ждал, разглядывая свою же давеча проданную им картину Миро. Она подошла ко мне сзади и шутливо спросила, узнаю ли я эту картину. Когда я обернулся, она сразила меня наповал. На Лоре блистало идеально сшитое платье от Шанель, белоснежное, с соблазнительным разрезом от ключиц почти до пупка, открывающее сводящие с ума участки кожи. Она была еще красивее, чем тогда в «Сильвио».

Когда мы подъехали к стойке парковщика в «Джиммис», я понял, что мой «Роллс-Ройс» ни на кого не произведет впечатления. Буквально каждая машина на стоянке была такой же понтовой, как моя. Там не было ни «Мерседесов», ни «Феррари», ни «Мазерати», ничего такого. В тот вечер вдоль тротуара стояли пятьдесят «Роллс-Ройсов» бок о бок. Достаточно, чтобы произвести фурор.

Стоял прекрасный летний вечер, и в ресторан входило множество людей. Все были изысканно одеты, более официально, чем в большинстве других мест в Лос-Анджелесе, почти как на красной дорожке. Лора была великолепна. Плавно ступая, она излучала уверенность, которая предполагала уравновешенность, класс и интеллект. В «Джиммис» с его голливудской клиентурой все, должно быть, подумали, что она новая звезда, только начинающая обретать известность.

За ужином она начала разговор обо мне, моем искусстве и моей жизни. Она заставила меня поверить, что очарована мной, глядела мне в глаза и улыбалась, будучи сосредоточена только на мне. Комната поплыла. Я видел, что она ловкий манипулятор и мастерски использует свое обаяние, чтобы соблазнять людей. Но в ту ночь мне было все равно. Я чувствовал, что ей не терпелось поговорить о том, зачем она пришла, но она ни разу не намекнула, что ее интересует что-либо, кроме меня лично. Это был прекрасный ужин, и хотя я не большой знаток вин, я потратился на «Шато Марго», и все прошло легко и непринужденно. Честно говоря, мы так здорово проводили время, что, хотя я и ожидал подвоха, все равно вел себя так, словно мы на настоящем свидании.

После ужина мы вернулись в отель. Я оставил машину у камердинера и поднялся выпить в ее номер, тот самый, где несколькими месяцами ранее она лично изучала мои серийные подделки Эрте. Она попросила меня приготовить напитки и, извинившись, вышла в другую комнату.

Вернулась она с небольшим портфелем в руках. Она положила его на стол, открыла, вынула из него маленький изящный рисунок карандашом и спросила меня, что я о нем думаю. Я вытер мокрые руки и поднес его к свету. Это был Дега. Подделка. Не так уж и здорово сделано. Я сказал ей об этом, и она попросила меня объяснить свое мнение, потому что человек, от которого она получила рисунок, считал копию идеальной. Я не мог толком объяснить, но попробовал описать, почему лицо изображено не совсем правильно.

На этом портрете наклон лица был неестественным. Дега был великим рисовальщиком; его работа не могла быть настолько искусственной. Лора спросила меня о некоторых других деталях, о перспективе в ногах и руках, о паре других вещей, но было очевидно, что она уже знала ответ и просто проверяла меня. Удовлетворенная, она отложила рисунок и достала другую версию того же самого рисунка.

Здесь сразу же что-то поразило меня. Я определил бы ее как оригинал. И хотя Лора отрицала это, я был уверен в своей правоте. Такой рисунок, даже маленького размера, определенно имел ценность.

Когда я снова спросил, где она раздобыла рисунок, Лора ответила, что оценивала обе работы для друга, у которого были связи в аукционном доме.

– Теперь, когда ты посмотрел на них, – сказала она, – все решено.

Я пошутил, поддразнивая ее, что она подстроила встречу только для того, чтобы узнать мое экспертное мнение. Она серьезно посмотрела мне в глаза, а затем сказала:

– На самом деле, я еще тогда в ресторане понадеялась, что ты, возможно, захочешь увидеть меня снова.

А потом она поцеловала меня.

Бессмысленные интрижки, а иногда и подружки, с которыми я развлекался в Апленде, были прекрасны, но Лора была женщиной другого класса. Она представляла собой все, о чем я мечтал, она знала, на какие мои кнопки можно нажать. Она была утонченной, красивой, умной, уравновешенной и хитрой, с нужной долей остроты. Мы провели невероятную ночь страстного секса, мы жадно брали друг друга и в изнеможении падали на простыни. Потом, после всего, когда мы отдыхали в постели и тихо разговаривали, она наконец рассказала мне, зачем приехала этой ночью.

По ее словам, мои копии Эрте произвели на нее такое впечатление, что она рассказала обо мне своим друзьям. Те тоже поразились и захотели заказать у меня что-то чрезвычайно важное. Если мне удастся справиться с задачей должным образом, гонорар превратит меня в по-настоящему богатого человека. Мне, конечно, безумно хотелось узнать, в чем будет заключаться суть работы, но по большей части это не имело значения. Единственное, чего я хотел в тот момент, – это повода продолжать видеться с ней, разделить с этой женщиной какой-нибудь интимный проект, который бы точно нас объединил.

Последовали подробности: друзья ее были настоящими мафиози, а задача заключалась в печати фальшивых денег. Немедленно сработал миллион тревожных звоночков. Первое, что не укладывалось в голове, это то, как она могла вообще связаться с такими опасными людьми. Затем лихорадочно заработал инстинкт самосохранения, я начал представлять себе всю логистику. Как мне будут платить? Где будет осуществляться передача готовых денег? А что если меня просто отвезут куда-нибудь и вышибут мозги?

Если кого-то ловят на подделке произведений искусства, да, неприятности гарантированы, но фальшивые деньги – это либо смерть, либо пожизненный срок, камера, ключ от которой выброшен в море. Все в этом проекте – от и до – кричало о провале, но почему-то я все еще не хотел окончания наших встреч. По крайней мере, на тот вечер моим единственным ответом было «да».

Утром мы проснулись в одной постели и снова занялись сексом, таким же страстным, как предыдущей ночью. Затем Лора сварила мне кофе, и я ушел, пообещав ей скоро созвониться. Я совсем ничего не соображал и, возвращаясь в Апленд, прекрасно осознавал, что идея хуже некуда, но не мог думать ни о чем другом.

Начнем с того, что мысли о подделке денежных знаков никогда до этого не посещали меня. Теперь идея начала доходить до меня и формироваться в моем сознании. Мое благословение и проклятие одновременно – когда я начинаю думать о чем-то интригующем, когда вырисовывается доселе невиданный вызов, я становлюсь одержимым. Мне трудно думать о чем-либо другом, я ныряю на глубину снова и снова, пока не решу проблему. Вместо того чтобы пойти домой, как следовало бы, я направился прямиком к своему печатнику Рэю – посоветоваться, насколько затея вообще реальна.

Я предполагал, что Рэй вышвырнет меня вон, как только я объясню ситуацию, но он признался, что и сам часто на протяжении многих лет думал об этом и даже наметил некоторые ключевые шаги. Сегодня валюта США отличается от той, какой она была раньше, купюры выполнены гораздо сложнее и напичканы технологическими элементами, которые значительно затрудняют подделку денег. В наши дни это было проще, вполне осуществимо с помощью довольно простого оборудования, если за дело брался умелец. На настоящих деньгах выгравирована надпись, но мы подумали, что сможем придумать, как ее напечатать. В конце концов, мы уже делали нечто подобное с графикой от Тетро.

Рэй и его брат всегда с готовностью брались за все мои подделки. Теперь нас объединило общее решение поработать с купюрами. Я заходил в его магазин каждые пару дней или звонил Рэю, и мы обсуждали решения различных проблем, с которыми мы поступательно сталкивались. Сначала мы просто не торопясь размышляли, что да как, но мало-помалу ситуация менялась, и по мере продвижения вперед мы начали все серьезнее и обстоятельнее говорить об этом, как будто действительно собирались осуществить задуманное. Я даже предложил сделать 10 миллионов долларов фальшивыми сотнями, из которых Рэю причиталось 25 % от моей доли.

Мы выяснили для себя основы: изготовление экранов, регистрация листов и смешивание нужных цветов – с этим проблем не предполагалось.

Если внимательно посмотреть на валюту США, можно заметить, что каждая купюра имеет серийный номер, последовательность букв и цифр, которые помогают отслеживать банкноты и учитывать их при создании, уничтожении или замене. Именно они используются для поимки фальшивомонетчиков.

В 1970-х и 1980-х годах ФБР распространяло списки серийных номеров среди продавцов и финансовых представителей предприятий, чтобы помочь тем выявлять подделки. Зайдя в любой продуктовый магазин или пятицентовик[38], их можно увидеть за кассовым аппаратом.

На протяжении многих лет Рэй изучал эти серийные номера и обнаружил кое-что важное. Между различными типами банкнот не наблюдалось никакой закономерности. Рисунок на однодолларовой или 100-долларовой купюре мог оказаться одинаковым. Рэй предложил взять пачку хрустящих новеньких однодолларовых купюр и использовать серийные номера с них, чтобы сделать наши сотенные. Для этого мы раскладывали их и фотографировали, закрывая все, кроме серийных номеров, чтобы вокруг них можно было напечатать дизайн наших поддельных сотен. С тремя сотнями однодолларовых купюр мы могли бы сделать несколько гравировальных пластин и повторять серийные номера снова и снова. Кто собирался отслеживать однодолларовые купюры?

Мне подделка валюты представлялась напряженным и высокорискованным бизнесом, казалось невыносимым постоянно беспокоиться о мафии, копах и тюрьме. Я переживал, что если бы я действительно смог разобраться в процедуре выполнения задачи, то не смог бы отказаться от ее выполнения, и тогда я мог бы облажаться. Я колебался между восторгом от победы над трудностью и облегчением от провала. Каждый раз, когда я был чем-то озадачен и сдавался, позднее каким-то образом как будто вмешивалась сама судьба, волшебным образом находилось решение, и я снова погружался в безумие.

После того как мы разобрались с серийными номерами, следующим серьезным препятствием на нашем пути стала бумага. Мы так и не нашли ничего похожего на оригинал. Один вид казался слишком твердым, другой – слишком тонким; у любой бумаги, опробованной нами, была неправильная текстура, волокно или гибкость. После нескольких недель поисков я наконец сдался. Честно говоря, я был рад покончить с этим на корню, хотя и не был в восторге, что мне придется позвонить Лоре и сообщить, что затея отменяется. Мне действительно не хотелось этого делать, поэтому я откладывал разговор настолько долго, насколько мог.

Несколько дней спустя я был в канцелярском магазине McManus&Morgan в центре Лос-Анджелеса, покупал Guard, испанскую бумагу, которую Миро использовал для своих офортов акватинтой. Осматривая полки, я заметил газету, которую раньше не видел. Владелец магазина сказал, что она сделана из хорошего стопроцентного хлопчатобумажного тряпичного волокна с фабрики на северо-востоке страны, и что, по-видимому, это была та же бумага, которую для собственных канцелярских нужд использовал сам президент. Эта фраза щелкнула у меня в голове. Я вспомнил, как много лет назад смотрел телешоу, в котором показывали федеральную бумажную фабрику, на которой производили бумагу для долларов. В программе почти ничего полезного не говорилось, просто показали серое небо и снег на земле рядом со зданием, точно такие же небо и снег, какие можно увидеть в тысяче мест на северо-востоке страны. Конечно, задумка была рискованной, но я решил проверить это совпадение. Я попросил снять мне газеты с полки и сравнил их с 20-долларовой купюрой в своем бумажнике – бумага показалась мне невероятно похожей. Я купил два листа и поехал прямиком к Рэю, собираясь измерить толщину микрометром.

У Рэя мы убедились, что бумага была толще, чем нам нужно. Очень похожа, но недостаточно. Тогда у меня появилась идея.

– Что если мы пропустим лист бумаги через пресс – может ролики сожмут его и сделают тоньше?

Идея слишком простая, почти детская, но нам, конечно, несказанно повезло: когда мы провернули лист и измерили его еще раз, толщина оказалась идеальной.

Это было потрясающе, но оставалась еще одна загадка, которую мы не могли разгадать. Если с увеличением посмотреть на банкноты 1980-х годов, можно заметить крошечные красные, синие и золотые волокна, вплетенные в их текстуру. Любая серьезная попытка подделки потребовала бы их наличия, и что мы только ни пробовали – не могли понять, как их воспроизвести. После многих попыток мне наконец пришлось сдаться. На этот раз признал поражение даже Рэй. У нас не было ни идей, ни вариантов, и я решил позвонить Лоре на следующей неделе, чтобы сообщить ей плохие новости.

В те выходные по стечению обстоятельств я пошел посмотреть фильм о фальшивомонетчике – «Жить и умереть в Лос-Анджелесе» с Уиллемом Дефо. Я даже не предполагал, о чем в фильме пойдет речь, так совпало. В фильме показан момент, где фальшивомонетчик проходит через процесс изготовления фальшивых денег. Зритель наблюдает, как он делает гравировальные пластины, печатные листы, меняет местами серийные номера и тщательно закрашивает дефекты на негативах, точно так же как делал это я на своих черно-белых литографиях несколькими годами ранее.

Но самый удивительный эпизод, который, я думаю, мало кто понял, ждал аудиторию в конце, когда фальшивомонетчик взял свежеотпечатанные купюры и положил их в сушилку для белья. Он бросил туда лоскутки красного, синего и золотого шелка, пригоршню фишек для покера и запустил машину. Камера показывает, как банкноты смешиваются с фишками и тряпками, а аудитория представляет себе, как крошечные ниточки отрываются и прикрепляются к все еще липким купюрам. Когда я увидел эту сцену, я буквально вскочил со своего места в кинотеатре и проорал: «Что за хрень!» Ну не знак ли судьбы, не очередная ли шутка провидения, которая снова не позволила мне выйти из игры! Вернувшись домой, я позвонил Рэю, описал сцену и сказал ему: «Похоже, сам Бог хочет, чтобы мы это сделали».

Я знаю, это кажется невероятным, но тогда не было Интернета, не было реального способа исследовать подобную тему. В то время я и не предполагал, но создатели фильма действительно консультировались с настоящим фальшивомонетчиком, чтобы воссоздать правдоподобную сцену. Так, художественный фильм стал для меня самым настоящим обучающим видео.

Наконец, когда я во всем разобрался, чары были разрушены. Вместо профессионального вызова, удручающей головоломки или призрачного обещания богатства на меня нахлынула реальность того, что я действительно по уши в процессе, и я сконцентрировался на том, что может пойти не так. Дело в том, что слишком многое выходило за пределы моего контроля. Искусство – это благородная игра, сродни творчеству. Подделка денег – нет. Я не хотел связываться с мафией. Боялся, что меня убьют из-за того, что я потенциально мог настучать. Не улыбалась и перспектива провести 25 лет в федеральной тюрьме.

В любом случае к тому времени в моей голове уже созрел новый план. Я позвонил Лоре и солгал ей. Я сказал ей, что мы думали, что во всем разобрались, но пока я не удовлетворен нашими результатами. Я придумывал отговорки, объяснял ей, что нам не удается добиться идеального оформления, что волокна плохо ложатся на бумагу и печать выглядела недостаточно реалистичной.

Она была умна, и, хотя она этого не произнесла, было понятно, что она мне не поверила. Лора только спросила, уж не передумал ли я. Я ответил, что я перфекционист, и что подделка купюры не соответствует моим стандартам. Я выразил обоснованное сомнение, что план сработает.

Искусство – это моя тема, я разбирался в нем и гарантировал результат. Я предложил Лоре сделать совместный проект в живописи, только мы вдвоем, вместе. Я не хотел отпускать ее, и теперь пытался соблазнить посотрудничать со мной. Она обещала подумать о моем предложении и, сославшись на занятость, закончила разговор. Мне тоже больше нечего было сказать. Я повесил трубку в уверенности, что никогда больше ее не увижу.

В 1987 году Томми позвонил мне из Нью-Йорка. Он, смеясь, рассказал мне, что только что увидел картину Дали, которую я ему продал, на обложке каталога японской выставки. Она была призвана проиллюстрировать ретроспективу художественного фонда одного из крупнейших японских автопроизводителей. Картина представляла собой портрет жены Дали, который я нарисовал по одному из настоящих рисунков гения: Гала изображена лицом к зрителю с обнаженной грудью, украшенной замысловатым ожерельем-кулоном.

За исключением своеобразного нимба вокруг головы, который мне следовало бы еще больше затемнить жженой умброй, я считал работу удачной и был ею доволен. Должен признать, я возгордился тем, что она попала на обложку. Обширная ретроспектива такого плодовитого художника, как Дали, включала в себя десятки картин, и тот факт, что выбрали именно мою, придал мне чувство уверенности.

Мне никогда не было свойственно проявлять излишнее любопытство, я жил по принципу «меньше знаешь, крепче спишь». Однако с Томми меня объединяли доверительные отношения, мы обсуждали что угодно. Он понятия не имел, как картина попала в Японию, но полагал, что это здорово, хотя и не на все 100 %.

Томми поддерживал связь с копами, бывшими коллегами. Он был уверен, что получит выгоду из любой сомнительной ситуации, но я жил по-другому. Не сказать, чтобы я сильно переживал, но я никогда не знал, обернется ли против меня тот или иной факт. В общем, я подумал, что лучше остаться незамеченным, чем оказаться в центре внимания.

Вскоре после выхода каталога Митч Геллер рассказал мне о разграблении Центральной Художественной Галереи на Гавайях, знаменательном событии, которое не могло пройти незамеченным в наших кругах: через этот культурный центр проходила масса нашего материала. Галерея уже пережила и урегулировала коллективный иск о претензиях на инвестиции в искусство, теперь же их обвиняли в продаже поддельных картин Дали, а этот удар пришелся в десятку.

Как и другие арт-дилеры по всему миру, Гавайский Центр купил лично у Дали чистые листы бумаги с его подписью, а затем напечатал на них свои собственные рисунки и продал их с благословения самого художника. Юридически они действовали в серой зоне, потому что Дали знал, что происходит, и, очевидно, не возражал. Пока ему платили, ему было все равно. С точки зрения Центра, все было оформлено честно, но копы, похоже, с этим не согласились.

Эта история мне совсем не понравилась, но Геллер, Хеффлингер и Савицки, казалось, не слишком обеспокоились; для них происходящее разворачивалось в жанре пикантных сплетен, с удовольствием смакуемых наряду с нелицеприятными слухами о личной жизни владельцев. Мне показалось, что копы уже давно держали галерею в поле зрения, поэтому когда история с Дали получила огласку, они налетели на Центр, провели обыск и конфисковали все, что смогли найти.

Я следил за судебным процессом: обвинители набрали большинство присяжных из числа местных уроженцев, которым не нравились арт-дилеры хаоле[39], и вскоре неприятности приобрели вселенские для галереи масштабы. В конце концов представители Центра оказались в тюрьме. Пока что волна расследований не докатилась до нашего уголка, но в прежде безмятежном раю определенно намечались проблемы, что вызвало волну возмущения по всему Тихому океану.

Вернувшись в Апленд, я прослушал лекцию Джоуи Марсена, своего давнего друга. Он владел «Слепой уткой», одним из самых популярных баров города, мы все регулярно к нему захаживали. Он также один из очень немногих знал, чем я занимаюсь.

Насколько мне было известно, в тайну моего творчества были посвящены только мои клиенты и узкий круг друзей – Джоуи, Винсент, Джимми Монтини, Эд Дэниелс, мой сосед Фрэнк Рейган и парень, с которым мы иногда тусовались, Дэйви Дженкинс. Мы вместе куда-нибудь ездили отдыхать, я мог упомянуть, что у меня выдался удачный месяц, я подзаработал деньжат, а потом мы обсуждали, что именно я сделал. Это не казалось мне таким уж большим риском. Эти ребята ничего не смыслили в искусстве, и мы все так или иначе делились друг с другом различными секретами. Фрэнк решал мои проблемы с налогами, помог мне оформить кредитную карту, так что, можно сказать, он знал немного больше, чем другие, но это никогда не создавало проблем, даже впоследствии, когда он пошел ко дну и в конце концов свихнулся на кокаине[40].

Единственная реальная проблема, которая у меня когда-либо возникла, касалась Дэйви Дженкинса, которого осудили за финансовые аферы. Он привлек инвесторов, якобы чтобы купить автомойку, а затем, вместо того, чтобы вкладывать деньги в работу, купил новый «Феррари» для своей девушки. И то, вместо того, чтобы сесть в тюрьму, он оказался в психиатрической лечебнице как патологический лжец. Пока он там лечился, он не поленился написать письмо властям, в котором сообщил им, что я подделываю произведения искусства. Я не знаю, пытался ли он заключить сделку с копами в своих собственных интересах или просто повел себя как ублюдок, но когда ФБР постучались в дверь моей девушки, они показали именно его рукой созданное письмо.

Пришлось соображать на ходу: я выкрутился, представившись арт-дилером, признал, что в свое время определенно продавал поддельные произведения искусства, сам того не желая, конечно, потому что это был общеизвестный факт, что до… (я убедительно выложил цифру) 10 % всех продаваемых в Америке объектов искусства были поддельными. Я не знаю, что они подумали о моей истории, но, к счастью, Дэйви писал доносы из психушки, и уж его поклепам они точно не поверили.

У людей тогда сплошь и рядом возникали проблемы с кокаином, ну и от дурки никто не застрахован. Нужно всегда прикрывать спину, и иногда приходится подозревать именно тех, кто искреннее всех улыбается прямо в глаза.

Вскоре после того, как Джоуи прочитал мне отрезвляющую лекцию, меня пригласили на вечеринку в честь Дня Независимости США на озеро Эрроухед в горах Сан-Габриэль. Сейчас, кажется, туда больше никто не ездит, но тогда территория вокруг озера была застроена многомиллионными особняками и загородными клубами, чрезвычайно модное место, где часто отдыхали кинозвезды. Джоуи купил там дом и пригласил меня поехать с ним, познакомиться с его новыми друзьями. Он попросил меня отвезти нас на моем «Роллс-Ройсе» и непременно припарковать его перед охотничьим домиком своего друга в стиле Тюдоров. Полагаю, Джоуи хотел, чтобы его приятели по гольфу поверили, что он тоже большая шишка и что у него есть богатые друзья в Апленде.

Я отлично провел время на вечеринке. Мы любовались невероятным фейерверком, пили и веселились. Мало-помалу приглашенные гости, друзья Джоуи, которых я не знал, подходили ко мне и представлялись.

Они задавали много вопросов, например, с какими художниками я работал, как придумывал свои сюжеты и где научился рисовать.

Сегодня я спокойно отношусь к подобным вопросам, потому что моя карьера больше не является секретом, но тогда я был просто в шоке. Представьте себе, у Джоуи хватило наглости буквально на днях прочитать мне лекцию о том, как не высовываться, и вот он уже рассказывает всем своим новым приятелям по гольфу и их женам о моей незаконной деятельности. Я отвел его в сторону и выпалил:

– Как получилось, что совершенно все на этой гребаной вечеринке знают, чем я зарабатываю на жизнь, Джоуи? Как так вышло?

Я знал, что по сравнению с прежними временами многое изменилось, и что настала пора проявлять осторожность – было бы глупо этого не делать, – но мне приходилось продолжать работать. Обыватели могли подумать, что я катаюсь в масле, и, вероятно, так оно и выглядело со стороны, но мой бизнес на самом деле функционировал в режиме сплошных взлетов и падений. Бывали времена, когда я сидел на мели, ожидая, когда мне заплатят, или когда кто-то меня попросту динамил, а бывали и другие – когда я был при хороших деньгах. Когда я зарабатывал деньги, я тратил их, хотя следовало бы откладывать что-то на черный день.

Честно говоря, я просто разбрасывал бо́льшую часть заработанного на ветер. Я все еще ездил на «Феррари», машине моей мечты, но вы же знаете поговорку о дыре в лодке, в которую напрасно льют воду? Так же и с моей машиной, в которую я только и делал, что сливал деньги, как в прорву. И представьте, чего стоит владеть настоящим «Феррари», «Роллс-Ройсом» и «Ламборджини» одновременно. В обычной машине можно спокойно заменить масло за 12,99 доллара; я же вываливал 1000 долларов каждый раз, когда механики открывали капот.

Я наведывался в Вегас, останавливался в «Сизарс-Пэлас», посещал легендарные боксерские бои, которые устраивали в 1980-х Хернс, Хаглер и Леонард. Я играл в блэкджек в казино, и хотя в тот раз в Монако я выиграл 25 000 долларов, больше по-крупному я не выигрывал ни разу. В конце концов, там понастроили отели на 15 000 номеров не потому, что такие парни как я постоянно выигрывали.

Я ездил в Палм-Спрингс, обедал «У Сесила», припарковывал свой «Каунтач» рядом с «Блондиночкой» певицы Дебби Харри. Мы отправлялись в «Помпеи» на танцы, снимали отдельный кабинет, подвешенный над танцполом. В Вайкики я останавливался в отеле «Иликаи». На Мауи я жил в «Хайят Редженси». Вернувшись домой, я приезжал в Лос-Анджелес, заходил в «Сильвио» или «Джимми», в «Ле Доум» или «Чейзен». Я просаживал целое состояние в баре «Мондриана». В Апленде меня не было дома по пять вечеров в неделю, почти на всех гулянках я оплачивал счета. Деньги входили в одну дверь и, не задерживаясь, выходили из другой.

(1987)

Для большинства моих приятелей кокаин[43] превратился из чего-то веселого и захватывающего в скучный, почти ежедневный ритуал. Мы могли не спать всю ночь, любовались восходом солнца и говорили, говорили, говорили, слушали и повторяли собственную чушь.

Иногда сознание проясняется, и ты осознаешь, какую несешь ерунду, начинаешь понимать, как глупо выглядишь, и все равно просто продолжаешь трепаться. Я ненавидел эти разговоры, ненавидел просыпаться по утрам, скрипя зубами. Я терпеть не мог искать повсюду наркоторговцев, чтобы купить кокс. Я презирал себя за то, что потерял прежнюю жизнерадостность, умение искренне веселиться. Я все чаще размышлял: «Как я мог так бездарно потратить жизнь: сидеть, будучи обсыпанным порошком, и часами нести бог весть что?»

После тусовок я обычно шел в свою студию напротив «Персика», рисовал до трех или четырех часов утра, а затем с восходом, около шести, ложился спать. В час или два пополудни я просыпался, пил кофе и вспоминал, что делал накануне вечером. Обычно ничего хорошего. Меня угнетало, что из-за разгульного образа жизни страдало мое творчество. Нездоровье и недосып усугубляли депрессию, и она нарастала, как снежный ком. Порой я смотрел на работу, сделанную накануне вечером, брал тряпку и растворитель и снимал краску. Иногда я совсем закрашивал то, что сделал. А бывало и так, что я окончательно все портил, и мне приходилось переносить все заново на чистый холст.

Я выходил на улицу за газетой и видел, как мои соседи возвращаются домой со своими детьми, как обычные люди работают, занимаются повседневными делами – все это тоже угнетало меня – быть не в ладах с окружающими, оторванным от реальности. Иногда я просто нечеловечески уставал; кокаин[44] лишает организм витаминов и минералов, и я просто валялся без дела и без сил. Належавшись, я принимал душ и готовил себе что-нибудь поесть. Не хотелось выходить из дома – это всегда слишком утомительно. Мне опротивело находиться среди праздности и бессмысленности. Я не готовил ничего стоящего, разогревал стейк или гамбургер, потом смотрел телевизор или дремал.

Там всегда был кто-то из знакомых, с кем можно было потусоваться. Мы выпивали и прикидывали, куда пойдем ближе к ночи – в «Слепую утку», чтобы сменить компанию, или в «Бакстер» послушать живую музыку. Без кокаина не обходилось. По большей части мы покупали его в «Персике» или останавливались по дороге, хватало грамма или восьми шариков. Мы были молоды, постоянно тусовались с девушками, а в тех недостатка не наблюдалось, особенно когда на сцену выходил кокаин[45].

На исходе ночи я шел в свою студию и рисовал до тех пор, пока наконец не укладывался с восходом солнца спать. Я просыпался от яркого, ослепляющего раздражающего солнечного света и ехал обратно в квартиру. Даже представить себе нельзя ничего противнее, чем просыпаться с похмелья под голубым небом, льющим на тебя теплый, все проясняющий свет. Я возненавидел солнце, как вампир, – теперь оно ассоциировалось у меня с отвратительным самочувствием, мысленным перебором глупостей, которые я сказал или сделал предыдущей ночью.

Через некоторое время до меня дошло, что мне больше не весело. Большинство моих друзей гребли со мной в одной лодке. Некоторые из последних сил держали себя в руках. Другие, как, например, Фрэнк Рейган, сошли с ума. Он долгие годы работал моим бухгалтером, я считал его надежным другом; под конец он облажался и обманул меня на десятки тысяч долларов, а потом пошел ко дну и все потерял. В 1980-е годы многие богатые и успешные люди растрачивали свою жизнь на кокаин. Я никак не мог слезть с тошнотворных финансовых горок – то вверх, то вниз.

Пока я раскидывал деньги, как пьяный матрос, рынок литографий, приносящий мне хлеб с маслом, практически иссяк.

Я по-прежнему то и дело продавал Шагала, все же он был знаковым художником, но теперь вместо крупных оптовых заказов я получал один или два, собирал подачки по крупицам. Я сделал несколько офортов акватинтой, но к тому времени моих клиентов больше интересовали исключительно другие вещи: живопись, рисунки, гуашь, акварель. Это была тяжелая и трудоемкая работа, отнимавшая больше времени. Раньше все шли ко мне, как в Мекку, теперь мне приходилось названивать и суетиться, предлагать себя дилерам, рассказывать им, какие проекты сейчас в работе, умолять их что-нибудь купить.

За исключением, пожалуй, Чарльза и Томми, которые платили исправно и в срок, другие дилеры теперь сбивали мне цену, давали задний ход и от ворот поворот. Митч Геллер однажды прислал мне пустой конверт доставкой FedEx, извинившись под предлогом того, что его ассистент забыл вложить в него чек на 30 000 долларов. Конечно, он просто тянул время. После того гала-вечера в «Сильвио» я довольно строго себя вел в отношении сотрудничества с новыми непроверенными клиентами, но из-за кокаина[46] и проблем с деньгами я готов был работать на любого обратившегося.

Я писал Караваджо, но процесс затягивался. Гений рисовал быстро, алла прима[47]: мокрым по мокрому, без каких-либо эскизов и ориентиров. Его друг Миннити оставил письменное свидетельство о том, как Караваджо однажды заключил шестимесячный контракт на выполнение алтарного образа, но закончил его за две недели и шатался пьяный, одетый в черное, с мечом в руках, нарываясь на неприятности. Бальоне, тот самый биограф, подавший в суд на Караваджо, критиковал его за то, что тот тщательно «проектировал» изображения своих моделей, а затем раскрашивал их быстро и без усилий, как будто имел дело с пустяками. Бальоне утверждал, что это свидетельствует о недостатке у художника креативности, но я четко осознавал, что речь идет о божественном вдохновении и гениальности.

Я до сих пор не знаю, как, черт возьми, ему удалось создать такие шедевры, и я признаю, что не смог полноценно запечатлеть его результат. Я ориентировался на еле видные, очень слабые карандашные рисунки, рисовал под кайфом, думая, что я величайший художник из когда-либо живших, уверенный, что разгадал стиль мастера. Потом я ложился спать и просыпался днем с мыслью: «Как же я, идиот, мог так непоправимо все испортить?»

Я продолжал путать черты лица и телесные тона, плохо различал сочетание резкой светотени поздних картин и более тонкую, реалистичную плоть на портрете Алофа де Виньякура. По какой-то причине у меня никак не получались руки. Многие называют лучшим художником всех времен Леонардо, но я думаю, что им был Караваджо, и трудности, с которыми я столкнулся, только подтвердили мое интуитивное ощущение его гениальности. Чрезвычайных усилий стоило правильно повторить ткань и драпировку одежды, вечно они выходили ненастоящими, не такими, какими должны были быть. Ошибки так расстраивали меня, что я переключался на несколько дней на другой заказ, чтобы отвлечься. Иногда мне приходилось стирать работу, сделанную предыдущей ночью, а еще чаще краска становилась липкой, и я закрашивал выполненный фрагмент. В конце концов, я начисто стер все, что сделал к тому моменту, и начал все сначала.

Пока я бился над своим Караваджо, Фрэнка Де Мариньи, знакомого дилера из Лос-Анджелеса, арестовали за попытку продать фальшивую «Балерину» Ренуара каким-то бизнесменам в Маленьком Токио. Все бы ничего, но проблема заключалась в том, что проданная работа уже висела в Метрополитен-музее в Нью-Йорке. Глупость, конечно, и она не затронула никого из нашего круга, но все немножко занервничали: нам всем очень прозрачно намекнули, что копы начали обращать внимание на нашу деятельность.

Меня ситуация особенно напрягла, потому что я накануне как раз познакомился с Де Мариньи и подумывал о том, чтобы поработать с ним. Нас познакомил парень, который продавал «Астон Мартин Лагонда». Я хотел купить его машину и при встрече представился арт-дилером. Он пригласил меня поужинать с Де Мариньи, а потом мы продолжили выпивать дома у Де Мариньи в Беверли-Хиллз. В итоге я не купил машину, потому что не смог собрать нужную сумму, но продавец продолжал мне названивать. Я думаю, он хотел, чтобы я с ним посотрудничал. Может быть, я превратился в параноика, а может быть, я стал опытнее и подозрительнее, но меня одолевали плохие предчувствия, и я отказался иметь с ним дело.

В Клермонте обычные копы и не думали дремать. Однажды я привел девушку в ночной клуб, где в тот вечер случайно оказался заместитель шерифа округа Боб Рэйнс и его приятели-полицейские. Я для красного словца показал ей на Рэйнса, шепнул, кто он, пожаловался, как копы донимали меня за то, что я якобы занимался торговлей наркотиками. Полицейские как раз были на танцполе, когда эта глупая девица не нашла ничего лучше, как по глупости наставить на него палец, изображая пистолет. Она «выстрелила» в него и сдула дым, как ковбой. Конечно, Рэйнс обезумел. Он прорвался сквозь толпу, схватил ее, заломив ей руки за спину, вытолкал ее наружу, к полицейской машине, и арестовал.

Когда я с другого конца зала увидел, что происходит, то подбежал, протолкнулся сквозь толпу, чтобы добраться до нее. Они обвинили меня в том, что я намеренно толкнул локтем полицейского, и тоже арестовали за препятствие работе офицера. Они перекинули меня через капот машины, надели на меня наручники и увезли нас обоих на патрульной машине, а мой «Ламборгини» отбуксировали на штрафстоянку.

Дело сфабриковали по полной ерунде, я ничего противозаконного не сделал, и хотя мой адвокат добился освобождения, оно обошлось мне в 2000 долларов и еще в 500 долларов за возвращение машины. Хуже того, теперь я понял, что сезон охоты на меня официально открыт.

Вскоре после того, как копы арестовали Де Мариньи, они провели обыски в восьми торговых точках крупной южнокалифорнийской сети под названием Upstairs Gallery. Весь день их показывали по телевизору в программе свежайших новостей по всем каналам. Upstairs обвиняли в том, что они якобы продавали поддельные литографии Дали, Миро и Шагала – многие из которых, я думаю, они получали от Леона Амиэля. Я был уверен, что моих работ у них нет, но на всякий случай позвонил Чарльзу и спросил его, знает ли он что-нибудь о ситуации. Он всегда отказывался разговаривать о таких вещах по телефону, даже при личной встрече мало чего можно было добиться, но мы посидели на следующий день в кафе «Мусташ». Было ясно, что Чарльз воспринял происходящее как тревожный для себя звонок. Он сказал мне, что собирается избавиться от всех подделок вообще и что нам придется на время прикрыть бизнес как таковой, предостерег и меня от дальнейших рисков.

Я позвонил Митчу Геллеру в Чикаго и Трумэну в Лос-Анджелес, чтобы узнать, известно ли им что-нибудь, и они оба оказались в состоянии повышенной готовности. Мы с Томми поговорили по телефону неопределенно, зашифровано, фразами типа: «Похоже, в наши дни все больше внимания уделяется искусству». Я чувствовал, что он по-настоящему обеспокоен, и это, в свою очередь, серьезно напугало меня.

Почти одновременно с налетом на галерею Upstairs 60 minutes[48] выпустили программу о подделках произведений искусства в Америке и показали в ней пойманного дилера. Он плакал, и Винсент, с которым мы вместе смотрели трансляцию, охарактеризовал парня как излишне чувствительного.

Никто из дилеров ничего не сказал, но все заказы мгновенно прекратились. Все источники заработка высохли – случилась засуха, буквально стихийное бедствие. Если раньше мои денежные ресурсы то восполнялись, то иссекали, то теперь они просто обесточились. Настроение и так было на нуле, а эти же удручающие обстоятельства просто добили меня.

Не думаю, что у Винсента дела шли намного лучше. Похоже, он сильно пил, вероятно, злоупотреблял кокаином[49] и играл в азартные игры. Его уволили со стабильной корпоративной работы, и теперь он утверждал, что весь день работает с биржей из дома. Проблема была в том, что у него, похоже, не очень хорошо получалось, он терял много денег. Работа букмекером не должна напоминать азартную игру. По сути, задача состоит в том, чтобы передвинуть вероятность счета таким образом, чтобы получить равные деньги с каждой стороны, сделавшей ставки. Затем, кто бы ни выиграл, игроки расплачиваются друг с другом, а букмекер просто взимает плату за обработку сделки. Хорошие букмекеры стремятся к равновесию, передавая лишние деньги другим букмекерам, чтобы снизить их риски.

Скорее всего, Винсент был хорошим букмекером. Он сам устанавливал свою вероятность и не допускал перевеса – предполагаю, так было потому, что букмекеры не принимали его ставки. Если бы на одной стороне была поставлена куча денег и эта сторона выиграла бы, у него просто не оказалось бы денег, чтобы их выплатить. Такая стратегия работает недолго.

Довольно скоро Винсент начал распродавать свои вещи: сначала землю по бросовым ценам, затем «Астон Мартин», свою гордость и радость. Он продал свою долю в ресторане «Джимми» и наконец навертел серьезных дел в ипотеке, набрав долгов под залог дома до тех пор, пока у него совсем ничего не осталось. Мы оба находились в отчаянном положении, нам нужно было что-то немедленно предпринять. Именно тогда мне пришла в голову идея продать мое масло Дали. Я предложил Винсенту выступить в качестве продавца и разделить прибыль.

Несколькими годами ранее я сделал две копии картины «Ядерный распад головы девственницы». Одну я продал Чарльзу, а другую оставил себе. До сих пор я считал работу своим абсолютным шедевром. Я даже выправил себе поддельный сертификат от бизнес-менеджера Дали, Роберта Дешарна: Дешарн имел обыкновение подтверждать подлинность картины написанием своего благословения от руки на цветной фотографии произведения искусства. Один из моих дилеров передал мне одну из таких фотографий, я досконально изучил ее, особенно почерк Дешарна и его подпись.

Я сделал цветной снимок своей собственной картины и с помощью бельгийского друга Паскаля Блана поставил свою собственную подпись, натренировавшись в точности воспроизводить почерк Дешарна. Подделать целый абзац гораздо сложнее, чем одну подпись, но я справился: «Согласно моему мнению и экспертным знаниям о работе, а также при сличении оригинала, холст, масло, изображенный на этой фотографии очевидно принадлежит кисти Сальвадора Дали. Подпись: Роберт Дешарн». Безупречный провенанс.

Мне светиться было никак нельзя – пришлось Винсенту съездить в Беверли-Хиллз к оценщику произведений искусства, которого порекомендовал Чарльз.

Не могу точно вспомнить как, но каким-то образом мы нашли покупателя: актера, сыгравшего в фильмах «Собачий полдень», «Сверкающие седла» и «Поедая Рауля». Он был заядлым коллекционером работ Дали и проявил искренний интерес к картине. Поехали к нему домой в Санта-Монику мы вместе – Винсент настоял, видимо нервничал, чувствовал, что не сможет убедительно солгать, если его спросят о незнакомых вещах.

Я не хотел и определенно не должен был этого делать, но нехотя согласился зайти с ним внутрь. Винсент представил меня как своего друга, который прокатился с ним за компанию, я ходил вокруг, разглядывая картины покупателя, пока они говорили о моей копии. Я помню, что улыбался, когда коллекционер охал и ахал над композицией и восхищался идеальной патиной и легким кракелюром в нижней части картины.

Коллекционер согласился купить моего Дали, но только после того, как подлинность экземпляра подтвердят на аукционе. Несколько дней спустя они с Винсентом встретились в аукционном доме «Баттерфилд энд Баттерфилд» на Сансет. На этот раз я категорически отказался идти с ним. Оглядываясь назад, я, вероятно, должен был пойти, потому что, хотя картина Баттерфилду понравилась, они отправили ее на аукцион «Кристис» в Нью-Йорк, чтобы подстраховаться и дать Винсенту повторную оценку. Когда я узнал об этом, я был в ярости. Меня очень расстроило то, что Винсент выпустил картину из рук. Подозреваю, что у него действительно не было особого выбора, покупатель настоял, но я извелся, что сам туда не пошел. Можно было только предполагать, чем все обернется, если в «Кристис» обнаружат, что картина поддельная. Просто ли они отклонят работу и вернут или конфискуют и передадут полиции?

Он бросил один взгляд на мой сертификат и признал картину подделкой. Продажу отменили, картину поспешно отправили обратно в Лос-Анджелес. Никто не придал большого значения произошедшему: аукционные дома гораздо больше беспокоятся о разногласиях между сторонами, чем о поиске подделок, но у нас сорвался заработок, в котором мы остро нуждались. А еще хуже, теперь моя картина потеряла всю ценность, стала совершенно бесполезной. Винсент принес полотно обратно, и я спрятал его в своей секретной комнате вместе с сертификатом Дешарна. Квитанцию Баттерфилда я бросил в кипу бумаг в своей берлоге.

Запахло по-настоящему серьезными неприятностями.

Не придумав ничего лучше, я позвонил Савицки и сказал ему, что мне срочно нужны деньги, которые он мне задолжал за работы Ямагаты и Миро, проданные больше года назад. Я привык к тому, что он может запросто послать таких просителей, но надеялся, что на этот раз он мне поможет. Когда я начал делать свой «Феррари», его неоплаченные чеки заставляли меня повторно выписывать свои собственные чеки Скотту Найту, что я находил постыдным и старался никогда не повторять. Я тысячу раз извинился и расплатился с механиком наличными, когда узнал об этом. Даже мой маленький независимый банк вышвырнул меня из-за нехватки средств на счету, а все из-за пустых чеков от Савицки. Однажды я пошутил, что принес обналичивать чек в его банк, а кассирша дала мне пощечину.

Теперь, когда у меня образовалась задолженность по ипотеке и накопились счета, Савицки стал последней надеждой. Неудивительно, что он начал намертво игнорировать меня. Он уклонялся от моих звонков, при этом сам обещал перезвонить завтра. Через некоторое время он вообще перестал отвечать на мои звонки, что по-настоящему взбесило меня. Однажды я позвонил ему домой, трубку взяла жена. Я разговаривал вежливо, не назвал настоящей причины звонка, но она велела мне больше им не звонить. Я не давил на нее. Можно сказать, что она и так была потрясена происходящим, мне стало жаль ее, она ведь не имела отношения к долгам мужа. Но человек должен рано или поздно платить по счетам. Я всегда был человеком слова, и для меня лично всегда было делом чести никого внаглую не кидать, не спорить на ставки, вести себя достойно.

Однажды я поделился горестями с Джимом Гладстоуном, парнем, которого я знал по «Персику», рассказал ему о тщетных попытках получить деньги от парня, который водил меня за нос больше года. Джим внешне напоминал шкаф для хранения мясных туш – огромный парень под два метра ростом, он весил больше 100 килограммов. У него был свой бизнес, но и опыт взыскания долгов имелся. Джим предложил свою помощь в получении денег за 50 % от возвращенной суммы. Я не знал Джима близко, но он мне нравился. Он всегда казался очень честным, уважительным и милым парнем. Он подчеркнул, что в том, как он будет возвращать долг, не будет ничего противозаконного, и что секрет успеха заключается только в его упорстве, в том, что он звонит снова и снова и не принимает отказа в качестве ответа.

Он звонил Савицки, вежливо сообщая, что нанят господином Тетро и что, как он понимает, у абонента накопился давний долг. Он оставлял сообщения и продолжал перезванивать. Снова и снова.

Скорее всего Марк и без меня попал в серьезные передряги, потому что он так и не перезвонил мне, мы долго не разговаривали, ну и, конечно, я не получил от него ни цента.

Я вполне мог бы проживать свои лучшие времена, расцвет, пик, жизнь в удовольствие, но этого не случилось. Казалось, что куда бы я ни повернулся, везде возникали проблемы и хлопоты. Дела шли плохо, и мне нужно было срочно выпутаться из этой липкой паутины. Единственное, чего я ждал с нетерпением, это еще одной встречи с Лорой. Я знал, что она не принесет ничего, кроме дополнительных бед, но ничего не мог с собой поделать.

Отказавшись от жалких попыток воссоздать Караваджо с чистого листа, я решил взять себя в руки, собрать волю и мысли в кулак и приступить к работе. Я просидел за Вакхом еще одну ночь напролет, и результат потряс меня своей отвратительностью. Мне настолько не понравилось то, что я поутру увидел, что я наконец понял, что пришло время сойти с поезда. Постепенно я слез с кокаина[50], плавно сокращая объемы и частоту с почти каждого вечера к паре дней в неделю, а затем, наконец, к одному-двум «приемам» на тусовках в Палм-Спрингс. Никакой драмы, все было предельно хладнокровно; я просто делал это реже, осознанно пропуская возможности, когда они появлялись. Наверное, мне повезло, что у меня не было генетической склонности к зависимостям. Я даже впервые в жизни начал заниматься в зале с персональным тренером.

Попробовав написать Караваджо и потерпев неудачу, на этот раз я подошел к делу с более ясным умом и быстро набрал обороты.

Настроение сменилось на сосредоточенность и целеустремленность, которые всегда помогали мне и раньше. Публика склонна преувеличивать измученность гения художников, их вдохновенную проницательность и все такое. Такие романтические представления не лишены оснований, но художники испокон веков, особенно в эпоху Ренессанса и барокко, прежде всего были высококвалифицированными ремесленниками, которые прилежно учились и овладели профессиональными ежедневно оттачиваемыми навыками – все мастера, оставшиеся в истории, заработали себе имя самодисциплиной.

К концу первой недели я начал улавливать то свободное, похожее на эскиз ощущение, свойственное поздним работам Караваджо. Получалось неидеально, и иногда мне приходилось закрашивать уже сделанные детали. Такая практика считается нормой даже у настоящих мастеров: именно такие мелкие ошибки и исправления, пентименти[51], помогают экспертам определить ряд картин как оригиналы, потому что они предполагают, что художник работал с чистого листа, внося изменения по ходу дела, вместо того чтобы просто копировать полностью готовую сформировавшуюся картину, лежащую перед ним.

Когда все идет хорошо, я одержим работой, и, пока мне нравится процесс, я не хочу, чтобы проект заканчивался. Я знаю, каковы мои цели, и у меня есть четкое представление о том, как их достичь. Вместо того чтобы просыпаться и ненавидеть то, что я наляпал накануне вечером, я просыпался и радовался результатам, замечая лишь пару мелких недочетов, которые спокойно подправлял. После трех или четырех недель сосредоточенной работы я наконец ощутил давно забытое счастье от удовлетворения картиной и почувствовал, что более или менее завершил ее. Я перевернул подрамник обратной стороной и прислонил его к стене, чтобы постоянно не пялиться на полотно. Посмотрев на работу свежим взглядом две недели спустя, я сразу мог понять, что получилось хорошо, а что нужно было улучшить. Когда я наконец перевернул своего «Вакха», я пришел в восторг от того, каким он получился, и потратил всего день на то, чтобы все подправить, прежде чем окончательно решил, что он идеален.

Масляная краска высыхает не столько за счет испарения, сколько за счет окисления, так как пигменты со временем подвергаются воздействию воздуха. Я предположил, что краска могла также потрескаться за сотни лет из-за жары и холода, сухого и влажного воздуха, а также из-за того, что подрамники и холст постоянно расширялись и сжимались в зависимости от смены времен года и условий хранения.

Я видел картины в стиле барокко в Италии и в Национальной галерее в Лондоне. В Лондоне, где воздух прохладнее, а влажность повышенная, на картинах вообще нет повреждений красок. Из-за более теплого и сухого воздуха Рима на картинах появилась сеть паутинных трещин. Вероятно, эта разница была обусловлена еще и спецификой того, как в каждой стране проводилась реставрация, но я убежден, что сырая дождливая погода в Британии также сыграла свою роль.

В Апленде я знал парня, у которого был свой ресторан. Ночью, когда ресторан закрылся, и все разошлись по домам, он впустил меня, и я засунул свою картину целиком с подрамником в духовку для пиццы с широким горлом, установив ее на самую низкую температуру – 140 градусов[52]. Это высокая, чуть больше, чем в самый жаркий день в пустыне, не искусственная температура. Это температура, которая поднимается в природных условиях на Земле.

Я оставил картину в духовке на всю ночь, а утром вытащил и рассмотрел ее. Все получилось хорошо, поверхность краски высохла, и я отнес полотно домой, чтобы его протестировать. Осторожно вынимая гвозди, я старался не погнуть их и не соскрести ржавчину. Сняв холст с подрамников и аккуратно придерживая его за уголок, я скатал картину в широкую трубку и аккуратно прижал по бокам. Под затвердевшим, высохшим гипсом я увидел, что на поверхности начали образовываться одна или две небольшие трещины, но краска на глубинных слоях все еще оставалась слишком податливой, чтобы казаться настоящей.

В мастерской по металлообработке в Клермонте я купил плоский алюминиевый лист немного большего размера, чем картина, и положил поверх него холст. Противень равномерно распределял тепло духовки и не давал полотну подниматься с подставки.

Затем упаковывал холст обратно в футляр для переноски и запирал в кабинете менеджера, строго предупредив, чтобы он к нему не прикасался. Через пять или шесть ночей краска наконец полностью высохла, и я снова забрал холст домой. На этот раз, когда я скатал его, по поверхности краски образовалась сеть трещин в виде прожилок, более глубоких в некоторых местах и более мелких там, где краска была тонкой.

Теперь, когда краска потрескалась, я приступил к воссозданию тернистого пути «Вакха», используя слои грязи, сажи и лака, чтобы создать впечатление старости и запущенности. Я представил себе, что картина находилась в старом поместье, на нее не обращали внимания сотни лет, ее первоначальный лак пошел пятнами и отслоился, а оригинальная краска обнажилась и испачкалась.

В своей секретной комнате я соорудил нечто вроде палатки из пластиковых листов, подвесив их к потолку над своим рабочим столом. Внутрь я воткнул небольшой вентилятор обогревателя и осушитель и дал им поработать. Вентилятор обеспечивал постоянный приток тепла, а осушитель воздуха медленно всасывал оставшуюся влагу из воздуха. Пока я работал и курил, получился обычный осадок из дистиллированной воды и сигаретных окурков. Я дал им раствориться и размял палочками для еды, чтобы выжать из выброшенных фильтров коричневый сок. Во времена Караваджо табак только-только попал в Европу, но курили действительно многие, и казалось правдоподобным, что на картине, на нижних, более старых слоях краски и лака, могли скопиться слабые следы табачного дыма.

Для первого слоя я приготовил слабую смесь из воды, добавив всего пару окурков.

Я набрал смесь на тампон и осторожно нанес ее, надавливая большими пальцами и загоняя осадок во все вновь образовавшиеся трещины, появившиеся в краске. Полностью покрыв картину раствором, я поместил ее в палатку с обогревателем и осушителем воздуха, чтобы убрать оставшуюся влагу. Холст высох, а краска стала более хрупкой.

Затем я снова натянул холст на подрамник и закрепил его ржавыми гвоздями. Используя тряпку, я нанес легкий пятнистый слой барочного лака – смеси масла, живичной смолы, скипидара и пчелиного воска. Все это использовал сам Караваджо. После я снова дал холсту высохнуть, а затем нанес на него еще один легкий осадочный слой.

Когда и этот слой высох, я покрыл его более современным лаком для имитации недоделанной «реставрации», которую получила бы недооцененная картина на рубеже ХХ века. Наконец, я нанес последний слой очень плотного сигаретного осадка, пленку, которую современные курильщики оставили бы поверх последнего лака, и положил все это в «сушильную палатку» на ночь.

К утру картина окончательно преобразилась, приобретя грязный, покрытый сажей вид старой, забытой семейной реликвии. В комплекте со старым залатанным холстом, подрамниками в стиле барокко и итальянской рамой, которую я покрыл умброй и ровным лаком, она выглядела идеально. Сегодня эта картина не выдержала бы целого ряда научных тестов, с которыми ей пришлось бы столкнуться – они, вероятно, проанализировали бы ДНК пыли, цветочной пыльцы и табака по базе данных, – но 35 лет назад она представляла собой прекрасное, ветхое, безупречное зрелище.

Наконец, я был готов позвонить Лоре и доложить ей, что закончил картину. Я был взволнован получившимся результатом и горел желанием показать свою работу. Конечно, мне ужасно хотелось встретиться с ней лично, и я сказал, что готов прилететь. Она сразу же отвергла эту идею. В Нью-Йорке за ней будут следить, нам не нужен неоправданный риск того, что ее заметит либо бойфренд, либо его коллеги. Скрепя сердце я согласился отправить ей картину, чтобы она могла показать ее специалисту, с которым сотрудничала. Я представил себе, как она соблазняет его, располагает к себе и очаровывает, заставляя более благосклонно отнестись к картине. В конце концов, я-то видел ее очарование воочию.

Крупный влиятельный эксперт может изменить судьбу произведения искусства, одним росчерком пера превратив его из ничего не стоящего хлама в сокровище стоимостью в миллион долларов. Часто вместо фактов их мнение основывается на личных взаимоотношениях, давлении со стороны коллег и жадности. Если бы наш эксперт проявил инициативу, и если бы сговорчивый аукционный дом согласился посотрудничать, у нас на руках оказался бы шедевр. В конце концов, это был бы не первый случай, когда кто-то высказывал нужное мнение в обмен на деньги, похоть или славу.

Я был разочарован тем, что пока не увижу Лору, но приходилось признать, что ее план правильнее моего. Я убедил себя, что в ее задачи входило отслеживание множества процессов, и она не хотела, чтобы они как-то пересекались. И все же я не мог отделаться от ощущения, что она просто избегает личной встречи. Я также немного завидовал тому умению, с которым она держала меня на расстоянии вытянутой руки. И хотя я знал, что без резолюции эксперта не обойтись, во мне гнездились подозрения.

Я отправил картину в Нью-Йорк и стал ждать вердикт, представляя, как эксперт замечает маленькие детали, которые я придумал, и оценивает тот кропотливый труд, который я вложил в свою идеальную копию. Мне особенно нравилась идея одурачить того же самого парня, которого Лора одурачила показанными мне в гостиничном номере рисунками Дега.

Дома тоже не все было гладко. Через несколько дней после того, как я отправил картину, мы с дочерью выходили из гаража и увидели мужчину, который стоял на подъездной дорожке, внимательно рассматривая мой дом. Я уточнил, не могу ли я ему чем-то помочь, а он в ответ спросил меня, не эта ли квартира будет выставлена на аукцион. Я не понял, кто он такой и о чем, черт возьми, он говорит, но выяснилось, что я не заплатил взносы в ассоциацию домовладельцев, и они наложили арест на квартиру, планируя продать ее меньше чем за неделю. Потрясающие новости! Я был так сосредоточен на подделке «Феррари», покраске и вечеринках, что чуть не облажался по-крупному. Я никогда не платил никаких взносов. Теперь же мне предстояло собрать 25 000 долларов за весь пропущенный период, и, если я хотел сохранить свой дом, собрать их было нужно до следующей недели.

Из-за провала продажи копии Дали и из-за того, что Савицки так и не отдал своих долгов, свободных средств на взносы у меня не было. На следующий день я позвонил автодилеру в Марина дель Рей, чтобы продать один из немногих имевшихся у меня активов. Он приехал в Клермонт с чеком на 100 000 долларов. Обратно он уехал на моем «Феррари Дино» 1974 года выпуска. Я пошел прямо в банк, а затем к застройщику в офис рядом с «Персиком» и выдал ему чек. Вернувшись домой, я сел и провел инвентаризацию всех счетов, которые все еще подлежали оплате.

В Нью-Йорке эксперт Лоры трудился не покладая рук. Он попросил техников взглянуть на мою картину и провести ряд специализированных тестов. Они просвечивали работу рентгеном, осматривали холст и подрамники, а также изучали химический состав краски. Благодаря моей скрупулезности в выборе рабочих материалов результаты оказались положительными, картина прошла проверку. Под мягким давлением Лоры эксперт обещал ей, что картина получит восторженный отзыв.

Лора организовала отправку картины в аукционный дом в Лос-Анджелесе, где у эксперта были связи и где предстояло изучить и оценить картину для потенциальной продажи. В Лос-Анджелесе все прошло немного более отстраненно, при ослабленном внимании, и мы смогли действовать более свободно. Сначала мы договорились, что я не пойду в аукционный дом, но я преисполнился наглости, захотел покрасоваться и так сильно мечтал лично услышать, что они скажут, что, настояв на присутствии, решил: «К черту все это!»

Лора пыталась отговорить меня, но на этот раз я категорически уперся: все будет по-моему. Я буду присутствовать лично, хотя и дал обещание, что не произнесу ни слова, что буду держаться в стороне, притворившись представителем европейской семьи, которой принадлежит картина, и что не буду говорить по-английски. Я вспомнил, как во Франции и Монако я сидел дурак дураком, зная всего несколько слов по-французски, поэтому я мог бы похожим образом поступить и здесь. Глупая идея, конечно, но мне было все равно.

Когда настал день «икс», я встал пораньше, помыл «Каунтач», заправил полный бак и поехал в Беверли-Хиллз. Я планировал подражать стилю богатых европейцев, отдыхающих в Монако, и хотя у меня это не совсем получилось, я старался максимально приблизиться в образу Аристотеля Онассиса[53]. Я видел его фотографию в широких солнцезащитных очках Maison Bonnet, в костюме в тонкую полоску, с большим носовым платком в кармане и зачесанными назад волосами. Должно было сработать.

Когда несколько минут спустя она появилась, я был потрясен, будто впервые увидев, насколько она красива. Она искренне посмеялась над моим нарядом и спросила, кем, черт возьми, я так вырядился. Я представился Антонио Петрочелли, судоходным магнатом. Долго же она хохотала над моим внешним видом. Честно говоря, я и сам понимал, что выгляжу довольно нелепо.

Внутри представитель аукционного дома показал нам заключение эксперта. Он прокомментировал экстраординарную «археологию» картины и смелость мазков. По его мнению, картина как минимум принадлежала кисти современника Караваджо или его последователя. Аукционный дом, работающий за комиссионные, настаивал на том, чтобы продать работу как подлинник самого гения.

Я в шоке слушал, как эти обезумевшие торгаши практически умоляли нас отдать им картину на продажу и назначали стоимость в 200 000 долларов, если ее признают работой художника-последователя, и в миллионы долларов, если в ней признают оригинал Караваджо. Лора и глазом не моргнула: уверенно произнесла речь о том, что владельцы не хотят связывать себя обязательствами и не стремятся продавать картину на аукционе. Она сказала, что семья предпочитает избегать излишнего внимания общественности, но могла бы рассмотреть возможность продажи картины частному клиенту, если найдется подходящий покупатель. Мы пожали друг другу руки и оставили картину в аукционном доме, чтобы они могли закончить свои отчеты и подготовить ее к потенциальной продаже.

Когда мы с Лорой шли по улице к парковке, она молчала и взволнованно сжимала мою руку.

Я отвез ее в «Мондриан», мы поднялись прямо в мой номер. Едва успев войти в комнату, я сорвал с нее одежду. Во мне накопилось столько сдерживаемого вожделения к ней, что я сошел с ума. После этого мы валялись в постели, обсуждая наши планы на будущее. Я сказал ей, что хочу жить на яхте в Монако, причем уплыть на ней подальше. Она тоже хотела уехать в Европу, избавиться от своего покровителя и его друзей.

В тот вечер мы ужинали у Никки Блэр. Мы с Никки дружили, он выделил нам столик прямо рядом с тем местом, где висела одна из моих копий Шагала, которую я ему давно подарил. Это была чудесная ночь, полная вина и шампанского. Долгожданный праздник, начало нового этапа, слияние с красивой, шумной, модной толпой. Вернувшись в отель, мы снова страстно пожирали друг друга. Казалось, я не мог насытиться этой женщиной.

Утром, когда я проснулся, Лоры уже не было. Она даже не оставила записки. Позже, когда я вышел из душа, на телефоне отеля меня ждало голосовое сообщение. Ей пришлось срочно вернуться в Нью-Йорк, и она обещала быть на связи. Я валялся без дела до полудня, затем пообедал с Чарльзом и отправился домой. В ту ночь, впервые за несколько месяцев, я спал как младенец, измученный неделями тяжелой работы, представлениями в аукционном доме и Лорой.

Несколько дней спустя мне позвонил Томми. Он рассказал мне, как Леона Амиэля, умирающего от рака печени, копы допросили прямо на больничной койке, что дела принимают серьезный оборот, и посоветовал мне следить за своей задницей. Да, он все еще поддерживал связь с коллегами из полиции Нью-Йорка, но уже ничего не мог поделать. У Томми и самого возникли проблемы. Вскоре после этого происшествия его допросили по делу о федеральном рэкете[54] и мошенничестве в связи с делишками, которые имели место в Беверли-Хиллз.

Амиэль годами распоряжался многочисленными сделками, находился в самом эпицентре нашего бизнеса, и теперь весь мир поддельного искусства в ужасе замер. Под впечатлением от всего, что произошло, после всех этих рейдов, арестов и обвинений, новости о которых приходили ежедневно, я стал параноиком. Я позвонил Лоре и велел ей немедленно забрать Караваджо из аукционного дома. Она сказала, что ее парень в курсе дела и что они принимают меры предосторожности. К моменту моего звонка она уже дала указание аукционному дому отправить картину обратно в Нью-Йорк.

Все литографии, офорты и гуаши, украшавшие мою квартиру, я перетащил в свою секретную комнату. Оставил лишь пару картин маслом Пикассо и Дали на стенах, чтобы уж совсем не было подозрительно пусто, хотя это и было глупо с моей стороны.

Я давно уже прекратил вести дела со своими клиентами, но теперь мы ввели еще более строгий карантин. Томми перестал звонить мне домой, только на автомобильный телефон, если позарез нужно было связаться. Чарльз вообще не разговаривал по телефону. Если я хотел что-то обсудить с ним, он ждал меня лично.

Я тоже не сидел без дела: пошел в Radio Shack и купил ультрасовременный детектор телефонных жучков. Подключаешь такой к телефону и следишь: маленький индикатор мигает зеленым, если линия прослушивается. Я не знал, насколько хорошо сработает устройство, но продавец заверил меня, что прибор первоклассный. В конце концов, это успокоительная пилюля обошлась мне в целых 19,99 доллара.

Солнечным летним днем 1988 года японский художник Хиро Ямагата прогуливался по Родео-драйв в Беверли-Хиллз со своей женой и матерью. Он только что заключил крупный эксклюзивный контракт с Martin Lawrence Galleries, национальной сетью, специализирующейся на гравюрах, плакатах и продаже среднестатистических работ крупных художников по выгодным ценам. Сегодня у Мартина Лоуренса есть галереи в Лас-Вегасе, Ла-Хойе и Лахайне, и они рекламируют литографии в рамках по цене «5 за 1995 долларов». В 1980-х они владели только галереей в Беверли-Хиллз, но подход был тот же.

Ямагата держал руку на пульсе современных тенденций. Он переехал в Европу из Японии в 1970-х годах и тусовался в Париже с богемой из бит-движения. Увлекался джазом, устраивал концерты и стал центром внимания группы художников, писателей и актеров.

В Лос-Анджелесе он влился в центральный поток. Его красочные, мультяшные виньетки с уличными сценами Парижа, полные дирижаблей, парадов, воздушных шаров, напоминали причудливые парижские версии «Где Уолдо?»[55] и стали большим хитом. Он рисовал портреты своих подруг Голди Хоун и Джины Дэвис, тусовался со своим новым приятелем Арнольдом Шварценеггером и занимался продюсированием любительских боевиков с другом Арнольда, культуристом Франко Коломбо, – теперь они широко известны как самые паршивые фильмы в истории кинематографа. Он рисовал по личному заказу Рональда Рейгана и выполнял иллюстрации для Олимпийских игр 1984 года.

Когда Мартин Лоуренс заманил его в ловушку, модняшка не сразу понял, какую дьявольскую сделку ему навязали.

Он ныл, что его не волнует качество его творчества, в приоритете – только деньги. А денег была целая куча. Я читал, что в итоге за годы контракта Martin Lawrence Galleries заработали на его произведениях 1,2 миллиарда долларов. Ямагата разбогател, но это не помогло его репутации. Он отправлял свои работы в музеи по всей стране, надеясь на индивидуальную выставку, но все видели очереди за его «искусством» в торговых центрах и игнорировали его.

У Martin Lawrence Galleries же не было претензий. Они беззастенчиво рекламировали его, показывая покупателям, как Ямагата, словно дрессированный зверек, рисует японские иероглифы на зернышке риса – для этого номера у них был установлен дисплей с увеличительными линзами в люцитовой коробке. Для них Ямагата символизировал трюки, яркие цвета и мультфильмы, которые нравились всем обывателям без исключения. По крайней мере, мне фокус с рисом показался убедительным. Я вот точно знаю, что не смог бы написать даже свое имя на чем-то настолько крошечном.

Когда в 1986 году я подделал пару его работ для Марка Савицки, то не придал им значения. Я даже никогда не видел ни одной из его картин в реальной жизни. Савицки только показал мне книгу с фотографиями работ японца. Все его маленькие акварели были сфотографированы в натуральную величину, всего по десять сантиметров в поперечнике, по паре работ на странице.

Я брал несколько его фирменных элементов – дирижабли, толстяков с воздушными шарами, плюшевых мишек, растянутые «Бугатти» 1930-х годов, парижские отели – и смешивал их в панорамных сценах. Совсем не сложно и не занимало много времени. Я передал их Савицки с легким сердцем – это были легкие деньги.

Так вот, в тот самый летний день 1988 года, когда семья Ямагата прогуливались по Родео, направляясь к Мартину Лоуренсу, они прошли мимо другой галереи. Кто-то из них заметил, что в витрине этой галереи тоже выставлены его картины. Взволнованные женщины указали на них Ямагате, художник растерялся. Почему кто-то выставляет его картины здесь, когда у него заключен эксклюзивный контракт с галереей вон там, чуть дальше по улице? Ямагата пригляделся повнимательнее, озадаченно обсудил увиденное с женой, начал все больше и больше возмущаться, наконец, его осенило, и он гневно завопил: «Эти картины писал не я!»

Оказывается, Савицки продал мои копии Ямагаты в эту галерею, утверждая, что получил их от друга художника по закулисной сделке. Савицки и так не считался самым умным парнем на земле, но совершив такую глупость – продав подделанные Ямагаты всего в паре домов от официального представительства, возле самого Мартина Лоуренса, – он превзошел в идиотизме сам себя. Ну конечно рано или поздно художник увидел бы эти подделки, просто пройдя по улице в один прекрасный летний день!

Ямагата слыл безмятежным вежливым парнем, но ходили слухи, что он до смерти напугал всех, кто по случайности оказался в тот день в галерее. Он совершенно обезумел – американцы никогда не видели японца в такой первобытной ярости.

17 апреля 1989 года я наконец-то получил весточку от Савицки. Накануне вечером я допоздна засиделся на вечеринке у друга и собирался вздремнуть, но меня разбудил телефонный звонок. Я этого совсем не ожидал, потребовалась минута, чтобы сориентироваться. Когда я узнал старого пройдоху Савицки, помню, сказал:

– Какого хрена, Марк, ты просто позвонил, чтобы поздороваться? Где мои деньги?

Не мог поверить, что он сам набрал. Савицки нервно похихикал, определяя степень моего бешенства, а потом начал извиняться, мол, сожалеет о том, что так нагло пропал. Нес чушь, что его время от времени не было в городе, а меня избегал, потому что я – непоправимый придурок. Я не мог в это поверить.

Я в ярких выражениях объяснил ему, что из-за него я чуть не потерял дом и что он серьезно меня подставил. Он несколько раз извинился и сообщил, что звонит, потому что у него появились деньги и он готов их привезти. Я ему, конечно, не поверил, поэтому предложил ему доказать это и прийти ко мне в тот же вечер. Савицки отказался явиться тотчас же, но, что удивительно, предложил встретиться на следующий день, что вторично потрясло меня после всех его кошек-мышек.

Марк решил повести светскую беседу и вести себя так, будто все в порядке, но мы не совпали по настроению. Я подчеркнул, что жду его со всеми моими деньгами и что в его интересах не приносить очередной липовый чек. Он заверил меня, что привезет 20 000 долларов наличными. Я чувствовал подвох. Он не собирался ехать два с половиной часа в Клермонт только для того, чтобы привезти мне деньги.

Савицки спросил меня о Джиме Гладстоуне, который продолжал ему звонить, попросил меня уладить этот вопрос, потому что он страшно пугает его жену. Мне не нравился его тон, похоже, он по-настоящему перенервничал, потому что весь разговор продолжал расспрашивать меня о нем и заставил пообещать позвонить Гладстоуну в тот же вечер. Я обещал ему, что позвоню, мы договорились встретиться на следующий день. Я намекнул, что ему лучше появиться с деньгами, иначе Гладстоун вернется в строй.

Я, конечно, обрадовался, что Савицки мне позвонил. Предыдущая ночь выбила меня из колеи, но это событие подняло мне настроение. Прежде чем повесить трубку, я признался Савицки, что его звонок стал полной неожиданностью, голосом с того света.

В тот вечер я пошел поужинать в ресторан и вернулся домой рано, хорошо выспался, довольный тем, что Савицки наконец-то приедет с наличными. Проснувшись на следующий день, я почувствовал прилив сил и энергично принялся за работу в своем тайнике. Я навел лоск на копию Миро и поработал над Уорхолом за переносным столиком.

Ровно в четыре часа Савицки появился у моей двери. Я оставил ее открытой, потому что день был теплым, и я решил проветрить помещение. Он вошел и вручил мне конверт с наличными. Как и следовало ожидать, 20 000 долларов внезапно превратились в 8000. Не то что бы я сильно удивился, но ему сказал, что сильно разочарован. Именно так и сказал, потому что так оно и было. Савицки снова и снова извинялся и клялся, что в выходные у него появится недостающая сумма. Предположительно, в субботу он ожидал прибытия клиента, который должен был скупить все оставшиеся у него работы. Тогда он бы со мной и расплатится.

Савицки все так же беспокоился о Гладстоуне и неоднократно уточнял, звонил ли я ему. Я заверил его, что решил вопрос и что ему больше не придется беспокоиться об этом, но он продолжал приставать ко мне по этому поводу, снова и снова спрашивая, настоящий ли Гладстоун «костолом» и насколько реалистичны его угрозы. Мне ужасно хотелось сказать Савицки, что Джим собирается переломать ему обе ноги, но я сказал ему правду: мол, Джим хороший парень, работает, как настоящий джентльмен, настаивая на выплате долга исключительно теоретически. Это, казалось, успокоило Савицки, и мы продолжили разговор о других вещах.

Савицки любил посплетничать. Он названивал знакомым по всей стране и в деталях перемывал новости. Недавно умер Леон Амиэль, и Марк сказал мне, что абсолютно все дилеры, с которыми он успел обсудить происшествие, рады его смерти. Теперь, когда его не стало, у всех нашлись поводы обвинить его в чем-либо. Будучи пойманным с чем-нибудь поддельным, все собирались просто свалить это на покойника, мол получили товар от Леона. Как выразился Марк, «мертвецы не рассказывают сказок».

Савицки спросил меня, переживаю ли я, опасаюсь ли откровенных разговоров по телефону. Я подтвердил, что беспокоюсь о происходящем и что купил детектор телефонных жучков, который, похоже, тоже заинтересовал его. Он сказал, что и сам подумывал об этом и уже присматривался к ассортименту в магазине Sharper Image.

В целом, мы с Савицки проговорили всего минут 15–20. Когда я провожал его до двери, он усмехнулся и повторил, что, судя по голосу, я не ожидал, что мы еще раз увидимся. Как я мог не удивиться? Он был в буквальном смысле последним человеком на земле, от которого я ожидал звонка. Я спросил его, когда же ожидать остальных денег. Он ответил «скоро» и вышел за дверь, не попрощавшись.

Я спрятал деньги в ящик стола в кабинете, прямо под портретом Уинстона Черчилля. Затем прилег посмотреть телевизор. Помню, что, как только задремал, услышал за дверью шорох, шарканье ног, какую-то неясную движуху. Сквозь жалюзи я видел, как снаружи движутся тени. Затем я услышал, как кто-то позвал меня:

– Эй, Тони. Ты там?

Я едва успел открыть рот, как 25 копов в пуленепробиваемых жилетах с пистолетами наготове ворвались в открытую дверь. Я попробовал встать с дивана, но старший крикнул мне, чтобы я сел обратно, и спросил, есть ли в доме оружие. Его не было. Я в жизни не сделал ни одного выстрела.

Я был шокирован. Савицки подставил меня. На нем была прослушка, копы слушали все, о чем мы говорили. Я подошел к столу в кабинете, достал конверт и молча протянул его. Старший следователь Гэри Хелтон проводил меня в гостиную и усадил на диван. Он казался дружелюбно настроенным, разговорчивым. Предупредил, что должен надеть на меня наручники, но пока не будет этого делать, если я соглашусь сотрудничать. Затем он улыбнулся и сказал:

– Господин Тетро. Вы отменно подделываете произведения искусства.

Когда несколько лет назад в Апленде меня задержали копы, мой адвокат Джордж Портер научил меня ценному трюку. Он велел мне в таких случаях держать рот на замке и вежливо отвечать:

– Я буду рад ответить на все интересующие вас вопросы, но предпочел бы разговаривать в присутствии адвоката.

Эту волшебную фразу я и произнес Хелтону, и мне на самом деле больше нечего было сказать.

Все еще предполагая, что я торгую кокаином[56], они разбавили команду специалистами по борьбе с наркотиками, и глава именно этого подразделения отвел меня в сторону, чтобы поговорить по-дружески. Он объяснил, что ему нужно поискать наркотики, и что у меня такая милая квартирка, что было бы обидно разнести ее на куски. Он предложил мне честно сказать ему, где наркотики, чтобы избежать разрушений и обоюдного раздражения.

У меня в доме не было ни грамма наркотиков, я давно привел себя в порядок и вел здоровый образ жизни. Единственное, что пришло на ум, – это старая крошечная пачка кокаина[57], которую я оставил в грязном носке одного из своих ботинок, спрятанных в глубине шкафа. Без собаки они бы его не нашли, поэтому я поклялся, что у меня нет наркотиков, хотя и упомянул, что можно найти бритвенные лезвия, поскольку накануне я только что закончил клеить обои. Это тоже было правдой: после двух лет ремонта накануне наконец были завершены последние штрихи. Клей на обоях был еще влажным.

Полицейский вздохнул, откровенно не веря мне.

– Ладно, – сказал он, – как знаете.

Он приставил ко мне наблюдателя, чтобы проследить, что я не наделаю глупостей, и в течение двух секунд свора приступила к действиям: вспороли ковры, порезали обои, перевернули все вверх дном. Они перерыли каждый письменный стол, каждый шкаф, каждую коробку, каждую кассету, компакт-диск и файл, которые у меня были, переворачивая и разбрасывая повсюду. Они конфисковали с кухни ножи и вывалили все ящики на пол, завалились в спальню и вспороли матрасы, расстегнули молнию на диванных подушках и вытащили набивку, заглянули даже в бачок унитаза.

Пока происходил разгром, появилось подкрепление – копы рассыпались веером по углам, вытаскивали книги, гравюры и картины и переносили их из квартиры в два огромных грузовика, которые они предварительно подогнали к подъездной дорожке. С дивана я наблюдал, как копы, словно муравьи, синхронно шествуют, неся огромный холст с «Видением Дали», картины Пикассо, Миро, которыми я украшал свое жилище. Они подняли мои манекены и вытащили их на себе. Эксперт-криминалист сфотографировал все, что они конфисковали, а видеооператор продолжал снимать, пока они вывозили мое имущество, направляя камеру мне в лицо и фиксируя мою подавленную рожу.

У одного из копов был блокнот, и он заносил в каталог все, что они конфисковали. Копы подходили к нему и называли, что у них было:

– Одна пейзажная картина в золотой раме. Подпись: Сальвадор Дали. Одна гравюра в рамке с изображением обнаженной женщины кисти Пабло Пикассо.

В какой-то момент один из полицейских взял настоящий рисунок французского художника Анри Матисса в рамке, перевернул его и громко объявил, изуродовав имя художника:

– Рисунок в золотой рамке за подписью Генри Мэттиса.

Я громко рассмеялся; ничего не смог с собой поделать, так нервничал, что просто вырвалось. Полицейский, дежуривший у дверей, тоже усмехнулся, мы обменялись взглядами и улыбнулись, единственная капля, ослабившая напряжение. Копы пришли в бешенство, командир вышел из себя, закричав на дежурного:

– Сейчас, черт возьми, не время смеяться! Дело серьезное.

Роясь в моих вещах, копы нашли кучу журналов о яхтах. Я не врал, когда делился с Лорой мечтами о море.

Можно было найти варианты и подешевле, чем это стоило бы в Ньюпорте. Обнаружив мои журналы, они спросили меня, есть ли у меня яхта и насколько я вообще богат. Я сказал, что это далеко не так и что я простой парень, которому нравится мечтать об этом, как и большинству остальных людей.

Пока я сидел на диване и наблюдал, как копы разбирают до основания мой дом, меня озадачили заполнением образца почерка, формы, в которой писали буквы алфавита и образцы предложений, чтобы полиция впоследствии сверила мой почерк со всеми материалами, которые они начали собирать: старыми чеками, заметками, накладными и прочими документами, на которых стояли мои подписи. Мне пришлось заполнять множество придурочных формуляров, расписывая всякую чушь вроде: «У нас в Лондоне дела идут хорошо, но в Вене и Берлине пока тишина» или «Я знаю, Сэм, экскурсия по нашим национальным паркам обязательно тебе понравится».

Каким-то образом мне хватило самообладания вовремя догадаться, что не следует показывать им свой настоящий почерк. Пока они громили квартиру, я тщательно подделывал свой собственный почерк, изменив способ нажатия, наклона буквы и трансформировав свою подпись, чтобы она не совпала с подписью на остальных материалах, которые они могли найти. Я не знал, поможет ли мне это как-нибудь, но хватался за соломинку.

Когда я закончил писать, все, что осталось делать, это сидеть и смотреть, как они рвут мою берлогу на клочья, не считая дивана в гостиной. Я сидел лицом к массивной зеркальной каминной полке. Она поднималась на всю высоту квартиры – может быть, метров на девять, – и пока я сидел там и срал под себя кирпичами, я пристально наблюдал, как копы входили и выходили из ванной рядом со спальней, где была встроена потайная комната. Я представил, как они простукивают стены, разрывают аптечку, трясут зеркало, которое вело в мое убежище. Сердце билось где-то в горле все это время – часы, часы, часы обыска. Я просто сидел, пялился на них, как дурак, и обливался потом. Если бы они нашли мой тайник, мне бы пришел конец.

Наконец через шесть или семь часов главный детектив решил, что сделано достаточно, и велел всем уходить. Все мгновенно бросили то, что делали, и вышли. Я уж было подумал, что они наконец сжалились надо мной, и выдохнул с величайшим за всю свою жизнь облегчением.

Но я ошибся. Они просто молча застыли на пороге. Последовало долгое неловкое молчание. Я не знал, что и подумать, начал вставать, предположив, что они ждут меня, чтобы надеть наручники.

Один из копов, ожидавших в двери, поймал мой взгляд, приподнял брови и одарил меня мерзкой ухмылкой. Внезапно старший инспектор обернулся и крикнул:

– Отдохнули и ладно, второй заход!

И копы бросились обратно, меняясь местами и выкрикивая: «Я уже наверху, я в ванной, я здесь». Сердце выскочило из задницы. Я рухнул обратно на диван и полностью оцепенел.

Еще целый час копы проверяли все заново, а я сидел внизу, как зомби, уверенный, что сейчас-то они найдут мою секретную комнату. Каким-то чудом, однако, этого не случилось. Тайная мастерская с честью прошла проверку. На этот раз они все-таки закончили, загрузили грузовики, заперли их и уехали. Затем Хелтон объявил, что нам пора. Он позволил мне переодеться, потому что тонкие спортивные шорты не совсем подходили тюремной обстановке. Я переоделся, затем он вывел меня на улицу, надел наручники и посадил в полицейскую машину.

Я все еще был в шоке и не мог поверить, что они не нашли мою секретную комнату.

Я продолжал думать об Уинстоне Черчилле и его извечном «проблеске надежды в самые мрачные часы» и проверил, способен ли я еще улыбаться.

Оптимистичного настроя надолго не хватило. Поскольку моя квартира находилась в 15 метрах от границы округа Лос-Анджелес, когда я спросил их, куда меня везут, названа была окружная тюрьма Лос-Анджелеса – в самом центре города, – а она была хуже всех. Я не крутой мафиози и не жестокий рецидивист. Узнав, куда меня везут, я реально перепугался и не на шутку запереживал о своей дальнейшей судьбе. Пока мы ехали в тюрьму, а это больше часа езды, копы шутили о том, что заключенным обязательно понравится такой лакомый кусочек, как я.

Когда мы добрались до тюрьмы, меня начали оформлять: обыскали и забрали у меня все до единой вещи: кольцо, подаренное матерью и ключи от дома. Хелтон спросил меня, сколько, по моему мнению, может составить залог. Я предложил 10 000 долларов, и он каким-то чудом согласился. Не знаю, почему он спросил или почему был так любезен, но я всерьез заволновался. Опасался, что они собираются поместить меня в компанию закоренелых преступников, что они, собственно, и сделали. Меня запихнули в общую камеру с 10 другими парнями, которые выглядели как завсегдатаи исправительного учреждения – накачанные, зататуированные бандиты – без слез не взглянешь.

Когда заключенные увидели, что меня привели следователи Окружной прокуратуры, все очень впечатлились. Они спросили меня, что я такого натворил. Но я не хотел ни с кем это обсуждать. Я хотел сидеть в углу и никому ничего не отвечал. Я был так измотан, взвинчен и расстроен, что готов был убить за сигарету. Один из парней тайком пронес немного; я не знаю, как и где, на себе, наверное, да я и не хотел этого знать. Я вежливо попросил сигарету. Он даже не пошевелился, как будто не услышал меня, как будто меня вообще не существовало. С таким же успехом я мог быть стулом. В тот момент ничто не имело значения; я погрузился в свои собственные мысли. Все, о чем я еще мог думать, это только о том, как мне наскрести залог, а потом вернуться домой и опустошить свою секретную комнату.

Прежде чем запереть меня в камере, копы дали мне возможность сделать один телефонный звонок. Было уже за полночь, и я не знал, кому позвонить, попробовал связаться с Пандорой, старинной подругой, которая жила в пустыне и была одной из немногих оставшихся, на кого я мог положиться в трудную минуту. Я умолял ее внести за меня залог и как можно скорее, эта тюрьма оказалась такой дырой, в которой мне просто невыносимо было оставаться ни секундой дольше, чем пришлось бы. В ту ночь она продала свой дом, единственное, что у нее было, и даже взяла поручителя под залог в Апленде, чтобы мне не пришлось ехать к ней в пустыню, чтобы расплатиться.

Я провел в камере ужасную ночь. После того, как все улеглись, я нашел стальную скамью и скользнул под нее, чтобы заслониться от слепящего света лампочек над головой. Попробуйте представить себе, на что похож пол в камере окружной тюрьмы Лос-Анджелеса, но именно там я спрятался, попытался исчезнуть и поспать несколько минут, но тщетно. Я был очень расстроен, подавлен, мой разум метался по кругу. Я думал обо всем, что мне придется сделать. Я думал о том, чтобы найти адвоката и организовать свою защиту, о том, как я буду платить за все это. Я знал, что у меня недостаточно денег, и я знал, что мне придется продать машины и квартиру, которую я только что накануне отремонтировал.

Меня переполняла паника, отчаянно хотелось выкурить сигарету, чтобы хоть немного успокоиться. Я беспокоился об Эде Дэниелсе, друге, который зашел ко мне в квартиру, когда Майк строил секретную комнату. Он любил поговорить, и я переживал, что он разболтает об этом всем в городе, просто чтобы набить себе цену. Я грустил о том, как сильно все эти новости расстроят мою дочь, и я все больше и больше трясся перед лавиной всех сложностей и испытаний, которые наваливались на меня. Мое воспаленное сознание крутилось по кругу, как хомячок в колесе, страхи и сомнения одолевали меня. В целом, я думаю, мне удалось отключиться на 20–30 минут за всю ночь.

Рано утром следующего дня один из охранников разбудил меня через решетку криком: «Тетро, за тебя внесли залог». Я убрался оттуда так быстро, как только смог. Они вернули мне кольцо, которое мать подарила мне в детстве, и ключ от дома и вышвырнули меня на тротуар перед тюрьмой.

У меня не было с собой бумажника, ни цента на телефон-автомат, и у меня даже не было сигареты, которая была мне отчаянно нужна. Выйдя на солнечный свет, я кинулся было к прохожим, чтобы попросить кого-нибудь о помощи, но увидел солидных людей в костюмах, спешащих по делам, и подумал, что они даже не станут со мной разговаривать. Я был как прокаженный.

Я подошел к телефону-автомату на разбитой обочине рядом с тюрьмой. Единственный номер, который я смог вспомнить наизусть – номер моей бывшей жены. Мне не хотелось ее беспокоить, но у меня не было другого выбора, она хотя бы могла приехать и забрать меня оттуда. Когда я дозвонился, она была в истерике. Копы уже побывали у нее дома, провели обыск у нее и у Кристины. Мы с Маргаритой выросли вместе. Она всегда была рядом со мной, и я знал, что я могу на нее положиться, но мне было жаль, что я втянул родных в такие неприятности.

Апленд находится в часе езды от центра Лос-Анджелеса, и все, что я мог делать, это ждать ее, слоняясь по тротуару, умирая от желания покурить. Я ходил кругами, ярость поднималась во мне от усталости, беспокойства и безысходности. Желание заядлого курильщика закурить в стрессовой ситуации не поддается описанию словами. Я был настолько зол, что готов был убивать.

Пока я там стоял, на своей машине подъехал комиссар Хелтон. Он опустил стекло и попытался утешить меня. Он произнес почти извиняющимся тоном:

– Я представляю, каково это.

Все это время Хелтон вел себя порядочно, но я был так зол, что начал орать на него:

– Нет, ты ни черта не представляешь! Какого хрена ты пошел в дом моей бывшей жены? Какого хрена ты допрашивал мою дочь?

Я выплеснул на него все накопившиеся эмоции. Хелтон, должно быть, не в первой такое слушал, поэтому просто пропустил все мимо ушей, позволил мне уйти, а потом спокойно уехал.

Наконец появилась Маргарита вместе с Кристиной, обе были на взводе. Первым делом я потребовал купить мне пачку сигарет. Было рано, и после моего звонка они обе, должно быть, сразу же бросились к машине, чтобы поехать за мной, прямо в пижамах и халатах, так спешили, что ни одна не взяла с собой сумочку. Я никогда не ругался в присутствии дочери, но я был настолько не в себе, что орал на всю улицу:

– Черт вас подери!

Всю дорогу домой я бушевал, настолько издерганный и напуганный, что едва мог ясно мыслить и изъясняться. Я жаловался, скулил, причитал. Красной пеленой перед глазами стояла моя ненависть к Савицки и тому, как нагло он настучал на меня. Я бесился, что мне придется продать квартиру и машины.

Вернувшись домой, я впервые осмотрел ущерб при безжалостном свете дня. Квартира была уничтожена. Увидев степень разрухи, Маргарита и Кристина громко ахнули. Я сказал Маргарите, как высоко ценю все, что она сделала для меня, попробовал объяснить, как переживаю о происходящем, обещал, что когда-нибудь я поблагодарю ее должным образом, но сейчас я не в том состоянии. У меня завалялось немного денег, и я попросил ее пойти и купить мне пачку сигарет, пока я в отчаянии бродил по дому, осматривая повреждения и собирая вещи.

Повсюду топорщился разорванный ковролин, обивка мебели была изуродована, одежда разбросана, а содержимое шкафов и кухонных ящиков вывалено на пол. На шикарном белом ковре остались большие жирные пятна там, где копы уронили свою пиццу и смеялись над этим накануне вечером. Набивка жалко торчала из дивана, обои висели длинными скрученными свитками.

В гостиной копы сорвали с телефона мой определитель жучков Radio Shack и прикрепили его скотчем к одному из светильников. Они оставили его болтаться в воздухе, как петлю, просто чтобы поиздеваться надо мной. Копы сочли забавным мой жучок, но и мне пришлось усмехнуться про себя: 25 парней обыскивали мой дом в течение семи часов и все равно не смогли найти отдельную комнату в маленькой квартире. Я имею в виду, что моя скромная квартира совсем не напоминала «замок Херста»[58].

Я продолжал то и дело вставать и расхаживать по комнате. Когда они наконец вернулись с сигаретами, я разорвал пачку, как дикий зверь. Никогда в жизни мне так не хотелось курить и ни разу до этого я не получал от этого такого удовольствия. После пары долгих, глубоких затяжек никотин подействовал на клетки моего мозга, и я наконец начал успокаиваться. Я докурил сигарету до конца и затушил ее. Затем я выкурил еще одну. Затем я обнял Кристину и Маргариту и сказал им, что со мной все будет в порядке. Минуту спустя они ушли, а я заснул на несколько часов как убитый.

Когда я проснулся ближе к вечеру, все произошедшее прояснилось, я начал мыслить немного рациональнее и спокойнее. Я не хотел ни с кем разговаривать, не находил в себе сил начать что-либо делать. Я просто лежал или пытался немного привести свой дом в порядок. В ту ночь я снял трубку телефона и рано лег спать.

Первым делом с утра я позвонил Джорджу Портеру и договорился о встрече. Джордж представлял мои интересы в прошлый раз, когда копы арестовали меня и Джимми Монтини за употребление кокаина[59], и когда моя подруга «выстрелила» в Боба Рэйнса из пальца. Он знал, что я не наркоторговец, знал, в чем заключалась моя настоящая работа, поэтому мне не пришлось объяснять, с чем я столкнулся на этот раз. Он был рад, что я ни в чем не признался, и велел и впредь никому ничего не говорить. Затем он попросил меня немедленно приехать, чтобы мы могли поговорить обо всем лично.

По дороге к Джорджу я остановился у мини-маркета, чтобы купить еще одну пачку сигарет. Я расплатился пятидолларовой купюрой и попросил пачку четвертаков, чтобы позвонить из автомата. Я набрал номер Лоры, но в ответ прозвучал ряд бесконечных гудков. Я не хотел оставлять сообщение, поэтому просто повесил трубку. Я знал, что она затаилась, но тот факт, что она не ответила даже на телефонный звонок, действительно обеспокоил меня.

Когда я добрался до Джорджа, он задал мне множество процедурных вопросов, например, зачитали ли они мне мои права (они зачитали), был ли у них ордер (его предъявили), впустил ли я их добровольно (нет, но я не мог этого доказать), и конфисковали ли они мои вещи (они, черт возьми, точно конфисковали все, что могли).

Уже прощаясь, Джордж предупредил, что нужно подготовиться к тому, что ждет меня впереди. Он посоветовал мне выбросить из своей жизни всю остальную чушь и сосредоточиться на своей защите. По дороге домой я снова остановился, чтобы позвонить Лоре. Телефон снова звонил, звонил и звонил, но ответа по-прежнему не было. Это начинало грызть меня изнутри.

Из дома я позвонил Джеку, своему тренеру, и сказал ему, что приостановлю занятия на некоторое время. Позвонил мастерам по поклейке обоев и попросил их вернуться. Позвонил ковровщику и заказал новые прокладки, поручив ему как можно лучше прибить ковровое покрытие. Я заплатил им последнюю пару сотен долларов, которые давно припрятал в тумбочке. Затем я позвонил риелтору и попросил помочь мне с продажей квартиры.

Я даже позвонил Джоуи Марчене и попросил контакты его приятеля, который однажды проявил интерес к моим «Роллс-Ройсам». Пообещал продать их ему со скидкой, если он не шутил. Теперь, когда ко мне вернулось самообладание, я чувствовал себя генералом, выстраивающим войска и готовым к предстоящей битве.

На тот момент еще никто не знал, что со мной случилось. Кроме Маргариты и Кристины, я рассказал о произошедшем Винсенту и своему брату Дону, при этом они, казалось, не слишком обеспокоились. Для всех остальных я делал вид, что все нормально и ничего не случилось. В течение следующих нескольких дней всякий раз, проезжая мимо мини-маркета, я останавливался, чтобы позвонить Лоре, бросал четвертаки в телефон-автомат и бросал трубку, когда никто не отвечал. Конечно, такие звонки без ответа кому хочешь покажутся бессмысленными и унизительными.

В Апленде я обычно собирался с компанией друзей на кофе, мы подолгу сидели и болтали всякую чушь. Мне наконец захотелось побыть в кругу близких, и я пошел с ними встретиться. Я не собирался ничего рассказывать, но на месте один из парней показал мне небольшую заметку в LA Times о моем аресте – короткую статью о задержании в Клермонте, – она не показалась мне такой уж сенсационной. Я удивился, что мой арест вообще стал новостью. Даже мои друзья, казалось, не придали событию особого значения. Ну обсудили мы этот момент секунд 30, ну и пошли дальше. Это даже не статья была, а так себе сообщение, но они процитировали одного из владельцев галереи, куда Савицки продал мои копии Ямагаты. Он говорил о том, что я известный фальсификатор произведений искусства, и рассказал о художниках, работы которых я подделал.

Статейки стало достаточно, чтобы окружной прокурор Айра Райнер на следующий же день созвал большую пресс-конференцию, на которой объявил о задержании и ответил на вопросы СМИ. Возможно, ему очень захотелось засветиться, или он планировал баллотироваться на должность покрупнее, но спектакль был разыгран великолепный.

Перед микрофонами Райнер заявил, что я «крупнейший фальсификатор произведений искусства в Соединенных Штатах», назвал суммы денег, когда-либо фигурировавшие в моих продажах, перечислил все произведениях искусства, которые они конфисковали, и даже прошелся по моему белому «Ламборгини» и одинаково великолепным «Роллс-Ройсам».

Пресса сошла с ума от радости. Ко времени выхода шестичасовых новостей развернулся настоящий цирк. Можно было подумать, что они нашли ребенка Линдбергов[60]. Каждый телеканал, каждая местная станция, каждая новостная сеть кабельного телевидения, CNN и BBC анонсировали мою историю под большими заголовками – захватывающие дух репортажи об эпидемии подделок произведений искусства и о воре в законе, стоящем в центре всего этого. В конце концов безумие стало похоже на Feeding Frenzy[61].

Конечно, они писали это с умыслом. Окружной прокурор выдал информацию средствам массовой информации, надеясь, что кто-нибудь объявится и сдаст меня. Вот что меня действительно беспокоило – не столько студия рядом с «Персиком» – я почти ею не пользовался, и в любом случае там не было ничего компрометирующего, сколько потайная комната, обнаружение которой определенно гарантировало бы мне долгосрочное тюремное заключение.

Как только в эфир вышли новостные программы, телефон начал разрываться от звонков. Мне позвонили абсолютно все друзья и знакомые, которых я когда-либо знал. Люди, которых я знал по «Персику», люди, которых я знал по пустыне, люди, которых я знал по всему городу. На самом деле им всем было все равно, на поддержку я не рассчитывал, в основном они просто хотели посплетничать и продемонстрировать, что находятся в курсе происходящего. А потом начала звонить пресса. Не переставая, один за другим. Мне не хотелось ни о чем говорить, поэтому после нескольких звонков я просто снял трубку и лег спать.

На следующий день пока я варил кофе, у моей двери появился представитель немецкого журнала Stern. Он задавал мне глупые вопросы, например, с кем я встречаюсь и какого актера я представляю в роли себя самого, когда начнутся съемки моей биографии. Я велел оставить меня в покое и захлопнул дверь у них перед носом. У меня не было времени на подобную чушь. Нужно было обсудить новости с Джорджем Портером и решить дела с машинами и квартирой.

Я сделал ряд звонков, но не успел повесить трубку, как телефон зазвонил снова.

Я не хотел ничего говорить по телефону, но спросил его, сможет ли он приехать на следующий день на своем пикапе и привезти с собой своего коллегу, Феликса. Я собирался выпотрошить секретную комнату и вынести оттуда все до того, как у кого-нибудь появится шанс ее обнаружить. Я повесил трубку и сразу же позвонил Кристине, чтобы спросить, сможет ли она тоже приехать.

На следующий день, когда дочь появилась, я попросил ее взять мой «Ламборгини» и покататься на нем часа полтора. Мне нужно было вывезти его из гаража, но стоящий у обочины автомобиль такого уровня привлек бы слишком много внимания прохожих. Кристина знала, что раз я прошу, это важно, и знала, что не следует задавать лишних вопросов. Я не хотел ее впутывать в свои дела, чем меньше она будет знать, тем лучше. Она уехала и на скорости 40 километров в час объехала Клермонт, останавливаясь на целых три секунды перед каждым знаком «стоп» и проверяя, включен ли сигнал поворота, при перестроении на соседнюю полосу.

Через несколько минут после ее отъезда появились Майк с Феликсом. Они загнали грузовик задним ходом в мой гараж и примерно за 30 минут опустошили секретную комнату.

Гараж был приоткрыт, и я видел соседей, выглядывающих из-за занавесок. Я был уверен, что копы планируют схватить нас, потому что соседи тут же настучат, но почему-то они этого не сделали. К тому времени, как Кристина вернулась, все было сделано в лучшем виде, а Майк уехал. Он скрылся так быстро, что я даже не успел поблагодарить его. Он поехал прямиком домой, и они с Феликсом в мгновение ока спрятали все у него на чердаке.

Я заехал в мини-маркет и попытался дозвониться до Лоры в последний раз. На этот раз вместо бесконечных гудков сработал автоответчик, и я получил сообщение о том, что телефон отключен. Я пытался убедить себя, что это не имеет значения и что всему есть объяснения, но это действительно сильно меня задело. У меня не было никаких иллюзий относительно Лоры, но я ведь до сих пор не представлял, что случилось с моей картиной, при этом не мог избавиться от ощущения, что меня снова использовали. Это вернуло меня на землю.

В другое время такой поступок, возможно, действительно добил бы меня, но сейчас я не мог позволить жалости взять верх. Мое первое судебное заседание назначили меньше чем через неделю, и мне нужно было собраться с мыслями, чтобы не провести предстоящее десятилетие в тюремной камере.

Когда я впервые рассказал знакомым о своем аресте, никому не было до этого дела; как только репортаж показали по телевизору, все сошли с ума. Мои друзья из мира искусства отошли в тень, остальные же перевозбудились и решили держать руку на пульсе.

Когда я предложил паре дружков признать, что, раз на то пошло, я не наркоторговец и никогда им не был, один умник ответил:

– Ты знаешь, что ты и этим параллельно промышлял.

Мы с Джорджем потратили неделю на подготовку к моему первому выступлению перед судьей. Пока ничего особенного, в основном процедурные вопросы. Нам просто нужно было прийти в суд и проинформировать судью о том, как мы намерены защищаться. Я два часа добирался до зала суда и провел три минуты перед судьей – за это время она успела наорать на меня за то, что я сел на неположенное место. По совету Джорджа, я не признал себя виновным по предъявленным обвинениям, суд назначил первоначальную дату предварительного слушания. Пока на этом все.

На выходе из зала суда меня ждала толпа журналистов, репортеров и телеоператоров. Они совали мне в лицо микрофоны и направляли на меня камеры, забрасывая меня вопросами. Признаю ли я свою вину? Сколько подделок я нарисовал? Где находится моя студия? Они непрерывно и безжалостно толкались, чтобы подобраться ко мне поближе. Мне пришлось отступить, ответить, что мне нечего сказать и что отныне публичные заявления будет делать только мой адвокат.

Джордж остановился в коридоре, сделал несколько шаблонных заявлений о том, как энергично он собирается защищать своего клиента и как он собирается доказать, что я невиновен по всем пунктам обвинения. В целом он говорил около 10 минут, в основном о том, каким я был уникальным и талантливым художником, замечательным и цельным человеком. Это меньшее, что он мог сделать, учитывая, сколько я ему заплатил. Конечно, адвокаты по уголовным делам стоят дорого, да и правосудие в целом обходится недешево.

Я заходил в офис адвоката пару раз в неделю. По телефону мы разговаривали почти ежедневно. В основном мы появлялись перед судьей, чтобы потребовать отсрочек – тратили впустую мое время, набирали все больше дико дорогих часов, и все это время меч возмездия висел над моей головой.

Парень Маргариты Ларри предупредил меня, что Джордж сильно завышает цены и немилосердно добивается задержанной оплаты от клиентов. При всех предупреждениях полученный от него первый счет потряс меня. Работа Джорджа по проведению меня через предварительное слушание обошлась мне примерно в 130 000 долларов. Все, что я получил за эти деньги, это разрешение на судебное преследование и дату судебного разбирательства, до которой оставалось больше года. Получив счет из юридической фирмы, я сразу же разорвал сотрудничество с Джорджем. Откуда мне, черт возьми, взять такие деньги, если я не могу зарабатывать? Судебный процесс обошелся бы мне еще в полмиллиона долларов.

Довольно скоро в резиденции Тетро произошла грандиозная распродажа. Я продал свою квартиру известному адвокату по бракоразводным процессам. Пока я показывал ему окрестности, дал ему доллар и «нанял» его на задаток, что гарантировало бы конфиденциальность между адвокатом и клиентом. Затем, в условиях полной конфиденциальности, я показал ему свою секретную комнату и то, как в нее можно попасть с помощью телефона. Ему так понравилась задумка, что он тут же купил мое жилье.

Свой «Роллс-Ройс» я продал приятелю Джоуи Марчене, скряге, который в полной мере воспользовался моим плачевным положением и в итоге забрал моих любимцев за какие-то 35 000 долларов – половину от их стоимости. Я даже отдал ему стереосистему Alpine и автомобильные телефоны, потому что он бесконечно скулил и стонал, сетуя на необходимость замены сломанной детали стоимостью в 25 долларов.

Затея была опасная, но мне позарез нужны были деньги. Правда, я их так и не увидел, потому что в итоге он меня надул. Полицию я все равно вызвать не мог.

Вскоре мне понадобилось срочно найти нового защитника. Я познакомился с Робертом Шапиро, знаменитым адвокатом, который представлял интересы О. Джея Симпсона и сына Марлона Брандо, Кристиана. Я и раньше видел Шапиро на ужине у Никки Блэр в компании крутых ребят. Он подходил к моему столику, перекидывался парой игривых слов, величественно покупал мне выпивку или останавливался, чтобы поболтать и представить меня друзьям.

Когда я пришел к нему в офис в Сенчури-Сити, мое настроение резко испортилось. Внезапно он повел себя так, словно делает мне большое одолжение, и я должен быть безмерно благодарен. При том что мы договорились о встрече, Шапиро заставил меня ждать в приемной полтора часа, засунув палец в задницу, в то время как прочие посетители входили и выходили из его кабинета. Я ушел, даже не повидавшись с ним. Позже он позвонил мне, чтобы спросить, что случилось и почему я не пришел. Когда я ответил, что мне пришлось слишком долго ждать, он разозлился:

– Меня ждал сам Марлон Брандо.

Я немедленно отказался от идеи сотрудничества. Позже я узнал, что он все равно планировал взяться выгораживать меня, но я хотел сделать все грамотно и надежно.

В итоге я нанял Джея Таненбаума, хорошо известного и дорогостоящего специалиста по устранению юридических проблем, который, казалось, всегда находил способ вынуть своих клиентов из петли. Covington&Crowe обломали меня, но Джей все равно согласился представлять мои интересы в суде.

Чтобы продать автомобиль, я нанял пиар-фирму для организации торжественного мероприятия в отеле «Софитель» в Беверли-Хиллз. Мы превратили собрание в гламурное мероприятие с шампанским и бархатными тросами, в центре которого сиял сверкающий, отполированный, похожий на драгоценный камень автомобиль. Я заказал рекламу на всю страницу в Cavallino, ведущем журнале для владельцев «Феррари», и в DuPont Registry, своего рода секретном списке, специализирующемся на автомобилях класса люкс, недвижимости и яхтах.

Мероприятие получилось зрелищным, и все местные СМИ пришли посмотреть, как печально известный фальсификатор произведений искусства продает свою коронную драгоценность, в то время как прокуратура не покладая рук трудилась над тем, чтобы упрятать его за решетку. В конце концов миллиардер Рон Беркл, один из «богатейших людей планеты» по версии Forbes, купил автомобиль за 210 000 долларов, неплохая сделка. Я потратил на него более 350 000 долларов, а сегодня эта машина стоит, скорее всего, не меньше полумиллиона долларов. Я чуть не заплакал, когда ее забрали. После всех денег и усилий, которые я вложил в нее, мне так и не довелось даже разочек сесть за руль.

Продав кондоминиум, я переехал жить в квартиру в Апленде, которую мне великодушно сдал мой хороший друг Ричард Льюис. Там я и провел весь следующий год, добираясь в суд и обратно на своем хэтчбеке «Хонда». «Ламборгини» я продал одному парню в Швейцарии, и поскольку авто мне привозили прямо с Женевского автосалона, новому владельцу даже не пришлось регистрировать его или получать новые номера. Я просто вручил ему ключи.

Больше года я работал с Джеем, приезжая в его офис в Шерман-Оукс и почти ежедневно разговаривая по телефону.

Однажды я вошел в лифт вместе с Чарльзом Китингом, центральной фигурой, замешанной в скандале со сберегательными и ссудными счетами. Его адвокаты хотели ехать без меня, потому что решили, что я тоже юрист. Я оскорбился и с гордостью произнес: «Я не юрист. Я предполагаемый преступник», как будто такое представление для них звучало очень достойно.

Мы наняли экспертов, в частности парня из Флориды, который делал законные копии известных картин. Мы попросили его рассказать на суде о том, что изготовление репродукций на самом деле представляло собой освященную веками традицию, которая зародилась еще до эпохи Возрождения. Его услуги стоили мне недешево. Я припоминаю, что он написал Джею письмо, в котором сказал, что всегда летает первым классом и останавливается в лучших отелях, потребовал солидную суточную плату, почетный караул и недельный отпуск за мой счет только для того, чтобы посадить свою задницу на самолет до Лос-Анджелеса. Он наверняка заработал тогда на мне больше, чем когда-либо зарабатывал на живописи Рембрандта.

Джей не строил иллюзий относительно моих шансов. Запись разговора, которую отнес в полицию Савицки, наряду с его показаниями, изобличала меня, да и вся ситуация не выглядела многообещающей. На одной из первых встреч Джей предложил мне сообщить обвинению имена других дилеров, с которыми я работал, в обмен на смягчение приговора. Я не мог этого сделать. В ДНК каждого итальянского ребенка из Фултона заложено, что нельзя доносить на своих друзей, и я сказал ему, что не назову ни одного имени. Он уговаривал:

– Будь умнее, Тони, просто назови им несколько имен.

Мы поторговались немного, пока я, наконец, не потерял терпение и не сказал:

– Хорошо, а как насчет Фрэнка Синатры, Сэмми Дэвиса-младшего и Дина Мартина?

А что? Было бы забавно и правильно упомянуть и их, но Джей посчитал, что это слишком. Он сдался, и мы больше никогда не разговаривали об этом до конца нашего сотрудничества.

После того ареста я забил на здоровье, перестал заниматься спортом и покатился под откос. Я был в постоянном стрессе, плохо питался, а на уме у меня беспрестанно кружилось всякое дерьмо. Как раз перед тем, как меня арестовали, я привел себя в порядок, но суд, адвокаты, судебные разбирательства выбили ветер из моих парусов.

Я также поучаствовал в шоу для BBC. Если сейчас пересмотреть те записи, можно увидеть, что я дурно выгляжу. На них я одутловатый, нездоровый и напряженный.

После первоначального скандала и нападок прессы дела пошли на лад. Сначала меня затягивал шквал активности в зале суда, а затем наступали месяцы безделья и ожидания, когда суд будет готов назначить наконец дату моего заседания, дни в ожидании тянулись невыносимо. После 15 минут славы даже мои друзья потеряли интерес к этой истории.

Чарльз поддерживал со мной связь. Мы иногда виделись с ним, когда я приезжал в Лос-Анджелес на суд и останавливался в «Мондриане», пока новый менеджер не отменил мои льготы на бесплатное пребывание. Как в старые добрые времена мы ходили в кафе «Мусташ», Чарльз угощал меня, потому что знал, что я на мели.

Он также подбрасывал мне халтурку – ничего противозаконного – те небольшие суммы, которые он платил, помогали мне сводить концы с концами, я действительно тогда в этом нуждался. Время от времени я поддерживал связь и с Томми, но говорить мне с ним было не о чем. У него были свои проблемы, и он, как и я, круглосуточно занимался судом, тяжбами и прочими юридическими процедурами.

Мое финансовое положение было настолько шатким, что иногда мне едва хватало на еду. Чтобы удержаться на плаву, я открыл небольшой бизнес: начал оптом продавать оставшиеся у меня тетрографии телемаркетологам в Лас-Вегасе. Они предлагали клиентам страховку жизни, золотые монеты или витамины, а в качестве подарка за покупку бесплатно прилагали литографию Шагала работы мастера-копииста Антонио Тетро.

Занятие далекое от высокого искусства, но что поделаешь? Приходилось платить по счетам.

Наконец, в мае 1991 года, почти через два года со дня моего ареста, мне назначили дату судебного заседания. Готовясь к нему, я съехал из квартиры, в которую меня милостиво пустил Ричард Льюис, и снял номер в отеле Griswold’s, в Клермонте, там в ресторане был шведский стол. Я знал, что вероятность того, что меня отправят в тюрьму, велика, и решил заранее разобрать все свои вещи, привести все в порядок на случай, если мне не придется вернуться.

Griswold’s стал первым отелем, в котором я когда-либо жил. Не «Ритц», конечно, но удобный, чистые простыни и свежие полотенца ждали гостей ежедневно. Честно говоря, жилье по большому счету было неплохое, и я не особо парился по этому поводу. Я возвращался «домой» после долгого судебного дня и подходил к шведскому столу за ребрышками и салатом «Уолдорф». Я решил искренне поверить в то, что мне повезло.

Джей сказал мне, что судьи сражались между собой за право провести мой процесс. Обычно им приходилось иметь дело с ужасными вещами – детоубийцами, насильниками, душегубами.

Они знали, что судебный процесс займет много времени и что счастливчик сможет приятно отдохнуть от всего этого ежедневного дерьма.

В итоге судить мое дело поручили Джону Хеннингу, он был ветераном, давно отошедшим от дел. Уже много лет он не появлялся в зале суда, и вот его призвали вспомнить былое. Джей даже сказал мне, что Хеннинг настолько заржавел, что неправильное судебное разбирательство было почти гарантировано. Я ничего не знал о законе, но после пары лет, проведенных в залах суда и за их пределами, даже я понял, что судьи постоянно косячат – сплошное разочарование для адвокатов.

Заместитель окружного прокурора, Рива Гетц, которая вела мое дело, была приятной женщиной.

Это было совсем не в моих интересах.

Суд присяжных – это хорошо поставленное представление. С первой минуты все, что вы делаете, говорите или показываете, направлено на то, чтобы произвести определенное психологическое или рациональное впечатление на присяжных, точно так же как фильмы и пьесы стремятся вызвать у зрителей слезы, смех или сопереживание. Судья сидит в зале только для того, чтобы убедиться в соблюдении правил и в том, что все идет гладко, при этом закон гораздо менее важен, чем впечатление, которое вы производите на сердца и умы приглашенных присяжных – именно они решают судьбу обвиняемого.

Первым делом Джей попытался нарисовать мой трогательный образ, способный вызвать сочувствие, перебить впечатление, сложившееся из публикаций в прессе или записанных на пленку бесед с Савицки. Моя дочь Кристина приходила на суд почти каждый день. Джей хотел показать, что у нас хорошие отношения, что я был нормальным отцом, в характере которого таилось нечто большее, чем стремление подделать и обмануть. Он переживал, что присяжные подумают, что она моя девушка, поэтому в самом начале он заставил ее громко спросить меня: «Папа, я собираюсь пойти в кафетерий. Ты чего-нибудь хочешь?» Эдакий трюк, который не имел ничего общего с юридическими аргументами, но мог продемонстрировать наши эмоциональные связи и вызвать симпатию.

Мама заставила моего брата прилететь и убедиться, что со мной все в порядке, предложить свою поддержку. На несколько заседаний она приехала сама с моей тетей Джин. Я попросил дочь вывести их из зала суда, чтобы они не услышали моих сквернословий на записи прослушки, воспроизведенной прокурором.

Как я мог это отрицать? Но мы утверждали, что я никогда не продавал произведения искусства как настоящие и никогда не обманывал Савицки. Он знал, что покупает, и именно он продавал подделки, выдавая их за настоящие, не я.

В суде мы хотели объяснить присяжным, что копирование – это законный бизнес, что существует множество причин, по которым человек может захотеть приобрести подделку. Может быть, покупатель не может позволить себе настоящую вещь, может быть, они положили настоящую в хранилище и повесили копию на стены в целях страховки, может быть, им просто понравился внешний вид картины.

Когда Ямагата давал показания, рядом с ним стоял переводчик с японского. Ямагата прекрасно говорил по-английски, но в суде, я думаю, они хотели придать ему более жалкий вид, создать образ наивного приезжего художника, которого обидели нечестные злодеи. По телевизору Ямагата сказал, что не видит разницы между своей подписью и моей, но в зале суда он рассказал о том, как я оставлял белые рамки вокруг своих картин, чего он никогда не делал, и как я специально уродовал свои подделки, лишая его оригиналы теплоты и причудливости.

Савицки выступил уклончиво, было очевидно, что ему не по себе. Было видно, что присяжным он не понравился. Не то чтобы это имело для него значение; он уже получил условный срок, пожертвовав крупной рыбой, чтобы спасти свою задницу. Джей хотел показать, что этот слизень сказал бы все, что угодно, лишь бы избежать отбывания срока. Когда он спросил его, беспокоится ли он о том, что попадет в тюрьму, Савицки ответил: «Это не то место, в котором я хотел бы оказаться». Я заметил, что один из молодых длинноволосых присяжных усмехнулся про себя.

В одном из записанных на пленку разговоров между мной и Савицки было слышно, как я пошел в туалет, одновременно разговаривая по телефону, и Олдс, присяжный заседатель, который нам нравился, расхохотался. Я сидел и ловил маленькие лучики солнечного света: именно такие незначительные мелочи показывали, что, несмотря на все компрометирующие вещи, которые они слышали обо мне, некоторые присяжные испытывали ко мне расположение.

Выступая в качестве свидетеля, я изо всех сил старался выглядеть спокойным и жизнерадостным, вежливо отвечал на вопросы Ривы и старался показать свои знания, любовь и страсть к искусству.

При этом даже слово было не мое: Савицки первый его произнес, а затем попытался заставить меня согласиться с ним, сделать так, чтобы звучало, как будто я вымогаю из него деньги.

На что они действительно верно нажали, так это на то, что я подписывал свои картины именем другого художника. Для них сей факт символизировал переход границы с хобби на мошенничество. При обыске в моей квартире они нашли блокноты, которые я использовал, чтобы отрабатывать подпись Шагала. Я подписывался сотни и сотни раз, усердно стараясь, чтобы подпись вышла идентичной. Одну из подписей я обвел кружком и нацарапал рядом слово «идеально». С помощью этой улики Рива надеялась доказать, что я стремился к такому уровню совершенства, который можно было использовать только для одурачивания покупателей. Она спросила меня, почему я продолжал практиковаться в повторении подписи. Я ответил, что мне, перфекционисту по природе, нравится все делать правильно, и спросил:

– Что я должен был написать? Микки Маус?

Присяжные рассмеялись, что помогло снять напряжение, и это указало на один из важных моментов, которые мы обсуждали.

Если копиист собирался сделать картину максимально похожей на работу конкретного художника, было вполне естественно и нормально также скопировать подпись, стремясь сделать копию «настоящей» во всем. Это был тонкий, но ключевой момент, с которым обвинению пришлось согласиться.

В записных книжках я царапал всевозможные заметки и напоминания. На одной странице я написал «Позвонить Карло Педретти в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе». С этим экспертом я беседовал, когда изучал творчество Караваджо. В ходе судебного расследования специально нанятый эксперт по почерку сравнил мой естественный почерк в блокноте с поддельным, искаженным образцом, которым я заполнил документы в ту ночь, когда меня задержали копы. Она сказала присяжным, что никогда прежде не видела образца почерка, который подвергся бы столь всестороннему системному изменению, и передала мое дело в научный отдел для изучения яркого примера того, как можно видоизменить и скрыть свой собственный почерк.

Во время рейда копы нашли квитанцию Butterfield& Butterfield, которую мы с Винсентом получили за картину Дали «Ядерный распад», которую планировали продать в Санта-Монике. На ней было указано имя Винсента и стоимость в 350 000 долларов. Поскольку картину так и не нашли, окружной прокурор предположил, что я ее продал. На самом деле я достал ее с чердака Майка и засунул обратно в секретную комнату вместе с сертификатом Дешарна, который я для нее изготовил.

Когда полиция нашла квитанцию, окружной прокурор вызвал Винсента на допрос. Он прикрыл меня, отрицая, что ему что-либо известно об этом, и сказал, что понятия не имеет, почему было упомянуто его имя. Без картины и без возможности доказать, что она была продана, они мало что могли с этим поделать, хотя при даче показаний сторона обвинения намекнула, что я ее продал, и пытались заставить меня признать это.

Мы с Джеем решили разоблачить их блеф. Я достал картину из секретной комнаты, и мы предъявили ее на суде, удивив окружного прокурора и опровергнув их утверждения перед присяжными. Это имело большое значение, потому что показало, что все их обвинения строились исключительно на догадках, наш ход поставил под сомнение ту степень, в которой присяжные в принципе могли доверять окружному прокурору по другим утверждениям.

Перед судебным разбирательством обвинение предъявило блок объявлений в разделе календарей LA Times, спрашивая, покупали ли читатели поддельного Шагала, поддельного Дали или поддельного Миро, пытаясь найти жертву моих подделок, которую можно было бы выставить в качестве свидетеля. К несчастью для них, никто так и не выразил желания.

И сей факт снова воззвал к присяжным: что мы вообще здесь делаем на самом деле – без жертвы преступления?

Конечно, настоящей жертвой был Ямагата, но мне было плевать на него. Судебный процесс превратил его имя в нарицательное. Я часто шутил, что Тони Тетро – это лучшее, что с ним вообще в жизни случалось. Мне даже представилась возможность сказать ему об этом лично. Однажды я корячился на парковке около здания суда под палящим солнцем, менял спущенное колесо на своей потрепанной «Хонде». Внезапно передо мной промелькнула тень. Я поднял глаза и увидел Ямагату, который стоял, презрительно глядя сверху вниз. Ну я ему так и сказал: «Может ты и был звездой до меня, черт, но именно я сделал тебя суперзвездой». Он только усмехнулся и уехал на своем новеньком «Роллс-Ройсе».

Когда допрос сторон закончился, и присяжных отправили совещаться, мы устроили «Тайную вечерю» у Никки Блэр, довольно тихое мероприятие. Лучшие времена давно прошли, и я был уверен, что скорее всего меня посадят. Все мои друзья из мира искусства пропали, поэтому собрались только я и несколько друзей из «Персика» – Сумасшедший Стив, Джимми Монтини, Винсент и пара девчонок из Апленда.

В течение следующей недели присяжные совещались, я же приходил в суд пораньше и ждал в кафетерии, попивая кофе и читая книги, которые принес с собой, сходя с ума от безделья и беспокойства, пока присяжные решали, где я проведу следующие несколько лет своей жизни. Часы тикали, а я все ждал, пока кто-нибудь скажет мне, что со мной будет дальше.

На это время пришелся судебный процесс над Родни Кингом[62], и каждый день на улице собирались огромные толпы. Протестующие, полицейские, грузовики со спутниками и пресса. Я оказался в кафетерии с адвокатами защиты офицеров Куна и Пауэлла: они просматривали записи жестокого избиения на своих портативных компьютерах. Один из них повернул экран компьютера ко мне, чтобы я тоже смог посмотреть. Они решили, что мне скучно и нужно чем-то заняться. Я смотрел на эту дикую сцену вместе с ними какое-то время, а потом снова переключился на чтение, слишком напряженный и обеспокоенный своим будущим приговором, чтобы по-настоящему обращать внимание на посторонние вещи.

Я вернулся домой, чтобы что-нибудь съесть и поспать пару часов. А с наступлением следующего дня снова сел в машину и отправился обратно.

Наконец, 11 июня 1991 года присяжные вынесли решение. Председатель, наш друг Олдс, встал перед судом и заявил, что, несмотря на все усилия, присяжные безнадежно зашли в тупик. Они проголосовали семью голосами против пяти, и дело было признано сфабрикованным. Когда Олдс зачитал вердикт, я вскочил и, потрясая кулаками в воздухе, закричал:

– Да!

Я был свободным человеком.

Вне зала суда адвокаты болтали с присяжными, спрашивая их, как они пришли к своим решениям и как они отреагировали на различные приведенные аргументы. Одна из них, милая мексиканка, которая, как я заметил, всегда внимательно слушала, подошла ко мне и поцеловала в щеку, а затем пожелала мне удачи. Я не знаю точно, как она проголосовала, но мне никогда в жизни не было так приятно.

Год спустя Винсент Даннати ехал по Шоссе Тихоокеанского побережья в Ньюпорт-Бич. Было два часа ночи, и он был сильно пьян – как и обычно в те дни. Он выкурил сигарету до фильтра и выбросил ее в окно.

Дежуривший на обочине калифорнийский дорожный патрульный увидел, как оранжевая вишенка отскочила от асфальта. Он включил фары и остановил автомобиль. Полицейский на месте провел тест на трезвость и увез пьяного Винсента в кутузку за вождение в нетрезвом виде. Это был его четвертый билет на экспресс в тюрьму.

У меня не осталось денег на адвоката, и я снова отказался доносить на кого бы то ни было, поэтому отправился прямиком в тюрьму, получив срок в полгода. При оглашении приговора прокурор возразил против смягчения приговора, поэтому новый судья Майкл Тайнан увеличил срок до 12 месяцев. Единственный раз за четыре года, подавая жалобу, я сказал:

– Ваша честь, вы отказываетесь от своих слов.

Судья поправил меня:

– Нет, я просто расширил свое решение.

Во время слушания меня отвел в сторону Пол Дин, журналист, написавший обо мне большую статью в LA Times. Он сообщил мне, что, ему точно известно, что прокуроры поделили добычу – предметы искусства, картины и весь остальной конфискат из моей квартиры – они собирались оставить их себе. Я долго боролся с этим и наконец получил обратно несколько литографий, несколько картин и манекен Хосе Пуч Марти.

Журналист сказал мне, что у одного из прокуроров над столом висит мой «Ядерный распад». Я надеюсь, ему нравится смотреть на мою работу.

После того как Винсент настучал на меня, я случайно встретился с ним в баре. Я замахнулся на него, мы начали драться, сцепившись, вывалились на парковку, окружающие пытались нас разнять. Крыса есть крыса, несмотря ни на что, но в итоге мне стало его жаль. В то время я действительно не задумывался о том, какому давлению он, должно быть, подвергся. Годы спустя, когда я увидел его снова, я извинился и сказал ему, что сожалею обо всем том дерьме, через которое мы прошли вместе.

При вынесении мне приговора судья увидел, что я уже четыре с половиной года потратил на хождение по судам, своевременные явки и выполнение всех мыслимых и немыслимых требований. Он отнесся ко мне снисходительно. Я не представлял опасности, не был склонен к насилию, не собирался делать никаких глупостей, поэтому он послал меня отбывать наказание в участке шерифа Сан-Димаса с условием, что я буду отчитываться там каждое утро, ночуя при этом дома.

Судья также обязал меня выполнять общественные работы, помогая женщине, которая получила федеральный грант на повышение безопасности дорожного движения. Она прочитала обо мне статью в газете и обратилась в суд с ходатайством воспользоваться моими услугами художника – мне вменялось создавать рисунки для плакатов и обучающие пособия для учащихся средних школ и общественных центров. На самом деле я просто стал мулом, таскающим все тяжести, сопряженные со средствами федеральных фондов.

Судья велел мне получать инструкции от этой женщины лично. Она звонила каждый вечер в девять часов, чтобы проведать меня и рассказать, какие задания она придумала для меня на следующий день. Я думал, что застряну в камере и мне придется убивать время, выполняя тяжелую работу, вроде изготовления номерных знаков, разбивания камней или чего-то еще, поэтому альтернатива звучала здорово. По крайней мере, мне было бы чем заняться, и можно было покидать участок в течение дня.

При вынесении приговора судья дал мне некоторое время, чтобы во всем разобраться и подготовиться, и приказал явиться в тюрьму через шесть недель. Несмотря на то что мне пошли на встречу, я все еще боялся попасть в тюрьму.

День «икс» близился, я гулял со своими друзьями, выпивал и развлекался, и вместе с тем неизбежное будущее маячило передо мной. Помню, я подкатывал к девушке, с которой познакомился в «Персике», убеждал ее немедленно пойти домой вместе, потому что меня вот-вот отправят в тюрьму. Мы рассмеялись, а я все уговаривал ее, аргументируя тем, что в камере мне нужно будет вспоминать о чем-нибудь приятном.

У меня все еще сохранились заказы на продажу литографий телемаркетологам в Лас-Вегасе. Пришлось подыскать помощника на время заключения: я нанял местного парня, которому нужна была работа. Мне было немного жаль его, и я полагал, что с такой легкотней он точно справится. Все, что ему нужно было делать, это отвечать на звонки и отправлять по адресу несколько готовых литографий пару раз в месяц.

В ночь перед тем, как мне предстояло идти сдаваться, мы организовали прощальную вечеринку в «Персике». Товарищи ободряюще хлопали меня по спине, наказывали беречь себя, а я напивался и ныл:

– Черт, я действительно не хочу идти.

По крайней мере, на этот раз мне впервые не пришлось оплачивать счет.

В прошлый раз я был моложе и смог прийти в себя после шумной вечеринки. Сегодня после таких прощальных отходных я бы приходил в себя неделю. Конечно, я нервничал. Независимо от того, насколько убедительно тебе обещают облегчить отбывание наказания, любой непрофессиональный преступник все равно будет беспокоиться о том, во что он вляпался. Странное ощущение – идти добровольно сдаваться в тюрьму. Обычно в таких сценах представляются копы, преследующие кого-то с оружием, их трассирующие пули и, конечно же, наручники. Я приехал на своей «Хонде» в участок шерифа пораньше, посидел немного времени в кафе по соседству, а затем пришел ровно в семь утра, как на собеседование о приеме на работу.

Парень за стойкой понятия не имел, кто я такой. Такое чувство, будто я заявился в кабинет врача в неподходящий день. Как только они наконец поняли, что происходит, сразу зарегистрировали меня и отвели к какому-то складу в отдельном здании на задворках. Комната размером примерно 6 на 6 метров, полная хлама. Они приказали паре заключенных помочь мне, и мы провели бо́льшую часть дня, передвигая вещи и приводя комнату в порядок, чтобы я мог использовать ее как студию. Они оставили мне немного свободного места за стойкой и кусок фанеры в качестве мольберта. Поперек нижнего края фанерки мне прибили доску, которая служила мне поддоном для кистей.

Когда я осмотрел остальную часть тюрьмы, меня накрыло чувство облегчения. Всего я насчитал около 15 других заключенных, и на самом деле не было там никаких камер, просто комнаты с двухъярусными кроватями, где остальные заключенные спали ночью. Не было даже забора, ворот или чего-либо подобного. Я единственный уходил в конце дня, но при желании остальные тоже могли уйти в любое время.

Ребята там содержались не жестокие, не сумасшедшие, во всем чувствовалась сдержанная атмосфера. Никто не доставал меня и не пытался мне докучать. К концу дня я был счастлив. Все оказалось намного лучше, чем я предполагал.

Я делал то, что мне поручили, рисовал в своей кладовке, в средней школе или общественном центре, а затем в пять часов заканчивал работу и возвращался домой в Клермонт, прямиком в «Магнолию Пич» на «счастливый час» как обычный человек. Я немного болтал с друзьями, смеялся и вкусно ужинал.

В девять часов карета превращалась в тыкву, и госпожа-хозяйка, которую звали Лин, звонила мне, чтобы проверить, как у меня дела. Итак, я возвращался домой на несколько минут раньше, и ровно в 8:59 она звонила мне, обычно пьяная, всегда воинственно настроенная, надеясь застать меня врасплох, чтобы заявить на меня в суд. Она невнятно произносила предложения, рявкала на меня, указывая, что я должен сделать на следующий день, и ругала меня за любое мелкое нарушение, которое только смогла придумать. Однажды она запретила мне снять рубашку, когда я рисовал на улице в 40-градусную жару. В другой раз она накричала на меня за то, что я подвез домой школьника, у которого не было денег на автобус.

Несмотря на ее предыдущие обещания, что все будет весело и что она не будет надо мной нависать, было очевидно, что я ей не нравлюсь, и она отчаянно искала предлог, чтобы донести на меня судье. Однажды я напрямую спросил ее об этом, и она сказала:

Она очень гордилась своим остроумным ответом и неоднократно повторяла его, при этом она с нетерпением ждала каждый вечер, чтобы позвонить мне с точностью до минуты. Она молилась, чтобы я не взял трубку, чтобы она смогла наконец помочь правосудию одолеть меня. К нескрываемому разочарованию Лин, я каждый раз ее обламывал.

Выходные у меня были свободны, и на них я делал то, что все работяги откладывают на субботу и воскресенье. Я занимался банковскими или домашними делами, ходил в продуктовый магазин или мыл машину. Как и все, я старался пройтись и встретиться с друзьями в пятницу или субботу вечером.

Тюрьма сама по себе мало напоминала летний лагерь, но и бандитской клеткой она не была. Я приходил пораньше – всю жизнь стараюсь быть пунктуальным и уважаю это качество в людях, – но мне никогда не приходилось регистрироваться. Никто на меня не жаловался, мне не нужно было надевать форменный комбинезон с тюремными нашивками. Я не мог уехать, потому что у меня забрали паспорт, и я во что бы то ни стало должен был вернуться в понедельник утром, но в остальном, если кто не знал, куда на самом деле я направляюсь, можно было подумать, что на свою смену с девяти до пяти по улице идет обычный работяга.

Я познакомился с другими заключенными, и они мне искренне понравились. Они разделили парней – чернокожие жили и работали отдельно от мексиканцев и от белых, но я познакомился со всеми, и когда мне не нужно было никуда уходить, мы сидели и разговаривали о нашей жизни и наших семьях и отлично проводили время. Вряд ли еще выдастся такая возможность – узнать в реальной жизни и довольно близко людей, с которыми при иных обстоятельствах я бы не встретился и не пообщался.

Большинство чернокожих парней сидели за продажу наркотиков. Все происходило в разгар эпидемии крэка в Лос-Анджелесе, и эти парни были уличными курьерами низкого уровня, которые просто попытались таким образом заработать себе на жизнь. Я помню, как парочка из них рассказывала мне, как весело им было во время беспорядков в Лос-Анджелесе, сколько добра они насобирали и каким эмоциональным выплеском для них стала вот эта возможность громить все подряд и драться с копами, их заклятыми врагами. Когда делать было нечего, я играл с ними в блэкджек, мы мечтали, как после освобождения сходим вместе в Bicycle Casino в Белл-Гарденс.

Среди мексиканских парней встречались наркоторговцы и посерьезнее, другие же сидели за вождение в состоянии алкогольного опьянения; все они были тихими, образованными парнями, которые когда-то трудились на приличной работе и содержали семьи, которые они очень любили. У одного парня возникли проблемы с кредитными картами, потому что он пытался начать свой собственный бизнес и вляпался по уши.

Они считали меня странным и не понимали, зачем я занимался тем, за что в итоге загремел, но на самом деле они просто были очень далеки от искусства. Помню, я нарисовал акварелью Айру Райнер в образе орла с острыми когтями, пикирующего на меня, как на мышь. Орел вот-вот поймает жертву, а я (мышь) демонстративно показывал ему средний палец. Вот такое искусство этим ребятам казалось интересным.

Поскольку я был единственным, кому разрешалось уходить, я всегда приносил с побывок дома гостинцы для парней.

Иногда я приносил журналы, хотя угодить получалось редко – кроме порнографического содержания их мало что интересовало.

Я часто захаживал в кофейню по соседству. Хозяйничали там три милые женщины, и я близко с ними подружился. Я виделся с ними каждый день и даже завязал с одной из них что-то вроде романтических отношений. Однажды она пришла ко мне в студию. Это было категорически запрещено, и если бы мы попались, серьезной переделки было не миновать, но другие парни постояли на страже, пока мы с Ритой развлекались в обеденный перерыв.

На территории между главным зданием и моей студией стояли газовые баллоны и шланги для подачи воды, а также располагалась зона, где заключенные мыли полицейские машины. В течение всего дня полицейские подъезжали, чтобы заправиться и почистить свои автомобили и, пока ждали, толклись в моей студии, болтая со мной о жизни, тачках, подружках и всем остальном. Они давали мне советы о том, как избежать неприятностей, компании каких заключенных мне следует избегать, и что я должен, а чего не должен делать. Я узнал, что некоторые из них время от времени заходят в «Персик», поэтому я пригласил их посидеть вместе, пообещав угостить их выпивкой.

Единственным, кто плохо со мной обращался, был помощник шерифа, которого я называл Медвежонок Смоки из-за шляпы рейнджера, которую он носил не снимая. Он всегда кричал на меня, обращался со мной как с закоренелым преступником, ежедневно подчеркивая, что я заключенный, а он мой тюремщик. Я держался от него подальше, но, кроме него, у меня никогда ни с кем настоящих проблем не было: ни с копами, ни с заключенными, ни с кем-либо еще.

Лин они понравились, но я не думаю, что она где-нибудь их применила.

В средней школе Hollywood High я обучал пять или шесть детей, которые добровольно записались на занятия по рисованию в летнем лагере. Целых три месяца мы вместе работали над тремя полотнами размером 3,5 на 4,8 метра. Замечательные, энергичные, серьезные ребята из Гватемалы, Мексики и России были полны решимости преуспеть в своей новой стране. Большинство из них жили в Восточном Голливуде, и вся их семья ютилась в квартире с одной спальней. Работая вместе, мы лучше узнали друг друга, а я всем сердцем к ним прикипел. Именно Херардо из Гватемалы я тогда подвез домой, когда Лин на меня взбесилась. После того случая мы договорились, чтобы он проходил немного по улице, а я подбирал его за углом.

Мы решили отпраздновать окончание курса, и я пригласил детей и их учительницу на ужин в «Никии Блэр’с» – модный ресторан в Лос-Анджелесе. Дети, судя по всему, никогда раньше не были в хорошем ресторане, и я помню, как они были взволнованы. Мальчики нарядились в свои лучшие воскресные наряды, выглаженные белые рубашки, которые были им велики, парадные брюки и обувь – все, вероятно, было одолжено у старших братьев. Милейшая русская девчушка надела черное платье, которое ее мама, скорее всего, сшила для похорон бабушки. Мы отлично провели время, и сам Никки, хозяин заведения, провозгласил детей героями.

Репортер Роберто Вито и его съемочная группа ходили за нами по пятам и пришли даже в ресторан, чтобы заснять детей в приподнятом, праздничном настроении. Я с умилением наблюдал за ними, такими счастливыми, искренне и радостно дающими репортерам интервью о том, что они делали.

Несколько недель спустя почти трехминутный ролик вышел в эфир. В нем показали мое помещение в тюрьме, наши росписи в школе и всех детей у Никки Блэр. Чего в нем не упомянули, так это учительницы и, что хуже всего, Лин, мнением которой вообще никто не поинтересовался. Я не приглашал ее к Никки Блэр, и съемочная группа CNN про нее не вспомнила. Это реально вывело ее из себя, и хотя тогда я об этом не догадывался, Лин была не из тех людей, которые легко отпускают обиду.

Из Голливуда я отправился в Южный Эль-Монте, где научил малолетних хулиганов рисовать мурал с изображением Статуи Свободы, в то время как лоурайдеры[63] проезжали мимо и приставали к нам. Дети достались мне замечательные, в основном мексиканцы, которые знали о баллончиках больше, чем о школьных учебниках. Я пригласил их на свой день рождения, и когда они появились в своих обвисших штанах и безразмерных рубашках, персонал ресторана насторожился. Мне пришлось заверить заведение, что они мои важные и дорогие гости, а после – и вовсе попросить оставить нас в покое.

Работая в школах, мне приходилось самому оплачивать и расходные материалы. Я нанял Майка Бима, чтобы он построил стену для одной росписи, и сам купил все краски и кисти для детей, что с учетом размера стенки вышло в копеечку. В целом я, вероятно, потратил 3500 долларов своих собственных денег, запасы которых на тот момент заметно оскудели. Однажды, когда я покупал расходные материалы, мне сказали, что у округа есть в магазине депозит, и спросили, не хочу ли я им воспользоваться. Я ответил, что прежде нужно уточнить у властей, разрешено ли это.

Когда об этом услышала Лин, она в очередной раз пришла в ярость и начала писать прокурору. Они вызвали меня к судье, которого она принялась убеждать, что я пытался обмануть округ и украсть у них бюджетные деньги. Она уговаривала судью продлить мне срок наказания. Лин пожаловалась даже на то, что я настоял на отсутствии ее и учительницы в программе CNN. Я обратился непосредственно к судье и объяснил ему, насколько эти обвинения абсурдны. Был ли я директором CNN? Я ли редактировал выпуск и вырезал их из него? Что касается мошенничества, я рассказал им, как заплатил тысячи долларов из собственного кармана и только попросил магазин проверить, не возражает ли округ насчет депозита, не взяв ни цента. Судья Тайнан отклонил все обвинения, но Лин этого все равно не оставила.

Когда мы завершили роспись стены в Южном Эль-Монте, она организовала собственное празднование в прямом эфире – накрыла фуршет и пригласила городской совет Лос-Анджелеса, Шерифский квартал, все телевизионные станции, газеты и модных блогеров, но не пригласила меня. Не просто не пригласила: мне было недвусмысленно запрещено приходить.

В назначенный день Лин с нетерпением ждала своего триумфального дебюта. Однако прямо в последнюю секунду огласили вердикт по делу Реджинальда Денни, водителя грузовика, которого вытащили из машины во время беспорядков в Лос-Анджелесе. Тележурналисты и съемочные группы, газетчики и репортеры – все до единого развернулись и направились к зданию уголовного суда, оставив не дождавшуюся телевизионной славы Лин наедине с полицейскими и парой подносов с холодными сэндвичами. Я посмеялся про себя. LA Times даже написала об этом статью под названием «Искусство пренебрежения». Мне до сих пор нравится это название.

Ближе к концу моего тюремного срока мне приказали расписать стену в центре культуры для малоимущих Centro Maravilla в Восточном Лос-Анджелесе. Заведовала проектом суровая, но замечательная мексиканка, вызвавшая во мне неподдельное восхищение. Она была по-настоящему хорошим человеком, который вкладывал всю душу в руководство этим заведением для действительно нуждающихся в помощи людей.

Когда пришло время отчитаться о проекте судье Тайнану, я показал ему фотографию мурала и замечательное письмо, которое составила для меня директор учреждения. Прокурор настаивал, что я каким-то обманным образом втерся ей в доверие, но судья на это не купился. Он освободил меня на три месяца раньше срока за хорошее поведение, и я вернулся домой, отбыв в заключении только девять месяцев. Я думаю, что Лин и прокурор все еще злятся по этому поводу, но это их проблема.

Пока я был в тюрьме, моя дочь Кристина вышла замуж. Это случилось в субботу, в мой выходной день. Хотя я был на мели и зарабатывал только на своих литографиях, я до сих пор горжусь тем, что смог наскрести денег, чтобы помочь ее матери оплатить эту свадьбу.

Оглядываясь назад, на эти девять месяцев лишения свободы, я понимаю, что жаловаться мне вообще не на что. За исключением Лин и Медвежонка Смоки, все относились ко мне нормально. Я многое приобрел из опыта работы с замечательными детьми, у меня сложились отношения с заключенными, которых я иначе никогда бы и не встретил. Плачевные на первый взгляд события расширили мой кругозор и помогли мне стать другим, лучшим человеком.

Но независимо от того, насколько легко тебе приходится, потерю свободы далеко не просто пережить. Всегда найдется кто-то, кому ты не нравишься, кто будет контролировать тебя, указывая, где ты должен быть и как именно нужно отчитаться.

Я воочию наблюдал, как, переживая трудные времена, люди теряют присутствие духа, а некоторые – даже волю к жизни. К счастью, со мной такого не произошло. Мне повезло. По сравнению с тем, как все могло бы сложиться, от тюрьмы я отделался легким испугом.

Когда я освободился, суд назначил мне офицера по условно-досрочному освобождению. Я приезжал к нему в офис в Помоне раз в месяц. Он спрашивал про мои дела, узнавал, нашел ли я работу, неукоснительно ли я придерживаюсь правил, употребляю ли я наркотики.

Мы беседовали в непринужденном тоне, я не доставлял ему никаких хлопот. Я выходил через десять минут: мы пожимали друг другу руки, и он желал мне всего наилучшего. На Рождество я подарил ему одну из литографий Шагала, которые получил обратно от Майка Бима.

Я вернулся в Centro Maravilla, чтобы закончить обещанный мурал. Оказалось, в выходные ворота запираются: все было закрыто. Я настолько настроился и был полон решимости закончить, что попытался перепрыгнуть через забор и продолжить работу. К счастью, я не смог этого сделать, потому что врываться в заведение средь бела дня в Восточном Лос-Анджелесе через забор – верный способ получить пулю. Я вернулся в понедельник и после восьми или десяти дней работы закончил роспись стены и сделал несколько снимков с замечательным директором этого заведения.

Тем временем мой литографический бизнес покатился ко всем чертям. ФБР расправилось с телемаркетологами, проведя операцию «Отключение», и мои клиенты попадали как дохлые мухи с потолка. Я перешел с 10 000 дохода в месяц на 5, потом на 2. Теперь все деньги, которые я зарабатывал, в конечном итоге уходили парню, которого я нанял в помощники. У меня ничего не осталось. В конце концов, мне пришлось расстаться с ним. Чтобы загладить свою вину, я отдал ему оставшиеся 16 000 долларов, которые мы накопили на банковском счете, и предоставил ему офис компании. Позже я узнал, что он воровал у меня все то время, пока я был в тюрьме. Я переложил литографии в одну почтовую ячейку на хранение и предоставил ее сотрудникам право заниматься всем остальным. Я звонил им, они упаковывали и отправляли рисунки по любому указанному мной адресу. Мне следовало давным-давно поступить так.

Теоретически в моем распоряжении все еще оставалось два грузовика произведений искусства, которые полицейские изъяли во время обыска. Суд поместил их в хранилище вещественных доказательств, и при вынесении приговора я узнал, что представители прокуратуры забрали все себе. Я уже должен был получить работы обратно, но суд заставил меня немало попотеть, чтобы вернуть имущество, а я отчаянно нуждался в чем-то, что можно было бы продать.

Джей согласился помочь мне вернуть застрявшее имущество в обмен на долю в прибыли и удержание будущих доходов. Хотел бы я сказать, что он это здорово придумал, но, думаю, он поставил не на ту лошадь.

Как будто я и так не провел там достаточно дней, недель и лет – мы вернулись в здание уголовного суда в центре Лос-Анджелеса, чтобы в очередной раз подать петицию судье Тайнану. Царил полный бардак. Шел 1995 год, и суд стонал от избытка деталей по процессу над О. Джеем Симпсоном[64] и последовавшего за ним циркового представления в средствах массовой информации. С утра до ночи территория вокруг здания суда была забита грузовиками спутниковой связи, фургонами новостных агентств, камерами наблюдения, протестующими и торгашами, продающими все – от футболок и тамале до мороженого и мегафонов. Добраться до входной двери было все равно что пересечь зону боевых действий.

Внутри я видел самого О. Джея, Ф. Ли Бейли и Джонни Кокрана со свитой из адвокатов, помощников и лакеев, столпившихся у лифтов. К ним и близко нельзя было подобраться, так что мне пришлось подождать 10 минут, чтобы попасть на собственное слушание. В конце концов, все настолько обезумели, что округу пришлось перенести все остальные судебные процессы в другие города. Мы оказались в здании суда Санта-Моники, но история повторилась. Как бы сильно я ни умолял, они все равно не отдавали мне мои работы.

Жизнь в Апленде больше не казалась мне веселой и яркой, я решил куда-то выбраться. Все места, где тусовались прежние компании, разорились, а друзья разъехались. Местечко идеально подходило для людей семейных, тех, кто хотел остепениться, но я был одинок и стремился к новым знакомствам. Когда закрылся «Персик», это стало последним гвоздем в крышку гроба под названием Апленд.

Я собрал чемодан и переехал в Ньюпорт-Бич – снял номер в скромном отеле рядом с аэропортом и с удовольствием посещал бары, рестораны и пляжи. Я встретил женщину по имени Биби и влюбился. Днем мы тусовались у бассейна, а вечером ходили в бар отеля, где биг-бэнд Джимми Хоппера играл для сеньоров – они танцевали под музыку Фрэнка Синатры, Тони Беннетта и Розмари Клуни. Было приятно наблюдать, как веселятся старики.

Меньше чем через год меня выгнали из отеля – за курение.

Итак, я надел костюм и отправился в знакомый мотель недалеко от Шоссе Тихоокеанского побережья.

Ничего шикарного, но расположение идеальное. Я спросил менеджера, милого пожилого китайца, который представился Джорджем, не согласится ли он поселить меня за 1000 долларов в месяц – это все, что я могу себе позволить, – и пообещал быть безупречным постояльцем. Он согласился, и я перенес свою микроволновую печь, книги и сувениры прошлого в комнату, не забывая про моего старого друга – манекен, с которым мы не разлучались последние 20 лет.

В ФБР начали новую общенациональную кампанию против телемаркетологов. В течение многих лет они пытались закрыть их, теперь же в рамках операции «Страж» им наконец это удалось. Они разгромили всю структуру до основания, отрубив и меня – период, когда я мог заработать с ними хоть что-то, завершился.

Чтобы помочь мне, Чарльз и Том Грей попросили меня сделать для них несколько небольших работ, не потому что они им были сильно нужны, а потому, что они ценили то, как я поступил с ними во время моего судебного процесса. Все остальные дилеры, которые вышли на свободу, потому что я отказался доносить на них, вели себя так, словно никогда обо мне не слышали.

Наконец, спустя почти два года мытарств и оплаты судебных счетов на 40 000 долларов, суд решил вернуть мне десять из сорока конфискованных ими предметов. Среди них оказались картины маслом Дали и Пикассо, несколько гуашей и «Равноденствие» Миро, которая в былые дни присматривала за моей джакузи у входа в секретную комнату. Я не знаю, как и почему они решили возвратить именно эти работы. Я думаю, что, когда судья начал запрашивать о них информацию, несколько прокурорских подлецов испугались и сняли картины со стен своих офисов. Тем не менее им удалось присвоить подлинный рисунок Ренуара, который я обменял. Этот-то как раз можно было очень хорошо продать, но почему-то он так ко мне и не вернулся.

Найденные картины я хранил в свободной комнате мотеля и мало-помалу распродавал, чтобы заплатить за аренду. Чарльз купил несколько, потом мой новый друг Эд Сегер, владелец галереи в Хантингтон-Бич, взял парочку в качестве одолжения. Я обзванивал арт-дилеров и продавал картины за малую толику того, чего они стоили на самом деле. Я не знаю, продавали ли они их как настоящие или поддельные, но в таком отчаянном положении мне ничего другого не оставалось.

Какое-то время жизнь в мотеле протекала относительно спокойно. Я сидел у маленького бассейна в купальном халате, курил на солнышке, отвечал на звонки по беспроводному телефону, как в старые добрые времена, наблюдал, как китаец Джордж гоняется за утками, которые гадили в его бассейне. Он был милашкой; у его семьи был китайский ресторан, который находился на втором этаже, по соседству с моей комнатой. Я заходил туда пару раз в неделю и ужинал, или, если я был не слишком голоден, мне готовили суп или пару яичных рулетиков, которые я уносил в номер.

Я жил по соседству с Margaritaville, самым популярным баром в Ньюпорте. Он служил мне гостиной: именно там я познакомился с целым рядом новых персонажей и больших шишек – любителями экзотических автомобилей, девелоперами, гинекологами на пенсии, брокерами по недвижимости, моряками, кровельщиками и торговцами – парнями, которые по долгу службы днем тусуются и выпивают. По ночам он был битком набит красивыми ухоженными женщинами, которые приходили, чтобы найти себе бойфренда или богатого мужа.

Наблюдая за ними, я думал о Лоре. Время от времени мне казалось, что я видел, как она шла по улице. Могу поклясться, что однажды в Беверли-Хиллз я видел, как она садилась в машину. Чарльз, который знал всех и вся, сказал, что больше ничего не слышал о ее парне. Я думаю, после того, как все пошло прахом, он, должно быть, отошел от дел и занялся чем-то другим. Я уверен, что и она тоже.

Никто ничего не говорил мне о ней. Аукционные дома скорее промолчат, чем признаются в продаже подделки. Однажды я увидел фотографию Лоры на каком-то благотворительном аукционе в Европе. Я уверен, что она использовала свои рычаги влияния, чтобы получить какую-то роль консультанта. Я бы не сказал, что она была единственной, кто избежал заслуженных проблем, но она точно стала еще одной в ряду тех женщин, у которых ничего не получилось.

Вскоре после того, как я перебрался в мотель, Биби помирилась со своим парнем, и они вдвоем переехали в Техас. Я ее не виню. На самом деле я не мог обеспечить ее дочь, и она, должно быть, подумала: «Куда мне деваться с этим парнем? Ему под 50, и он живет в гребаном мотеле рядом с китайским рестораном». Я встречался с женщинами. Множеством. Но у меня не было полноценных долгосрочных отношений.

Мало-помалу дела совсем пришли в упадок. К тому моменту, как я продал все возвращенные произведения искусства, я так и не придумал, чем еще можно было заработать. Я ничего больше не умел делать. Шли месяцы, и по мере того, как мои сбережения таяли, я впадал во все большую депрессию, а потом и в отчаяние, а когда ты в отчаянии, ты принимаешь плохие решения.

Я начал бросать то немногое, что у меня осталось, на предприятия, которые – и я прекрасно знал об этом – не выгорят. Сначала появился парень, который владел базой отдыха на озере Лас-Вегас, бутафорским итальянским городом на берегу поддельного озера Невада. Я нанялся украсить его образцовый дом классическими картинами, поэтому купил несколько у Чарльза и отправил их туда. Я купил билет на самолет и полетел в Лас-Вегас, чтобы лично проконтролировать ситуацию. Я потратил 2500 долларов, которых у меня не было, и все это оказалось ерундой.

Затем мы вместе со знакомым парнем из Апленда вложили деньги в инвестиционную схему. Очень скоро его арестовали за мошенничество. Я попробовал дей-трейдинг[65], и именно он погубил меня окончательно. Как и всех, кто связывается с этим шулерством, – никому не рекомендую. В конце концов мне пришлось занять денег у брата, и довольно скоро я оказался в ломбарде, где заложил свои часы Corum gold ingot стоимостью 3000 долларов. Я получил за них 200 долларов и так и не смог их вернуть.

Вернувшись, я заплатил за квартиру из оставшихся у меня денег, а затем шлялся по городу как настоящий бродяга.

Кристина отдала мне свою старую машину, и я разъезжал по Ньюпорту, одному из самых богатых районов Калифорнии, на старом и потрепанном минивэне «Шевроле», заляпанном птичьим дерьмом. Мне приходилось парковаться у мотеля, и дважды в день стая больших черных птиц пролетала над стоянкой и уделывала машину. Я помню, как однажды в Корона-дель-Мар я остановился на светофоре рядом с красивым «Феррари». Я оглянулся, чтобы полюбоваться машиной, и обменялся взглядами с ее водителем. Он осмотрел минивэн, а затем посмотрел на меня. Я криво улыбнулся и вздохнул: «Эта машина – иллюстрация того, на что сейчас похожа моя жизнь». Он рассмеялся, а затем рванул с места, оставив меня позади, в облаке пыли.

Довольно скоро все стало совсем невесело. Прошло немного времени, прежде чем я уже не мог позволить себе выпить на Margaritaville. Я приходил пораньше и потягивал бурбон из сифона с дешевым пойлом. Когда в баре было полно народу, я накрывал свой напиток салфеткой и выходил покурить на улицу. Иногда на мое место садилась девушка, а у меня не хватало духу попросить ее пересесть или подсесть к ней. Я не мог угостить ее выпивкой, поэтому стоял снаружи в углу, один, без гроша в кармане, и мне не с кем было поговорить. У меня не хватало на чаевые, а быть попрошайкой было слишком унизительно.

Несколько раз у меня едва хватало денег на еду. Я пытался скрыть этот факт от дочери; у нее была своя семья, муж и дети, о которых нужно было беспокоиться. Помню, однажды, разговаривая с ней по телефону, я пересчитывал мелочь. Я пытался понять, хватит ли у меня на чизбургер, и она спросила, не нужны ли мне деньги. Я рассмеялся и сделал вид, что такого и представить себе нельзя. А пересчитывал я как раз большую гору мелочи, которую хранил в банке из-под кофе.

Позже, когда у нее с мужем все разладилось и стало идти к разводу, я позвонил зятю и попросил его не уходить хотя бы до Рождества. Я хотел купить подарки внучкам, но ничего не мог поделать. У меня не было возможности позаботиться о них, и это, поверьте мне, ужасное чувство.

В итоге я задолжал за аренду 3000 долларов, и Джорджу пришлось выселить меня. Я не хотел доставлять ему хлопот, поэтому спокойно съехал и пять недель жил в минивэне.

Когда я вспоминаю то время, я, честно говоря, не понимаю, как вообще я, черт возьми, выжил.

В конце концов друг познакомил меня с большой шишкой из Кремниевой долины. Я нарисовал для него большой вариант «Видения Дали» размером 2,5 на 1,5 метра, за которое он заплатил мне 12 000 долларов. Я взял задаток, потому что мне нужно было купить расходные материалы, заплатил Джорджу долг наличными и переехал с парковки обратно в мотель.

Вскоре после этого мой друг познакомил меня со знаменитым голливудским кинокомпозитором. Он купил две копии Караваджо для своей студии – большую картину «Святой Иоанн Креститель» и «Корзину с фруктами», экземпляр поменьше.

За них я получил 15 000 долларов. Сегодня я бы запросил гораздо больше, но тогда я побоялся заломить цену – не мог позволить себе сорвать сделку, которая была нужна мне, как воздух.

Несколько месяцев спустя мой друг Скотт, с которым я познакомился в отеле, написал обо мне статью и опубликовал ее в местном журнале Orange Coast. Статью иллюстрировал портрет моей внучки в образе Моны Лизы. В ней рассказывалось о моей жизни, о том, как я начинал, как стал выдающимся подделывателем произведений искусства и как теперь я живу в Ньюпорт-Бич. После выхода статьи несколько человек связались со мной по поводу картин. Они звонили Скотту, и он давал им мой контакт.

Так, мало-помалу мне стало перепадать немного работы. В основном я рисовал новинки, репродукции для украшения домов и всякую банальщину вроде генерала XVIII века верхом на лошади с лицом заказчика. О настоящем искусстве речи не шло, но, по крайней мере, я мог позволить себе поесть.

Через некоторое время заказы стали поступать активнее. Сначала я написал серию картин в стиле импрессионизма для богатой семьи, а у тех оказались братья и сестры в Ньюпорте и Беверли-Хиллз. Затем я воспроизвел Бугро, Ренуара и Моне для богатого и влиятельного человека, с которым я познакомился в отеле. Он гонял на яхтах, а его состояние доходило до 20 миллионов долларов, пока он не начал пить. Заплатив мне 35 000 долларов, он оставил почти все остальное на дне бутылки.

На эти деньги я совершил свою первую поездку в Коста-Рику, которая буквально спасла мне жизнь. Сижу я, значит, в аудитории на инвестиционном семинаре какого-то шарлатана в Ньюпорте, и вдруг меня вызывают на сцену. Оратор распинался, рекламируя какое-то медицинское устройство, которое имело отношение к операциям на сердце. Он сделал черно-белую сонограмму моего горла, и та показала, что мои сонные артерии закупорены. Когда я уходил со сцены, он прошептал:

– Эй, приятель, тебе нужно срочно провериться.

У меня не было денег и у меня не было страховки, поэтому я оказался в Коста-Рике – та славилась отличными частными больницами, которые согласились бы прооперировать меня за небольшую плату. Мои друзья уже много лет были в восторге от этой страны, и поэтому я решил съездить туда, провериться и устроить себе небольшой отпуск.

Когда я добрался до Коста-Рики, мне сказали, что мои сонные артерии закупорены на 95 %, и объявили меня ходячей бомбой замедленного действия, всего несколько минут отделяли меня от обширного инсульта. Я сразу же отправился в учреждение Clinica Biblica, где на следующее утро мне вставили стент в левую артерию. Я пробыл в больнице пару дней, после чего меня выписали, назначив мне какие-то препараты для разжижения крови и предупредив, чтобы я особо не напрягался.

Не иначе, как от свежего, беспрепятственного притока крови к мозгу, я почувствовал себя великолепно. Жил я в отеле Balmoral, где чудесно провел время, познакомившись со счастливым, жизнерадостным сообществом американских эмигрантов, рыбаков, бродяг и любителей выпить, а также с местными жителями, которые были очень дружны. Впервые за долгое время я ощутил свободу.

Возвращаясь на вторую операцию, я прилетел на несколько дней раньше и поселился у своих новых друзей. В больнице я особо не беспокоился, предполагал, что все пройдет просто, как в прошлый раз, но оказалось, что со второй стороной дела обстояли гораздо хуже, чем они думали. Врачам пришлось просверлить мою артерию и вставить еще два стента и сетчатый мешок в кровеносный сосуд, который вел к моему мозгу, чтобы собрать мусор. В итоге это обошлось мне в дополнительные 15 000 долларов, которых у меня не было, и я потратил все до единого цента со своих кредитных карт.

Более того, я чуть не умер в послеоперационном периоде. В последнюю минуту мне успели ввести то ли адреналин, то ли что-то в этом роде, и это спасло мне жизнь. Я был в полном сознании и слышал, как врачи вслух обсуждали, что я вряд ли выживу. Должно быть, перелитая новая кровь совершенно потрясла мой мозг.

Когда я вернулся в Ньюпорт, я был напрочь разорен, но это меня не особо беспокоило. Мне подарили вторую жизнь. Если бы я не оказался случайно на презентации у того шарлатана, и если бы мне не сделали операцию, у меня случился бы обширный инсульт, и я давно был бы покойником, в лучшем случае инвалидом. Мне было даже весело, когда я нес все свои золотые часы в ломбард. Пока парень отсчитывал 7000 долларов наличными, я мысленно благодарил провидение за все те случаи, когда мне несказанно повезло.

Через пару недель после тех событий мне ни с того ни с сего позвонил миллиардер из Аспена. Он отделывал огромный особняк и пожелал украсить стены работами старых мастеров. Друг моего друга рассказал ему обо мне, и он захотел сразу же увидеть меня, но я не придал этой встрече особого значения. Я часто получал запросы от людей, которые громко восхищались моими картинами, но, как приходило время приступить к практическому сотрудничеству, они сразу сливались.

Этот парень оказался другим. На следующей же после разговора неделе он купил мне билет на самолет до Колорадо и поселил в своем гостевом доме. Его особняк потряс меня. Площадь составляла, должно быть, около 10 000 квадратных метров, атриум вмещал более 200 человек.

Проводя мне экскурсию по дому, он показал мне, где, по его представлениям, должна располагаться целая серия огромных картин – Караваджо здесь, Рубенс там, Моне в гостевой спальне. Мои мысли метались в предвкушении крупного выигрыша, я беспокоился о том, получится ли все это осуществить. Я жил в мотеле, и у меня из имущества был один шкаф. Где же мне рисовать такие массивные работы?

В качестве пробной работы миллиардер выбрал огромную картину Рубенса размером 2 на 3,5 метра под названием «Мир и война». На этом динамичном полотне было изображено более 10 фигур. Он пожелал получить его через восемь недель. Договор был такой, что, если ему понравится результат, он обязуется обеспечить меня работой на следующее десятилетие. Я ответил, что сделаю все без проблем, но, возвращаясь домой на самолете, не имел ни малейшего понятия, как, черт возьми, я собираюсь выполнить обещанное.

Из аэропорта я сразу поехал в торговый центр Puente Hills. Там я знал одного корейского художника-портретиста, у которого был маленький киоск рядом с магазином кренделей. Как-то раз, проходя мимо, я увидел, как он рисовал, поболтал с ним и сразу разглядел в этом человеке дар, хотя он работал в немодном торговом центре на окраине Лос-Анджелеса. Оказалось, что он получил ученую степень в области изобразительного искусства в одном из ведущих университетов Кореи и в том, чем занимался, был настоящим профессионалом. Шесть или семь дней в неделю он рисовал по 10 часов в день, у него однозначно присутствовали профессиональные навыки студийного художника эпохи Возрождения.

В мгновение ока мы повесили огромный холст в свободной спальне его дома в Даймонд-Баре и приступили к работе. Ти Си показал мне свою технику смешивания цветов: он мастерски растушевывал сфумато[66] так, что невозможно было сказать, где начинается один цвет и заканчивается другой. В ответ я научил его, как рисовать текстурированными цветными мазками в технике Рубенса.

Мы лихорадочно работали почти два месяца, а по окончании натянули холст и отправили картину в Аспен. Дизайнер, отвечавшая за отделку дома, ехидно назвала картину «интересной интерпретацией Рубенса», самому же миллиардеру она понравилась, и он заказал еще три. На самом деле дизайнерша размазала наше произведение только потому, что знала, что не получит комиссионных за десятки картин, которые последуют за этой работой.

В течение пяти лет я написал для миллиардера 99 картин – огромные полотна Рафаэля, Рубенса, Караваджо, Бугро, Моне, Дега, Тьеполо и множество работ поменьше для его особняков в Нью-Йорке, Лондоне и Сент-Томасе.

Чтобы справиться с огромным наплывом заказов, мы наняли еще пару помощников – талантливых, профессионально подготовленных художников, которых Ти Си знал по корейской пресвитерианской церкви в Чино. Месяцами мы работали над тремя или четырьмя картинами одновременно.

Наша команда работала в самом приближенном к эпохе Возрождения или барокко стиле, который только можно организовать в условиях современности. Тогда, в Средние Века, над полотном тоже работало несколько художников и их помощников – рисуя, раскрашивая и улучшая картину вместе.

Багетчик миллиардера не мог поверить, сколько работы мы проделали, и продолжал уговаривать меня поднять цены, чтобы он не выглядел так отвратительно, заламывая за свои рамы грандиозные деньги. Наверное, я мог бы запросить и дороже, но не стал. Зачем злить судьбу, когда я наконец-то снова начал зарабатывать реальные деньги?

Иногда по приглашению миллиардера я прилетал в Аспен – хозяин часто желал поговорить об искусстве или устраивал специальные концерты в своем шикарном зале. Он и его жена сидели на больших изящных тронах, установленных посередине, вокруг рассаживались гости, а я сидел рядом с ним, хотя и пониже, как дрессированная обезьяна.

Его жена вставала и пела для гостей, после чего все долго аплодировали стоя, каждый боялся первым сесть обратно: помню, что я читал о чем-то подобном во время выступлений Сталина с речами в Верховном Совете.

Теперь, когда мой заработок стал стабильным, я переехал из мотеля в квартиру – не дворец, но рядом с водой и в тихом районе. Я начал ездить в Коста-Рику при каждой возможности. Не так уж и весело прозябать в таком месте, как Ньюпорт. Единственное, о чем заботятся местные жители, это деньги, и через некоторое время вся эта суета наскучивает до рвоты. Я сравнивал свой город с Коста-Рикой, жители которой казались на контрасте милыми и образованными. Создавалось впечатление, что о них хорошо заботились, а знакомые мне американцы и вовсе расслаблялись и предавались там простодушному веселью. В аэропорту Сан-Хосе приезжих приветствовала правдивейшая вывеска: «Самое счастливое место на Земле».

Однажды я даже взял туда с собой своего клиента-миллиардера. Мы все оплатили наличными, потому что он не хотел оставлять за собой финансовых следов. Мы вместе ходили по забегаловкам и барам, я познакомил его со всеми своими новыми местными друзьями.

В конце концов, источник его заказов иссяк, но с поступлением новых заказов я снова встал на ноги.

В целом я, вероятно, заработал на его заказах более двух миллионов долларов и в течение следующих нескольких лет купил четыре автомобиля «Феррари» – совершенно новый 458-й, подержанный 599-й, «36 °Cпайдер» – черный с коричневым салоном и новый 599-й. Я съездил в Коста-Рику более 150 раз, она служила мне убежищем от реальности. Там я повстречал множество новых друзей, в частности, многих интересных женщин в тамошних барах. Мы все вместе ходили куда-нибудь поужинать или выпить. Я нашел себе портного, подружился с владельцем отеля. У меня даже появился свой местный водитель, который представил меня своей семье. Каждый раз я привозил всем подарки. Встречая меня в городе, друзья громогласно объявляли: «Ура, Тони Монтана приехал!» и устраивали вечеринки в мою честь.

Я начал постепенно оживать для тех, в чьих глазах давно умер. Телевизионные шоу и пресса возобновили охоту за мной, только теперь не из-за уголовного процесса. Я поучаствовал в «Подделка или Удача?»[68], одном из самых популярных шоу в Великобритании, что-то вроде высокохудожественной версии «Роуд-шоу антиквариата»[69]. Они попросили меня профессионально оценить копию Шагала. Я определил работу как подделку. Причем не свою.

Я также поучаствовал в американском шоу на CNBC под названием «Детективы о сокровищах», своего рода дешевой версии аналогичного британского шоу. Тупая банальщина. Режиссер даже заставил меня изобразить идиота: входя, открыть дверь и украдкой оглядеться по сторонам, как будто я высматривал копов.

Меня пригласили в Австралию выступить на симпозиуме о подделках произведений искусства, думаю, потому что они знали, что мое присутствие вызовет общественный резонанс и хороший отклик со стороны прессы.

Мне назначили женщину-куратора, которая водила меня с одного интервью на другое, камеры и микрофоны сменяли друг друга в течение трех дней. Когда настало время улетать, она давала последние интервью уже вместо меня – бедняга прослушала мою историю столько раз, что знала, что говорить, лучше, чем я сам.

У такого парня, как я, не так уж много пенсионных накоплений. За свою жизнь я спустил столько денег, а дилеры так сильно и так часто использовали меня, что мне приходится работать до сих пор. Хорошо бы, конечно, положить немного денег в банк, но я не жалуюсь. Я счастлив тем, что у меня есть. Я не миллионер, но я и не бродяга, таскающийся по мотелям. Я просто обычный парень, который все еще умеет рисовать.

В конце 2014 года мне выдалась очередная совершенно бодрая ночка. Меня настигла беспросветная бессонница: я не мог заснуть в течение трех дней. Я просматривал винтажные автомобили в Интернете, и один из них, в Англии, зацепил мое внимание. Ночные бдения кончились тем, что я стал счастливым обладателем точной копии гоночного автомобиля «Феррари» 330 T4, 1957 года выпуска. Проблема заключалась в том, что я никак не мог ввезти этот автомобиль в Калифорнию из-за ограничений на вредное топливо. Пришлось продать его на 28 000 долларов дешевле, чем я за него заплатил. И хотя я сомневаюсь, что дилера замучили угрызения совести, но через пару недель он связался с предложением о комиссии.

К нему зашел очень известный миллиардер, чтобы поговорить об автомобилях. Он также интересовался искусством, и автодилер упомянул, что только что продал «Феррари» печально известному фальсификатору, который зазвездился в шоу «Подделка или Удача». Уши миллиардера, должно быть, навострились, и он спросил, может ли дилер связать нас.

Несколько дней спустя мне позвонил Джеймс Стант, известный хайроллер[70], который разъезжал по Лондону в сопровождении отряда телохранителей и колонны экзотических автомобилей. Он женился на наследнице героя гонок Формулы-1 Петре Экклстоун, и пара только что купила в Лос-Анджелесе Candyland, мегаособняк на 123 комнаты, построенный телемагнатом Аароном Спеллингом. Ходили слухи, что это самый большой частный дом в Калифорнии. Думаю, они заплатили не меньше 85 миллионов долларов наличными.

Стант сказал мне, что видел на днях картину Пикассо, проданную за рекордные 179 миллионов долларов, и что он тоже мечтает повесить такую у себя на стене. Я предложил ему кубического «Матадора», и в течение следующих нескольких недель мы переписывались по электронной почте, обсуждая детали. Он попросил меня помалкивать о наших договоренностях, разрешив мне сказать лишь о том, что мы познакомились на выставке изящных искусств Concours d’Elegance в Пеббл-Бич. Джеймс даже прислал мне письмо, написанное от руки задним числом на своей личной почтовой бумаге, с поддельным фамильным гербом, чтобы подтвердить эту историю.

Наведываясь в Лондон, Джеймс не ложился спать до утра и, учитывая разницу во времени, названивал мне почти каждую ночь. Я был единственным человеком, который не спал. Мы болтали об искусстве, машинах и жизни. Джеймс был немного взбалмошным и чересчур самоуверенным. В зависимости от настроения, он мог наорать на меня, как избалованный ребенок, а мог быть остроумным, обаятельным и забавным. Бо́льшую часть времени он мне искренне нравился, и я получал удовольствие от общения с ним.

В течение следующих двух лет я сделал для него около дюжины картин: Пикассо, Моне, Дали, Шагала, Дега, Караваджо, Ван Гога, Домингеса и Рембрандта. Мы обсуждали пожелания по электронной почте, и он пересылал мне качественные фотографии настоящих картин, которые дилеры, эксперты и аукционные дома присылали ему из Лондона.

Мой реставратор в Лос-Анджелесе, русский эмигрант, блестящий талант и умница – с ним я познакомился через Станта, – вставлял картины в великолепные рамы, и я отвозил готовые работы в дом заказчика в Бель-Эйр, который он теперь называет «Поместье Станта» (хотя ходил верный слух, что дом был куплен на деньги Петры).

Чтобы бережно перевезти картины в рамках, я арендовал грузовик. Джеймс спал допоздна, будить его было не велено, поэтому горничная спускалась с 1000 долларов наличными и извинениями, прося меня зайти в другой день. К моему возвращению ранним вечером Джеймс наконец просыпался. Мы смотрели на новые картины и вместе обсуждали, что хотим сделать еще. Мы прогуливались по дому, рассматривая работы: некоторые из них казались абсолютно настоящими. Я лично познакомился с Петрой и с удивлением заметил, какой милой, вежливой и простой она оказалась в реальной жизни, очень далекой от карикатуры, которую рисовали с нее британские таблоиды.

В общей сложности я заходил в их дом три или четыре раза, приносил картины и болтал с Джеймсом. Однажды он попросил захватить краски и кисти. Его беспокоила дешевая картина неизвестного художника XVIII века, которая, по его мнению, была похожа на стиль Констебля[71]. Он попросил меня написать радугу, культовую черту работ британского классика, прямо поверх пейзажа, при этом он сам висел надо мной несколько часов и инструктировал, что делать. Как только я закончил, он поспешил отнести ее на экспертизу, хотя даже краска еще не успела высохнуть. Глупость неимоверная. Как я и предупреждал, они просветили картину специальным светом и пришли к выводу, что его амбиции смешны.

Хотя мне не особо нравился такой расклад, Джеймс иногда платил мне настоящими картинами, снимая их прямо со стены: сначала «Дама в розовом», а затем «Портрет миссис Стэнхоуп» работы Джошуа Рейнольдса, известного портретиста XVIII века.

Однажды Джеймс в отчаянии позвонил мне из Англии по телефону. Он хотел купить мое «Распятие» Дали, то самое, которое я привозил в Австралию пару лет назад, потребовал, чтобы я немедленно доставил полотно в Лондон. Той ночью я улетал в Коста-Рику и не понимал причину такой спешки. Он взбесился и настоял, чтобы я бросил все и прилетел к нему немедленно.

В момент разговора я находился в одном из почтовых хранилищ, и пока он орал на меня, владелица, моя подруга, невольно услышала разговор. Она предложила помощь. В ту ночь, по совпадению, она улетела в Лондон, захватив с собой и поместив в багажное отделение нашего Дали руки Тони Тетро. Помощники Станта встретили ее в аэропорту и заплатили 5000 фунтов наличными. К тому же она провела пару прекрасных дней, осматривая Букингемский дворец и музей восковых фигур Мадам Тюссо.

Пару дней спустя я был в Коста-Рике, Джеймс нашел меня и там. На этот раз он шептал в трубку:

– Скажи ему, что это не ты рисовал.

В следующую минуту я разговаривал с парнем с сильным французским акцентом. Угадайте, с кем? С Николя Дешарнесом, сыном Роберта Дешарнеса, ныне покойного, того самого, который 30 лет назад запорол моего Дали на аукционе «Кристис».

Николя мне искренне понравился. Мы встретились пару лет спустя и по-дружески выпили вместе.

Оказывается, Джеймс нанял Дешарнеса, чтобы тот приехал в Лондон, накормил его ужином и за светской беседой попросил благословить моего Дали. Очередное безумие. Во-первых, Дешарнес уже видел картину по интернет-фотографиям с моей поездки в Австралию, во-вторых, Джеймс совершенно бессовестно утверждал, что Институт Вильденштейна подтвердил подлинность картины. Любой человек из мира искусства понял бы немедленно, что такое утверждать нелепо. Вильденштейн мог подтвердить подлинность Моне и горстки других французских художников, но никогда бы не прикоснулся к Дали.

Что еще более невероятно, после того как Дешарнес отдал ему отчет о том, что картина – подделка, Джеймс подделал документ так, чтобы моя копия стала настоящей, и отправил ее другому эксперту по Дали в Нью-Йорк, попросив подтверждения. Я не знал, какая часть этой истории была правдой: я узнал о происходящем гораздо позже от журналистов, которые ее расследовали.

В 2017 году Джеймс пригласил меня в гости в Лондон. Он сообщил, что развелся с Петрой, временно живет на Честер-сквер и что хочет обсудить несколько новых картин, и попросил привезти ему Моне и небольшой портрет в стиле Караваджо, который я сделал по наитию, в удовольствие. Предполагалось, что это будет портрет юного Леонардо, но вместо лица итальянского художника я поместил на его место свое собственное мальчишеское лицо.

Бо́льшую часть времени в Лондоне я провел, общаясь с его дружелюбными литовскими телохранителями, водителями и сотрудниками службы безопасности. Я редко вставал позже семи утра, в то время как Джеймс не спал всю ночь и просыпался только ближе к вечеру. Чтобы развлечь меня, телохранители водили меня в Британский музей, на Трафальгарскую площадь или в паб, где мы ели традиционную рыбу с картошкой фри и выпивали пинту пива. Хорошие парни, изо всех сил старались позаботиться обо мне в отсутствие хозяина.

Моя комната в доме Станта находилась на шестом этаже. Я поднимался туда и ложился спать пораньше. Утром я спускался на кухню на втором этаже, чтобы выпить кофе. Поскольку Джеймс спал еще минимум восемь дневных часов, я завтракал в одиночестве.

Однажды утром, когда я пил кофе, я увидел оставленные на столе документы на фирменных бланках Станта. Любопытно, но в них содержались фотографии моих копий Пикассо, Дали и Моне, повсюду фигурировало место под названием Дамфрис-Хаус.

Я был заинтригован, поэтому сделал пару снимков своим телефоном.

В тот вечер я ужинал с Джеймсом, его крестным отцом Терри Адамсом (по утверждениям прессы, главой лондонской мафии) и его женой Терри Рут. Ничего не знаю о криминальных слухах, но могу сказать, что они показались мне милейшими людьми из всех, кого я встретил в Лондоне. Рут приготовила жареного цыпленка и йоркширский пудинг, и мы прекрасно поужинали, болтая обо всем, я рассказал им о том, что успел сделать и увидеть во время своего визита. Казалось, им было искренне интересно услышать о моем походе в Британский музей и обо всем, что я там увидел. На следующий день после обеда меня отвезли в аэропорт, и я улетел обратно в Лос-Анджелес, Джеймс остался спать наверху. Оказалось, в тот день мы виделись с ним в последний раз.

Я пару раз пытался связаться с Джеймсом из дома, но он так и не перезвонил мне. В течение следующих полутора лет я иногда видел его на YouTube и в Instagram[72], и похоже дела его шли не слишком хорошо. Развод обошелся ему дорого, суд заморозил его активы, пресса доставала его по этому поводу. Он повсюду распространялся по поводу своего тестя Берни Экклстоуна[73] и издателя Daily Mail Джонатана Хармсворта, виконта Ротермира[74], оскорбляя их и выдвигая дикие заявления о том, что они подстроили заговор, чтобы выставить беднягу Джеймса виновным в отмывании денег.

В какой-то момент Джеймс захотел провести тест на полиграфе в прямом эфире, чтобы обелить свое имя. Шоу так и не состоялось, вместо него Джеймс записал экскурсию по своему дому и выложил ее на YouTube. В нем он продемонстрировал свои многочисленные картины и рассказал о своем таланте находить спрятанные сокровища. В какой-то момент Джеймс продемонстрировал «Голову быка» Домингеса, которую я нарисовал для него. Я запросил с него 30 000 долларов, но на камеру он сказал, что купил его на аукционе за 700 000 фунтов стерлингов. Серьезно, старина? Наверное, мне следовало взять с него больше.

Вскоре после этого я увидел в Daily Mail пренеприятнейшую статью.

Статья вышла под заголовком «Почему принц Чарльз берет произведения искусства на прокат у Джеймса Станта?» Не хотелось бы мне выяснять этот вопрос из тюремной камеры. Я показал фотографии, сделанные в доме Станта, моему соавтору и журналисту-расследователю Джампьеро Амбрози, и попросил его разобраться в происходящем. Именно его выводы легли в основу документального фильма, в съемках которого я участвовал параллельно с написанием этой книги.

Расследование показало, что картины, которые я сфотографировал на кухонном столе Станта, а также одна из моих работ Шагала на самом деле попали в Королевскую коллекцию принца Чарльза через Дамфрис-хаус. Мне не верилось в происходящее. Провенанс из Института Вильденштейна был совершенно очевидно подставными, а сами картины служили декоративным целям и были выполнены в основном на новых подрамниках, новыми красками, и состарены только косметически, если вообще были хоть как-то состарены. Даже случайный наблюдатель, взглянув на них, понял бы, что это копии для развешивания в кабинете. Как они вообще попали в коллекцию принца, до сих пор остается загадкой. Например, Джеймс поставил на моей картине Моне, которую он назвал «Лепестки лилий», дату 1882 года, а это более чем за 10 лет до того, как был построен сад Моне в Живерни, тот, где растут водяные лилии, изображенные на картине. Ни один эксперт не признал бы такую копию оригиналом. Не нужно было даже изучать и рассматривать картину, чтобы понять, что это подделка. Я понятия не имел, зачем Джеймс сдавал эти картины на прокат, но, учитывая мою историю, у меня было странное чувство, что эти новости еще выйдут мне боком. Вот почему я решил первым озвучить эту историю и пресечь ее развитие в зародыше.

Я прилетел в Лондон и сообщил одной из самых крупнотиражных газет в стране, Mail on Sunday, что картины, украшающие Дамфрис-хаус, созданы мной, что я написал их на заказ для украшения особняка Джеймса – точно так же, как и те работы, что я выполнил для своего аспенского миллиардера и многих других богатых клиентов. История получила огласку, пресса, одержимая всем, что связано с королевской семьей, сошла с ума. Новости заняли буквально все первые пять страниц Mail on Sunday. Материал напечатали в Vanity Fair, the New York Times, the Post, the Times of London, GQ, USA Today – везде.

Когда все стало известно, Джеймс принес извинения принцу Чарльзу в Instagram[75] и заверил его, что никогда не одалживал ему каких-либо поддельных работ.

– Правда – это суперсила, – заявил он, продолжая утверждать, что все его работы – безупречные оригиналы. Однако Кларенс-хаус, официальная штаб-квартира принца, заявили, что давно идентифицировали подделки и уже вывезли их из Дамфриса. По их словам, они были возвращены Станту.

Джеймс мгновенно переобулся. Сначала он утверждал, что не знает меня вообще, и что я преступник. Затем он сказал, что я лжец и дешевый подонок, и что «он бы не нанял меня красить даже свой туалет». Наконец, он признал, что шутки ради пару раз обменялся со мной картинами. Честно говоря, я не виню Джеймса и не держу на него зла. Не такой уж он и мерзавец. Просто тогда он находился под большим давлением, развод сломил его, ко всему прочему, не на руку сыграли и наркотики[76], в приеме которых он в итоге признался.

Оказывается, в безумствах Джеймса прослеживалась система. Его самолюбие тешила не только привилегия поставки произведений искусства самому принцу Уэльскому (своим картинам он дал впечатляющее название «Коллекция Станта в Дамфрис-хаусе»), он также как-то достал королевскую печать для резолюций, с помощью которой попытался получить кредиты на сумму 50 миллионов фунтов стерлингов, используя произведения искусства в качестве залога.

Первоначально все думали, что Джеймс просто смешал пару моих подделок с настоящими впечатляющими картинами старых мастеров, например Ван Дейка, чтобы увеличить собственную значимость. На самом деле, бо́льшая часть работ, предложенных Джеймсом в коллекцию принца, были дешевыми подделками авторства последователей классиков, их учеников или подражателей. Эти недорогие копии Джеймс купил на аукционах всего за несколько лет до этого за 5000, 10 000 или 20 000 фунтов стерлингов. Прежде чем представить эти новорожденные шедевры – полноценных Ван Дейков – миру в сопровождении новоиспеченных миллионных оценок, Джеймс обратился со всеми своими приобретениями ко всемирно известному эксперту, бывшему директору музея CBE[77], сэру Малкольму Роджерсу за авторитетным мнением.

Да, бывали случаи, когда за ученической копией обнаруживался оригинал настоящего классического мастера, но найти коллекцию работ одного художника еще и у одного коллекционера в течение нескольких лет – это невероятное чудо.

В дополнение к письмам эксперта Джеймс даже представил поддельные товарные чеки, в которых говорилось, что он купил моего Пикассо, моего Дали и мои «Лилии» в Швейцарии у знаменитого мегадилера Дэвида Нахмада. Квитанции представляли собой переработанные счета-фактуры, в которых реальные транзакции заменили придуманными миллионами, которые он якобы заплатил за мои подделки. Очередная бредовая идея: чтобы убедиться в том, что перед вами подделки, нужно было просто позвонить Нахмаду и уточнить.

Стант утверждал, что общая стоимость принадлежащих ему произведений искусства, выставленных в Дамфрис-хаусе, составляет около 200 миллионов фунтов стерлингов, хотя на самом деле они, скорее всего, стоили где-то от 2 до 5 миллионов фунтов стерлингов максимально.

Петра, которая все это время терпеливо хранила молчание, наконец сделала публичное заявление. Она подтвердила, что Джеймс никогда не был миллиардером и что его бизнес, произведения искусства и автомобили были оплачены из состояния ее семьи. Она рассказала прессе о его пристрастии к серьезным наркотикам и о патологической неспособности говорить правду. Она даже подтвердила, что я был у нее дома, чтобы показать свои работы. Выступление, конечно, неприятное, но, к ее чести, она публично высказала свое мнение, а затем категорически ушла в тень: с тех пор она не выступала по этому поводу.

Я до сих пор не знаю всех подробностей, особенно о королевской семье. Время покажет. Кто знает, к тому времени, когда вы прочтете эту книгу, возможно, свет прольется на еще большее количество подробностей. В чем я уверен, так это в том, на этот раз я не продам свои машины и не вернусь в тюрьму, что бы там ни вскрылось.

Сегодня, окажись вы по адресу Бирмингем-Корт, 450, в Клэрмонте, штат Калифорния, вы бы увидели непритязательный кондоминиум с красной черепичной крышей.

Сейчас ее не существует, но когда-то в этой пещере с сокровищами хранилось все, что необходимо профессиональному фальсификатору. В это трудно поверить, но я занимаюсь этим ремеслом уже более 50 лет. Я начинал исключительно по наитию и понятия не имел, что эта история продлится так долго. Я просто увидел, какая лажа сходила с рук другим фальсификаторам – эти законы времени и вдохновили меня. Я подумал: «Как можно было кого-то одурачить подобным низкосортным мусором?» Мне захотелось показать всем, как надо, сделать работу в разы лучше. Думаю, у меня получилось. В ту эпоху относительно происхождения картины Эльмиру де Хори было более чем достаточно просто сказать, что он друг самого Пикассо. Хан ван Меегерен, который, честно говоря, довольно плохо рисовал, утверждал: «Я получил картину от небезызвестной итальянской семьи, которая не желает раскрывать свое имя». Сегодня убедительный провенанс важнее, чем сама картина. Если бы я родился и жил в прошлом веке, я был бы миллиардером.

Тем не менее, оглядываясь назад, я понимаю, что, несмотря на тюремный срок, все мои взлеты и падения, жизнь моя сложилась чудесно. Я думаю, что главным моим вкладом в жизнь жены и дочери стало то, что мне удалось вывезти их из Фултона. Как и бо́льшая часть центрального Нью-Йорка, теперь он превратился из городка Нормана Рокуэлла в настоящий гетто. Останься я там, вероятно, я уже давно бы умер. Ну а до тех пор определенно жил бы на пособие.

Однажды, когда мне было около 30, я гостил во Флориде и как-то раз поехал с отцом на его грузовике в хозяйственный магазин. Он представил меня всем как своего младшего сына, пошутив, что я самый умный из них всех, потому что ни дня в своей жизни не работал. Он судил о качестве человека по тому, насколько усердно тот убивался, и хотя я не красил дома и не копал канавы, как большинство его уважаемых друзей, в глубине души он знал, что я умел добиваться своего, что настойчивости мне было не занимать. Отец не знал точно, чем я занимался, он умер до того, как меня арестовали, но если бы он увидел меня той ночью в ресторане «Сильвио», когда лучшие люди города шептались и украдкой оглядывали меня: «Тони Тетро… Тони Тетро… Тони Тетро», я думаю, он бы гордился мной.

Я всегда усердно работал и старался делать все, что в моих силах. Даже в случае с Джеймсом Стантом меня не так уж и сильно расстроил его поступок; было бы лицемерием так утверждать.

Я стою на том, что подобный подход, к сожалению, так часто наблюдаемый в сфере искусства, не соответствует моим стандартам. Я имею в виду новые материалы при подделке старинной картины, избитые названия, смехотворные легенды о происхождении работы. Стант даже имел наглость сфотографироваться для газет с поддельным Пикассо, утверждая, что он стоит миллионы, в то время как настоящая работа висела в MoMA[78]. Так делать просто нельзя.

В любом случае все это дела давно минувших дней. Я бы ничего не стал менять в своей судьбе. Даже заключение стало для меня ценным уроком. В начале своего пути мне было весело путешествовать по Европе, я был счастлив бывать в Монако, я наслаждался вечеринками с друзьями в баре «Персик». Я обрел пару настоящих друзей в лице Чарльза и Томми Уоллеса. Они всегда поступали честно и искренне, их слово было на вес золота, а в нашем бизнесе такие качества всегда были и будут самой большой редкостью.

Я надеюсь, что никто из моих читателей не решит после прочтения срочно начать подделывать произведения искусства. Многие постоянно просят меня научить их, как это делается, но я говорю им: «Забудьте об этом, вы загремите в тюрьму». Зачем привносить в мир еще больше преступности? Кроме того, с появлением новых технологий, повсеместного распространения информации и Интернета сегодня невозможно делать то, что делали мы в наши дни. Того мира больше нет.

Я хочу прожить оставшееся мне время с пользой. Я надеюсь, что смогу сохранить здоровье и поездить по разным странам. Я хочу снова вернуться в Европу и посетить музеи, которые мне так понравились. Я бы посмотрел Ватикан, Виллу Боргезе и Уффици и, возможно, вернулся бы в Париж, чтобы еще раз посетить Лувр. Через пару месяцев я лечу в Лондон, чтобы побродить по Британскому музею. А через пару лет я хочу уйти на пенсию и переехать в Южную Америку.

В оставшиеся мне годы я хотел бы попробовать свои силы в создании изысканных часов, изготовляемых из драгоценных металлов, с уникальными механизмами ручной работы. Хочу погрузиться в предмет, которым я был одержим более 40 лет. Мы могли бы успешно воплотить этот семейный проект совместно с моей дочерью и внучкой: у обеих есть дипломы в области бизнеса. Если бы я мог, я бы бросил рисовать в мгновение ока. На самом деле, мне было бы совершенно все равно, если бы я вдруг внезапно утратил способность рисовать. Я уже достаточно нарисовался, и мне больше нечего доказывать.

Тони Тетро хотел бы поблагодарить читателей этой книги. Я надеюсь, что моя история показалась вам интересной.

Джампьеро Амбрози хотел бы поблагодарить Джеффа Кляйнмана, партнера-основателя компании Folio Literary Management и замечательного, дальновидного агента; он был восторженным сторонником книги и доверенным лицом авторов.

Выражаем благодарность Бранту Рамблу, главному редактору издательства Hachette, который профессионально, с умом, удовольствием и твердой рукой руководил процессом создания книги; мы смогли сосредоточиться исключительно на написании, после чего его тонкий редакторский талант неизмеримо улучшил книгу.

Спасибо Молли Вайзенфельд, ассистенту редактора издательства Hachette, которая с непередаваемым изяществом помогала нам сориентироваться в бесчисленных деталях.

Благодарим Шарон Кунц, помощницу директора Hachette по рекламе, и Эшли Кидровски – за отличный рассказ всему миру о художнике-мошеннике.

Благодарим Эмбер Моррис, старшего редактора Hachette по производству, за то, что не дала поезду сбиться с пути.

Спасибо Эрин Кокс за ее неудержимый позитив, общительность и проницательность; она классный, блестящий, способный на все профессионал, которого каждый мечтал бы встретить на своем жизненном пути.

Джампьеро особенно хотел бы поблагодарить свою замечательную жену Дениз Амбрози за настойчивость, поддержку, и терпение во все то время, пока он писал книгу и ездил в Лондон на съемки. Теперь пришло время поменяться ролями, чтобы она смогла вернуться к своим собственным начинаниям. Он хотел бы поблагодарить свою очаровательную дочь Амелию, лучшую в мире читательницу и партнершу по рестлингу, за ее энтузиазм и остроумие. Сердечная благодарность Кэролайн Кэлвин и Питеру Кэлвину за предоставление писательского убежища этажом выше, вне суеты повседневной жизни.

Спасибо Кифу Дэвидсону и Марку Холлингсворту за отличное сотрудничество и безумную поездку на поезде Джеймса Станта.

Спасибо Нику Пайку, Саре Оливер, Кейт Мэнси и Джорджине Адам за отличную работу в Лондоне.

Особая благодарность Андреа Фельдберг, Алексу Дейтону, Мэтту Терку, Холли Бранк, Серджио Амбрози, Джули Чанг, Лейфу Дрейку, Деннису Смиту и Марко Бельтрами за любезное чтение черновиков и всестороннюю поддержку.

Ну и, конечно, Бренде Симмонс, которая предвидела все это много лет назад, большое спасибо.

Тони на первом причастии (семейный архив Тони)

Мне семь или восемь лет, и я еду на свое первое причастие в католическую церковь Святого Семейства в Фултоне, штат Нью-Йорк.

Тони играет в бильярд (семейный архив Тони)

Мы играем в бильярд в подвале нашего семейного дома в Фултоне. Я был очень хорош, и если бы я тренировался больше, вы бы никогда не услышали обо мне как о фальсификаторе произведений искусства.

«Человек в золотом шлеме» Рембрандта авторства Тони (фото Питера Кэлвина)

Мой самый ранний Рембрандт, копия «Человека в золотом шлеме», подписанная моим альтер-эго Петрочелли. Я принес это произведение на арт-ярмарку, но никто не хотел его покупать.

Обратная сторона «Человека в золотом шлеме» Рембрандта авторства Тони (фото Питера Кэлвина)

Обратная сторона моего Рембрандта. Вы можете увидеть зеленую бирку с уликами по моему делу. Согласно приговору суда, от меня требовалось написать «Подделка» на обороте моих картин.

Первый Ferrari 1977 308 GTB Тони (фото Тони)

Мой самый первый «Феррари», 308 GTB 1977 года. Для такого фаната «Феррари», как я, покупка этой машины означала, что я наконец-то достиг своей цели.

Редкий Lamborghini Countach примерно 1982 года выпуска, принадлежащий Тони: «Каждый раз, когда я парковался, казалось, что приземляется космический корабль». (фото друга Тони)

Фотография перед моим «Ламборгини Каунтач» LP 400 примерно 1982 года выпуска. Куда бы я ни ездил на нем по городу, он вызывал хаос. Каждый раз, когда я парковался, это было похоже на приземление космического корабля.

Караваджо, этапы 2, 3, 4 и 5 (фото Тони)

Мой «Пьяный Вакх» Караваджо. Он никогда не рисовал карандашом, а сразу приступал к живописи.

Мне всегда нравится прорабатывать сначала лицо.

Я закончил работу, за исключением фона.

Законченная картина, состаренная умброй и сигаретной жижей.

Тони на вечеринке (фото друга Тони)

Отмечаю свое 40-летие. На моей вечеринке было 800 гостей.

Тони со своим манекеном Хосе Пуч Марти (фото друга Тони)

Мой сюрреалистический манекен Хосе Пуч Марти в квартире в Клермонте. Однажды я встретил Марти, когда он сплетничал о своем хорошем друге Сальвадоре Дали.

Тони рядом с подделанным им Ferrari (фото Стива Кимбалла)

Я со своим поддельным «Феррари» в старые добрые времена, прежде чем мне пришлось его продать. Мой друг сказал мне, что «Феррари» невозможно подделать, и я это сделал, просто чтобы доказать, что он не прав. Я работал над ним более пяти лет и потратил на него 350 000 долларов, но мне ни разу не удалось сесть за его руль.

Написанный Тони «Пьяный Вакх» Караваджо на фотографиях Питера Кальвина (фото Питер Кэлвина)

Репродукция моей картины Караваджо «Пьяный Вакх» в красивой кассетной раме из Италии. Я не знаю, что моя соучастница Лора сделала с оригиналом.

Прокурор Лос-Анджелеса, кадр ареста (публичный отчет)

18 апреля 1989 года, день, который навсегда останется памятью о позоре. Следователи прокуратуры Лос-Анджелеса засняли мой арест.

Дали, принадлежавший Тони, фото из хранилища улик окружного прокурора (фото Тони)

Моя Галарина в роли Венеры Дали, находящаяся в хранилище улик суда.

Тони рисует в тюрьме (фото друга Тони)

Работа на тему безопасности дорожного движения, выполненная в моей тюремной мастерской. По крайней мере, мне все еще разрешали рисовать, пока я отбываю наказание.

Тони перед гигантской картиной «Рубенса», нарисованной для одного из особняков техасского миллиардера (фото друга Тони)

Самая первая картина, которую я написал для техасского миллиардера. «Аллегория мира и войны» Рубенса. Несмотря на то, что я больше не занимался подделкой, я начал зарабатывать реальные деньги и снова вставать на ноги.

Подделанная картина Ж-М Баскии и Тони у бассейна мотеля Newport Classic Inn (фото Джампьеро)

«Отдых» Баскии, который я нарисовал у бассейна в гостинице Newport Classic Inn. В то время я был в упадке и у меня больше не было студии.

Картина Тони в стиле Бугро «Эрос, утешающий Библис», также написанная для техасского миллиардера (фото Питера Кэлвина)

Я соединил две работы Бугро, чтобы получился Эрос, утешающий Библис, причем в лице Эроса я изобразил свой автопортрет.

«Христос» Дали авторства Тони (фото Тони)

Мое распятие Дали, которое эксцентричный миллиардер Джеймс Стант отправил в Дамфрис-хаус, величественный дом принца Чарльза в Шотландии.

«Кувшинки» Моне авторства Тони (фото Тони)

Мой Моне – «Лилии» – достался принцу Чарльзу.

Шагал авторства Тони (фотография Тони)

Мой Шагал из Дамфрис-Хаус. Джеймназвал эту картину «Парижская любовь».

«Танцоры» Пикассо авторства Тони (фото Тони)

Еще одна картина из Дамфрис-Хаус. Пикассо, которого Джеймс Стант назвал «Освобожденными купальщиками».

Тони все еще рисует за кухонным столом. «Святой Петр» Караваджо 1600 года (фото Джампьеро)

60 лет спустя я все еще рисую за кухонным столом.

на фото: Джампьеро Амбрози

Автор фотографий

Джампьеро Амбрози: Питер Кэлвин

Тони Тетро: Коулман Бельтрами

Часть Среднего Запада и восточного побережья США; с начала промышленной революции и до 1970-х годов здесь были сосредоточены сталелитейные производства.

Благотворительная организация, открытая для всех, вне зависимости от национальной принадлежности и мировоззрения. – Прим. ред.

Герой газетного комикса. – Прим. ред.

Американский гангстер итальянского происхождения. – Прим. ред.

Автомобильная гонка на выносливость, проходящая ежегодно во Франции. – Прим. ред.

Abrams Books – первое в США издательство со специализацией на выпуске иллюстрированных книг об искусстве. – Прим. ред.

Производитель высококачественных красок и покрытий. – Прим. ред.

Чарльз Мэнсон – американский серийный убийца, основатель секты, члены которой совершили ряд жестоких преступлений. Банда Мэнсона (США) – группировка сектантско-религиозного характера, орудовавшая в 1967–69 и совершившая ряд убийств провокационного характера, включая нашумевшее убийство семи человек, включая беременную киноактрису Шэрон Тейт. – Прим. ред.

Ткань, предназначенная для обивки и перетяжки мягкой мебели. – Прим. ред.

Американский медиамагнат, основатель холдинга Hearst Corporation. – Прим. ред.

«Крысиная стая» – неформальное объединение американских знаменитостей, звезд кино и шоу-бизнеса. – Прим. ред.

Американское развлекательное шоу. – Прим. ред.

Один из старейших в мире аукционных домов. – Прим. ред.

Американский художник-иллюстратор. – Прим. ред.

Жаклин Кеннеди. – Прим. ред.

Американская актриса и младшая сестра Жаклин Кеннеди. – Прим. ред.

Десятичная классификация Дьюи. – Прим. ред.

«Видение Дали». – Прим. ред.

Издательство категорически осуждает продажу, хранение и употребление наркотиков.

Японская сеть продуктовых магазинов. – Прим. ред.

Издательство категорически осуждает продажу, хранение и употребление наркотиков.

Издательство категорически осуждает продажу, хранение и употребление наркотиков.

Серия путеводителей, созданная Артуром Фроммером в 1957 году. – Прим. ред.

Мартин Скорсезе – американский кинорежиссер, продюсер, сценарист, актер. – Прим. ред.

Названия различных пигментов. – Прим. ред.

Названия игр в казино. – Прим. ред.

Завсегдатаи дорогих курортов. – Прим. ред.

Тонкие пластинки на полимерной пленке, на которых в несколько рядов располагаются кадры-копии с изображением оригиналов документа. – Прим. ред.

Голландский известный коллекционер-самоучка. – Прим. ред.

«В Париже» (франц.). – Прим. ред.

Вершина горной цепи Сан-Габриэль, штат Калифорния. Высота вершины – 2701 метр. – Прим. ред.

Американский джазовый музыкант, трубач, композитор. – Прим. ред.

Lamborghini Countach – суперкар компании Lamborghini, выпускавшийся 1974 по 1990 год. – Прим. ред.

Официальный архивариус Сальвадора Дали. – Прим. ред.

Водители хот-родов – мощных и быстрых модифицированных автомобилей. – Прим. ред.

Автомобильная гонка на выносливость, проводившаяся с 1927 по 1957 год. – Прим. ред.

Издательство категорически осуждает продажу, хранение и употребление наркотиков.

Монета достоинством пять центов. – Прим. ред.

Гавайский термин, используемый в отношении людей, которые не являются потомками коренных жителей острова. – Прим. ред.

Издательство категорически осуждает продажу, хранение и употребление наркотиков.

Итальянский живописец позднего маньеризма и барокко. – Прим. ред.

Улица в центре Рима. – Прим. ред.

Издательство категорически осуждает продажу, хранение и употребление наркотиков.

Издательство категорически осуждает продажу, хранение и употребление наркотиков.

Издательство категорически осуждает продажу, хранение и употребление наркотиков.

Издательство категорически осуждает продажу, хранение и употребление наркотиков.

От итал. alla prima – «в один присест». – Прим. ред.

Американское общественно-политическое шоу, транслируемое каналом CBS. – Прим. ред.

Издательство категорически осуждает продажу, хранение и употребление наркотиков.

Издательство категорически осуждает продажу, хранение и употребление наркотиков.

В живописи – изменения, которые претерпела картина в процессе написания; элементы изображения, которые не вошли в финальную версию. – Прим. ред.

60 °C. – Прим. ред.

Греческий миллиардер, предприниматель, судовладелец. – Прим. ред.

Вымогательство с применением угроз и насилия. – Прим. ред.

Британская серия иллюстрированных детских книг Мартина Хэндфорда. – Прим. ред.

Издательство категорически осуждает продажу, хранение и употребление наркотиков.

Издательство категорически осуждает продажу, хранение и употребление наркотиков.

Херст-касл – историческое поместье в Сан-Симеоне на центральном побережье Калифорнии. – Прим. ред.

Издательство категорически осуждает продажу, хранение и употребление наркотиков.

Дело Чарльза Линдберга – похищение и убийство сына знаменитого авиатора Линдберга; преступление, получившее широкую огласку в 1930-е годы. – Прим. ред.

Компьютерная игра, в которой обитатели моря поедают друг друга; выпущена в 2004 году компанией Sprout Games. – Прим. ред.

Американский преступник, задержание которого спровоцировало массовые беспорядки в Лос-Анджелесе. – Прим. ред.

Автомобили с сильно заниженной посадкой. – Прим. ред.

Дело Симпсона – суд над американским футболистом и актером О. Джеем Симпсоном за убийство бывшей жены и ее приятеля. – Прим. ред.

Торговля на бирже в течение одного дня без переноса открытых позиций на последующий день. – Прим. ред.

Живописная техника, разработанная Леонардо да Винчи. – Прим. ред.

С испанского – «гора». – Прим. ред.

Шоу телеканала BBC, в котором исследуется происхождение произведений искусства. – Прим. ред.

Телевизионная программа BBC, в которой специалисты по антиквариату оценивают различные древние предметы. – Прим. ред.

Играющий на высоких ставках посетитель казино. – Прим. ред.

Джон Констебль – английский художник-пейзажист. – Прим. ред.

Принадлежит Meta, признанной в России экстремистской организацией. – Прим. ред.

Британский бизнесмен. – Прим. ред.

Наследственный титул в системе Пэрства Соединенного королевства. – Прим. ред.

Принадлежит Meta, признанной в России экстремистской организацией. – Прим. ред.

Издательство категорически осуждает продажу, хранение и употребление наркотиков.

The Chain of Business Entertainment (CBE) – дистрибьютор в индустрии развлечений. – Прим. ред.

Музей современного искусства на Манхеттене в Нью-Йорке. – Прим. ред.