© Иваниченко Ю.Я

© Демченко В.И., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

«Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству Самодержцу Всероссийскому и Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к Высокому Его Императорского Величества Самодержавству силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности исполнять.

Его Императорского Величества государства и земель Его врагов телом и кровью, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление и во всём стараться споспешествовать, что к Его Императорского Величества службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может.

Об ущербе же Его Императорского Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предпоставленным надо мною начальником во всём, что к пользе и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и всё по совести своей исправлять и для своей корысти, свойства и дружбы и вражды против службы и присяги не поступать, от команды и знамени, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду и во всём так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному офицеру (солдату) надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий.

В заключение сей клятвы целую слова и крест Спасителя моего.

Аминь».

Иванов Иван Иванович, 60 лет, антрополог, экстраординарный профессор Санкт-Петербургского, то есть теперь Петроградского университета. И, по случаю, – этнограф. По учёному званию – надворный советник. Никакого отношения к военному делу не имеет.

Всё чаще, кутаясь в плед, он подолгу задерживается не в кабинете, а в гостиной, в кресле-качалке против коридора к входной двери, ожидая вестей о беспокойном своём потомстве. Жена его Елизавета, в девичестве Коваль (1860–1897 гг.), умерла при родах младшего сына.

Сыновья и дочери:

Вадим Иванович Иванов, 36 лет, лейтенант флота, старший артиллеристский офицер эскадренного миноносца «Лейтенант Пущин», после – командир 152-мм палубной батареи броненосца «Евстафий». Был тяжело контужен в бою «Евстафия» с германским крейсером «Гебен», оперирован самим Н.Н. Бурденко, для чего был вывезен на Северо-Западный фронт[1]. Теперь, после госпиталя в Курляндии, с которым едва не угодил в плен, снова в строю. В Севастополе его ждёт законная жена Арина – та самая внучка командора Севастопольского яхт-клуба.

Кирилл Иванович Иванов, 30 лет, уже старший лейтенант Императорского военно-воздушного флота и начальник авиационной службы связи Черноморского флота. Прославившись едва ли не случайным потоплением германской подводной лодки, был представлен Его Императорскому Величеству и награждён. Несколько зимних месяцев он тогда провёл в Царскосельской авиашколе в качестве инструктора.

По пути в Севастополь не преминул ввязаться в «Курляндскую» историю, получившую продолжение, вполне достойное шпионского романа[2]. И хоть довольно-таки геройски – посредством «петли Нестерова» – расправился с главным его злодеем, но за это уже награждён не был, по крайней мере явно, – величайшей секретности было дело.

В деле этом поучаствовал и младший из братьев Ивановых – Василий – юноша 18 лет, вчерашний курсант «Отдельных гардемаринских классов», но сегодня уже мичман. Притом что свой подлинно боевой путь умудрился начать он в полевой артиллерии, проявив вполне мальчишескую строптивость, – сбежал после несостоявшегося «практического плавания» в действующую армию. Откуда был возвращён едва не за ухо старшими братьями, даром что уже с солдатским Георгием на френче вольноопределяющегося подпрапорщика.

Теперь же, получив наконец-таки мичманские погоны из рук самого генерал-квартирмейстера Кронштадта, готовится отбыть переводом в Севастополь. И, пожалуй, впервые в жизни со стыдом сознаёт, что «не рвётся». Вернее, разрывается между мечтами «о подвигах, о доблести, о славе» и сводящей с ума улыбкой девицы Нелидовой…

Дочь профессора Ивана Ивановича Варвара, выпускница Петербургских Фребелевских курсов, уже 24 лет, – и уже вряд ли когда детская воспитательница. После севастопольских «каникул», едва не стоивших ей жизни во время бомбардировки города немецким линейным крейсером «Гебен», вернулась в Петроград, и тут оказались её «воспитанники» отнюдь не детьми, а куда старшими. Агитированная другими курсистками, Варвара теперь преподаёт начальную грамоту в рабочей школе на Литейном и тут же вместе со своими учениками, едва разучившими «яти», постигает азы политэкономии.

Экстраординарный профессор Петроградского университета И.И. Иванов на это неодобрительно качает головой, но молчит, так что вполне возможно, что лысеющую голову его приводит в действие кресло-качалка или вовсе нервы. А вот неизменная семейная прислуга Глаша – та в голос молит, чтобы в квартиру не явился полицмейстер с обыском.

Приёмная профессорская дочь Кира ведёт себя весьма предосудительно: наряжается бог весть как и пропадает на подозрительных квартирах, где читает стихотворения, за которые, впрочем, не в полицейский участок волочь следует, а пожалуй что в «жёлтый дом». Ей уже двадцать два.

Привезённая с Алтая как довольно неожиданная находка антропологической экспедиции батюшки, она в последнее время вдруг заинтересовалась своим происхождением – и это тревожит. Неровён час, выкинет какой-то фортель в порядке генеалогических изысканий, но непременно с жертвами и разрушениями, – что тогда? С барышни, сумевшей в буквальном смысле угнать паровоз и съездить на нём в тыл к немцу (Кира также поучаствовала в «Курляндской авантюре»), – станется.

Брат профессора, Алексей Иванович, статский советник, выходец из Инженерного замка[3], у него свой кабинет на Дворцовой площади в министерстве Сазонова. И, судя по всему, кабинет в широком, «британском» смысле – как «кабинет» дипломатической разведки. Вообще-то иностранной разведкой у нас занимается всяк кому не лень: от «Особого делопроизводства» у генерал-квартирмейстера Генерального штаба и вплоть до наблюдательного иеромонаха Святейшего синода – но все они, так или иначе, действуют через дипломатические представительства за рубежом. А тут и Алексея Ивановича всевидящее око…

Так что неудивительно, что и в недавней шпионской истории Алексей Иванович был едва ли не главным лицом, но, как «Бог из машины», – почти не покидая заоблачного своего кабинета.

Вот только всё никак не удаётся «всевидящему оку» статского советника узреть, где сын его Николай, 27-летний гвардии пехотный капитан, что пропал без вести ещё при окружении пехотного корпуса 10-й армии Северо-Западного фронта…

Августовские леса, февраль 1915-го

– Что у нас с боеприпасом?..

Перемахнув через поваленный ствол вековой сосны, изгрызенной пулями точно шашелем, капитан Иванов скатился в яму от вывороченных корней к бурым от грязи сапогам пулемётчика, засевшего на краю бурелома.

– С боеприпасом что? – раздражённо переспросил пулемётчик, не оборачиваясь. – Погоди-ка трошки, ваш благородие… Ось…

«Максим» со снятым броневым щитком затрясся, поводя чуть ли не вкруговую рифлёным кожухом ствола.

– Ось…

В ответ участились было хлопки немецких «маузеров», гортанно выкрикнул что-то грозное офицер поодаль в заснеженной чаще, но, перекрывая и его, и всю привычную какофонию боя, раздался чей-то почти бабий похоронный вой с причитанием, которое «максим» поспешил обрезать, резко довернув в ту сторону круглым рыльцем. Иванов закашлялся пороховым дымком. Посверкивая металлом, гильзы, как нищенские медяки, посыпались на фуражку капитана, на погоны без звёздочек с одной только красной дорожкой.

Отодвинувшись, Николай утёр лицо фуражкой, обмякшей без каркаса по вынужденной фронтовой моде. Лицо широкое, мягких черт, добродушное, с наивно вздёрнутыми бровями, – недаром острая на язычок кузина дразнилась: «Матрёшка с ушами». Уши-то, да – характерная для всех Ивановых примета. Потом, правда, когда уши отступили на задний план портрета под фуражкой и в военном мундире, Варя стала поправляться: «С усами». Теперь уж, в ссадинах от еловой щепы, выбитой пулями, в медном пороховом загаре и копоти, скорее: «Злая матрёшка»…

Пулемёт замолчал, словно допечатал на «ундервуде» приговор до последней победной буквы.

– Ось теперь усё, ваше благородие, – со странным каким-то злорадством доложил пулемётчик, рыжеусый вахмистр в синих штанах с лампасами. – Гэть нэма патронив.

Капитан безразлично кивнул, словно поддакнул собственным мыслям, словно и не было в словах солдата ничего особенно важного:

– Вот и хорошо.

– Это ж чего доброго-то? – насторожился вахмистр, скатившись в «берлогу», будто нарочно заготовленную миномётным снарядом к медвежьему зимовью.

Вот только медведя сейчас, в Августовских лесах, поди, и за сто вёрст не сыщешь – заснёшь тут, когда день и ночь, то тут, то там – эдакое светопреставление. И люди, люди кругом: в кудлатых шапках или кожаных шлемах с пиками. И то гонят, то догоняют друг друга, забыв о дичи, но неутомимо охотясь на таких же, как сами, двуногих зверей…

– А то хорошо, – отозвался наконец капитан Иванов и принялся заталкивать полы шинели под ремень с портупеей. – Что пойдём налегке.

– Та як це можна? – искренне возмутился вахмистр Григорий Борщ, даже рыжие усы перекосило. – Я зараз його зи станка зниму…

Кавалерийские лампасы казака снова мелькнули наверх. Капитан покосился через плечо на рачительного хохла, махнул рукой в неловкой рукавице в три пальца:

– Дело хозяйское. Только, боюсь, ближайшим временем ты тут никаких патронов, кроме как для «маузера» или для «манлихера», не сыщешь.

Николай Алексеевич и званием – капитан, и гвардейским своим происхождением в ином случае смотрелся бы сейчас, мягко говоря, «не на месте», – всего лишь в качестве командира сводной роты. Роты, которой не то что к полку приписать, – номера присвоить не успели. Да и когда было штабные формальности выправлять?..

– Что известно об эвакуации союзных войск с того злосчастного полуострова? – спросил Сергей Дмитриевич, едва статский советник Иванов притворил за собою двустворчатые двери министерского кабинета.

Алексей Иванович ответил с некоторым удивлением:

– Я же вчера подавал вам сводку донесений с Лемноса и Мальты. За истекшие сутки ничего существенного не поступало. Разве что сообщение нашего конфидента, капитана греческого пассажирского парохода, нанятого британцами для скорейшей эвакуации, что не было никакого противодействия со стороны турок. Никакого.

– Вот именно. Вот именно! – Сазонов будто бы даже слегка обрадовался подтверждению каких-то своих мыслей. – А ведь знают, что выведенные отряды союзников сразу же направляются в Месопотамию, то есть против них, и на Балканы – теснить австрийцев… Их союзников.

– Полагаю, турок больше воодушевляет, что можно перебросить свои хорошо подготовленные и обстрелянные дивизии на Кавказский фронт. Но сам факт провала Галлиполийской операции вас не слишком удивляет?

– Не слишком. Ещё когда их доблестное командование их доблестным флотом отказалось сделать последнее усилие и, хоть ценой потерь, прорвать турецкие укрепления в узости пролива, у Нэрроуза, выйти в Мраморное море и к Константинополю, и выиграть тем самым войну, я сказал Бьюкенену, что теперь будет много крови, а победа придёт не скоро.

– Эту вашу фразу британский посол процитировал. В несколько измененном виде её упомянула и «Таймс». Но позже, когда потери английских войск на полуострове достигли удручающих сотен тысяч…

– Мне сразу стало понятно, что союзники, начиная подступ к Константинополю с узкого Дарданелльского полуострова, не добьются никаких результатов. – Было заметно, что в очередной раз подтвердившаяся способность к предвидению совсем не радует министра Сазонова. – Укрепления проливов, Галлиполийского полуострова и самой столицы, находившиеся давно в ведении немцев, за время войны приведены в состояние полной исправности и значительно усилены. Но как у человека невоенного, у меня на этот предмет не могло быть авторитетного мнения. Одни впечатления…

Алексей Иванович счёл возможным вставить реплику:

– Не впечатления, а весьма разумные опасения. И как на это отреагировали послы?

– Впечатления или опасения, как угодно… Не на что было реагировать: я не сказал ни Бьюкенену, ни Палеологу ни слова, да и вообще никому своих опасений не навязывал. И что бы это изменило? И кстати, хотя Галлипольская экспедиция не разрешила своей главной задачи, она тем не менее оттянула немалую часть турецких сил от нашей границы и этим способствовала беспрерывным военным успехам, подчинившим нам всю северо-восточную часть Малой Азии.

Статский советник Иванов чрезвычайно редко позволял себе выказывать своё отношение к словам министра иностранных дел, если вопросы не касались непосредственно разведывательной работы. Но здесь он не выдержал:

– Турки не смогли бы вовремя перебросить большие силы из европейской части – с их-то транспортными возможностями. Так что прямая польза для нас от провала флотской и десантной операций союзников сомнительна. Хоть и ожидаема: большой десант при отсутствии базы, которая позволила бы союзникам развернуть свои силы, – почти безнадежная затея.

– Увы, всё так, – согласился Сергей Дмитриевич. – Для России неудача Галлипольской экспедиции стала в целом большим бедствием. Последствий этой неудачи мы, полагаю, не в состоянии исправить собственными силами.

– Вы о транспортном обеспечении?

– И о нём тоже. Помимо этого Главная квартира требует отправлять на наш Западный фронт все военные части, кроме настоятельно необходимых для удержания наших завоеваний в Малой Азии и для дальнейшего продвижения в пределах Азиатской Турции.

Петроград. Май 1915-го

Нина опаздывала. Васька вновь с сожалением оглянулся на чёрную вывеску, где даже для Петроградской строгости в тоне рекламы как-то уж очень вызывающе и лихо плясали буковки «Квасная» и пузырилась глазурованная пена из кружки-бочонка. Даже повеяло, кажется, по-летнему ледяной медовухой…

А то уж сил нет в кителе, хоть и в белом береговом, как в панцире, да с парадными перчатками. И палит же как! Словно Невский – эту беспрестанно шуршащую афишу с новостями да объявлениями – кто-то поджигает огромной радужной лупой солнца…

А Нина опаздывала, что не было ново и уже не вызывало ни страшных сомнений: «Наскучил?», ни припадков необъяснимой ревности: «Скопин, подлец, грозил, что уведёт! А ему-то раз плюнуть, хлыщу…»

Мичман Иванов, не выдержав, скинул фуражку в белом чехле, обмахнулся ею как веером: «Словно мадам какая в партере…»

Собственно говоря, в последние годы – а применительно к прожитому мичманом Ивановым это будет год, много два – рыцарская преданность девице Нелидовой была больше ритуалом. Или даже продолжением детской игры, когда он и севастопольский его товарищ Мишка – двое влюблённых друзей – сидели на старинном тутовнике, наблюдая за розовым мотыльком, порхающим в соседском розарии, и понимающе переглядывались: «И создаёт же природа подобное великолепие?!» Сидели мёртво, как столбняком хваченные, – боялись обнаружить свой преступный дозор. Moveton: «Бог весть, что подумать можно»! А уж выдать на смех сестре клятвенный уговор: «Хранить преданность Прекрасной Даме, по-товарищески разделяя страдание, но не деля её ответных чувств, кому бы те ни достались», – этого невозможно представить! Лучше уж им с Мишкой с тутовника того головой вниз… Страшная тайна! Вот и сидели, точно в театральной ложе, горячо обсуждая игру актрисы. При случае посылая знаки внимания через отходящую доску забора: то яблоком самым спелым, то самой красивой бабочкой, пришпиленной к щепе, но за кулисы «личных отношений» – ни шагу! Суровая мужская дружба, знаете ли: ни-ни.

Однако, ёрзая на морщинистой коре, будто на шкуре дракона, что угрожающе нависал над соседской лужайкой, Васька частенько ловил себя на особенных мыслях, вроде таких: «Вот, ей-богу, трудно сознаться даже самому себе, чего больше хотелось бы, оживи вдруг этот “древесный дракон”? Стать великим героем, вроде “мистера Zero” из кинематографа, да и спасти от деревянного монстра красавицу – заслонить собой, укрыть, прижав к груди золотистый виток локона на виске? Или, напротив, оказаться хозяином чудища и выкрасть девицу без спросу в неразделимую собственность (чтобы опять-таки прижать к груди тот золотистый локон)»?

К счастью, приходило время Ниночке пить молоко перед полуденным сном, и розовое видение исчезало за дверями веранды, тихое и лёгкое, как дыхание Васькино, которое она уносила с собой.

– Айда на море, – почти одновременно вздыхали товарищи по несчастью.

«В любом случае, хорошо было бы, – думал Васька, падая с последней, у земли, ветки, – чтобы от дыхания дракона или, на худой конец, от керосиновой лампы дом со всеми Нелидовыми сгорел дотла…»

Дочь губернского секретаря казалась куда более доступной в качестве несчастной и бездомной сироты. Стыдно, конечно, даже понарошку желать смерти, в общем-то, вполне приличным людям. Но, чёрт возьми, сколько открывалось возможностей для скромного великодушия героя? Дескать: «Мне ничего не надо от вас, лишь бы…»

Далее, правда, следовал список «лишку», больше похожий на прейскурант кондитерской «Petit-Grande» – столько празднично-преждевременных сладостей, что Васька даже краснел.

Ещё года два назад краснел. Потом перестал в силу возраста. Теперь вот снова…

Проспект шумит, как оркестровая яма перед началом акта, а Ваське уж кажется, что он слышит сквозь какофонию автомобильных гудков, скрипа рессор экипажей, железного стыка-стука конки, воплей газетчика и брань лоточника, сквозь просто необъяснимый и невнятный гул улицы. Казалось, что слышит, как она чуть ахает, увидев, как кошка шарахается из-под колёс «Benz-a» под колёса извозчика! Да, её это приключение ничуть и не касается, она вообще на другой стороне. Но надо знать, сколь тонко устроена душа Нины Нелидовой. Это, пожалуй, посложнее будет «синхронизатора артиллерийской стрельбы линейного корабля»!

И снова кровожадное воображение Васькино начинало рисовать картины того, как горит дом губернского секретаря, даруя его пассии сиротскую волю – теперь, уже, правда, не севастопольский дом горит синим пламенем, а петроградский, на Второй Васильевской линии.

Вот ведь ирония судьбы. Не так давно ещё он радовался этому открытию: оказывается, буквально накануне войны, озаботившись переводом по ведомству в столицу, губернский секретарь Нелидов снял на Второй линии апартаменты – а теперь уж и это не то и не этак. Сегодня ведь, ровно к 17.30, Василию следовало вернуть барышню Нелидову в дом на Васильевском. Вернуть под присмотр не то всё ещё няньки, не то уже компаньонки Эльзы Карловны. Хорошо хоть компаньонка была вполне себе… э… «компанейской» (рабочий каламбур). И если упросить приятелей развлечься её обществом до конца вечернего сеанса в «Эрмитаже», то присмотр становился совсем уж приблизительным.

Одно только плохо – уже в третий раз упросить на такой подвиг мало кого получалось. Магическое, как комбинированная съёмка в том же синематографе, превращение чопорной «Карлы» в «малышку Элли» (а ею шестипудовая матрона становилась уже после третьей стопки спирта, тайком добавленного в сидр) – было не так уж и захватывающе. Репертуар «малышки Элли» не блистал разнообразием и скорее был смелой фантазией сдобной, но несъедобной дочери остзейского пекаря.

Впрочем, сегодняшний вечер был важен настолько, что скрепя сердце товарищи Василия «из холостых» безоговорочно согласились на любые жертвы – но только до начала дежурства «Деточки».

«Деточкой» или «Классной дамой» курсанты Петроградской водолазной школы называли отставного прапорщика береговой артиллерии Давыдова.

Дослужившийся до своего звания исключительно унтерской заботой о нижних чинах, старик Давыдов, как ни странно, ничуть не проникся известным «боцманским» зверством. Напротив, взлелеял в себе чувства вполне отцовские – оттого и называл равно и безусых кадетов, и матёрых волонтёров по призыву с корабельных экипажей «деточками». А если прибавить, что в окружении текущих и будущих «морских волков» он, пожалуй, единственный, кто к морю относился через визир крепостной артиллерии, – то и обречён был быть объектом для шуток. Но, что парадоксально, со временем слушаться прапорщика, ответственного за каптёрское довольствие и дисциплину личного состава школы, начинали все и равно безоговорочно – видимо, давало обращение «деточка» неожиданный педагогический эффект…

В ведении строгого «Деточки» было отмечать увольнительные листы на пороге Дерябинских казарм. Так что немного сегодня оставалось времени у Василия, чтобы самым решительным образом объявить Нелидовой:

– Духота, как в машинном!

Нина, вполне уже привыкшая к загадкам морской и корабельной терминологии, уловила только, что в данном случае это часть не лирическая, а климатическая сугубо, всё же «сделала губки». Спохватившись, мичман Иванов скинул с вихрастой макушки фуражку и отбросил её жестом более-менее поэтическим:

– Ну, ты сегодня!..

Нина посмотрела вопросительно и выжидающе.

«Как её, к чёрту…» – мучительно поморщился Васька, припоминая скульптуру из Летнего сада, вокруг которой Нина в своё время кружила этакой учительницей с указкой на Васькину художественную малограмотность.

– Наяда! – выпалил он, пуча глаза, как на экзамене (то бишь решимостью заменяя твёрдость знания).

И вздохнул с облегчением – Ниночка снисходительно улыбнулась, обнажив белые редкие зубки:

– Какая прелесть. – Нина милостиво просунула ладошку под локоть молодого мичмана. – Особенно если учесть, что в прошлый раз ты меня Тритоном попотчевал. Ах, Васенька, – тут же продолжила она без остановки, – как ты думаешь бороздить морские пучины, когда ничуть не ориентируешься в мифических обитателях моря? А ну как ты выйдешь глухой ночью на этот капитанский свой мост, а там…

«Какая, к чёрту, мифология на боевом подводном корабле? – невольно подумалось мичману сквозь щебетание девушки. – Там и капитанский мостик редко когда с видом на волны, всё больше через перископ. Да и пучина в иллюминатор – так себе зрелище».

Видел он её уже на учебных погружениях в «Маркизовой луже». Хоть бы хвост корюшки мелькнул в 125-м калибре оконца, – одна муть. В Чёрном море, коли под водой глаза вытаращишь, и то больше, чем на сажень, видно.

Впрочем, все эти саркастически бывалые замечания, мелькнув в голове Васьки, так и остались неопубликованными – хоть стоило этак, снисходительно, поведать…

Однако занимало его другое. Вот сегодня, и даже прямо сейчас, предстоит ему объявить, что закончились их с Нелидовой Петроградские каникулы посреди войны и не далее, как завтра, ну, в крайнем случае, послезавтра, отбывать мичману на службу. По личному прошению (рапорт прилагается)… Стоп, рапорт – это как-то не из этой оперы. По родительскому благословению, значит? Так, что ли?

А из всего этого следует, что им с барышней Нелидовой надо немедленно жениться. По меньшей мере обручиться. Ибо всё. Приказ по Водолазной школе и по Морскому генерал-квартирмейстерства штабу отдан. Пора. И так уж не то, что кому-то, но и самому себе трудно было объяснить, с чего это вдруг всё рвавшийся в морское сражение Васька (да ещё с детской кличкой «Варяг»!) выдумал ни с того ни с сего на полпути к своему первому боевому плаванию завернуть вспять, доучиваться-переучиваться.

Да, конечно, много тут сыграла гримаска отчаяния на лице Нины, которую она не успела спрятать, когда – весною – услышала, что вот уж и отправляться Васеньке в Севастополь. Из которого она, как назло, сама только что приехала, чтобы жить в Петрограде с папенькой, учиться. Разминулись.

И сказать кому – не поверят. И вообще сказать неудобно, особенно с оглядкой на самого себя, хотя бы вот тут, – в витрине, в промежутке между портретами томных девиц на манер «танцовщицы Клео», бравыми гусарами царского Депо и под золотыми буквами: «Первое электрофотографическое художественное ателье» на Привокзальной. Отражается тут мичман Иванов в белом парадном кителе морского офицера, но с трогательной медью солдатского Георгия на груди. И не смотрите, что по-мальчишески вихры лезут из-под лакированного козырька, и росточком он – не в Депо царской свиты. Вот ведь – орден, самый что ни есть окопный. Вот и матёрая папироса на детски-пухлой нижней губе.

С неё, с папироски этой, вчера всё и началось, с неё весь день не задался, чтобы разрешиться уже к полудню таким торжеством, что и сейчас мичман Иванов не совсем может понять: стоит ли он на загаженной мостовой Привокзальной площади или на капитанском мостике дредноута «Элизиум» – всё смешалось.

Вчера же, глянув из-под вуалетки на мужественную папиросу, пыхтящую в куриной гузке Ивановских губ, барышня Нелидова только и заметила:

– Смешно как. Всякий раз, как смотрю на тебя курящего, сразу припоминаю рекламу из «Ведомостей»: «Если ни уговоры, ни угрозы на вашего ребёнка не действуют, приучите его хотя бы курить механические папиросные гильзы Кане, к ним не прикасалась ничья рука и они совершенно гигиеничны…» Выбросьте эту гигиеничную гадость, господин мичман. Нам пора…

Кто, неровён час, не переживал в своей жизни ничего подобного, не оценит, насколько же трудно сказать Ей, Единственной, что совершенно неизбежно и не далее как послезавтра им придётся расстаться. Возможно, что и надолго… Если она прямо сейчас не согласится выйти за него замуж или хотя бы обручиться с тем, чтобы как можно быстрее приехать к его месту службы и там ожидать его очередного возвращения из славного боевого похода.

Васька-Варяг преодолел трудность.

Хотя стоило это ему таких усилий, что он безропотно согласился пока что на обручение и на подождать хотя бы годик до окончания её начального курса.

Особенно безропотно потому, что рот его был надолго закрыт нежнейшими губками Ниночки Нелидовой.

– Ну что же, – сказал, характерным жестом приглаживая волосы на висках, Сазонов. – Ожидаемая беда произошла.

– Вы о вступлении Болгарии в войну на стороне Австрии, Германии и Турции? – Алексей Иванович небезосновательно предполагал, что изо всех неблагоприятных событий последнего времени выражение «ожидаемая беда» в устах министра относится именно к указу болгарского царя Фердинанда Саксен-Кобург-Готского.

– Да, и как следствие – об усложнении положения несчастной Сербии…

– И Румынии, которая слишком пожадничала при разделе земель по итогам Второй Балканской войны.

– Да, конечно. Не удивлюсь, если Румыния в конце концов не выдержит наступления с трёх сторон, и мы лишимся последнего союзника на Чёрном море.

– Но можно попытаться воспрепятствовать, – осторожно сказал статский советник. – Вы же помните предложения черноморцев по десанту…

– Да, помню. И я получал от нашего посланника в Болгарии, Неклюдова, настоятельные просьбы о спешной отправке десантов в Варну и Бургас, занятие которых русской военной силой могло одно, по его мнению, предотвратить предательство короля Фердинанда. Но решать такое положено не мне, а нашим военным властям, у которых сия мысль не встретила сочувствия. Генерал Алексеев напомнил, что перевозочная способность всех судов, находившихся в Одессе и Севастополе, не дозволяла посадки более двадцати тысяч человек единовременно. Таким образом, по мнению генерала, первые десантные отряды подверглись бы серьёзной опасности до высадки всего экспедиционного корпуса. Вы же понимаете, что нет ничего тягостнее, как становиться на путь отречения и жертв, предвидя их бесполезность.

– Увы, генерал прав, настаивая, что серьёзные успехи десанта возможны только при быстрой высадке больших воинских соединений, – согласился статский советник. – А высадка войск в Варне или Бургасе выполнима только в том случае, если бы мы располагали Констанцей как операционной базой.

– Если бы располагали… А у меня, и не только у меня, кстати, – и Сергей Дмитриевич значительно посмотрел в ту сторону, где располагалось Морское министерство, – складывается странное впечатление, что флотское руководство стало больше заботиться о собственно флоте, чем об интересах страны вообще.

– Флот подчиняется приказам Ставки и Адмиралтейства, – передёрнул плечами Алексей Иванович. – А черноморцев трудно упрекнуть в отсутствии доблести и усердия.

– Да я и не о них… Командование – вот бы ему проявлять, как это у военных называется, стратегическую инициативу.

Сазонов встал и, что с ним, искушённым дипломатом, случалось нечасто, позволил себе откровенный жест: несколько раз постучал кулаком по карте юга Европы.

Статский советник тоже поднялся:

– Я коротко знаком с адмиралом Эбергардом. Андрей Августович – прекрасный человек и опытный командующий.

– В вашей характеристике ощущается «но», – чуть прищурился Сергей Дмитриевич. – Полагаю, это касается его возраста?

– И да и нет. Он в свои пятьдесят девять – не старик в обычном понимании, успешные командующие были и есть постарше. Но вот насчёт, как вы изволили выразиться, «стратегической инициативы», возраст, да не собственно возраст, а время всей службы и становления военной карьеры – сказываются. Наверное, укоренилось у него чёткое офицерское правило: проявлять инициативу в рамках приказа старшего командира.

Сазонов невесело усмехнулся:

– Возможно, что и так. Много таких… Слишком много. Начнём считать с Сухомлинова…

Петроград. Литейный. Задворки патронного завода

Наверное, тому виной и Васькин пример: то ввалится с горячечным румянцем на щеках после свидания, закружит в пантомимическом вальсе, то, наоборот, отмахнётся как от мухи, страдальчески грызя ногти.

И капель апрельская в ту же прелюдию звонкими нотами, и хор анафемский за лепниной потолка с чердака…

«Ах, как чудно жить! Какая бы гадость не творилась в головах и на улицах…»

Кстати, об улицах. Варвара брезгливо сморщила носик с веснушками, побледневшими за зиму, оглянулась кругом в поисках и подскакала на одной ноге к коновязному чугунному столбу у ворот проходного двора, оттерла о ребристый столб опойковый носик ботинка, избавляясь от склизкого комка рыбьей требухи.

– Совсем дворники распустились, за ворота уже ни ногой, – проворчала Варенька в унисон прочим горожанам, потерявшим из виду казённых уборщиков (только во дворах и остались вековые династии Михалычей и Федулок).

Впрочем, ничем нельзя было сейчас «перелопать» стаю мыльных радужных пузырей, порхающих в душе её. Даже вот такой «гадостью» из разряда тех, что налипают нынче на мозг едва ли не чаще, чем уличная грязь на обувь: «Последняя выходка Распутина… И гнал вперёд себя голую царицу как публичную девку…»

И картинка-то?!

– Фу, – скривила Варвара Иванова фамильно-пухлые губки, наткнувшись взглядом на афишку, налепленную над столбом посреди прочих бумажных струпьев, уродующих и без того непритязательную стену грязных задворок Литейного.

Картинка такая, что и вообразить себе трудно, чтобы кто-то печатал такое, глядя в набор без омерзения, чтобы над медным клише старательно работал гравёр, высунув язык, а до того что-то правил в рисунке и комкал эскизы настоящий живой художник… Нет. Это всё должен был делать только какой-то мёртвый, грязный, замасленный механизм без малейшего участия человеческих глаз и совести.

«Впрочем, это и правда, не печатный станок делал, – смешно наклонила Варвара головку с узлом русых волос набок, точно дворняжка, изучающая витрину мясной лавки. – Видно же по слегка расплывшимся краскам. И вот тут угол блеклый, непропечатанный, точно как в “мастерской для образованных женщин”. Как же всё-таки эта машинка для ручной литографии называется, слово такое забавное?»

Варя, воровато оглянувшись и лизнув язычком большой палец, попробовала потереть бледно-розовый подол пеньюара якобы Императрицы, узнаваемой только по каракулям карикатурной подписи. Не вышло.

«Фу, ещё увидит кто-нибудь», – отдёрнула она палец и рассмеялась, вообразив, как выглядит со стороны. Взрослая барышня, «народная учительница», а всякую глупость напечатанную изучает, как её же ученики: «Ра-бы-не-мы… Ры-бы… тоже помалкивают». И то – была бы ещё афиша кинематографа, а то и не поймёшь, то ли политика, то ли просто похабщина. Хотя поди отличи сейчас одно от другого.

Нет, всё-таки не зря папа никогда не поощрял в их доме «этой республиканской болтовни» – так он называет тему, совершенно обязательную теперь во всяком Петроградском застолье от «Англетера» до кухмистерской какой-нибудь. Не зря папа говорит, что точно такие же выдумки и нелепицы безо всяких газет и афишек в своё время распространялись и об императоре Павле I накануне дворцового переворота, и значит, «беспокоиться о Республике» нет никаких надежд.

Именно так и говорит. Причём говорит как антрополог, знающий физиологию русского человека: «Никаких надежд». А это, в свою очередь, значит, что в глубине души надежды экстраординарный профессор Иванов всё-таки питает. Просто это юмор у него такой британский, демонстративно-скептический.

На что, собственно, надеется Иван Иванович? Помалкивает пока. Может, верит, что дело не обойдётся одним только «дворцовым переворотом», о котором все кругом говорят. Или, наоборот, надеется, что из всего переполоха, как в 1905-м, выйдет только Конституция, но такая, от которой царю уже никак не отвертеться. И, значит, всё не так уж плохо, есть смысл, не дожидаясь какого-то исторического разрешения (завтра ли оно случится, послезавтра) – жить.

Снова заулыбалась Варя. Поймала себя на мысли, что о политике задумалась машинально, в силу привычки. Слишком много её стало в жизни, прямо везде её медные провода, горячие от напряжения, искрящие, бьющие током то тут, то там. Даже где не ждёшь. Как, например, в «рабочей школе», куда она шла вовсе не за политикой, а за…

Ой, ну чего лукавить? Чего бы она ещё бегала на эти задворки гремучего угрюмого чудовища с жёлтыми глазищами в бельмах масла и пыли – «Санкт-Петербургского патронного завода» – так и гнусавит по-прежнему, со снобистским апломбом, гипсовая надпись на фронтоне. Да, что ни говори, но пример других курсисток, подвизавшихся «делу народного просвещения» с тем, чтобы услышать в описании самой себя третьими лицами – революционерка, и на неё, как ни странно, много подействовал. Хотя уж кому-кому, а Вареньке не грозило, чтобы это был единственный лестный эпитет к её характеристике в кругу собеседников, тонущих в табачном дыму. Ей там законно полагались ещё и «загадочная, неприступная, таинственная»… Так безбожно врала себе Варвара и даже знала, что врёт. Знала, что все эти романтические «арабески» вянут под приговором «благовоспитанной», – званием, по нынешним временам, пошлым и унизительным. Как тут если не прославиться, то хоть за глаза прослыть «революционеркой»? Не «миленькой, соблазнительной, кокоткой» (что в глубине души она, может, даже и приветствовала бы), а вот чуть ли не с прокламациями за пазухой и с револьвером в ридикюле – «р-революционеркой»!

Варвара сама себе состроила виновато-игривую рожицу, весьма заинтересовавшую какого-то тощего юношу в куцей студенческой шинели. Юношу, вышедшего как раз из одной из несчётных трактирных нор Литейного и, должно быть, принявшего её гримаску на свой счёт. На это Варвара тотчас состроила другую – ту самую «фребеличку» или «классную даму», что так портила ей «современную» репутацию, делая совершенно «несовременной».

Студент-переросток прямо-таки шарахнулся, и Варвара, не выдержав, прыснула в нитяную перчатку.

«А ведь сработало же!» – это не насчёт «классной дамы и фребелички», это насчёт революционерки, радостно подумалось ей, когда она нырнула в подворотню, ведущую за угол эклектичного дома «Самолёта», дома пароходной компании.

Да у неё со времён старших классов гимназии не было столько «воздыхателей», как теперь, в новой роли. Да и те что были? Именно, что «воздыхатели» – необъявленные, не изъявившие ещё своих чувств. «Оглашенных» так и вовсе никогда не было за все 24 года её долгой и пронзительно одинокой жизни, – подыгрывая лирическому герою внутри себя, Варвара посуровела, опустила глаза. Ни дать ни взять, вериги одиночества понесла под любимым английским костюмом цвета «Аделаида».

Впрочем, тут же Варя стряхнула невидимые цепи, расправила плечи так, чтобы и грудь чётче обрисовалась. Неинтересно уже нести вериги одиночества. Теперь – есть Он. И именно к Нему она сейчас и идёт в рабочую школу. К «оглашенному» – объявленному по всем правилам Домостроя. Хоть это, по теперешним временам, даже предосудительно как-то, но из песни, то есть из семейной хроники, теперь не выкинешь: с представлением папа, прошением руки и сердца, с помолвкой в кругу родни и друзей – со всей, как говорила сестрёнка, «епитимьей».

Как же потешалась со всей этой «мерехлюндии» Кира! Вот уж революционерка по существу, так сказать, а не по форме. А ведь никакой даже не прогрессист, не то, чтобы социалистка. Вообще, чёрт его знает, что такое. Декадентка, что ли? Просто «эмансипэ»? А то уже и мистик. За ней и не уследишь…

Петроград. Март. Литейный мост

– Петроград чумной какой-то стал. Весь дышит оккультизмом. Куда ни зайдёшь – если не на спиритическом сеансе очутишься, то на американской лекции по Блаватской…

Её спутник смеётся, а Кира недовольно хмурится, не зная, то ли улыбнуться сейчас сочувственно, поддакнуть, то ли воззриться на собеседника с сумрачным недоумением, мол, «а вы бывали в хрустальных эфирах Тибета, что вам так смешно?..»

Надо бы «воззриться». Благо электрический свет фонаря, резкий как вспышка фотографического магния, даёт такие странные голубые с лиловым разводы. Такие, что (наверняка знает Кира) будет её взгляд исподлобья сейчас для него не хуже кляпа. И уж точно смутит провожатого, если не заставит задохнуться от переполненности воображения. Глаза в ночи чернее чёрного (знает Кира) – антрацит с искрой, в тенях, как у Веры Холодной, губы, будто сажей нарисованы. Что там ещё он писал в своём стихотворении такого, что стоит и отмолчаться и далее, – пусть теряется в догадках насчёт впечатления, которое производит. Пусть гадает, есть ли оно у неё вообще – впечатление от его стихов. Она и на собрании раз только дала понять, что прекрасно себе понимает, кто эта:

Глянула тогда в «Раковине» на чтеца вскользь, потом ещё раз – через плечо, будто закрепила негатив фиксажным раствором.

Не впервой ей быть блоковской «Незнакомкой» в чьих-то произведениях, но всё одно трогает. Хоть иногда кажется: трогать-то трогает, но холодными пальцами как-то и за горло. А иногда, сидя в первом ряду, так и вовсе нестерпимо хочется сдвинуть колени.

– Странно, правда?..

Варвара лишь полуоборотом головы дала знать, что поддерживает их странную беседу.

– Странно, что мистика, – расхрабрившись, будто после молчаливого поощрения, снова принялся вещать «автор монолога»: – Вошла в нашу жизнь, хоть и крадучись, но сразу вслед ворвавшимся в неё же моторам, мотоциклетам и… этим…

– Дирижаблям, – не удержалась-таки, чтобы не подсказать, Кира.

– Да, аэропланам.

Спутник заметно смутился. Поправил лацкан пальто, сунул руку за пазуху, но не нашёл ей там применения. Сунул обе руки в карманы. Совсем как гимназистка с запиской, треплющая кружевные оборки платья, не зная, как её передать адресату «с та-акими усами!»

Кире стало жалко мученика – чувствует её, дышит мечтою о ней, пьяный от страсти, – даже завидно до злости. Живой. Но не до него, ей богу. Были б силы сейчас, – она бы ему объяснила, что такое и каков он на самом деле, воспеваемый ими потусторонний мир, в котором она уже, как говорится, одной ногой. Нет, скорей одной только головой, как когда-то в детстве, в Артиллерийской бухте, застигнутой врасплох мёртвым штилем.

…Помнится, если встать на четвереньки и опустить голову в воду – можно увидеть странный изнаночный мир, с его таинственными неземными обитателями и древними лесами, вечно колышущимися в далёких горах, тот золотистый с зелёноватой оторопью свет…

Так и теперь. Только теперь свет этот голубой, с синей оторопью теней, не спешащих следовать за своими хозяевами. Он вспыхивает, где не ждёшь: в чердачных оконцах ночного города под самыми крышами, в дверях, вдруг распахивающихся в глухой стене, под чёрными чугунными мостами в реке – бледным бирюзовым пятном с фосфорной зеленью рыб подо льдом. И нельзя сказать, чтобы свет этот был непредсказуем, напротив, он обязателен, как предвестник кошмара, как следствие, как результат переправы на тот неведомый берег в ладье Харона, сшитой из костей. Переправы на тот свет, в тот свет с замедленными тенями…

– Да, тот свет – это самое точное определение, – кажется, она даже прошептала это вслух, потому что её спутник вдруг отстал, словно ошеломлённый услышанным.

Она обернулась, почувствовав щекой прикосновение газового шарфа. Увидела провожатого своего неожиданно далеко, чуть ли не в начале моста, который они, кажется, уже и прошли весь. Но он почему-то стоял теперь в туннельной перспективе, отмеченной гирляндой ван-гоговских звёзд, с протуберанцами фиолетово-серебристых жирных мазков. Стоял один. Хоть только что на Литейном мосту было обыкновенное оживление, как на вечернем проспекте, когда всё движется и сверкает в предчувствии ночных безумств и приключений. А теперь он там один и, судя по предсмертной агонии его трёхкратной – серой, синей и фиолетовой – тени, вот-вот исчезнет…

«Господи, кажется, опять, – спохватилась Кира и сказала себе: – Надо успеть прежде, чем это случится. Прежде, чем реальный спутник исчезнет окончательно в электрических огнях фонарей, а на смену ему отовсюду полезут гости из того света, – узнаваемые уже, но от того не менее кошмарные, горячечно переменчивые. Вот и озноб уже начался, который вскорости обязательно сменится жаром…»

Кира, борясь с дрожью в руках, распустила узел полотняной сумочки, расшитой бисером по английской моде, и полезла за лекарством. По устоявшейся уже привычке, прикрывая это своё занятие громким шмыганьем носа, мол, «мочи нет, – сейчас чихну…» Но батистовый платок не спешила вытаскивать, будто пытаясь нащупать сквозь него что-то ещё в красном матерчатом зеве сумочки среди обычных девических, как сама говорила, – финтифлюшек…

Чихнула наконец.

– Так что же вас, Георгий, не устраивает в проповеди мадам Блаватской? Что там ни говори, оно весьма наукообразно. Терминология, какой, вон, папенька мой практикует своих студентов. А он у меня, заметим, экстраординарный профессор, учёный этнограф. Я уже не говорю, что этими своими словесами, вернее, учением об их эзотерическом воздействии, Елена Петровна едва ли не породила нынешних футуристов. Представьте только – Бурлюк и Маяковский как порождения «Разоблачённой Изиды»!..

Кира зашлась то ли смехом, то ли безудержным болезненным кашлем. Скорее всё-таки смехом, потому что тут же и простонала почти сквозь всхлипы:

– «Порождения ехиднины»!

Спутник, видимо, озадаченный внезапностью перемены в девушке, промолчал.

А девушка замахала свободной рукой, борясь с приступом, и продолжила, энергично выстукивая каблучками бот по мостовой:

– Это ж вам не чревовещания «живого трупа» Гузика, закаченные глазки баронессы Прасковьи или ахинея Малахова. Нет, я готова согласиться, что каждое второе «духовные общество» нынче – помесь «жёлтого дома» и ярмарочного балагана. Всё с мошеннической машинерией под сценой. Но кто рискнёт опровергнуть реальность Шамбалы? Вы вот рискнёте? Это же всё одно, что утверждать, что и никакого Тибета нет вовсе, коли ты лично его не видел, а может, и видел, но видел зря, ежели не пощупал для прочности оснований. Ибо, «пока не вложу персты свои в раны…» Нет, я серьёзно, вы как? Насчёт: «персты вложить»?

Кира наконец обернулась.

Гирлянды круглых фонарей Литейного моста уходили на Выборгскую сторону и сходились там в застывшем фейерверке над тёмной водой. Да, люди по-прежнему сновали по мосту – и мимо неё, и навстречу, и едва не наталкиваясь. Люди по-прежнему заполняли мир своими мимолётными взглядами, обрывками слов, смеха, кашля, бегом, потерянными силуэтами вдали и картинными позами на переднем плане, раздражённой жестикуляцией, шорохом дамских подолов и цоканьем подбитых сапог кавалеров. Их было так много, даже без учёта тех, кого не видно было в конных экипажах и салонах автомобилей, и тех, кого хоть и было видно, но их и так уже учёл и пересчитал кондуктор трамвая. Людей было много. Но вот «с ней» не было никого.

Она подождала, топчась на месте, в тени афишной тумбы, и насторожившись, не появится ли её спутник, вынырнув из толпы с запоздалыми извинениями, или, что куда хуже, не объявится ли кто иной, нездорово заинтересовавшийся барышней, говорящей сама с собой?..

Никто не объявился, чему она почти уже не удивилась. Может, он, тот поэт из Собрания, отстал и ушёл давно, напуганный и разочарованный? Может, даже и скорей всего, они прилично попрощались, и она удачливо отвязалась от всех своих обычных провожатых. А может, никого и не было?

Через минуту в тёмную реку сквозь петли русалочьих хвостов в ажурном литье ограды канул скомканный платок с коричневым бочонком пустого аптекарского флакона…

Августовские леса. Февраль 1915-го

Размеренная ходьба на морозе не согревает нисколько.

Тут поневоле размечтаешься… нет, не о голландке с обжигающими изразцами в петроградской квартире, не о раскрасневшемся поддувале русской печи в какой-нибудь смрадной избе, вросшей в землю ещё при Радищеве, и даже не о костерке, размётанном на степном привале всеми ветрами. А о солдатском караульном тулупе и валенках размечтаешься. И рад бы, если уж не убежать никуда от этой беды – холодных ног, – то пробежаться, хоть рысцой растоптать в сапогах эту мёрзлую и мерзкую слякоть портянок. Да где там. На малейшее шевеление в колонне немец откликается настороженным: «Halt!» – пусть усталым и безразличным, но веришь и ему, и поведённому в твою сторону стволу «маузера» безоговорочно. Веришь, что Фридриху проще, не снимая цивильной варежки, нажать на спусковой крючок, чем слезать с саней, где у него уже угретое гнёздышко в соломе, да с русской шинелькой на холодных сапогах. А бегать к пленным, орать да пинать их прикладами – это пусть поляки побегают да погреются. Они энтузиасты. Один из них уж было наскочил с винтовкой, перехваченной за цевьё, на подпрапорщика Радецкого, что походил на заиндевелую колоду, которая только «щучьим велением» движется в нужном направлении. Движется, но то и дело сбивается с него, уходя из колонны замысловатым зигзагом. Замахнулся поляк загнать бедолагу в подобие строя. Но, наткнувшись на сумрачный взгляд Николая из-под закуржавленых бровей, ограничился только окриком: «Хутче, пся крев!»

Капитан Иванов не то вновь вернулся к своим размышлениям, не то вновь окунулся в холодный рассудочный бред, помогающий медленно, шаг за шагом, если и не вовсе уйти от действительности, то хотя бы, двигаться ей параллельно.

Насколько всё скверно?

Окончательный вывод уже вскорости помог сделать встретившийся им по пути примечательный «Panhard-Levassor», «под снег» крашенный известью. Кабриолет модели 1908 года. Несколько устаревший, но отличавшийся редкой для «мобилизованных» проходимостью (французы до войны ещё из таких «пулемётный автомобиль» делали для службы в Марокко).

«Panhard» выволокли из ворот пленённым, на буксировочном тросе, как на аркане. Грузовой «Daimler», что тащил беднягу, казался самодовольным янычаром. Сыто урча и отфыркиваясь сизым смрадом, тупорылый «немец» добрался наконец, ёрзая по грязи, как по «чёрному вазелину»[6], до изгиба дороги, где лес чуть ли не над самой колеей нависал карнизами еловых лап, – под такими не так давно скрывались остатки «Ивановского арьергарда». Тут грузовик остановился, пыхтя и будто нарочно, чтобы подразнить своим богатым трофеем. Из тесной кабины, как из скворечника, выбрался шофёр в нестроевой бескозырке. Следом высунулся, но только на подножку, грузный офицер в цивильной шубе поверх шинели и с фуражкой с наушниками, – очевидно, что интендант. Особенно очевидно из-за плаксиво-жалобного тона скупщика, которым краснощёкий толстяк не то умолял, не то стращал флегматичного гефрайтера-водителя:

– Шнелль! Данке, шён. Шайсе! Шнелль!

– Знакомый тарантас, – буркнул, покосившись на «аварийную сцепку», вахмистр.

Николай Иванов молча обошёл выбеленное крыло «Panhard-а», пятнистое от влаги. Машину командира 20-го корпуса он тоже узнал. Помнилось, не так давно, опираясь на это самое крыло чёрной перчаткой, генерал Булгаков с подножки автомобиля призывал их «не посрамить…» и «показать тевтонам…», а заодно призывал и «кару Божью» на головы тех, кто посрамит и не покажет. Впрочем, ни злобы особой, ни досады на командование капитан Иванов не ощущал – уж кому-кому, а ему, поднаторевшему в истории стратегического планирования по воле батюшки, видевшего в нём полководца, было ясно: без налаженного подвоза боеприпасов – никак. Все эти залихватские кличи вроде: «Пуля-дура, штык-молодец!» – мало чего стоят. Не та теперь война, чтобы на «уру!» переть по заветам Суворовским. Пулемёт – он железяка, он «уры» не слышит и не боится. Они и так уже сколько дней немецких пулемётчиков на испуг брали – но всему есть предел. И раз командир корпуса принял решение сложить оружие – то это ещё не значит, что «измена»… Это значит, что и на карте он не нашёл, куда им с голыми руками вырваться можно. Худо всё на карте. На ней видней…

Точно в подтверждение его мыслям, размеренно ложащимся в логическую цепочку, как следы впереди идущего пленника на заснеженную колею, кто-то будто бы сам себя спросил вслух, глухо и мрачно:

– Что ж помощь не подоспела?..

Никто ему не ответил, но и молчание было красноречиво.

– Не то что подкрепления – попа с иконой не прислали, чтоб причаститься, – то ли назло молчанию, то ли, наоборот, вдохновлённый им, продолжил солдат. – Или они там, в штабе, изначально думали в плен идти? Виданное ли дело, не в одиночку, обделавшись, – это со всяким бывает, – а цельными полками сдаваться?

– Виданное, как видишь, – наконец отозвался кто-то из колонны поблизости не без ехидцы. – Топай вот теперь и любуйся.

– Да какими полками, к лешему? – с болезненной хриплостью возразили откуда-то справа. – У нас от полку и полуроты не осталось. Знамя целовальное и то, как пошёл убой, спрятали, чтобы в плен не сдавать.

– А что плен?.. Что такого, что плен, братцы? – раздался голос и позади Николая, как-то сразу не понравившийся ему тоном заискивающим… и нарочито придурковатым, что ли? – У меня вот дядька в Японскую воевал. Под Мукденом сдался. И по сей день там, в Японии, живёт припеваючи. Так он говорит: «Драться надо до крови, но не до смерти».

– И как это он тебе сказал? – возразил тот же голос с ехидцей. – Он же у тебя, сам говоришь, аж в Японии?..

Закончилась въедливая реплика громче: видимо, говорящий обернулся.

Обернулся и капитан Иванов. Не нашёл взглядом «агитатора», но почему-то его внимание больше привлёк немецкий офицер, невесть откуда взявшийся в оцеплении.

До сего момента Николай и не видел никого старше фельдфебеля, отличного офицерской саблей на ремне, – точно, как городовой. А этот, судя по плетённому в косичку погону с двумя звёздочками, – гауптман. С востреньким носиком под чёрным козырьком и щеками, втянутыми то ли от брезгливости, то ли от вдумчивого напряжения. Видно же, что не по нутру ему скакать по грязевым буеракам подле запаршивевшей и завшивевшей толпы оборванцев, но… «Что делать?.. – написано на недовольной физиономии. – Дело!»

Что же это за дело такое? На пленных не кричит, конвоиров не понукает? Никак не отделаться от ощущения, что немец прислушивается к разговорам военнопленных.

Было к чему прислушаться, если б ты был, например, из контрразведки. Тут уж не отравленные «мыслишки вслух», от которых за версту, как говорится, несёт падалью, а целая афиша рекламная вырисовывается, как на витрине.

– А ты вот сам посуди, – проповедовал уже не кому-то конкретно, а на публику всё тот же «племянник японского городового». – Ежели даже с такими антихристами, как японцы, ужиться можно? Вон дядька мой пишет, что, к примеру, водка ихняя – саки саками! Всяко нашей и хужее, и слабше, а всё одно водка. И купается он там не в корыте, а в кадке… Не помню, как называется, да и не суть. Суть, что понимаешь, по ихним законам, чтобы в кадке этой мыться, непременно тебе баба положена! По закону! Банщица. Их там всех Глашками зовут. Так они тебе ещё и чай потом обязаны…

– Это после чего «потом»? После помывки?

– И только чай?

– Это, значится, в кадушку с самоваром?

Слушатели оживились. Толпа машинально стала сбиваться поближе к «зазывале» и тут воленс-ноленс наталкивалась на капитанские звёздочки Николая на мятых погонах шинели. Кто-то тотчас сдавал назад, кто-то хмурился, но делал вид, что «это ничаво». Кто-то искоса глядел, а кто и вопросительно.

Надо было как-то реагировать. Сообразно званию и положению.

Но вот сообразно душе, понял вдруг Николай, учесть надо, что разговор и сам собой из разряда провокации перешёл в окопный трёп с шутками-прибаутками с непременным куплетом «о бабах». Поэтому, запомнив про себя «японского племянника», Николай наконец подал голос. Чего от него ожидали, судя по тотчас же установившейся напряжённой тишине.

– Дядя твой, поди, как услышал, сколько помывка с той «Глашкой» стоит, так и вовсе мыться зарёкся. И не банщицы это и тем более не буфетчицы, а тамошние «белобилетчицы» наивысшего разряда. Гейшами зовутся, – громко, но сухо, без каких-либо красок в голосе произнёс Николай, будто довёл инструкцию по гранате новой системы. – Кадка эта у них – такая же ванная, как у тебя корыто. Называется фуракэ и банщица к ней полагается, как тебе пирожное после карцера. А сакэ – водка рисовая это.

Народ, сбившийся было в бурлацкую артель, как на картине Репина, рассеялся сам собой, традиционно покорённый сокровенной тайной образования, но разговоры более не стихали, оживляя унылое шествие.

В любом случае обсуждались ли это вариации будущего в плену или строились непримиримые планы побега, – всяко это оживление было к лучшему, как даже горячка у пациента, казалось бы, начавшего уже коченеть. Эта перемена была к лучшему, к жизни.

И, кстати, заставила она порядком заметаться немецкого офицера, – это отметил капитан Иванов, наблюдая то тут, то там в просветах между суконными горбами скаток, поднятых воротников шинелей, среди серых курчавых шапок высокую тулью с имперским орлом и на околыше трёхцветной кокардой какого-то из бесчисленных германских королевств.

«Надо будет припомнить-таки какого, – подумалось Николаю, – раз уж подняты из сундуков детства этнографические деликатесы, которыми в своё время потчевал меня дядя Иван Иванович. – Пригодится. Неспроста этот “коллега” по званию тут, среди пленных, крутится, что твой уж…»

Царство Польское. Граница Восточной Пруссии. Март 1915 г.

На сегодня им повезло – аршинной толщины стены, частые дощатые загородки, которые Николай про себя сразу же окрестил «номерами» (точно как в «промышленном» борделе Выборгской стороны), гробовые ящики кормушек, а главное – чердачный сеновал, в котором осталось ещё по колено соломы: ночлег им предстоял прямо-таки роскошный, в коровнике. Если сравнивать с предыдущим – «Англетер».

Вчера эти апартаменты были заняты по чину – скотом, так что им оставалось только завидовать клубам пара, вырывавшимся от случая к случаю из ворот или пустых окон-амбразур, как из бани. Завидовать, сидя под искристой от снега стеной, снаружи. И благодарить подходящего бога (кто у них там, Яхве, Иегова?) за поручика Шульмана, въедливого канцеляриста из штаба 1-го Сибирского корпуса, которого немцы отличили «по знакомству» и поставили над колонной пленных кем-то вроде распорядителя. Тот и распорядился – жечь снятые после ремонта путей шпалы. За это пожилого еврея чуть было не расстреляли так же, «по знакомству», да тот, видать, отоврался скрупулёзностью исполнения поручения. Чего-чего, а еврею изобразить невменяемый бюрократический педантизм – раз плюнуть… на нужную печать.

Ветхие, но пропитанные креозотом шпалы горели жарко, вот только немецкие пионеры[8], должно быть срывая досаду, сами топтались в удушливой копоти, подпуская пленных к кострам лишь изредка и строго по часам: «орднунг»[9] у них, понимаешь ли. Так что вопрос, что лучше, – полчаса пекла на три часа мороза или чуть тёплая людская свалка в коровнике, но зато беспрерывно оставался открытым.

«Знали бы, что самим придётся обживать квартиры, которые вчера убирали, думая, что для следующих рогатых квартирантов (предыдущие, надо понимать, «съехали» через Германию и сразу в говяжьи консервы Рейхсхеера[10]), так, наверное, подошли бы к делу с большим рвением…» – поморщился капитан, снова пытаясь отвернуться от мёрзлой слякоти с кислым душком.

Отвернуться если не в тощий клок соломы, то хотя бы в поднятый воротник шинели. Но напрасная оказалась попытка. Транзитный отстойник для скота так пропитался навозным смрадом, что ни морозом, ни даже амбре двух сотен запаршивевших человеческих тел, не перебить.

Заснуть никак не удавалось, несмотря на то что даже замороженное, казалось до бесчувственности, мясо (о котором трудно было говорить как о теле) болезненно ныло и жаждало отдыха. Вырубать лопатами оледенелый навоз с мёрзлого земляного пола – ещё не самая каторга, что выпала на сегодня в удел. Ещё были шпалы, много шпал, целых и обломками, намертво пришпиленными костылями к рельсам, загнутым в бараний рог. Уходя, наши сапёры расстарались вовсю, выведя из строя по три версты в обе стороны от узловой станции. Было, конечно, желание упереться и не работать «на нужды рейхсхеера» – пошли бы они, куда со своим хе… Но, видимо, знакомый уже с таким случаем, тот самый обер-лейтенант, что принюхивался к колонне по пути в тыл, точно крыса к кровяной колбасе, заблаговременно прочёл им «разъяснительную лекцию». Что-де принуждение военнопленных к работам по восстановлению гражданских объектов отнюдь не является нарушением Гаагских конвенций «о законах и обычаях войны», особенно упирал он на то, что в противном случае германское военное командование не будет считать себя обязанным соблюдать нормы питания, определённые для работающих…

Как будто хоть какой-то нормой питания можно считать в сутки полфунта хлеба с соломой и ячневую похлёбку без навара, и то, что они называют кофе – жижу дёгтевого колеру, одна горечь…

Но ввиду остаться и без этого, с позволения сказать, пропитания, мысли о бунте пришлось отставить. Больше того: не дожидаясь понукания со стороны конвоиров, капитан сам взялся за конец шпалы, полагая, что неправильно будет не взяться, пользуясь преимуществом звания. Раз уж не подал команды – в отказ, то и будь здоров…

Впрочем, напрасны были педагогические соображения. Выдумал тоже Ушинского из себя… С другой стороны за бурую, в инее, шпалу ухватился подпрапорщик Радецкий, также, видимо, сообразивший, какого рода примера требуют от него обстоятельства. А вот товарищ их, вахмистр Григорий Борщ, поупрямился, дождавшись для приличия поощрительного тычка в спину.

На других обер-офицеров из числа пленных Николай даже смотреть не стал. С тех пор как некоторые из них долго и безнадежно, тыча себя пальцем в погоны, пытались разъяснить начальнику колоны – фельдфебелю, судя по сабле фузилёра на боку, – что их следует поместить в отличные от нижних чинов, более комфортные условия согласно всё тем же пресловутым «конвенциям». Как-то даже встречаться взглядами не хотелось с тех пор. А теперь так и вовсе. Глядя, как всё тот же ушлый востроносый обер-крысёныш на достойном русском языке, хоть и с остзейским акцентом, растолковывает, что не работать господа офицеры, конечно, могут, но в таком случае ради сохранения офицерской чести им придётся также отказаться и от усиленного питания. Ибо, «кто не работает, как говаривал наш знаменитый соотечественник, у вас, кстати, тоже весьма популярный экономист Карл Маркс, тот…»

– Kein, – развел узкие сухонькие ладошки обер-крысёныш. – Не кушать!

Даже ветхозаветного утописта Маркса приплёл, как будто недостаточно было для любого мало-мальски смыслящего по-немецки офицера услышать, с какими словами на них замахнулся в первую секунду фельдфебель. Даже саблю не вынул из ножен – как на скотину безмозглую палкой:

– Du bist kein Offiezier![11]

Николай, выпускник «Инженерного замка», конечно же понял всё и дословно…

– …Du bist darin gleiche russische Schweine![12]

И потому до сих пор как-то внутренне стыдился невольного злорадства, с которым читал на лицах «претерпевших унижение» бешенство разочарования, когда «усиленным» пайком оказался мятый алюминиевый бак, явно помойный. Так и есть: «Brut und Schinken» – аккуратным готическим шрифтом было написано на бадье с картофельными очистками.

Впрочем, одного из офицеров, метнувшего в спину немцам осклизлую горсть коричневой кожуры, Николай отметил. Хоть и нарочно тот не добросил, хоть и окостенел, когда слишком уж сочно и звучно шлёпнулась кожура на мокрые доски, и всё тот же фельдфебель обернулся, с немым «Вас ист дас?» в голубом глазу.

Но трясло его – понял Николай, – перед этим не столько от обиды за обман, сколько от ярости за собственную слабость. Кажется, кто-то из адъютантских при штабе, поручик. Ему небось полупудовую банку тушенки долотом вскрывать было вчера в экзотику после бефстроганов у «Оливье», – а тут сочная, хрустящая, крахмальная кожура…

Чёрт, даже эдакое воспоминания о еде – такая адская мука, и ничуть не кажется удивительным, что помойный бак с очистками как-то сам собой опустел уже через час-другой. Сначала, видимо сговорившись, трое разделили позор на троих, отобрав кожуру потолще, потом ещё одна артель собралось, потом паломничество пошло поодиночке. И никто ведь не издал ни звука, ни высмеял, ни отшутился. И верно: голод не тётка…

А тут ещё и этот, который в колонне рассказывал о прелестях японского плена… «Самурай» хренов. И так брюхо харакири само себе делает без ножа изнутри. Что он там опять несёт, ублюдок?

Как выяснилось – ругательное прозвище оказалось бы заслуженным и буквально по Далю: человек приближённый, который «у блюда», блюдолиз…

– Станешь эту их какаву пить, язык проглотишь, страсть до чего сладко…

– Так уж сладко? – недоверчиво переспрашивает кто-то в малоподвижном кругу озябших слушателей.

«Самурай» расплылся в улыбке блаженства, не то дурашливой – на публику, не то, и впрямь, от природы блаженный. Зажмурился:

– Слаще бабы… – И шумно затянул воображаемую «какаву» в прореху зубов.

Но народ откликается вяло, даже зло:

– Ты б водицы теперь попил, а то ж… слипнется.

– Зачем водицы?.. – тут же находится «блаженный» и с новым вдохновением, точно как на паперти о Царствии Небесном: – Какой водицы? Они и чаю-то нашего не пьют. Только кофий да какаву. А во флягах солдатских у них не вода, как у тебя, тухлая, а такое вино, что у нас и в ресторантах не подадут. Как глотнёшь – в голову вроде и ничего, а по жилам огонь. А ты говоришь, слипнется, – будто даже в обиде за «образцового германца» кипятится оратор. – У них, чтоб ты знал, чтоб желудок солдату не скрепляло, на кажный день суп особый положен. Такой, значится, супец – ты его в кружку кидаешь, кружку на примус. А примус немец с собой всегда носит, вот как ты котелок, – хошь в окопе суп вари, хошь в чистом поле, керосину залил, удобно…

– Что за особый суп? – с голодным энтузиазмом торопит рассказчика кто-то. – Что за невидаль, суп? Что мы, супов не едали? Как наш кондёр, что ли?

– На мослах, поди. Жирные мослы-то? – вздыхает другой.

– Гляди, на мослах! Скажи ещё: тюря на сухарях, – со знанием дела перебивает его третий гурман, видимо, из бывших «половых», владеющий терминологией. – Известно: красный бульон на лопатке.

– Ну, ври дальше, – гастрономический спор прекращается привычным унтерским баском. – Что там за особые германские щи?

– А такие, – с видом откровения поднимает указательный палец «блаженный». – Что вроде как жмых, токмо из сушёного лука, петрушки, моркови и курицы. В бумажку, прошу заметить, завёрнутый, как вроде конфета! Разворачиваешь его – и в кипяток, и только ложкой остаётся побултыхать. Готово! – И вновь сладострастно жмурится, зияет прорехой в зубах.

– То исть и варить не надо? – озадачен кто-то. – Как заварка куриная, что ли?

– Дело. А то овсянки по три часу варки. Пока дождёшься, и едоки перебиты…

– Что за притча – сушёная курица? – вопрошает ещё один.

– Мало, сушёная! – подтверждает проповедник. – Потом же толчёная в порошок! И крахмалом клееная, чтобы, значится, вышли как сухарики, – начинает он уже откровенно сочинять на свой лад производство «бульонных кубиков» (вроде тех, что пробовал одно время торговать на Руси «Юлиус Магги», да не пошла затея).

– А что, если так погрызть? – звучит практичное уточнение, как если бы волшебные «пилюли от голода» уже были розданы ангелами у врат.

– Грызи, чего не грызть, – милостиво дозволяет «блаженный» знаток. – Токмо учти: солёные же, как скотский прикорм. Даже если обратно в порошок растолочь…

– А… Ну так это не диво, – наконец-то свергает «пророка» с амвона чьё-то лениво-авторитетное мнение. – Порошок. Такой порошок на флоте дают: хошь из молока, хошь из яйца или, хошь тебе из говядины, даже из дерьма можно…

– Тю, а зачем из дерьма? – вроде хохотнул кто-то, но настороженно.

После прогремевшей на всю страну истории с тухлым «потёмкинским мясом» и не в такое верили.

– А шоб разбухло в чьей-то брехливой глотке кляпом. – Похоже, это сдали нервы у вахмистра, пробиравшегося от бака с замерзшей водой. Молчал, молчал, пока цедил из забитого крана или заталкивал во флягу крошки льда. Теперь же, по дороге обратно через людскую свалку, так зыркнул на «провокатора», что тот поутих, по меньшей мере сбавил тон до как бы рассуждения вслух:

– Не, что ни говори, а нам с германцем не сдюжить, – охая, завозился в буреломе мерзлых шинелей и кондовых обмоток «блаженный», кряхтя. – Немец культурный и сытый, спит в белой постели, потому как за постой платит. Он тут, понимаешь, как на заработках. Вот и мысли у него под каской хорошие: про дом, про наживу, как он подарков дитям навезёт, бабе трофеев. Не то, что мы тут – всех только забот, как бы руки-ноги с чужбины целыми унести.

– Это ж с какой такой вдруг чужбины? – не оборачиваясь, возвысил-таки голос вахмистр Борщ, уже почти добравшись до их с Николаем закутка. – Ты, морда, сейчас на земле Российской империи за Российского государя воюешь. Воевал, – нехотя уточнил Григорий, сообразив и спохватившись, что не гарцует сейчас перед строем своих казаков с пикой в стремени.

И в самом деле, тотчас же звучит с нагловатой ленцой:

– Вот то-то же, что воевал… отвоевался, буде.

– За русского царя, оно-то, конечно, так. Токмо, где тут земля Русская? – пробурчал кто-то. – Русского духу тут дальше наших портянок и не слыхать.

– Чай, не Тамбов боронить, – согласился другой.

– До Тамбова, чать, немец и не дойдёт, сам по себе изойдёт. – Хрестоматийный русский «авось» звучит теперь даже патриотическим.

– И у чёрта на куличках воевать ладно, ежели там свои – сербы те же или, скажем, булгаре, – прозвучала вроде толика здравого рассуждения.

Но доверчивого сразу же поправили:

– Очнись, простота, болгарский царь и сам немец, и нынче германскому кайзеру лижет.

– Вот даже они. А уж что про тутошних насельников говорить: волком глядят.

И пытливый угрюмый взгляд вахмистра из-под кустистой брови (что, мол, тут за агитации) не особо помог, – не смолкает «патриот»:

– Вот когда оне к нам – дело понятное, милости просим. Как Бонапарта. Хошь до Москвы. И дорогу подсветим, и щи дубовые для угощения сыщутся. А самим в эти их Европы нечего было и соваться. Не по чину сермяга.

– Немец – он и дерётся по науке, – поддержал «блаженного» рослый рябой солдат. – Бывал я у них в окопах. Бетон, а не сруб, как у нас. Печка железная переносная. Чисто как в горнице…

– У германца патронов, снарядов – хоть до конца света пали, не спалишь, – тут же подхватил неуемный проповедник.

Петроград. Литейный. Задворки патронного завода

Как повелось издавна, в пику ещё Александру Третьему, апартаменты для «рабочей школы», библиотеки «общества распространения полезных книг», «приюта для заводских сирот и пансионеров» и прочих благотворительных и образовательных начинаний завода, оплачивались из кармана самого хозяина и по собственной его инициативе. Просто чтобы с улыбкой смирения выказать кукиш правительству, полагающему такого рода начинания вредными и вполне себе якобинскими.

Профсоюз, образовавшийся в духе 1905 года, свою долю затребовал и заполучил, уже прикрываясь Думской фракцией «прогрессистов», и, как водится, ограничился разграблением кассы взаимопомощи. Заводчик, если не вовсе на всё это боголепие плюнул, то отложил до Свободы и Республики – вот, мол, тогда нормальная полиция появится, вместо пьяненького пристава-побирушки, – и всем по шеям. На то и Свобода!

Так что, уговаривая батюшку, что занятия её ни в коей мере не будут ни вообще политикой, ни революцией, в частности, Варя нисколько не кривила душой. Ей поначалу и самой казалось, что вот же, самые сокровенные её догадки, которых она и сама с собой не разгадывала, оправдываются налицо.

Ну, ясно же, что не работяги с целинной человеческой натурой сюда привлекли её подруг, вчерашних курсисток. Насмотрелась она на эти «натуры целинные» – хорошо, когда это и впрямь если не любознательные, то хотя бы любопытные господа, одолевшие букварную каторгу, и теперь, увидев перед собой бездну печатного мира, читавшие всё подряд. От жития Оптинских старцев до самоучителя игры на арфе. У этих – иногда мерещилось Варваре, – не головы, а чемоданы какие-то, собранные при пожаре. Накидано всё в бессмысленном ужасе и так же и сыпется наружу, в беспорядке, как на бегу. Но это ещё лучше, чем когда с видом философского превосходства развалится на стуле иной такой… в картузе набекрень и в кумаче пасхальном, «Шипром» аж за 3 рубля шибанёт крепче сапожной смазки, и всё щурится, щурится из-под лакового козырька, дескать: «Всё-то я знаю и в подлинной простоте, и в самой что ни есть политической тонкости. Вот устал от сивушного веселья под граммофон, и стану теперь изобличать тебя в барской глупости и близорукости. Ты меня своим “ятем” не обманешь…»

Впрочем, такие всем досаждающие зрители, любящие устроить свой собственный бенефис в партере, скоро повывелись благодаря…

А вот это и есть та подспудная привлекательность её «большого дела». Настолько большого и серьёзного, что без мужского плеча не обойдёшься, как ни хорохорься. Будь ты вся такая эмансипе, а хоть стопку книг, но приятно, чтобы из рук вырвали; опять-таки из револьвера стрелять, хоть и незачем, а научиться для видимой «готовности», – у кого научишься? Только у того, кто дышит на ухо бриолином и мускусной тревогой: «Локоток чуть согнуть, спинка прямая, грудь вперёд…», – поддерживая кулачок с рукояткой «нагана».

Так что мужчины были. Были настоящие не по одним только половым признакам, как те – в смазных сапогах и с косноязычным бардаком в головах. И даже странно, что их, приемлемо-настоящих, было так много и именно здесь. В пролетарской среде, в бывшем доходном доме на Литейной стороне, который сколько ни переименовывали, то в «Дом трудолюбия», то в «Дом для рабочих», то в «Дом профсоюза», а всё равно коротко и пугающе назывался он в народе «Работным». В лицемерном духе британской, по Диккенсу, благотворительности.

Хотя вот и один из портретной галереи здешних джентльменов любил повторять, как речь заходила обо всех благотворительных потугах, которые, с лёгкой руки думских заседателей, стало модным теперь звать «социальными обязательствами»: «Всё, что ни затеют для вспомоществования сирым да убогим, всё превращается в один и тот же острог…»

Явная русская цитата. Но говорил её, как ни удивительно, самый настоящий англичанин – из инспекции по условиям труда от Промышленного комитета, которому, как говорится, сам Бог велел.

Но то ли божьи повеления были неправильно поняты, то ли нарочно перевраны, – чаще казалось, что не для решения вопросов и умиротворения конфликтов ездили на заводы инспекторы навязанного царю комитета, а чуть ли не возглавляли стачкомы по поводу и без оного.

Взять вот хотя бы этого же англичанина, Эдгара Прайса. Вроде бы приехал консультировать наш комитет по вопросам условий труда на химическом производстве. И хоть и числился всего лишь советником инспектора, но чуть ли не помыкал шефом своим, мистером Робинсоном – тюфяком, ездившим на завод с неизменной страдальческой миной невыспавшегося человека; переводил тому с русского на русский, что следует спрашивать у рабочих и как толковать услышанное.

Да и тут, в «Рабочей школе», всем и всё объясняет Эдгар Прайс без устали, как будто приехал не из Англии, изнурённой капитализмом, а из «города Солнца». И всё, глядишь, вещает с лучезарной улыбкой параноика, уверенного, что вот-вот построит «Harmony Hall»[15], как только разъяснит туповатым аборигенам, каким концом молотка следует бить по гвоздю…

Петроград. Март 1916-го

«Будущее…

Это когда ты стоишь на вершине настоящего, и перед тобой расстилается город, в котором ты никогда не был. Ты видишь прекрасные дворцы, в которые ты ещё не входил. Гостиницы, в которых ты ещё не живал. Вокзалы, на которых ты ещё никого не встречал и не провожал, от которых ещё никуда не отправлялся. Опасные руины, к которым ты ещё даже и не приблизился…

Ты видишь весь город, но не знаешь, что ждёт тебя за ближайшим углом».

Мучаясь от невозможности записать эту не то мысль, не то видение – хоть бы карандашом на салфетку, хотя бы эскизом зарисовать, – Кира поднималась по мраморным ступеням лестницы. Держаться за настоящее почему-то помогали медные рёбра прутьев, недавно ещё прижимавших красные ковровые ленты к ступеням, а теперь голые, как в доме погорельцев. Возможно даже, Кира вела им бессознательный счёт, но спроси её сейчас полученную в итоге цифру, – ответить бы не смогла и, наверное, удивилась бы вопросу.

Здесь, в этом месте, так даже кощунственному. Тут даже былая дворцовая пышность и та стыдливо скрывается в холщовых драпировках, в мебельной рогоже и мешковине. Точно прячет под нищенскими лохмотьями золотые вериги недавнего тщеславия. Точно проказы порока лечит зловонными припарками воздержания.

Но то тут, то там кажется из сермяги неуёмная роскошь – то ножкой мраморной Психеи подле закопчённого на спиртовке мятого чайника, то золотой барочной ветвью резьбы из-под замызганных бинтов на окне.

Странным местом стал теперь Зимний дворец – будто дворец позднего и бессмысленного Покаяния.

Мимо неё сейчас проносили, нещадно тряся, носилки с бледным мальчиком под окровавленной простыней, право же мальчиком, – рыжие волоски только закурчавились на подбородке, а лицо уже ангельское, безучастное и бессмысленное. Наверное, несут под лестницу в морг, и потому у санитаров выражение на лицах почти такое же, – архангелы.

Сестра милосердия, видимо, спускаясь во двор, без стеснения разминает в тонких пальцах папиросу – и она тоже ангел, хоть оперение на крыльцах её фартука грязно-жёлтое не то от формалина, не то от въевшейся крови.

Слепой офицер с лицом, обезображенным коростами шрамов как проказой, и с брезгливым на нём выражением, едва держится локтя своей спутницы – а она смущена, ей, верно, кажется, что траур ей подошёл бы больше.

Ещё тут был одноногий прапорщик – в кафе «Жако» в последнее время стало так много военных, что Кира поневоле научилась разбираться в тайнописи их погон. Этот, с лихими усами и одной звёздочкой над полковым шифром, спускался на плечах товарищей, вовсе обезличенных бурыми больничными халатами. Друзья несли его костыли – на выписку! – неправдоподобно завидуя одноногому «франту», точно картинка с папирос «Пушка»: «Эх, зарядил так зарядил!»

Кира потеснилась, чтобы их пропустить.

Она пришла в госпиталь Зимнего дворца навестить Брянцева – вчера художника, а сегодня, говорят, у него нет трёх пальцев на правой руке и сколько-то на левой, потому что он дурил с взрывателем. Идея эта сначала показалась ей не такой уж и странной, не такой неуместной. Ведь зауряд-прапорщик так весело расписал это своё злоключение в сапёрном батальоне, что никто не обратил особого внимания, что письмо написано чужой, стало быть, целой рукой. Или, может, на неё тогда накатило нервозное веселье, ставшее уже так же привычным, как и удушливая тоска после, – и потому она смеялась, чуть не до истерики, шутя, что нарочитая простота в картинах Серёжи Брянцева не пострадает. И, может, даже сама она и предложила навестить нелепого беднягу в госпитале потому, что знала… Теперь уже скорее думала, что знает, как это всё будет на самом деле. Ведь в отличие от большинства прочих завсегдатаев «Жако» она имела за плечами своё «Курляндское приключение». Там она уже видела и кровь, и раны, и даже германцев, которые для многих тут – лишь рогатые чудища с мишеней и киноафиш. Её же немцы были просто ходячими серыми шинелями с ружьями, направленными на неё, лично на неё, Киру, а не на любого зрителя плаката «Врагъ человечества!» рядом с ней и за её плечом. И потому, что это были простые немцы, такие же обыкновенные, как солдат на Парадной лестнице, – они были куда страшней самого чудовищного зверя сна, самого пробирающего изображения демона в кайзеровской каске. От их невидимых пуль рядом с ней падали горячие и кричащие люди и замолкали навсегда. Или начинали кричать, но по-другому. Совсем по-другому…

Она это уже видела. И потому казалось Кире, что самую суть войны она уже поняла и вправе теперь больше не думать о ней, а только страдать от того, что война стала декорацией пьесы, в которой у неё роль молодой смелой девушки, обещавшей так много людям и миру…

Но, оказалось, что это не сцена, куда она вольна выйти или нет. Что выбор – остаться в кулисах, развалившись на тахте как «Декадентка», мучаясь собой и страдая, – не выбор.

Его вовсе нет.

В любой момент, оставляя на паркете грязные следы солдатских ботинок, война может войти в её будуар и потребовать на выход. Просто у неё пока нет роли для Киры, она войне не нужна, а как потребуется – никто её и не спросит, не станет ни просить, ни извиняться, ни смотреть бюллетень её представления о Кире Ивановой 22 лет, – выбросит на сцену и заставить играть.

Героиню ли? Обозную девку? Да что угодно, вплоть до окопной вши, что бесстыдно ползёт сейчас по шинельному сукну прямо на глазах у неё, у Киры Ивановой.

Она зачем-то остановилась и долго, с младенческой беспардонностью, смотрела на солдата, будто силилась понять, что же всё-таки изменилось в её недавнем представлении о будущем. Вот он? Солдат? Статист в этой страшной пьесе настоящего, каких миллионы – и в то же время её главный, хоть и совершенно безликий, герой. Безликий и главный – хоть известью забели всё, что под папахой до скатки. Ведь видела она его уже и не раз, и как немногие – видела «в деле».

Но какой-то другой стал русский солдат, что ли?

Бесцветный какой-то и безразличный. Потерявшийся, будто некрасовский мужик в присутствии. Сидит уже в отчаянии на мраморных ступенях под тумбой с прекрасной ножкой Психеи, и только пытается поймать хоть чей-то заинтересованный взгляд, но зря.

Ещё не зная, как и почему, и откуда это следовало бы, но Кира вдруг поняла, что чем бы всё ни закончилось нынче, но Будущее, так тревожившее её всё последнее время, каким-то странным и загадочным образом зависит от него. От безропотного, терпеливого и потерянного мужика с винтовкой. Мужика, проводившего бестолкового вида барышню сумрачным неодобрительным взглядом и даже неуверенной боязливой улыбкой, когда она вдруг обернулась. Мужика, который дотронулся до своей папахи, хоть и не стал сдёргивать.

И всё – молча.

Вот этот молчун и скажет рано или поздно своё главное, самое весомое слово, а не те болтуны, что уже наговорили на панихиду и ещё наговорят за здравие…

Петроград. Литейный. Задворки патронного завода

Голоса уже рядом, а, значит, сразу за поворотом с лаковой химерой на столбике перил встретится…

Однако Варвара не вступила в привычный жёлтый прямоугольник света на плитке лестничной площадки. Остановилась и даже отступила ступенькой вниз. Бровь удивлённо поползла на выпуклый фамильный лоб от услышанного. Говорил англичанин Прайс:

– Вы мне сейчас нужны как никогда, милый Боря! Не хочу даже мысли допускать о вашем отказе!

Слова, произнесённые с неловкостью подстрочного перевода и памятным акцентом, остановили её, как нежданный шлагбаум ночное авто. Только что тормозные колодки не взвизгнули.

Столько страстности было в них, что ещё больше смутить мог только ответ:

– Я и не думаю отступаться от вас, что, право, вы так боитесь? Сказал же – сделаю всё, что попросите, хоть это, правду сказать, и несколько неловко.

– Позвольте, чего здесь неловко? Этим занятием, кто только теперь не промышляет. Вон сколько великих князей в этакой фронде замечено, что уж нам… сирым да убогим, – с заминкой, будто найдя в словаре нужный афоризм, утешительно пролопотал Прайс.

– Да, полноте, Эдгар. Вам ли в «сермягу» рядиться? Нынче только необразованный да тёмный человек стал бы удивляться.

– Так ведь, и я за что говорю! – спешит перебить её поручика англичанин. – Такие манеры теперь первый признак прогрессивного образа мыслей, – не признавать никакой святости за архаической сословной моралью.

– Ну, хоть офицерская честь и не пустой для меня звук, – всё ещё сомневается в чём-то её Борис. – Однако вот и генерал наш такого рода любезность оказывал недавно Плещееву: выделил ему для этой надобности корнетов.

Варвара, чувствуя, что вот-вот лишится рассудка, так впилась пальцами в дубовые перила, что, показалась – сейчас или дуб предательски затрещит, или захрустят сами её пальцы.

А тут ещё… этот чавкающий звук в возникшей вдруг молчаливой паузе.

– Ну да ладно. Если уж сам не гнушаюсь, то пусть и солдатики приобщатся.

– Вот! – радостно подвизгивает мистер Прайс и продолжает тошнотворно-слащавой скороговоркой: – Вот потому и люблю вас, Боря, сильнее, что вы выше всех этих старообрядческих предрассудков.

Секундой раньше, чем к тому месту в лестничной тьме, где она стояла только что, прокрались вихри табачного дыма, Варвара почти без чувств не сошла – сползла по перилам в подъезд. И без того неразличимые во мраке половицы словно превратились в болотную топь, в которую она, казалось, проваливалась на подкосившихся ногах.

«Этого не может быть!.. – одна и та же мысль звучала в голове так явственно, что она испугалась даже, не слышит ли кто, как она, задыхаясь от ужаса, кричит и стонет. – Но зачем?! За что?! Зачем же тогда это всё?»

Зачем были сначала эта робость, а потом настойчивость в ухаживании, зачем, для чего, надо было обставлять всё так комильфо и церемонно, с преклонённым коленом, с представлением родителю, прошением руки и помолвкой? Неужели лишь для того, чтобы оскорбление потом показалось ещё болезненнее и изощрённее. Зачем, если этот мерзкий звук мерзейшего поцелуя – он всё ещё стоит в ушах…

Варвара толкнула дверь, не чувствуя дерева, будто дверь была из ваты, но она всё-таки поддалась, и девушка оказалась на улице, во дворе.

Петроград. Литейный проспект

– Нет, вы всё-таки девушка с фантазией! – Наверное, костяшкой пальца Глеб Пархомин утирал слёзы, но поскольку глаз его, и без того китайский, совсем уж потерялся в мелких смешливых морщинках, уверенности в этом не было. – И с какой же изощрённой фантазией, чтобы не сказать извращённой! Так вы всех нас в извращенцы, прошу прощения, записали, Варенька?

Варвара испуганно посмотрела на медный раструб переговорной трубы, ведущей за стеклянную перегородку в кабину водителя. Но, к счастью, в рупоре, как и на корабле, была заткнута резиновая пробка на цепочке. Да и шофёр в фуражке и крагах, если бы не рулил с видимым усилием огромным экипажем, был бы совершенный истукан.

Слава богу… А то от самих только слов Глеба Сергеевича было хоть провались под резиновый коврик.

– Неужто и профессора нашего, милого старичка богослова-марксиста, заподозрили? Мало ему внутреннего конфликта, так вы ему для полноты экстраординарности прописали… А как вы себе воображали, чтобы нищий наш ловелас соблазнял сынка фабриканта? Сахарным петушком на палочке? Расскажите, ну, расскажите же, Варвара Ивановна! Ей-богу, я хочу это увидеть хотя бы мысленно, – веселился Пархомин.

Но, как ни странно, чем больше он распоясывался, тем Варе становилось как-то даже легче. Страшные в нелепости своей картинки в голове становились всё более просто нелепыми, а то и смешными.

Чуть попривыкнув к их «ужасу», она даже попыталась объясниться:

– Ну, я же сама слышала, – перебила Пархомина Варя. – Не видела, конечно, но то, что слышала… – Чувствуя, что мямлит, Варвара сбивалась всё больше и краснела всё жарче.

Салон автомобиля ко всему ещё и обогревался радиатором от выхлопных газов, так что скоро она уже стала мечтать о том, чтобы снова оказаться на улице, на тротуаре, где прохладно и даже остались ещё проплешины снега на торцовой мостовой.

Где никому нет до неё дела.

И никому она не нужна, так точно, как и самой себе сейчас.

А то здесь, в этом жарком, богатом, бархатно-золочённом «а-ля Людовик» салоне всё никак не отступал от неё этот циничный, по моде последнего времени, фабрикант. Варвара понимала, что следовало бы заставить его молчать, обжечь уничтожающим взглядом, ну хоть выскочить на ходу из авто. Но вместо этого вдруг прыснула в кулачок и еле нашла потом силы, чтобы успокоиться.

– А что ещё можно было подумать? – огладила она на коленях шерстяную юбку цвета «Аделаида».

Глеб Сергеевич провёл её жест неприятно долгим взглядом и помрачнел:

– Варвара Ивановна, я хорошо отношусь к вам, – вдруг совсем другим тоном заговорил он, словно бы на глазах раздражаясь собственными мыслями, ей ещё неизвестными. – Больше того, вы мне нравитесь. Вы милая девочка, Варя, – всё нарастала в его голосе странная горячность. – Поэтому я, пожалуй, расскажу вам, что именно вы должны были думать, подслушав этот двусмысленный разговор поручика Лемешева и инструктора Промышленного комитета Эдгара Прайса.

Варвара машинально кивнула – слушаю, мол.

– Приедет такой калеченый герой с самого пекла войны, вшей окопных купоросом вытравит, кресты начистит, трость мало не на всё жалованье купит со слоновой костью, чтобы хромать романтичнее, – и в общество. Думает – сейчас ему почёт, уважение и дамы в обмороке от умиления. А там такая душная атмосфера политиканства, что у него, прошу прощения, в отхожем закутке траншеи больше воздуха. Все мечтают о революции, войну видят только как доказательство её необходимости и потому все наши неудачи на фронте вызывают даже злорадство: «Ах, молодец немец, что бьёт царя!» Как будто безногие по деревням, слепые попрошайки в шинелях – это жертвы царизма, а не германских снарядов и газов. Насмехаются над пролитой кровью солдата, будто водицы жалея – зазря, дескать, пролита, раз за царя, то напрасно. А вдруг на фронте наша взяла – так слышны только досада и раздражение. Боятся они нашей победы! Уверяю вас, Варвара Ивановна, что с постной патриотической миной вам бы не говорили, – боятся! Боятся, что с победой народ к власти прильнёт, почём зря хаять её перестанет.

Глеб Сергеевич недовольно поморщился и после короткой паузы продолжил:

– Вот покрутится так фронтовой отпускник в Петрограде, газетёнок паршивых начитается, слухов наестся до тошноты: «Правда ли, что царь запил?» – «А вы слышали, что государя пользует какой-то бурят, и он прописал ему монгольское лекарство, которое разрушает мозг?» – «Известно ли вам, что Штюрмер регулярно общается с германскими агентами в Стокгольме?» – «А вам рассказали о последней выходке Распутина?»…

В озвучивании Пархомина Варвара легко угадала заговорщицкий тон журналиста-сплетника Власова. Невольно улыбнулась и не одними губами.

– И ведь ничего, ничего, кроме вранья, выдаваемого за истину только потому, что его источник, видите ли, – ткнул пальцем вверх Глеб Сергеевич, – высшие придворные чины. И никогда ни одного вопроса об армии! Никто не спросит – из каких чудесных сил вы там держитесь, ребятушки, да ещё побеждать умудряетесь, когда мы вам тут гадим что есть сил? Кредиты на снаряды разворовываем. Обуховские миллионы как в прорубь канули, так вот, даже искать не стали, чтобы завод не останавливать. И ни тебе денег, ни даже снарядов. А что украсть нельзя – продают царю в три дорога. Посредством тех же, прошу отметить, «Промышленных комитетов», что Дума для наведения порядка ему навязала. Как же у них тульский «максим» вчетверо дороже выходит американского, из-за океана? Шутка? Не зря о думских ораторах государь говорит: «Все эти господа воображают, что помогают мне, а на самом деле только грызутся между собой. Дали бы войну закончить». И это он ещё, поверьте мне, заблуждается. Никто ему в войне помогать и не намерен, иначе эти их «Промышленные комитеты» не понять. «Промысел» этот на Руси испокон веку ведётся и казнокрадство называется.

Варе вдруг показалось, что она слышит его будто бы через вату.

– На мобилизационные пункты народ раньше валом валил за Родину постоять, да «подъёмный» рубль получить, теперь же все учёные, все знают, что царица Россию продала, а генералы посылают исключительно на убой, куда кайзер укажет, под пулемёты. Вот такого наслушается фронтовик и возвращается в окопы с подорванными моральными силами и отравленным слухами умом. А ему ещё не только свою душу положить «за царя и Отечество», но и чужих, да наших христианских душ положить надобно. Вот и…

Наконец-то Глеб Сергеевич заметил, что Варвара его почти не слышит, только силится услышать.

– Что-то я разошёлся тут, как на митинге, – оборвал сам себя фабрикант. – Но, право… душа болит. Простите. Вам же, конечно, сейчас совсем другое важно. Вы хотите знать про вашего избранника.

Варвара кивнула, как загипнотизированная.

– Спешу вас утешить. Поручик Борис Лемешев – такой же любовник мистера Прайса, как и ваш жених. Мнимый! – поставил убедительную точку Глеб Сергеевич.

Варвара невольно уставилась на фабриканта вопросительно. Но Пархомин только усугубил:

– Кстати, и мистер Прайс не вполне тот, за кого себя выдаёт.

– Вот как? – выдохнула наконец Варвара, только чтобы сказать хоть что-то.

– Увы, – кивнул фабрикант, сложив в замок свои короткие пальцы. И, водрузив на него подбородок, посмотрел на девушку пристально, как можно было только догадываться по в ниточку сузившимся прорезям глаз.

«А руки у него сильные…» – некстати подумалось Варваре, вдруг сообразившей, что и раньше всегда отмечала для себя, что не похож как-то этот коренастый и хваткий степняк на «буржуя» с большевистского плаката. Совсем. И уж тем более теперь, когда он начал выкладывать ей такие сведения, что Варвара не то чтобы откинулась, но прямо-таки «отпала» на спинку сиденья.

– Мистер Эдгар Эйч Прайс, подданный Его Величества Короля Георга, и в самом деле послан парламентским советом лейбористской партии как консультант по вопросам рабочего контроля над безопасностью производства. Если округлять: от рабочей партии Великобритании, к партии Российской либеральной буржуазии – с приветом. Да и чёрт бы с ним – чем бы дети ни тешились, если бы, кроме того, мистер Прайс не состоял на службе в Шестом управлении британской заграничной разведки, не далее как в этом году, переданном из ведомства Сухопутных войск Его Величества гражданскому Министерству иностранных дел. И всё это были бы скучные подробности, – чуть улыбнулся Глеб Сергеевич, заметив, как Варя помотала головой, будто вчитываясь в невразумительный параграф учебника. – Если бы не важная деталь: «Министерство иностранных дел Великобритании».

Пархомин посмотрел на неё выжидающе. Варя пожала плечами.

Глеб Сергеевич вздохнул и повторил:

– Мистер Эдгар Хорнст Прайс – агент 6-го управления британской разведки[26] при Министерстве иностранных дел Великобритании. И при этом очень близкий друг вашего жениха.

Нажим отчего-то был сделан на «вашего», что нисколько не проясняло картины.

– Вы хотите сказать, что мой… – запнулась на секунду Варвара. – Поручик Лемешев тоже? Работает на английскую разведку? – уголки её губ невольно поползли в улыбку от столь нелепого предположения.

– Уже теплее, – хмыкнул Пархомин. – А вы разве не замечали несколько даже чрезмерного англофильства вашего жениха?

«Ещё бы не замечала…» – рассеянно кивнула Варвара.

Тем, собственно, и подкупил её выбор батюшку. Иван Иванович и сам не только слыл, но и демонстрировал себя англофилом. Как-то даже Варвара застала отца с журналом мужской моды «London dandy» в руке – усики пальцами закручивал, надо понимать, по последней моде. Неизменный котелок, сигара исключительно «Carreras Tobacco». А что стоила его, памятная по детству, езда по пыльным севастопольским улочкам на старомодном «смите» – выписанном из Англии велосипеде с огромным ведущим колесом, в пику современным французским «жерарам». Удивительная штука – демонстрировать в России островной британский консерватизм, наперекор даже прогрессу, знаменем которого будто положено быть учёному. Да уж… Поручик, ностальгически вздыхающий о парламенте и конституционной монархии, не мог не прийтись отцу ко двору, особенно если он принёс к нему джин «Bethlem Royal Hill» и сочувствие по поводу пародийности думских дебатов на фоне последней речи Черчилля в Вестминстере. Да и сам весь человек европейской будущности – в бензине и газолине, прогрессивно наряженный по технической моде с головы до пят, то есть от шлема с панцирными очками до кожаных краг на ботинках.

– Вы думаете, он подыгрывал? – не расслышав даже, что там говорит тем временем Глеб Сергеевич, спросила Варвара. – Он подыгрывал вкусам отца?

– Возможно, – тотчас, ничуть не удивившись её невнимательности, согласился тот. – Хотя это было ему нетрудно. Западничество всегда в столичной моде, особенно, и что естественно, у техников. А поручик мотоциклетного…

– Но зачем? – снова перебила его Варя, торопясь свести к общему знаменателю всю эту розницу сведений.

– Ну, вроде как очевидно… Чтобы добиться расположения вашего и вашего отца, войти, так сказать, в семью. Другое дело, зачем ему это.

– Зачем? – эхом повторила Варя, желудком ощущая возникшую внутри неё пустоту.

Буквально сегодня утром этот вопрос не имел ни малейшего смысла. Всё было очевидно и правильно. Эти бесхитростные и невинные ухищрения Лемешева – показаться батюшке англоманом, «своим» человеком, – считались ею даже милым, симпатичным усердием. Ведь всё это ради неё…

Но если нет? Если это больше не с нею связано, а каким-то странным образом – с мистером Прайсом и британской разведкой?

– Но зачем? – снова спросила Варвара, с машинальностью «говорящей» куклы.

– Правильно рассуждаете, – неизвестно к чему кивнул Глеб Сергеевич, хотя с логическим построением у девушки, как раз ничего пока и не выходило. – Если не ради того, чтобы обрадовать вашего отца кучей внучат, а в угоду только мистеру Прайсу и в его лице британской разведке, то выходит, что и отец ваш сам по себе не так уж и интересен им обоим.

– А кто? – перестав что-либо соображать вовсе, обречённо вздохнула Варвара.

– Ну, конечно же ваш дядя! – неизвестно чему обрадовался Глеб Сергеевич. – Кто ещё может заинтересовать в вашей семье 6-е управление британской разведки, недавно подчинённое Министерству иностранных дел Англии, как не статский советник Иванов Алексей Иванович, сотрудник нашего Министерства тех же самых дел? И весьма влиятельный сотрудник, – подмигнул, должно быть, Глеб Сергеевич, если только Варе не показалось. – Наверное ж, не семейная тайна, что он у вас на Сенатской тем же самым занимается, чем и вся их Secret Intelligence, мать её, Service.

– Но почему? – впервые за последние минуты изменила Варвара формулировку своего неизменного зова-вопроса.

И фабрикант понял её, может, даже понял её последнюю и слабую надежду на то, что избранник, любовь её, никакой не предатель и подлец, а сам жертва чей-то изощрённой подлости. Настолько изощрённой, что он не в силах ни сопротивляться, ни открыться ей, бедный…

Но, кажется, такая спасительная версия даже не рассматривалась:

– Почему это делает Борис? Поручик Российской императорской армии? – жёстко, словно подчёркивая непоправимость, повторил её вопрос Глеб Сергеевич. – Не знаю. Не трепанировал я череп вашему Лемешеву, не могу сказать верно, что ждёт он от англичан: приличного банковского счёта на случай скорой эмиграции под девизом «прощай, немытая Россия», или же и впрямь искренне и наивно верует, что британское «консультирование» в вопросах установления парламентаризма пойдёт на пользу нашему Отечеству.

– Вдруг его как-то шантажируют! – не дождавшись нужного направления в мыслях фабриканта, подсказала ему горячечно Варвара и даже раскраснелась от напряжения.

– Да, есть, пожалуй, и такой момент в его мотивах, – как-то очень уж прохладно принял Глеб Сергеевич спасительную версию. – Но не думаю, чтобы эти мелочи поставили поручика перед выбором: стреляться или исполнять коварный замысел англичанина.

– Какие? – нетерпеливо оборвала его, настояла-таки Варвара. – Что за «мелочи»?

Она уже готова была смириться, что попал впросак её Лемешев самым постыдным образом, лишь бы не предательство – её, отца, родины…

– Поговорим и об этом, – кивнул Пархомин. – Раз уж такой у нас разговор завязался. Только давайте-ка, Варвара Ивановна, заедем куда-нибудь, где перекусить можно. Я ведь для этой цели и выехал.

Март – апрель

Наступление на Трапезонд, не то чтобы конечный, но этапный пункт весенне-летнего наступления, требовало серьёзного подкрепления Приморского отряда Кавказской армии. Перебросить части ни от Байбугского отряда генерала Пржевальского, ни от основных сил Кавказской армии, ведущих наступление на Эрзрум, было просто невозможно: у них, ведущих наступление в труднейших условиях горных теснин и бездорожья, тоже каждый штык был на счету.

Больше месяца, пока Приморский отряд остановил своё продвижение в районе Хамуркана, шли переговоры о выделении подкреплений.

Ждали подкреплений, как вскоре выяснилось, также и турки, и дождались, даже на неделю раньше, чем приморцы.

Наконец Ставкой было принято решение о выделении двух кубанских пластунских бригад из состава Юго-Западного фронта. Переброска их из Буковины и Бессарабии по суше, в обход Чёрного моря, до Новороссийска, не говоря уже о Батуме или Ризе, заняла бы недопустимо большое время. Поэтому сухопутную часть транспортной операции решили ограничить недлинным переходом до Днестра, а там на речных баржах вниз по течению до Аккермана, затем по лиману и вдоль бережка в Одессу, – а дальше дело поручалось Черноморскому флоту.

По плану штаба флота перевозка должна была происходить в два этапа: из Одессы в Новороссийск и из Новороссийска в Ризе.

Удалось собрать внушительную транспортную флотилию: 27 пароходов, в основном пассажирские и каботажные судна. На них погрузились 18 327 солдат и офицеров пластунских бригад, 12 орудий и почти 3 тысячи лошадей, а также боеприпасы, обоз и фураж. Для прикрытия первого этапа перехода, вдоль укреплённого побережья южных губерний и Крыма, выделили линейный корабль «Императрица Екатерина II» и крейсер «Кагул», идущие в сопровождении четырёх эскадренных миноносцев.

Недолгий переход из Одессы в Новороссийск прошёл в целом, как и предполагалось, спокойно. Но не обошлось совсем уж без неожиданностей. Наблюдатели на линкоре, державшемся западнее остального отряда, обнаружили на рассвете силуэт судна, идущего курсом на Новороссийск. Получив неверный ответ на опознавательный сигнал, отряд сблизился – и опознал в неизвестном германский крейсер «Бреслау».

Открыв с дистанции 92 кабельтов огонь из башенных орудий, линейный корабль «Императрица Екатерина II» начал преследование противника, который повернул в море и тотчас начал увеличивать ход и менять курсы, чтобы сбить наводку. И хотя не новый уже германско-турецкий крейсер, даром что проходивший недавно докование в Золотом Роге, не смог выйти на свою предельную скорость, некогда показанную на «мерной миле», но всё же достиг хода, на четыре узла большего, чем русский линкор. Через час погони «Бреслау» скрылся за горизонтом.

Второй этап транспортной операции проходил с 5 по 7 апреля.

Накануне, конвоируя в районе Сурмене транспорты, миноносец «Строгий» обнаружил по курсу германскую подводную лодку «U-33», погружавшуюся для атаки транспортов. Немедленно атаковав, миноносец подмял её под себя, согнув перископ и повредив ей надстройку. Подводная лодка ушла на глубину, но признаков потопления (пузырей воздуха, масляных пятен, плавучих обломков и т. п.) не появилось.

Как стало известно из радиоперехвата, германская подводная лодка «U-33», дотянув в подводном положении до Трапезонда, под покровом ночи в надводном положении вернулась для ремонта в Босфор.

Флотское прикрытие, поскольку было перехвачено несколько сообщений о выходе в этот район ещё нескольких германских подводных лодок и надводных кораблей противника, усилили. Теперь транспортную флотилию, как прежде в составе 27 судов, охраняли два самых мощных российских линкора «Императрица Мария» и «Императрица Екатерина II», четыре крейсера, два авиатранспорта и минная бригада.

Выйдя из Новороссийска 5 апреля, к утру 7 апреля флотилия подошла к порту Ризе, рейд и побережье которого уже считались (несколько преждевременно, как показала практика) оборудованными для высадки и выгрузки обеих бригад и их обозов.

Несколько транспортов с большей осадкой не смогли приблизиться к берегу; их разгрузку пришлось производить с перегрузкой на «Эльпидифоры», корабельные баркасы и блиндеры. Но справились едва ли не за половину суток. И транспортная флотилия, высадив пластунов и всё их тыловое обеспечение, пошла, охраняемая миноносцами, крейсерами и аэропланами, в Батум, куда и прибыла на рассвете 8 апреля.

Выгрузку прикрывал флот: линкоры и крейсера располагались в море на дистанции прожекторной видимости, а миноносцы и тральщики для охраны от подводных лодок образовали двойную цепь впереди сетевого заграждения.

Но если с моря неприятель поостерёгся подойти в пределы видимости наблюдателей флота, то на суше всё оказалось не так гладко. Турки, получив подкрепление, в этот день атаковали отряд Ляхова у Хамуркана – а это всего в 15 километрах от Ризе. Звуки канонады, отголоски ружейных залпов и пулемётной трескотни подкрепило срочное донесение: требовалась помощь.

Корабельная артиллерия не могла существенно помочь: атаки и контратаки следовали одна за другой, дрались приморцы с турками и врукопашную, – разрывы снарядов могли накрыть своих. Нужна была помощь пехоты, но бросок по горным тропам отнял бы слишком много времени и сил. Командующий, генерал Николай Юденич, принял решение перебросить одну только что высаженную бригаду (без тылов) к Хамуркану.

К утру 8 апреля 1-я бригада пластунов для скорейшей доставки на фронт была перевезена на «Эльпидифорах» в Хамуркан. Теперь в распоряжении Ляхова было уже шесть полков, и наступление турок удалось сначала остановить, а затем и продвинуться дальше на запад, к Трапезонду.

Петроград. Литейный проспект. «Театр Фарс» Валентины Лин

– Ох, боюсь, много будет сегодня на вашу милую головку, Варвара Ивановна. Но раз уж настаиваете, да и мучить вас более не хочется. Что ж… – С простецкой, как всегда, ловкостью запрокинул стопку фабрикант и выдохнул в белоснежную манжету. – Что ж, давайте без обиняков. Поручик Лемешёв, к чести его, не один, а таковых довольно и добровольцев. Но именно ваш Борис – за деньги, за фунты стерлингов, – беспощадно уточнил фабрикант. – Он распространяет в своей, да и других частях Петроградского гарнизона, определённого толка печатную продукцию.

– Какого? – снова насторожилась Варвара, готовясь услышать гадости.

– Не ту, что вы подумали сейчас, – поспешил её успокоить Глеб Сергеевич. – Но близко к тому. Это те самые мерзкие и лживые слухи и ложь, о которой я вам говорил в самом начале нашего вечера откровений. Всю ту дрянь, что собирает по светским салонам и редакционным помойкам небезызвестный вам журналист.

– Ловеласов, – отчего-то не слишком удивилась, лишь подтвердила для себя Варя.

– А потом приправляет скверными биржевыми новостями…

– Наш вечный прожектёр-биржевик, – снова догадалась девушка.

– Сведениями из открытой телеграфной переписки сильных мира сего…

«Этот почтовый вицмундир, что изредка забегает и всё с озабоченным видом», – теперь догадки начали пугать её саму.

– Всему этому, если надо, придаёт идейной убедительности…

– Милый старичок профессор, которого в «Работном» зовут то «народовольцем», то богословом, спившимся до марксизма. – Она уже и не знала, вслух ли это сказала, будто раскладывая пасьянс, или про себя.

– И всё это оформляется в печатные пасквили, лаконичные, в афишку размером, с доходчивой, как лубок, карикатурой, которые…

Наверное, Глеб Сергеевич нарочно придержал конец фразы, чтобы Варвара сама вдруг выпалила:

– Которые тут же у нас, в «Работном доме», и печатаются?!

– Именно, – кивнул фабрикант.

«Господи! Да ведь не далее как сегодня я дважды была близка к этому открытию – пусть случайному, но всё-таки…»

Конечно же!

Варвара словно бы увидела себя со стороны.

Вот она, аккуратно счищая с подошвы ботика налипшую уличную грязь, держится за стену и видит на ней непристойный лубок: «Последняя выходка Распутина… Как стало достоверно известно нашим… И гнал вперёд себя голую царицу как публичную девку…» Ей тогда ещё подумалось: «Угол блеклый, не пропечатанный, точно, как у нас в “мастерской для образованных женщин”».

Значит, не почудилось. Значит, шепнула-таки память, да она не услышала, не поверила… И потом видела – с таким же слабым оттиском, – иллюстрацию к своим страшным галлюцинациям насчёт её Лемешева и подлого Прайса, где так же и «Распутин с Протопоповым». Как же всё-таки этот печатный станок для ручного копирования называется?

– Гектограф, – точно подслушав её мысли, подсказал Глеб Сергеевич. – Ничего лучшего с 905-го года без уведомления в полицию купить нельзя, вот и мучаются наши девицы, как отцы их при Александре Втором.

– Девицы? – рассеянно переспросила Варвара и едва не хлопнула себя ладошкой по фамильно-примечательному скульптурному лбу.

«Мураши»… Конечно же. Кто ещё? Не им же, учительницам, вчерашним курсисткам такое дело поручить – не то, чтобы духу или умения, скорее привычке к работе не хватило бы. Стой, согнувшись над ящиком, и как автомат с пружинным заводом подавай бумагу на желатиновую форму, валиком скрипучим туда-сюда, спиртом, от которого, видимо, и не просыхает никогда старичок профессор. Работа не каторжная, но до того нудная… Домашним девицам, брезгующим даже пяльцами, – такое не под силу. А вот хлебнувшие лиха «образованные женщины» из «Муравья» за гривенный с тиража – не побрезгуют. Ах, ты… хорошо были б подпольщицы, чтобы прокламации всякие печатали, статьи и призывы, а то – такая гадость! Как же так? Ладно Леночка, её легко вообразить себе – мятежная поповна с папироской в зубах содомские лубки множит. Настенька? Сама невинность от глупости – просто не соображает, что там, в печатном ящике. Но княгиня? Как же Лидия со статью девы с портрета Серова, в чопорной блузе со старомодным кружевом – и вдруг с достоинством считает пропорции спирта для анилиновых красок, чтобы этакое… разукрасить поживей?

На то, как Варвара машинально притянула к себе винный бокал с третью водки и выпила, не поморщившись, Глеб Сергеевич посмотрел с интересом, но благосклонно.

Пасьянс сложился окончательно. Почти. Темнела только одна, ещё не перевёрнутая карта с «рубашкой».

Варвара уставилась на белую манишку в вырезе кожаного жилета фабриканта, подумала: «Зачем ему кожаный жилет, если он не ездит за рулём сам, как мой поручик на “Harley Davidson”, но со своим шофёром?»

Однако спросила о другом:

– Но вы же, – подняла Варвара свои серые до голубизны глаза от выреза жилета на лицо Пархомина. – Вы же?..

– Да, я за всю эту мерзость плачу, – спокойно, безо всяких эмоций, сообщил тот.

Сдаётся, он на торговых своих сделках научен был делать такое лицо – нечитаемое. А восточная лаконичность черт – длинная черта рта, да две чёрточки глаз в смешливой штриховке морщинок, – этому только способствовали.

«Мандарин китайский, – отчего-то злобно подумалось Варе. – Даже если засмеётся, не поверишь глазам своим, пока не услышишь».

– Почему?.. – выдавила она из себя снова.

– Потому, что работа у меня такая, – не темнил, а просто констатировал фабрикант, по-прежнему невыразительно.

– Какая?.. – окончательно запуталась Варвара. – Вы же вроде как…

– Не самая приятная, но нужная, – перебил её Пархомин, предусмотрительно, надо думать, наливая себе и ей из зеленоватого графинчика. – Я, Варвара Ивановна, не кто иной, как «цепной пёс самодержавия», жандарм-с, с вашего позволения. Сотрудник агентурной части Петроградского охранного отделения. Ротмистр Пархоменко Гордей Степанович.

Новоявленный «Гордей» отметил явление в мир залихватским опрокидыванием стопки, каким-то даже, показалось Варе, отчаянным.

– Все прочие данные совпадают с видимым оригиналом, – закончил теперь уже, видимо, окончательный ротмистр Пархоменко невнятно, закусывая анисовку балыком. – Уж, как получится «любить и жаловать», не знаю…

Вроде надо сказать что-то дерзкое, уничижительное и презрительное, но господи… Да хоть поджать надменно губу… Но пухлая нижняя губка Варвары сама собой отпала в прострации детского изумления.

– Как всё сложно… и подло, – наверное, только через минуту произнесла наконец Варя резюме по поводу всего этого шквала новостей и догадок.

Впрочем, резюме ещё не окончательное. Осталось только (спохватилась она) спросить:

– Что же теперь делать?

– Извечный вопрос, – хохотнул Пархоменко, но как-то бесцветно и сухо. И глянул он на неё как-то искоса. – Что вам делать с вашим женихом?.. Не знаю. Как по мне, то можно и ничего не делать.

– Но ведь… – то ли не поняла, то ли растерялась Варя.

– Он предатель? – договорил за неё Глеб (то есть Гордей) Сергеевич (то есть Степанович) и улыбнулся. – Не берите этого в вашу прелестную головку. Думайте о себе. Что вам от него надобно: детишек, счастья у рояля, а может, и фешенебельной квартиры в Гринвиче, там дешевле. А уж он пускай сам думает, чего от жизни хочет. Ваша-то репутация от его проступка не пострадает, да и в целом – проступок его и только его. Ах, Варенька, Варвара Ивановна…

Показалось ей или нет, но при последних словах «жандарма» (это как-то ещё не выходило у неё принять без мысленных кавычек) взгляд его сделался прохладным, что ли?

– Всё это неприлично русскому офицеру, но не более, – передёрнул плечами жандарм. – А по нынешним временам, так не стоит даже офицерского суда чести. Кто сейчас не оскверняет имени, которому когда-то присягал? Нет, боюсь, что даже до бойкота нашего «Тамбовского товарища» в кухмистерской дело не дойдёт.

Неспроста всё-таки вспомнил он им же самим даденное прозвище её жениха, поняла Варвара. И, может, именно поэтому следующий её вопрос удивил её саму:

– Но почему?

– Почему что? – вопросительно вскинул чёрточку глаз жандарм.

– Почему вы мне всё это рассказали? – не сразу подобрала нужную формулировку Варвара. – Почему открылись мне? – не сразу нашла и нужное ударение.

Глеб Сергеевич, или же теперь Гордей Степанович, ответил так же ошеломляюще просто, как сообщал и все прочие ошеломляющие новости этого дня:

– Потому что я люблю вас, Варя.

Кажется, перед глазами её даже поплыли рисунки красных шёлковых обоев ресторации «Театра Фарс» мадам Лин.

И только теперь она узнала ту странную, незнакомую комнату, что снилась ей зимой, накануне этой странной незнакомой весны.

Когда будто вдруг открылась посреди знакомых стен их старого дома комната с красными арабесками…

Петроград. Дворцовая площадь. МИД Российской империи

– Кто?

– Борис Венцеслав Радецкий.

– И чего хочет?

– Вернуться на родину.

– На Родину? – Статский советник Иванов впервые, кажется, проявил хоть какую-то заинтересованность к той части информации, поданной секретарями, что для себя считал «справочной».

– В общем-то он наш соотечественник, подданный государя, – заметил секретарь, отзывавшийся на имя Базиль, подавая тощую папку, заведённую, видимо, исключительно для проформы.

– Поляк, – мельком взглянул на титульный лист Алексей Иванович. – Как его там?.. Борис. Ещё, поди и Бóрис. Зачем нам поляк? У нас хватает поляков, а вот Польши у нас нет теперь.

– Немецкий барон польского происхождения на русской службе, – уточнил асессор Василиади. Впрочем, так же уточнил, – без особого энтузиазма.

– И где сейчас, вы говорите, этот гибрид обретается?

– В Петроградском представительстве датской оружейной фирмы «DRRS».

Зрачки негласного главного куратора российской дипломатической разведки характерно сузились:

– Это та, что до сих пор стесняется поставить нам ручные пулемёты «Мадсен»?

– Так точно, «Dansk Rekyriffel Syndikat – от пистолета до пулемёта».

– Что следует перевести, как «и нашим и вашим» – буркнул в англофильские куцые усики статский советник Иванов.

В Севастополе

В последний день апреля Вадим, сдав окончательно дела на «Жгучем», с приказом на руках поднялся по «адмиральскому» трапу, выставленному, само собой, не ради него, а в предположении скорого прибытия вице-адмирала Эбергарда на борт «Императрицы Марии».

Вахтенный офицер Володя Успенский (с ним Вадим был знаком ещё со времён службы последнего в Минном отряде) поздоровался с равным по званию Вадимом Ивановым за руку и отвёл его к новому непосредственному начальнику, старшему лейтенанту князю Урусову.

Пока шли от трапа до кормовой орудийной башни, где неугомонный старший артиллерист линкора дрессировал обслугу в заряжании всех трёх орудий, добиваясь полного автоматизма в работе, лейтенант Успенский в основном расспрашивал, что было в Лазистане после планового возвращения «Императрицы Марии» в Севастополь из дальнего прикрытия транспортной эскадры и Батумского отряда кораблей. Но и посматривал на реакцию Вадима, зная, что лейтенант Иванов в первый раз оказался не то что в близости, а прямо на борту могучего корабля, способного стать украшением любого флота в мире.

Лицо Вадима никогда не отличалось выразительностью, но всё же Володя Успенский с удовольствием отмечал, насколько впечатлён его новый сослуживец.

Петроград. Дворцовая площадь. МИД Российской империи

– Обыкновенная для немцев бюрократическая путаница, – фыркнул в ухоженные по европейской моде вздёрнутые усики Николай Иванов, только что вновь перекрещённый из польского Бориса, с ударением на «о». – Подданный прусского короля куда легче может оформить второе гражданство, чем житель Германской империи. Остаток всеядности времён Бисмарка. Ход, рассчитанный в общем-то на соблазн прочих немцев, подданных всяких их герцогов и курфюрстов.

– Ну да, – размашистым кивком согласился статский советник. – Служить у немца для наших поляков никогда не было проблемой, даже если мы об этом и знали. Пущай и нашим и вашим, как водится. И всё-таки? – прищурился он, как и должно куратору дипломатической разведки. – На Рейхсхеер этот их, прости господи, поработать тебе довелось?

Алексей Иванович попытался посмотреть на сына с выражением лица гоголевского Тараса Бульбы, однако вышло сие неубедительно. После третьей стопки «Смирновской», извлечённой из тайного сейфа за портретом Николая II («из-под царской полы», как любил говаривать сам советник), взгляд его был и маслянист и умилен, сколько бы ни поводил кустистыми седыми бровями, – родительское счастье бросалось в глаза так же, как и работа парикмахерских щипчиков в строгих бровях.

Но на не слишком натуральную строгость папеньки Николай, привыкший к ней с детства как объявленный «недоросль», и реагировал соответственно – как гимназист с унылым аттестатом: бодро и красноречиво.

– Увы, для фирмы, где работал мой прототип до того, как угодил в Сибирь, я был потерян ещё до войны. Так что, до определённого момента, никакого отношения к «Stock & Co. Berlin-Marienfeld» не имел, не замечен, никоим образом не содействовал, и…

– Не скачи, – властно осадил его родитель ладонью, как когда-то на лошадке папье-маше посреди кухонной разрухи. – Что значит «увы» и почему только «до определённого момента»? Это до какого-такого?

– До того как я, будучи натурализованным инженером Данцигской верфи Борисом Радецким…

– Данцигской? – снова перебил его Алексей Иванович, но уже менее удивлённо. И ответ сына вполне удовлетворил его предположение похвальной логикой.

– Ну, во-первых, это ближайший был город, где на польского инженера не сбегутся посмотреть даже бродячие собаки. Инженеров там хватает, как и работы для них вполне неприметной. От верфи и электростанции до консервного завода и автомастерской. Я вот на Имперской верфи так и вовсе потерялся в канализации. А из большого порта, несмотря даже на блокаду, выбраться можно на нейтральном судне и хоть к чёрту на кулички. Без того чтобы напороться на полевую жандармерию вблизи фронта – это, с вашего позволения, во-вторых.

Капитан Иванов хоть и вольно, но с чёткостью и дикцией рапорта докладывал, несмотря на то что после германских шнапсов и датского джина отечественная разобрала душевно, как пресловутый «дым отечества». Даже котище Уинстон, тянущий из-под локтя ломтик сёмги с закусочного блюда, заслужил от него только поощрение в виде ломтика ещё и лимона, от которого, впрочем, великодушно отказался.

– Итак? – погрозив коту воображаемыми «ножницами», поторопил Николая отец. – Когда тебе так и не удалось выбраться из Данцига в какую-нибудь нейтральную страну…

– Почему не удалось? – пожал плечами Николай.

И вместе с ним – каперанг Садовский, что, хоть и мучительно морщил лоб после каждой рюмки, но следил за беседой с выражением пристрастного секунданта, явно сочувствуя «блудному сыну».

– Вполне удалось, – продолжил гвардейский капитан. – Я уже договорился с капитаном шведского сейнера о контрабанде своих пяти пудов живого веса, как тут…

Николай, явно увлекаясь, интригующе помахал пальцем. Однако вольность была прощена строгим батюшкой: рассказ о заграничных приключениях Николая делался многообещающим. И Алексей Иванович, и Глеб Михайлович Садовский, капитан 1-го ранга из Технического комитета Адмиралтейства, невольно придвинулись к рассказчику:

– Ну-ка, ну-ка…

– Это едва не стоило мне разоблачения, – усугубил Николай, усугубляя заодно и «дым Отечества» новой стопкой и машинально последовавшей папиросой.

Слушатели терпеливо подождали, пока неподатливый «Оттоманъ» задымится.

– Мне вдруг поступило предложение из Главного инспекторского бюро флота в лице «оберлейтнанта цур зее»[29] господина Фердинанда Вальдо принять участие в одном секретном испытании.

– Тебе, инженеру канализации? – недоверчиво хмыкнул Алексей Иванович.

– Вообще-то «канализацией» мы промеж себя называли систему шлюзов и дренажа на имперской верфи, – с неким даже достоинством уточнил Николай. – А я понадобился потому, что, как поляк, если не в совершенстве, то достаточно знать был обязан русский язык. Верите? – осклабился Николай.

Но отец призвал его взглядом к серьёзности, да и Садовский насторожился.

– Что же они такое испытывали, что им русский язык понадобился? – каперанг спросил уже как инспектор Технического комитета Адмиралтейства. И присел, не глядя, на вездесущего Уинстона.

Тот, понимая важность момента, высвободился молча.

– Испытание и в самом деле было столь необычное, что я поначалу вообще не мог определить ни цели его, ни сути, пока не сообразил, что это есть… как бы так сказать… репетиция и причём детальная, некоей секретной операции. Детальная, вплоть до репетиции всех деталей, – уточнил Николай, только нагнав больше туману.

Что, впрочем, и сам понял по лицам собеседников – крайне заинтригованных и крайне же озадаченных. Не в последнюю очередь степенью его трезвости.

– Пожалуй, зайдём по-другому, – решил капитан Иванов.

Кавказский фронт. Лазистан, близ Мепаври

– От якби до кулемета дотягнутися, я б тобі звідси допоміг… скільки там нам часу ще відведено…

Судя по тому что прапорщик Тютюнник целиком перешёл на родную мову, помирать он собрался незамедлительно и, как следует всякому русскому солдату, – в бою. Штабс-капитан Кирилл Иванов, к тому времени высвободившийся от ремней и распихавший по карманам патроны из картонной коробки, уже выбрался наполовину со своего места, но обернулся, осмотрел приятеля скептически.

– Бо інакше, чим я тобі поможу? Я, навіть, руки не чую, – попытался виновато пожать плечами Лука, но только охнул, когда чуть шелохнулся в подмышке окровавленный «багор» деревянного осколка моторамы: – Оцей клятий кілок у рэбрах…

– У рэбрах… Скажи лучше у сали, – машинально поддразнил Кирилл, впрочем, задумавшись на мгновение: – Хотя пользы с тебя, однорукого, и впрямь немного.

Он прищурился, прицельно приспустив рваную бровь на серый глаз, высматривая, будто уже через прицел пистолета-карабина, как с куриной сторожкостью здешние «ополченцы» перебираются через горную, взбешённую весенним паводком, речку.

– Сделаем так, – резюмировал штабс-капитан. – Ноги-то у тебя целы?

– Да вроде бы, – закатив свои по-детски выпученные глаза, как ученик реального училища у доски, попробовал Лука пошевелить ногами где-то в глубине фюзеляжа. – Ніби працюють.

– Вот и хорошо, что работают, – видимо, окончательно решившись на что-то, сам себе кивнул Кирилл, нервно хохотнул. – Выглядишь ты на этом дрючке убедительно, так что сиди тут, как чучело на колу, и не шевелись. Даже если из тебя вороны станут солому выклёвывать. Или детишки усы отрывать, – снова будто засомневался Кирилл, глядя на своего наблюдателя, словно бы и впрямь насаженного на окровавленное острие. – Если, конечно, их взрослые не отгонят. В общем, как бог даст, – поняв, что альтернатива куда как однозначна, бережно похлопал по плечу приятеля Кирилл и вдруг закрыл ему глаза, как покойнику. – А то ещё вороны выклюют…

– Ну, уж нет! – вытаращив глаза, застонал-засуетился Лука. – Я с вами, ваше…

– Не-не-не, – решительно замотал головой штабс-капитан. – Наше высокородие само. Оно само сейчас уведёт этих мстителей за собой куда подальше.

Кирилл метнул взгляд на реку, где уже заканчивалась верёвочная переправа преследователей и отметил с неприязнью, что у двоих по меньшей мере имеются – коромыслами через плечи – надломленные в замке охотничьи ружья. Может, даже кремневые ещё, да кому от того легче?

– А ты не жди ни воронов-стервятников, ни, того хуже, детишек, – утихомирил ладонью геройский пыл прапорщика Кирилл. – Как увидишь, что они интерес потеряли к твоей персоне, – выбирайся отсюда, и в горы, там наши должны быть. На-ка вот, – заткнул он под ремень приятеля свой другой, карманный «маузер № 1»: – Это тебе, чтобы отбился, если вдруг кого-нибудь стеречь поставят. Отобьёшься – и то же самое, в горы, пока не спохватились. Ну а я с божьей помощью…

Кирилл уже выбрался к тому времени на ферму крыла и, держась за обнажённые, в холстяных струпьях, лонжероны, приготовился спрыгнуть на можжевеловый ковёр. Но, для верности, задержался, помахал свободной рукой преследователям:

– Алла акбар?

Будто расслышав его вопрос, со стороны реки донёсся нестройный восторженный хор: «Алла!..»

– Кто б сомневался, в данной-то ситуации… – проворчал штабс-капитан и закончил уже на земле: – Ну да посмотрим, не перебьёт ли наше «Господи, помилуй…» их «Алла».

Едва выбравшиеся из реки, ещё в каскадах брызг, «ополченцы» стали забирать в сторону убегающей фигурки Кирилла…

– Я за вас искренне рад. – И Сазонов, обойдя стол заседаний, на полпути встретил Алексея Ивановича, протянул руку и, как только статский советник ответил на рукопожатие, накрыл его кисть своей левой и горячо потряс. – В наше время найти единственного сына, выжившего во всех передрягах, – это просто милость Господня. Рад, очень рад за вас обоих! Да, кстати, мне уже сообщили, что получена благоприятная резолюция на представление по возведению вас в ранг действительного статского советника.

Алексей Иванович не удержался от радостной улыбки, но сказал только по поводу возвращения сына:

– Мы тоже оба благодарим Господа. А я отдельно ещё и вас: ваши хлопоты по связи с Красным Крестом поддержали во мне надежду. И, как видите, – небезосновательную.

Сергей Дмитриевич наконец отпустил руку статского советника и сказал, возвращаясь в свое кресло:

– Ах, полноте! Главная заслуга – вашего сына. И, полагаю, вы в глубине души верили, что такой бравый офицер, как Николай Иванов, капитан гвардии, не мог безвестно кануть.

– Верил, – наклонил голову статский советник Иванов. – Хотя сколько тысяч бравых русских офицеров уже канули в небытие от германских пуль и снарядов.

О том, что найденный стараниями Сазонова и Красного Креста в госпитале для военнопленных капитан Н.А. Иванов оказался всего лишь полным однофамильцем пропавшего сына, Алексей Иванович говорить министру не стал. Тем более что выяснить это, стараниями агентуры, удалось совсем незадолго до появления «Принца Датского». А ещё почти в то же время от надёжного источника в Лейпциге поступил пересказ услышанного им лично разговора некоего обер-лейтенанта Троммлера о том, что пленный русский, гвардии капитан Николас Иванофф, организовал группу пленных и осуществил побег. И он, Троммлер, героически пытался, но не смог этому воспрепятствовать, и что даже нет уверенности, что беглецов уничтожили огнём артиллерии, поскольку в (неразборчивые название и координаты) свежих трупов не обнаружили.

– Война, война… – тем временем продолжал Сергей Дмитриевич. – Если, как уверяют нас главные действующие лица трагедии 1914 года, они не желали войны, то никак не могу себе представить, как бы они поступали, если б её желали. И ведь даже не пытаются опомниться и прекратить смертоубийство! Да, но кроме тягостных воспоминаний ваш сын, я слышал, что-то привёз из порождений «сумрачного германского гения»?

– Привёз, – кивнул, подтверждая, статский советник. – Несколько образцов их новейшей диверсионной техники.

– Наивно предполагать, что Германия – изобретательница теории законности нанесения вреда противнику всеми возможными средствами, не станет использовать самые подлые методы. И убивать всех, не только солдат противника. Ядовитые газы они уже использовали.

Сазонов, очевидно, возвращался к своему обычному состоянию, прерванному началом разговора с Алексеем Ивановым. Уже несколько раздражённым тоном он бросил:

– Когда-нибудь Германии придётся вернуться к мирному сожительству с соседями, без чего ни она сама, ни её соседи не будут в состоянии жить сколько-нибудь удовлетворительно.

Алексей Иванович невесело усмехнулся:

– Пока что они видят «мирное сожительство» в единственном виде: они – господа, а прочие, от французов до славян, – их рабы.

– Да-да, вы правы, – подхватил Сазонов. – Похоже, что большинство немцев органически не способны относиться беспристрастно ни к французу, ни в особенности к славянину. Созданных таким образом людей было много в Берлине в 1914 году, и к ним принадлежал, к несчастью, Вильгельм II.

– Помнится, вы говорили, что при первом знакомстве с вами как министром Вильгельм был весьма расположен к вам? – осторожно спросил статский советник.

– Отметил как нечто положительное мой «разумный национализм», – усмехнулся Сазонов. – Но допускаю, что меня он не причислил к славянам. Наверняка ведь знал, что моя светлой памяти мать была германских кровей. А у кайзера, как он сам признавался, прирожденная ненависть к славянам.

Лазистан, близ Мепаври

Если бы жена старика – ей-богу, молодица намного моложе Почтенного, если судить по любопытным глазёнкам над полоской иссиня-чёрной ткани, – не бросила в яму старое лоскутное одеяло, набитое тёплой овечьей шерстью, за ночь тут можно было если уж и не кончиться, то дойти до остервенения. Сухой, но до костей пробирающий холод более всего донимал своей неотступностью.

В гигантском глиняном сосуде было не только неуютно, но и холодно.

Кирилл понимал, что это лишь немаленькая яма, обмазанная толстым слоем глины, – но воспринималось это именно как сосуд вроде тех, что видел он в детстве на картинках в справочниках отца-этнографа. «Пифосы» – врытые в землю сосуды для хранения зерна либо жидкостей. Одним словом, единожды зайдя в достаточно узкую (только протиснуться) горловину захолустного турецкого мега-пифоса, ночной холод не уходил отсюда уже и за полдень. Совсем немного мог прогреть пятачок солнечного света, ползущий по рыжей стене медным часовым маятником с неспешностью мучительного бреда…

Решения совета старейшин штабс-капитан Иванов, само собой разумеется, знать не знал. Догадывался только, что он вообще был. И то гадания эти его были исключительно на кофейной гуще тех же любопытных карих глазёнок поверх закушенного платка. Из-под копеечных, надо думать, медных, но очень уж кстати солнечно-золотистых подвесок.

«Идут они к глазкам, как оправа к тёмному янтарю», – думал Кирилл, глядя в них из глубин своего подземного царства, и всякий раз почему-то вспоминал при этом глаза Киры. Что-то в них было общее, восточное, сказочное, недосказанное…

В первый свой день в плену, вернее, в первый быстрый (по горному времени – мгновенный) вечер – только день приобрёл закатный рыжий оттенок, а вот и вечерняя мгла, – он тоже так подумал, когда эти сказочные глаза разглядывали его как некоего диковинного зверька, с любопытством и жалостью. Будто знала наперёд, опуская в горловину ямы узел с лепёшкой и козьим сухим сыром: «Вот, подержат тут, детворе на потеху, а потом…»

– Что, убьют меня? – спросил, поднимаясь навстречу узелку, Кирилл, и тот чуть не упал ему под ноги, оборвавшись.

Контур, чернеющий на розоватом донце небес, исчез, но уже через пару секунд, неуверенно, не за один подход, но восстановился.

«Нет», – без слов, но однозначно, покачала она головой.

Действительно. Не то чтобы совсем уж, но скорой смерти ждать штабс-капитану Императорского военно-воздушного флота пока что не приходилось…

Лазистан, близ Мепаври

Странное дело, но в самых драматических перипетиях своей «Кавказской» эпопеи штабс-капитан Иванов не только не участвовал лично, но даже не видел самого действа.

Сначала было всё, как всегда, во все дни его нескончаемо-многолетнего заточения. Пусть этих нескончаемых лет и было всего три месяца да пять дней – по календарным отметинам на извести, почернелой от плесени контурами континентов или океанов, когда плесень оказывалась с синим отливом. Но именно так и казалось, будто не дни, а годы работает эта страшная и невыносимая в своей монотонности астрономическая модель. Солнце янтарным пятном света ползёт сквозь затмение его тюрьмы по неведомым странам, размеченным пятнами лишаёв. Всегда и неизменно по одной и той же траектории согласно механике вечности, и только если очень тщательно отмечать путь его прохождения, можно-таки уловить в миллиметрах смещения величественную работу светила. Работу механики вечности.

Ничего другого и не оставалось, если только, не дожидаясь ночной, не заглянет в круглое оконце его темницы «Дневная Луна», как прозвал штабс-капитан Иванов молодую турчанку с медным отливом смугловатого личика, очерченного приспущенной чёрной вуалью, как молодой месяц.

«Не иначе – специально приспущенной», – подозревал Кирилл, замечая, как то и дело девица косит по сторонам вороватым лисьим глазом, и тотчас поправляет чачван, стоит скрипнуть двери за спиной.

Всякий раз появление молодой жены сельского старейшины вселяло если уж не какие-то смутные надежды, вычитанные по детству у Толстого, то волнения, почерпнутые у Лермонтова. Но пока успехи «Телегина» и «Печорина» ограничивались только двусмысленными улыбками, да двумя десятками русских слов, из которых Кирилл пытался всё время слепить просьбу: «Скажи русским, что я тут…»

Но едва ли это у него получалось, судя по кокетливым гримасам турчанки, изображавшим то неподкупную строгость, то игривость, то затаённую страсть. Гримаскам, едва ли имевшие отношение к его просьбе. Будто смуглянка всего лишь представляла русскому пленнику все роли, что не удалось ей сыграть на сцене жизни. В театре без единого зрителя.

Но и это редкое представление заканчивалось с закатом. Закатом быстрым, сродни задвинутой крышке люка. Как обычно в горах – в минуту, две. Золотистая кромка дошла до облупленной горловины «пифоса» и тотчас – мрак, в котором только светлеет синева зарешеченного люка.

Позже, когда глаза привыкнут, он начнет различать бледный пятачок лунного света на кошме под ногами, тускло засветится оловянная чаша с водой и в ней, как в крохотном озерце, отразится звёздное небо.

После обыкновенной панихиды ослов, – вот уже один начал с бездушием платной плакальщицы вопить, отпевая умерший день, – редкие звуки деревни затихнут, и до полуночи слышен будет только треск цикад, а там умолкнет и он…

И поэтому треск бензинового мотора подбросил Кирилла со старой кошмы, как рёв труб Страшного суда. Хоть и слышен был едва-едва, и даже не грянул, а только отделился от привычного журчания горной реки за деревней, но стал безошибочно узнаваем: «Мотор!»

Петроград. Финляндский вокзал

Со стороны Симбирской улицы вокзал ещё походил на своих собратьев (пассажирская сутолока, требовательные вопли автомобильных клаксонов и зазывал-возчиков, ржание лошадей и трель переполненного трамвая, плывущий над номерными картузами багаж). Но со стороны Финского переулка картина больше уже напоминала ближний тыл фронта, чем даже эвакуацию губернского города при его, фронта, приближении.

Впрочем, видевшая уже как раз именно эту картину в Курляндии, Кира только на первых минутах растерялась, оказавшись среди вавилонского столпотворения санитарных повозок, забросанных окровавленными шинелями, фургонов с красными трепещущими крестами, лиц в обрамлении белых платков, перекошенных от заботы, и лиц, искажённых болью в немытых окнах санитарных автобусов. В какофонии стонов, усталой матерщины и распорядительных команд, безысходной бабьей истерики близ мертвецкой команды, и даже гармошки, зло и отчаянно наяривающей: «Последний нонешний денёчек…» А над улицей, по валу железнодорожных путей словно по крышам купеческой застройки или из окна в окно доходного дома, упорно двигались туда и сюда чёрно-копотные паровозы, дощатые вагоны, иногда распахнутые с безучастными масками лошадей, иногда – закатным бликом загорались окна спальных вагонов.

Киру вдруг поразил один санитар – юноша с римским аристократическим профилем, который всё будто прислушивался к чему-то, будто присматривался тихим и покорным взглядом. Но (как сразу почему-то поняла Кира) прислушивался он к чему-то неслышному для других и видел что-то совсем иное.

Это могло бы показаться знакомым – маска, которую всяк, кому не лень, носит в их богемных кругах. Но что поражало в этом юноше (её лет не более), так это то, что из этой его романтической отстранённости совершенно ничего не следовало. Где бы он там ни был душой, вознесённой над серым адом расплаты за грехи человеческие и нечеловеческие, его тело, а в особенности руки были здесь, и они действовали!

Как заворожённая следила Кира за работой его длинных пальцев – точной и, на первый взгляд, играючи лёгкой, – но это была лёгкость музыканта, та самая, которой добиваются каторжным трудом и фанатическим упрямством. Пальцы проворно, словно струны гавайской гитары, подхватывали и перебирали хлопковые нити марли, оббегали алые и розовые пятна на ней, будто ненужный диез, боясь сфальшивить. И в то же время с бесчувственной смелостью подрывали, где нужно, бурую присохшую коросту, и тут же с врачующей уверенностью, успокоительно касались то погона на плече, то пуговицы на лацкане, то вновь побагровевшего обрубка культи: «Потерпи, голубчик…»

Да, Кира уже поняла, что это не тот санитар, которого ей стоило бы расспрашивать насчёт Сергея Брянцева, ради которого они, собственно, и пришли на вокзал. Этот был юноша не с эвакуационного поезда, а с санитарного фронтового. С 68-го – уже узнала Кира, – по-своему знаменитого Морозовского[36] санитарного поезда. И он только сопровождал погрузку раненых в госпитальные кареты.

Но она, ещё не осознав окончательно причины, продолжала следовать за молодым человеком. Даже решилась спросить у пожилого врача или фельдшера, устало привалившегося к санитарному автобусу, битком, с «империалом», набитому живым грузом шинельного сукна и марли:

– Скажите, это не Облучков? А то боюсь обознаться.

Небывалого «Облучкова» она выдумала тут же, зацепившись за фонарь на облучке «неотложки».

Врач с трудом расклеил воспалённые веки и отрицательно покачал головой, слабо улыбнулся в запущенную бородку:

– Нет. Это наш знаменитый брат Пьеро.

– Брат Пьеро?.. – недоверчиво переспросила девушка и не удержалась, чтобы не хмыкнуть: – Странная фантазия так зваться…

– Ничего, – пожал плечами не то фельдшер, не то врач, которого начисто лишила чеховского шарма отупляющая усталость. – Хорошая фантазия. Добрая. Бывает, вымажет белилами физию, наденет халат не по размеру с рукавами по колена и с помпонами вместо пуговиц, одно слово – Пьеро, и поёт. Солдаты – простые души, что дети на утреннике, радуются.

– И что поёт? – ошеломлённая, спросила Кира, только вообразив, как невозможный ренессансный Пьеро, заламывая руки и шатаясь от вагонной качки, идёт через весь этот ад санитарного поезда, а кругом – кровь, стоны, табачный и лекарственный смрад…

– Всякое поёт. И душераздирающую «Безноженку», и богемную «Кокаинетку»…[37]

– «Кокаинетку», – то ли чуть слышно, то ли совсем уж про себя повторила Кира. Что-то такое припомнилось, послышалось из ресторанных петербургских ночей:

С ужасом понимая, что к глазам подступают пошлые умильные слёзы, она захотела тотчас вырваться из этого исковерканного мира, где всё как-то неправильно, всё как-то сверх человеческой меры, но вместо этого почему-то вновь последовала за этим странным высоким юношей, подкралась так близко, что даже услышала:

– Твои руки, Пьероша, священные, – с укоризной, приобняв санитара за плечи и мягко отводя от носилок, сказал ему врач (теперь уже очевидный, с фонендоскопом на груди и профессорским бархатом в голосе). – Ты должен их беречь для перевязочной, а тут и младшие сёстры управятся.

Только раз она перехватила его чуть вопросительный взгляд тёмных, чуть навыкате, глаз в вуали длинных ресниц – взгляд незаслуженно наказанного ребёнка, смирившегося и с самим наказанием, и с его несправедливостью. Но почему-то совершенно не удивилась, когда обнаружила «брата Пьеро» у себя за плечом. И уже осторожно взявшим её за локоть теми самыми лёгкими «врачующими» пальцами:

– Хотите, я подведу вас к графу?

Наверное, он нарочно не стал назвать имени графа Никиты Толстого, чтобы обращение его прозвучало загадочно, как приглашение в замок на полуночный бал призраков. Но Кира отозвалась просто, будто разговор их начался даже не сегодня:

– Всё-таки, думаете, мне это нужно?

Отпустив её локоть, «брат Пьеро» вдруг сложил пальцы в замок, поломал их будто в мучительном раздумье, и печально покачал головой:

– Я вижу, вам это необходимо, иначе пропадёте. Как едва не пропал я… – концовка была сопровождена трагическим придыханием, а лицо, вытянувшись, приобрело какую-то покойницкую обострённость, с этим вздёрнутым носом с заметной горбинкой.

Кира почувствовала холод и стеснение в груди.

– До этого случая… – «Брат Пьеро» чуть кивнул поникшей головой через плечо, словно показывая, что случаем в его жизни является всё это: санитарный поезд, раненые, тысячная по счёту перевязка, и вообще – война. – До этого случая, я совсем, как вы, был рабом своих галлюцинаций. Вы, конечно, понимаете, о чём я.

Кира почти машинально кивнула.

– Не только о тех происшествиях, которых на самом деле и не было, или чудовищах, что насылает наш собственный воспалённый мозг. Но и о других. Разумных, как нам кажется, но всё-таки неверных представлениях о себе, о людях, о нашем с ними сожительстве или соседстве. Я, как все, был помешан на разгадывании будущего, словно настоящего у меня и не было, словно оно было галлюцинацией.

Кира слегка отпрянула со смешанным чувством:

«Было? Ой ли…»

Нет, в части диагностической всё было сказано с верностью разоблачения, будто за руку поймал. И даже этот узнающий взгляд, который Кира так боялась встретить среди непосвящённых – родных ли, знакомых… Как, к примеру, пытливый взгляд профессора Павлова, рефлексолога, как-то засидевшегося у отца. Как он тогда испугал её, удивлённо глянув поверх пенсне, точно в анамнез.

Нет… Этот взгляд «Пьеро» её испугал не больше, чем взаимное немое признание по принципу: «рыбак рыбака…» Конечно же он заметил и лихорадочный блеск бегающих глаз, и напряжённое, до дрожи, спокойствие пружины, зажатой до последней крайности и готовой вот-вот сорваться с истерическим визгом.

Но это, что касаемо неё. А вот сам «брат»? Что с ним самим?

«Эти гримасы… Да и вообще – “Пьеро”? Брюсовщина какая-то…»

Она так и не поняла для себя – неприятно поразила её эта манерность «Пьеро», даже жеманство, или позабавила?

Для их круга увлечение образами итальянской трагикомедии – Арлекино, Коломбина, Пьеро, – было презираемо старомодным (набор начинающего символиста), что, в общем-то, было и не так чтобы справедливо. Вполне себе современное увлечение, что уж там. Вон, с афиш в кинематографе не сходят «Кровавые Арлекины» и «Красное домино», у той же мадам Лин в «Фарсе» через день Коломбина вытворяет нечто эдакое, а уж «песенки Пьеро», перепетые в каждом ресторане…

Господи, ну, конечно! Это же он и есть. Как его… Видела же в какой-то фильме, в «Dancing-girl», что ли? Но тогда это был эксцентричный мальчик… Как же его зовут? Вертинский…

– Александр, – прочитав догадку в её расширившихся зрачках, улыбнулся одними тонкими нервными губами «брат Пьеро». – Меня нечасто узнают тут, тем более лестно…

Он говорил что-то ещё скороговоркой, особо певучей из-за лёгкой своей картавости, вроде бы рассказывал, как случайно попал в санитарный поезд чуть ли не прямиком из богемного салона, случайно увидев разгрузку раненых в госпиталь и кинувшись помогать. Как его привела в чувство реальности жуткая реальность человеческой мясорубки: «У нас в поезде солдаты молчали, покорно подставляли обрубки ног и рук для перевязок, и только тяжко вздыхали, не смея роптать и жаловаться»…

Да и Кира всё ещё продолжала удивляться, что у неё так поздно сложилось в голове, – будто таскала лотошные бочонки с номерами, а всё забывала закрывать ими нужные клетки, и только теперь увидела, что партия давно уже сложена… Это даже не чудак с милыми странностями, не говоря уже, чтоб притворялся. Это – артист. Настоящий.

Актёр не для благодарного зрителя и не для самого себя, как собою залюбовавшийся декадент, революционер, патриот, поэт, – да кто угодно, кто выставляет себя напоказ, всё равно, на публике или перед зеркалом гордыни, оголодавшей до всеядности. Нет. Это – артист на своём месте, потому что оно у него здесь и сейчас. Не когда-то или когда-нибудь, а прямо сейчас и потому что – так надо.

– И это вас, правда, спасло? – незаметно для себя, вслух озвучила Кира итог этой своей догадки.

– И вас спасёт. Обязательно, – оборвав сам себя, мгновенно включился «артист». – У вас просто не останется времени, – предупредил он вопрос, впрочем, и незаданный: – На себя. На себя у вас не останется времени. Если, конечно, вы сможете любить. Видите, я не говорю, – умеете любить. Вы этого ещё не знаете, поверьте мне – умеете ли вы любить. Но вдруг вы сможете?

– Любить? Кого?

Встретив непонимающий взгляд Киры, «Пьеро» театральным жестом, словно перебирая тонкими музыкальными пальцами сам воздух, пропитанный запахами угольной копоти, спирта, пота, железа и гнили, обвёл вокруг себя и сказал, будто итожа шекспировскую новеллу:

– Их. Всех.

Но до неё вдруг дошла совершенная правда и абсолютная точность этой, казалось бы, наигранной, этой, казалось бы, вычурной и манерной картины. И неважно, отрепетирована ли она и если да, то сколько раз.

Но ведь так и есть!

Любить. Любить всех этих людей.

Не избранных.

Всех. Не потому, что они заслужили твою любовь, а просто потому, что им сейчас плохо и больно.

Всех. Кроме себя.

Себя – на потом. Совсем «на потом»…

– Идёмте к вашему графу, – двинулась в сторону вокзального крыла Кира, даже не удосужившись посмотреть, идёт ли за ней, услышал ли её Вертинский.

Кавказский фронт. У своих

Может, и неполную, но в этой части – подлинную – историю его освобождения Кириллу рассказали в штабе Авиационной станции Южного воздушного района.

– Загадочная турчанка, будем априори полагать, что молодая и красоты небесной, сообщила о схваченном крестьянами русском лётчике нашему конвою, гнавшему в тыл колонну пленных турок. С переводом, как ты понимаешь, затруднений особых не было, нашлись в колонне толмачи, да и сама девица, говорят, лопотала, как гипнотизированная: «Скажи нашим, что я здесь». Только вот экспедицию, как бы ни была деревня поблизости, выслать они не могли, – самих конвоиров была дюжина на две сотни турок. Но сразу по прибытии в тыл доложили. А там и англичанин вызвался, дескать, этому самому и обучен – падших ангелов возвращать в воинство небесное.

А немногим позже повидался Кирилл и со своим наблюдателем прапорщиком Тютюнником – живым и здоровым, по крайней мере наружно. В том смысле, что после службы с прирождённым «штабс-капитаном Падучим» подал Лука рапорт о переводе в Воздухоплавательную команду ЮВР. Предпочёл умеренное воздухоплавание всяким там «петлям Нестерова» и «ничего, обойдётся» Иванова. Так и объяснился с медицинской комиссией: дескать, не могу больше, тошнит. Но поскольку навыки аэрофотографии при этом сохранил и высоты, по-прежнему, не боялся, – дирижабль оказался самое то.

Из Кавказской их эпопеи выпутался Лука сравнительно дёшево – уковылял в горы, как только преследователи, увлечённые ловлей Кирилла, выпустили его из виду. Однако так долго безо всяких ориентиров плутал в горах, что, выйдя к своим, не смог указать не то что деревни, где упал их подстреленный турком гидроплан, но даже направления, где её искать. Посланные едва ли не наобум казачьи разъезды вернулись ни с чем. И, хотя поп станционный, осведомлённый о прежних деяниях раба Божьего Кирилла, отпевать штабс-капитана не собирался, чувствовал себя Лука прескверно.

Аж до поры, пока не убедился, что не токмо днесь, но и наутро после полуторной бутыли чачи Иванов – не похмельная химера, а самый, что ни есть, штабс-капитан К.И. Иванов.

Севастополь

Но чрезвычайный праздник для Василия всё же состоялся: сначала во Владимирском соборе, а затем за праздничным обедом, организованным Ариной в доме Алексея Ивановича, – впервые с начала войны собрались все три родные брата, два моряка и лётчик морской авиации, сыновья профессора Иванова.

А ещё присутствовал (и в соборе и, естественно, в своём доме) сам действительный статский советник, вторую неделю работающий в контакте со следственной комиссией, и прибывший в Севастополь накануне его сын, тоже георгиевский кавалер, – временно отставленный от службы капитан от гвардии Николай Алексеевич Иванов.

С самим Василием и его участием в первой, почётной для георгиевского кавалера, и второй, сердечной частью праздника, всё было просто: «Краб» поставили в док на ремонт после похода к Варне, перспектив скорого выхода в море не просматривалось, так что всему комсоставу увольнительная на берег давалась легко.

Не было особых проблем и у Вадима. Пройдя на борту крейсера «Память “Меркурия”», где требовалась кратковременная замена командира противоминной артиллерии, путь из Керчи в Николаев, в прикрытии транспортировки турбин для достраиваемого на «Руссуде» линейного корабля «Император Александр II», Вадим уже вторую неделю находился в резерве командования, фактически – в отпуске.

Несколько сложнее обстояло дело с Кириллом, впрочем, как всегда.

Начальник службы авиаразведки Батумского флотского отряда с лёгкой душой командировал своего старшего по званию подчинённого, вроде как восстановившего силы после «Мепаврийского пифоса», в Севастополь за пополнением аэропланного парка и лётного состава. Но «колесить по суше» штабс-капитан Иванов категорически отказывался, а гнать ради него гидроплан «ну хоть до Новороссийска», столь же категорично отказался и сам начальник.

К счастью, подвернулся пилот с гидрокрейсера «Николай», чей М-9 заканчивал мелкий ремонт в мастерских службы авиаразведки. Его Кирилл уговорил взять себя третьим, пусть с перегрузом и в не слишком благоприятную погоду. И настоятельно предлагал полететь прямо на гидрокрейсер, который возвращался, в составе флотского отряда, из района Зунгулдака в Новороссийск, не заходя в Батум («что там каких-то двенадцать миль, перехватим его в море»).

У мичмана-пилота, то ли по наущению, то ли по уставу, хватило решимости не допустить штабс-капитана к управлению своим «Григоровичем» и не разыскивать гидрокрейсер в осеннем неспокойном море, а пролететь вдоль бережка и всего-то с двумя посадками добраться до Цемесской бухты, опередив на добрый час флотский отряд.

Из Новороссийска Кирилл добрался до Керчи на малой миноноске, которую бросало, качало и болтало на волне всего-то в четыре балла самым жестоким образом, так что, сойдя на берег в Заводской гавани, штабс-капитан впервые подумал о сухопутном продолжении пути. Но через пару часов и пару стаканов тёмного Багеровского вина передумал и напросился в попутчики на «Нерпу», которая после успешного патрулирования дозаправлялась в Керчи перед переходом в Севастополь.

В проливе и у побережья до траверза Меганома качка была вполне умеренной, подлодка шла на крейсерской скорости в надводном положении. Но затем был совершён необходимый доворот курса к северу – и бортовая качка настолько усилилась, что Кирилл, отчаянно сопротивляясь бунту организма, всё же то и дело бегал в гальюн. Море и желудок штабс-капитана несколько угомонились, только когда «Нерпа» миновала Сарыч, но в Севастополе лётчик выбрался на пирс бледно-зелёным и на полусогнутых.

И надобно же было такому случиться, что едва ли ни первый, с кем он столкнулся на базе 1-й флотилии подлодок, был младшенький братец Васька Иванов…

См.: Ю. Иваниченко, В. Демченко. Враг на рейде. М.: Вече, 2017. (Военные приключения).

См.: Ю. Иваниченко, В. Демченко. Путь к Босфору. М.: Вече, 2017. (Военные приключения).

Выпускник Николаевской инженерной академии.

В этот день сводный флот Англии и Франции оставил – за полшага до успеха – дальнейшие попытки пройти Дарданелльским проливом в Мраморное море и далее к Константинополю.

Операция на Галлиполийском полуострове длилась 300 суток. За это время Великобритания потеряла 119,7 тысячи человек, Франция – 26,5, Турция – 185 тысяч человек. Англо-французский флот потерял 6 линейных кораблей, турецкий – один.

Техническому.

Михаил Петрович Налётов после Гражданской войны и до самой своей смерти в 1938 году трудился над усовершенствованием конструкций минных заградителей в отделе главного механика Кировского завода в Ленинграде. Через год после его смерти, в 1939 году, было сконструировано устройство постановки мин через обычные торпедные аппараты подлодок, и строительство, а затем и эксплуатация специальных подводных минных заградителей были прекращены.

Здесь – сапёры.

Порядок.

Reichsheer – имперская армия. Не путать с Рейхсвером.

Ты здесь не офицер! (нем.)

Ты здесь такая же русская свинья, как вы все! (нем.)

Не понимаю (нем.).

Название солдатского креста Святого Георгия в солдатском же обиходе.

Видимо, название отражает отношение к трудовым коммунам известного английского утописта Оуэна (1771–1858 гг.).

«Kugelhandgranate 13» – круглая, диаметром 8 сантиметров граната с запалом тёрочного типа, не претерпевшая существенных изменений со времён Франко-прусской войны, была далеко не самой удачной. Однако надо учесть, что у союзников до 1915 года с ручными гранатами было совсем худо…

Популярный певец того времени.

Жуковский Николай Егорович (1847–1921) – российский учёный, основоположник современной аэродинамики, член-корреспондент РАН (1917); член-корреспондент Петербургской АН с 1894 г.

Сохранившийся по сей день погонный значок с пропеллером.

Этот уникальный военный головной убор состоял из длинной полоски ткани, которая наматывалась на плетеную основу, и напоминал собой тропический шлем. По легенде kabalak был разработан самим Энвер-пашой и поэтому его часто называют Enveriye.

«Комиссионные модели», – трофейные либо цивильные, приспособленные для нужд войны транспортные средства, ремонтировать которые было нечем. И, соответственно, германский инженерный гений вынужден был заново изобретать уже даже произведённый велосипед.

Сельский источник (бассейн для воды, подведённой с гор), своего рода агора турецкой деревни.

Отшиб или дальний квартал села.

Протопопова, ставшего посредством Распутина министром внутренних дел. Того самого А.Д. Протопопова, пытавшегося позже, хотя и безуспешно, подавить Февральскую революцию.

Эсминец «Живой» – единственный изо всей эскадры, уходящей из Крыма в Константинополь в октябре 1920 года, не дошёл до места назначения. Безвестно сгинул в Чёрном море.

МИ-6 – знаменитое подразделение Secret Intelligence Service.

Домашняя резиденция подлинного У.С. Черчилля.

Командир «Бреслау» в рапорте по итогам боевого столкновения с «Императрицей Марией» указывал, что скорость русского линкора достигала 25 узлов. Корветтен-капитан Вольфрам фон Кнорр сильно преувеличивал. Линкор какое-то время не отставал от германского крейсера, развивавшего скорость чуть более 25 узлов, но шёл в основном прямо, в то время как «Бреслау» непрерывно маневрировал.

Старший лейтенант моря (Oberleutnant zur See).

Такая форма отставки министра не имела более аналогов в России.

Деталь паранджи – волосяная сетка на лицо.

Турецкая провинция.

Сени, открытые наружу, предваряющие второй, «жилой» этаж на крыше амбара или хлева.

Айгуль – Луна по-турецки.

Видимо, Рдутловского.

Санитарный фронтовой поезд. Устроила его на свои и подписные деньги Мария Саввишна Морозова, а начальником был сын самого Л.Н. Толстого Никита.

Обе песни самого А. Вертинского.