Игорь Старый – так назвал князя митрополит Иларион, современник его правнука Ярослава Владимировича:

«Похвалим же и мы по силе нашеи малыими похвалами великаа и дивнаа сътворьшааго нашего учителя и наставника великааго кагана нашеа земли Володимера вънука старааго Игоря [здесь и далее выделено автором] сына же славнааго Святослава» (БЛДР, т. 1, с. 42).

Эпитет «Старый» потомки обычно прилагали к основателю династии. Он лишний раз подтверждает, что ещё во времена Ярослава Игоря не считали сыном Рюрика. Но почему забыли, что Игорь – сын Олега? Дело, видимо, в том, что в памяти потомков слились воедино Олег Вещий – отец Игоря – и Олег II (см. нашу книгу «Олег Вещий – Орвар Одд. Путь восхождения»). А то, что Игорь не сын Олега II, было хорошо известно.

Распространено мнение, что имя Игорь является славянской передачей скандинавского имени Yngvarr. Однако Yngvarr (произносится «Ингвар») в русской передаче звучало как «Ингварь», в чём нетрудно убедиться, заглянув в летописи. Имена Игорь и Ингварь считались разными и никогда не смешивались.

Чтобы разобраться с происхождением имени, следует понять, как оно произносилось современниками князя. До нас дошли две такие записи. Одна принадлежит Константину Багрянородному: Ιγγωρ – читается «Ингор». Другая – Лиутпранду Кремонскому: Inger – читается «Ингер». Сопоставление этих двух совершенно независимых свидетельств позволяет сделать вывод, что «н» на второй позиции в имени присутствовало, а вот «в» на четвёртой – отсутствовало. Наиболее вероятно, что современники князя произносили его имя как «Ингорь». По-поводу происхождения имени стоит, вероятно, согласиться с А.Г. Кузьминым, сопоставляющим его с кельтским именем Ингер.

При прочтении заглавия, несомненно, возникнет вопрос: а почему слово «сыновья» стоит во множественном числе? Ведь в летописях упоминается только один сын Игоря – Святослав. Однако это не совсем так. Откроем Иоакимовскую летопись, отрывки из которой сохранены В.Н. Татищевым: «Он же (Святослав) толико разсвирипе, яко и единого брата своего Глеба не посчаде, но разными муками томя убиваше» (70, т. 1, с. 111).

На первый взгляд, это единственное упоминание брата Святослава, в ПВЛ о нём не упоминают. Но это только на первый взгляд. В договоре 944 года в ЛЛ и ИЛ в списке послов на пятом месте фигурирует «Улебъ Володиславль», то есть «Улеб, посол Владислава». Однако у Татищева в этом месте стоит «Улебов Владислав», то есть «посол Улеба по имени Владислав». Это несоответствие подробно разбирает С.В. Белецкий, который показывает, что все дошедшие до нас варианты текста договора 944 года содержат неточности (55, с. 16–23). При этом текст договора у Татищева независим от текстов в разных списках ПВЛ. То есть у нас нет оснований предпочитать чтение ПВЛ чтению Татищева.

Однако никакой Владислав времён Игоря летописям не известен, тогда как Улеб брат Святослава упоминается в Иоакимовской летописи. Получается, есть все основания считать, что верным вариантом следует считать «Улебов Володислав», то есть перед нами упоминание в ПВЛ брата Святослава Улеба.

Это позволяет объяснить ещё одну странную запись в тексте договора. На седьмом месте в списке послов стоит: «Шигобернъ Сфандръ жены Улебовы» (ИЛ, 944 г.).

Перед нами посол Сфандры, жены Улеба Игоревича, младшего брата Святослава. Такая трактовка, несомненно, вызовет возражения: «Как может Улеб в 944 году быть уже женат, если его старшему брату Святославу в то время было всего два года?» Действительно, в Ипатьевской летописи о рождении Святослава под 942 годом сообщается:

«Симеонъ иде на Хорваты и побежденъ бы Хорваты и умре оставивъ Петра сына своего княжить. В се же лето родися Святославъ у Игоря» (ИЛ, 942 г.).

Однако эта дата вызывает серьёзные сомнения. Константин Багрянородный в своём сочинении «Об управлении империей» пишет: «Приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы являются одни из Немограда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии…» (Об управлении империей, 9).

Получается, что Святослав сидел на княжении в Новгороде при жизни отца. Игорь погиб, как будет показано ниже, в 949 году. Если считать, что Святослав родился в 942 году, то в год смерти отца ему было всего 7 лет. Но детей на княжение не сажали.

Обратимся ещё раз к тексту договора 944 года. На шестом месте в списке послов стоит «Каницаръ Передъславинъ», то есть «Каницар, посол Предславы». В X веке, напомним, известна только одна Предслава – угорская (венгерская) княжна, жена Святослава. Могут возразить: «Почему сказано „Сфандра, жена Улеба“, но не сказано „Передслава, жена Святослава“?» Да просто в списках есть дефекты. Так, в дошедших до нас вариантах об Ольге тоже сказано просто «Ольга княгиня», без уточнения «жена Игоря». Брачный возраст для мужчин в те времена наступал в 14 лет. Следовательно, Святославу в 944 году не могло быть меньше.

«Игореви възрастьшю и ходяше по Олзе и слуша его и приведоша ему жену от Плескова именемъ Ольгу» (ИЛ, 903 г.).

Принято считать, что упомянутый здесь Плесков – это Псков, который в ПВЛ действительно именуется Плесков. Однако в X веке Пскова ещё не существовало. В городе нет археологических слоёв старше XI века. Да и в летописях, за исключением выше процитированного упоминания, Псков начинает фигурировать лишь с того же, XI века.

Ещё больше проблем создаёт текст Лаврентьевской летописи:

«Игореви же възрастьшю и хожаше по Олзе и слушаша его и приведоша ему жену от Плескова именемъ Олену» (ЛЛ, 903 г.).

Олёна – это другое произношение имени Елена, христианского имени княгини Ольги. То есть мало того что Игорь берёт жену из несуществующего на тот момент города, так она ещё и оказывается христианкой. Как такое возможно?

Объяснение мы находим в историческом сборнике XV века, где процитирован отрывок из древнего летописца. Сведения опубликовал в 1888 году в июльском номере «Русской старины» обнаруживший сборник архимандрит Леонид:

«Игоря же ожени [Олег] въ Болгарехъ, поятъ же за него княжну Ольгу» (14, с. 215–222).

Из текста следует, что Ольга была болгарская княжна и что город Плесков – это не Псков, а Плиска – первая столица Болгарии. Почему же летопись превращает Ольгу в простолюдинку из Пскова? Да потому же, почему приписывает ей крещение в Константинополе, о чём будет сказано в следующей главе. Дело в том, что Болгарская церковь со времён Симеона константинопольскому патриарху не подчинялась. И чтобы привязать Ольгу к греческому православию, пришлось замолчать её болгарское происхождение.

В качестве возражения обычно ссылаются на текст Константина Багрянородного «О церемониях», в котором описаны два приёма княгини Ольги императором. В тексте княгиня именуется «Элга», то есть «Ольга». Из этого делают вывод, что на тот момент Ольга была ещё язычницей, иначе её обязательно назвали бы христианским именем Елена. Однако Константин назвал княгиню тем именем, которым она сама ему представилась. А русские князья ещё больше двух столетий после крещения носили, кроме христианских, ещё и языческие имена. Причём именно последние использовались официально. Не только в русских летописях, но и в европейских хрониках русские князья фигурируют исключительно под своими языческими именами. Мы даже не знаем христианских имён большинства князей.

Оспорить это пытается академик Г.Г. Литаврин: «Что же касается официальной документации и официальной титулатуры в дипломатических контактах государства в середине X–XI в. с христианскими державами, то государь-неофит не мог употреблять никакого личного имени, кроме своего крестильного» (45, с. 208).

Будь это так, в западных хрониках русские князья фигурировали бы исключительно под своими христианскими именами. В действительности же всё строго наоборот. Но рассмотрим примеры, приводимые Литавриным. Он ссылается на то, что в своих уставах Владимир и его внук Всеволод называют себя своими христианскими именами. Если быть точным, князья употребляют оба имени: «Князь великии Василеи наречаемые Володимер» (30, с. 14) и «Князь великыи Всеволод нареченные въ святомь крещении Игорь» (Там же, с. 154). Но интересно что Литаврин упоминает только уставы деда и внука, игнорируя устав Ярослава, сына Владимира и отца Всеволода. Делает он это, видимо, потому, что в своём уставе этот князь называет себя только языческим именем: «Князь великыи Ярославъ сынъ Володимеров» (Там же, с. 86), вопреки утверждению Литаврина о невозможности такого.

Литаврину вообще не стоило ссылаться на княжеские уставы. Дело в том, что Владимир в своём уставе упоминает свою бабку и называет её только языческим именем:

«Князь великии Василеи наречаемые Володимер сынъ Святославль унукъ Игорев блаженныя Ольгы» (Там же, с. 14).

Как видим, даже в церковном уставе Ольга названа не на христианский, а на языческий лад.

Другое возражение: «Если Ольга была болгаркой, почему она носила скандинавское имя?» Но кто сказал, что имя Ольга скандинавское? Да, его пытаются произвести от скандинавского helgi – «святой». Но, во-первых, хотя у современных скандинавов есть женское имя Хелга, в сагах оно не встречается. Во-вторых, сами скандинавы имя Ольга никак с helgi не ассоциировали. В некоторых списках саги об Олафе Трюгвассоне упоминается княгиня Ольга (правда, названа она не бабкой, а матерью Владимира), но именуют она Аллогия. Именно так скандинавы передавали имя Ольга, вовсе не считая его своим.

Норманисты пытаются апеллировать к тексту Багрянородного: «Константин называет Ольгу Ηλγα (Элга), тем самым точно передавая скандинавское Helga». Однако это для древнерусского языка была характерна утрата начального «х» в заимствованных именах: Хакон-Якун, Хермес-Ермес, Хрольф-Рулав, поскольку в самом древнерусском имена с начальной «х» отсутствовали. Но с греческим ситуация совершенно иная. В нём такие имена норма. Так что, услышав имя Helga, Багрянородный так и записал бы: Χελγα.

Однако зачем искать что-то по дальним странам, если есть староболгарское «олгу» со значением «великий»?

Когда мог быть заключён брак? Первенец Игоря и Ольги родился в 927 году. Значит, не позднее 926 года. Ольга названа княжной, то есть она или дочь Симеона, или дочь его сына Петра. Но Пётр женился на внучке императора Романа Лакапина только в 927 году. А значит Ольга – дочь Симеона. У Симеона были дочери, имена которых неизвестны. Одну из них он хотел выдать за малолетнего на тот момент Константина Багрянородного, родившегося в 905 году, но вернувшаяся из ссылки Зоя Карбонопсина, мать Константина, в 914 году эти переговоры прервала. Княжна, которую сватал за Константина Симеон, скорее всего, была младше жениха, то есть в 926 году ей было не более 20 лет. Так что вполне вероятно, что это и была Ольга.

Игорь вернулся в Киев в конце июня 941 года. О судьбе Олега, который продолжал разорять анатолийское побережье до сентября, ни сам Игорь, ни киевляне не знали. Впечатление от разгрома было слишком ярким, и всех не вернувшихся, что вполне логично, сочли погибшими.

Но дело в том, что у Игоря был старший брат Асмуд. Правда, на свою беду, он был в Новгороде. Пока дошли известия из Киева, пока Асмуд добирался до днепровской столицы… Было слишком поздно. Игорь уступать престол не собирался. Дальнейшие события известны из моравских хроник, выписки из которых приводит Христиан Феофил фон Фризе:

«Вступивъ на престолъ, Игорь немедленно сталъ преследовать сына Олега, такъ какъ он боялся, чтобы народъ не избралъ его во имя великихъ заслугъ отца; онъ старался осторожно устранить его съ дороги. Но Олегъ былъ слишкомъ уменъ и слишкомъ прозорливъ, онъ сейчасъ заметилъ разставленныя сети и потому заблаговременно позаботился о безопасности, собравъ все свои сокровища, бежалъ съ ними въ Моравию. Когда же, при господствовавшихъ въ те времена смутахъ, Оттонъ I вооружилъ въ 939 г. Моравовъ противъ герцога богемскаго Болеслава, знатнейшие Моравы, во внимание къ высокимъ доблестямъ Олега, предложили ему моравскую корону и сделали королемъ. Хотя въ начале онъ по различнымъ причинам отказывался, но кончилъ темъ, что склонился на просьбы и принялъ бразды правденія. Чешский князь Болеславъ счелъ себя весьма оскорбленным этимъ, но не могъ ничего предпринять противъ своего соперника, такт, какъ въ это дело вмешался самъ императоръ» (74, с. 41–42).

О дальнейшей судьбе Асмуда-Олега поговорим в следующей главе.

Первое летописное событие правление Игоря – отложение древлян. Это вполне логичное следствие ослабления Руси в результате поражения в походе на Константинополь. Под следующим годом сообщается о походе Игоря на древлян и их подчинении. Так во всех списках ПВЛ и Новгородской I летописи. Причём в последней есть существенное дополнение: «и дасть же дань деревеньскую Свенелду». Следовательно, древлянский поход не мог состояться ранее подписания договора с греками, в тексте которого Свенельд не фигурирует, что само по себе тоже требует отдельного объяснения. Наиболее вероятно следующее развитие событий. В 941 году Игорь возвращается в Киев и захватывает власть. Древляне воспользовались ситуацией и отделились. Сил для их подчинения у Игоря в то время попросту не было. Кроме того, поход нарушил нормальные торговые отношения с греками, и именно этим вопросом князь и занялся в первую очередь. Конечно, никакого повторного похода не было. Это явная выдумка патриотически настроенного летописца. Достаточно сравнить договоры 912 и 944 годов, чтобы понять, что если первый – договор равных, то второй продиктован победителем побеждённому. Договор 944 года ограничивает число русских купцов, находящихся в Константинополе одновременно, запрещает русским оставаться на зиму в Византии, а также «въ вустьи Днепра на Белобережи» (ИЛ, 944 г.). Русский князь обязуется не только не претендовать на византийские владения в Крыму – «да не имать волости князь Рускии» (Там же), но ещё и защищать их от набегов чёрных болгар – «отже то приходять Чернии Болгаре и воюють въ стране Корсуньстеи и велимъ князю Рускому да ихъ не почаеть в пакость» (Там же). Ничего подобного в прежнем договоре нет. В Ипатьевском, Радзивилловском и Троицком списках договор датирован 944 годом. В Лаврентьевском (ошибочно) 945-м: в нем 945 год фигурирует дважды. Сама датировка сомнений не вызывает. В распоряжении летописца был текст, в котором дата, несомненно, стояла. Два года ушло у Игоря на непростые переговоры.

Текст договора позволяет оценить и положение Игоря на Руси в то время. В 912 году послы в Константинополь отправляются «от Олга великого князя Руска и от всехъ иже суть подъ рукою его светлых и великих князь и его великих бояръ» (ЛЛ, 912 г.).

При этом все послы представляют всех их пославших, без индивидуального деления. Совсем иная ситуация в договоре Игоря: «Посланы от Игоря великого князя Рускаго и от всякоя княжья и от всехъ людии Руская земля» (ЛЛ, 945 г.). Каждый князь посылает своего посла. Плюс целый список упоминаемых поимённо купцов. Это означает, что если Олег в 912 году был полноправным властителем, то в 944 году Игорю приходилось в своих действиях учитывать мнения множества людей. Замечу, что это вовсе не следствие неудачного похода на Константинополь, но результат прихода Игоря к власти и изгнания Асмуда. Таким образом князь расплатился за поддержку.

Из текста договора можно сделать не только вывод о статусе князя. Он позволяет разобраться со столь любимой в околоисторических кругах, да и у некоторых историков тоже темой о так называемой тмутараканской, или черноморской, руси. В предыдущей главе цитировался так называемый «Кембриджский документ», из которого однозначно следует, что ещё в середине X века Тмуторокань находилась под контролем хазар. Соответственно, для так называемой тмутараканской руси просто нет места в истории. Тем не менее из сочинения Льва Диакона следует, что область Боспора Киммерийского в X веке в Византии чётко и однозначно ассоциировалась с русами:

«А с катархонтом войска росов, Сфендославом, он решил вести переговоры. И вот [Иоанн] отрядил к нему послов с требованием, чтобы он, получив обещанную императором Никифором за набег на мисян награду, удалился в свои области и к Киммерийскому Боспору, покинув Мисию, которая принадлежит ромеям» (VI, 8).

«Полагаю, что ты не забыл о поражении отца твоего Ингоря, который, презрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды» (VI, 10).

«Император наградил гребцов и воинов деньгами и послал их на Истр для охраны речного пути, – чтобы скифы не могли уплыть на родину и на Киммерийский Боспор в том случае, если они будут обращены в бегство» (VIII, 1).

Обратите внимание, что Лев Диакон вовсе не отождествляет Боспор Киммерийский с землёй Святослава: «в свои области и к Киммерийскому Боспору» и «на родину и на Киммерийский Боспор». Но при этом он однозначно связывал Боспор Киммерийский с русами. И вот здесь и имеет смысл обратиться к тексту договора 944 года:

«А о сихъ оже то приходять чернии болгаре и воюютъ в стране Корсуньстей и велимъ князю рускому да ихъ не пущаетъ» (ИЛ, 944 г.).

Чёрные болгары кочевали на Кубани. Чтобы не давать им нападать на Херсонес (Корсунь), русский князь должен был владеть землями в районе Керченского пролива. Если это не Тмуторокань, значит, Боспор (совр. Керчь). Третьего варианта просто нет. И вот с присутствием русов на Керченском полуострове всё нормально. Многие ли из читателей догадываются, что Керчь – русское название в том смысле, что оно имеет чёткую русскую этимологию. Тем не менее это именно так, в чём может убедится каждый, кто заглянет в «Этимологический словарь русского языка» Фасмера:

«Керчь ж. – город в Крыму, др. – русск. Кърчевъ (Тмутороканский камень, ХI в.), греч. Κóριζος, араб. Krš (Абульфеда); см. Маркварт, Streifz. 506 и сл.; – е – появилось так же, как в др. – русск. скьрбь, наряду со скърбь = скорбь. Скорее всего, от ко́рчить „корчевать“ из *кърчити (аналогично Унбегаун, RЕS 16, 226). Едва ли от *къркъ „горло“ (вопреки Соболевскому, ИОРЯС 26, 1, 39). Древним названием города было греч. Παντικάπαιον из Παντικάπης. [Все-таки этимология от къркъ „горло“ более вероятна – вспомним о расположении города при проливе. Что касается формы Керчь, то ее нельзя считать прямым продолжением др. – русск. Кърчевъ. Она отражает тюрк. передачу с гармонией гласных: Керчь, род. п. Керчи. Маловероятна этимология Абаева (ВЯ, 1959, № 1, стр. 99): из кърчии „кузнец“. – Т.]» (73, т. 2, с. 225–226).

Получается, татары и турки, столетиями владевшие Крымом, тюркизировали русское название Корчев, а вовсе не греческие Пантикапей или Боспор. Иначе говоря, местные жители называли город именно русским именем, притом что уже в XII веке город перешёл под контроль Византии. Эти жителями и были потомками тех самых «черноморских русов».

Летопись сообщает, что поход 941 года прекратился сразу после поражения от греков на море:

«Иде Игорь на Греки. И послаша болгаре весть ко царю, яко идуть Русь на Царьград скедий 10 тысящь. Иже придоша и приплуша и почаша воевати Вифаньскиа страны и воеваху по Понту до Ираклия и до Фафлогоньски земли и всю страну Никомидийскую попленивше и Суд весь пожьгоша их же емше овехь растинаху другия аки странь поставляюще и стреляху в ня изимахуть опаки руце съвязывахуть гвозди железныи посреди главы въбивахуть им. Много же святых церквий огневи предаша манастыре и села пожьгоша и именья немало от обою страну взяша. Потом же пришедшем воем от встока Памфир деместик с 40-ми тысящь Фока же патрекий с макидоны Федор же стратилат с фраки, с ними же и сановници боярьстии обидоша русь около. Свещаша русь изидоша вружившеся на греки и брани межю ими бывши зьли одва одолеша грьци. Русь же взратишася к дружине своей к вечеру на ночь влезоша в лодьи и отбегоша. Феофан же сустрете в лядех со огнем и пущати нача трубами огнь на лодье руския. И бысть видети страшно чюдо. Русь же видящи пламянь вметахуся в воду морьскую хотяще убрести и тако прочии възъвратишася всвояси. Тем же пришедшим в землю свою и поведаху кождо своим о бывшем и о лядьнемь огни» (ЛЛ, 941 г.).

Но это описание только действия войск, возглавляемых Игорем. А византийские источники сообщают, что этим русы не ограничились. Вот текст «Продолжателя Феофана»:

«Уцелевшие поплыли к восточному берегу, к Сгоре. И послан был тогда по суше им наперехват из стратигов патрикий Варда Фока с всадниками и отборными воинами. Росы отправили было в Вифинию изрядный отряд, чтобы запастись провиантом и всем необходимым, но Варда Фока этот отряд настиг, разбил наголову, обратил в бегство и убил его воинов. Пришел туда во главе всего восточного войска и умнейший доместик схол Иоанн Куркуас, который, появляясь то там, то здесь, немало убил оторвавшихся от своих врагов, и отступили росы в страхе перед его натиском, не осмеливались больше покидать свои суда и совершать вылазки. Много злодеяний совершили росы до подхода ромейского войска: предали огню побережье Стена, а из пленных одних распинали на кресте, других вколачивали в землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков. Пленным же из священнического сословия они связали за спиной руки и вгоняли им в голову железные гвозди. Немало они сожгли и святых храмов. Однако надвигалась зима, у росов кончалось продовольствие, они боялись наступающего войска доместика схол Куркуаса, его разума и смекалки, не меньше опасались и морских сражений и искусных маневров патрикия Феофана и потому решили вернуться домой. Стараясь пройти незаметно для флота, они в сентябре пятнадцатого индикта ночью пустились в плавание к фракийскому берегу, но были встречены упомянутым патрикием Феофаном и не сумели укрыться от его неусыпной и доблестной души. Тотчас же завязывается второе сражение, и множество кораблей пустил на дно, и многих росов убил упомянутый муж. Лишь немногим удалось спастись на своих судах, подойти к побережью Килы и бежать с наступлением ночи» (II, Царствование Романа, 39).

А теперь вспомним ещё раз текст «Кембриджского документа»:

«И пошёл тот (Хлгу) против воли и воевал против Кустантины на море четыре месяца. И пали там богатыри его, потому что македоняне осилили его огнём. И бежал он, и постыдился вернуться в своё страну, а пошёл морем в Персию. И там пал он и весь его стан» (Хр, III, II, 3).

«Продолжатель Феофана» сообщает, что русское вторжение произошло в начале июня, а ушли русы окончательно в сентябре. Получаем, что «воевал против Кустантины на море четыре месяца». Но в Закавказье русы появятся лишь в 322 году хиджры, то есть в 943–944 годах. На это прямо указывает Ибн-Мискавайх. Где в таком случае больше года находился Олег? Ответ позволяет дать уже приводившаяся цитата Льва Диакона: «Полагаю, что ты не забыл о поражении отца твоего Ингоря, который, презрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды» (VI, 10).

Всё логично. Дорогу на север вдоль побережья Фракии, Олегу закрывал флот Феофана. Оставался один путь – морем в направлении Боспора. Почему Лев Диакон пишет, что это был флот Игоря? Так откуда он мог знать, кто этот флот реально возглавлял? Русы что, на парусах имена своих князей писали? Договор, заключённый после этого поражения, подписал Игорь, отсюда византийцы вполне логично сделали вывод, что он и возглавлял поход.

Итак, Олег бежал в Корчев. Почему он сразу не ушёл в Киев? Опасался встретить византийский флот у Херсонеса. А весной 942 года Олег получил известия о захвате власти Игорем и о том, что в Киеве его уже не ждут. Затем нужно было время набрать ещё воинов, договориться с хазарами о пропуске войска Олега в Закавказье, и в итоге только в 943 году русы смогли появиться у стен Бердаа. Подробный рассказ об этом нашествии дошёл до нас в изложении Ибн-Мискавайха:

«В этом году (332) отправилось войско народа, известного под именем Русов, к Азербейджану. Устремились они к Бердаа, овладели им и полонили жителей его.

Известия о (походе) Русии и о том, как кончилось дело их.

Народ этот могущественный, телосложение у них крупное, мужество большое, не знают они бегства, не убегает ни один из них, пока не убьет или не будет убит. В обычае у них, чтобы всякий носил оружие. Привешивают они на себя большую часть орудий ремесленника, состоящих из топора, пилы и молотка и того, что похоже на них. Сражаются они копьями и щитами, опоясываются мечом и привешивают дубину и орудие подобное кинжалу. И сражаются они пешими, особенно же эти прибывшие (на судах). Они (Русы) проехали море, которое соприкасается со страной их, пересекли его до большой реки, известной под именем Куры, несущей воды свои из гор Азербейджана и Армении и втекающей в море. Река эта есть река города Бердаа и ее сравнивают с Тигром. Когда они достигли Куры, вышел против них представитель Марзубана и заместитель его по управлению Бердаа. Было с ним триста человек из дейлемитов и приблизительно такое же число бродяг и курдов. Простой народ убежал от страху. Вышло тогда вместе с ними (войско) из добровольцев около 5000 человек на борьбу за веру. Были они (добровольцы) беспечны, не знали силы их (Русов) и считали их на одном уровне с армянами и ромейцами. После того, как они начали сражение, не прошло и часу, как Русы пошли на них сокрушающей атакой. Побежало регулярное войско, а вслед за ним все добровольцы и остальное войско, кроме Дейлемитов. Поистине, они устояли некоторое время, однако все были перебиты, кроме тех среди них, кто был верхом. (Русы) преследовали бегущих до города (Бердаа). Убежали все, у кого было вьючное животное, которое могло увезти его, как военные, так и гражданские люди, и оставили город. Вступили в него Русы и овладели им.

Рассказали мне Абу-Аббас-ибн-Нудар, а также некоторые из исследовавших, что люди эти (Русы) вошли в город, сделали в нем объявление, успокаивали жителей его и говорили им так: „Нет между нами и вами разногласия в вере. Единственно, чего мы желаем, это власти. На нас лежит обязанность хорошо относиться к вам, а на вас – хорошо повиноваться нам“» (Хр, III, I, 7, 3).

Перед нами не описание обычного набега. Русы явно стремились закрепиться в Бердаа. Логично: потеряв власть в Киеве, Олег стремился создать себе новое княжество, но не получилось. Ибн-Мискавайх далее описывает неоднократные, хотя и безуспешные попытки мусульман выбить русов из Бердаа. В итоге русы сами оставили город:

«Не прекращали войска Марзубана войны с Русами и осады до тех пор, пока последние не были окончательно утомлены. Случилось, что и эпидемия усилилась. Когда умирал один из них, хоронили его, а вместе с ним его оружие, платье и орудия, и жену или кого-нибудь другого из женщин, и слугу, его если он любил его, согласно их обычаю.

После того как дело Русов погибло, потревожили мусульмане могилы их и извлекли оттуда мечи их, которые имеют большой спрос и в наши дни, по причине своей остроты и своего превосходства.

Когда уменьшилось число Русов, вышли они однажды ночью из крепости, в которой они пребывали, положили на свои спины все что могли из своего имущества, драгоценностей и прекрасного платья, остальное сожгли. Угнали женщин, юношей и девушек столько, сколько хотели, и направились к Куре. Там стояли наготове суда, на которых они приехали из своей страны; на судах матросы и 300 человек Русов, с которыми поделились они частью своей добычи и уехали. Бог спас мусульман от дела их» (Хр, III, I, 7, 3).

По-видимому, к уходу русов привели не только потери, но и гибель Олега, о чём сообщает «Кембриджский документ». Какое именно время русы удерживали Бердаа, Ибн-Мискавайх не сообщает. Но зато такая информация содержится у Мовсеса Каланкатуаци в сочинении, составленном как раз в X веке:

«В то самое время с севера нагрянул народ незнакомый и чуждый, прозванный рузиками, [численностью] не более трех тысяч. Подобно вихрю, прорвались они через проход обширного моря Каспийского, внезапно достигнув Партава, столицы Алуанка, который не сумел оказать им сопротивление. И город был предан мечу. Отняли они у жителей города все их богатство и имущество. И хотя сам Салар осадил их, но не смог причинить им никакого вреда, ибо те были сильны и непобедимы. Тогда женщины города задумали отравить рузов, дав им напиться из чаши смерти, но те, узнав об этой измене, стали беспощадно истреблять и женщин, и детей их. Пробыв там месяцев шесть, они оставили совершенно опустошенный и разграбленный город и тайно возвратились в свою страну со всевозможной добычей» (III, XXII).

Партав – армянское название Бердаа. Русы находились в Бардаа полгода. 1 мухаррама 332 года (новый год в исламе) – это 4 сентября 943 года. Русы вторглись осенью 943 года. А ушли весной 944 года. В Киев они вернулись не раньше осени следующего года, явно после подписания договора с греками. В договоре не фигурирует Свенельд, однако затем он становится одним из важнейших людей на Руси. По-видимому, именно Свенельд привёл в Киев остатки дружины Олега.

Летописная статья, содержащая текст договора с греками, имеет очень любопытное окончание:

«Игорь же нача княжити въ Киеве, и миръ имея къ всемъ странамъ. И приспе осень, и нача мыслити на деревляны хотя примыслити болшюю дань» (ЛЛ, 945 г.).

Интересный текст. Что значит «большую дань»? Что значит «мыслити на деревляне»? Ведь из сочинения Константина Багрянородного мы хорошо знаем, как проходило полюдье:

«Зимний же и суровый образ жизни тех самых росов таков. Когда наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами из Киава и отправляются в полюдия, что именуется „кружением“, а именно – в Славинии вервианов, другувитов, кривичей, севериев и прочих славян, которые являются пактиотами росов. Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киав» (9).

Как видим, речь именно о ноябре. «И приспе осень» летописи. И начинается полюдье как раз с древлян (вервианы у Багрянородного). Но если это регулярное, каждый год совершаемое событие, то «нача мыслити на деревляны» может означать только одно. Речь о походе с целью покорения древлян. В 941 году после провала цареградского похода они отпали, и теперь пришло время подчинить их. Благо войско Игоря усилилось за счёт возвращения остатков дружины Олега. Здесь следует обратиться к странному тексту из Новгородской I летописи:

«Игорь седяша в Киеве княжа и воюя на Древляны и Угличе. И бе у него воевода именемь Свенделдъ. И примучи Угличе възложи на ня дань и вдасть Свеньделду. И не вдадяшется единъ град именемъ Пересеченъ. И седе около его три лета и едва взя. И беше седяше Углице по Днепру вънизъ и посемъ приидоша межи Бъгъ и Днестръ и седоша тамо. И дасть же дань деревьскую Свенделду и имаша по чернее куне от дыма. И реша дружина Игореве: се дал если единому мужеве много» (НПЛ, 922 г.).

Из буквального прочтения текста следует, что после подчинения уличей дань с них шла Свенельду. Однако уличи покинули земли своего первоначального расселения на Днепре и ушли на Днестр и Южный Буг. После чего Игорь компенсировал Свенельду утрату уличской дани передачей ему дани древлянской. Сопоставление этих данных с тем, что известно из других текстов, позволяет выявить целый ряд противоречий. Так, Константин Багрянородный около 949 года при описании расселения печенегов на запад от Днепра сообщает следующее:

«Фема Гиазихопон граничит с Болгарией, фема Нижней Гилы соседит с Туркией, фема Харавои соседит с Росией, а фема Иавдиеритим граничит с подплатежными стране Росии местностями, с ультинами, дервленинами, лензанинами и прочими славянами» (Об управлении империей, 37).

Туркией Багрянородный называет Венгрию. Следовательно, фема Гиазихипон занимала Южную Молдову, а фема Нижней Гилы – Северную. Фема Харавои могла граничить с собственно Росией, то есть с областью Киева только с юга, а значит, располагалась в излучине Днепра и в Поросье. Соответственно, фема Иавдиеритим никак не могла граничить с ультинами-уличами, если бы они жили на Днепре. Тогда Константин фиксирует уличей на Днестре, а земли фемы простираются от уличей на юге до древлян на севере между владениями трёх других фем. Получается, что уличи остаются данниками Киева и после переселения на Днестр.

Но было ли переселение? Днепровская локализация уличей означает, что до середины X века они жили сразу к югу от Киева. Через их земли должен был лежать путь к Константинополю. Причём отношения с уличами были, судя по летописи, враждебными. Они просто закрыли бы днепровский путь для Руси, сделав вопрос их покорения первостепенным. Однако до середины X века русские князья, совершая весьма далёкие походы, никаких усилий по подчинению уличей, живущих прямо у ворот своей столицы, не предпринимают. Так жили ли уличи на Днепре?

Сомнение вызывает и сама возможность полного переселения земледельческого народа. «Описание городов и областей к северу от Дуная, или Баварский географ», составленное ещё в IX веке, называет уличей многочисленным народом, имеющим 318 поселений: «Уилици – многочисленный народ. 318 городов» (53, с. 14).

То есть речь не о кочевниках, а об оседлом населении, каковое не могло просто так сняться с насиженных мест и все как один уйти.

Единственным аргументом в пользу версии НПЛ является локализация Пересечена. Этот город упомянут в списке «А се имена градомъ всемъ Русскыимъ далнимъ и ближнимъ», помещённом в начале Воскресенского списка летописи. Там в числе градов киевских названы: «На Днепре Каневъ, Глинеск, Переславль Русскый, Юрьевъ, Пересеченъ». Казалось бы, вот оно, указание на размещение уличского города на Днепре. Однако тот ли это Пересечен? Обратим внимание, что города в списке перечисляются вверх по течению Днепра, то есть Пересечен списка находится выше Переяславля, между ним и Киевом. Но Переяславль был одним из важнейших городов Руси ещё при первом Олеге. Да и в договоре 944 года он также упомянут среди русских городов на третьем месте после Киева и Чернигова. Ситуация, в которой между двумя важнейшими и близко расположенными центрами страны находится чужой город, совершенно невероятна. Так что Пересечен списка не может быть тождествен Пересечену уличей. Значит, никаких аргументов в пользу днепровской локализации уличей не остаётся. Ошибка новгородского летописца, по-видимому, как раз и вызвана существованием Пересечена на Днепре.

Днестровская локализация уличей позволяет объяснить то упорство, с которым Игорь стремился их подчинить. Дело в том, что договор 944 года, запретив русам зимовать на Белобережье, тем самым лишил Русь базы на Черноморском побережье. Подчинив уличей, Игорь не нарушил, а обошёл договор с Византией. Место Нижнего Днепра занял Нижний Днестр. Константин Багрянородный, описывая путь русов из Киева в Константинополь, сообщает, что они останавливались на отдых дважды. Первый раз после порогов на острове Хортица, а второй раз как раз в устье Днестра.

Подчинение древлян состоялось в 945 году. Тогда же, по-видимому, состоялся и поход на уличей. Пересечен пал через три года, то есть в 948 году. Но если не было переселения, то почему Игорь отдаёт Свенельду древлянскую дань вместо уличской? Да потому, что уличи подверглись в результате похода страшному разгрому. Сравним описание уличей из летописи:

«Уличи тиверци седяху по Бугу и по Днепру и приседяху къ Дунаеви. И бе множество ихъ седяху бо по Бугу и по Днепру оли до моря и суть городы ихъ и до сего дне да то ся зовяху от Грекъ Великая скуфь» (ЛЛ).

Как видим, уличи занимают и берега Дуная, и земли по Днестру и Бугу (Южному). Заметьте: летописец о каком-то переселении уличей даже не подозревает. А теперь посмотрим текст Багрянородного о расселении печенегов. У него фема Гиазихопон граничит с Болгарией. А значит, именно печенегам принадлежат земли по Нижнему Дунаю. Фема Нижней Гилы граничит с Венгрией. А значит, владеет землями по Днестру. Уличам остаются лишь земли по берегу Чёрного моря, в низовьях Днестра и Южного Буга. Большей части своих территорий они лишились в пользу печенегов. Они сохранили лишь те земли, которые были интересны Руси, данниками которой они и стали.

Итак, после разгрома уличей Игорь в качестве компенсации отдал Свенельду древлянскую дань. И это вызвало возмущение его дружины:

«Ркоша дружина Игореви отроци Свенделжи изоделеся суть оружьемь и порты а мы нази. И поиди княже с нами в дань да и ты добудешь и мы» (ЛЛ, 945 г.).

Принято считать, что богатство Свенельдовых дружинников имело свои источником древлянскую дань. Никаким особым богатством древлянская земля не выделялась. Да и Игорь в любом случае получал дань с куда большей территории, нежели Свенельд. Так что «оружье и порты», возбуждавшие зависть Игоревых дружинников, к древлянской дани отношения не имели. Это было награбленное в Бердаа. Вот это богатство вызывало зависть. Да, Игорь отобрал у Свенельда древлянскую дань. Но это было сделано из соображения, что «Свенельд и так богат после Бердаа, та что ещё и с древлян дань брать для него жирно будет».

Но вернёмся к хронологии. Пересечен пал в 948 году. В том же году Игорь передал Свенельду древлянскую дань. Из-за недовольства дружины он её в 945 году отобрал. Но по летописной хронологии Игорь погиб ещё в 945 году. Как же так? Просто летописная хронология неверна. Дело в том, что трактат «Об управлении империей» был написан Константином Багрянородным между 948 и 952 годами. Такая датировка никем из историков не оспаривается. При чём тут Багрянородный? А вот при чём:

«Приходящие из внешней России в Константинополь моноксилы являются одни из Немогарда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии» (Об управлении империей, 9).

Как видим, на момент написания трактата Константин Багрянородный ещё не знает о смерти Игоря. А ведь каждый год из Киева в Константинополь приходят купцы. Так что известия о столь важном изменении, как смена правителя, не могла задержаться больше чем на год. Чем вызвана такая ошибка в летописи – неизвестно. В следующей главе будет показано, что смерть Игоря следует датировать 949 годом.

Всего восемь лет занимал Игорь киевский стол. В русскую историю он вошёл как жадный князь, трижды ходивший за данью в одно место и за это убитый. В следующей главе будет доказано, что это клевета. Каким был реальный Игорь? Неизвестно. Слишком кратким было его правление. Слишком сильно его потом старались оклеветать.

Кто не слышал о княгине Ольге? Множество книг повествует нам о мудрой правительнице, обустраивавшей Русь. Приняв власть после смерти мужа, Ольга Мудрая правила от имени своего малолетнего сына Святослава и передала ему власть по достижении совершеннолетия. Так пишут историки. Но заглянем в летописи.

Первое, что нас удивит, – это отсутствие эпитета «мудрая». Нет его в летописях. Это изобретение Карамзина.

Есть и другие странности. Оказывается, что мы вообще не знаем, чем занималась Ольга во время своего правления. Из 18 лет событиями заполнены лишь три года. В 946 году Ольга воюет с древлянами, в 947 году – посещает Новгород и Псков, а в 955 году – принимает крещение в Константинополе. Всё. Что происходило в другие годы – тайна, покрытая мраком. В летописи тишина.

Начнём с обстоятельств прихода Ольги к власти. В предыдущей книге мы ограничились установлением того факта, что летописная дата гибели Игоря (945 год) ошибочна и в действительности он погиб в 949 году. Теперь стоит подробнее рассмотреть обстоятельства гибели Игоря, тем более что уж больно странно выглядит князь, дважды ходивший за данью в одно место, да ещё напоследок, идя к уже дважды ограбленным древлянам, забывший дружину с собой прихватить. Правитель, который дерёт со своих подданных три шкуры, в истории не редкость. Но чтоб подобная жадность соседствовала с невероятной глупостью…

Лаврентьевская летопись под 945 годом: «Рекоша дружина Игорю: отроци Свеньлъжи изоделися суть оружьемъ и порт, а мы нази. И поиди княже с нами в дань, да и ты добудешь и мы. И послуша их Игорь иде в Дерева в дань. И примышляше к первой дани насилаше им и мужи его возьемавъ дань поиде в грады свои. Идуще же ему вспять размыслив рекоша дружине своей Идете съ данью домови а я возъвращуся похожу и ещё. Пусти дружину свою домови съ маломъ же дружины возъвратися желая больше именья».

Упоминание «первой дани» означает, что на момент похода Игоря дань с древлян была уже собрана. Игорь идёт за дополнительной данью. Собрав её, он возвращается в Киев. Но затем, отослав дружину, возвращается за третьей данью.

А теперь откроем текст современника Игоря Константина Багрянородного, который описывает, как именно происходил на Руси процесс сбора дани, именуемый «полюдье»:

«Зимний же и суровый образ жизни тех самых росов таков. Когда наступает ноябрь месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами из Киава и отправляются в полюдиа, что именуется „кружением“, а именно – в Славинии вервианов, другувитов, кривичей, севериев и прочих славян, которые являются пактиотами росов. Кормясь там в течении всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лёд на реке Днепр, возвращаются в Киав» (Об управлении империей, 9).

Вервианы – древляне, другувиты – дреговичи, северии – северяне. Из текста следует, что во время сбора дани князья переходили от одного племени к другому, не возвращаясь в Киев до окончания полюдья. То есть если в летописи говорится о полюдье, то, собрав дань с древлян, Игорю не возвращаться в Киев надо было, а отправиться дальше, к дреговичам. Следовательно, никакого возвращения не было. Игорь ходил к древлянам один раз.

Но вернёмся к «первой дани». Ответ на вопрос, кто её собрал, содержится в приведённой выше цитате из Новгородской I летописи: «И дасть же дань деревьскую Свенделду и имаша по чернее куне от дыма». Таким образом, Игорь, отправившись за данью к древлянам, нарушал права одного из своих весьма могущественных подданных, державших, согласно летописи, собственной дружиной.

Анализируя эти сведения, Шахматов приходит к выводу, что одним из прямых виновников гибели Игоря был Свенельд (точнее, не он сам, а его сын Мистиша). В кратком пересказе рассуждения выглядят следующим образом. Польский историк Я. Длугош, пользовавшийся не дошедшими до нас западнорусскими летописями, описывая смерть Игоря, называет его убийцей не Мала, а некоего Нискина. Шахматов полагает, что перед нами искажённое имя Мистиша:

«Исходя из предположенного чтения Древнейшего Киевского свода, заключаем, что вставками в тексте Начального свода. (ПВЛ) приходится признать, во-первых, отрывок „Ловы деюще Свеналдичю… И о томъ бысть межю ими ненависть, Ярополку на Ольга“, во-вторых, слова „хотя отмьстити сыну своему“. Вставка первого отрывка обнаруживается крайне небрежным и неуклюжим его языком: „Ловъ деюще“, вместо „Ловъ деющю“ читаем в Лаврентьевском, Радзивилловском, Московско-Академическом и Комиссионном списках Новгородской 1-й; вместо „именемъ Лють“ мы ожидали бы „именемь Люту“; ниже после слов „и заехавъ уби и“, неуклюже вставлено: „бе бо ловы дея Олегъ“; во фразе „И о томъ бысть межи ими ненависть, Ярополку на Ольга“ смешаны две конструкции.

Подкрепим предположение о том, что имеем в статье 6483 года дело со вставкой, не только соображениями о шероховатостях языка этой вставки, но и рядом других соображений. Прежде всего отмечаем, что Лют Свенельдич, о котором говорит вставка, тождествен с Мистишей (Мстиславом) Свенельдичем, о котором Начальный свод (и ПВЛ) сообщает выше, под 6453 (945) годом. Это утверждение наше основывается на том, что древней русской исторической песне принадлежал образ Мстислава Лютого. Так называют Мстислава Владимировича Тмутороканского два памятника: во-первых, Симоново сказание о создании Печерской церкви, где читаем о Якуне, что он „отьбеже златы руды (вместо луды), бьяся полкомъ по Ярославе с лютымъ Мстиславомъ“; во-вторых, Новгородская 4-я летопись, вставившая в текст свода 1448 г. (ср. Софийскую 1-ю летопись) под 6532 (1024) г. следующее известие (повторяющее то, что было изложено, выше): „Ярославъ Владимеричь в Суздали изби вълхвы, а брать его Лютый Мьстиславъ седе в Чернигови“. Я думаю, что имя Мстислава Лютого перенесено на Мстислава Владимировича с Мьстиши-Люта, сына Свенельдова; отсюда я вывожу, что Мьстиша и Лют означали одно и то же лицо. Мы только что предположили, что эпизод с Лютом Свенельдичем вставлен в статье 6483 г.; имеем основание утверждать, что какой-то эпизод с Мьстишей Свенельдичем был исключен из текста Начального свода в статье 6453 г. Действительно, вот что мы читаем о Мьстише Свенельдиче в этой статье: „Ольга же бяше в Киеве съ сыномъ своимъ съ детьскомъ Святославомъ, и кормилець его Асмудъ, воевода бе Свенельдъ, то же отец Мистишинь“. Летописец ссылается на Мистишу как на известное лицо, а между тем о нем он раньше не говорил, не упоминая его и позже (или, точнее, называя его Лютом под 6483 г.). Думаю, что ссылка „то же отець Мистишинь“ показывает, что о Мистише существовало какое-то сказание, какая-то песня, быть может, воспевавшая его как героя; разумеется, летописец не мог при этом иметь в виду тот бледный образ Люта Свенельдича, который вставлен им в статью 6483 года. Свенельд, еще не один раз упомянутый летописцем, не нуждался бы в определении посредством ссылки на его сына Люта, играющего (в противоположность тому же Свенельду) совершенно пассивную роль. Существование песни или сказания, где Мьстиша Лютый являлся в качестве героя, доказывается перенесением его имени на Тмутороканского князя, который, по свидетельству летописи, был храбор на рати. И вот, зная этого героического Мистишу, составитель Начального свода ограничивается простою ссылкою на него, когда говорит о Свенельде, а самого Мистишу вводит в свой рассказ ниже под именем Люта как личность случайную и совершенно пассивную. Уже это заставляет меня думать, что у составителя Начального свода были какие-то причины, побудившие представить Мистишу в ином свете, чем он мог бы это сделать на основании известных ему, но необнаруженных данных; следовательно, летописец оставил следы знакомства с двумя различными сказаниями или песнями о Мистише; он дал предпочтение тому сказанию, которое сообщало об убиений Мистиши-Люта на охоте Олегом Святославичем, и вставил его в текст Древнейшего Киевского свода; вероятно думать, что другое сказание он встретил в тексте самого Древнейшего свода, но исключил его как противоречащее первому. Где же могло читаться в Древнейшем своде это исключенное составителем Начального свода сказание о Мистише-Люте? Ответ на этот вопрос дадим ниже; здесь заметим только, что, по всей вероятности, перед тем местом, где читаются слова „те же отець Мистишинъ“, ибо их легче всего понять так, что летописец ссылается в них на лицо, о котором перед этим говорил его источник, но которое им почему-то было опущено в соответствующем месте» (75, т. 1, с. 244–246).

Далее Шахматов делает вывод, что первоначально существовало два сказания о Мистише. В одном Мистиша убивает Игоря, в другом сам гибнет от рук древлянского князя. Древние былины были сходны со скандинавскими сагами. Их слушателями были не крестьяне, как в поздние времена, а князья и бояре. Нет ничего необычного в том, что при дворе Ольги сказители пели про глупого и жадного князя, покусившегося на законные права Свенельда и убитого за это сыном последнего Мистишей, а одновременно в Новгороде, при дворе Святослава, другие сказители пели о древлянском князе, покаравшем Мистишу Лютого за убийство князя Игоря. Пели об одних событиях, но выбирали из них то, что было приятно слушать конкретной аудитории. Понятно, что лютым Мистишу называли только те сказители, которые сообщали о его гибели. Позднее, когда Святослав уже сел в Киеве, два сюжета столкнулись, и началось постепенное их переосмысление. Сначала Мистишу и Мистишу Лютого стали воспринимать как разных персонажей, а потом Мистиша Лютый стал просто Лютом. Лютом Свенельдичем.

Первое сказание было изъято из летописи, а второе перенесено в более позднее время и связано с Олегом древлянским. Но из этого следует вывод, не замеченный Шахматовым. Сам он отождествляет Мистишу с Малом. Но это совершенно невозможно, так как Мистиша, убитый древлянским князем, никак не может быть князем древлян сам. Убийца Мистиши – Мал, и никто иной. Тем более что сам текст летописи даёт основания усомниться в том, что Игорь убит древлянами:

«Древляне убиша Игоря и дружину его, бе бо их мало. И погребен бы Игорь. Есть могила его у Искоростеня града в Деревях и до сего дня» (ЛЛ, 945 г.).

Спрашивается, с чего бы древлянам хоронить убитого ими же князя, а не просто бросить волкам на потраву? В пользу того, что хоронили именно древляне, свидетельствует дальнейший текст, где сказано, что Ольга приходит на могилу Игоря. Причём похоронили не врага, павшего в битве, а врага казнённого. Вот что пишет о смерти Игоря Лев Диакон:

«Полагаю, что ты (Святослав) не забыл о поражении отца твоего Ингоря, который, призрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору прибыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды. Не упоминаю я уж о его жалкой судьбе, когда, отправившись в поход на германцев, он был взят ими в плен, привязан к стволам деревьев и разорван надвое» (VI, 10).

Поход на германцев? Каких германцев? Фантастические теории, что Лев Диакон так именует древлян на том основании, что их предками якобы были готы, мы рассматривать не будем. Обратимся к ещё одному источнику, на этот раз скандинавскому. Сага о Стурлауге Трудолюбивом сообщает, что к дочери Ингвара, конунга в Гардах, посватался викинг Франмар. Потерпев неудачу, Франмар уезжает в Швецию и через некоторое время возвращается в Гардарики вместе с ярлом Стурлаугом:

«Снарядил он (Стурлауг) 300 кораблей, хорошо оснащённых во всех отношениях. Затем они держат курс на Гардарики с большой пышностью и в добром настроении. Когда они прибыли в страну, пошли они по земле, совершая грабежи, сжигая и паля везде, куда бы они ни шли по стране. Убивают скот и людей. И так продолжалось уже некоторое время, когда они узнают о сборе войск. Когда Снэкол и Хвитсерк узнают об этом, готовятся они к поединку. Как только они встретились, завязалась тяжелейшая битва, и одна сторона атаковала другую. Стурлауг, как обычно, вышел, не прикрывшись доспехами. Побратимы сражались с большой доблестью и смелостью. Битва продолжалась три дня с большими потерями людей. В этой битве пал от руки Стурлауга конунг Ингвар и Снэкол, а Хвитсерк со многими своими людьми спасся бегством. Стурлауг велит поднять щит мира и идёт к Алдегьюборгу со всем войском. И в их войске были радость и веселье. Весь город был в их власти, а так же и все люди, что были в городе» (21, с. 171).

Сага полна заведомых домыслов. В частности, в ней утверждается, что Франмар стал конунгом в Гардарики. Но период действия саги совпадает по времени с правлением Харальда Прекрасноволосого в Норвегии, то есть с первой половиной X века. В Ингваре нетрудно узнать Игоря, правившего на Руси как раз в это время, Греческие источники передают его как Ингорь.

Учитывая фантастические подробности, данными саги можно было бы пренебречь, но вспомним, что о гибели Игоря сообщает Лев Диакон. С учётом его слов к саге следует отнестись с большей внимательностью, тем более что и текст летописи, как уже говорилось, даёт основание усомниться в том, что в гибели Игоря виноваты древляне.

Оснований не доверять Льву Диакону в данном случае нет. Это может означать только одно: древляне как раз были сторонниками Игоря, а вину на них возложили задним числом. Почему? Об этом поговорим ниже, а сейчас разберёмся с обстоятельствами гибели.

Скандинавские наёмники Стурлауга и Франмара могли попасть на Русь двумя путями – по Двине мимо Полоцка и по Волхову мимо Новгорода. Отдать предпочтение первой версии позволяют следующие соображения. О полоцком князе Рогволде (Роговолоде) летопись говорит, что он «пришёл из-за моря». Дочь Рогволода (именно так в летописи, а Рогвольд придуман историками) стала женой Владимира, то есть сам полоцкий князь принадлежал к одному поколению со Святославом. Значит, обосноваться в Полоцке он должен был либо в правление Игоря, либо в правление Ольги. По летописи, Полоцк входил в состав Новгородского государства ещё до объединения Новгорода и Киева. Значит, Рогволод мог захватить город только в период, когда на Руси была какая-то междоусобица, а центральной власти было просто не до окраин. Вторжение Стурлауга и Франмара – как раз подходящий момент. Рогволод мог быть третьим участником вторжения, не попавшим в сагу по причине своего нескандинавского происхождения. Кстати, здесь есть пикантная подробность для норманистов: до этого в Полоцке сидел Торвард (Торд летописи) – судя по имени, скандинав. Получается, что в результате этих событий скандинава Торварда сменяет на полоцком столе славянин Рогволод.

Итак, скандинавы шли по Двине. Дальнейший их путь на Киев лежал по Днепру от Смоленска, то есть вовсе не через земли древлян. Но Игорь-то погиб именно там. Объяснение может быть только одно: проиграв битву на подступах к столице, великий князь бежал не в Киев, что было бы логично, а к древлянам. Что же, а точнее, кто же заставил Игоря избрать такой путь для бегства? Ответ прост: Ольга. Пока Игорь бился с пришельцами, Ольга захватила власть в Киеве. Память об этом в народе жила веками. В 90-х годах XIX века историк и фольклорист Н.И. Коробко собрал и записал народные предания Овручского уезда, на территории которого и располагался древний Искоростень. Среди прочих преданий есть несколько вариантов рассказа об убийстве княгиней Ольгой своего мужа Игоря. Причём в одной из версий Ольга осаждает Игоря в Искоростене семь лет:

«Тутай був город, то муж Юлги сховался в тум городе, то вона сем лет його шукала, а вуон пробив печори из Городца аж до Киева, та вона його знайшла и всё разорвала» (39, с. 462).

Обратим внимание на выделенные слова – в них прямая параллель с сообщением Льва Диакона.

В целом события, по-видимому, выглядели так. Отняв у Свенельда древлянскую дань, Игорь нажил в его лице могущественного врага. Этим и воспользовалась Ольга, привлёкшая влиятельного боярина на свою сторону. Следующим шагом стал отказ в сватовстве Франмару. Франмар вступил в соглашение с Ольгой и Свенельдом и привлёк к походу на Киев Стурлауга и Рогволода. Союзники захватили Полоцк, где обосновался Рогволод, и двинулись на столицу Руси. Игорь выступил им навстречу, однако в ходе произошедшего сражения часть полков во главе с Мстишей Свенельдичем перешла на сторону врага. Игорь потерпел поражение и бежал. Но не в Киев, где как раз в это время Ольга захватила власть, а к древлянам. Однако объединиться с Малом он не успел, был настигнут, схвачен и казнён. Правда, его смерть не осталась неотомщённой. Летописный рассказ о гибели князя с малой дружиной, скорее всего, изначально относился не к нему, а к Мстише, тем более что гибель Люта тоже описана не как гибель в битве. Скорее всего, Малу удалось заманить Мстишу в засаду, возможно, под предлогом переговоров. Тело убитого боярина, по-видимому, обменяли на тело Игоря, которого древляне и похоронили.

Участвовала ли в этом Ольга – неясно. Летопись помещает после сообщения о смерти Игоря пространный рассказ о «мести Ольги древлянам». Якобы древляне прислали к Ольге послов в ладье, которые заявили: «Посла на Деревьска земля рькуще сице мужа твоего убивахомъ бяше бо мужь твой аки волкъ восхищая и грабя а наши князи добри суть иже распасли суть Деревьску землю да приди за князь нашь за Малъ» (ЛЛ, 945 г.).

Ольга закапывает послов вместе с ладьёй. Древляне, видимо, по природной дурости отправляют второе посольство, которое Ольга сжигает в бане. Точно так же, по саге, расправилась со своими женихами Сигрид Суровая. Потом Ольга с дружиной едет к древлянам, говоря, что «да поплачуся надъ гробомъ его и створю трызну мужю своему». На вопрос древлян: «Кде суть дружина наша ихъ же послахомъ по тя», Ольга отвечает: «Идутъ по мне съ дружиною мужа моего». На тризне княгиня «и яко упишася древляне повеле отрокомъ своимъ пити на ня а сама отъиде кроме и повеле дружине своеи сечи древляны и исекоша ихъ 5000. А Ольга возъвратися Киеву и пристрои вои на прокъ ихъ» (Там же).

Древляне здесь представлены просто каким-то стадом баранов, покорно бредущим на бойню и не замечающим, как гибнут их собратья. Обратим внимание на число 5000. У Святослава, по время похода в Болгарию было, по сообщению той же летописи, 10 000 человек. Так что 5000 – войско, которое вся земля с трудом выставит. Но что скрывается за этой сказкой? Скорее всего, первый поход Ольги в Древлянскую землю был неудачным. Тяжёлым, кровавым (на это и намекают 5000), но безрезультатным.

На следующий год состоялся новый поход и на этот раз древляне были разгромлены. Причём дело не ограничилось одной битвой:

«И иде Вольга по Дерьвьстей с сыномъ своимъ и съ дружиною уставляющи уставы и уроки и суть становища ее и ловища» (ЛЛ, 946 г.).

Говоря современным языком, Ольга переформатировала всю Древлянскую землю, напрямую подчинив её Киеву. Восстания древлян остались в прошлом.

Но почему второй поход, в отличие от первого, оказался удачным? Мы ещё вернёмся к этому вопросу ниже. Сейчас же только отметим, что именно в описании этого похода в первый и в последний раз в летописи появляется Асмуд. Но об этом позже.

Итак, по смерти мужа Ольга оказалась у власти. Но ведь был сын? Правда, летопись относит рождение Святослава к 942 году. Ольга была регентшей из-за его малолетства? Но откроем летопись: «Князь Святослав взрастъшю и възмужавш» (ЛЛ, 964 г.).

Собственно говоря, именно с 964 года и начинается самостоятельное правление Святослава. Сколько же ему было лет? Рождение Святослава в летописи указано под 942 годом, то есть в 964 г. князю было уже двадцать два. Даже по нынешним законам Ольга пересидела на престоле лишних четыре года. А в то время шестнадцатилетние уже считались взрослыми. Может, в летописи ошибка в дате рождения? Скорее всего. Но не в сторону увеличения возраста. По данным летописи, женой Ярополка была гречанка: «У Ярополка же жена грекини бе и бяше была черницею, бе бо привел ю отец его Святославъ и вда ю за Ярополка красоты ради лица ея» (ЛЛ, 977 г.).

Браки в малолетстве на Руси не практиковались. Следовательно, Ярополку должно было быть не менее 15 лет. Привезти монахиню Святослав мог только с Балкан, так как в Хазарии христианских монастырей попросту не было. Но Святослав вернулся в Киев с Балкан один раз, в 968 году. Если в этот год Ярополку было 15 лет, то родился он в 953 году. Но в 953 году Святославу должно было быть всего 11 лет. Маловато для того, чтобы иметь детей. Следовательно, дату рождения Святослава следует передвинуть лет на пять. Но тогда в момент прихода к власти ему должно быть вообще 27 лет. Правда, можно предположить, что брак Ярополка с «грекиней» состоялся не сразу. Но тут возникает другое противоречие: сомнительно, чтобы невеста была старше жениха. И столь же сомнительно, чтоб о девяти-десятилетней девочке-подростке могли сказать «красоты ради лица ея». Следовательно, версию отсрочки брака можно отмести. Но допустим всё-таки, что гречанка была старше Ярополка, причём существенно старше. Но тогда возникает другой вопрос: для кого привёз её в Киев Святослав? Для сына? Но ему при традиционной датировке рождения Святослава не более десяти лет – ведь если Святослав родился в 942 году, то в 968 году ему всего двадцать шесть. Маловат сынишка! Так, может, Святослав вёз гречанку себе, а Ярополку она досталась по наследству? Тоже не получается. Зачем тогда оставлять её в Киеве, если свою столицу князь мыслил в Переяславце на Дунае? Так что традиционная датировка этот факт не объясняет.

Но это ещё не всё. Откроем договор Игоря с греками 944 года. Там мы увидим список послов с указанием, от кого они посланы. Первым стоит посол самого Игоря. Вторым – посол Святослава. Затем посол Ольги. На четвёртом месте – посол племянника Игоря. На пятом – посол Улеба, второго сына Игоря. А вот на шестом – посол от некоей Предславы. Из летописей мы знаем только об одной Предславе. Такое имя носила жена Святослава. Значит, Святослав был женат уже в 944 году? Сколько же ему было лет? Ведь, как уже было сказано выше, малолетних браков Русь не знала. Следовательно, не менее пятнадцати.

Правда, быть может, это какая-то другая Предслава? Но на значительный возраст Святослава ещё при жизни отца есть и другое указание. Откроем сочинение Константина Багрянородного «Об управлении империей». Повествуя о Руси, Константин сообщает: «Да будет известно, что приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы являются одни из Немогарда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии…» (Об управлении империей, 9).

Святослав ещё при жизни отца сидит на княжении в Немограде-Новгороде. Младенец княжить не может. Причём подчеркну, что Святослав в Новгороде «сидит», а не просто числится новгородским князем, находясь в Киеве. А значит, Святославу в 945 г. действительно было не менее 15–16 лет. Но ведь в летописи указано, что Святослав родился в 942 году! Посмотрим на эту запись:

«Симеон иде на хорваты и побеждён был хорваты, и умре оставив Петра сына своего княжи. В се же лето родися Святослав у Игоря» (ИЛ, 942 г.).

Чем интересен этот текст? Тем, что из него следует, что Святослав родился в год смерти болгарского царя Симеона. Симеон действительно ходил на хорватов, потерпел поражение и умер, но не в 942-м, а в 927 году. Если мы примем именно 927 год как дату рождения Святослава, то все вопросы снимутся: в 944 году Святославу было уже 17 лет. Вполне достаточно и для того, чтоб быть женатым, и для того, чтоб несколько лет самостоятельно сидеть на княжении в Новгороде. Видимо, перенос даты совершил один из переписчиков, пытаясь обелить Ольгу. Ведь иначе получалось, что княгиня отстраняет от власти взрослого сына. Кстати, в других списках летописи, например в Лаврентьевском, дата рождения Святослава вообще отсутствует, хотя годом смерти Симеона назван тот же 942 год. Похоже, что последующие переписчики, понимая, что перенос всё равно не спасает положение – князь в 964 году всё-таки оказывается слишком взрослым – вообще изъяли дату рождения.

Здесь есть одно возражение. Начальные части летописи датированы по различным эрам. Не только по константинопольской – в ней рождение Христа приходится на 5508 год от сотворения мира, – но и по каким-то другим. Может, и в данном случае год смерти Симеона – 6450-й – рассчитывается по какой-то другой эре и случайно совпал с годом рождения Святослава – 942-м по константинопольской эре? Действительно, болгарские события в летописи датированы по антиохийской эре – 5500-й и по так называемой «болгарской эре», существование которой установил болгарский историк В.Н. Златарский, чьи выводы были поддержаны А.Г. Кузьминым (41, с. 277–287). В болгарской эре Рождество датируется 5511 годом. Именно наличием двух эр объясняется двукратное упоминание в летописи крещения болгар: 6366 год (866-й по антиохийской эре) и 6377 год (866-й по болгарской эре). Как видим, варианты датировки есть. Однако ни болгарская, ни антиохийская эры не помогают превратить год 6450-й от Сотворения мира в 927-й от Рождества Христова. Эра, по которой Рождество относилось бы к 5523 году, ни в русских, ни в византийских, ни в болгарских источниках не засвидетельствована. О существовании такой эры вообще ничего не известно. Следовательно, перед нами именно перенос датировки.

Правда, в летописи есть один эпизод, который противоречит таким выводам. Это описание битвы с древлянами в 946 году. Святослав там явно изображён ребёнком:

«Суну копьем Святославъ на деревляны и копье лете сквозе уши коневи и удари в ноги коневи бе бо детескъ» (ЛЛ, 946 г.).

Считается, что этот фрагмент – вставленный в летопись отрывок из народного предания. Но давайте рассмотрим его повнимательнее. Итак… Копьё пролетает между ушей коня, то есть над головой, и, падая, бьёт его по ногам. Это что же за конь такой, что у него ноги впереди головы, причём сильно впереди? Ведь чтоб копьё, пролетев над головой нормального коня, ударило его в падении по ногам, оно должно было начать двигаться в обратном направлении. Не туда, куда было брошено, а в сторону коня! Правда, могут сказать, что если копьё воткнётся в землю вертикально перед конём, то, падая, оно может ударить коня по ногам. Но если копьё пролетело над головой коня, то, где бы и как бы оно ни воткнулось, до ног коня оно уже не достанет. Нужно, чтобы, когда середина древка уже прошла над головой, копьё, вопреки законам физики, прямо в воздухе развернулось из горизонтального положения в вертикальное. Вот тогда, утыкаясь в землю, оно может упасть и ударить коня по ногам. В общем, никакое это не народное предание, а измышления монаха-летописца, который живого коня если и видел, то в раннем детстве, а реальное оружие – вообще никогда. Измышление, призванное подкрепить легенду о малолетстве князя.

Возникающий образ княгини не особо пригляден, но он очень хорошо объясняет некоторые факты, связанные с её правлением. Как уже было сказано, мы не знаем, что именно происходило во время правления Ольги, зато можем сравнить ситуацию на Руси до и после неё. В договоре Игоря с греками поимённо названо 20 князей, в том числе два племянника Игоря. Более о них упоминаний нет. Зато мы точно знаем, что к концу правления Святослава иных князей, кроме самого Святослава и его сыновей, на Руси не было. Правление Святослава известно по годам: сплошные походы, места внутренним конфликтам просто нет. Вывод прост: князья исчезли в правление Ольги. Как? Для ответа на этот вопрос достаточно вспомнить судьбу Мала Древлянского.

Что же мы имеем? Куда-то исчезает состряпанный христианскими авторами образ Ольги Мудрой, уступая место звериному оскалу Ольги Кровавой.

Мы упоминали брата Игоря в нашей предыдущей книге об Олеге Вещем (написанной в соавторстве с Дмитрием Гавриловым), когда тот после похода 941 года и прихода Игоря к власти бежал из Киева на запад. Моравские хроники не сохранились. Но, как отмечает А.Г. Кузьмин, «ими пользовались хронисты XIV–XV вв. и в позднейшее время сохранились обильные предания о Святополковой и послесвятополковой Моравии» (41, с. 153). В конце XVIII века их свёл воедино Христиан Феофил фон Фризе в «Истории польской церкви». Здесь мы и находим информацию о русском князе Олеге:

«Вступивъ на престолъ, Игорь немедленно сталъ преследовать сына Олега, такъ какъ он боялся, чтобы народъ не избралъ его во имя великихъ заслугъ отца; онъ старался осторожно устранить его съ дороги. Но Олегъ былъ слишкомъ уменъ и слишкомъ прозорливъ, онъ сейчасъ заметилъ разставленныя сети и потому заблаговременно позаботился о безопасности, собравъ все свои сокровища, бежалъ съ ними въ Моравию. Когда же, при господствовавшихъ въ те времена смутахъ, Оттонъ I вооружилъ въ 939 г. Моравовъ противъ герцога богемскаго Болеслава, знатнейшие Моравы, во внимание къ высокимъ доблестямъ Олега, предложили ему моравскую корону и сделали королемъ. Хотя въ начале онъ по различнымъ причинам отказывался, но кончилъ темъ, что склонился на просьбы и принялъ бразды правденія. Чешский князь Болеславъ счелъ себя весьма оскорбленным этимъ, но не могъ ничего предпринять противъ своего соперника, такт, какъ въ это дело вмешался самъ императоръ.

Итак, Олегъ вступилъ въ 940 г. въ управление Моравией» (74, с. 41–42).

Фризе отсчитывает правление Игоря с 913 года. Тогда же бежал в Моравию Олег. Но затем у него непонятный провал в почти сорок лет – до 939 года. По-видимому, 913 год Фризе взял из русской летописи, тогда как остальные даты у него из моравских хроник. Далее Фризе пишет:

«Игорь поэтому одумался, решился жить въ мире со своимъ двоюроднымъ братомъ Олегом и заключить съ нимъ оборонительныий союзъ, выговоривъ при этомъ отъ него себе помощь, въ случае нападения Грековъ, и об обещавъ съ своей стороны помгать Олегу противъ всякихъ враговъ» (Там же, с. 42).

«Поэтому» – речь о провальном походе 941 года, информацию о котором Фризе так же, видимо, почерпнул из русских летописей. Для нас достаточно того факта, что после вокняжения в Моравии Олег помирился со своим братом (у Фризе двоюродным братом). Далее рассказывается, как Олег при поддержке поляков и русских воевал с венграми, которых Фризе именует гуннами. В 947 году Олег терпит поражение на берегах Моравы, и в результате весь юг страны достаётся венграм. В 948 году Олег безуспешно пытался отбить Велеград, сделав своей резиденцией Оломоуц (Ольмюц у Фризе). В 949 году одержал несколько побед, но затем в битве при Брно (Брюнн у Фризе) войска Олега были окружены и уничтожены. Олег с трудом избежал гибели и с остатками сторонников бежал в Польшу. Олег собрал остатки войск и опять вторгся в Моравию, рассчитывая на помощь Игоря. Однако тут пришли вести с Руси:

«Несмотря на то, что съ самого начала ему не особенно благоприятствовало счастие, онъ надеялся всетаки па лучший успехъ съ прибытиемъ обещанныхъ русскимъ князямъ Игоремъ подкреплений. Но вместо подкреплений неожиданно пришло известие, что Игорь убит своими подданными» (Там же, с. 43).

Обратим внимание, что смерть Игоря у Фризе датирована 949 годом. Это полностью соответствует тому факту, что в том году Константин Багрянородный ещё не знал о смерти Игоря. Но нам наиболее интересен следующий текст:

«Тогда Олегъ, не желая навлечь на Польшу новыхъ несчастий, вернулся на родину, где тогда, за смертью Игоря, правила жена его Ольга. Узнавъ о несчастной судьбе своего двоюродного брата, Ольга не только охотно приняла его въ свое государство, по даже, желая отмстить за смерть мужа, вверила Олегу многочисленное войско, съ которымъ онъ оказалъ ей большие услуги, усмиривъ всехъ неприятелей ея» (Там же, с. 43–44).

Вот, собственно говоря, и ответ на вопрос: почему второй поход Ольги на древлян оказался успешней первого? Появление Асмуда с моравской дружиной резко изменило соотношение сил.

У читателя может возникнуть вопрос: «А с чего это так уверенно отождествляются Олег и Асмуд»? Всё просто. После прихода Игоря к власти с Руси бежит его родственник. По одним данным, это Олег, по другим – Асмуд. После смерти Игоря Олег по приглашению Ольги возвращается на Русь. Русские летописи ни о каком Олеге не знают, но фиксируют появление на Руси как раз в это время Асмуда. Тождество налицо. Почему в Моравии Асмуда называли Олегом? Да, может, он сам так назвался, по примеру отца. А может, Олег ещё не стало именем и воспринималось как прозвище.

В свете сказанного становится понятной странная фраза из анонимного сочинения конца X века «Худуд ал-Алам»: «Царя их зовут хакан русов. Страна их изобилует всеми жизненными благами. Среди них есть группа из моровват» (Хр, III, 1.4.3.2).

«Моровват» М.Ф. Минорский вслед за В.В. Бартольдом предлагал заменить на «руджула» (правда, очень похоже?) и переводил как «рыцарственность». Мы ещё не раз столкнёмся со странной привычкой ряда историков читать не то, что написано, а то, что они хотят видеть. Перед нами всего лишь констатация факта, что на Руси были выходцы из Моравии.

Но вернёмся к названию раздела. Почему «Илья Муромец»? Какое имеет к этим событиям былинный богатырь? А вот какое. В древнейших упоминаниях Ильи он назван не Муромец, а Муравленин (Моровлин). В 1574 году оршанский староста Филон Кмита Чернобыльский, известный участник Ливонской войны, написал троцкому кастеляну Остафию Воловичу письмо, в котором упоминает о былинном богатыре Илье «Муравленине». В 1594 году немецкий путешественник Эрих Лассота, отправленный римским императором Рудольфом II к запорожцам и посетивший по дороге Киев, сообщает о Софийском соборе следующее:

«В другом пределе церкви была гробница Ильи Моровлина (Eliae Morowlin), знаменитого героя или богатыря, о котором рассказывают много сказок. Гробница его ныне разрушена» (80, с. 19).

Попытка связать это прозвище с города Моровийск (ныне Моровск) не выдерживает критики. Городок Моровийск был расположен между Киевом и Черниговом и упомянут под 1139 годом. Никакой роли он не играл, а ехать из Моровийска в Киев мимо Чернигова невозможно.

Илья без прозвища фигурирует в верхненемецкой поэме «Ортнит» и скандинавской саге о Тидрике Бернском. В этих произведениях XIII века Илья именуется Ilias von Riuzen – Илья Русский. Причём там он вовсе не крестьянский сын, а брат правителя Руси. Это уже потом, под влиянием такого исторического персонажа, как участник событий «смутного времени» Илейка Муромец, Илья стал и крестьянским сыном, и «старым казаком».

Вообще былины об Илье Муромце практически лишены сказочных сюжетов, таких как битва со Змеем Горынычем, в былинах о Добрыне Никитиче, или конь с огненными крыльями у Тугарина Змеевича, в былинах об Алёше Поповиче. Основные былины, связанные с Ильёй, это: «Илья и Соловей-разбойник», «Илья и Сокольничек», «Три поездки Ильи Муромца», «Илья на Сокол-корабле», «Илья и Идолище», «Илья и Калин-царь». «Илья на Сокол-корабле», в которой Илья плавает по Каспию, а с ним, в некоторых вариантах, Степан Разин – это явное наследие казачьих сюжетов. «Илья Муромец и Сокольничек», где Илья бьётся с родным сыном, о чём они оба не догадываются, – это древний сюжет, имеющий параллель в иранском эпосе (Рустам и Сухраб). «Три поездки Ильи Муромца» – былина, в которой Илья видит камень с надписью «Направо поедешь – женатым будешь, налево поедешь – богатым будешь, прямо поедешь – убитым будешь» и поочерёдно едет по каждой дороге, сначала прямо, потом направо, потом налево.

Обратимся к былине «Илья Муромец и Соловей-разбойник». Это начальная былина цикла. Именно в ней рассказывается, что Илья тридцать три года «сиднем сидел», пока не исцелили его «калики перехожие», и Илья поехал в Киев. По дороге освободил Чернигов от осадившей его «силы чёрной», а затем двинулся от Чернигова к Киеву через «брянские леса», где уже тридцать лет сидит Соловей-разбойник. Но брянские леса находятся к северу от Чернигова, а не между ним и Киевом, да и расстояние от Чернигова до Киева куда меньше летописных пятисот вёрст «прямоезжею дороженькою». Пятьсот вёрст – это минимум 550 километров, поскольку древнерусская верста содержала от 500 до 1000 саженей, а сажень достигала в длину около 2,2 метра. Наиболее распространённой была «путевая верста» как раз в 500 саженей. По-видимому, «Чернигов» и «брянские леса» вставлены северными сказителями, плохо представлявшими географию Южной Руси, а в первоначальном варианте их не было. Интересно также полное имя разбойника: Соловей разбойник Одихмантьев сын. В былинах есть ещё один персонаж, с таким же экзотическим отчеством – Одихмантьевич. Это Сухмантий Одихмантьевич (16, № 171). По былине, он служил князю Владимиру. Тот посылает его на Непру-руку настрелять птицы к столу. Сухмантий приезжает на реку и видит, что татары наводят через неё «калиновы мосты». Сухмантий нападает на татар, уничтожает их и, вернувшись в Киев, рассказывает обо всём Владимиру. Владимир не верит ему, кидает в поруб и отправляет Добрыню проверить. Добрыня подтверждает рассказ Сухмантия, и тогда Владимир приказывает выпустить богатыря из поруба и наградить. Но Сухмантий отвечает так:

Сомнительно, чтобы два обладателя столь экзотического отчества никак между собой изначально не были связаны. Тем более что в былинах есть и ещё один Соловей, Соловей Будимирович (65, с. 9–16). Соловей не киевлянин, он «гость». Он приходит в Киев и женится на племяннице Владимира Забаве Путятичне. Были ли оба Соловья изначально тождественны – неясно, но совокупность всех данных позволяет сделать вывод, что Соловей Одихмантьев сын не всегда был разбойником.

Что мы имеем в итоге? Илья Муромец, изначально Моровлин, или Маравленин, едет издалека в Киев по лесной дороге, которую перекрыл Соловей-разбойник. Ранее Соловей и сам служил киевскому князю, а теперь сравним с Асмудом Моравским. Он тоже едет в Киев издалека, через древлянские леса, по дороге, перекрытой восставшими древлянами. Лидер восставших Мал ранее, как и Соловей, служил киевскому князю. Город, который Асмуд освободил от осады (видимо, венгерской), вероятно, Перемышль – тогдашний центр Галиции. От него до Киева 644 километра, что вполне сопоставимо с былинными 500 верстами.

Вот и объяснение прозвища Ильи. Он моравец. В смысле моравский князь. Асмуд – брат киевского князя, как и Илья Русский в немецких поэмах. То, что Илья тридцать три года «сиднем сидел», – фольклорное объяснение того, что в Киеве Асмуд появляется, будучи уже далеко не молодым. Получает объяснение и ещё один былинный сюжет – победа над Идолищем. Асмуд помогал Ольге крестить Русь (подробно далее).

Правда, есть и возражение. Илью Муромца отождествляют со святым Ильёй Печерским, а тот жил в XII веке. Откуда берётся это отождествление? В 1638 году Афанасий Кальнофойский написал сочинение под названием «Тератургима, или Чудеса, совершившиеся как в самом Печерском монастыре, так в обеих его пещерах». Книга написана по благословению митрополита Киевского Петра Могилы. В ней Афанасий и упоминает, что среди печерских святых есть «святой монах Илья, которого напрасно люд простой Чоботком зовет». Время смерти Ильи Афанасий датирует за 450 лет до написания книги. Но Эрих Лассота за 40 лет до Афанасия писал, что «гробница его (Ильи) ныне разрушена». Так что Илья Печерский, о котором пишет Афанасий, именуя его «Чоботком», по сей день лежит в пещерах Киевской лавры и никакого отношения к Илье Муромцу не имеет. Тем более Эрих Лассота тоже знал о Чоботке и писал о нём совершенно отдельно. По его словам, «великан и богатырь, названный Чоботкомъ, на которого, как говорятъ, как то внезапно напали неприятели, как разъ тогда, когда онъ наделъ было одинъ из сапоговъ своихъ. Не имея подъ рукой другаго оружия, онъ въ то время оборонялся отъ нихъ другимъ сапогомъ, еще не надетымъ, и перебилъ имъ всехъ своихъ враговъ, почему и былъ названъ Чоботкомъ» (80, с. 21).

Илья Моровлин был погребён в Софийском соборе. Его могила ныне разрушена. Чоботок лежит в Печерском монастыре. Это – разные люди.

Христиан фон Фризе датирует кончину Олега Моравского 967 годом, то есть уже временем после свержения Ольги. Но почему же он ни разу не упомянут в правление Святослава? Здесь стоит вспомнить ещё один былинный сюжет. Это «ссора Ильи Муромца с князем Владимиром». Конфликт Асмуда со Святославом? Давайте рассмотрим сюжет повнимательнее. Илью не пригласили на княжий пир, и он обиделся. Но как он эту обиду проявил? А вот как:

Cвязать погромы церквей с гипотетическим конфликтом с язычником Святославом сложно, куда вероятнее увидеть здесь ссору с христианкой Ольгой. Но ведь Асмуд, несомненно, был крещён в Моравии, и христианское имя Илья тому свидетельством. Да и былина «Илья Муромец и идолище» указывает, что в христианизации Асмуд таки поучаствовал. Только, по-видимому, сначала поучаствовал, а вот потом, насмотревшись на христианский пыл Ольги, недавний язычник Асмуд поменял сторону. Былина завершается словами о примирении Ильи с князем, но в былине и быть по-иному не могло. А реальный Асмуд… К Святославу он не ушёл – не упоминается он при Святославе. И воевать с княгиней, скорее всего, не стал… В Киево-Печерской лавре существовали предания о Илье Печерском, который пришёл в пещеры ещё до Антония. По-видимому, речь об историческом Илье Муромце, то есть Асмуде, принявшем иноческий постриг и поселившемся в пещере. Ведь, как известно из былин, «смерть в бою ему не написана».

Итак, в 950 году Ольга при помощи моравской дружины Асмуда подавила восстание древлян. До поездки в Константинополь ещё шесть лет. Что происходило в эти годы? Летопись нам помочь не может – в ней это пустые годы. Нам остаётся только предполагать. Переворотом на Руси не могли не воспользоваться соседи, в первую очередь хазары. С этими событиями, вероятно, следует связать весьма редкую былину «Илья Муромец и Жидовин». Редкая она не потому, что её редко исполняли, а потому, что её редко записывали, остерегаясь ложного обвинения в антисемитизме. Но дело в том, что в древнерусском не было слов «еврей» и «иудей». Их заменяло одно: «жид». Слово это, говоря современным языком, было вполне литературным и никакого отрицательного оттенка не имело. В былине столкновение с Жидовином происходит вовсе не у Киева.

Он едет мимо заставы богатырской и не реагирует на русских богатырей. Богатыри решают выбрать поединщика. Илья отвергает всех, кроме Добрыни Никитича. Но Добрыня не справился и бежал:

В итоге едет сам Илья Муромец. Илья догоняет Жидовина и вступает с ним в поединок. В ходе его Жидовин сначала одерживает верх:

Но затем:

Илья отрубает Жидовину голову, после чего насаживает её на копье.

Итак, Жидовин – могучий богатырь, с которым с трудом справляется Илья Муромец. Он не нападает на Киев. Просто едет мимо заставы, не обращая внимания на богатырей. Но застава стоит на границе. Жидовин явно её пересекает. По-видимому, речь о глобальном вторжении хазар не шла. Хазары просто пытались вернуть своих данников, игнорируя мнение Киева.

Поездка в Константинополь – самое значительное событие правления Ольги. Во всяком случае, с точки зрения летописца. В летописи оно датировано 955 годом. Однако его описание сохранилось в сочинении Константина Багрянородного «О церемониях». Это именно тот император, который и принимал Ольгу в Константинополе. По информации из его описания поездка датируется 957 годом. Правда, недавно академик Г.Г. Литаврин выступил с иной точкой зрения, отнеся её к 946 году (45, с. 174–190). Разбирать все его аргументы не имеет смысла. Проблема в том, что Константин Багрянородный в другом своём сочинении – «Об управлении империей», написанном между 948 и 952 годами (с чем согласен сам Литаврин), князем (архонтом) Руси называет Игоря, а Ольгу не упоминает вообще. Это было бы совершенно невозможно, посети Ольга Константинополь за несколько лет до написания сочинения. Так что будем придерживаться традиционной даты – 957 год.

Почему Ольга поехала не сразу после захвата власти, понятно. Нужно было утвердиться у власти, отразить атаки хазар, но вот зачем она поехала в Константинополь? Традиционно на основе летописи считается, что Ольга отправилась креститься, однако Константин Багрянородный даже не намекает на крещение. Более того, в свите Ольги он указывает «священника Григория», присутствие которого может иметь только одно объяснение: он – духовник княгини. А значит, Ольга уже христианка. Есть, правда, совсем уж экзотическая теория, что в 957 году состоялась вторая поездка, которую и описал Багрянородный. А в 955 году Ольга приехала в первый раз и именно тогда крестилась. Но проблема в том, что Константин Багрянородный именует княгиню языческим именем – Элга, то есть Ольга. А это возможно, только если христианского имени он не знал. Так что не крестил он Ольгу ни в 955 году, ни в другое время.

Но если не для крещения, тогда зачем? Ситуация на Руси не поменялась. В договоре 944 года фигурируют 25 послов. У Багрянородного сказано:

«За ней (Ольгой) вошли послы и купцы архонтов Росии» (45, с. 361).

Далее, при описании вручения подарков, сказано, что послов двадцать. Нет посла Игоря, нет посла Ольги (она приехала сама), нет посла Святослава (его люди упомянуты отдельно). Ещё два посла в договоре 944 года представляют Предславу и Сфандру, жён сыновей Игоря Святослава и Улеба. Но жёны – это не архонты, то есть не князья. В итоге остаётся 20 послов от князей/архонтов. Правда, на втором приёме, бывшем 18 октября, послов уже 22. Но, видимо, как раз и добавились те самые послы от Предславы и Сфандры, которые не попали на первый приём. Замечу, что в свите Ольги есть люди Святослава, значит, какие-то контакты с сыном у неё были. Так что наличие посла от жены Святослава нас удивлять не должно.

Кстати, описание приёмов даёт лишний аргумент в пользу болгарского происхождения Ольги. Откроем книгу А.Л. Никитина, у которого в потоке странных фантазий попадаются и здравые мысли:

«Насколько почетен был прием, оказанный Ольге/Эльге в Константинополе, можно судить по тому, что обязательный в таких случаях тройной проскинесис (поклон, при котором распростираются на полу) для нее был заменен лишь легким наклоном головы, а затем, сидя в присутствии императрицы и императора, она беседовала с последним „сколько пожелала“ и, судя по всему, без переводчика. Ж.-П. Ариньон, анализируя почести, оказанные Ольге/Эльге, заключил, что она была принята во дворце по чину „опоясанной патрикии“, на который имела право только в том случае, если бы стала свекровью „порфирородной“ принцессы. ‹…›

Однако была ли Ольга/Эльга в глазах императора представительницей „варваров“? На этот вопрос уже сейчас можно ответить отрицательно, и не только потому, что она была христианкой и ее сопровождал священник. Сам факт неординарного приема княгини росов в императорском дворце таким блюстителем этикета, каким был Константин VII, заставляет вспомнить происхождение Ольги „из Плиски“, что является недвусмысленным свидетельством ее родства с царствующим домом Первого Болгарского царства и непосредственно со здравствующим в то время царем Петром Симеоновичем, который был женат на Марии-Ирине, внучке Романа Лакапина. В таком случае Ольга/Эльга приходилась императору, как бы он того ни хотел признавать, свойственницей, почему и была принята во внутренних покоях дворца, куда не допускались иностранные послы и вообще иноземцы. Следует также помнить, что Константин VII оставил описание только торжественных приемов Ольги/Эльги, на которых ее сопровождала свита, официальные послы и купцы, как то требовалось по этикету, в то время как между ними должны были происходить и полуофициальные встречи с императорской семьей в жилых помещениях, закрытых для посторонних» (54, с. 217–218).

Вполне логичные мысли. Замечу, кстати, что тем, кто решит читать сочинение Никитина, следует учитывать, что в стремлении обосновать свои идеи он скатывается до откровенного шарлатанства. Так, об Игоре он пишет: «Игорь представлен в договоре не столько киевским князем, сколько одним из архонтов „черноморской руси“» (Там же, с. 208). И плевать на летописный текст договора, в котором указаны важнейшие города Руси: «…первое от города Киева пакы изъ Чернигова и ис Переяславли и исъ прочих городовъ» (ЛЛ, 945 г.) и на прямые указания современника Игоря Константина Багрянородного, который столицей Игоря называет именно Киев. Если факты не укладываются в теорию – тем хуже для фактов. Олег, подписавший договор 912 года, по мнению Никитина, отношения к Днепровской Руси вообще не имеет. Почему? А вот почему: «В средневековой Германии титул „светлость“ (serenissimus) означал владетельных князей, и в случае с Олегом служит неопровержимым свидетельством его принадлежности к высшим кругам собственно европейской аристократии, поскольку на севере Европы (Дания, Норвегия, Швеция) в то время титулы как таковые отсутствовали вообще» (Там же, с. 185–186).

Вот так… Про конунгов и ярлов Никитин не слыхал. Но рассмотрим «неопровержимое свидетельство». Любой может самостоятельно заглянуть в латинско-русский словарь и убедиться, что serenissimus – вовсе не «светлость», а «безмятежность». Так что если это утверждение Никитина и «неопровержимо свидетельствует» о чём-то, так только о склонности самого автора к откровенному шарлатанству.

Но вернёмся к поставленному выше вопросу: что потеряла Ольга в Константинополе? Ответ, возможно, следует искать в одной загадочной личности в составе посольства Ольги. Багрянородный называет его анеспием. Судя по размеру получаемых подарков, по статусу тот уступает лишь самой Ольге:

«Получили: её анепсий – 30 милисиариев, 8 её людей – по 20 милисиариев, 20 послов – по 12 милисиариев, 43 купца – по 12 милисиариев, священник Григорий – 8 милисиариев, 2 переводчика – по 12 милисиариев, люди Святослава – по 5 милисиариев, 6 людей послов – по 3, переводчик архонтиссы – 15 милисиариев» (45, с. 363).

«И было выдано: архонтиссе 200 милисиариев, её анепсию – 20 милисиариев, священнику Григорию 8 милисиариев, 16 её женщинам – по 12 милисиариев…» (44, с. 364).

Слово «анеспий» означает «племянник». Кто это? В летописи о нём не сказано ни слова. Кроме того, летопись содержит указание на явное недовольство Ольги результатами поездки:

«Се же Ольга приде Киеву и присла к ней царь греческий глаголя яко: Много дарил тя ты бо глаголаше ко мне яко аще возъвращюся в Русь многы дары прислю ти челядь воскъ и скъру и вои въ помощь. Отвещавши Ольга и рече къ сломъ: Аще ты рыцы тако же постоиши у мене в Почайне яко же азъ в Суду то тогда ти дамъ» (ЛЛ, 955 г.).

При этом летопись, описывая посещение Ольгой Константинополя, не говорит ни слова про «стояние в Суде». Допустим, этот эпизод опустили. В любом случае возникает вопрос: чего ждала Ольга? Если она была так оскорблена «стоянием в Суде», то почему не уехала? Что рассчитывала получить Ольга в Константинополе, что ради этого готова была и потерпеть унижение? Причём она не получила желаемого, иначе не было бы резкого ответа византийским послам.

Существует теория, разделяемая некоторыми православными историками, что Ольга рассчитывала просватать какую-нибудь родственницу византийского императора за Святослава. Мы сейчас не будем говорить о том, что Святослав уже был женат. Но сватать родственницу императора за явного язычника… «Живяше же Ольга съ сыномъ своимъ Святославомъ и учашеть и мати креститися и не бережаше того ни во уши приимати» (Там же).

Святослав и слышать не хотел о крещении: «Ни во уши приимати». И как такого императору в зятья предлагать? Да и обратите внимание, сколь низкий статус был у людей Святослава. Они получили дары ниже даже купцовых более чем в два раза. Столь низкий статус людей Святослава был определён вовсе не императором. Как указывает Литаврин (45, с. 198–199), его установила сама Ольга. Возможно, здесь и кроется ответ. Оговорюсь, что дальше будут чистые предположения. Похоже, Ольга действительно рассчитывала просватать родственницу императора. Но не за Святослава, а за «анеспия». Для этого и взяла его в Константинополь. Поэтому и демонстративно занижала статус людей Святослава. Мол, формально он, конечно, наследник, но на деле…

Слово «анеспий» чаще всего означает кровного родственника. То есть этот племянник относился к болгарской родне Ольги. Значит, Ольга, собираясь оставить ему престол, фактически задумывала смену династии. Для этого ей и нужен был византийский брак, который обеспечил бы наследнику помощь империи в борьбе за власть, которая, несомненно, разгорелась бы после смерти Ольги. Но византийцы надежд княгини не оправдали.

Замечу, что тут и следует искать объяснение тому факту, что данный персонаж остался безымянным и именуется просто «анеспий». Дело никоим образом не в злокозненности византийского двора. Информацию они получили, несомненно, от русского посольства. А для Ольги куда важнее было донести до византийцев не имя «анеспия», а его родственные связи – то, что он представитель правящего дома Болгарии, уже состоящего в родстве с византийскими императорами.

После возвращения из Константинополя начинается последний период правления Ольги в Киеве. И летопись об этих годах опять молчит. Обратимся к зарубежным источникам. В хронике «Продолжателя Регинона» под 959 годом есть следующий текст:

«Послы Елены, королевы ругов, крестившейся в Константинополе при императоре константинопольском Романе, явившись к королю, притворно, как выяснилось впоследствии, просили назначить их народу епископа и священников» (Хр, IV, 7).

Отметим, что слова «крестившейся при императоре Романе» показывают, насколько хронист осведомлён о событиях в Константинополе. Император Роман Лакапин к моменту визита Ольги в Константинополь уже почти двадцать лет как лежал в могиле. Но само посольство, о котором сообщают и Хильдесхаймские анналы, несомненно, имело место.

Получается, Ольга практически сразу после посещения Константинополя отправляет послов к Оттону и просит у него епископа. Зачем Ольге понадобились епископ и священники? Ведь ПВЛ не содержат указаний на насаждении Ольгой христианства. Но это ПВЛ. Откроем «Память и похвалу Иакова Мниха»: «И потом требища бесовьская съкруши» (29, с. 26).

«Потом» означает «после возвращения из Константинополя». Кроме того, информация о христианизации Ольги есть в Иоакимовской летописи, отрывки из которой сохранены Татищевым: «Ольга вельми увесчева сына Святослава, но Святослав ни слышати хотя, а от вельмож и смерть мнози прияша, и вельми от неверных ругаеми бяху» (69, т. I, с. 111).

Как видим, Ольга и крестила, и капища рушила, и многих несогласных на плаху отправила. Кстати, а кто именно эти многие? Вспомним договор 944 года. В нём поимённо названы двадцать князей. В 957 году в Константинополе с Ольгой было 20 послов явно от тех же князей. А потом, при Святославе, их уже нет. Вернее, уцелело двое: Роговолод Полоцкий (его спасла, по-видимому, близость к Новгороду, где сидел Святослав), второй – Улеб Переяславский, младший брат Святослава. Он фигурирует в Иоакимовской летописи как участник болгарского похода. Улеб был христианином, но в планах Ольги передать престол племяннику ему места не было. Скорее всего, он просто вовремя бежал в Новгород. А вот восемнадцать остальных князей, включая двух «нетиев» Игоря (нетий – сын сестры), отправились к предкам.

С чего бы Ольге устраивать настоящий геноцид князей? Только потому, что они сопротивлялись крещению? Вспомним поездку Ольги в Константинополь, где она, судя по всему, рассчитывала просватать родственницу императора за своего племянника. По-видимому, Ольга, ничего не добившись в Константинополе, просто решила вопрос иначе. Если племянник не сможет после её смерти рассчитывать на помощь Византии, нужно максимально сократить число его потенциальных противников. В этом Ольга весьма преуспела. Правда, до самых опасных противников ей дотянуться не удалось.

Кстати, о Свенельде. Он упомянут в договоре Святослава с Византией. Значит, он должен был уйти в Новгород, поскольку те, кто был с Ольгой до конца, на карьеру при Святославе рассчитывать не могли. Но когда он ушёл? В период христианизации? Возможно, но, более вероятно, раньше. Ведь древлянскую дань ему Ольга не вернула. Она установила в земле древлян свои «уставы и уроки и суть становища ее и ловища». С появлением на Руси Асмуда Свенельд стал Ольге не нужен. Тогда он, видимо, и ушёл к Святославу.

Что касается самого Асмуда, то именно к этому периоду следует отнести былину «Ссора Ильи Муромца с князем Владимиром». Князем, не позвавшим Илью на пир, был, по-видимому, тот самый «анеспий». А княгиней, уговаривавшей князя примириться, – сама Ольга.

Такой была княгиня Ольга. Мужа убила, сына от власти отстранила, всю Русь кровью залила, место для племянника расчищая. Неудивительно, что ни один из её ближайших преемников не решился на канонизацию княгини, слишком жива была память об Ольге Кровавой. А что же мы читаем в летописи? Всего лишь красивую легенду, призванную скрыть от потомков жестокую правду. Легенду о княгине Ольге.

«Князю Святославу възрастьшю и възмужавшю нача вои совокупляти многи и храбры и легъко ходя аки пардусъ воины многи творяше. Ходя возъ по собе не возяше ни котъла ни мясъ варя но потонку нарезавъ конину ли зверину ли или говядину на углех испекъ ядяше. Ни шатра имише но подъкладъ постилаше и седле в головахъ тако же и прочии вои его вси бяху. И посылавше къ странамъ глаголя Хочю на вы ити» (ЛЛ, 964 г.).

Такой текст, представляющий собой откровенный панегирик Святославу, этому князю-язычнику, ожидаешь увидеть в былине или саге. Но никак не в писанной христианином летописи. Дело в том, что этот текст и другие аналогичные в начальных годах летописи являются, по мнению ряда историков, вставками из сочинения, условно называемого «Сказание о первых русских князьях», представлявшего собою нечто вроде былины дохристианского времени. Пардус, кстати, – древнерусское название гепарда, который тогда водился в южнорусских степях.

Когда именно Святослав сел в Киеве – неизвестно. Процитированный выше текст вставлен в летопись под 964 годом только потому, что вслед под тем же годом идёт описание первого похода в землю вятичей. Предыдущие восемь лет – пустые. Даже если не учитывать приведённый в предыдущей глава расчёт возраста Святослава, достаточно вспомнить, что он упомянут в договоре 944 году. То есть в 964 году ему было уже больше 20 лет. Даже по нынешним временам многовато для «възрастьшю и възмужавшю», а в то время мужчина считался взрослым уже в четырнадцать.

Получается, Святослав занял Киев не позднее 964-го (поход на вятичей) и не ранее 957 года (посольство Ольги в Константинополь). Более точная датировка по летописи невозможна, потому что интересующие годы как раз в ней и пусты. Но, учитывая, что Ольге после возвращения из Константинополя ещё нужно было время для уничтожения других князей, а Святослав с 964-го и до своей гибели в 971 году практически всё время провёл в походах, на киевский стол он взошёл не сильно раньше 964 года.

Уточнить дату позволяют немецкие хроники. В хронике «Продолжателя Регинона» под 962 годом сказано следующее:

«В то же лето Адальберт, назначенный епископом к ругам, возвращается не сумев преуспеть ни в чём из того, ради чего он был послан, и убедившись в тщетности своих усилий» (Хр, IV, 7).

Епископ Адальберт был послан на Русь в ответ на посольство Ольги 959 года. «Не сумел преуспеть ни в чём» он потому, видимо, что власть на Руси поменялась и Ольга, отправившая посольство, уже не была у власти. Значит, Святослав пришёл к власти не ранее 959-го и не позднее 962 года.

Если на вопрос «когда» точно ответить не получается, то с вопросом «как» всё гораздо понятнее. В предыдущей главе уже говорилось, что после возвращения из Константинополя Ольга вплотную занялась вопросом крещения, в ходе которого были уничтожены все упомянутые в договоре 944 году князья. Строго говоря, случаи, когда правитель начинает махать топором, навязывая всем свою волю, в истории не так уж и редки. Народ, да и знать предпочитают отмалчиваться – если, конечно, не появляется лидер с законными правами на престол. Вот когда такового нет, правитель может резвиться в своё удовольствие. Так, Хлодвиг прежде, чем принять крещение, физически уничтожил всех конкурентов. Да и Владимир всего-то тремя десятилетиями позже, мог действовать, не оглядываясь на возможных конкурентов: оба его брата были мертвы. Народ и знать ставят в условия, когда правитель, конечно, самодур, но другого-то нет. Просто нет законного претендента. А сажать на стол какого-нибудь боярина… Тогда и все остальные зададут себе простой вопрос: «А я чем хуже? Почему он, почему не я?»

Проблема Ольги была в том, что у неё был не только сильный конкурент – Святослав, так ещё и она сама заняла престол как банальный узурпатор. Поэтому, когда Святослав двинулся из Новгорода на юг, сопротивление он встретил едва ли. Свенельд давно уже ушёл к Святославу, Асмуд стал монахом, все остальные встречали законного князя, а безымянный «анеспий» бежал, скорее всего, в Болгарию (если ему повезло и сбежать он успел).

С матерью Святослав обошёлся достойно. В летописи под 946 годом записано: «Бе бо Вышегородъ градъ Вользинъ» (ЛЛ).

Странная запись. Какое может быть «град Ольгин», если в это время Ольга – великая княгиня Русская? Все грады Руси её. Дело, видимо, в манере летописцев, когда требуют писать как надо, сохранять намёки на то, как было на самом деле. Вышгород действительно стал «градом Ольгиным» после того, как Святослав занял Киев.

«И иде (Святослав) на Оку реку и на Волгу и налезе вятичи и рече вятичем: Кому дань даете? Они же реша: Козаромъ по щьлягу от рала даемъ» (ЛЛ, 964 г.).

Это первый поход Святослава. Профессор А.Н. Сахаров, разбирая этот текст, совершенно справедливо указывает, что, вопреки устоявшемуся мнению, речь здесь вовсе не о покорении вятичей: «В источниках нет даже намёка на это (покорение вятичей). Вслед за известной фразой „Хочу на вы идти…“ идёт рассказ о вполне мирной встрече Святослава с вятичами, и лишь потом сообщается о его военном нападении на хазар.

Подобная последовательность событий, изложенных в летописи, говорит лишь о том, что никакого похода Святослава против вятичей в 964 году не было. В преддверии предстоящих боёв с буртасами, булгарами и хазарами большую важность представлял для него спокойный, дружелюбный вятичский тыл» (64, с. 101).

Здесь с Сахаровым сложно не согласиться. О покорении вятичей говорится позднее, под 966 годом:

«Вятиче победи Святославъ и дань на них возложи» (ЛЛ, 966 г.).

«Победил и дань на них возложил». Всё чётко и однозначно. Сравните с записью под 964 годом. Проблема только в том, что дальше логика А.Н. Сахарову отказывает. Он сторонник той точки зрения, согласно которой Святослав, перезимовав в земле вятичей, в следующем году двинулся вниз по Волге и разгромил булгар, буртасов и, наконец, хазар. Но давайте вспомним, что писал сам Сахаров: «В преддверии предстоящих боёв с буртасами, булгарами и хазарами большую важность представлял для него спокойный, дружелюбный вятичский тыл». Возникают два вопроса. 1) Заставить вятичей всю зиму кормить немалое войско Святослава – это что, способ обеспечить их дружелюбие? Вообще-то размещение войск на постой всегда считалось не благом, а наказанием. 2) А зачем вообще Святославу «дружелюбный вятичский тыл»? Он что, опасался восстания вятичей? Так за тот год, что он у вятичей провёл, несложно гарантировать отсутствие мятежей. Например, банально забрать всё уцелевшую молодёжь с собой в поход. И восставать особо некому будет, а те, кто останется, остерегутся бунтовать, опасаясь за судьбу ушедших в поход родственников. Но, допустим, вятичи всё же восстанут. И что? Чем это восстание помешает Святославу? Коммуникации перережут? Какие коммуникации? В летописи чётко сказано о войске Святослава: «Ходя возъ по собе не возяше ни котъла ни мясъ варя». Не нужен Святославу никакой тыл. Он способен был воевать, да и воевал без всякой связи с Киевом. Вятичи будут угрожать Киеву? Никогда не угрожали. Нет даже намёков в летописи на такую угрозу. Малочисленные вятичи могли в своей лесистой и болотистой стране долго сопротивляться внешней агрессии (последний поход на вятичей предпринял Владимир Мономах), но внешних походов они не устраивали вообще.

Тем не менее дружба вятичей Святославу была нужна, но не для крепкого тыла, а для обеспечения, скажем так, фланга. Во время похода из Киева к Дону дружественная позиция вятичей была нужна на случай возможного набега булгар, бывших тогда хазарскими данниками. Почему из Киева на Дон? Да потому, что в летописи так сказано. Буквально. Вот вся статья о 965 годе:

«Иде Святославъ на Козары. Слышаве же Козары изыдоша противу съ княземъ свой каганомъ и съступиша ся бить и бывши брань межи ими. Одоле Святославъ Козаров и городъ ихъ Белу Вежу взя. Ясы победи и Касогы и приде къ Киеву» (ИЛ, 965 г.).

Вы видите здесь булгар, буртасов и поход по Волге? И я не вижу. Внимательный читатель может спросить: «А почему ссылка на Ипатьевскую летопись, тогда как обычно отдаётся предпочтение Лаврентьевской?» Да всё дело в том, что в Лаврентьевской (и только в ней!) стоит «и городъ их и Белу Вежу взя». Ряд историков цепляется к этой «и», утверждает, что «город здесь – столица Хазарии, а значит, читать надо: „Итиль и Белая Вежа“». Проблема в том только, что та самая «и» есть лишь в Лаврентьевской летописи. В Ипатьевской, Троицкой, да и в Новгородской I никакой «и» нет. А значит, её не было и в первоначальном списке ПВЛ. В общем, нет в летописи даже намёков на грандиозный поход по Волге, который В.Т. Пашуто окрестил «сабельным ударом».

Но в таком случае возникает вопрос: а откуда вообще могла взяться теория о «сабельном ударе»? Из кривого прочтения сочинения Ибн Хаукаля. Именно кривого прочтения, потому что арабисты, текст читавшие и переводившие, к этой теории отношения не имеют. Они как раз сторонники буквального чтения летописи. Теорию «сабельного удара» породили историки, пользовавшиеся переводами. Которые они почему-то посчитали себя вправе исправлять.

Речь вот об этом отрывке:

«В Хазарии есть область, в ней город, называемый Самандер, он между ней и Дербентом. Были в нём многочисленные сады, говорят, что содержали они около 40 тысяч виноградников. Я спрашивал о нём в Джурджане в 358 году у недавно бывшего в нём, и сказал тот: „Там виноградник и сад, что был милостыней для бедных, а если и осталось там, то только лист на стебле. Напали на них русы, и не осталось в городе ни винограда, ни изюма“. А населяли этот город мусульмане, группы приверженцев других религий и идолопоклонники, и ушли они, но вследствие достоинств их земли и хорошего дохода, не прошло и трёх лет, и стало как было» (Хр, III, I, 6, 2, 11)

Казалось бы, всё однозначно. 358 год хиджры – это 968–969 годы. Раз в это время уже «стало как было», то есть три года уже прошли, а поход состоялся в 965–966 годах. Но есть одна проблема. Дело в том, что редакция хрестоматии «Древняя Русь в свете зарубежных источников» перевод Т.М. Калининой откровенно сфальсифицировала. Речь как раз о выделенных словах. У Калининой было не «прошло», а «пройдёт». И не «стало», а «станет». В этом несложно убедиться, открыв работу самой Калининой «Сведения Ибн Хаукаля о походах руси времён Святослава»: «…но вследствие достоинств их земли и хорошего дохода, не пройдёт и трёх лет, и станет как было» (226, с. 91).

О том же пишет и Сахаров, который цитирует текст Ибн Хаукаля, в примечании прямо указывая, что использует перевод Калининой: «…но вследствие достоинств их земли и хорошего дохода, не пройдёт и трёх лет, и станет как было» (64, с. 43).

Правда, о происходивших событиях Сахаров, будучи сторонником теории «сабельного удара», пытается Калинину поправить: «Что касается 358 года хиджры, то он фигурирует в записи арабского автора как год, когда он, будучи в Джурджане, услыхал о сокрушении русскими хазар, булгар и буртасов» (64, с. 45).

Вот так. «Когда услыхал». Допустим, в цитированном выше отрывке Ибн Хаукаль действительно «о сокрушении» узнал в Джурджане «от человека, недавно бывшего» в Семендере. Но из этого, кстати, никак не следует, что речь идёт о событиях трёхлетней давности. Указание «не пройдёт и трёх лет, и станет…» свидетельствует, скорее, в пользу того, что в 358 год хиджры всё и произошло. Допустим, здесь можно спорить. Но куда деть эти отрывки:

«Булгар есть небольшой город, не имеющий многих владений; известен же был он потому, что был гаванью этих государств. Но Русы ограбили его, Хазран, Итиль и Самандр в 358 году и отправились тотчас в Рум и Андалус» (19, с. 218–219).

«Продавали же они (русы) это в Булгаре, прежде чем они разрушили его в 358 году» (Там же, с. 219).

Как видим, никакого «услыхал». Чёткое и однозначное указание на 358 год хиджры как на год, когда всё и произошло. В общем, не было никакого «сабельного удара». В 964 году Святослав был в земле вятичей, которые в результате вышли из власти хазар. В следующем, 965 году он совершил поход через степь от Киева к Дону, разбил хазар и взял хазарскую крепость Саркел (летописная Белая Вежа).

Вообще идея «сабельного удара» просто поражает своей абсурдностью. Предполагается, что Святослав для вторжения в Хазарию вместо прямого удара выбирает кружной путь. Прямо как в советском фильме: «Нормальные герои всегда идут в обход». А на хазар ступор напал – они стоят и ждут, вместо того чтоб по прямой от Саркела на Киев двинуться. Это как если бы Наполеон в 1812 году не переправился бы через Неман, а отправился бы кружным путём через Данию, Швецию и Финляндию. Тоже был бы «сабельный удар». Но Наполеон не был идиотом. Вот только непонятно, кем считают поклонники «сабельного удара» князя Святослава.

Но вернёмся к реальному походу. После взятия Саркела Святослав, по сообщению летописи, «ясы победи и касоги». Касоги – это адыги. В то время они занимали всю Кубань. Перед нами точная датировка начала истории русского Тмутараканского княжество – 965 год. С ясами сложнее. Это древнерусское название осетин, но жили они не только на Кавказе. Вот летописное сообщение о походе Ярополка, сына Владимира Мономаха:

«Ярополкъ ходи на Половечскую землю к реце зовомеи Донъ и ту взя полонъ многъ и 3 городы взяша Половечскые Гълинъ Чушюевъ и Сугровъ и приведе с собою Ясы и жену полни собе Ясыню» (ЛЛ, 1116 г.).

Как видим, ясы жили ещё и на Дону. Скорее всего, именно их и подчинил Святослав.

Теперь стоит рассмотреть ещё один текст Сахарова:

«Основываясь на сообщении Ибн-Мискавейха и его продолжателя Ибн-ал Асира, рассказавших, что в 965 году на Хазарию напали тюрки (под которыми, по мнению Т.М. Калининой, следует понимать русов) и что лишь обращение хазар в мусульманство и поддержка их хазарской гвардией стабилизировали положение в этом регионе» (18, с. 46).

Обратим внимание на выделенные слова, а теперь посмотрим, что по тому же вопросу писала сама Калинина:

«От арабских историков Ибн-Мискавейха (X–XII вв.) и его продолжателя Ибн ал-Асира (XII–XIII вв.) дошли сведения о том, что в 965 г. на Хазарию напали тюрки: „И пришло известие о том, что тюрки напали на страну хазар, и (они) просили помощи у людей Хорезма, а те воздержались от помощи им и сказали: ‘Вы иудеи, а если вы (хотите), чтобы мы помогали вам, то примите ислам’. И те приняли ислам, кроме царя их“. Возможно, что именно с этим известием перекликается замечание географа конца X в. Мухаммеда Ибн Ахмеда ал-Мукаддаси о том, что теперь, т. е. в 80-х годах X в., хазары уже не иудеи: они стали мусульманами после того, как однажды „ушли на побережье“.

Можно предположить, что речь о набеге русов на Белую Вежу в 965 г. Наименование русов тюрками встречается в более поздних арабских источниках. Вероятно также, что вместе с русами Святослава в военных действиях в 965 г. участвовали тюркские отряды – печенеги или гузы» (226, с. 94).

Надо ли объяснять разницу между «можно предположить» и «вероятно, участвовали тюркские орды» у Калининой и категоричного «по мнению Калининой, следует понимать русов» у Сахарова? А ведь Сахаров – достойный и уважаемый историк, не какой-то адепт секты «свидетелей Рюрика», но от мелкого передёргивания удержаться не смог. Вот к чему приводит давление «красивой» теории. В общем, всегда проверяйте цитаты.

Но вернёмся к тексту Ибн-Мискавейха. На наш взгляд, более вероятно второе предположение Калининой. Поход русов не затронул коренных хазарских областей и едва ли вызвал бы у хазар такую панику, чтобы они кинулись менять религию. А вот набег живших за Волгой, на другой стороне реки от Итиля, гузов (торки русских летописей) – повод достаточный. Хазарское войско разбито русами, и отражать набеги гузов стало некому.

На следующий год после хазарского похода Святослав вторично пошёл в землю вятичей и обложил их данью. Цитата из летописи выше.

Барон В.Р. Розен в своём сочинении приводит очень интересный отрывок из сочинения Яхьи Антиохийского:

«Болгары воспользовались случаемъ, когда царь Никифоръ былъ занятъ воеваньемъ земель мусульманских, и опустошали окраины его владений и производили набеги на сопредельные имъ его страны. И пошелъ онъ на нихъ и поразилъ ихъ и заключилъ миръ съ русами – а они были въ войне съ нимъ – и условился съ ними воевать болгаръ и напасть на нихъ» (59, с. 177).

О войне с болгарами поговорим ниже, а сейчас зададимся вопросом: где именно могли воевать русские с византийцами непосредственно перед этой войной? Ни о каких морских походах в Византию в этот период не из русских, не из греческих источников нам неизвестно. Единственное место, где русские и византийские владения соприкасались, – это Крым. И здесь самое время поговорить о тексте, условно называемом «Записка греческого топарха». Подробно разобрал её Г.Г. Литаврин в одноимённой статье (33, с. 114–130).

Записка состоит из трёх фрагментов, размещённых на пустых страницах византийского кодекса X века. Первый отрывок содержит описание переправы через замерзающий Днепр. Но в нем есть датирующая информация:

«Поэтому я сказал собеседникам, что не нужно хоть на некоторое время выходить из дому, чтобы нам с этого времени не оказаться ночующими вне дома: так как первая из звезд уже совершала свой вечерний фазис, и сообразно с природой этой звезды изменилось состояние воздуха, сейчас она называется Кронос. Ведь Кронос находился в началах Водолея, тогда как солнце проходило по-зимнему (местоположению)».

Кронос – это Сатурн. Сатурн находится в Водолее каждые 30 лет. Правда, Литаврин пытается оспорить этот тридцатилетний период. Причём довольно оригинально:

«Если бы топарх определял его местоположение по астрологическому кодексу своего времени, как думает М.А. Шангин, действительно, Сатурн мог быть им найден в Водолее, когда он был в созвездии Девы или Ориона. Но топарх в „Записке“ говорит прямо о том, что наблюдал звездное небо непосредственно. [„И как мне показалось по звездам“], – говорит он, – Кронос (Сатурн) находился в началах Водолея».

Выше цитируется текст записок в переводе самого Литаврина. Вы видите там фразу «и как мне показалось по звёздам»? И я не вижу. Она потому и в квадратных скобках, что это вставки переводчика, то есть Литаврина. Он пытается опровергнуть выводы Шангина, опираясь на собственные фантазии. Не может он унять свою фантазию и далее:

«Однако вычисления, сделанные Шангиным, несостоятельны. Достаточно сказать, что по современным астрономическим данным в 971–973 годах Сатурн вообще не был близко к области Водолея. В этом можно убедиться самостоятельно, отправляясь при подсчетах от той же, сообщенной Шангиным по астрологическому кодексу даты – 25.06.463 г. или отсчитывая „назад“ от 1964 г., когда по расчетам астронома К.К. Яхонтова (Институт им. П.К. Штернберга) Сатурн будет снова в начале Водолея в январе месяце».

Любой может самостоятельно рассчитать это время, прибавляя по 30 к 463 году. И убедиться, что прибавление 17 отрезков как раз дают 973 год – вопреки заявлению Литаврина. Расчёт назад от 1964 года даёт, кстати, 974 год. Сам Литаврин пытается доказать, что единственная приемлемая дата – 992 год: «Астроном Института им. Штернберга К.К. Яхонтов пришел к выводу, что подобное положение Сатурна при всей сумме этих данных, возможно, как наиболее вероятное – в январе 992 года».

Под словами «эти данные» подразумеваются предположения Литаврина о том, что топарх всё определил визуально, и, соответственно, о времени этого «наблюдения». То есть что Яхонтов от Литаврина услышал, то он ему и рассчитал. Зачем Литаврину нужен именно 992 год, поговорим ниже. Сейчас же вернёмся к тексту записки. Шангин полагает, что топарх определил положение Сатурна по астрономическому кодексу. Где в тексте хоть слово о кодексе? Кто-то всерьёз полагает, что топарх с собой астрономические кодексы возил? Топарх, который явно интересовался астрономией, просто по памяти решил, что Сатурн «находился в началах Водолея». А если память его подвела? Сахаров при анализе той же записки даёт совсем другую датировку:

«Будучи в Борионе, автор в целях точного определения пути сделал астрономическое наблюдение. Он отметил, что планета Сатурн находилась как раз в созвездии Водолея, такое положение Сатурна в X веке приходится на 964–967 и 993–996 годы» (64, с. 113).

Как видим, датировка далеко не так однозначна, как кажется Литаврину. Но рассмотрим два других отрывка. Вот рассказ о нападении неких «варваров»: «…они грабили всех подряд и убивали самым бесчеловечным образом, как какие-нибудь хищные звери, совершившие на все нападение. Ведь им было чуждо какое-либо чувство пощады к самым близким, и без какого-либо рассуждения или справедливого решения они постановили не прекращать убийств и стремились во зло и ущерб (себе) сделать землю их пресловутой добычей мисян. Ведь погибла прежняя их беспристрастность и справедливость: ранее почитавшие более всего трофеи, они воздвигли величайшее, и города и народы добровольно присоединились к ним. Теперь же, напротив, возникла у них несправедливость и неумеренность по отношению к подданным, они решили обратить в рабство и уничтожить подвластные им города, вместо того, чтобы заботиться о них и с пользой управлять ими».

Обратим внимание на оборот «сделать землю их пресловутой добычей мисян». Слово «пресловутой» означает, что «добычу мисян» нужно понимать как стандартный оборот, со значением, судя по всему, «пустыня, опустошённая территория». Заметим, что топарх хорошо знает «варваров». На это указывают слова «их прежняя беспристрастность», «ранее почитавшие». Причём, по мнению топарха, «варвары» громят своих же подданных: «Они решили обратить в рабство и уничтожить подвластные им города». Причём речь не о владениях топарха, а о соседних землях. О нападениях на свои земли топарх пишет ниже:

«Когда же опасность явно приблизилась и была всеми ясно осознана, потому что отныне она угрожала нашей жизни, тогда-то я отразил ее как мог более мудро, хотя при этом рисковал почти до крайности. С этого времени и возникла без объявления между нами и варварами война, во время которой они еще не вступали в бой с нами (да и я возвещал тысячи раз о мире), но и без стычек, с другой стороны, друг с другом дело не обходилось. Но война началась прямо, когда зима была готова наступить, так как солнце находилось недалеко от зимнего… Итак, варвары, снарядившись достаточным войском, ворвались в нашу землю как конницей, так вместе и пешим войском, думая завоевать нас с первого натиска из-за слабости городских стен и нашей робости. Им не без основания можно было так думать, так как мы сделали местом поселения разрушенный до основания город и поэтому производили атаки скорее из деревни, чем из города. Ведь земля была опустошена самими варварами раньше и достаточно разорена, стены же были разрушены до основания, и тогда сначала я первым решил снова поселиться в Климатах. Поэтому я прежде всего выстроил около него по (нашим) возможностям крепость, чтобы из нее легче, было заселить и весь остальной город».

То есть до этого «варвары» громили и опустошали другие земли, которые, по мнению топарха, занимали их подданные. Далее, в третьем отрывке, решает посоветоваться с местной знатью о дальнейшей судьбе:

«Поразмыслив обо всем, я быстро послал вестников к порученным (подвластным) нам и призвал их. Когда они прибыли отовсюду, состоялось собрание знатнейших, и я тогда сказал, и каких повелителей следует предпочтительнее домогаться, и какой помощи, прийдя к ним, стараться получить от них, и что должно быть сделано, и о многом другом, – что я тогда сказал и что более всего ценил, долго было бы, если бы я пожелал рассказать по порядку. Они же или как (люди), никогда не пользующиеся царской милостью, так как не заботились о более цивилизованных нравах, а домогались более всего самостоятельного управления, или потому, что были соседями царствующего к северу от Дуная, сильного многочисленным войском и гордого боевою силою, по отношению же к тамошним обычаям не отличались ничем своим собственным, постановили и помириться с ними и себя передать им. (Причем) все сообща решили, что я все это и сделаю. И я отправился, чтобы наше положение было спасено, и был принят в высшей степени гостеприимно. И он, когда я насколько возможно в более кратких словах рассказал ему обо всем, обдумал прежде всего дело более важное и отдал мне охотно снова всю область Климат, прибавил целую сатрапию и подарил в своей земле достаточные ежегодные доходы»

Подданные топарха отвергли вариант обратиться за помощью к Византии: «Они же или как (люди), никогда не пользующиеся царской милостью, так как не заботились о более цивилизованных нравах, а домогались более всего самостоятельного управления». И выбрали некоего правителя «царствующего к северу от Дуная». Который и принял Климаты под свою власть.

Анализируя этот текст, прежде всего обратим внимание, что, несмотря на то что в первом отрывке нет прямой связи с последующими событиями, он им, несомненно, предшествовал: «Но война началась прямо, когда зима была готова наступить, так как солнце находилось недалеко от зимнего». Это из второго отрывка. А в первом описание переправы через начинающий замерзать Днепр. То есть топарх вскоре после переправы через Днепр приезжает в свои владения и здесь узнаёт, что некие «варвары» громят соседние земли. Уже этот факт позволяет не рассматривать экзотическую версию насчёт того, что владения топарха находились на Дунае. Ведь в этом случае совершенно непонятно, что он потерял на Днепре. А ведь в первом отрывке речь именно о переправе через Днепр:

«И Днепр был похож на какого-то фокусника: опасный и сердито вздымавшийся, чуть ли не устрашавший всех, глядевших на него, он вскоре после этого ослабел и настолько смягчился, что все шутили над ним и попирали ногами, как будто он, став подземным, поместил себя самого под какое-то укрытие. Ведь река таким образом была похожа не на текущие воды, а представляла собой скорее твердые и каменистые горы».

Кроме того, владения топарха – Климаты. А в сочинение «Об управлении империей» Константина Багрянородного есть только одно византийское владение с таким названием. Оно расположено в Крыму. Где-то по соседству с ними – Климаты хазарские. И больше никаких нет. В общем, с учётом переправы через Днепр действия происходят именно на Крымском полуострове. С таким подходом согласно абсолютное большинство историков. Первое и наиболее распространённое название записки: «Записка готского топарха». Здесь имеются в виду крымские готы, так что обсуждать есть смысл не территориальную, а только временную локализацию упоминаемых в ней событий. Подробно вопрос разобран Сахаровым, который помещает первый отрывок после третьего и считает, что это описание возвращения из Киева:

«Прибыв в Борион (и на это также не было обращено внимание в историографии), топарх не собирался здесь задерживаться и стремился перебраться на ночлег в другое место. Путники хотели снова двинуться в путь в тот же день и к вечеру дойти до Маврокастрона, однако непогода помешала им осуществить свое намерение. Путь до Маврокастрона отряд прошел при вьюжной погоде за два дня. В первый день, по словам топарха, путники едва сделали 12 км. Провели они в пути после отдыха и другой день, а по расчетам собирались достигнуть Маврокастрона в течение одного дня пути – к вечеру. Это значит, что Маврокастрон лежал к востоку от селения Борион на расстоянии около дня пути груженого каравана, что именно туда стремился попасть топарх, считая его уже своей дружественной территорией. Борион же и весь путь от него находился на неприятельской земле. Все эти данные совершенно очевидно указывают, что топарх и его спутники направлялись в сторону Крыма. Большинство же историков на основании прежде всего топонимических данных склонялись к тому, что греческая колония Маврокастрон находилась в устье Днестра» (64, с. 125)

А как же быть с упоминание Дуная? А никак. Автор – византиец. Причём он – недавно назначенный правитель области. Здесь с выводами Литаврина следует согласиться: «Несомненно южное происхождение автора „Записки“ и воинов его отряда. Описание замерзания Днепра и поведение воинов при этом совершенно необъяснимо, если не признать, что они впервые увидели замерзание крупной реки. В одном месте топарх прямо называет трудности зимнего пути, холод и снежную бурю „незнакомыми“ для себя и своих воинов».

Таким образом, ничего удивительного, что топарх по привычке локализует земли по отношению к коренным областям Византии, а не по отношению к Крыму. Но вернёмся к временной локализации. Литаврин настаивает на 992 году, а правителя, «царствующего к северу от Дуная», отождествляет с князем Владимиром. Но подробно разбирать этот вопрос не считает нужным, что понятно, так как при подробном разборе становится ясна абсурдность этой идеи. В 992 году происходит столкновение с печенегами под Переяславлем. И в летописи появляется характерная фраза «бе бо рать велика бес престани». Какие-то странные события на Волыни, приведшие к бегству Всеволода Владимировича. Самое время принимать под свою руку византийские области, давая грекам натуральный casus belli – повод к войне.

Куда более обоснованным выглядит мнение Сахарова, который также подробно разбирает «Записку» (64, с. 112–127). Он полагает, что описанные события следует отнести ко временам Святослава, причём тут он вовсе не является новатором. Аналогичного взгляда придерживались С.А. Гедеонов, А. Куник, Ф. Вестберг, Ю.А. Кулаковский, С.П. Шестаков, А.А. Васильев, Б.Д. Греков, В.В. Мавродин, Д.А. Талис.

Сахаров обращает внимание на то, что топарх противостоял варварам с весьма малыми силами: «Было у меня тогда немногим более ста всадников, пращников же и стрелков больше 300».

Это позволяет ему поставить знак равенства между «варварами» и правителем, «царствующим к северу от Дуная». После похода на хазар под контроль Русь перешли «хазарские климаты». Это и есть те самые подданные, в отношении которых у русов «возникла у них несправедливость и неумеренность» и «они решили обратить в рабство и уничтожить подвластные им города, вместо того, чтобы заботиться о них и с пользой управлять ими». Какие именно действия новых подданных вызвали такую реакцию у русов, неизвестно. Но это была не княжеская дружина, а некие местные отряды. По-видимому, из Корчева (совр. Керчь). Разорив Климаты хазарские, они вторглись и в греческие владения. В этой ситуации поездка топарха в Киев выглядит вполне логичной. Фактически он едет жаловаться великому князю на бесчинства его подданных на местах. Жалоба имела эффект:

«И он, когда я насколько возможно в более кратких словах рассказал ему обо всем, обдумал прежде всего дело более важное и отдал мне охотно снова всю область Климат, прибавил целую сатрапию и подарил в своей земле достаточные ежегодные доходы».

Прибавленная сатрапия, видимо, и есть хазарские Климаты. Принимая под свою руку византийские владения, Святослав тем самым оказывался в состоянии войны с Византией, о чём и пишет Яхья Антиохийский.

«Затем, возведя в достоинство патрикия Калокира, мужа пылкого нрава и во всех отношениях горячего, он отправил его к тавроскифам, которых в просторечии обычно называют росами, с приказанием распределить между ними врученное ему золото, количеством около пятнадцати кентинариев, и привести их в Мисию с тем, чтобы они захватили эту страну» (IV, 6).

«Тем временем, пока император совершал все это в Сирии и в Византии, патрикий Калокир, посланный к тавроскифам по его царскому приказу, прибыл в Скифию, завязал дружбу с катархонтом тавров, совратил его дарами и очаровал льстивыми речами – ведь все скифское племя необычайно корыстолюбиво, в высшей степени алчно, падко и на подкупы, и на обещания. Калокир уговорил [его] собрать сильное войско и выступить против мисян с тем, чтобы после победы над ними подчинить и удержать страну для собственного пребывания, а ему помочь против ромеев в борьбе за овладение престолом и ромейской державой. [За это Калокир] обещал ему огромные, несказанные богатства из царской сокровищницы.

Выслушав слова Калокира, Сфендослав (таким именем он назывался у тавров) не в силах был сдержать своих устремлений; возбужденный надеждой получить богатство, видя себя во сне владетелем страны мисян, он, будучи мужем горячим и дерзким, да к тому же отважным и деятельным, поднял на войну все молодое поколение тавров. Набрав, таким образом, войско, состоявшее, кроме обоза, из шестидесяти тысяч цветущих здоровьем мужей, он вместе с патрикием Калокиром, с которым соединился узами побратимства, выступил против мисян» (V, 1–2).

Так рассказывает о посольстве Калокира в своей «Истории» Лев Диакон. Подробности добавляет Иоанн Скилица:

«На четвертом году своего царствования, в месяце июне 10 индикта [Никифор Фока] выступил, чтобы обозреть города, расположенные во Фракии; когда он прибыл к так называемому Большому Рву, он написал правителю Болгарии Петру, чтобы тот воспрепятствовал туркам переправляться через Истр и опустошать [владения] ромеев. Но Петр не подчинился и под разными предлогами уклонялся [от исполнения этого]. Тогда Никифор почтил достоинством патрикия Калокира, сына херсонского протевона, и отправил его к правителю России Сфендославу, чтобы обещаниями даров и немалых почестей склонить его к нападению на болгар. Росы повиновались; на пятом году царствования Никифора в августе месяце 11 индикта они напали на Болгарию, разорили многие города и села болгар, захватили обильную добычу и возвратились к себе» (Хр, II, с. 219–220).

Из буквального прочтения обеих текстов следует, что Никифор Фока посылает Калокира к Святославу, чтоб купить согласие последнего напасть на болгар. Калокир же в Киеве затевает собственную игру и уговаривает Святослава в дальнейшем помочь ему в борьбе за престол Византии. Сразу отметим, что вне зависимости от того, была ли договорённость Святослава с Калокиром, в Константинополь о ней никто не сообщал. Так что слова Льва Диакона об этом соглашении – не более чем его личные домыслы. Кроме того, оба хрониста игнорируют состояние войны между Русью и Византией, о чём сообщает Яхья Антиохийский. Если же участь этот факт, и цели посольства выглядят иначе. Никифор действительно снабдил Калокира деньгами. Но не для того, чтоб купить его согласие на поход в Болгарию. А для того, чтоб уговорить его не трогать Херсонес. Это была нормальная практика для Византии того времени. В договоре 971 года содержится обязательство Святослава:

«Николи не помышлю на страну вашю ни сбираю вои ни языка иного приведу на страну вашю и елико есть подъ властью гречьскою ни на всласть корсуньскую и елико есть городовъ их ни на страну болгарьску» (ЛЛ, 971 г.).

Отдельно оговаривать вопрос о Корсуне (Херсонесе) имело смысл только в том случае, если для него была реальная угроза. Захватив Климаты, Святослав вполне мог ударить и по Херсонесу. Отвратить эту угрозу и был призван Калокир. Обещание не мешать русскому походу на Болгарию было дополнительным бонусом: «Не трогайте Херсонес, а мы не будем мешать вашим завоеваниям на Дунае».

Но почему в Византии решили, что у Святослава есть интересы на Дунае? Да потому, что они были. И речь не только о болгарском происхождении Ольги. В состав некоторых летописных сборников входит текст под названием «Список градовъ руских дальних и ближних». Наиболее ранний текст входит в состав комиссионного списка Новгородской I летописи. И начинается этот список с городов на Дунае:

«На Дунаи: Видичевъ град, о семи стенехъ каменных, Мдинъ. И об ону сторону Дунаа: Терновъ, ту лежитъ святая Пятница. А по Дунаю: Дрествинъ, Дичинъ, Килиа. А на усть Дунаа: Новое село, Аколякра. На море: Карна, Каверна. А на сеи стороне Дунаа, на усть Днестра над моремъ: Белъгород, Чернъ, Ясьскыи торгъ на Пруте реце, Романовъ торгъ на Молдове, Немечь в горах, Корочюновъ камень, Сочава, Серетъ, Баня, Чечюнь, Коломыя, Городокъ на Черемоше. На Днестре Хотень. А се Болгарскыи и Волоскии гради. Каменець, Иловечь, Браслаль, Соколечь, Звенигорода, Черкасы, Черленъ, Новыи городок, Венича, Скала, Бакота» (НПЛ, с. 475).

В списке к «русским градам» отнесены Тырново (Тернов), Видин (Видичев), Килия. Значит, «русские города» располагались на всей территории Северной Болгарии – территории между Планинским хребтом и Дунаем. А она интересна тем, что именно там на заре существования Болгарии размещались северяне. Да-да, в Болгарии тоже были северяне. Вот что пишет Феофан Исповедник в своём «Хронографе», рассказывая о Болгарии времён Аспаруха:

«Когда же они овладели так же из находившихся поблизости славянских народов так называемыми „Семью родами“, они поселили северов от передней теснины Верегава к районам на восток, а в районы к югу и западу остальные „Семь родов“, находящиеся под пактом» (46, с. 196).

Теснина Верегава – это современный перевал Върбишки. То есть северы были поселены на северо-востоке современной Болгарии. А теперь вспоминаем первую главу, где было показано, что как раз земли днепровских северян и составили большую часть «Русской земли в узком смысле». Вполне логично, что и северяне в Болгарии так же могли именоваться русью. Что и объясняет «русские города на Дунае». Так что Святослав вполне обоснованно говорил:

«Хочю жити в Переяславци на Дунае яко то есть середа земли моей» (ЛЛ, 969 г.).

Великий князь русский Святослав всего лишь перемещал столицу в более удобное место в пределах Русской земли.

Напоследок вспомним о словах Льва Диакона:

«Калокир уговорил [его] собрать сильное войско и выступить против мисян с тем, чтобы после победы над ними подчинить и удержать страну для собственного пребывания, а ему помочь против ромеев в борьбе за овладение престолом и ромейской державой. [За это Калокир] обещал ему огромные, несказанные богатства из царской сокровищницы» (V, 1).

Поведение Святослава во время первого балканского похода явно показывает, что это не более чем фантазия византийского хрониста. Заняв Переяславец, Святослав не предпринял ни малейших попыток продвинуться на юг (подробнее об этом ниже). Так что Калокир никому не изменял и никаких личных договорённостей со Святославом не имел. Однако в судьбе самого Святослава он сыграл свою чёрную роль. Из-за его посольства князь предпринял поход на Балканы, не закрепив своих завоеваний на Востоке. И в этой спешке была его фатальная ошибка.

В 967 году, не завершив дел на Востоке, Святослав двинулся на Дунай:

«Иде Святославъ на Дунай на Болгары и бившемъся обоимъ одоле Святославъ болгаромъ и взя городъ 80 по Дунаеви и седе княжа ту в Переяславци емля дань на грьцех» (ЛЛ, 967 г.).

И всё. Это вся летописная запись под 967 года. Святослав реализовал все свои цели на Дунае, а Калокир никаких особых целей и не имел. Замечу, что, вопреки мнению большинства историков, «взя городъ 80» – это никак не только Добруджа. Это, видимо, вплоть до того самого Видина у современной границы с Сербией, который в приведённом выше списке указан как один из русских городов. Специально стоит отметить фразу «емля дань на грьцех». Данная фраза показывает, что никакого конфликта у Руси с Византией тогда не было. Потому что выплата дани – стандарт в отношениях Византии с «варварами». В мирных отношениях. Так было зафиксировано в договоре Олега. То же было и в договоре с болгарами. А вот отказ от выплат создавал повод к войне.

Схожие данные сообщают и византийцы, например, Лев Диакон:

«Узнав, что [Сфендослав] уже подплывает к Истру и готовится к высадке на берег, мисяне собрали и выставили против него фалангу в тридцать тысяч вооруженных мужей. Но тавры стремительно выпрыгнули из челнов, выставили вперед щиты, обнажили мечи и стали направо и налево поражать мисян. Те не вытерпели первого же натиска, обратились в бегство и постыдным образом заперлись в безопасной крепости своей Дористоле. Тогда, говорят, предводителя мисян Петра, мужа боголюбивого и благочестивого, сильно огорченного неожиданным бегством его войска, постиг эпилептический припадок, и спустя недолгое время он переселился в иной мир» (V, 2).

Текст Льва Диакона не содержит никакой датирующей информации. Зато такая информация есть у Скилицы. Именно его текст позволяет некоторым историкам датировать поход Святослава на Дунай не 967-м, а 968 годом. Вот этот текст:

«На четвертом году своего царствования, в месяце июне 10 индикта [Никифор Фока] выступил, чтобы обозреть города, расположенные во Фракии; когда он прибыл к так называемому Большому Рву, он написал правителю Болгарии Петру, чтобы тот воспрепятствовал туркам переправляться через Истр и опустошать [владения] ромеев. Но Петр не подчинился и под разными предлогами уклонялся [от исполнения этого]. Тогда Никифор почтил достоинством патрикия Калокира, сына херсонского протевона, и отправил его к правителю Росии Сфендославу, чтобы обещаниями даров и немалых почестей склонить его к нападению на болгар. Росы повиновались; на пятом году царствования Никифора в августе месяце 11 индикта они напали на Болгарию, разорили многие города и села болгар, захватили обильную добычу и возвратились к себе» (Хр, II, с. 219–220).

Итак, в июне 967 года Никифор написал правителю Болгарии, затем отправил Калокира к Святославу. Когда? Видимо, в том же году, чего тянуть-то? Но тогда непонятно, чего Святослав ждал до августа 968 года, ведь Лев Диакон пишет: «Выслушав слова Калокира, Сфендослав (таким именем он назывался у тавров) не в силах был сдержать своих устремлений» (V, 2). Настолько «не в силах», что бездействовал всю весну и практически всё лето? Или Калокир прибыл в Киев летом 968 года? А почему Никифор так тянул с его отправкой? Скорее всего, в тексте Скилицы содержится ошибка. Вместо «на пятом году царствования Никифора в августе месяце» должно быть «на четвёртом году царствования…». И получается, что в июне 967 года Никифор после конфликта с болгарами отправляет в Киев Калокира, а уже в августе того же года Святослав появляется на Дунае.

Интересные подробности похода приводит В.Н. Татищев:

«Святослав, как по призыву Никифора, царя греческого, на болгар, так и по своей обиде, что болгары помогали казарам, пошел снова к Дунаю. И сошлись у Днестра, где болгары, казары, косоги и ясы в великой силе Святослава ожидали, не желая через Днестр пустить. Но Святослав, перехитрив их, обойдя, вверх по Днестру перешел, где ему помощь от венгров приспела. И так дойдя до полков болгарских, после долгого сражения и жестокого боя болгар и казар победил; и взяв 80 градов их по Днестру, Дунаю и другим рекам, сам остался жить в Переяславце, куда ему греки уложенную ежегодную дань бесспорно присылали; с уграми же имел любовь и согласие твердое» (70, т. 2, с. 49).

Это ответ поклонникам идеи «греки наняли Святослава». Интересная коллизия. При Симеоне Болгария и Русь воевали с Хазарией и венграми, при Петре мы видим уже болгар на стороне хазар, противостоящим Руси и венграм. Может возникнуть вопрос: «А как хазары с союзниками попали к Днестру?» Да очень просто. Святослав громит крымские владения хазар на обратном пути с Дона и Тамани. Хазарам оставалась одна дорога – на запад, к Дунаю.

«Приидоша печенези на Руску землю первое а Святославъ бяше Переяславци и затворися Волга в граде со унуки своими Ярополкомъ и Ольгомъ и Володимеромъ въ граде Киеве» (ЛЛ, 968 г.)

Какое впечатление возникает при прочтении? Ольга и три ребёнка, жмущиеся к её юбке. Только вот «унуки» уже не были детьми. В следующем году Святослав их по городам на княжение рассаживает. Вообще Ольга в описываемых событиях упоминается всего два раза. Выше процитированный текст и ниже: «и изиде Ольга с унуки и с людми к лодьямъ» (ЛЛ, 968 г.). Роль её в событиях нулевая. Похоже, её просто вставили в текст. А в действительности она сидела в Вышгороде.

Теперь обратим внимание на фразу «Приидоша печенези на Руску землю первое». То есть перед нами первый печенежский набег на Русь. Но в южнорусских степях они уже семь десятилетий, а если учесть, что следующий набег произойдёт ещё через двадцать с лишним лет, то набег 968 года становится совсем необъяснимым. Однако рассмотрим дальнейшие события:

«И оступиша печенизи городъ в силе тяжьце бещисленое множьство около города и не бе лзе вылести изъ града ни вести послати и изънемогаху людье гладом и водою. И събравшеся людье оноя страны Днепьра в лодьяхъ и об ону страну стояху и не бе лзе внити в Киевъ ни единому же ихъ ни изъ города къ онемъ. И въстужиша людье в городе и ркоша: Не ли кого иже бы на ону страну моглъ доити и речи имъ: аще не приступите утро подъ городъ предатися имамъ печенегом» (ЛЛ, 968 г.).

То есть Киев осаждён печенегами, а на другом берегу Днепра, на левом, ждут люди в ладьях и не могут переправиться. Как это? Что им мешает? Киев стоит на берегах Днепра и Почайны. Невозможной переправу мог сделать только вражеский флот. Но откуда у печенегов флот? Далее ещё один интересный эпизод:

«И рече одинъ отрокъ: Азъ могу преити. Горожани же ради бывш, ркоша отроку: Аще можеши како ити – иди. Онъ же изыде изъ града съ уздою и хожаше сквозе печенегы глаголя: Не виде ли коня никтоже? Бе бо умея печенежскы и мняхуть и своихъ. И яко приближися к реце свергъ порты съ себе сунуся въ Днепръ и побреде. И видевше печенези устремишася на нь стреляюще его и не могоша ему ничтоже створити. Они же, видевше съ оноя страны приехавше в лодьи противу ему взяша и в лодью и привезоша и къ дружине. И рече имъ: Аще не подъступите заутра рано подъ город предатися имуть людье пѣченегом» (ЛЛ, 968 г.)

Это вообще в Киеве происходит? Где это от Киева до Днепра идти надо? Загадка. Ещё один момент. Печенеги от киевлян внешне не отличаются. Они вовсе не были «с раскосыми глазами», как их многие сейчас представляют. Ведь отрок всего лишь говорил по-печенежски. Внешне он под печенега не маскируется. И ещё. Киевляне говорят, что передадутся печенегам. Они что, готовы ворота открыть и спокойно смотреть, как печенеги их грабят? Ведь у печенегов не было городов.

«Рече же имъ воевода ихъ именемъ Претичь: Подъступимъ заутра в лодьях и попадъше княгиню и княжичи умьчимъ на сю страну и люди аще ли сего не створим погубити ны имать Святославъ. И яко бысть заутра вседоша в лодья противу свету въструбиша велми трубами и людье въ граде кликоша. Печенизе же мнеша князя пришедша побегоша розно от града. И изыде Олга съ внукы и съ людми к лодьямъ. И видевъ же князь печенежьскый възвратися единъ къ воеводе Притичю и рече: Кто се приде? И рече ему: Людье оноя страны. И рече князь печенежьскый: А ты князь ли еси? Онъ же рече: Азъ есмь мужь его и пришелъ есмь въ сторожехъ а по мне идеть вой бещисленое множьство. Се же рече грозя имъ. И рече князь печенежьскый Претичу: Буди ми другъ. Онъ же рече: Тако буди. И подаста руку межю собою и въдасть печенежьскый князь Претичю конь саблю стрелы. Онъ же дасть ему бронь щитъ мечь» (ЛЛ, 968 г.).

Совсем ничего не понятно. Только что нельзя было переправиться – и вдруг можно! Претич едет спасать только великокняжескую семью. Судьба Киева его совершенно не волнует, только «княгиню и княжичи умьчимъ на сю страну». И ещё каким князем грозит Претич печенегам? Святослав на Дунае. Ему через Днепр переправляться не надо. Так что за князь может прийти с левобережья?

«И отступиша печенезе от города и не бяше лзе коня напоити на Лыбеди печенегы» (ЛЛ, 968 г.).

Еще интереснее. Печенеги отступили, но коня напоить нельзя. Это как? Возможно, мы просто плохо знаем историю Киева? Возможно, в то время Киев представлял собой только поселение на Старокиевской горе в стороне от реки? Но вот что пишет Константин Багрянородный:

«Итак, все они (моноксилы) спускаются рекою Днепр и сходятся в крепости Киоава, называемой Самватас» (Об управлении империей, 9).

Сходятся к детинцу Киева (значит, он стоял у реки). Допустим, чтоб напоить коней, нужен пологий спуск к реке. Но пристань-то была, и чтобы её блокировать, нужен флот. Вновь мы задаёмся вопросом: откуда флот у печенегов?

Начнём с «князя с другого берега». Вспомним, что у Святослава был младший брат Улеб, который в 944 году сидел в Переяславле. В предыдущей главе говорилось, что позднее он бежал к Святославу в Новгород. После занятия последним киевского стола он вполне мог не остаться на княжении в Новгороде, а вернуться на юг, в Переяславль или, что более вероятно, в Чернигов. Вот и «князь с другого берега». Почему он не спешит на помощь Киеву? А зачем? Разорение Киеву не грозит, судя по тому, что киевляне готовы сдаться осаждающим. Спасать сыновей Святослава? Своих прямых конкурентов в борьбе за власть? Вот он и сидит у себя в городе, чтобы в случае чего развести перед братом руками: «Не смог, не успел», а чтобы показать, что старался, отправляет Претича. Тот, в свою очередь, понимает, что именно он и будет в случае чего крайним, потому и рвётся через реку детей Святослава спасать.

Теперь обратимся к набегу. Тут есть насколько вопросов. Почему печенеги, семьдесят лет на Русь не ходившие и после тоже больше двух десятилетий сидевшие тихо, именно в 968 году делают исключение? Что это за странные печенеги, располагающие флотом, чтоб реку перекрыть? И, наконец, что это за странные печенеги, что киевляне им передаться готовы?

Может, речь вообще не о печенегах, а точнее, не только о печенегах? Здесь нужно задаться вопросом: «А есть ли народ, столкновения с которым старательно из летописи изъяты»? Такой народ есть. Это хазары. Так, Олег отбирает у хазар данников. Конечно же, хазары не стояли и не смотрели на это со стороны, но летопись не содержит никакой информации о столкновениях с хазарами при Олеге. Иаков Мних пишет о Владимире:

«И на козары шедъ победи я и дань на них положи» (БЛДР, т. 1, с. 323).

Но летопись и здесь молчит. Да, есть сообщение о походе на хазар под 965 годом, но о более позднем разгроме русами Итиля, о чём сообщают арабские авторы, в летописи ни слова.

Версия об участии набеге хазар позволяет объяснить все вопросы. Почему киевляне готовы были «передаться» осаждённым? Да потому, что это будет всего лишь смена хозяина. Посадят хазары своего тадуна, разместят гарнизон – и всё. Зачем им грабить город, который уже принадлежит им? Откуда у печенегов флот? Так он не у печенегов, а у хазар. И пришёл он той же дорогой, которой русы в Каспий плавали:

«Что же касается купцов русов, а они – вид славян, то он везут меха бобра, меха чёрных лисиц и мечи из отдалённых земель славян к морю Румийскому, и берёт с них десятину властитель Рума, и если они хотят, то отправляются по Танаису реке Славян и проезжают проливом столицы Хазар» (27, с. 291).

Иными словами, плывут по Днепру до Чёрного моря, затем в обход Крыма до устья Дона. Из Дона волоком в Волгу и по Волге до Каспия. Хазарский флот мог добраться до Киева тем же путём, но в обратном направлении.

С печенегами тоже всё ясно. Просто это были не те печенеги, что кочевали в южнорусских степях, а «печенеги хазарские», о которых сообщается в Худуд ал-Алам:

«К востоку от нее (страны печенегов хазарских) гора хазар; к югу от нее – аланы; к западу от нее – море Гурз; к северу от нее – мирваты. Народ этот прежде был частью печенежских тюрков); они пришли сюда, завоевали страну, и поселились в ней. Они обладают войлочными жилищами и шатрами, коровами и овцами. Они скитаются в пределах одной и той же местности по пастбищам, расположенным в Хазарских горах. Хазарские рабы, доставляемые в мусульманские земли, в большинстве своем (происходят) отсюда» (§ 47).

Море Гурз – Чёрное море. Аланы, которые к югу, явно кавказские аланы. То есть хазарские печенеги занимали степи нынешнего Ставрополья. По-видимому, о тех же печенегах пишет и Константин Багрянородный:

«Да будет известно, что в то время, когда пачинакиты были изгнаны из своей страны, некоторые из них по собственному желанию и решению остались на месте, живут вместе с так называемыми узами и поныне находятся среди них, имея следующие особые признаки (чтобы отличаться от тех и чтобы показать, кем они были и как случилось, что они отторгнуты от своих): ведь одеяние свое они укоротили до колен, а рукава обрезали от самых плеч, стремясь этим как бы показать, что они отрезаны от своих и от соплеменников» (37).

С учётом участия хазар в набеге самое время вспомнить былину «Илья Муромец и Калин-царь» (ИМ, 13). Былина начинается с ссоры Владимира с Ильёй и посажением последнего в поруб. К Киеву приходит Калин-царь. С ним «сорок царей со царевичи и сорок королей с королевичи». И требует Калин-царь себе Киев. Возникает впечатление, что перед нами рассказ о татарском нашествии. Но есть другая былина: «Илья Муромец и Батый Батыевич» (ИМ, 12). Здесь с названием всё понятно, но она содержит одно серьёзное отличие от рассматриваемой. В ней Батый Батыевич едет требовать не Киев, а богатырей на службу. Да-да, именно так!

Вернёмся к былине о Калине. Само это имя вызывает у историков недоумение, и они не могут найти ему объяснение. Но дело в том, что мы не знаем, какое имя носил в это время хазарский каган. Распространённое мнение, что его звали Иосиф, ошибочно. Иосиф, адресат письма Хасдая ибн Шапрута, советника кордовского халифа, был вовсе не каганом, а мелехом, в переводе «царём». Было в Хазарии такое разделение. Формально главой был каган, но вся власть, в том числе военная, была у мелеха. Иосиф в ответном письме о кагане вообще не упоминает. Причём мелех был иудеем. Но что интересно, русская летопись в единственном рассказе о столкновении с хазарами пишет «изыдоша противу съ княземъ свой каганомъ». По-видимому, некие события в Хазарии привели к тому что к 965 году каган вернул себе реальную власть. Естественно, он и возглавлял хазар в походе 968 года. Представляется, что его неведомое нам имя былины и сохранили в форме «Калин».

Илья Муромец, как рассказывает былина, едет к Калин-царю на переговоры. Обратите внимание: не в бой кидается, а переговоры затевает. Странный сюжет для былины. Но перейдём к реальным событиям. Асмуд, конечно, на этот момент не в порубе, но, как показано в предыдущей главе, в пещере. Монах он. Однако хазарское нашествие заставляет его вернуться. Ведь кто, как не брат покойного Игоря и дядя правящего Святослава, был бы сочтён в ставке кагана наиболее достойным для переговоров? Зачем вообще переговоры? Да, Святослава киевляне ждали:

«И послаша кияне къ Святославу глаголюще: Ты, княже, чюжей земли ищешь и блюдешь а своея ся лишивъ мале бо нас не възяша печенези, и матерь твою и детий твоихъ аще не придеши ни оборониши нас да пакы възмуть аще ти не жаль отьчины своея и матерь стары суща и дети своих? То слышавъ Святославъ вборзе въседъ на кони съ дружиною своею и приде къ Киеву и целова матерь свою и дети своя съжалиси о бывшем от печенегъ. И събра воя и прогна печенегы в поле и бысть мирно» (ЛЛ, 968 г.).

Так же и Скилица сообщает, что после вторжения в Болгарию русы «возвратились к себе». Замечу, что причины ухода русов он не знает, а Лев Диакон вообще не знает об уходе. От Киева до Переяславца около 700 километров. Пока гонец доберётся, пока Святослав придёт… Вот и тянул Асмуд время переговорами.

Нетрудно догадаться, что ждало Асмуда в ставке кагана, когда к Киеву подошла конница Святослава. Некоторые варианты былины о «Калин-царе» завершаются смертью Ильи Муромца, обратившегося в камень:

Наверное, старый воин дорого продал свою жизнь, последний раз послужив Руси.

Выше уже цитировались сообщения Ибн Хаукаля о разорении русами Итиля в 358 году. Нас сейчас интересует один текст, который здесь следует повторить:

«Булгар есть небольшой город, не имеющий многих владений; известен же был он потому, что был гаванью этих государств. Но Русы ограбили его, Хазранъ, Итиль и Самандръ въ 358 году и отправились тотчас в Румъ и Андалусъ» (20, с. 218–219).

Получается, что русы, разгромив Итиль в 358 году хиджры, отправились в Рум, то есть в Византию. 358 год хиджры – это 968–969 годы христианского летосчисления. И как раз после этого, в 970 год, мы видим Святослава на Дунае. Получается, что Святослав в 969 году вовсе не в Киеве сидел, «смерть матери ожидая», как о том говорит летопись, а пошёл на Волгу доделывать то, что не доделал в 965 году, – добивать хазар. Замечу, что с учётом сказанного Татищевым именно болгар, а вовсе не греков следует считать виновными в набеге 968 года. Греки о набеге вообще не знали. Лев Диакон не знал даже, что Святослав уходил с Дуная.

В общем, всё понятно. Вернувшись в Киев, Святослав тут же ушёл в новый поход, на Волгу, после которого русы, как и сообщил Ибн Хаукаль, «отправились тотчас в Рум», то есть в поход на Византию. Но остаются два вопроса. Во-первых, Ибн Хаукаль пишет: «В Рум и Андалус». Что это за поход русов в Испанию? Во-вторых, по сообщению того же Ибн Хаукаля, русы разграбили не только Хазран, Итиль и Самандр, но и Булгар. Опять «сабельный удар»?

Начнем с первого. Действительно, о нападении норманнов на Испанию известно, только состоялось оно в 968 году. И более чем странно настаивать на участии в нём русов, разгромивших Итиль в 969 году. Тогда о чём речь у Ибн Хаукаля? Вот ещё один его отрывок с упоминанием Андалус:

«Часто заходят в некоторые населённые [области] Андалус корабли русов, тюрок-печенегов, и разного народа из славян и булгар, и злобствуют в её областях, но часто и уходят, потерпев неудачу» (Хр, III, I, 6, 2, 6).

Печенеги и булгары часто нападают на Испанию?! По-видимому, правы те историки, которые вслед за Б.А. Рыбаковым считают, что Ибн Хаукаль путал Андалус и Анадолус (Малая Азия).

Перейдём ко второму вопросу. Ходил ли Святослав в 969 году на Волжскую Булгарию? Возможно, и здесь мы имеем дело с путаницей? Мог ли Ибн Хаукаль перепутать две Болгарии, Волжскую и Дунайскую? Сторонники «сабельного удара» отрицают такую возможность. Они утверждают, что Ибн Хаукаль хорошо знал обе Болгарии. Но куда в таком случае деть вот этот текст: «А внутренние булгары – христиане и мусульмане. И не осталось в это наше время ни булгар, ни буртасов, ни хазар из-за народа рус, кроме разбросанной неполной [части этих народов]» (Хр, III, I, 6, 2, 14)?

Ибн Хаукаль явно смешивает под одним именем «внутренних булгар» и болгар дунайских (христиан), и болгар волжских (мусульман). Кого разгромили русы? В 967 году русы вторглись в Болгарию Дунайскую. Это факт. Так что не стоит «плодить сущности сверх необходимости» и изобретать ещё и поход на Болгарию Волжскую.

В 970 году Святослав распределяет по столам своих сыновей, а в 971 году, по летописи, он возвращается на Дунай. Но второй Дунайский поход, по византийским данным, продолжался два года. Так что распределение столов и похода на Дунай происходят в 970 году. В летописи их искусственно разнесли по разным годам. Возникает вопрос: «Чего же Святослав ждал до следующего года, если сыновей на столы он в 970 году рассадил?» В летописи сказано, что до 969 года «рече Святославъ къ матери своей и къ боярам своимъ: Не любо ми есть в Киеве жит, хочю жити в Переяславци в Дунаи яко то есть среда земли моей яко ту вся благая сходяться от Грекъ паволокы золото, вино и овощи разноличьнии и от Чеховъ и изъ Угоръ – серебро и комони изъ Руси же – скора, и воскъ, и медъ и челядь» (ЛЛ, 969 г.).

Далее о кончине Ольги, о том, как по ней все плачут, – панегирик «блаженной». Но только это фантазии. Святослав был в это время на Волге, так что Ольга тихо и незаметно оставила этот мир у себя в Вышгороде. Слова о Переяславце, которые летописец перенёс в 969 год и приурочил к кончине Ольги, в действительности должны были звучать перед посажением на киевский стол Ярополка, служа обоснованием такого действия. А это 970 год. И запись под эти годом заканчивается словами:

«А Святославъ [идёт] къ Переяславцю» (ЛЛ, 970 г.).

Уходя на Дунай Святослав на этот раз прихватил с собой и Улеба, о гибели которого в 971 году на Белобережье сообщает Иоакимовская летопись.

«Прииде Святославъ Переяславцю и затворишася болгаре в городе. И изълезоша болгаре на сечу противу Святославу и бысть сеча велика и одолеваху болгаре. И рече Святославъ воем своимъ: Уже нам зде пасте потягнемъ мужьскы братье и дружино! И к вечеру одоле Святославъ и взя город копьем рькя: Се городъ мой!» (ЛЛ, 971 г.).

Несколько более подробно события излагает Татищев:

«У греков царствовали Василий и Константин, из-за младости же их управлял царством Иоанн Цимисхий. А Святослав был в Киеве для распоряжения. Тогда болгары, уведав об отшествии Святослава к Киеву и о войне его с печенегами, придя, обступили Переяславец, прилежа взять град оный. Воевода же Святослава Волк крепко во граде оборонялся и, видя недостаток пищи, а скорее уведав, что некоторые граждане имеют согласие с болгарами, выйти же с войском в Русь было неудобно, так как в поле и по Дунаю в ладьях болгары крепко стерегли, велел тайно войску своему ладьи приготовить на берегу. А сам, показывая вид, разгласил, что хочет, до последнего человека град обороняя, Святослава ожидать, потому коней велел всех порезать, мяса солить и сушить; ночью же, собрав войско, град на нескольких местах зажег, что болгары увидев, приступили доставать град. А Волк, убравшись на ладьи свои, напал и, болгарские ладьи на другой стороне побрав, пошел со всем войском и имением вниз по Дунаю. И не могли ему болгары ничего учинить, поскольку ладьи их все были отняты. И придя к устью Днестра, Волк уведал, что Святослав идет с войском, пошел по Днестру и тут с ним совокупился. А болгары, взяв Переяславец, насколько возможно укрепили. Когда же Святослав пришел к Переяславцу, болгары, заперши град, начали крепко обороняться и, исходя из града, бились крепко. Одновременно все напавши, болгары начали полки русские мять, но Святослав, храбро со своим воинством нападши, болгар победил и град приступом взя» (70, т. 2, с. 51).

Итак, Святослав возвращается на Дунай и видит, что все его завоевания потеряны. Нужно всё начинать сначала. Летопись говорит о том же, но без подробностей. Святослав вторично берёт Переяславец и затем объявляет грекам:

«И посла къ греком глаголя: Хощю на вы ити и взяти городъ вашь яко и сий. И ркоша греци: Мы недужи противу вамъ стати но возми на нас дань и на дружину свою и повежьте ны колько васъ да вдамы по числу на головы» (ЛЛ, 971 г.).

С чего бы Святослав вдруг ополчился на греков? Они ведь вроде как никакого повода для этого не давали. Оказывается, давали:

«Уведал же Святослав от плененных болгар, что греки болгар на него возмутили, послал в Константинополь к царю (142) объявить им за их неправду войну. Греки же отвечали, коварно извиняясь, якобы болгары на них клевещут, а при том говорили: „Мы против силы Святославовой воевать не можем, но возьмите дань на все ваше войско, сколько есть при Святославе по договору, только объявите сколько вашего войска“. Сие спрашивали коварно, чтоб узнать силу Святославову, ибо греки издревле льстивы и коварны. Посол же отвечал им: „Есть нас 20 000“. Но подлинно не было более 10 000, ибо венгры и поляки, идущие в помощь, и от Киева, еще не пришли» (70, т. 2, с. 51).

Но, возможно, это только в русских источниках. Хорошо, заглянем в греческие. Откроем Льва Диакона:

«Так как Никифор не надеялся более договориться с таврами и знал, что нелегко будет подчинить своей воле окончательно уклонившегося от истинного пути патрикия Калокира, который вышел из-под его власти и возымел большое влияние на Сфендослава, он предпочел отправить посольство к единоверцам мисянам, назначив послами патрикия Никифора, прозванного Эротиком, и проедра Евхаитского Филофея. [Никифор] напомнил мисянам об их вере (ведь мисяне без всяких отклонений исповедуют христианскую религию) и попросил у них девиц царского рода, чтобы выдать их замуж за сыновей василевса Романа, укрепив посредством родства неразрывный мир и дружбу между ромеями и мисянами. Мисяне с радостью приняли посольство, посадили девиц царской крови на повозки (женщины у мисян обычно разъезжают на повозках) и отправили их к василевсу Никифору, умоляя его как можно скорее прийти к ним на помощь, отвратить повисшую над их головами секиру тавров и обезвредить ее. И если бы [Никифор] пошел защищать мисян, он одержал бы победу над таврами, как и над другими племенами, против которых он выступал с ромейским войском, но небольшой толчок может поколебать [судьбу] человека; она, я бы сказал, висит на тонкой нити и часто обращается в противоположное» (V, 3).

Как видим, греки и не думают маскироваться, поскольку не видят в своих действиях ничего особенного. Подумаешь: посольство послали. Подумаешь: помощь обещают. Они же византийцы! Для них морально то, что выгодно. Правда, судьба за них решила. Сначала у Никифора возникли проблемы в Антиохии, а потом он был убит. Но если бы сложилось иначе, то тогда бы он одной левой… И плевать на предыдущие договорённости, он же хозяин своего слова. Сам дал – сам назад взял.

Но не повезло императору погеройствовать. В 969 году Никифора прикончили с истинно византийским «благородством»:

«Никто не приходил на помощь к василевсу, и он, уже испуская дух, продолжал просить заступничества у Богородицы. Иоанн схватил его за бороду и безжалостно терзал ее, а заговорщики так яростно и бесчеловечно били его рукоятками мечей по щекам, что зубы расшатались и стали выпадать из челюстей. Когда они пресытились уже мучениями Никифора, Иоанн толкнул его ногой в грудь, взмахнул мечом и рассек ему надвое череп. Он приказал и другим наносить удары [Никифору], и они безжалостно расправлялись с ним, а один ударил его акуфием в спину и пронзил до самой груди. Это длинное железное оружие очень похоже на клюв цапли; отличие заключается лишь в том, что природа снабдила цаплю прямым клювом, а акуфий слегка изогнут и сильно заострен на конце» (V, 8).

Это 969 год. А в следующем, 970 году на Дунае опять появляется Святослав, и на действия Византии реагирует вполне закономерно, заявив грекам: «Хочу на вы идти». И идёт. Вот что пишет Скилица:

«А народ росов, который вышеописанным образом покорил Болгарию и взял в плен Бориса и Романа, двух сыновей Петра, не помышлял более о возвращении домой» (Хр, II, с. 220).

А вот текст Льва Диакона:

«Сфендослав очень гордился своими победами над мисянами; он уже прочно овладел их страной и весь проникся варварской наглостью и спесью. Объятых ужасом испуганных мисян он умерщвлял с врожденной жестокостью: говорят, что, с бою взяв Филиппополь, он со свойственной ему бесчеловечной свирепостью посадил на кол двадцать тысяч оставшихся в городе жителей и тем самым смирил и [обуздал] всякое сопротивление и обеспечил покорность. Ромейским послам [Сфендослав] ответил надменно и дерзко: „Я уйду из этой богатой страны не раньше, чем получу большую денежную дань и выкуп за все захваченные мною в ходе войны города и за всех пленных. Если же ромеи не захотят заплатить то, что я требую, пусть тотчас же покинут Европу, на которую они не имеют права, и убираются в Азию, а иначе пусть и не надеются на заключение мира с тавроскифами“» (VI, 10).

Святослав взял Преслав, где к нему и попали в плен Борис и Роман. Взял Филиппополь (ныне Пловдив). Вся Болгария уже у него в руках. А где же византийцы? Да вот где:

«Получив известие об этих безумных речах, император решил незамедлительно со всем усердием готовиться к войне, дабы предупредить нашествие [Сфендослава] и преградить ему доступ к столице. Он тут же набрал отряд из храбрых и отважных мужей, назвал их „бессмертными“ и приказал находиться при нем. Затем он [повелел] магистру Варде, прозванному Склиром, родному брату покойной жены его Марии, мужу предприимчивому и необыкновенно храброму, а также патрикию Петру, которого император Никифор за присущее ему мужество и за славные воинские подвиги назначил стратопедархом (рассказывают, что во время набега скифов на Фракию, когда Петру, несмотря на то что он был скопцом, случилось выступить со своим отрядом против них в битве, в промежуток между рядами выехал на коне вождь скифов, муж огромного роста, надежно защищенный панцирем, и, потрясая длинным копьем, стал вызывать желающего выступить против него; тогда Петр, преисполненный сверх ожиданий храбрости и отваги, мощно развернулся и с такой силой направил обеими руками копье в грудь скифа, что острие пронзило тело насквозь и вышло из спины; не смогла защитить великана кольчужная броня, и он, не издав ни звука, распростерся на земле, а скифы, пораженные необычным, удивительным зрелищем, обратились в бегство), – вот этим-то [двум] военачальникам император и приказал собрать войско и отправиться в близлежащие и пограничные с Мисией земли. Они получили повеление провести там зиму, упражняя воинов и объезжая страну, чтобы она не потерпела никакого вреда от скифских набегов. Было также предписано посылать по бивуакам и [занятым] врагами областям переодетых в скифское платье, владеющих обоими языками людей, чтобы они узнавали о намерениях неприятеля и сообщали о них затем императору. Получив такие приказания от государя, [военачальники] вступают в Европу» (VI, 11).

Вот так. Забыты обещания болгарам. Забыты угрозы самого Цимисхия: «Я думаю, что и ты не вернешься в свое отечество, если вынудишь ромейскую силу выступить против тебя, – ты найдешь погибель здесь со всем своим войском, и ни один факелоносец не прибудет в Скифию, чтобы возвестить о постигшей вас страшной участи» (VI, 10). Всё, на что хватает Цимисхия, так это разместить войска на границе с Болгарией и ждать. Авось пронесёт.

Не пронесло:

«И пристроиша греци 100 тысящь на Святослава и не даша дани. И поиде Святославъ на грекы, и изидоша противу руси. Видевъ же русь и убояшася зело множьства вой, и рече Святославъ: Уже намъ некамо ся дети и волею и неволею стати противу да не посрамим земли Руские но ляжемы костью ту и мертьвы бо сорома не имаеть аще ли побегнемъ то срамъ нам и не имамъ убегнути но станемъ крепко азъ же предъ вами поиду аще моя глава ляжеть то промыслите о себе. И ркоша вои: Идеже глава твоя ляжеть ту и главы наша сложим. И исполчишася русь и греци противу и сразистася полка и оступиша греци русь и бысть сеча велика и одоле Святославъ и греци побегоша. И поиде Святославъ воюя къ городу и другая городы разбивая иже стоять пусты и до днешьнего дне» (ЛЛ, 971 г.).

Правда, большинство историков не признают достоверность этого текста. Мол, греки дают другое описание этой битвы. А греки врать не будут. Посмотрим, что же у греков, конкретно у Льва Диакона:

«Узнав о походе [ромеев], тавроскифы отделили от своего войска одну часть, присоединили к ней большое число гуннов и мисян и отправили их против ромеев. Как только магистр Варда, который всегда был мужем доблестным и решительным, а в то время особенно пламенел гневом и страстной отвагой, узнал о нападении врагов, он собрал вокруг себя отряд отборных воинов и спешно выступил на битву; позвав Иоанна Алакаса, он послал его в разведку с поручением осмотреть [войско] скифов, разузнать их численность, место, на котором они расположились, а также чем они заняты. Все эти сведения [Иоанн] должен был как можно скорее прислать ему, чтобы он мог подготовить и выстроить воинов для сражения.

Иоанн с отборными всадниками быстро прискакал к [лагерю] скифов; на следующий день он отрядил [воина] к магистру, убеждая его прибыть со всем войском, так как скифы расположились невдалеке, очень близко. Услышав это известие, [Варда] разделил фалангу на три части и одной из них приказал следовать прямо за ним в центре, а двум другим – скрыться в стороне, в лесах, и выскочить из засады, как только они услышат трубный звук, призывающий к бою. Отдав эти распоряжения лохагам, он устремился прямо на скифов. Завязалась горячая битва, вражеское войско значительно превосходило своим числом [войско ромеев] – у них было больше тридцати тысяч, а у магистра, считая вместе с теми, которые расположились в засаде, не более десяти тысяч. Уже шло сражение, и с обеих сторон гибли храбрейшие воины. И тут, говорят, какой-то скиф, кичась своей силой и могучестью тела, вырвался вперед из окружавшей его фаланги всадников, подскакал к Варде и ударил его мечом по шлему. Но удар был неудачным: лезвие меча, ударившись о твердь шлема, согнулось и соскользнуло в сторону. Тогда патрикий Константин, брат Варды, юноша, у которого едва пробивался пушок на подбородке, но который был огромного роста и непобедимой, непреодолимой силы, извлек меч и набросился на скифа. Тот устрашился натиска Константина и уклонился от удара, откинувшись на круп лошади. Удар пришелся по шее коня, и голова его отлетела в сторону; скиф же рухнул вместе с конем на землю и был заколот Константином.

Так как [успех] битвы склонялся то в пользу одного, то в пользу другого войска и непостоянство счастья переходило бесперечь с одной стороны на другую, Варда приказал трубить военный сбор и часто бить в тимпаны. По сему знаку поднялась спрятанная в засаде фаланга и устремилась на скифов с тыла: охваченные страхом, они стали склоняться к бегству. Однако в то время, когда отступление еще только началось, какой-то знатный скиф, превосходивший прочих воинов большим ростом и блеском доспехов, двигаясь по пространству между двумя войсками, стал возбуждать в своих соратниках мужество. К нему подскакал Варда Склир и так ударил его по голове, что меч проник до пояса; шлем не мог защитить скифа, панцирь не выдержал силы руки и разящего действия меча. Тот свалился на землю, разрубленный надвое; ромеи приободрились и огласили воздух радостными криками. Скифы пришли в ужас от этого поразительного, сверхъестественного удара; они завопили, сломали свой строй и обратились в бегство. До позднего вечера ромеи преследовали их и беспощадно истребляли. Говорят, что в этой битве было убито пятьдесят пять ромеев, много было ранено и еще больше пало коней, а скифов погибло более двадцати тысяч. Вот как закончилось это сражение между скифами и ромеям» (VI, 12–13).

Это действительно описание того же сражения? В летописи речь о битве главных сил русов во главе с самим Святославом, а у Льва Диакона о столкновении с частью русских сил, предводитель которых погиб. В летописи сказано, что после победы Святослав пошёл к городу (Константинополю), «другая городы разбивая иже стоять пусты и до днешьнего дне»… А где происходит битва, описанная у Льва Диакона? У Аркадиополя (совр. Люлебургаз), то есть в 160 километрах от Константинополя. И кто-то ещё верит, что это два описания одного и того же сражения, только одно сделано «лживым русским летописцем», а другое «честным греческим хронистом»? Подробно этот вопрос разобран Сахаровым в «Дипломатии Святослава», к этой работе и отсылаем интересующихся, а здесь воспроизведём лишь основные тезисы.

В процитированном выше сообщении Л. Диакона говорится, что Иоанн Цимисхий поручил собрать войска во Фракии двум полководца: Варде Склиру и патрикию Петру. Варда Склир сражался у Аркадиополя с русским авангардом. А патрикий Пётр, герой взятия Антиохии, попросту исчезает, и более о нём Диакон не упоминает. По-видимому, именно он был противником Святослава в битве, описанной летописью. «Честный греческий хронист» просто не счёл нужным писать о поражении, предпочитая говорить только о победах. Где именно была битва, неизвестно. Скорее всего, на дороге из Филиппополя (Пловдив) к Адрианополю (Эдирне), ближе к первому. Под Аркадиополем Варда Склир, разбив авангард русов, смог частично взять реванш.

О том, что происходило непосредственно после битвы, молчат и греческие хронисты, и русская летопись. Лев Диакон сразу переключается на весну следующего года:

«Как только ясная весна сменила мрачную зиму, император тотчас поднял крестное знамя и стал спешить [с походом] против тавроскифов» (VIII, 1).

«Прибыв туда [в Адрианополь], император Иоанн узнал от лазутчиков, что ведущие в Мисию непроходимые, узкие тропы, называемые клисурами, потому что они как бы заперты со всех сторон, не охраняются скифами. Собрав лохагов и таксиархов, он произнес следующую речь: „Я думал, соратники, что скифы, уже давно ожидая нашего прихода, не пожалели усилий для заграждения изгородями и валами наиболее опасных, узких и трудно проходимых мест на тропах, чтобы нам нелегко было продвигаться вперед. Но так как их обмануло приближение святой пасхи, они не преградили дороги, не закрыли нам пути, полагая, что мы не откажемся от блестящих одежд, от торжественных шествий, пиршеств и зрелищ, которыми знаменуют дни великого праздника, ради тяжких невзгод войны. Мне кажется, что мы поступим наилучшим образом, если сейчас же воспользуемся благоприятным случаем, вооружимся и как можно скорее переправимся по узкой дороге, покуда тавроскифы не узнали о нашем прибытии и не навязали бой в горных проходах. Если мы, опередив [скифов], пройдем опасные места и неожиданно нападем на них, то, я думаю, – да поможет нам Бог! – с первого же приступа овладеем городом Преславом, столицей мисян, а затем, двинувшись [вперед], легко обуздаем безумие росов“» (VIII, 2).

Итак, едва наступила весна, Иоанн Цимисхий начал подготовку к походу на болгар, чтобы, завладев Болгарией, идти на русов. Но где в это время находился Святослав? А вот где:

«Говорят, что в Преславе находился и патрикий Калокир, который, как я уже сообщил в свое время, двинул войско росов на мисян. Узнав о прибытии императора (а это невозможно было скрыть, так как золотые императорские знаки сияли чудесным блеском), он глубокой ночью тайно бежал из города и явился к Сфендославу, который со всем своим войском находился у Дористола, ныне называемого Дристрою: вот таким образом убежал Калокир» (VIII, 5).

То есть когда византийцы уже штурмуют Переяслав, Святослав находится на Дунае. Закончив кампанию прошлого года на подступах к Константинополю, весной следующего Святослав вернулся обратно на Дунай. Но почему? Святослав что, ненормальный – в условиях продолжавшейся войны уходить с армией в глубокий тыл? Он что, не понимал: не позднее весны следует ожидать византийское вторжение в Болгарию? Видимо, были у Святослава основания вторжения греков не опасаться. Были.

«Святослав же шел далее и был уже близ Цареграда. Тогда пришли снова послы греческие и дань уговоренную на войско принесли по числу людей. Он же, зная малость воинства своего, советовался с вельможами своими, что делать. Которые уговаривали его, что опасно вдаль идти и в Переяславце остаться с таким малым войском, ибо если уведают болгары или греки, что войско его весьма умалилось, а от Руси и помощных вскоре получить неудобно, то могут, пришедши, всех побить и попленить, так как в бою с греками много русских побито. Того ради рассудил он возвратиться в Киев и, собрав войско довольное, пришел снова» (70, т. 2, с. 52).

Далее Татищев следует летописи. Переговоры плавно перемещаются в Доростол и заканчиваются договором 971 года. Никаких боёв на Дунае. Почему в летописи именно так – поговорим позже, сейчас же отметим, что переговоры начались, ещё когда Святослав был под Константинополем. Вот почему Святослав ушёл на Дунай: он Цимисхия за честного человека держал, а потому считал, что, пока идут переговоры, войны можно не опасаться. Просчитался. Не знал, что греки из тех джентльменов, которым, когда им веришь на слово, карта просто прёт.

Замечу, что даже для греческих хронистов готовность всегда и во всём оправдать императора в отношениях с «варварами», как оказалось, имеет свои пределы. И Лев Диакон, и Скилица предпочли вообще пропустить этот эпизод, и появился текст, в котором Святослав вдруг непонятно зачем ушёл на Дунай, оставив всю Болгарию без защиты. Приходи, Цимисхий, и бери что хочешь.

Что было стимулом для русского летописца промолчать? Да крест нательный не давал ему правду сказать. Ведь христианский царь оказался обманщиком! Как такое сказать, а уж тем более в летопись для потомков записать? Вот и промолчал летописец. Не будем его за это осуждать.

Но вернёмся к византийскому вторжению. Цимисхий сполна пожал урожай своей подлости. Не встречая сопротивления, он вышел к Преславе.

«Когда настал рассвет следующего дня, он поднял войско, выстроил его в глубокие фаланги и, приказав беспрестанно трубить военный клич, стучать в кимвалы и бить в тимпаны, выступил на Преславу. Поднялся невообразимый шум: эхом отдавался в соседних горах гул тимпанов, звенело оружие, ржали кони и [громко] кричали люди, подбадривая друг друга, как всегда бывает перед битвой. Тавроскифы, увидев приближение умело продвигающегося войска, были поражены неожиданностью; их охватил страх, и они почувствовали себя беспомощными. Но все же они поспешно схватились за оружие, покрыли плечи щитами (щиты у них прочны и для большей безопасности достигают ног), выстроились в грозный боевой порядок, выступили на ровное поле перед городом и, рыча наподобие зверей, испуская странные, непонятные возгласы, бросились на ромеев. Ромеи столкнулись с ними и храбро сражались, совершая удивительные подвиги: однако ни та, ни другая сторона не могла взять верх. Тогда государь приказывает „бессмертным“ стремительно напасть на левое крыло скифов; „бессмертные“, выставив вперед копья и сильно пришпорив коней, бросились на врагов. Скифы [всегда] сражаются в пешем строю; они не привыкли воевать на конях и не упражняются в этом деле. Поэтому они не выдержали натиска ромейских копий, обратились в бегство и запёрлись в стенах города. Ромеи преследовали их и беспощадно убивали. Рассказывают, будто во время этого наступления [ромеев] погибло восемь тысяч пятьсот скифов» (VIII, 8).

Опять видим указание, что русы (Лев Диакон называет их тавроскифами) не ожидали нападения. Но город обороняют только русы. Значит, правы те, кто утверждает, что Болгария была завоёвана? Нет, не так:

«Ромеи все разом ворвались в город и рассыпались по узким улицам, убивали врагов и грабили их добро» (VIII, 7).

Какое добро? Откуда у русского гарнизона имущество в городе? А речь вот о чём.

«В этой битве погибло также множество мисян, сражавшихся на стороне врагов против ромеев, виновников нападения на них скифов» (VIII, 7).

Как видим, город обороняли не только русские (скифы), но болгары (мисяне). Но дальше ещё интереснее:

«Тогда, говорят, был схвачен и приведен к государю вместе с женой и двумя малолетними детьми царь мисян Борис, у которого едва лишь пробивалась рыжая бородка» (VIII, 6).

Скилица добавляет ещё одну интересную подробность: «И Борис, царь болгар, был схвачен с супругой и детьми, украшенного знаками царской власти, его привели к императору» (Хр, II, с. 224).

Ну и о каком «завоевании русами Болгарии» можно говорить, если в столице, в Преславе, находится болгарский царь с семьёй и царскими регалиями? Каков был статус Болгарии? Версию, что Святослав строил русско-болгарское государство по образу Хазарии, рассматривать не стоит. В Хазарии, напомним, было разделение между каганом – формальным главой государства и обладателем ритуальной власти и царём – фактическим его главой, прежде всего, верховным военачальником. Что похожего в русско-болгарском государстве? Кто каган? Святослав? Он что, армию Борису передал? Или каган – Борис? И каким же образом христианин Борис являлся ритуальным главой для язычников? По-видимому, всё было проще. Борису осталась Болгария, но без придунайских областей. И там он был полновластным царём. Под верховной властью Святослава.

Итак, Преслав пал. Большая часть Болгарии оказалась вне власти Святослава. Не в первый и не в последний раз в истории подлость победила доблесть.

«Сфендослав, узнав о поражении у Преславы, испытывал огорчение и досаду. Он считал это плохим предзнаменованием для будущего, но, одержимый скифским безумием и кичась своими победами над мисянами, надеялся легко победить и войско ромеев» (VIII, 9).

Не будем разбирать все события битвы под Доростолом. Отметил только, что именно здесь Святослав, по сообщению Льва Диакона, произнёс своё знаменитую речь, которую летопись связывает с другими событиями:

«Тогда Сфендослав глубоко вздохнул и воскликнул с горечью: „Погибла слава, которая шествовала вслед за войском росов, легко побеждавшим соседние народы и без кровопролития порабощавшим целые страны, если мы теперь позорно отступим перед ромеями. Итак, проникнемся мужеством, [которое завещали] нам предки, вспомним о том, что мощь росов до сих пор была несокрушимой, и будем ожесточенно сражаться за свою жизнь. Не пристало нам возвращаться на родину, спасаясь бегством; [мы должны] либо победить и остаться в живых, либо умереть со славой, совершив подвиги, [достойные] доблестных мужей!“» (IX, 7).

Фактически это то же, что «не посрамим земли Руские но ляжемы костью ту и мертьвы бо сорома не имаеть». Летопись относит их к другой битве, потому что о битве при Доростоле в ней вообще ни слова. После этой речи состоялось последнее сражение. Которое завершилось так:

«Гибель Анемаса воодушевила росов, и они с дикими, пронзительными воплями начали теснить ромеев. Те стали поспешно поворачивать назад, уклоняясь от чудовищного натиска скифов. Тогда император, увидевший, что фаланга ромеев отступает, убоялся, чтобы они, устрашенные небывалым нападением скифов, не попали в крайнюю беду; он созвал приближенных к себе воинов, изо всех сил сжал копье и сам помчался на врагов. Забили тимпаны и заиграли военный призыв трубы; стыдясь того, что сам государь идет в бой, ромеи повернули лошадей и с силой устремились на скифов. Но вдруг разразился ураган вперемежку с дождем: устремившись с неба, он заслонил неприятелей; к тому же поднялась пыль, которая забила им глаза» (IX, 9).

Вот так. Природа спасла греков от разгрома. А без этого не помогли бы им ни подлость, ни предательство, столь милые сердцу Цимисхия.

В итоге был заключён мир 971 года, по условиям которого русы должны были уйти из Болгарии:

«И нача писець писати глаголя сице:

Равно другаго свещания бывшего при Святославе велицемь князи рустемъ и при Свенгельде писано при Феофиле синкеле и ко Иоану нарецаемому Цимьскому цесарю грецкому в Дерьстре месяца иулия индикта 14 в лето 6479.

Азъ Святославъ князь рускы якоже кляхся и утвержаю на свещании семъ роту свою и хочю имети миръ и свершену любовь съ всякымъ и великымъ цесаремь грецьким и съ Васильем и съ Костянтином и съ богодохновенными цесари и съ всими людми вашими иже суть подо мною Русь бояре и прочии до конца века яко николиже помышляю на страну вашю ни сбираю людий ни языка иного приведу на страну вашю и елико есть подъ властию грцькою, ни на власть Коръсуньскую и елико есть ихъ ни на страну Болъгарьску да аще инъ кто помыслит на страну вашю да язъ буду противенъ ему и бьюся с ним якоже и кляхся азъ к цесаремь грецьскымъ и со мною бояре и русь вся да хранимъ правая свещания аще ли от техъ самехъ и преждереченыхъ не храним азъ же и со мною и подо мною да имеемъ клятву от Бога в неже веруемъ – в Перуна и въ Волоса бога скотья да будем золоте якоже золото се и своимъ оружьемь да иссечени будемъ да умремъ се же имеете во истину якоже створихъ ныне к вамъ и написахъ на харотьи сей и своими печатьми запечатахомъ» (ЛЛ, 971 г.).

Этому предшествовала встреча Святослава с Иоанном Цимисхием, в рассказе о которой до нас дошло и описание внешности князя:

«Показался и Сфендослав, приплывший по реке на скифской ладье; он сидел на веслах и греб вместе с его приближенными, ничем не отличаясь от них. Вот какова была его наружность: умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос – признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым и диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга; она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды, его приближенных только чистотой. Сидя в ладье на скамье для гребцов, он поговорил немного с государем об условиях мира и уехал» (IX, 11).

Итак, Святослав заключил мир с греками и ушёл на Русь. Дальнейшие события в летописи изложены так:

«Створивъ же миръ Святославъ съ грекы и поиде в лодьяхъ къ порогом. И рече ему воевода отень и Свенгелдъ: Поиди княже около на конех стоять бо печенези в порозехъ. И не послуша его и поиде въ лодьяхъ. Послаша же переяславци къ печенегом глаголя: Идеть Святославъ в Русь възем именье много у грекъ и полонъ бещисленъ а с маломъ дружины. Слышавше же печенези се заступиша порогы. И приде Святославъ къ порогомъ и не бе лзе проити пороговъ. И ста зимовать въ Белобережьи не бе в них брашна и бысть гладъ великъ яко по полугривне голова коняча и зимова Святославъ. Весне же приспевъшие поиде Святославъ в порогы.

В лето 6480. Приде Святославъ в порогы, и нападе на ня Куря князь печенежьскый и убиша Святослава и взяша голову его и во лбе его зделаша чашю оковавше лобъ его и пьяху в немъ. Свенгелдъ же приде къ Киеву къ Ярополку» (ЛЛ, 971–972 гг.).

По работам историков гуляет утверждение, что Свенельд ушёл от Святослава через степь на лошадях и так добрался до Киева. Но давайте перечитаем отрывок ещё раз. Да, Свенельд предлагает идти на конях. Да, Святослав отказывается. Но где сказано, что Свенельд ушёл? Нигде. Да, упомянуто, что Свенельд пришёл к Ярополку. Но это сказано под следующим годом, после рассказа о гибели князя. Вот так – на пустом месте – из Свенельда делают предателя, который бросил своего князя и сбежал в Киев. А если читать буквально, то в Киев Свенельд пришёл после смерти Святослава. И, видимо, привёл уцелевшую часть дружины.

Давайте рассмотрим ситуацию. Итак, Святослав не хочет идти в Киев степью. Он упорно пытается пройти через пороги. Первый раз не смог. Перезимовал и опять к порогам. Ему там что, мёдом намазано? Нам предлагают «убойную» версию: Святослав не хотел бросать награбленное. Правда? И это тот самый князь, который «ходя возъ по собе не возяше ни котъла ни мясъ варя»? Тот самый, который сидел перед императором на скамье для гребцов и его одежда отличалась только чистотой? Тот самый, который, по летописи, отверг принесённое золото и смотрел только на оружие? Это он-то за добро цеплялся?

В общем, стоит придумать другие причины, тем более что не могли печенеги год на порогах стоять: лошадям кушать хочется, им на зимние пастбища надо. И будут они там, пока весенняя трава не вырастет. А это, по-любому, будет куда позднее, чем вскроется Днепр и можно будет по нему плыть.

Вообще-то в древнерусском языке был стандартный оборот «пойти к порогам». И он современникам был понятен без пояснений. Вот отрывок из «Похвалы» Иакова Мниха:

«По святомъ крещении поживе блаженный князь Володимеръ 28 лет. На другое лето по крещении къ порогамъ ходи на третье Корсунь городъ взя на четвертое лето церковь камену святыя Богородица» (БЛДР, т. 1, с. 325).

Опять поход к порогам. Без пояснений. В комментариях пишут «Анну встречал». Позвольте, какую Анну? Брак с византийской принцессой будет заключён только после взятия Корсуня, то есть «на третье лето по крещении», а «к порогам» он ходил годом раньше.

В районе порогов располагается остров Хортица, который Багрянородный называет островом Святого Григория и рассказывает о нём следующее:

«После того как пройдено это место, они достигают острова, называемого Св. Григорий. На этом острове они совершают свои жертвоприношения, так как там стоит громадный дуб: приносят в жертву живых петухов, укрепляют они и стрелы вокруг [дуба], а другие – кусочки хлеба, мясо и что имеет каждый, как велит их обычай. Бросают они и жребий о петухах: или зарезать их, или съесть, или отпустить их живыми» (Об управлении империей, 9).

Этот дуб, расположенный в самом сердце печенежской земли, мог сохраняться только в одном случае: если печенеги тоже считали этот остров святым местом.

С учётом сказанного можно сделать одно предположение. Подчеркну, только предположение, но оно позволяет многое объяснить. На острове Хортица или рядом с ним располагалось место съезда печенежских князей. Поэтому никак и не поясняли, что значит «пойти к порогам». Всем и так было ясно, что это означает «пойти на съезд печенежских князей». На такой съезд и шёл Святослав. На нём и погиб. Потому и нет ни слова о битве. Сказано только «и нападе на ня Куря князь печенежьскый и убиша Святослава».

Правда, есть сообщение Иоакимовской летописи, которое, на первый взгляд этому выводу противоречит:

«Тогда диавол возмутил сердца вельмож нечестивых, начал клеветать на христиан, бывших в войске, якобы это падение войск приключилось от прогневания лжебогов их христианами. Он же настолько рассвирепел, что и единственного брата своего Глеба не пощадил, но разными муками томя убивал. Они же с радостию на мучение шли, а веру Христову отвергнуть и идолам поклониться не хотели, с веселием венец мучения принимали. Князь же, видя их непокорение, особенно на пресвитеров ярясь, якобы те чарованием неким людям отвращают и в вере их утверждают, послал в Киев, повелел храмы христиан разорить и сжечь и сам вскоре пошел, желая всех христиан изгубить. Но Бог ведал, как праведных спасти, а злых погубить, ибо князь всех воинов отпустил полем к Киеву, а сам с немногими пошел в ладьях, и на Днепре близ проторча (порогов) напали на них печенеги и со всеми, бывшими при нем, убили. Так вот и принял казнь от Бога» (70, т. I, с. 111).

Видите, сказано «напали на них печенеги и со всеми, бывшими при нем, убили». Только прочтём всё. «Но Бог ведал, как праведных спасти, а злых погубить, ибо князь всех воинов отпустил полем к Киеву, а сам с немногими пошел в ладьях, и на Днепре близ проторча (порогов) напали на них печенеги и со всеми, бывшими при нем, убили. Так вот и принял казнь от Бога». Вот так вот. Казнь от бога. И князь-идиот, который дружину отпустил, а сам с немногими людьми пошёл умирать на пороги. Обычная христианская легенда о Божьей каре. По тому же разряду проходят и «умученные христиане». Впрочем, сам факт, по-видимому, был. Только не на Белобережье в устье Днепра, а раньше, на Дунае. На это намекает упоминание пресвитеров, которых в русском войске быть не могло, но вот в Болгарии… Не исключено, об этих же событиях пишет и Лев Диакон:

«Сфендослав видел, что мисяне отказываются от союза с ним и переходят на сторону императора. Поняв по зрелом размышлении, что, если мисяне склонятся к ромеям, дела его закончатся плохо, он созвал около трехсот наиболее родовитых и влиятельных из их числа и с бесчеловечной дикостью расправился с ними – всех их он обезглавил, а многих других заключил в оковы и бросил в тюрьму» (VIII, 9).

Вполне возможно, что вместе с болгарами пострадали и христиане-русы, которые сочли, что крест на шее для них важнее верности князю. Замечу, что и Улеб, если вспомнить его роль во время хазарского набега, был далеко не агнец.

Вот таким был Святослав. Настоящий князь-воин. Всё своё правление он провёл в походах. Говорят, «можно завоевать империю сидя на коне – но управлять империей с коня не возможно». Эти слова приписывают Чингизхану, хотя на самом деле это сказал его советник Елюй Чуцай. Но Святослав не смог и создать империю. Потому что эпоха князей-воинов давно ушла в прошлое. Бал давно правили иоанны цимисхии. Если бы рядом со Святославом оказался свой Елюй Чуцай – он мог бы стать великим императором. Но не оказалось.

Многих удивит странное заглавие. Почему «красна девица»? Ведь в былинах Владимира именуют «красное солнышко». Да, только всё дело в том, что не называли на Руси князей солнышками. «Красное солнышко» – так могли сказать о девушке. «Владимир красное солнышко» – это не похвала народная, а как раз наоборот. Даже поверхностного знакомства с былинами достаточно, чтобы понять: в народной памяти Владимир сохранился вовсе не в героическом облике. Былинный Владимир труслив, завистлив и мстителен, он совсем не похож на церковный образ равноапостольного крестителя Руси.

Каков же был настоящий Владимир? Вот об этом и поговорим.

«Володимиръ бо бе отъ Малки ключници Олжины. Малка же бе сестра Добрыне и бе Добрыня дядя Володимиру. И бе рождение Володимиру въ Будутине веси там обо въ гневе отослала еа Олга. Село бо бяше еа тамо и умираючи даде его святей Богородици» (НЛ, 970 г.).

Когда именно родился Владимир, неизвестно. Но отослать беременную Малушу (так мать Владимира именуется в ПВЛ) в село Будутино Ольга могла только в тот период, когда правила самостоятельно. Однако появление Святослава в Киеве в этот период крайне сомнительно. Объяснение может быть лишь одно: Владимир родился в год смерти Игоря. Ольга отослала беременную Малушу сразу после захвата власти. Значит, Владимир родился в 949 году. Косвенно это подтверждает Титмар Мерзебургский, который, сообщая о смерти князя, пишет, что тот умер, «достигнув уже преклонного возраста». Если считать годом рождения 949-й, то на момент смерти в 1015 году Владимиру было 66 лет. Вполне преклонный по тем временам возраст.

Принято считать, что Владимир был младшим сыном, хотя на самом деле ПВЛ вообще не содержит прямых указаний на старшинство сыновей Святослава. Основанием для такого мнения является летописный текст о распределении столов в 970 году:

«Святославъ посади Ярополка в Кыеве а Олга в Деревехъ. В се же время придоша людье Новъгородьстии просящее князя себе аще не поидете к намъ то налеземъ князя себе. И рече к нимъ Святославъ а бы кто к вамъ шелъ? И отпреся Ярополкъ и Олгъ. И рече Добрыня просите Володимиря. Володимиръ бо бе отъ Малуши милостнице Ольжины сестра же бе Добрыня. Отець же бе има Малъко Любечанинъ. И бе Добрыня уи Володимиру. И реша Новгородьци Святославу въдаи ны Володимира. И пояша Новгородьци Володимира собе и иде Володимиръ съ Добрынею уем своим Новугороду» (ИЛ, 970 г.).

Текст просто изобилует несуразностями. Непонятно, с чего Святослав уговаривает сыновей? Ни один великий князь ничего подобного никогда не делал. Почему, посадив Ярополка в Киеве, Святослав затем предлагает ему перейти на менее престижный новгородский стол? Наконец, совершенно неясно, с чего вообще новгородцам приходится просить себе князя. Новгород – второй по значимости после Киева город Руси. На новгородском столе сидел при жизни отца сам Святослав, о чём сообщает Константин Багрянородный. В Новгород впоследствии посадил своего старшего сына Вышеслава Владимир. Так же поступил Ярослав, отправивший в Новгород своего старшего сына Владимира. Когда же Владимир умер, Ярослав перевёл в Новгород второго сына, Изяслава. Тот факт, что Владимир княжит во втором по значимости городе после Киева, однозначно свидетельствует, что он – второй сын Святослава.

А как же быть с летописью? Очень просто. Перед нами всего лишь элемент христианской легенды о крестителе Руси, следование евангельскому: «Так последние станут первыми, а первые – последними» (Мф. 20: 16) в противовес тому, что «у язычников первые люди господствуют над ними и великие ими полностью распоряжаются» (Мф. 20: 25).

Кем была по происхождению мать Владимира? В летописи сказано, что отец Малуши некий «Малъко Любеченинъ». Сомнительно, чтобы «милостница» (в ЛЛ «ключница») княгини Ольги была простолюдинкой. Ведь «ключница» – это «управительница». Ключница великой княгини – чин немалый. Точно так же впоследствии царские «постельничий», «конюший», «стременной», несмотря на неказистые названия, были высокими и весьма почётным придворными чинами.

И уж совсем невероятно, чтоб простолюдин стал ближним боярином Владимира. Ведь Добрыню в Новгород со своим сыном отправил ещё Святослав.

Ещё в середине XIX века Прозоровский высказал мнение, что на самом деле отец Малуши и Добрыни не безвестный Малко Любечанин, а Мал Древлянский. Подробно этот вопрос разобран А.А. Шахматовым:

«Но почему вместо Мала читается Малк или Малко и почему древлянский Мал, конечно, убитый Ольгой, мстившей за убийство мужа, оказался любечанином?

Отвечая на этот вопрос, замечу, что летопись не даёт основания предполагать, чтоб Мал был князем искоростенским, он мог быть одним из деревских князей, сидевших в разных центрах Деревской земли („а наши князи добри суть, иже распасли суть Деревьску землю“). Позднейшие сказания связывают имя Мала с именем деревского города Кольца. Ср. в летописях Синодальной библиотеки № 964 и Публичной библиотеки Q.б. О. XVII, 72 (о последнем см. у Халанского в „Экскурсах в область древних рукописей и старопечатных изданий“. Харьков, 1902. № XXIII): „А сама княгина Ольга нача пленити Древлянскую землю и попленивъ и прииде подъ градъ ихъ Колецъ и ста около него… И повеле Олга Колецъ градъ разорити и князя ихъ Мала повеле убити“. Важно отметить, что в позднейших сказаниях, повествующих о взятии Коростеня, об убийстве Мала не говорится. Что такое этот город Колец? Думаю, что Колец – это древний Клеческ, современное Клецк, местечко Слуцкого уезда Минской губернии. Имя это в древности звучало предположительно *Къльчьскъ (ср. польск. Kielcy из *Къльци): Кльчьскъ в Ипатьевской летописи под 6650, 6657 годами представляет пропуск в первом слоге; *Къльчьскъ в именительном падеже должно было перейти с течением времени в Кольческъ, откуда появилось под влиянием косвенных падежей: *Колеческъ, *Колецкъ, Колецъ; в косвенных падежах получалось Клечска, Клецка (ср. в Ипатьевской летописи под 6650 г.: Клеческъ под влиянием Клечска), отсюда далее Клецескъ, Клецк (ср. Клецескъ в Хлебниковском списке). Жители *Къльчьска назывались *къльчане, отсюда не *клечане, а *кольчане. Думаю, что народные сказания и песни, связывавшие имя Мала с городом Клеческом (на севере Деревской земли, может быть, уже в Дреговичских пределах), называли Мала кольчанином. Составитель Начального свода на основании этого заменил Мистишу Древлянина или Мистишу Свенельдича Малом Кольчанином. Чтение „Малъ Кольчанинъ“ вызвало недоумение переписчиков и составителя ПВЛ, который осмыслил его, предложив поправку „Малко Любечанинъ“» (75, т. 1, с. 255–256).

Возможно, речь нужно вести не о сознательной правке, а об элементарной описке «Малъко Льчанинъ» вместо «Малъ Кольчанинъ» и уже затем непонятное «Льчанинъ» было сочтено опиской и переосмыслено как «Любечанинъ».

Может возникнуть вопрос: почему Ольга сохранила жизнь детям убитого ею Мала? Но откуда, собственно говоря, следует, что это была её добрая воля? В предыдущей главе показано, что Мал был одним из наиболее верных сторонников Игоря. В момент смерти отца Добрыня вполне мог находиться в Новгороде, при дворе Святослава. Что же касается Малуши, то из вышеприведённого расчёта времени рождения Владимира следует, что на момент смерти Игоря дочь Мала уже беременна от Святослава. Ольга, конечно, была княгиней кровожадной, но всё-таки уничтожить удельных князей – это одно, а убить своего нерождённого внука – совсем другое.

«Володимеръ побеженъ похотью женьскою и быша ему водимыя Рогнедь юже посади на Лыбеди идеже ныне стоить сельце Предъславино от неяже роди 4 сына Изяслава Мстислава Ярослава Всеволода и 2 тчери от грекыне Святополка от чехине Вышеслава а от другое Святослава и Мстислава а от болгарыни Бориса и Глеба» (ЛЛ, 980 г.).

«Бе бо у него [Владимира] сыновъ 12 Вышеславъ Изяславъ Ярославъ Святополкъ Всеволодъ Святославъ Мьстиславъ Борисъ Глебъ Станиславъ Позвиздъ Судиславъ. И посади Вышеслава в Новегороде а Изяслава Полотьске а Святополка Турове а Ярослава Ростове. Умершею же стареишему Вышеславу Новегороде посадиша Ярослава Новегороде а Бориса Ростове а Глеба Муроме Святослава Деревехъ Всеволода Володимере Мьстислава Тмуторокани» (ЛЛ, 988 г.)

Вышеслав. Старшинство Вышеслава сомнений не вызывает. Он стоит на первом месте в списке сыновей, его Владимир сажает на княжение в Новгороде – втором после Киева городе Руси. Наконец, летопись прямо называет его «стареиший», то есть старший. Однако он не был сыном Рогнеды, а значит, он родился до брака с нею Владимира, от другой жены.

Приблизительную дату этого, более раннего, брака Владимира позволяет установить «Сага об Олафе Трюгвасоне» из сборника Снорри Стурлусона «Круг земной». Согласно ей, Олаф попал ко двору Владимира (Валдамар саги), когда ему было девять лет. Родился Олаф в год смерти своего отца, в 963 году. Следовательно, к Владимиру он попадает в 972 году. По данным саги, Олаф, находясь в Новгороде (Хольмгард саги) убивает на рынке некоего Клеркона, «который убил его воспитателя Трольва Вшивая Борода». Виру за совершённое убийство по просьбе находившегося на русской службе Сигурда, дяди Олафа, вносит жена Владимира, названная в саге Аллогией. Значит, Владимир был женат уже в 972 году. На новгородское княжение Владимир сел в 970 году, а значит, брак следует датировать 971 годом. Первенец от этого брака, Вышеслав, родился, скорее всего, в 972 году.

Кем была его мать? Высказанная некоторыми историками версия, что под именем Аллогии скрывается Рогнеда, брак с которой якобы состоялся ещё в 970 году, не выдерживает критики. Абсолютно во всех летописях первенцем Рогнеды назван Изяслав. Сомневаться в том оснований нет, как и нет оснований датировать захват Полоцка 970 годом. Указание летописи на чешское происхождение матери Вышеслава также вызывает серьёзные сомнения. Когда мог состояться подобный брак? До начала княжения Владимира в Новгороде? Крайне маловероятно. Вся внешняя деятельность Святослава ориентирована на Восток и Юг. Союзы на Западе ему были не нужны. После Новгорода? Ещё менее вероятно. Далёкий новгородский князь совершенно неинтересен чехам. Равным образом и сам Владимир не извлекает из такого союза никакой выгоды. Куда более обоснованной выглядит версия Иоакимовской летописи, отрывки из которой сохранены В.Н. Татищевым. В ней мать Вышеслава названа варяжской княжной и упоминается её имя – Олова. Такой династический брак для новгородского князя более чем естествен. Да и имя Олова сходно с Аллогия. Была ли Олова-Аллогия дочерью шведского конунга Эйрика IV Эмундсона, как считают некоторые авторы, или она происходила из южнобалтийских варягов – мы едва ли когда-нибудь узнаем. Отсутствие в сагах каких бы то ни было указаний на скандинавских родственников Аллогии свидетельствует в пользу второй версии.

Начало княжения Вышеслава в Новгороде в летописи датировано 988 годом. Однако указано, что это произошло после осады Херсонеса, которая в действительности случилась в 989 году. Кроме того, следует учесть, что Вышеслав не фигурирует в сохранившемся в Иоакимовской летописи описании крещения Новгорода, состоявшемся в 990 году. Скорее всего, после крещения и был посажен Вышеслав на новгородский стол. Новгородским князем он оставался до самой своей смерти. Дату смерти Вышеслава (1010 год) приводит Татищев. Как будет показано ниже, в действительности он умер зимой 1011 года.

Святополк. Летописи помещают Святополка то на третье, а то и на четвёртое место в списке сыновей Владимира. Причиной этого разнобоя является поздняя легенда о рождении «от двух отцов», обстоятельства появления которой будут разобраны ниже. Сейчас же обратим внимание на одну странность. Святослав, перенеся столицу в Переяславец, рассаживает сыновей в Киеве, Новгороде и Древлянской земле. Владимир, выделяя в 990 году отдельные княжения четырём старшим сыновьям, сажает их в Новгороде, Турове, Полоцке и Ростове. Древлянская земля, стоявшая при Святославе на втором месте после Новгорода, при Владимире отдельного князя не получила. Вернее сказать, получила, но позднее, при перераспределении столов после смерти Вышеслава. Однако из нового списка теперь исчезает Туров, но опять-таки временно.

Когда уже Ярослав, окончательно утвердившись в Киеве, начинает раздавать столы сыновьям, он сажает старшего, Владимира, в Новгороде, а второго, Изяслава, в Турове. Древлянская земля опять остаётся без князя. Получается, что Туров и Древлянская земля просто чередуются между собой. Если в списке фигурирует туровский князь, то нет древлянского и наоборот. Единственное объяснение такого чередования: Туров и был стольным городом Древлянской земли.

Этот на первый взгляд неожиданный вывод в действительности совершенно не противоречит летописи. Дело в том, что в ней нет ни одного прямого указания на местоположение столицы древлян. Ни Искоростень, ни Овручь таковыми не названы. Искоростень – это город, около которого погиб и был погребён Игорь. Овручь – город, около которого потерпел поражение и погиб Олег. Нигде не сказано, что это стольный город. С племенем древлян традиционно связывают лука-райковецкую культуру. В.В. Седов отмечает, что памятники этой культуры распадаются на четыре основных ареала: 1. Верховья Буга, Стыря и Горыни; 2. Бассейны Тетерева и Ужа; 3. Область Турова; 4. Бассейн Ирпеня и устье Десны. Третий ареал он связывает с дреговичами (66, с. 47). Однако область расселения дреговичей охватывала всю центральную часть современной Белоруссии с Минском. В Ипатьевской летописи под 1149 годом: «Случьскъ и Кльчьскъ и все Дреговиче». Но в этих местах нет лука-райковецких памятников, а значит, область Турова, где такие памятники есть, относится не к дреговичам, а к древлянам.

Итак, Святополк – второй по старшинству сын Владимира. Но как в таком случае быть со знаменитым «от двух отцов»? Ведь из этого следует, что Святополк не мог родиться ранее захвата Владимиром Киева, а значит, он младше не только родившегося в 978 году Ярослава, но и Изяслава, старшего брата Ярослава. Дело в том, что «от двух отцов» – не более чем легенда, возникшая не ранее начала XII века. В самом раннем произведении, посвящённом Борису и Глебу, составленном Нестором, «Чтении о житии и о погублении блаженных страстотерцев Бориса и Глеба» содержится следующий текст:

«Егда же беста святые сия [Борис и Глеб] яко и он [Святополк] не того ли отца быста сына?» (29, с. 109).

Нестор ещё не знает легенду «о двух отцах». Его удивляет, как от одного отца могли родиться столь разные сыновья.

Кем могла быть мать Святополка? Выше было показано, что в 972 году Владимир был женат на матери Вышеслава Олове-Аллогии, а в 978 году родился Ярослав, третий сын Владимира и Рогнеды. Значит, первенец Рогнеды Изяслав не мог родиться позднее 976 года Следовательно, Святополк, скорее всего, сын той же самой первой жены Владимира, от которой родился и Вышеслав, а родился он в 973 или 974 году.

Изяслав. По всем летописям Изяслав – первый сын Рогнеды. Дата его рождения неизвестна. Но зато мы знаем, что в 978 году родился третий сын Рогнеды Ярослав. Следовательно, Изяслав родился не позднее 976 года. В 990 году Владимир посадил его на Полоцкое княжение. В 1001 году Изяслав умер. И вот тут начинаются странности.

Древняя Русь не знала наследования от отца к сыну. У нас действовало лествичное право, в соответствии с которым брат наследовал брату, а при отсутствии братьев стол переходил к старшему в роду, причём не по возрасту, а по поколениям, когда все дети старшего брата выше всех детей младшего, вне зависимости от их реального возраста. Если какой-либо князь умирал раньше отца, его дети выпадали из ряда наследования.

В соответствии с лествичным правом после смерти Изяслава должно было произойти перераспределение столов, аналогичное тому, которое случилось позднее, после смерти Вышеслава. Полоцк в результате должен был достаться Ярославу, следующему по старшинству сыну Владимира. Сыновья же Изяслава должны были утратить права на княжение.

Вместо этого на полоцкий стол сел Брячеслав, старший сын Изяслава. Скорее всего, это означает, что, отсылая Рогнеду (о чём будет сказано ниже), Владимир заключил с ней соглашение, в соответствии с которым Полоцк – удел её отца – переходил к Изяславу, старшему сыну Рогнеды и Владимира, в качестве наследственного. В пользу такой версии говорит и то, что в Полоцке ещё при Владимире была учреждена своя епархия, четвёртая по старшинству в списке епархий Русской митрополии.

Мстислав. О четвёртом сыне Владимира известен только сам факт его существования. Мстислав назван в летописи под 980 годом в списке сыновей Рогнеды на втором месте, и более о нём упоминаний нет. Скорее всего, это означает, что он умер ещё ребёнком.

Ярослав. Пятый сын Владимира. Единственный, год рождения которого точно известен. Под 1054 годом в ПВЛ в сообщении о смерти Ярослава сказано: «Живе же всех лет 76» (ЛЛ, 1054 г.).

Отсюда нетрудно высчитать дату рождения – 978 год. В 990 году она начал править в Ростове. При перераспределении княжений после смерти Вышеслава переведён отцом в Новгород.

Всеволод. Младший из сыновей Рогнеды. Соответственно, шестой сын Владимира. Всеволод родился после 978 года – года рождения Ярослава. В летописи указано, что на волынское княжение он был посажен после смерти Вышеслава в 1010 году. Однако, как будет показано ниже, к этому времени Всеволода уже не было в живых. Следовательно, на княжение он был посажен хоть и позже четырёх старших братьев, но до своей гибели, то есть до 995 года.

У Татищева под 992 годом находим следующую запись: «Владимир ходил ко Днестру с двумя епископы, много людей науча крести, и поставил в земле Червенской град во свое имя Владимиръ» (922 г.)

Скорее всего, с этими событиями следует связать и появление Волынского княжества. А значит, Всеволод родился около 980 года.

Единственная дата из жизни Всеволода, которая известна точно, – дата его смерти. В «Саге об Олафе Трюггвасоне» из «Круга земного» Снорри Стурлусона сказано:

«Харальд конунг был сильно расстроен. Он снарядился в поездку внутрь страны и хотел ещё раз всретиться с Сигрид. Многие из его людей отговаривали его, но он всё-таки поехал с большой дружиной и приехал в усадьбу, где Сигрид проживала. В тот же вечер туда приехал другой конунг. Его звали Виссавалд, и он был из Гардарики. Он тоже приехал свататься к ней. Конунгов поместили вместе с их дружинами в доме, хоть и большом, но старом. В соответствии с этим и было убранство дома. Вечером не было там недостатка в напитке, настолько хмельном, что все были мертвецки пьяны, и стражи как внутри, так и снаружи дома заснули. И вот Сигрид велела расправиться со всеми ними огнём и мечом. Да и все, кто в нём были, сгорели, а те, кому удалось из него выбраться, были убиты. Сигрид сказала, что так она хочет отучить мелких конунгов от того, чтоб приезжать из других стран свататься к ней. С тех пор её стали звать Сигрид Гордая» (XLIII).

Эти события по сагам датируются 995 годом. Виссавалд – стандартная передача скандинавами имени Всеволод. На Руси в это время был только один князь по имени Всеволод – Всеволод Владимирович Волынский.

Казалось бы, тождество однозначное. Но оппоненты ссылаются на возраст Сигрид. При этом они не высчитывают реальный возраст, а указывают, что Сигрид в сагах называется матерью Олафа Шётконунга, дочь которого Ингигерда стала женой Ярослава Владимировича, старшего брата Всеволода.

Не будем сейчас заострять внимание на том, что брак с Ингигердой для Ярослава был вторым и что ему на тот момент был 41 год. Достаточно указать, что расчёт по поколениям – дело совершенно неблагодарное. Приведём в пример Всеволода Большое Гнездо, родившегося в 1154 году и приходившегося двоюродным дедом своему ровеснику и современнику Роману Мстиславичу Волынскому, родившемуся около 1150 года. Значит, нужно вычислить реальный возраст Сигрид Гордой в 995 году.

Откроем 24-ю схолию к «Деяниям ариепископов Гамбургской церкви» Адама Бременского: «Эрик, король шведов, заключил союз с могущественнейшим королём Польши Болеславом. Болеслав отдал за Эрика свою дочь или сестру».

Болеслав занял польский престол в 992 году, то есть брак Эрика состоялся не ранее 993 года. А в 995-м Эрик Победоносный умер. Следовательно, его вдова Сигрид Гордая и есть та самая «дочь или сестра» Болеслава I Храброго.

Правда, в сагах отцом Сигрид назван некий Скёглар-Тости. Но дело, по-видимому, в том, что яркий образ Сигрид затмил образ первой жены Эрика, матери Олафа Шётконунга. Сын Сигрида и Эрики, если таковой и был, не мог родиться ранее 993–994 годов. В 1001 году, когда у Олафа родилась дочь Ингигерд, предполагаемому сыну Сигрид не могло быть более 8 лет. Следовательно, Олаф Шётконунг родился от предыдущего брака Эрика. Отцом этой, первой, жены и был, видимо, Скёглар-Тости.

Что можно сказать о возрасте Сигрид? Вариант, что она дочь Болеслава, рассматривать не стоит. Старший сын Болеслава I, будущий король Мешко II, родился в 990 году, когда его отцу было 23 года. В 993 году Мешко было 3 года. Крайне сомнительно, чтобы у него в это время могла быть старшая сестра хотя бы 12 лет от роду. Значит, Сигрид – сестра Болеслава I, дочь Мешко I.

Мешко женился в 965 году на Дубравке, дочери чешского короля Болеслава I Грозного, то есть Сигрид не могла родиться ранее 966 года. Следовательно, в 995 году ей было самое большее 29 лет. Далеко не старушка. Конечно, она старше Всеволода, которому в это же время было около пятнадцати. Но для браков знати это не было проблемой. Та же Дубравка была старше своего мужа Мешко I минимум на 10 лет. Элеонора Аквитанская старше своего второго мужа Генриха II Английского на 9 лет. Сусанна Итальянская, первая жена французского короля Роберта II, на момент заключения брака вообще была почти вдвое старше мужа. Причём это был её второй брак.

Так что никаких оснований отрицать тождество Виссавалда с Всеволодом Владимировичем нет, тем более если учесть, что Сигрид была, скорее всего, младше своего брата Болеслава, родившегося в 967 году.

Как Всеволод оказался в Швеции? Скорее всего, какие-то события на Волыни заставили его бежать с Руси. Назвать сына великого князя русского «мелким конунгом» Сигрид могла только в том случае, если последний был на тот момент изгоем. Это же объясняет, почему к Сигрид явился сам Всеволод, а не послы его отца.

Святослав. При перераспределении столов после смерти Вышеслава Святослав получает Туров. А значит, он – седьмой сын Владимира и следует за Всеволодом. Мать Святослава в ПВЛ названа просто «чехиня». Её имя содержится в Иоакимовской летописи:

«Малфрид с сыном Святославом» (50, т. 1, с. 113).

То же пишет Татищев: «Преставися Малфрид чехиня, мати Святослава» (1000 г.).

Однако он мог просто дополнить текст ПВЛ на основании данных Иоакимовской летописи. В ПВЛ просто сообщается «Преставися Малфридь» без указания, кто она.

Позвизд. Этот сын Владимира носит уникальное имя – имя бога ветра:

«Позвиздъ. Ляхи его нарицаху Похвист. Сего верили быти бога аеру, си есть воздуху, а иныи погоды и непогоды, а иные Вихром нарицаху и сему Позвизду, или Вихру, яко богу кланяющеся моляхуся» (ГЛ, 988 г.).

Это единственный такой случай в истории славянских народов. Какие именно события привели к тому, что Владимир решил дать сыну такое имя, мы, скорее всего, никогда не узнаем. Но, судя по уникальности данного случая, причины должны быть очень серьёзными.

ПВЛ не указывает ни места княжения Позвизда, ни имя его матери. Но в Густинской летописи сказано:

«Умершу же вышеславу въ Новгороде, посади тамо Ярослава вместо него, Бориса же въ Ростове, а Глеба въ Муроме, Святослава въ Тмуторокани, Станислава въ Смоленску, Судислава въ Плескове, си есть въ Пскове, Позвизда въ Волиню» (ГЛ, 990 г.).

Отсутствие упоминания о посажении Позвизда на Волыни в ПВЛ легко объяснимо. Дело в том, что в ней, в соответствующей статье, сказано: «Всеволода [посади] Володимери». Владимир – стольный город Волыни. Всеволод в действительности был посажен там на княжении ещё в 992 году, а ко времени перераспределения столов был уже давно мёртв. Но из летописи информация о его бегстве с Волыни и смерти были изъяты. Вот он и занял место Позвизда в этой статье.

Волынский стол был по статусу ниже туровского, а значит, Позвизд был младше Святослава, но при этом старше Мстислава, который занял менее престижный тмутараканский стол. Следовательно, Позвизд – восьмой сын Владимира. При этом Мстислав и Святослав были сыновьями одной матери, о чём сказано в ПВЛ: «…от [чехини] другое Святослава и Мстислава». А значит, Позвизд – сын Малфриды и родной брат Святослава и Мстислава.

Мстислав. О Мстиславе известно, что он и Святослав – сыновья одной матери. Мать Святослава – Малфрида. А значит, и Мстислав тоже её сын. Он девятый сын Владимира. В 1012 году Мстислав был посажен на княжение в Тмутаракани.

Борислав. В летописях и житиях этот сын Владимира именуется исключительно Борис. Однако в «Саге об Эймунде» он назван Бурислаф, что позволяет реконструировать его полное имя – Борислав. В пользу того, что прижизненным именем князя было не Борис, а именно Борислав, свидетельствует наличие у него второго, христианского имени – Роман. К этому времени в Болгарии уже был канонизирован Борис I, креститель страны, следовательно, имя Борис уже было христианским. Но современниками имена Борислав и Борис не воспринимались как тождественные, поэтому и появилось второе, крестное, имя. Лишь позднее, в церковных житийных текстах, Борислав превратился в Бориса, явно по ассоциации с Борисом Болгарским. А уже оттуда новое имя попало и в летописи.

В ПВЛ матерью Борислава названа некая безымянная болгарыня. Нестор в «Чтении о Борисе и Глебе» вообще не называет мать Бориса. Но в «Житии Владимира особого состава» сказано: «И от Анны родишас святии чюдотворцы Борис да Глеб» (75, т. 2, с. 331).

Таким образом, Борислав – первый сын Владимира, рождённый в христианском браке, и, соответственно, первый законный с точки зрения церкви.

Житие называет сыном Анны не только Бориса, но и Глеба. Но в Иоакимовской летописи есть такой текст: «Анны царевны сына Бориса и Глеба при матери остави» (50, т. 1, с. 113).

Не «сыновей», а «сына». То есть только Борислав сын Анны. Его Владимир оставил при Анне, а Глеба – при другой, не названной по имени, матери.

Глеб. Самая большая загадка, связанная с Глебом, – это его имя. Известно 13 сыновей Владимира. Одиннадцать из них носят типичные княжеские имена. Один – Позвизд – имя бога. И только у Глеба ничем не примечательное и ранее нигде не засвидетельствованное имя.

Здесь могут возразить: «Ведь Улеб имя княжеское, его носил младший брат Святослава». Всё верно, Улеб – имя княжеское. Только вот Улеб и Глеб – это разные имена. Они употребляются в летописи параллельно, никогда не смешиваясь. Да и у филологов мнение однозначное. Так, М. Фасмер даёт совершенно прозрачную этимологию имени Улеб. По его мнению, это славянская передача скандинавского имени Ульф (Олаф). Действительно, возразить здесь нечего: Ульф-Улев-Улеб. А вот для имени Глеб у него куда более сложная конструкция. Так, он использует найденную им в Изборнике Святослава форму «Гълебъ», в то время как в летописях только и исключительно «Глебъ». Зачем это понадобилось, становится ясно из сопоставления со скандинавским Gudleifr, которое Фасмер называет прообразом имени Глеб. Ну хорошо, допустим проблема гласного звука решена. А «д» куда подевалась? Почему вместо закономерного «Готлиб» появляется «Глеб»? Почему, например, название острова Gutland в древнерусском передаётся как «Готланд», а вовсе не «Гланд», как должно быть в соответстви с логикой Фасмера? Да потому, что уважаемый филолог в данном конкретном случае просто подгоняет под заранее заданный результат, игнорируя вполне очевидное созвучие Глеб-Хлеб.

По сообщению летописи, Глеб в 1012 году был посажен отцом на муромское княжение. Интересную подробность сообщает Д.И. Иловайский, который в примечаниях к «Истории Рязанского княжества» цитирует пролог 21 мая:

«[Св. Глеб] много покусився невозможе одолети его [Мурома] и обратити в Св. Крещение, но поживе вдале его два поприща и от Святополка позван лестию» (34, с. 171).

Получается, жители Мурома не пустили Глеба в город. Почему? Чем он им так не глянулся? Крестить хотел? Но позднее Ярослав Святославич столкнулся в Муроме с таким же сопротивлением крещению, но никому и в голову не пришло не пускать его.

Некняжеское имя плюс отказ муромчан принимать к себе Глеба на княжение могут иметь только одно объяснение: Глеб был байстрюком, то есть его мать была некняжеского рода. Владимир, этот, по словам Титмара Мерзебургского, «развратник», имевший «врождённую склонность к греху», попросту прижил Глеба с одной из своих многочисленных наложниц.

По-видимому, следует признать достоверность указания составителей житий на особую любовь Владимира к Глебу. Иначе трудно объяснить, почему именно его, несомненно, одного из многих прижитых на стороне сыновей, Владимир решил посадить на княжение, пусть и в совершенно малозначительном в то время Муроме, который получит следующего князя только почти через 100 лет после смерти Глеба.

Следует также отметить, что превращение Борислава в Бориса вызвано, скорее всего, стремлением уравнять его с Глебом. «Борис и Глеб» выглядит как пара равных. «Борислав и Глеб» – как князь и (в лучшем случае) боярин.

Ни время рождения Глеба, ни имя его матери в летописи не указаны. Что, впрочем, совершенно неудивительно. В житиях сообщается, что Глеб был ещё молод на момент смерти отца, из чего следует, что родился он уже после крещения. В противном случае в 1015 году ему было бы уже под тридцать. По тем временам далеко уже не молодость.

Стоит обратить внимание и на то, что, по сообщению процитированного выше пролога, Глеб прожил рядом с Муромом «два поприща», то есть два года. Погиб Глеб в 1015 году, значит, два года – это 1013–1014. Следовательно, посажен он на княжение в 1012 году. Ниже об этом будет сказано подробно, а здесь просто отметим дополнительный аргумент в пользу этой даты.

Станислав. В ПВЛ информация о Станиславе ограничивается упоминанием самого факта его существования. В Никоновской летописи сказано, что после смерти Вышеслава Станислав посажен на княжение в Смоленске.

Кто была мать Станислава? Не Малфрида. Станислав не был родным братом Святослава, Позвизда и Мстислава, и вот почему. Иоанн Скилица в своём сочинении «Обозрение истории» пишет:

«Некий Хрисохир, родственник умершего [Владимира], собрав себе во товарищи восемьсот человек и взойдя с ними на суда, прибыл в Константинополь, будто бы намереваясь вступить в наёмники. Когда же василевс повелел сложить оружие и только тогда явиться на встречу, он, не захотев, прошёл через Пропонтиду. Оказавшись у Авидоса и сразившись с её стратигом, защищавшим побережья, и легко одолев его, он проплыл к Лемносу. Но там они, обманутые притворной договорённостью, были уничтожены флотом Кивирреотов и [силами] Давида, родом из Охриды, – стратига Самоса, и Никифора Кавасилы – дуки Фессалоники» (45, с. 223–224).

Известие помещено между событиями 1022 и 1025 годов, а значит, относится к 1023 или 1024 годам. Что происходило в эти годы на Руси? В 1023 году Мстислав Владимирович, придя из Тмутаракани, занял Чернигов, а Ярослав бежал в Новгород. В 1024 году Ярослав пошёл на Мстислава с шведскими наёмниками, но был наголову разбит при Листвене. Хрисохир мог бежать с Руси как после первого, так и после второго события. Причём именно бежать. Академик Г.Г. Литаврин указывает, что отказ Хрисохира явиться на встречу с василевсом может объясняться только отсутствием у него грамоты от великого князя русского, которую обязаны были иметь те, кто приходил с Руси в Византию ещё по договору 944 года:

«Аще ли безъ грамоты придуть и переданы будуть нами да держимъ и хранимъ донеже възвестимъ князю вашему аще ли руку не дадять и противятся да убиены будуть да не изищется смерть ихъ от князя вашего. Аще ли убежавше в Русь придуть мы наппишемъ ко князю вашему яко имъ любо тако створять» (ЛЛ, 944 г.).

Скилица писал на рубеже XI–XII веков, так что нас не должно удивлять неопределённое «родственник». Единственные родственники Владимира на Руси в то время – его сыновья и внук. Внук сидел в Полоцке и никуда бежать не собирался. А из сыновей единственный, о ком не известны ни обстоятельства, ни место, ни время смерти, – Станислав. Значит, именно его Скилица и упоминает под прозвищем Хрисохир (Златорукий). Будь Станислав родным братом Мстислава, у него не было бы причин бежать.

Не мог Станислав быть и сыном последней жены Владимира, чьё имя нам неведомо. Анна умерла в 1011 году. Новый брак не мог состояться ранее 1012 года. Ребёнку, родившемуся от этого брака, в 1023–1024 годах было бы не более 10–11 лет.

Значит, Станислав был вторым сыном Анны и родным братом Борислава. Был ли он старше или младше Глеба – неизвестно.

Судислав. Самый младший из сыновей Владимира. Судислав, по-видимому, является сыном последней жены Владимира (как её звали, мы также не знаем). Причём он был, скорее всего, единственным её ребёнком. Густинская летопись сообщает о посажении его во Пскове, однако он сел там на княжение уже после смерти отца. В 1015 году Судислав был ещё ребёнком.

Олова-Аллогия. Точное имя первой жены Владимира неизвестно. В «Саге об Олафе Трюгвасоне» она названа Аллогией, в Иоакимовской летописи – Оловой и указано, что она варяжская княжна. Когда мог состояться этот брак? Не ранее появления Владимира в Новгороде. Вся деятельность его отца Святослава ориентировалась на Юг и Восток. Север его не интересовал, и устраивать брак сына с княжной с Балтики ему было совершенно неинтересно. Владимир посажен отцом на новгородское княжение в 970 году, а в 972-м, как было показано выше, он уже женат. С учётом времени, необходимого на сватовство, брак датируется 971 годом. Соответственно, её первенец, Вышеслав, родился в 972 году. Второй сын, Святополк, как уже было показано выше, родился в 973 или 974 году. При его родах, возможно, она и умерла.

Рогнеда. Рогнеда была дочерью полоцкого князя Роговолода. В летописи содержится краткий рассказ о сватовстве Владимира к Рогнеде:

«И посла к Рогъволоду Полотьску глаголя хочу пояти тьчерь твою собе жене. Он же рече тьчери своей хочеши ли за Володимера? Оно же рече не хочю розувати робочичи но Ярополка хочю. Бе бо Рогъволодъ пришел и заморья имяше власть свою в Полотьске. А Туры Турове от него же и туровци прозвашася. И придоша отроц Володимерови и поведоша ему всю речь Рогънедину дчерь Рогъволожю князя полотьскаго. Володимеръ же собра вои многи Варяги и Совене Чюдь и Кривичии поиде на Рогъволода. В се же время хотяху Рогнедь вести за Ярополка. И приде Володимеръ на Полотескъ и уби Рогъволода и сына его два и дъчерь его поя жене» (ЛЛ, 980 г.).

Позднее появилась легенда, выставляющая Владимира насильником:

«Пожалился Добрына и исполнися ярости и поемше вои и идоша на Полтескъ и победиста Роговолода. Рогъволодъ же вбеже в городъ и приступивъше к городу и взяша городъ и самого яша и жену юго и дщерь его. И Добрына поноси юму юго нарекъ еи робочица и повеле Володимеру быти с нею пред отцемъ ею и матерью» (ЛЛ, 1128 г.).

В «Житии Владимира особого состава» из Плигинского сборника эта же легенда перенесена в рассказ о взятии Корсуня в 988 году:

«А князя корсунского и с княгинею поймал, а дщерь их к себе взял в шатер, а князя и княгиню привязал у шатерной сохи и с дщерию их пред ними беззаконство сотворил. И по трех днях повелел князя и княгиню убить, а дщерь их за боярина Ижберна дал со многим имением, а в Корсуни наместником его поставил…» (75, т. 2, с. 330).

Составитель жития не мог сделать придуманную им «корсунскую княжну» женой Владимира, а потому концовка сюжета другая. Перед нами типичная легенда о «злом язычнике», изменившемся после того, как на него снизошёл «свет истинной веры».

А вот летописный текст о ссоре Рогнеды с Владимиром:

«И роди (Рогнеда) Изяслава. Поя же паки (Владимир) ины жены многы и нача еи негодовати. Николи же ему пришедшю к ней и уснувшю хотя и зарезати ножем и ключися ему убудитися и я ю за руку. Она же рече сжалиласи бяхъ зане отца моего уби и землю его полони мене деля и се ныне не любеше мене и с младенцем симь. И повелеею устроиться во всю тварь царьскую яко же в день посяга ея и сести на постели светле в храмине да пришед потнеть ю. Она же тако створи и давши же мечь сынове своему Изяславу в руку нагъи рече яко видеть ты отець рци выступя отче юда юдин мнишися ходя. Володимеръ же рече хто тя мнел сде и повергъ мечь свои и созва бояры и поведа имъ. Они же рекоша уже не уби ея детяти дела сего но въздвигни отчину ея и даи еи с сыномъ своимъ. Володимеръ же устрои город и да има и нарече имя городу тому Изяславль» (ЛЛ, 1128 г.).

Обратите внимание: Рогнеда обвиняет мужа в убийстве отца и в супружеских изменах, но не в насилии. Да и более чем странно выглядели бы слова «а теперь ты меня не любишь», будь они обращены к насильнику. По-видимому, отказ исходил не от Рогнеды, а от её отца, который действительно собрался выдать дочь за Ярополка. Итог – захват Владимиром Полоцка и гибель Роговолода: «отца моего убил и землю его захватил меня деля». «Деля», очевидно, с Ярополком.

Но это не единственный вывод, который можно сделать на основании процитированного текста. Общепринятым в исторической науке является мнение, что Владимир был многожёнцем. На первый взгляд на это есть прямое указание в летописи:

«Володимеръ побеженъ похотью женьскою и быша ему водимыя Рогнедь юже посади на Лыбеди идеже ныне стоить сельце Предъславино от неяже роди 4 сына Изяслава Мстислава Ярослава Всеволода и 2 тчери от грекыне Святополка от чехине Вышеслава а от другое Святослава и Мстислава а от болгарыни Бориса и Глеба. А наложниць бе у него 300 в Вышегороде а 300 в Болгареде а 200 на Берестове в селце еже зовуть ныне Берестове бе несыть блуда приводя к собе мужьски жены и девице растьля бе бо женолюбець якоже Соломанъ» (ЛЛ, 980 г.).

Однако из текста никак не следует, что жёны (в тексте «водимыя») у Владимира были одновременно. Вообще следует отметить, что европейскому язычеству многожёнство было совершенно несвойственно. Не было его ни у греков, ни у римлян. Не было многожёнства и у кельтов, в противном случае греческие и римские авторы не преминули бы этот факт отметить. Никаких намёков на многожёнство нет в сагах, а значит, и у германцев его тоже не было. Польские и чешские князья до крещения тоже не имели гаремов. Так с чего же Владимиру оказаться таким редким исключением?

А он им и не был. Рассмотрим ещё раз текст о ссоре Рогнеды с Владимиром. Рогнеда «нача негодовати» на мужа после того, как он «поя же ины жены мног». То есть на момент брака с Рогнедой никаких иных жён у Владимира не было. Мать его старших сыновей, по-видимому, уже умерла. Мне могут возразить: «До Рогнеды не было, но ведь потом появились». А кто, собственно говоря, появился? В древнерусском слово «жена» имело совсем не то значение, какое сейчас. «Жёны» – это «водимые», а «жена» – всего лишь «женщина», конкретно «не девушка». Словосочетание «мужьска жена» имеет полный аналог в современном русском: «замужняя женщина». И заметьте, ведь никому в голову не приходит сказать «замужняя жена»? А наши предки были не глупее нас. Рогнеда негодует на мужа из-за того, что он завёл себе других женщин, то есть попросту обвиняет его в супружеских изменах.

Косвенным подтверждением этого вывода является тот факт, что сыновья Рогнеды в списке сыновей Владимира идут подряд. Остальные либо старше всех сыновей Рогнеды, либо младше опять-таки всех сыновей Рогнеды.

Когда мог состояться и сколько продлился брак Владимира и Рогнеды? Выше показано, что Изяслав, первенец Рогнеды, родился не позднее 976 года. А значит, не позднее 975 года. Ниже эта дата будет дополнительно обоснована. У Рогнеды и Владимира было шестеро детей: четыре сына и две дочери. То есть их брак продлился не менее шести лет, то есть минимум до 981 года. Из летописного текста о ссоре следует, что Изяслав тогда жил ещё с матерью на женской половине дома, значит, ему было максимум девять лет. Соответственно, сами эти события не могли произойти ранее чем на десятый год брака, то есть не позднее 985 года. Ниже будет показано, что, скорее всего, разрыв произошёл в 982 году. Умерла Рогнеда, по летописям, в 1000 году.

Малфрида. Младшим сыном Рогнеды был Всеволод. Следующим по старшинству в списке сыновей Владимира назван Святослав. В Иоакимовской летописи матерью Святослава названа Мальфрид(а). Во всех списках ПВЛ под 1000 годом сообщается о кончине некоей Малъфредь. Нет никаких оснований сомневаться в том, что это одна и та же женщина. В ПВЛ имя матери Святослава не названо, но указано, что она была «чехиня», то есть чешка.

Когда мог быть заключён брак? Разрыв Владимира с Рогнедой не мог состояться ранее 981 года, но после 983 года, как будет показано ниже, внешняя политика Владимира перенацелена с Запада на Восток-Юг, чешский брак перестаёт быть для него актуальным. То есть наиболее вероятно, что разрыв с Рогнедой произошёл в 982-м, а брак с Малфридой состоялся в следующем, 983 году.

Королём Чехии в это время был Болеслав II Благочестивый, родившийся до 935 года. Наиболее вероятно, что Малфрида была дочерью Болеслава II. То, что христианка выходит замуж за язычника, не должно удивлять. Дубравка, сестра Болеслава II, в 965 году вышла замуж за польского князя Мешко I, который на момент их свадьбы был язычником.

Брак этот со стороны Владимира имел явную антипольскую направленность. Сама Чехия с Польшей в это время ещё не враждовала, но до открытого столкновения оставалось уже не так много времени.

Анна. Анна была дочерью василевса Романа. Она родилась 13 марта 963 года, за два дня до смерти отца. Это делало Анну порфирогенитой, то есть рождённой в Порфире, особом зале императорского дворца, в котором рожали императрицы. Порфирородными, таким образом, считались все дети василевсов, родившиеся во время правления их отцов. Анна была первой в истории порфирородной принцессой, выданной замуж за «варвара». Тем удивительнее молчание летописи! Мы знаем о том, что Анна стала женой Владимира после взятия русами Херсонеса (летописный Корсунь). Знаем о её смерти в 1011 году. И всё.

Культ Анны совершенно отсутствует и в житийной литературе, а ведь образ жены-христианки, выходящей замуж за язычника и склоняющей его к принятию крещения, почти стандартный. Причём всегда подчёркивается её роль и в распространении христанства уже после крещения мужа. Так вот, ни в одном из существующих житий Владимира ничего подобного нет. Не Анна склоняет Владимира к крещению. Роль её в распространении христианства нулевая.

При этом при жизни Владимира культ Анны начал формироваться. Во всех дошедших до нас редакциях «Устава князя Владимира о десятинах, судах и людях церковных» есть следующий текст:

«И сгадавъ азъ съ своею княгиною Анною и съ своими детми дал есмь святои Богородици и митрополиту и всем епископомъ» (30, ст. 15, Архангельский извод).

«И азъ сгадавъ съ своею княгынею Анною и съ своими детми далъ есмь тыа суды церквамъ митрополиту и всем епискупомъ по Русьской земле» (30, ст. 18, Археографический извод).

«И язъ съгадавъ съ своею княгинею съ Анною и съ своими детми дал есмь ты суды церквамъ митрополиту и всем пискупиямъ по Русьскои земле» (30, ст. 23, Синодальный извод).

«Тако же и аз князь великии Володимер изгадав и з своею княгинею Анною и с сыном Ярославом и з Борисом и Глебом и со Мстиславом и со всеми бояры дал есми церкви святее Богородицы и отцу своему митрополиту и епискупомъ по всеи земли Рускои те суды по своимъ градомъ по погостамъ и по слободам по своимъ домом и по селомъ боярскимъ и по домомъ где суть християне» (30, ст. 74, Печерская редакция).

Устав появился в 996 году в связи с установлением десятины. Упоминание Анны не может считаться поздней вставкой не только потому, что оно есть во всех редакциях, но и потому, что ни в летописи, ни в житиях о роли Анны в установлении на Руси христианства не сообщается. Значит, об Анне говорилось в первоначальном тексте.

О роли Анны в крещении пишет и современник Владимира Титмар Мерзебургский:

«И по её настоянии [Владимир] принял святую христианскую веру» (VII, 72).

То есть при жизни Владимира культ Анны был. Почему же в дальнейшем этот культ исчез, причём очень рано? Уже современник Ярослава Владимировича митрополит Иларион в «Слове о Законе и Благодати», рассказывая о крещении Владимира, вообще не упоминает Анну. Другой современник, Иаков Мних, в «Памяти и похвале князю Владимиру», которое принято рассматривать как древнейшее житие крестителя, об Анне сообщает только: «И дали они (Василий и Константин) ему сестру свою, и дары многие прислали ему, и мощи святых дали ему».

Возможно, ответ на этот вопрос следует искать в загадочных событиях 1000 года. Вот что пишет Татищев: «Преставися Малфред чехиня мати Святославля и вскоре по том преставися Рогнед мати Ярославля» (1000 г.).

В один год умирают обе бывшие жены Владимира, причём только они из бывших жён на тот момент и были живы. Слишком странное совпадение. Вполне вероятно, что соперниц устранила Анна. В Византии яд был привычным оружием дворцовой борьбы. И это объясняет исчезновение Анны из житийной литературы и сокращение упоминаний о ней в летописи. Ярослав был сыном Рогнеды и не мог питать никакого уважения к убийце своей матери.

Похоронена Анна была в Десятинной церкви, о чём сообщает Титмар Мерзебургский.

Евпраксия. Анна умерла в 1011 году, но Титмар Мерзебургский сообщает, что при захвате Киева в 1018 году польским королём Болеславом I Храбрым к нему в руки попали не только сёстры и жена Ярослава, но и его мачеха. Кем была эта последняя, пятая по счёту, жена Владимира и как её звали – неизвестно. Можно только предполагать, что поскольку во всех былинах, в которых упоминается жена Владимира, её называют разными вариантами имени Евпраксия, то именно такое имя и носила последняя жена Владимира Святославича.

О старшем брате Владимира Ярополке летопись сообщает крайне мало. Брак с «грекыней», расстриженной монахиней, которую Святослав привёз сыну из Греции (часть уже упоминавшейся легенды про «от двух отцов»). Война с Олегом Святославичем, закончившаяся гибелью последнего. Поражение от Владимира. В общем-то и всё.

Дата смерти Ярополка в летописи – 980 год. То, что это ошибка, известно давно, известны и причины ошибки. Под 852 годом сказано:

«Ярополкъ княжи лет 8 а Володимеръ княжи лет 37 а Ярославъ княжи лет 40» (ЛЛ).

Летописец ошибочно отсчитал 8 лет правления Ярополка от 972 года – даты смерти Святослава, тогда как на самом деле Ярополк сел на княжение в Киеве в 970 году. То, что смерть Ярополка пришлась именно на 978 год, следует из 37 лет правления Владимира, умершего в 1015 году. Эта же дата подтверждается Иаковом Мнихом, который в «Памяти и похвале князю Владимиру» прямо указывает:

«И седев въ Киеве князь Володимеръ въ осмое лето по смерти отца своего Святослава месяца июля в 11 в лето 6486» (БЛДР, т. 1, с. 316–327).

6486 год от сотворения мира – это 978 год от Рождества Христова.

Дополнительные сведения о Ярополке содержатся в западных источниках. В Анналах Ламберта Херсфельдского есть сообщении о прибытии русского посольства на императорский съезд в Кведлинбург в 973 году.

«Император Оттон Старший вместе с Младшим пришёл в Кведлинбург и отпраздновал там 23 марта святую Пасху. Туда с богатыми дарами прибыли послы многих народов, а именно: греков, беневентцев, итальянцев, венгров, датчан, славян, болгар и русских» (973 г.).

Ещё одно свидетельство русско-немецких контактов при Ярополке содержится в «Генеалогии Вельфов»:

«Рудольф взял жену из Энингена, по имени Ита, отцом которой был знаменитейший граф Куно, а матерью – дочь императора Оттона Великого. У этого Куно было четверо сыновей: Экберт, маркграф штаденский, Леопольд, Лютольд, Куно, и четверо дочерей, одна из которых вышла за названного Рудольфа, другая – за кого-то из Рейнфельдов, третья – за короля ругов, четвёртая – за графа из Андекса» (Хр, IV, 32).

Комментируя это сообщение, А.В. Назаренко указывает, что распространённое ранее мнение Баумгартена, что под «королём ругов» следует понимать Владимира Святославича и речь идёт о его втором христианском браке, заключённом после смерти в 1011 году византийской принцессы Анны, не может быть принято, так как по внутренней хронологии генеалогии речь идёт о 70-х годах X века. Следовательно, мужем дочери Куно следует считать Ярополка Святославича. Сам граф Куно – это Конрад, ставший в 983 году герцогом Швабским. Конрад был одним из самых стойких сторонников Оттона II на юге Германии во время войны императора с герцогом Баварским Генрихом II Сварливым, поддержанным Чехией и Польшей. Сопоставляя данные анналов и генеалогии, Назаренко делает вывод о наличии русско-немецкого союза. При этом он считает, что невеста могла отправиться к Ярополку только в 978 году, так как «отправление брачного поезда через воюющую Чехию было бы немыслимо».

Однако, по данным Анналов Ламперта Херсфельдского, никаких военных действий с Чехией в 974 году не было:

«Генрих, герцог Баварии, и епископ Абрахам вместе с Болеславом и Мешко составили нечестивый заговор против императора. Император же, узнав о столь гнусном замысле, собрал всех своих князей и просил у них совета, что ему делать. А те дали ему совет отправить к герцогу Генриху епископа Поппо и графа Гебхарда и посредством указа пригласить их на княжеский сейм. И тот без промедления с Божьей помощью отдался во власть императора. В этом же году император отправился в Шлезвиг против Харальда» (974 г.).

Как видим, ни о какой войне с Чехией в 974 году речь не идёт. В противном случае Оттон не отправился бы в Шлезвиг против датского конунга Харальда Синезубого. Начало войны с Чехией современник событий Титмар Мерзебургский датирует 976 годом:

«В 976 г. от воплощения Господня Генрих, герцог Баварии, лишённый удела и церковного причастия, бежал в Чехию. Против него, пребывающего у князя Болеслава, с сильным войском выступил император. Однако действуя против них обоих, успеха не имел» (III, 7).

Следовательно, невеста вполне могла прибыть к Ярополку в 974 или 975 году.

Ещё один текст, несомненно, имеющий отношение к Ярополку, присутствует в «Житие блаженного Ромуальда», написанном Петром Дамиани. Петр много внимания уделяет деятельности Бруно Кверфуртского, называемого в житии его монашеским именем Бонифаций. Среди прочих фигурирует рассказ о том, как Бонифаций крестил короля Руси. Особый интерес представляют события, непосредственно последовавшие за крещением короля:

«А брат короля, живший совместно с ним, не хотел уверовать и потому в отсутствие Бонифация был убит королём. Другой же брат, который жил уже отдельно от короля, как только к нему прибыл блаженный муж, не пожелал слушать его слов, но, пылая гневом за обращение брата, немедленно схватил его. Затем из опасения, как бы король не вырвал Бонифация из его рук, если он оставит его в живых, он приказал обезглавить Бонифация на своих глазах и в присутствии немалой толпы» (Хр, IV, 14)

Конечно, этот рассказ не может иметь никакого отношения к реальному Бруно Кверфуртскому, который посещал Русь в 1008 году, о чём он сам пишет в послании германскому императору Генриху II. Но сама ситуация (три брата, один из которых рядом с королём и убит им, а другой – далеко) слишком соответствует времени правления на Руси Ярополка. «Брат, который рядом» – убитый в войне с Ярополком Олег Древлянский. «Брат, который далеко» – Владимир. Скорее всего, Бруно Кверфуртскому приписана деятельность другого миссионера. Подробно эта тема разобрана Назаренко. Вполне естественно предположить, что вместе с дочерью графа Куно в Киев прибыл и епископ, который склонил Ярополка к принятию христианства.

В качестве возражения против возможного крещения Ярополка приводятся события 1044 года: «И выгребоша велики Князя Ярополка и Ольга сыны Святослава и крестиша кости ею и положиша я въ церкви святыя Богородица» (ЛЛ, 1044 г.).

Казалось бы, всё логично: раз крестили посмертно, значит, они не были крещены при жизни. Однако обратимся к списку обвинений, которые предъявил в 1054 году константинопольскому патриарху Михаилу Керуларию папский легат кардинал Гумберт. Среди прочих там есть и такое: «Sicut Ariani rebaptizant in nomine sanctae Trinitatis baptizatos, et maxime Latinos» («Подобно арианам, перекрещивают тех, кто уже был крещен во имя Святой Троицы, в особенности латинян»). Как видим, практика перекрещивания в православие «латинян», то есть прихожан Римской церкви, не только существовала и до Великой схизмы 1054 года, но и была весьма распространённой. Ярополк же, крещённый немецким епископом, был как раз «латинянином».

С учётом всего сказанного можно восстановить следующий ход событий. Дата гибели Олега, как будет показано ниже, 975 год. Епископ к этому времени уже был в Киеве и уже крестил Ярополка. Значит, епископ прибыл в 974 году, по-видимому, одновременно с брачным поездом. Следовательно, сватовство состоялось в 973 году. Это была одна из целей посольства, прибывшего в Кведлинбург.

Посольство к Оттону Ярополк отправляет на следующий год после гибели отца. Такая поспешность не может быть случайной. Видимо, уже тогда между братьями назревал конфликт, приведший двумя годами позже к войне. Ярополк искал союзников, и из того факта, что ему пришлось обращаться к далёкой Германии, следует, что Чехия и Польша поддерживали его братьев, во всяком случае Олега Древлянского. Не случайно его сын после смерти отца бежал именно в Чехию. В 1593 году вышел исторический труд Бартоломея Папроцкого «Zrdcadlo slavneho Morawskeho», в котором Колег, основатель знатного рода Жеротинов, назван сыном Олега Святославича и племянником киевского князя Ярополка Святославича.

Русско-немецкий союз проявился в 977 году. Этот вопрос подробно разобран А.В. Назаренко в монографии «Русь и Германия в IX–X вв.» (26, с. 5–138). Он указывает, что компания Оттона II против Чехии не была успешной. Однако, несмотря на, это Болеслав Чешский явился к императору с малой свитой и заключил мир, о чём сообщают под 977 годом Альтайхские анналы:

«Император Оттон Младший двинул войско в Чехию и опустошил поджогами большую часть этой страны. Сам император также потерял там в результате коварства и засад местных жителей немалую часть рыцарей войска. Но и дизентерия сильно опустошила войско. Итак, Болеслав пришёл к императору мирно вместе с немногими, умоляя его через своих друзей и лично, чтоб он вернулся домой, и преданно обещая вскоре последовать за ним с подобающими ему подарками и дарами, а также сдаться сам и передать и подчинить ему весь свой народ, и добился этого» (НА, с. 106–107),

Из этого делается вывод, что одновременно Чехии угрожал ещё какой-то противник. Проанализировав все данные, Назаренко приходит к выводу, что это был Ярополк.

«Поиди Ярополкъ на Олга брата своего на Деревьску землю. И изиде противу его Олегъ. И вполчитася ратившемася полкомъ победи Ярополкъ Ольга. Побегоша же Ольгу с вои своими въ градъ рекомыи Вручии бяша чересъ гроблю мостъ ко вратомъ граднымъ теснячеся другъ друга пихаху въ гроблю и спехнуша Ольга с мосту в дебрь падаху людье мнози и удавиша кони человеци. И вышедъ Ярополкъ въ град Ольговъ перея власть его и посла скать брата своего и искавше его и не обретоша. И рече единъ Деревлянинъ яз видехъ его вчера спехнуша с мосту. И посла Ярополкъ искать брата и влачиша трупье изъ гробли от утра и до полудне и налезошаи Ольга высподи трупья и внесоша и положиша на ковре. И приде Ярополкъ над ним плакася и рече Свеналду вижь сего ты еси хотел! И погребоша Ольга у города Вручога и есть могила его и до сего дне у Вручего» (ЛЛ, 977 г.).

Причиной войны летопись называет убийство Олегом Люта, сына Свенельда. Причём само это убийство датировано 975 годом. То есть получается, что Ярополк почему-то ждал два года. На самом деле перед нами очередное следствие ошибочной даты гибели Ярополка в летописи. Сдвинув события на те же два года, мы получим 975 год, и странный временной разрыв исчезнет.

Но насколько достоверна причина войны? Этот вопрос подробно разобран ещё Шахматовым. Он указывает, что Свенельд, который назван виновником войны («Ты этого хотел!»), в дальнейшем из летописи исчезает. Зато появляется воевода Блуд, который вводится в повествование без пояснений, как если бы о нём говорилось ранее. Так, в Воскресенской летописи записано:

«Нача княжити Ярополкъ в Киеве и воевода бе у него Блудъ» (ВЛ, 972 г.).

И никакого Свенельда. Общий вывод Шахматова – в первоначальном тексте летописи под 975–977 годами не было ни Свенельда, ни его сына Люта. Соответственно, и причины войны были иными.

Интересно, что Длугош, использовавший не дошедшие до нас русские летописи, про Люта Свенельдовича не знает и пишет об этих событиях под 976 годом так:

«Между сыновьями князя Руси Святослава не могли сохраняться долго установленные отцом любовь и разделение земель. Но после убийства Святослава, словно им стали тесны обширнейшие русские провинции и земли, оставленные отцом, между ними возхникло соперничество о большей власти и превосходстве. Стремясь добиться его, Ярополк, старший по рождению, нападает на крепость Вараш, в которой сидел его брат Олег, убивает Олега и наследует Древлянское княжество, получив в добавок и кровь брата» (77, с. 229).

Выше уже говорилось, что взятие Полоцка Владимиром следует датировать 975 годом. И этот факт всё объясняет! Владимир и Олег явно были союзниками. Соответственно, сразу после гибели Олега Владимир бежал «за море», справедливо полагая, что он – следующий. В 975 году Владимир сватается к Рогнеде, но у Рогволода Полоцкого были другие планы на дочь – он хотел выдать её за Ярополка. Итог известен. Владимир взял Полоцк, Роговолод и его сыновья были убиты.

Падение Полоцка резко изменило всю ситуацию. Если раньше Полоцк отделял Владимира от Олега, то теперь перед Ярополком замаячила перспектива увидеть под Киевом объединённые полки братьев. Необходимо было действовать до появления на юге новгородцев, и Ярополк двинулся на Олега. Результат похода описан выше.

«Слышавъ же се Володимъръ в Новегороде яко Ярополкъ уби Ольга убоявся бежа за море а Ярополкъ посадники свои посади в Новегороде и бе володея единъ в Руси» (ЛЛ, 977 г.).

Из того, что Владимир узнал о гибели Олега в Новгороде, следует, что он не планировал поход на юг и вернулся в Новгород после взятия Полоцка. Полоцкий поход был совершенно спонтанным решением Владимира, он не согласовывал его с Олегом и в итоге банально подставил союзника. Взяв Полоцк, Владимир преспокойно вернулся обратно в Новгород, совершенно не задумываясь о последствиях своих действий. Ярополк в Киеве даже предположить не мог такую беспечность брата, а потому, получив известия о падении Полоцка, принимал решение, исходя из перспективы скорого появления на юге новгородских полков.

Оказавшись после гибели Олега один на один с Ярополком, Владимир бежал. Куда именно? Маловероятно, чтобы в одну из скандинавских стран. В противном случае информация об этом просто обязана была появиться в сагах. Владимир, при дворе которого рос Олаф Трюггвасон, персонаж в сагах достаточно известный. Следовательно, Владимир бежал в Южную Прибалтику. Здесь находилась столица викингов Йомсборг-Юмна, здесь проще всего было набрать воинов для похода на Киев. Бегство Владимира именно в этот регион дополнительно объяснимо тем, что его первая жена была из южнобалтийских варягов. Будь она из Скандинавии, для Владимира было бы естественно бежать именно туда, к родственникам.

Замечу, что, хотя в летописи бегство Владимира датировано одним годом с гибелью Олега, произошло оно, видимо, весной следующего года. Сначала вести о падении Полоцка должны были дойти до Киева, потом должен состояться поход на Олега, потом вести о гибели Олега должны дойти до Новгорода… И всё за одно лето. Вести с юга Владимир, видимо, получил, слишком поздно, чтобы бежать морем в том же году. А значит, речь должна идти о весне 976 года.

«Приде Володимиръ съ Варяги к Ноугороду и рече посадникомъ Ярополчимъ идите к брату моему и рцете ему Володимеръ ти идеть на тя пристраивался противу биться» (ЛЛ, 980 г.).

В 978 году Владимир вернулся в Новгород с варяжскими наёмниками и начал откровенно подражать поведению отца с его знаменитым «иду на вы!». Откуда вдруг такая храбрость у того, кто всего два года назад бежал, даже не пытаясь оказать сопротивление? Ответ содержится в Иоакимовской летописи: «Тогда Добрыня со Владимиром иде на полки Ярополчи и, сшедшися на Дручи в трех днях от Смоленска, победиша полки Ярополчи не силою, ни храбростию, но предательством воевод Ярополчих» (50, т. 1, с. 112).

Скорее всего, Владимир появился в Новгороде, уже зная о заговоре против брата. И информирует он Ярополка о своём прибытии как раз с целью спровоцировать того отправить войска на север, где они попросту перешли на сторону Владимира.

ПВЛ не содержит рассказа о битве на Друти, но зато сказано, что, когда Владимир подошёл к Киеву, Ярополк не смог выйти ему навстречу и затворился в городе. Это вполне согласуется с данными Иоакимовской летописи. Ярополку не с кем было выходить в поле. Его армия уже перебежала к брату.

«И приде Володимеръ Кыеву съ вои многи. И не може Ярополкъ стати противу и затворися Киеве с людми своими и с Блудомъ. И стояше Володимеръ обрывся на Дорогожичи межю Дорогожичемъ и Капичемъ и есть ровъ и до сего дне. Володимеръ же посла къ Блуду воеводе Ярополчу съ лестию глаголя поприяи ми аще убью брата своего имати тя хочу во отца место и многу честь возмешь от мене не язъ бо почалъ братью бити но онъ ахъ же того убоявъся придохъ на нь. И рече Блудъ къ посломъ Володимеримъ азъ буду тобе в серце и приязньстве» (ЛЛ, 980 г.).

«Блудъ затворися съ Ярополкомъ льстя ему слаше къ Володимеру часто веля ему пристяпати къ граду бранью а сам мысля убити Ярополка. Гражены же не бе льзе убити его. Блудъ же не възмогъ како бы погубити и замысли лестью веля ему не излазити на брань изъ града. Льстяче же Блудъ Ярополку Кияне слются къ Володимеру глаголюще приступи къ граду яко передамы ти Ярополка побегни за градъ. И послуша его Ярополкъ избег пред нимъ затворися въ граде Родни на усть Роси реки а Володимеръ вниду в Киевъ и осаде Ярополка в Родне. И бе гладъ великъ в немь и есть притча и до сего дне беда аки в Родне» (ЛЛ, 980 г.).

Летописец противоречит сам себе. Сначала «не може Ярополкъ стати противу», а затем Блуд «веля ему не излазити на брань изъ града». К чему убеждать человека не делать то, что он и так сделать не может? Та же ситуация и с горожанами. Если бы Ярополк не знал, что непопулярен в городе, он не поверил бы словам Блуда о том, что его хотят выдать Владимиру.

Нельзя забывать, что летописцы тоже были людьми и, когда получали команду написать так, как надо, нередко оставляли и часть информации о том, как было (или какие-либо намёки на это). Вот и в данном случае летописцу нужно было, с одной стороны, написать элемент легенды о «злом язычнике», который добивается успеха подлостью и хитростью, а с другой – оставить потомкам указание на то, что Ярополк потерял поддержку как народа, так и знати.

«И рече Блуд Ярополку видиши колько воин у брата твоего нама ихъ не перебороти твори миръ съ братомъ твоимъ льста подъ нимъ се рече. И рече Ярополкъ такъ буде. И посла Блудъ къ Володимеру сице глаголя яко сбысться мысль твоя яко приведу к тобе Ярополка и пристрои убити и. И Володимеръ же то слышавъ въшедъ въ дворъ теремыи отень о немже прежде сказахомъ седе ту съ дружиною своею. И рече Блудъ Ярополку поиди к брату своему и рекь ему что ми ни вдаси то язъ прииму. И рече же ему Варяжко не ходи княже убьють тч побнги а Печенеги и приведеши ми. И не послуша его и приде Ярополкъ къ Владимиру. Яко полезе въ двери и подъяста и два Варяга мечьми подъ пазусе. Блудъ же затвори двери и не да по немъ ити своимъ и тако убьенъ бы Ярополкъ» (ЛЛ, 980 г.).

Убийство. Откровенное и непрекрытое. Но, замечу, совершенно неуникальное. Свергнутых правителей в живых оставлять вообще не принято. Даже если сам свергнутый за власть бороться и не станет, всегда найдутся те, кто с удовольствием сделают его своим знаменем.

Интереснее предложение Варяжко бежать к печенегам. В Ипатьевской летописи есть продолжение: «Варяжько же видевъ яко убьен бы Ярополкъ бежа со двора в Печенегы и мьного воева с Печенегы на Володимира и едва приваби и заходивъ к нему роте» (ИЛ, 980 г.).

Из сказанного следует, что Ярополк и после крещения не утратил связей с печенегами, как случилось позднее в аналогичной ситуации с Владимиром. Тесные связи Ярополка с печенегами подтвеждаются и Никоновской летописью: «Приде Печнежьский князь Илдея и би челом Ярополку въ службу. Ярополкъ же приять его и даде ему грады и волости и имаше его въ чести велице» (НЛ, 979 г.).

Почему же Ярополк проиграл? Почему всего тремя годами ранее Владимир бежал от брата, а теперь на его сторону перешли полки Ярополка и в самом Киеве князь лишился поддержки? Очевидный ответ «потому что христианство принял» порождает новый вопрос: «А как же сам Владимир всего-то десятью годами позднее?»

Но кто, собственно говоря, сказал, что дела у Владимира были лучше? Просто у него не было братьев. Не было законного претендента, который возглавил бы языческую оппозицию, как сделал сам Владимир. Как будет показано ниже, такой претендент появится, но только через два десятилетия после крещения. А это долгий срок. Успело вырасти целое поколение людей, крещённых в детстве, что сильно поменяло ситуацию в стране.

История занятия Владимиром Киева завершается ешё одним эпизодом, весьма для князя характерным: «Посемъ реша варязи Володимеру Се град нашь и мы прияхом ̀и да хощем имати откупъ на них по 2 гривне от человека. И рече имъ Володимиръ Пожьдете даже вы куны сберут за месяць. И жьдаша за месяць, и не дасть имъ. И реша варязи Съльстилъ еси нами да покажи ны путь въ грекы. Онъ же рече Идете. Изъбра от нихъ мужа добры и смыслены и храбъры и раздая имъ грады прочии же идоша Цесарюграду. И посла пред ними слы глаголя сице цесареви Се идуть к тебе варязи не мози ихъ держати в городе или то створят ти въ граде яко зде но расточи я раздно а семо не пущай ни единого» (ЛЛ, 980 г.).

Историки рассматривают этот эпизод как пример заботы Владимира о земле. Мол, не дал варягам грабить Киев. Только варяги не грабить хотят, они денег просят. Не задаром же с Владимиром шли! А князь их банально кидает. Месячная отсрочка ему потребовалась для того, о чём явно умолчал летописец, – собрать полки. После этого варяги открытым текстом говорят Владимиру: «Съльстилъ еси нами», то есть «обманул ты нас».

Первое, что сделал Владимир после утверждения в Киеве, – пошёл войной на Польшу.

«Иде Володимеръ к Ляхомъ и зая грады ихъ Перемышль Червенъ и ины грады еже суть и до сего дне подъ Русью» (ЛЛ, 981 г.).

Дата 981 год – следствие того, что в летописи утверждение Владимира в Киеве ошибочно датировано 980-м вместо правильного 978 года. В действительности поход был в 979 году.

Вокруг этого краткого сообщения уже многие десятилетия не утихают споры. Всё дело в известии Козьмы Пражского, который сообщает, что в 1086 года на соборе в Майнце решался вопрос о границах Пражской епархии. На этом соборе пражский епископ Гебхард предъявил привилегию Адалберта (святой Войтех), подтверждённую папой Бенедиктом и императором Оттоном I. На основании этой привилегии собор определил границы Пражской епархии:

«На западе границы Пражского епископства следующие: Тугаст [с областью], которая простирается до середины реки Хуб, Седлец, лучане и дечане, литомержцы, лемузы, вплодь до середины леса, составляющего границу Чехии. Затем на севере эти границы таковы: пшоване, хорваты и другие хорваты, слезане, тржебовяне, бобряне, додошане до середины леса, где проходят границы мильчан. Отсюда на восток имеет границей реки Буг и Стыр, с городом Краковом и областью, которая называется Ваг, со всеми округами, относящимися к вышеназванному городу, каковым является Краков. Отсюда епископство, увеличенное за счёт пограничной венгерской земли, тянется вплоть до гор, которые называются Татрами. Затем в той части, которая обращена на юг, эта епархия, с присоединением Моравской области, тянется к реке, именующейся Ваг, и к середине леса, который называется Море, и к тем горам, которые образуют границу Баварии» (II, 37).

Принято считать, что привилегия, о которой идёт речь, была выдана в 973 году в связи с учреждением Пражской епархии и что указанные в ней границы соответствуют границам Чехии того времени. Отсюда делается вывод, что Червенские города Владимир отобрал не у Польши, а у Чехии. А летописец просто перепутал, поставив «к Ляхомъ» вместо нужного «к Чехомъ».

Странную гипотезу выдвинул Назаренко в четвёртой части книги «Древняя Русь в свете зарубежных источников». Не соглашаясь с тем, что летописец мог перепутать чехов с ляхами, он делает парадоксальный вывод:

«Война в Побужье досталась Владимиру в наследство от Ярополка, так же как и русско-немецкий союз. Владимир захватил Перемышль, Червен и „ины грады“ у Чехии, закрепив начатое братом, но сам поход был направлен против Польши – единственного (после заключения в 977 г. мира с Болеславом II Чешским) оставшегося противника Оттона II» (30, с. 308).

Вот так вот. Шёл войной на Польшу, но напал на Чехию, с которой уже два года как мир заключён. Прямо как в песне: «Он шёл на Одессу, а вышел к Херсону». Вместо варианта «летописец ошибся» нам предлагают «Владимир заблудился».

Текст «Грамоты св. Войтеха» подробно разбирает В.Д. Королюк. Он указывает, что Буг и Стыр, текущие параллельно друг другу, не образуют никакого естественного рубежа и что, в отличие от чётко очерченных северной, западной и южной границ, восточная граница совершенно неконкретна. По его мнению, речь здесь идёт не об области реальной юрисдикции, а о зоне деятельности миссии. Соответственно, нет никаких оснований считать, что владения Чешского королевства в 973 году простирались восточнее области Кракова и Татр.

Возражать Королюку пытается А.В. Назаренко:

«Сомнения, иногда высказываемые на этот счёт, питаются только одним конкретным соображением: будто „Буг и Стырь в своём сочетании не образуют никакого ни этнографического, ни географического рубежа“. Но ни то ни другое не верно. Во-первых, давно замечено, что, говоря о границе о Буге и Стыри, неизвестный автор X века разумел верховья этих рек, потому что в остальном они текут параллельно друг другу и действительно не образуют определённого рубежа» (26, с. 114).

Действительно, в верховьях Буг и Стыр текут разнонаправленно и могут образовывать рубеж. С запада на восток. Может восточная граница идти с запада на восток? Нет. И Назаренко это понимает, потому что далее он пишет:

«Зато истоки их находятся совсем рядом и являют собой хотя и не линейный, а „точечный“, но тем не менее вполне определённый рубеж» (Там же).

Вот так вот. «Точечный рубеж». А это как? Нужно от Кракова и Татр провести линии, сходящиеся в этой точке, и образовавшийся клин и считать владениями Чехии? Или всё-таки через эту точку нужно провести линию, которую и считать рубежом? А как именно провести? Составитель грамоты что, специально оставлял простор для фантазии?

«Во-вторых, по данным современной археологии, район верховьев Буга и Стыри представляет собой юго-западный предел распространения волынянских и менее явно северо-западный предел распространения древностей восточных хорватов. Таким образом верховья Буга и Стыри образуют так же известный этнографический рубеж. Западнее его, на сандомиро-червенских землях, по распространённому мнению, располагались те самые лендзяне, которых Константин Багрянородный включал в число данников Руси при Игоре» (26, с. 114).

Лендзян, конечно, локализуют в бассейне реки Сан. Но при чём здесь Червен? Есть разные гипотезы локализации этого города, но во всех речь идёт о различных местах Волыни. То есть Назаренко сам вышеприведёнными рассуждениями доказывает, что Червен, а значит, и связанные с ним Червенские города Чехии не принадлежали.

Ну и вишенка на торт:

«Отрицать существование границы между Русью и Чехией в 70-е годы X века нет оснований. На неё указывает и часто цитируемое место Повести временных лет: „бе живя с князи окольними миромъ, съ Болеславомъ Лядскымъ и съ Стефаномъ Угрьскыми и съ Андрихомъ Чешьскымъ“. „Житие в мире“ предполагает наличие общей границы, которой при Олдржихе (1012–1034) – если именно его, как принято думать, как принято думать, летописец именует „Андрихом“ – давно уже не было» (Там же).

Вот так вот. Наличие мира с Олдржихом, при котором границы не было, доказывает, что эта граница была.

Но вернёмся к выводам Королюка. Сказав «а», он не стал говорить «б». Признав, что Волынь в 979 году не была частью Чехии, он тем не менее отказывается признавать её частью Польши. Аргумент – контролировать Волынь из Мазовии проблематично. В итоге Королюк делает вывод, что не было войны ни с Чехией, ни с Польшей, а был поход на хорватов и дулебов. Переписчик просто заменил названия племён на названия их столиц, ориентируясь на записи 1018 и 1031 годов, в которых фигурируют «Червенские города».

Возникает простой вопрос: а зачем? Зачем летописцу понадобилась эта замена? Почему в статье 992 года он оставил «Иде Володимеръ на Хорваты», а в статье 981 года он тех же самых хорватов заменил на Перемышль? В чём смысл замены дулебов на Червен? Заменил непонятный этноним? Но это замена одного непонятного на другое, столь же непонятное, потому как Червен в летописи не упомянут более ни разу. Червенские города, кстати, тоже фигурируют, только в уже упомянутых статьях 1018 и 1031 годов.

Все эти странные построения возникают только по одной причине: из-за железобетонной уверенности историков в том, что если чехи владели в 979 году Краковом (что бесспорно и имеет множество подтверждений), то они владели и всей Малой Польшей. При этом совершенно игнорируется тот факт, что Малая Польша никогда на составляла территориального единства, разделяясь на две земли: Краковскую и Сандомирскую. Статут Болеслава Кривоустого 1138 года относил Краков и Сандомир к разным уделам. Сам термин «Малая Польша» (Malopolska) впервые упоминается только в 1411 году в форме Polonia Minor. Считать, что Сандомир мог быть упомянут в «грамоте св. Войтеха» среди «округов, относящихся к Кракову» никак нельзя. Польский хронист Галл Аноним цитирует завещание Владислава I Германа, составленное в 1097 году, где Сандомир назван одним из трёх главных городов Польши: «Болеслав же, законный мой сын, пусть возьмёт главные города королевства: Вроцлав, Краков и Сандомир» (II, 8).

Таким образом, контроль Чехии над Краковом никак не мешал Польше, контролировавшей Сандомир, владеть в 979 году Волынью.

Когда именно Червенские города перешли к Польше? Игорь ими точно владел. Константин Багрянородный в трактате «Об управлении имерией» пишет следующее:

«Славяне же, их пактиоты, а именно: кривитеины, лендзанины и прочие Славинии – рубят в своих горах моноксилы во время зимы и, снарядив их, с наступлением весны, когда растает лёд, вводят в находящиеся по соседству водоёмы. Так как эти водоёмы впадают в реку Днепр, то и они из тамошних мест входят в эту реку и отправляются в Киову» (Об управлении империей, 9).

В лендзанинах нетрудно опознать польское племя лендзян, обитавших в бассейне реки Сан. Контролировать земли лендзян из Киеве, не владея Волынью, невозможно, а значит, при Игоре Волынь вообще и Червенские города в частности были в составе Руси.

Распространено мнение, что Червенские города были утрачены Русью после смерти Игоря. Но такая версия порождает слишком много вопросов. Допустим, поляки могли воспользоваться возмущением древлян и подчинить себе Волынь. Однако совершенно необъяснимо, почему Ольга после подавления древлян не пошла дальше на запад. Что ей мешало? Допустим, Ольга махнула на Волынь рукой. Но затем наступает правление Святослава, этого князя-воина, проведшего в походах большую часть своего правления. Версия, будто он простил полякам вторжение, выглядит совершенной фантастикой.

В общем, можно не сомневаться, что на момент гибели Святослава Волынь была в составе Руси и входила в удел Олега. Но Олег, как показано выше, был союзником Польши и Чехии, следовательно, польское вторжение на Волынь не могло случиться раньше гибели Олега в 975 году. Выше говорилось о походе Ярополка против чехов в 977-м. Если бы этот поход окончился неудачей и потерей территорий, Болеславу не пришлось бы спешно заключать мир с Оттоном II. А значит, остаётся единственный вариант: польское вторжение на Волынь состоялось в 978 году параллельно с походом Владимира на Киев. Это и объясняет, почему польский поход был первым мероприятием Владимира на киевском столе, состоявшемся даже до подавления восстания вятичей.

А.В. Назаренко связывает этот поход с тем, что Владимир сохранил союз с Германией, заключённый его братом. Действительно, в том же 979 году Оттон II совершил поход против «страны славян», причём во время похода он «весьма удалился от границ королевства», что позволяет сделать вывод, что это был поход против Польши. Ярополк был убит 11 июня 978 года. У Владимира было достаточно времени, чтобы снестись с Оттоном II через замирённую к тому времени Чехию и договориться о совместных действиях на следующий, 979 год.

«И нача княжити Володимеръ в Киеве единъ и постави кумиры не холму вне двора теремнаго Перуна древяна а главу его сребрену а усъ златъ и Хърса Дажьбога и Стрибога и Симарьгла и Макошь и жряху имъ нарицающе я богы и привожаху сыны своя и дъщери и жряху бесомъ и оскверняху землю теребами своими и осквернися кровьми земля Руска и холм тот» (ЛЛ, 980 г.).

Сколько чернил было изведено по поводу этих строк. А почему Владимир поставил кумиров именно этим богам, а не другим? А что означает их порядок? А все ли они славянские? Договорились даже до некоей «языческой реформы Владимира», что является полным абсурдом.

Понятия «язычество» и «реформа» абсолютно несовместимы. Реформировать можно то, что имеет канон. Можно собрать авторитетных людей и они решат, что вот это из канона нужно изъять, а вот это добавить. Но как реформировать обычай? Что делать, если обряды регламентируются не уставами, которые кто-то когда-то принял, а тем, что «деды-прадеды наши так делали»? Можно созвать собрание не менее авторитетное, чем то, что принимало устав, и этот самый устав поменять. Или вообще принять новый устав. Но как сделать, чтоб люди начали считать, что их деды-прадеды делали не так, а иначе?

Конкретный правитель может начать более других почитать того или иного бога, ставить ему пышные храмы, поминать чаще других. Но при чём тут реформа? Он более чтит этого бога, его преемник может начать так же почитать другого. Никаких фундаментальных изменений здесь нет и близко.

Владимир всего лишь восстановил Киевское капище после правления князя-христианина. Почему именно эти боги? Да мы не знаем, именно ли эти там были. В дошедших до нас списках ПВЛ – такой список. Более поздние летописи добавляют ещё богов. Что было в первом списке, мы не знаем. Как не знаем, насколько этот список, составленный минимум чем на полвека позднее исчезновения капища Владимира, соответствовал реальности, а не являлся продуктом измышлений летописца, который мог просто назвать имена богов, которые были в его время наиболее почитаемы язычниками.

Бесспорно, что кумир Перуна был. Его свержению при крещении в летописи посвящён отдельный рассказ. Но версия, что именно Владимир и ввёл культ этого бога как верховного, – абсурдна. Перуном русы клянутся ещё в договорах Игоря 944-го и Святослава 971 года. А насчёт остальных…

Следствием так называемой «языческой реформы», а на самом деле языческого возрождения считаются события 983 года.

«И реша старци и боляре мечемъ жребии на отрока и на девицю не него же падетъ того зарежемъ. Бяше Варягъ единъ и бе дворъ его иде ижде есть церковь святая Богородица юже сдела Володимеръ. Бе же Варягъ тотъ пришелъ изъ Грекъ и держаше веру хрестяньску и би у него сынъ красенъ лицемъ и дшею. На сего паде жребии по зависти дьявола не терпешеть бо дьяволъ власть имы надъ надо всеми и се бяшеть ему аки тернъ в серци и тьщашеся потребити оканьныи и наусти люди. И реша пришедше послании к нему яко паде жребии на сынъ твои бо и бози собеда створимъ потребу богамъ. И рече Варягъ не суть бо бози на древо днесь есть а утро изъгнееть гн едять бо не пьють не молаятъ но суть делани руками ы дереве. А Богъ есть единъ ему же служатъ Грьци и кланяются иже створилъ небо и землю и звезды и луну и солнце и человека далъ есть ему жизнь на земли. А си бози сделаша сами делани суть. Не дамъ сына бесомъ. Они же идеше поведоше людемъ. Они же вземше оружье поидоша на нь и розъяша дворъ около его. Онъ же стояше на сенехъ съ синомъ своимъ. Реша ему вдаи сына своего да вдамы богамъ его. Онъ же рече аще суть бози то единого собе послють дога да имутъ сынъ мои а вы чему потребуете. И бликнуша и посекоша сени под нима и тако побиша я» (ЛЛ, 983 г.).

При прочтении текста возникает множество вопросов. Во-первых, если сына варяга хотят принести в жертву, то почему его просто убивают? Бояре без труда нашли бы опытных людей, которые легко повязали бы всего-то двоих. Во-вторых, почему не известны имена погибших? Их же по жребию выбирали. Наконец, в-третьих, ни арабские, ни немецкие, ни греческие авторы ни слова не говорят про человеческие жертвоприношениях у славян.

В связи с чем главный вопрос: а был ли мальчик, в смысле была ли попытка жертвоприношения? Обратим внимание на дату события – 983 год. В этот же год разразилось грандиозное восстание лютичей и ободритов. Восстание не только антинемецкое, но и антихристианское. Были разгромлены епископские резиденции в Бранденбурге, Хафельберге и даже Гамбурге. Немецкий натиск на славянские земли был остановлен более чем на столетие.

Какая могла быть реакция в языческом славянском Киеве, когда до него дошли вести об этом восстании? Ликование. Можно не сомневаться, что киевские христиане старались сидеть тихо и не напоминать о своём существовании. Но люди разные. Кто-то мог и не сдержаться.

И вот представьте, что в толпе язычников, радующихся разгрому христианских храмов, оказывается варяг-христианин, который ну не сумел сдержаться. Что с ним будет? Да убьют – и все дела. Окажется с сыном – убьют вместе с сыном. Толпа всегда агрессивна и жестока. Это всё и объясняет. Почему не взяли живыми? Да и не собирались. Почему не известны имена? Да кто их про имена спрашивал? Были они, по-видимому, не местными. Уж своих-то в киевской христианской общине знали.

Уже потом, после крещения, двух безымянных христиан официально объявили мучениками. Ну а затем и житие присочинили, с «жертвоприношением» и двором на месте Десятинной церкви. Замечу, что в сообщении ПВЛ о заложении этой церкви в 990 году ни слова про то, что ранее на этом месте стоял двор варяга, не сказано. Легенду о варягах явно вставили позднее этой записи. Более того, как показали раскопки, на месте построения церкви вообще не было жилых построек, а находился курганный некрополь.

Первые годы своего правления, до крещения, Владимир провёл как сын своего отца Святослава, то есть в походах. За восемь лет правления шесть походов. Иаков Мних кратко описывает этот период так:

«Идеже идяше одолеваше радимици победи и дань на нижъ положи вятичи победи и дань на нихъ положи и ятвягы взя и серебреные болгары победи и на козары шедъ победи я и дань на них положи» (БЛДР, т. 1, с. 323).

Не назван самый первый поход – на Польшу. В остальном почти совпадает с ПВЛ, в которой нет похода на хазар, а поход на радимичей после похода на ятвягов. Рассмотрим их все по очереди.

Вятичи. В ПВЛ названы два похода на вятичей, занимавших верховья Оки. Первый в год польской войны, второй – на следующий год. С первым походом всё понятно. Вятичи, подчинённые только Святославом, вполне логично восстали, как только появилась возможность – борьба за власть в Киеве. Изгнав поляков с Волыни, Владимир сразу же двинулся на восставших. Соответственно, поход датируется 979 годом. Затем под 982 годом сказано: «Заратишася Вятичи и иде на ня Володимеръ и победи е второе» (ЛЛ, 982 г.).

По хронологии ПВЛ это следующий за польской войной год. Сомнительно, чтобы вятичи восстали сразу же после первого подавления. Скорее всего, дата в данном случае верна, и второе восстание произошло именно в 982 году.

Радимичи. В ПВЛ поход на радимичей, занимавших земли между Днепром и Десной, датирован 984 годом: «Иде Володимеръ на Радимичи бе у него воевода Волъчии Хвостъ и посла Володимеръ передъ собою Волъчья Хвоста е на реце Пищане и победи Радимиче Волъчии Хвостъ» (ЛЛ, 984 г.).

По хронологии ПВЛ поход на радимичей идёт после похода на вятичей. А у Иакова обратный порядок. Возможно, в имевшемся в распоряжении летописца тексте подавление радимичей датировалось годами правления Владимира. Стояло, например, «на пятое лето». Летописец отсчитал от 980-го и получил 984 год – в древнерусском счёте годов не было понятия «на первое лето», а про идущий за начальным год говорили «на второе лето». В таком случае поход надо датировать 982 годом. Получается, восстание радимичей спровоцировало восстание вятичей и подавляли их по очереди: сначала более близких радимичей, а потом живущих за ними (считая от Киева) вятичей.

Причины восстания радимичей неизвестны и в общем-то совершенно непонятны. Они подчинились Киеву ещё при Вещем Олеге, уйдя из-под власти хазар. За прошедшее с того времени столетие не было никаких намёков на возмущение. И вдруг…

Статья о восстании радимичей заканчивается кратким историческим экскурсом:

«Радимичи отъ рода Ляховъ прешедъше ту ся вселиша и платять дань Руси повозъ везуть и до сего дне» (ЛЛ, 984 г.).

Летописец уже сообщал о польском происхождении радимичей, а также вятичей в прологе. Но все дальнейшие упоминания вятичей, в том числе в статьях 981 и 982 годов. подобным пояснением не сопровождаются. Почему летописец именно в этой статье решил дать такое пояснение о происхождении радимичей, неизвестно. Может эта оговорка означать, что к возмущению радимичей имели отношение поляки? Может, но реальных доказательств нет.

Ятвяги. Ятвяги – балтское племя, занимавшее земли по Среднему Неману.

«Иде Володимеръ на Ятвяги и победи Ятвяги и взя землю их» (ЛЛ, 983 г.).

Странный поход. Зачем Владимиру понадобилось идти войной в этот по тем временам настоящий «медвежий угол»? Ятваги в то время занимали Среднее Понеманье и будущее Подляшье – область на северо-востоке современной Польши с Белостоком, сплошные леса и болота.

Следующий русский поход на ятвягов состоялся в 1038 году и объяснялся тем, что ятвяги были в союзе с Мацлавом Мазовским, противостоявшим Казимиру I Восстановителю, союзнику и родственнику Ярослава Владимировича.

Возможно ли, что поход 983 года имел сходные причины? Могли ли ятвяги быть союзниками Польши, отношения которой с Русью в то время были далеко не благостными. Границы Польши в то время описаны в Dagome Iudex, составленном в 992 году: «С одной стороны начинается Длинное море, граница с Пруссией до места по имени Русь. А граница Руси тянется до Кракова» (Хр, IV, 8).

То есть с ятвягами, занимавшими земли между Пруссией и Русью, поляки границу имели. Мог ли быть между ними союз? Мацлаву Мазовскому полувеком позже такой союз обеспечивал как минимум прочный тыл в противостоянии с Польшей. А что он мог принести Польше? Потенциальными противниками Польши были Германия, Чехия и Русь. Даже против Руси в то время от ятвягов пользы не было. Набеги ятвягов начнутся на пару столетий позже. Крепкий тыл Польше ятвяги тоже не создавали – просто потому, что Мазовия в то время была глухой периферией. Значит, причина никак не в походе на союзников Польши.

Обратим внимание на итоги похода. Не сказано «и дань на нихъ положи», как про радимичей и вятичей. Вместо этого «ятвягы взя», у Иакова Мниха, и «взя землю их» – в ПВЛ. То есть целью похода был захват территории. А зачем?

Посмотрим на карту. Поход 979 года отдал под власть Владимира верхнее и среднее течение Западного Буга. А ниже по Бугу, за Брестом, уже Подляшье, то есть земли ятвягов. Скорее всего, именно в этом регионе Владимир и «взя землю их». Крайне сомнительно, чтобы его интересовали болота Понеманья, куда русские проникнут только в конце XI века.

Получается, Владимир продвигался вниз по Бугу. А дальше – Висла и выход в Балтику. Вполне логичное продолжение кампании 979 года. Почему не в 980 году, а с трёхлетней задержкой? Ведь восстание радимичей и вятичей произошло только в 982-м. А что мешало в 980–981 годах? А печенеги мешали. Выше упомянут Варяжко, который после убийства Ярополка «бежа со двора в Печенегы и мьного воева с Печенегы на Володимира». Видимо, где-то в 982 году Владимир с Варяжко «едва приваби и заходивъ к нему роте», то есть с трудом помирился, дав клятву. Возможно, восстания радимичей и вятичей и стимулировали Владимира пойти на уступки. После примирения с Варяжко и печенегами Владимир предпринял поход на ятвягов – первый шаг на пути к Балтике по Бугу-Висле.

Где-то в это же время Владимир расстаётся с Рогнедой и женится на чешской княжне Малфриде. Антипольская направленность этого брака очевидна. Почему же движение к Балтике не получило развитие, и ятважский поход остался локальным событием?

Владимир, по-видимому, рассчитывал на продолжение антипольского союза с Германией. Однако в том же 983 году, когда Владимир ходил на ятвягов, разразилось уже упомянутое восстание лютичей и ободритов, изгнавших немцев со своих земель на целое столетие. Восставших поддержали вторгшиеся в Шлезвиг датчане. В довершение ко всему 7 декабря в Риме скончался император Оттон II Рыжий, оставивший трёхлетнего наследника. В следующем году освободился из заключения Герних II Сварливый, воевавший ещё против Оттона II, и тут же поднял мятеж, который поддержал захвативший Мейсен Болеслав Чешский. Германии окончательно стало не до Польши.

Волжские болгары. С походом на волжских, или серебряных, болгар Владимир вернулся к внешней политике своего отца, ориентированной на Восток и Юг.

«Иде Володимеръ на Болгары съ Добрыною съ воемъ своимъ в лодьях а Торъки берегом приведе на кони и победи Болгары. Рече Добрына Володмеру съглядахъ колодникъ оже суть вси в сапозе симъ дани намъ не даяти поидемъ искать лапотниковъ. И створи миръ Володимиръ съ Болгары и роте заходиша межю собе» (ЛЛ, 985 г.)

Участие в походе торков не оставляет сомнений в том, что речь именно о волжских, а не о дунайских болгарах. Торки в то время жили в Поволжье, и, чтобы попасть к Дунаю, им нужно было пройти всю землю печенегов. Правда, Татищев под 985 годом пишет о походе на «болгоры и сербы», но, видимо, в использованной им летописи речь шла о походе на «болгоры серебряны». Татищев счёл «серебряны» опиской и исправил на «сербы».

Причины похода вполне понятны. Владимир стремился установить контроль над Волжским торговым путём из Балтики в Каспий. Судя по словам «эти дани нам не дадут», сопротивление болгар было достаточно успешным и Владимиру пришлось ограничиться заключением договора.

Хазары. О походе на хазар сообщает только Иаков Мних. В летописях о нём информации нет. Однако, видимо, о тех же событиях пишет Шамсуддин Мухаммад ибн Ахмад аль-Мукаддаси: «Я слышал, что ал-Мамун нашествовал на них (хазар) из Джурджании (Ургенча), победил их и обратил в ислам. Затем я слышал, что племя из Рума, которое зовётся Рус, нашествовало на них и овладело их страной» (13, с. 434).

Хорезмийцы подчинили хазар после 977 года; писавший в это время о хазарах Ибн Хаукаль о хорезмийском завоевании ещё не знает. А значит, русское вторжение, о котором пишет Мукаддаси, происходит ещё позже, при Владимире. Ал-Мамун стал хорезмшахом в 995 году, но до этого он был как раз эмиром Ургенча, а после 995 года столицей стал Кят. Следовательно, события, описанные Мукаддаси, произошли между 977 и 995 годами.

Завоевание Владимиром хазар, скорее всего, следует датировать 985 годом (то есть этот поход был продолжением булгарского). Из текста Икова Мниха видно, что все названные походы произошли до крещения. А с 986 года Владимир был занят делами на юге. Поход привёл к установлению реального контроля Руси над низовьями Волги. В арабском сочинении «История Дербента», сокращённое изложение которого дошло до нас в труде турецкого автора Мюдедджимбаши, сообщается, что в 987 году эмир Дербента призвал русов на помощь в борьбе с местной знатью. В 989 году он уже окружён стражей из русов (13, с. 439–440). Было бы странным звать в Дербент русов из Киева, потому можно не сомневаться, что речь идёт о русских владениях на Нижней Волге. Последний поход русов на Каспий датируется 1032 годом, так что русское присутствие в земле хазар было достаточно длительным.

Яхья Антиохийский, сообщая о том, как византийский император Василий обратился за помощь к Владимиру, пишет: «И стало опасным дело его (императора Василия), и был им озабочен царь Василий по причине силы его (Варды Фоки) войска победы его над ним. И истощились его богатства, и побудила его нужда послать к царю русов, – а они враги его, – чтоб попросить их помочь ему» (Хр, III, I.7.4).

Ни летописи, ни византийские хроники ничего не сообщают о войне между Византией и Русью в 988 году. Однако вот стихотворение современника событий Иоанна Геометра «Против болгар»:

«Примите, ныне, фракийцы, скифов союзниками против друзей, прежних союзников против скифов. Ликуйте и рукоплещите, племена болгарские, скипетр, диадему, порфиру имеете и носите, а равно пурпур… [Он вас] переоденет и заклеплет шеи под длинное ярмо, а ноги – в колодки, исполосует частыми ударами спины и живот за то, что, отказавшись работать… вы осмелились носить их и кичиться» (ДР, с. 425).

Существует мнение, что под фракийцами надо понимать византийцев, а стихотворение направлено против союза с Русью. Действительно, скифы – стандартное название для русов в византийских тестах. Однако, во-первых, союз Василия с Русью был направлен против мятежников, которых ну никак нельзя назвать «прежними союзниками против скифов». Во-вторых, совершенно непонятно, к чему в таком контексте упоминание болгар, которые «ликуют и рукоплещут». Чему они в данном случае рукоплещут? Непонятно. Ну и в-третьих, с чего бы Иоанну называть стихотворение «Против болгар», если в тексте они просто упомянуты? Несомненно, правы те, кто считает, что под фракийцами нужно понимать как раз болгар и именно их Иоанн предостерегает против союза с русами против «прежних союзников против скифов», то есть византийцев. Дело в том, что войну в Болгарии со Святославом византийские авторы трактовали как «освобождение христиан-болгар от власти язычников-русов».

Перед нами прямые указания на участие Руси в болгаро-византийской войне. Зачем Владимир пошёл на Балканы? Ответ очевиден: он продолжал то, что не сумел совершить его отец. Земли по Нижнему Дунаю, за которые боролся Святослав, теперь принадлежали Византии. Византия и стала противником Владимира.

Когда Русь вступила в войну? Как было показано, до 985 года включительно Владимир был занят походами в других направлениях. Значит, на Балканах русы могли появиться не ранее 986 года. Но именно 17 августа 986 года у Трояновых ворот в Ихтиманском ущелье византийцы потерпели самое страшное поражение в той войне. Сам Василий тогда чудом избежал плена. В связи с этим возникает вопрос: могли ли русы участвовать на стороне болгар в сражении?

Откроем «Историю» Льва Диакона, который был очевидцем событий: «Едва не поскользнулись стопы мои, и я стал бы добычею скифского меча, если бы не избавило меня от этой опасности некое божественное попечение, внушившее мне быстро погнать коня» (X, 8).

Скифами Лев Диакон называет русов. Болгары у него именуются исключительно «мисийцы». Правда, есть ещё одна фраза из того же сочинения, из которой делают вывод, что Лев Диакон мог называть скифами и болгар: «Совершив путь по узким, крутым тропам и приблизившись к городу Сардике, который скифы обычно именуют Тралицей, [Василий] разбил лагерь» (Там же).

Известно, впрочем, что Сардику (совр. София) болгары называли Средец. Название «Тралица» более нигде и никем применительно к Софии не упоминается. Так что, скорее всего, Лев Диакон в данном случае употребляет не болгарское, а русское название Софии. Тогда в предыдущей цитате содержится прямое указание на участие русов в битве у Трояновых ворот.

Традиционая дата крещения Руси при Владимире – 988 год. Именно так датирует это событие ПВЛ. Однако при этом само крещение связывается со взятием Херсонеса (летописный Корсунь), который в действительности был взят русами в 989 году. А вот что пишет Иаков Мних, современик Ярослава, сына Владимира, в своём сочинении «Память и похвала князю Владимиру»: «По святомъ крещении поживе блаженный князь Володимеръ 28 лет. На другое лето по крещении къ порогамъ ходи на третье Корсунь городъ взя на четвертое лето церковь камену святыя Богородица заложи а на пятое лето Переяславль заложи въ девятое лето десятину от имени своего блаженый христолюбивый князь Володимеръ вда церкви святей Богородице» (БЛДР, т. 1, с. 325).

Владимир умер в 1015 году. Следовательно, чтобы прожить после крещения 28 лет, он должен был креститься в 987 году. Интересно, что, хотя в ПВЛ, как было сказано выше, крещение отнесено к 988 году, статья о 987 годе имеет такое окончание: «Отвещавъ же Володимеръ рече то кде крещение приимемъ? Они же [бояре] реша кде ти любо» (ИЛ, 987 г.).

Перед этим помещён пространный текст, который принято называть «выбор веры». Владимир, посоветовавшись с боярами, отправляет посольство, которое должно по очереди посетить Волжскую Болгарию, Германию и Византию и узнать об их религиях, то есть об исламе, католицизме и православии. Наибольший восторг, конечно же, вызвало посещение Византии: «И придохомъ же в Греки и ведоша ны ижде служать Богу своему. И не свемы на небе ли есмы были ли на земли. Нет бо на земли такого вида ли красоты такоя» (ЛЛ, 987 г.).

Из всего этого следует (на что указывал ещё Шахматов), что в первоначальном тексте ПВЛ крещение датировалось 987 годом и после слов «кде ти любо» шёл текст о самом крещении. Лишь позднее был вставлена статья, которую принято именовать «Корсуньская легенда» (под 988 годом). Почему – поговорим чуть ниже.

Но если дату крещения можно считать установленной, то обстоятельства этого самого крещения… Рассказ о крещении в Корсуне летописец завершает такими словами: «Се же несведуще право глаголятъ яко крестилъся есть в Киеве и иные же реша в Василиви друзии же инако скажють» (ЛЛ, 988 г.).

Получается, что помимо корсуньской легенды, к которой относится приведённая фраза, сущестовало ещё несколько вариантов сказания о крещении Владимира. Это тем более удивительно, что обычно место крещения правителя становится культовым. Реймс во Франции – место крещения Хлодвига, Эсдергом в Венгрии – место крещения Иштвана Святого. Возможно, конечно, что точное место забывается за давностью лет при отсутствии текстов, как произошло с Борисом Болгарским или Мешко Польским. Но здесь получается, что уже внуки Владимира не знали, где именно крестился их дед.

Непонятно также, от кого именно Владимир принимал крещение. Дело в том, что в византийских текстах отсутствует какое-либо упоминание об этом событии. Лев Диакон, описывая походы Святослава, именует русов язычниками, и ни полусловом не обмолвился о крещении, современником которого он, между прочим, был. Иоанн Скилица, автор рубежа XI–XII веков, сообщая о браке Владимира с Анной, сестрой василевсов Константина и Василия, указывает, что это была плата за военную помощь, но опять-таки ни слова не пишет о крещении.

Мнение о неупоминании в византийских текстах крещения Руси при Владимире в последнее время пытаются оспорить ссылками на тексты XV века. М.В. Бибиков по этому поводу пишет: «Вопреки распространённом у мнению, византийская традиция сохранила и сведения о крещении Руси при князе Владимире. Причём эти тексты дошли в рукописях того же века, что и рассмотренный выше парижский кодекс. Речь идёт о повествовании, получившем в науке условное название „Аноним Бандури“ – по имени его издателя (A. Banduri), представившего текст из парижского списка Cod. Paris, gr. 3025 середины XV в. Примерно к этому же мнению относится, вероятно, и другой спиисок аналогичного текста, однако более полный – патмосский (№ 634, л. 71–75: Analecta B. R.). Событие датируется автором временем правления Василия, что выдаёт македонское происхождение текста (или его непосредственного источника). Уже известный по Продолжателю Феофана эпизод с неопалимым Евангелием здесь связывается с князем Владимиром, собирающим информацию о существующих в мире религиях и осуществляющим на этой основе свой выбор» (31, с. 108).

Бибиков здесь пытается выдать желаемое за действительное. У «Продолжателя Феофана» эпизод с неопалимым Евангелием относится к крещению Руси в IX веке. Событие это действительно отнесено ко времени правления императора Василия из Македонской династии. Но не Василия II Болгаробойцы, современника Владимира Святославича, а жившего столетием ранее основателя династии Василия I Македонянина. Анонимный автор хроники, имея в своём распоряжени некий текст, близкий к тексту «Продолжателя Феофана» и зная о крещении Руси при Владимире, банально перепутал двух Василиев, отнеся текст об Аскольдовом крещении Руси к крещению при Владимире.

Согласовать отсутствие в византийских текстах информации о крещении Владимира с априорным мнением, что крещение Владимир принимал из Византии, пытаются следующиим образом: «Византийцы знали, что Русь была крещена ещё в IX веке при патриархе Фотии, а значит, не могли говорить ни о каком повторном крещении уже христианской страны». Однако откроем текст Льва Диакона: «И вот, когда наступила ночь и засеял полный круг луны, скифы вышли на равнину и начали подбирать своих мертвецов. Они нагромоздили их перед стеной, разложили много костров и сожгли, заколов при этом по обычаю предков множество пленных, мужчин и женщин. Совершив эту кровавую жертву, они задушили [нескольких] грудных младенцев и петухов, топя их в водах Истра. Говорят, что скифы почитают таинства эллинов, приносят по языческому обряду жертвы и совершают возлияния по умершим, научившись этому то ли у своих философов Анахарсиса и Замолксиса, то ли у соратников Ахилла» (IX, 6).

Как, похоже на описание христианского народа? По-моему, не очень. То, что Лев Диакон сам описанное не видел и просто приписал русам обычаи, которые считались скифскими, ничего не меняет. Главное, он был уверен в том, что русы язычники, а вовсе не христиане. Таким образом, можно не сомневаться: отсутствие в византийских текстах сообщений о крещении Владимира означает только одно: никакого отношения к этому крещению византийцы не имели.

Аргументом в пользу крещения из Византии считается христианское имя Владимира – Василий, якобы принятое им в честь Василия II Болгаробойцы. Однако был ли такой обычай? Да, болгарский царь Борис при крещении принял имя Михаил в честь царствующего в то время императора Михаила III. Но современник Бориса Аскольд крестился под именем Николай. Так что случай с Борисом-Михаилом не более чем частность. Имя Василий, в переводе с греческого буквально означающее «император», само по себе достаточно привлекательно для выбора при крещении князя. Наконец, это просто мог быть святой, чья память приходилась на день крещения Владимира.

Но если не Константинополь, то кто? Рим? Подобную идею не высказывают даже католические авторы. Западные хроники не содержат и намёков на такую возможность.

Многие авторы, пишущие о крещении Руси, забывают, что во времена Владимира в Европе был ещё один христианский центр, не зависимый ни от Константинополя, ни о Рима. Это Охрид, резиденция болгарского патриарха. Автокефалия Болгарской церкви была провозглашена в 919 году на Преславском соборе. В 927 году статус был признан Константинополем. Первоначальной резиденцией болгарского патриарха был Доростол (совр. Силистра). В 971 году Доростол был захвачен Иоанном Цимисхием. Прямых указаний на преемственность охридских патриархов от доростольских нет, но М.Д. Присёлков отмечает, что в 1018 году после завоевания Болгарии Василий II, подчинив Охридскую церковь Константинополю и понизив при этом её статус до архиепископства, в то же время передал ей все епархии, входившие в Доростольский патриархат в 927 году. Следовательно, преемственность была и признавалась даже Константинополем.

Версию о принятии крещения именно от болгар обосновывает Присёлков. Практически прямое указание содержится в Иоакимовской летописи: «По сем иде Владимир на болгары и, победи их, мир учени и прия кресчение сам и сынове его, и всю землю Рускую крести. Царь же болгорский Симеон присла иерей учены и книги довольны. И посла Владимир во Цареград ко царю и патриарху просити митрополита. Они же вельми возрадовашася и прислаша митрополита Михаила, мужа вельми ученого и богобоязненаго, болгарина сусча, с ним 4 епископы и многи иереи, диаконы и демественники (певчие) от славян» (50, т. 1, с. 112).

Текст поздний. Отсюда явные анахронизмы, как то: замена Самуила на Симеона. Упоминание об отправке митрополита из Константинополя – дань утвердившейся к тому времени версии о принятии крещения от греков, однако при этом сохранено указание на болгарское происхождение Михаила. Скорее всего, в тексте, которым пользовался составитель Иоакимовской летописи, Цареград не фигурировал, а упоминание о нём вставлено самим летописцем. В результате возникло противоречие. Сначала священников посылают болгары, а потом Владимир почему-то просит митрополита от греков. Которые опять-таки присылают болгарина. Для византийской церкви совершенно невероятно! Изъятие слова «Цареград» делает текст логичным и связным: «Царь же болгорский Симеон присла иерей учены и книги довольны. И посла Владимир ко царю (болгарскому) и патриарху (болгарскому) просити митрополита. Они же вельми возрадовашася и прислаша митрополита Михаила, мужа вельми ученого и богобоязненаго, болгарина сусча». Сначала присланные священники крестят Русь, а потом по просьбе Владимира учреждается Русская митрополия.

Остаётся открытым вопрос о месте крещения. Из приведённой выше цитаты видно, что споры о том велись ещё до появления Корсуньской легенды. Возникновение нескольких легенд на столь раннем этапе может свидетельствовать только об одном: реальные обстоятельства крещения по каким-то причинам сочли нужным умолчать. Почему? Об этом мы можем только догадываться. Летописцы были людьми, а не роботами. Причём людьми верующими. И, сталкиваясь с необходимостью солгать, пусть даже из самых лучших побуждений, каждый летописец оказывался перед судом собственной совести. Конечно, он писал то, что требовали. Но, повторимся, зачастую оставлял намёки на то, как всё было на деле. Такие намёки мы находим и в рассказе о выборе Владимиром веры: «Володимеръ же слушавше ихъ бе бо самъ любя жены и блуженье многое. Послушавше сладко но се ему бе нелюбо обрезанье удовъ и о неяденья мясъ свиныхъ. А от питья отинудь река: Руси есть веселье пити не можем бес того быти» (ЛЛ, 986 г.).

Не находите, что несколько странно в, по сути, житийном тексте выставлять святого алкоголиком? Может, летописец хотел показать, что Владимир был грешником до крещения? Но ведь перед нами рассказ о выборе веры. Получается, князь отвергает ислам вовсе не потому, что это ересь, как должен был считать каждый истинный христианин, а всего лишь потому, что слишком любил выпить. Из буквального понимания текста следует, что если бы в исламе не было такого запрета, Владимир стал бы мусульманином.

Что именно хотел донести до нас летописец, мы навряд ли когда-нибудь узнаем. Здесь стоит вспомнить большую любовь Владимира к пирам, на неё указывают не только былины. Иаков Мних в «Памяти и похвале князю Владимиру» среди прочих прославлений князя пишет: «И три трапезы поставяше первую митрополиту съ епископы и съ черноризце и съ попы вторую нищимъ и убогымъ третью собе и бояромъ своимъ и всемъ мужемъ своимъ» (БЛДР, т. 1, с. 316–327).

Вполне естественно будет допустить, что и вопрос о принятии веры Владимир мог обсуждать с боярами не в тиши думы, а на пиру. И решение о крещении князь мог принять, будучи не вполне трезв. Не на это ли нам намекает летописец? Конечно, это не более чем предположение. Но оно позволяет объяснить, почему истинные обстоятельства крещения пришлось замалчивать, изобретая разнообразные версии.

Выше был употреблён оборот «выбор веры». Сразу следует подчеркнуть, что, конечно же, ничего подобного описанному в летописи выбору между исламом, христианством и иудаизмом в реальности не было. Если Владимир что и выбирал, то исключительно от кого принять крещение. Сам же выбор именно христианства обсуждению не подлежал. И дело не только в наличии в Киеве весьма значительной христианской общины. Обратим внимание на год – 987-й. Всего годом ранее Владимир начал борьбу за нижнедунайские города, продолжив политику своего отца. Конечно же, он должен был учесть его ошибки. А именно конфликт с христианами, как было показано в предыдущей главе, и был одной из главных причин поражения Святослава в Болгарии. Это препятствие Владимир и устранял. Фактически он руководствовался мотивами, сходными с теми, что были пятью столетиями ранее у франкского короля Хлодвига. Разница только в том, что Хлодвиг принимал религию большинства своих подданных, а Владимир делал выбор в пользу религии своих будущих подданных.

Есть ещё одна загадка, связанная с крещением Владимира, о которой необходимо поговорить. В ПВЛ под 1039 годом содержится странный текст: «Священа бысть церквы Богородця юже созда Володимеръ отець Ярославль мтрополитом Феопемптомь» (ЛЛ, 1037 г.).

С чего вдруг потребовалось повторно освящать церковь, построенную четырьмя десятилетиями ранее? Такое происходит при восстановлении разрушенной церкви, но в летописи про подобное ни слова. А, значит, объяснение может быть только одно: поставленный из Константинополя двумя годами ранее Феопемпт не счёл освящение 996 года действительным. Можно, конечно, предположить, что дело в личности Анастаса Корсунянина, освящавшего Десятинную церковь. В Византии его, несомненно, считали предателем и вполне вероятно, если и не отлучили от церкви, то уж точно лишили сана. Однако летопись содержит ещё один загадочный фрагмент, Символ веры, часть Корсуньской легенды:

«Крещену же Володимеру предаша ему веру крестьянску рекуше сице да не предьстать тебе неции от еретикъ но верую сице глаголя: Верую во единого Бога Отца Вседержителя Творца небу и земли до конца веру сию и паки верую въ единого Бога Отца нерождена и въ единого Сына роже въ единъ Святыи Духъ исходяще три собьства свершена мыслена разделяема числомъ събественымъ а не съ божествямъ разделяеть бо ся неразделно и совкупляется неразмесно. Отець Богъ Отець присно сын пребываеть во очестве нерожденъ безначаленъ начало и вина всем единемъ неронымъ стареи святыи Сыну и Духу. От негоже рожается Сынъпрежде все векъ сходить же Духъ Святыии без времене и бес тела вкупе Отець вкупе Сынъ вкупе Духъ Святыи есть. Сын подобенъ сущенъ Отцу рожденьемъ» (ЛЛ, 988 г.)

Это не принятый как в православиии, так и в католицизме Никейский символ веры, в котором Сын единосущен Отцу. Перед нами идеи, которые отстаивал Арий и которые были осуждены на Первом Вселенском соборе. Попытка объяснить этот текст ошибкой летописца более чем странна. Символ веры – одна из основ религиозного канона. Можно представить ошибку мирянина, но чтобы её сделал монах…

Откуда могли попасть на Русь арианские идеи? А.Г. Кузьмин полагает, что из Болгарии. Действительно, после смерти Мефодия, которого немецкое духовенство обвиняло в арианстве, его ученики ушли как раз в Болгарию: Климент, ставший первым епископом Охридским, Горазд, Савва, Ангеларий, Наум. Большинство из них в итоге оказались в Охриде, где во время крещения Владимира располагалась резиденция болгарского патриарха. Однако Мефодий, вызванный в Рим в 879 году по обвинению в арианстве, был полностью оправдан и даже получил поддержку со стороны папы Иоанна VIII. Так что обвинение было не более чем клеветой со стороны враждовавшего с Мефодием немецкого духовенства и не имело к реальности никакого отношения.

Следует отметить, что арианский Символ веры включён в Корсуньскую легенду, которая, как будет показано ниже, возникла в той самой Десятинной церкви, которую повторно освятил в 1039 году митрополит Феопемпт. Следовательно, носителями арианства были вовсе не болгары, а как раз корсуньцы. Это объясняет всё. Понятно, почему Феопемпт заново освящает арианскую по сути церковь. Понятно, почему в сказание, созданное в этой церкви, входит арианский Символ веры. Понятна становится и причина, по которой Анастас помог Владимиру взять Херсонес – он принадлежал к гонимой в Византии секте, а враг моего врага…

При этом сам Владимир, за два года до появлениия на Руси корсуньцев принявший христианство от болгарских священников, был, естественно, крещён по православному обряду. Так что в этом вопросе претензий к крестителю быть не может. Впрочем, следует признать, что теологические споры его едва ли волновали.

«И стало опасным дело его (императора Василия), и был им озабочен царь Василий по причине силы его (Варды Фоки) войска победы его над ним. И истощились его богатства, и побудила его нужда послать к царю русов, – а они враги его, – чтоб попросить их помочь ему в настоящем его положении. И согласился он на это. И заключили они между собой договор о свойстве, и женился царь русов на сестре Василия, после того как он поставил ему условие, чтоб он крестился и весь народ его, а они народ великий» (Хр, III, I.7.4).

Дела Василия действительно были весьма плачевны. Нанеся сокрушительное поражение византийцам у Трояновых ворот, болгары заняли все земли между Дунаем и Планинским хребтом. В начале осени 987 года поднял восстание Варда Фока, племянник покойного Никифора Фоки, вскоре овладевший практически всей Анатолией. Владения василевса сжимались как шагреневая кожа.

Но если резоны Василия понятны, зачем этот союз понадобился Владимиру? Получить от Константинополя собственную митрополию? Владимир уже её получил – от охридского патриарха. Брак с Анной, сестрой Василия? Престижно, конечно, но маловато для компенсации отказа от выгодного союза с Болгарией… если только союз этот не перестал к 988 году быть выгодным.

Целью Владимира на Балканах были, несомненно, нижнедунайские города, борьбу за которые вёл ещё его отец. Кто их контролировал в 988 году? Точно не Русь. Никаких указаний на это в летописях нет. Не содержат источники и сведений о переходе их под контроль Болгарии. Однако известно, что в 989 году Самуил захватил Верею (совр. Стара-Загора), город к югу от Планинского хребта. Находившийся западнее её Филиппополь (совр. Пловдив) оставался в это время под контролем Византии. То есть болгары атаковали Верею с севера, из района современного Тырнова. Но от Тырнова до Преслава на восток немногим более 100 километров. Было бы более чем странно, если бы болгары, завладев районом Тырнова, двинулись сразу на юг, оставив византийцам древние столицы Плиску и Преслав, освобождение которых имело важнейшее значение с точки зрения пропаганды. Следовательно, можно не сомневаться, что к началу похода на Верею болгары уже владели всеми землями к северу от Планинского хребта. Значит, и нижнедунайскими городами, держаться за которые в условиях контроля болгар над районом Плиски и Преслава византийцы просто не стали бы.

Получается, что не позднее 988 года, а скорее всего, в 987-м Самуил Болгарский завладел нижнедунайскими городами, но передавать их Владимиру не стал. В результате союз с Болгарией не просто потерял для Руси всякий смысл, Владимир оказался перед необходимостью искать союзников уже против болгар, потому как вожделенные нижнедунайские города теперь нужно было отнимать у них.

Естественно, тот факт, что Владимир сам был заинтересован в союзе с Византией, никак не уменьшал его желания выторговать себе в этом союзе как можно больше. Крайне сомнительно, что Василий сам предложил Владимиру руку своей сестры – можно не сомневаться, что это было требование русского князя. Со стороны Василия это была очень большая уступка. Достаточно сказать, что брак Владимира и Анны был первым случаем в истории Византии, когда порфирородная (то есть родившаяся у правящего на момент её рождения василевса) царевна выдавалась замуж за «варвара». Даже императору Оттону II пришлось в 972 году удовлетвориться браком всего лишь с племянницей Иоанна Цимисхия.

Когда мог состояться этот союз? Яхья Антиохийский пишет: «И когда было решено между ними дело о браке, прибыли войска русов также и соединились с войсками греков, которые были у царя Василия, и отправились все вместе на борьбу с Вардой Фокою морем и сушей в Хрисополь. И победили они Фоку, и завладел Василий приморской областью, и захватил все суда, которые были в руках Фоки» (Хр, III, I.7.4)

Варда Фока провозгласил себя василевсом, по сообщению Кедрина, в августе, а по сообщению Яхьи Антиохийского в сентября 987 года. Посольство к Владимиру Василий, скорее всего, отправил сразу после этого события. Путь из Константинополя в Киев занимал около месяца, а значит, в сентябре-октябре послы были уже у Владимира. По данным Константина Багрянородного, навигация на Днепре начиналась в апреле и продолжалась до ноября. То есть у Владимира было время, чтобы отправить ответное посольство, сообщившее Василию встречное условие: брак Владимира и Анны. В Константинополь посольство попало не ранее октября, так что у Василия было достаточно времени для раздумий – путь в Киев закрылся до весны.

Состояние Василия весной 988 года определяется одним словом – отчаяние. Им просто пропитан хрисовул Василия монастырям, выпущенный 4 апреля 988 года. Поэтому нас нисколько не должен удивлять то, что Василий решил принять требование Владимира. Посольство, сообщившее о согласии василевса на брачный союз, должно было прибыть в Киев в апреле-мае. А в июне – традиционный месяц русских морских походов – в Византию отправляется русский корпус. Битва при Хрисополе происходит сразу после прибытия русов, то есть приблизительно в июле. Иоанн Скилица как раз летом 988 года эту битву и датирует.

После битвы Василий задал себе старый как мир вопрос: «Сколько стоит услуга, которая уже оказана?» Как многие до него, сам себе дал ответ – нисколько. А Владимир ждал. Скорее всего, отправил послов. Их, по старой византийской привычке, вволю помурыжили, прежде чем допустить до аудиенции (и не факт, что к самому василевсу). В итоге послы не раньше октября 988 года, а скорее всего, вообще весной 989 года привезли в Киев ответ Василия, который при переводе с дипломатического звучал: «Кому я должен – всем прощаю».

Тем временем восстание Варды Фоки было окончательно подавлено: «И выступил Василий царь и брат его Константин со своими войсками и войсками русов и столкнулись с Вардой Фокою в Абидосе – а это близко от берега константинопольского – и победили Фоку И был он убит в субботу 13 нисана того же года, то есть 3 мухаррема 379. И была голова его принесена в Константинополь и там выставлена. И была продолжительность его бунта один год и семь месяцев» (60, с. 25).

В отличие от битвы при Хрисополе, битва при Абидосе у Яхьи Антиохийского датирована. Правда, с датировкой не всё понятно. 3 мухаррема 379 года – это 13 апреля 989 года, понедельник, не суббота. А Яхья ясно указывает, что битва была в субботу. Не проясняет ситуацию и дополнительная дата: 13 нисана, соответствующее пятнице 27 марта.

Строго говоря, для нашей темы точная датировка не важна. В конце марта – начале апреля 989 года, скорее всего, после этой битвы Василий отпустил русское посольство. Соответственно, в Киев оно попало в мае 989-го. Владимир отреагировал на отказ так же, как и 14 лет назад. Только полки он двинул не прямо на Константинополь, а на Херсонес, который русские называли Корсунь.

Точная дата осады Херсонеса неизвестна. Иаков Мних говорит о третьем годе по крещению, то есть о 989-м. Лев Диакон, единственный византийский автор, об этом событии сообщающий, пишет: «И на другие тягчайшие беды указывал восход появившейся тогда звезды, а также напугавшие всех огненные столбы, которые показались затем поздней ночью в северной части неба: ведь они знаменовали взятие тавроскифами Херсонеса и завоевание мисянами Верреи» (X, 10).

Этот текст идёт после описания битвы при Абидосе, так что под звездой никак нельзя понимать комету 975 года. Речь может идти только о комете Галлея, которая была видна в Европе в конце июля – первой половине августа 989 года. Чтобы комета «знаменовала» события, они должны были произойти вскоре после её появления. В июне русы осадили Херсонес, не позднее августа город пал. Описание осады содержится в ПВЛ. Из него следует, что город был сдан Владимиру изменниками. О них мы ещё поговорим. А сейчас разберём теорию, которая утверждает, что Владимир брал Херсонес не как враг, но как союзник Василия. Якобы город примкнул к Варде Фоке и Владимир подавлял восстание.

Её авторы напрочь игнорируют приведённый выше текст Льва Диакона, который падение Херсонеса считал бедствием, равным захвату болгарами Вереи. Лев был современником событий и никак не мог не знать, что произошло на самом деле. Есть также ПВЛ, в которой чётко говорится, что, взяв Херсонес, Владимир отправляет посольство в Константинополь требовать Анну, угрожая в противном случае походом на Константинополь: «И посла Володимеръ ко царямъ Василью и Константину глаголя сице се градъ ваю славныи взя слышю же се яко сестру имата да аще ее не вдаста за мя створю граду вашему якоже и сему створилъ» (ЛЛ, 988 г.).

Чтоб отбросить эти совершенно однозначные указания первоисточников, нужны веские основания. На что же опираются авторы теории? На одну короткую фразу Константина Багрянородного: «[Знай], что если херсониты не доставляют зерно из Аминса, Пафлагонии, Вукеллариев и со склонов Армениаков, то не могут существовать» (Об управлении империей, 53).

Так как Варда Фока контролировал все указанные районы, делается вывод, что Херсонес просто не мог ему не подчиниться.

Вывод вполне логичный, но возникает несколько вопросов:

1. Если речь шла о подавлении восстания, зачем было ждать целый год? Почему Владимир не осадил Херсонес в 988 году, одновременно с отправкой русского корпуса к Василию?

2. Русы появились под стенами Херсонеса не ранее июня, а Варда Фока погиб не позднее середины апреля. То есть на момент начала осады в Херсонесе уже должны были об этом знать. Если Владимир пришёл как союзник Василия, какой смысл горожанам сопротивляться? Не проще ли сразу подчиниться законной власти?

3. Зачем вообще Василию нужна была осада Херсонеса? Ведь после подавления восстания и установления контроля василевса над Анатолией Херсонес и так должен был подчиниться его власти. По тем самым причинам, по которым примкнул к восстанию.

Ответов на эти вопросы в рамках теории «Владимир подавлял восстание» нет. Значит, можно не сомневаться: вне зависимости от того, поддерживал Херсонес Варду Фоку или нет, Владимир брал его именно как византийский город. И именно по тем основаниям, которые указаны в летописи.

Почему на этот раз Василий выполнил обещание? У него не было другого выхода. Речь не только об угрозе Владимира прийти под стены Константинополя – вполне реальной, замечу, угрозе. Дело ещё и в том, что Василий слишком рано решил, что худшее позади. Выше уже говорилось, что в том же году болгары, захватившие Верею, возобновили наступление. Кроме того, оказалось, что и восстание в Анатолии со смертью Варды Фоки вовсе не окончилось:

«И когда до жены Варды Фоки дошла весть о его [Варды Фоки] убиении, она выпустила Склира из его заключения. И собрались к нему те, которые были у Фоки из восставших против царя Василия, и надел он опять красный башмак [объявил себя царём]. И присоединился к нему Никифор кривошейный, сын Варды Фоки. И послал Константин к Варде Склиру посла, (обещая) взять на себя посредничество между ним и братом Василием касательно возвращения его к покорности царю, и что царь простит ему все его прежние поступки и не накажет приставших к нему бунтовщиков, и обещал ему от его имени полное благоволение. И согласился Склир на это и снял красный башмак в пятницу 11 Тишрина 1301, то есть 1 Реджеба 379. И привёл его царь Константин к своему брату Василию и наступил он на его ковёр и поцеловал землю перед ним. И было дело его кончено так, что царь Василий сделал Варду Склира куропалатом и дал должности его брату и всем его приближённым и слугам» (60, с. 25).

На сей раз войны удалось избежать, но Варда Склир подчинился только осенью, 1 Реджаба 379 (это 5 октября 989 года, пятница). К тому времени Анна уже была в Киеве, а в августе всё было не лучше, чем годом ранее, даже хуже. Болгары взяли Верею и угрожают Фессалонике, в Анатолии продолжается восстание, в довершение ко всему русы захватили Херсонес и угрожают походом на Константинополь. Так что поведение Василия вполне объяснимо.

Сейчас имеет смысл сделать небольшое отступление и рассмотреть одну недавно возникшую забавную теорию. Сомнительная честь быть автором этой теории принадлежит В.В. Грицкову. Базируется она на тексте Степаноса Таронского:

«В том же году (435 год армянского летоисчисления) царь Василий отправил его (митрополита севастийского) в страну булхаров водворить мир. Булхария просила царя Василия отдать сестру свою замуж за её царя. Император в сопровождении митрополита отправил какую-то женщину из своих подданных, похожую на сестру свою. По прибытии же той женщины в землю булхаров узнали, кто она, и потому осудили митрополита как прелюбодея и обманщика. Цари булхарские сожгли его, обложив хворостом и соломой. Это было сделано двумя братьями, называвшимися Камсадцагами, из которых старший, армянин родом из дерджанского округа, назывался Самуилом. Император Василий их обоих с гвардейскими своими полками повёл в Македонию на войну против царя Булхаров. Воспользовавшись удобным случаем, они отложились от греческого императора, перешли к царю булхарскому Курту и, как мужи храбрые, достигли высоких почестей. После того царь греческий Василий взял на войне булхарского царя Курта, а Камсадцаги, завладев всей булхарской страной, восстали жестоко войной против греческого императора, о чём мы расскажем в своё время.

После этого царь Василий собрал войско, сам лично пошёл на булхаров. Он отправился с большой воинской силой и обширным лагерем занял самую середину их государства. Булхары поспешили и заняли узкие места и горные проходы, по которым мог пройти неприятель, то были места непроходимые и покрытые кустарником. Таким образом, окружив царя со всем его войском, они всех предали мечу. Только армянская пехота, спереди и сзади прикрыв царя Василия, другою горною дорогою вывели его в Македонию» (III, XXII–XXIII).

435 год армянского летосчисления – это 986 год. Казалось бы, всё ясно. Битва, в которой войско Василия понесло страшное поражение, – это битва у Трояновых ворот в Ихтиманском ущелье, когда византийцы были разгромлены, а сам василевс чудом спасся. Из сообщения Степаноса следует, что перед этим Василий пытался заключить с болгарами мир, но пошёл на обман, который быстро вскрылся. К миру его подтолкнуло взятие болгарами Ларисы.

Разбирая этот текст, Грицков делает некоторые выводы. Он совершенно справедливо отождествляет Камсадцагов с известными из греческих хроник Комитопулами, но при этом считает, что Камсадцаги перешли к болгарам как раз после битвы у Трояновых ворот, потому как «самый ранний поход императора в Македонии и прилегающих районах – летний поход 986 г.» (23, с.382). Однако, во-первых, Степанос указывает, что Камсадцаги перешли к болгарам во время похода в Македонию, а битва была не в Македонии – Василия после поражения «вывели в Македонию». Во-вторых, поход 986 года Василий, по словам Степаноса, предпринял после казни митрополита Севастийского, которую совершили как раз братья Камсадцаги. Они были в Болгарии ещё до этого похода. Мы знаем, что до 986 года походов Василия на болгар не было. Но Степанос явно считал иначе.

В действительности Комитопулы, по сообщению Георгия Кедрина, выступили против Византии в 976 году, после смерти Иоанна Цимисхия. И не они перешли к Роману, которого Степанос называет, по-видимому, его языческим царским именем Курт, а сам Роман бежал к ним в 977 году из византийского плена.

В общем, вполне понятный текст, не содержащий особых загадок. Но очевидное Грицкова не устраивает. Он начинает искать скрытый смысл и заменяет болгар на русов. При этом не объясняя, каким образом болгарские Комитопулы оказываются на службе у русского князя, причём только на время казни митрополита. Какие основания у Грицкова для этой замены? Во-первых, по его мнению, царём Болгарии тогда был Роман. До 977 года он был в почётном плену в Византии, где был оскоплён. А скопец, как считает Грицков, жениться не может. Во-вторых, Роман в Константинополе не мог не видеть Анну, а значит, посылать ему подмену было бессмысленно.

Начнём со второго аргумента. Анна родилась в 963 году. В год бегства Романа ей было 14 лет. А в 986 году – уже 23. То есть 9 лет назад он видел четырнадцатилетнего ребёнка, а теперь перед ним 23-летняя девушка, причём похожая на Анну. Не факт, что в такой ситуации Роман реальную Анну узнал бы. А уж отличить подмену…

Не лучше обстоят дела и с первым аргументом. Скопец, конечно, не мог иметь детей. Но жениться-то ему ничто не мешало. Да, такой брак будет бездетным. Но на престижность это никак не влияет.

Но главная проблема вовсем в другом. Грицков невнимательно читает текст, на который сам и ссылается. А ведь у Степаноса сказано, что митрополита казнили «цари булхарские». Не один царь, а именно цари. Если ещё как-то можно объяснить именование русского князя царём, то назвать его во множественном числе…

Вспомним эту фразу: «Цари булхарские сожгли его, обложив хворостом и соломой. Это было сделано двумя братьями, называшимися Камсадцагами» (III, XXII).

Обратите внимание, не сказано, что цари булхарские приказали сжечь митрополита, а братья Камсадцаги их приказ исполнили. Сказано, что сами цари сожгли. То есть из текста буквально следует, что братья Камсадцаги и есть те самые «цари булхарские», а дальнейший текст объясняет, кто они и как к болгарам попали.

Это соответствует реальному положению дел в 986 году. Вне зависимости от того, был Роман официально коронован или нет (Кедрин об этом не сообщает), реальная власть в Болгарии принадлежала Комитопулам. Изначально их было четверо: Давид, Моисей, Аарон и Самуил. Двое старших погибли ещё в 976 году, а вот Аарон в 986-м был ещё жив. Вот и «цари булхарские».

Для кого именно просили болгары невесту – для Самуила, Аарона или сына Самуила Гавриила-Радомира, не важно. Главное, что к Владимиру эта история никакого отношения не имеет.

Но вернёмся в Херсонес. Описание взятия русскими войсками этого города дошло до нас в двух вариантах. Один содержится в ПВЛ, другой – в «Житии Владимира особого состава» из Плигинского сборника. Судя по языку, летописный текст создан раньше.

«Иде Володимеръ съ вои на Корсунь градъ Гречьскии и затворишася Корсуняне въ граде и ста Володимеръ об онъ полъ города в лимени дали града стрелище едино и боряхуся крепко изъ града. Володимеръ же обьстоя градъ. Изнемогаху въ граде людье. И рече Володимеръ гражаномъ аще ся не вдасте имамъ стояти и за 3 лета. Они же не послушаша того. Володимеръ же изряди вое своя и повеле приступати къ граду симъ же спуще имъ. Корсуняне подъкопавше стену градьскую крадуще сыплемую перьсть и ношаху к собе въ градъ сыплюще посреде града. Воини же присыпаху более а Володимеръ стояше. И се мужъ Корсунянинъ стрели имянемъ Настасъ написавъ сице на стреле кладязи яже судь за тобою отъ востока и с того вода идеть по трубе покопавъ переими. Володимиръ же се слышавъ возревъ на небо рече аще се ся сбудет и самъ ся крещу. И ту абье повеле копати преки трубамъ и переяша воду. Людье изнмогоша водною жажею и предашася. Вниде Володимеръ въ градъ и дружина его. И посла Володимеръ ко царямъ Василью и Константину глаголя сице се градъ ваю славныи взя слышю же се яко сестру имата да аще ее не вдаста за мя створю граду вашему якоже и сему створилъ» (ЛЛ, 988 г.).

Всё логично. Русы осадили Херсонес, в городе нашёлся предатель, сообщивший, где идут трубы, которые снабжают город водой. Владимир приказал перекрыть трубы. Лишённые воды горожане сдались.

Сравним теперь с текстом жития: «И послаше воеводу своего князя Олга к Корсуньскому граду кнзю прошати за собя дщери его. Кнзь ж Корсуньскии велми посмеявся ему, что поганыи сеи творит. Князь же Владимер вборзе собра воеводы своя Варяги и Словяны и Кривичи и Болгары и с черными людми, поиде в Корсун, и осади град, и стоя 6 мсць. Из города весть пусти Варяженин именем Жбернъ, и написавъна стреле и пустив в полкъ Варягом и рече донесите стрелу сию кнзю Владимеру, и написано на стрел, гсдрю кнзю Владимеру, приятель твои Ижбернъ писал к тебе, аще стоиши ты с силою под городом годъ или два или 3 не возмешь Корсуня, корабленицы ж приходят путем земляным с питием и с кормомъ во врад. Кнзь ж Владимер уведав пут Варяжнином и повеле копати пут земляные людиамъ, и по трех мсцех взял град, а князя корсунского и с княгинею поймал, а дщерь их к себе взял в шатер, а князя и княгиню привязал у шатерной сохи и с дщерию их пред ними беззаконство сотворил. И по трех днях повелел князя и княгиню убить, а дщерь их за боярина Ижберна дал со многим имением, а в Корсуни наместником его постави его, и не разпусти от себя полков, и посла воевод своих Олга и Ижберна въ Црьград къ црю Констянтину да к Василию прояшати за себя сестры их Анны аще реч не дадите за мя, то сотворю граду вашему аки и Корсуню» (75, т. 2, с. 330).

Текст явно вторичен по отношению к летописи. Вставлен сюжет о дочери корсуньского князя, хотя никакого местного князя в Херсонесе вообще никогда не было. Вместо водопровода появился тоннель (!), по которому возят еду. При этом русы, сами пришедшие к городу морем, не видят приходящих с моря же кораблей. Ну и в довершение всего город, оставшийся без воды, держится три месяца. Куда там верблюдам!

Но есть одно существенное отличие, которое не может быть простой фантазией монаха, плохо знавшего жизнь за стенами кельи. Речь о замене священника Анастаса на варяга Ижберна. Конечно, варяг, пускающий стрелу в лагерь Владимира, выглядит гораздо естественней, чем священник в той же роли. Однако как раз по этой причине следует предпочесть именно летописный вариант. Замена священника на варяга логична и понятна. А вот варяга на священника…

Но кому и зачем потребовалась эта замена? Для ответа на этот вопрос необходимо разобраться с ролью и статусом Анастаса при Владимире. Летописная Корсуньская легенда завершается так:

«Володимеръ же посемъ поемъ царицю и Настаса и попы Корсуньски с мощми святого Климента и Фива ученика его поима сосуды церковныя и иконы на благонье себе» (ЛЛ, 988 г.).

Анастас чётко отделён от прочих «попов Корсуньских». Правда, его статус как священника в этом тексте не определён, но совершенно очевиден из следующего упоминания: «Посемъ же Володимеръ живяше въ законе хресьянстве помысли создати церковь Богородицы и пославъ приведе я мастеры от Грекъ и наченшю же здати и яко сконча зижа украси ю иконами и поручи ю Настасу Корсунянину и попы Корсуньскыя и пристави служити в неи вдавъ ту все еже бе взялъ в Корсуни иконы и съсуды и кресты» (ЛЛ, 989 г.).

Речь о заложении знаменитой Десятинной церкви. Поручить её Анастасу Владимир мог только в случае, если корсунянин был священнослужителем. Можно ли считать, что Анастас стал в Киеве только настоятелем Десятинной церкви? Нет. И вот почему:

«И помолившюся ему [Богу] рекъ [Владимир] сице даю церкви сеи святеи Богородица от именья моюго и от градъ моихъ десятую часть. И положи написавъ клятву въ церкви сеи рече аще кто сего посудить да буде проклять. И вдасть десятину Настасу Корсунянину и сотвори праздникъ великъ» (ЛЛ, 996 г.).

Сбор десятины – прерогатива митроплита. Позднее так и было. Но в 996 году митрополитом был Леонтий, однако десятину, а следовательно, церковную казну Владимир отдал Анастасу, тем самым ограничив права митрополита. Такое действие не могло быть осуществлено в пользу кого угодно, а значит, Анастас занял второе место в иерархии Русской церкви. Вторым после митрополита иерархом, как мы увидим, тогда был архиепископ Киевский. Следовательно, именно этот пост и занял Анастас, а заложенная в 990 году (точную дату приводит Иаков Мних) и освящённая в 996 году Десятинная церковь стала кафедральным собором Киева.

Почему Владимир решил провести такую реформу – понятно. Союз с Самуилом распался, и болгарин Михаил уже не мог вызывать у князя прежнего доверия. А Анастас был обязан Владимиру всем, и на него князь мог рассчитывать куда больше. Но поставить его митрополитом Владимир не мог, требовалось согласие охридского патриарха. А вот заставить Михаила рукоположить Анастаса архиепископом Киевским он мог. Что и сделал. Вполне вероятно, что именно в 989 году резиденция митрополита и была перенесена в Переяславль.

Выше было показано, что именно корсуньцы принесли на Русь арианство. Следует ли из этого, что Русь после 989 года перешла из православия в арианство? Никоим образом. Во-первых, митрополитом так и остался Михаил. Во-вторых, из шести основанных при Владимире епископских кафедр только две: Киевскую и Новгородскую – заняли корсуньцы. Из оставшихся четырёх минимум три заняли болгары. По-видимому, Владимир просто не заморачивался теологическими спорами, и при нём могли сосуществовать представители разных христианских конфессий. Причём стоит отметить, что и его преемников теологические вопросы интересовали столь же мало. Так, почти все русские князья домонгольского времени носят языческие имена. Их христианские имена, за редкими исключениями, нам вообще неизвестны. Конечно, этот признак двоеверия не имеет прямого отношения к внутриконфессиональным спорам. Но если князья столь пренебрежительно относились к сохранению языческих элементов, то неужели кто-то думает, что эти же самые князья будут вникать в сложные теологические разногласия разных течений внутри христианства?

Теперь становится понятно, почему именно Корсуньская легенда вытеснила из летописи все прочие варианты крещения Владимира. Шахматов полагал, что летописание на Руси началось при Ярославе, после учреждения в 1037 году греческой митрополии. Однако другие историки указывали на возможность существования летописи ещё при Владимире. Академик Б.А. Рыбаков, сравнивая ПВЛ и Никоновскую летопись, отмечает, что в последней есть сведения, придумывать которые поздним летописцам просто не было смысла. Например, под 994 годом: «Того же лета бысть сухмень велика и знойно добре» (НЛ, 994 г.).

В ПВЛ этот год пустой. А вот запись под 1000 годом: «Того же лета бысть поводь велия» (НЛ, 1000 г.).

В ПВЛ этого тоже нет. Кому могло понадобиться в XVI веке, когда составлялась Никоновская летопись, придумывать сообщения о засухе или наводнении полтысячелетия назад? Совершенно ясно, что перед нами записи, современные событиям, изъятые составителем ПВЛ, но сохранившиеся в каких-то иных сводах.

Где могла вестись летопись времён Владимира? Рыбаков полагает, что в Десятинной церкви (61, с. 117). Это мнение полностью разделил подробно разбиравший вопрос А.Г. Кузьмин. Действительно, а где ещё могло вестись летописание при Владимире, если не в кафедральном соборе Киева, каковым и являлась тогда Десятинная церковь? Особенно если учесть, что первый русский монастырь – Киево-Печерский (а в дальнейшем летописи будут писаться именно в монастырях) – возникнет только в конце правления Ярослава Владимировича. Клир Десятинной церкви первоначально был сформирован из выходцев из Корсуня. Поэтому совершенно неудивительно, что местный летописец вставил сюжет, возвышающий роль корсуньцев в крещении Руси. Следует отметить, что в реконструированный Шахматовым свод 1039 года, составленный при греческом митрополите Феопемпте, который сам Шахматов называет «Древнейший свод», Корсуньская легенда уже входила. Греков она вполне устраивала, так как Херсонес (Корсунь) – византийский город, а о теологических расхождениях можно было просто умолчать. В итоге легенда о крещении от корсуньцев легко превратилась в легенду о крещении от греков.

Остаётся только один вопрос. Выше было показано, что Корсуньская легенда вставлена в летопись, в которой крещение первоначально относилось к 987 году. Из этого следует, что и до начала летописания в Десятинной церкви существовал некий хронологический текст. Видимо, именно им и пользовался Иаков Мних, Корсуньскую легенду явно не признававший и тоже датировавший крещение 987 годом. Скорее всего, в этой хронике, как и в тексте Иакова Мниха, не было абсолютных дат, а события датировались годами правления. Этот текст, который можно условно назвать «Хроника Владимира Святого», мог быть равным образом составлен как при дворе митрополита Михаила, так и при дворе самого князя. О существовании таких княжеских хроник ещё во времена Аскольда говорилось в 4-й главе. К этой хронике, скорее всего, восходят встречающиеся в поздних летописях указания на принятие крещения от болгар. Летописец Десятинной церкви, по понятным причинам, в свою летопись их включать не стал.

В сентябре 989 года Владимир вернулся в Киев. В уже окрещённый Киев. Обстоятельства крещения самого Владимира были подробно рассмотрены выше. Сейчас стоит сделать небольшое отступление и поговорить о крещение киевлян. В ПВЛ это событие датировано 988 годом, но выше уже было показано, что крещение состоялось годом ранее.

Сначала в летописи идёт подробное описание того, как повалили и сбросили в Днепр идол Перуна, а затем:

«Посемь же Володимиръ посла по всему граду глаголя аще не обрящеться кто заутра на реце богатъ ли ли убогъ или нищь ли работникъ противенъ мне да будетъ. Се слышавше людье с радостью идяху радующеся глаголюще аще бы се не добро было не бы сего князь и боляре прияли. Наутри же изиде Володимеръ с попы царицины и с Корсуньскыми на Дънепръ и снидеся бещисла людии влезоша в воду и стаяху овы до шее а друзии до персии младии же от берега друзии же млади держаще свершении же бродяху. Попове же стояще молитвы творяху» (ЛЛ, 988 г.).

Мне доводилось встречать людей, которые, ориентируясь только на вторую из двух выделенных фраз, на полном серьёзе утверждали, что крещение киевлян было совершенно добровольным. Только из первой следует, что выбора у людей не было. Слово «противен», происходящее от «против», в древнерусском означало вовсе не «неприятен», как кое-кто, наверное, подумал, а «противник, враг». Именно так оно переведено в академическом переводе ПВЛ. Что оставалось киевлянам, которым князь открытым текстом заявляет: «А кто не крестится – тот мне враг»? По тем временам оказаться врагом власти означало как минимум лишиться имущества и отправиться в изгнание, а то и вовсе «секир башка». Вот и пришлось киевлянам «радостно» кричать, как же они счастливы выполнить приказ князя. Сам обряд крещения тоже заслуживает внимания. Знающие люди оценят.

Интересно, что крещением столицы Владимир в тот год и ограничился. В следующем году (988) он, по сообщению Иакова Мниха, «къ порогамъ ходи». В предыдущей главе вопрос о том, что означало выражение «ходить к порогам», был подробно разобран: в районе порогов на острове Хортица происходили съезды печенежских князей. Видимо, Владимир надеялся склонить печенегов к крещению, но безуспешно.

Следующим после Киева городом Руси, население которого было крещено, стал Новгород. НЛ сообщает об этом:

«И прииде къ Новугороду архиепископъ Аким Корсунянинъ и требища розруши и Перуна посече и повеле влещи въ Волхово и повензъше ужи влечаху его по калу биюще железемъ и заповеди никому же нигде же не прияти. И иде пидьблянинъ рано на реку хотя горънци вести в город. Сице Перунъ приплы къ берви и отрину шестомъ ты рече Перушице досыти если пилъ и ялъ а ныне поплови прочь и плы съ света окошьное» (НЛ, 989 г.).

Однако выше показано, что поход на Корсунь в ПВЛ ошибочно датирован 988-м вместо 989 года. Такая же дата стоит и в НЛ. Следовательно, крещение Новгорода, состоявшееся на следующий год после взятия Корсуня, надлежит датировать 990 годом. В 989 году у вернувшегося в Киев не ранее сентября Владимира просто не оставалось для этого времени – навигация кончается в ноябре.

Наиболее подробное описание крещения Новгорода содержится в Иоакимовской летописи:

«В Новеграде людие, уведавше еже Добрыня идет крестити я, учиниша вече и заклашася не пустити во град и не дати идолы опровергнути. И егда приидохом они, разметавше мост великий, изыдоша со оружием, и асче Добрыня пресчением и лагодными словы увесчева их, обаче они не слышати хотяху и вывесше 2 порока великие со множеством камения, поставиша на мосту, яко на сусчие враги своя. Высший же над жрецы славян Богомил, сладкоречия ради наречен Соловей, вельми претя люду покоритися. Мы же стояхом на торговой стороне, ходихом по торжисчам и улицам, учахом люди, елико можахом. Но гблюсчим в нечестии слово крестное, яко апостол рек, явися безумием и обманом. И такоприбыхом два дни, неколико сот крестя. Тогда тысяцкий новгородский Угоняй, ездя всюду, вопил: „Лучше нам померети, нежи боги наши дати на поругание“. Народ же оноя страны, разсвирепев, дом Добрынин разориша, имение разграбиша, жену и неких от стродник его избиша. Тысецкий же Владимиров Путята, яко муж смысленный и и храбрый, уготовав лодиа, избрав от ростовев 500 муж, носчию перевезеся выше града на ону страну и вшед во град, никому же пострегшу, вси бо видевши чаяху своих воев быти. Он же дошед до двора Угоняева, оного и других предних мужей ят и абие посла к Добрыне за реку. Людие же страны оные, услышавше сие, собрашася до 5000, оступиша путяту, и бысть междо ими сеча зла. Некие шедше церковь Преоборажения господня разметаша и домы христиан грабляху. Даже на разсвитании Добрыня со всеми сусчими при нем приспе и повеле у брега некие дома зажесчи, чем люди паче устрашени бывше, бежаху огнь тушити; и абие преста сечь, тогда переднии мужи, пришедше к Добрыне, просиша мира.

Добрыня же, собра вои, запрети грабление и абие идолы сокруши, деревяннии сожгоша, а каменнии, изломав, в реку вергоша; Мужи и жены, видевше тое, с воплем великим и слезами просясче за ня, яко сусчие их боги. Добрыня же, насмехаяся, им весча: „Что, безумнии, сожалеете о тех, которые себя оборонить не могут, кую пользу вы от них чаять можете“. И посла всюду, объявляя, чтоб шли ко крещению. Воробей же, посадник, сын Стоянов, иже при Владимире воспитан и бе вельми сладкоречив, сей иде на торжисче и паче всех увесча. Идоша мнози, а не хотясчих креститися воини влачаху и кресчяху, мужи выше моста, а жены ниже моста. Тогда мнозии некресчении поведаху о себе кресчеными быти; того ради повелехом всем кресченым кресты деревянни, ово медяны и каперовы (сие видится греческое оловянны испорчено) на выю возлагати, а иже того не имут, не верити и крестити; и абие разметанную церковь паки сооружихом. И тако крестя, Путята иде ко Киеву. Сего для людие поносят новгородцев: Путята крести мечем, а Добрыня огнем» (50, т. 1, с. 112–113).

Сообщение Иоакимовской летописи подтверждается и данными археологии. Академик В.Л. Янин, проводивший раскопки в Новгороде, обнаружил следы обширного пожара, который он датировал 989 годом. Это на год раньше рассчитанной нами даты, но, во-первых, археологическая датировка не обладает абсолютной точностью, во-вторых, сам же Янин пишет: «Участок древнейшей застройки X века на берегу реки выше „града“, в Людином конце, то есть там, где, согласно рассказу Иоакимовской летописи, высаживался со своих ладей Путята с 500 ростовцами, также был подвергнут раскопкам. При этом выяснилось, что восстановление застройки после пожара здесь было предпринято в 991 году» (79).

Сомнительно, что жители целый год не восстанавливали свои дома, так что крещение Новгорода всё-таки следует датировать 990 годом.

Описание крещения новгородцев особо рекомендуется читать тем, кто проклинает большевиков за разрушение церквей. Чем Добрыня не комиссар в кожанке да с маузером? И насмешка «что, безумные, сожалеете о тех, которые себя защитить не могут, какую пользу вы от них ждать можете?» легко могла быть адресована христианам, рыдающим над костром из икон. И разве слова Угоняя «лучше нам умереть, чем боги наши отдать на поругание» не мог произнести какой-нибудь истовый христианин, призывая народ в году эдак в 1918-м на защиту церкви? За всё в этом мире рано или поздно приходится платить. И нередко бывает так, что за грехи предков плату взыскивают с далёких потомков.

Следует обратить внимание на несколько моментов. Людей крестят в Волхове. Значит, речь никак не может идти об октябре-ноябре, что лишний раз подтверждает нашу датировку крещения Новгорода. Посадник, который в позднее время возглавлял местное самоуправление Новгорода, во времена Владимира был именно представителем княжеской власти. Выше приведены слова летописи о том, что Ярополк после бегства Владимира поставил в Новгороде своих посадников, которых Владимир изгнал после возвращения. Городское самоуправление возглавлял тысяцкий. Получается, против крещения встал весь Новгород: и народ, и городские власти.

Но даже после такого кровавого погрома Новгород далеко не сразу стал христианским городом. Через 80 с лишним лет:

«Волхвъ всталъ при Глебе Новегороде глаголеть бо людемъ творяся акы Богъ и многы прельсти мало не всего града глагошеть бо яко проповедь вся и хуля веру христианскую глагошеть бо яко переиду по Волхову передъ всеми. И бе мятежь в граде и вси яша ему веру и хотяху погубити епископа. Епископъ же вземъ крестъ и облекъся в ризы ста рече иже хочеть веру яти волхву то да идеть за нь аще ли веруеть кто то кресту да идеть. И разделишася надвое князь бо Глебъ и дружина юго идоша и сташа у епископа а людье все идоша за волхва. И бы мятежь великъ межи ими. Глебъ же возма топоръ подъ скуто приде к волхву и рече юму то веси ли что утро хощеть быти и что ли до вечера. Он же рече проповежь вся. И рече Глебъ то вси ли что хощеть быти день чюдеса велика сотворю рече. Глебъ же вынемъ топоръ ростя и паде мертвъ и люде разодишася» (ЛЛ, 1071 г.).

Люди, чьих прадедов крестили, все встали за волхва. Весь город. С епископом остался только князь с дружиной. Причём сам Глеб на христианского Бога не больно-то полагался. Казалось бы, чего проще: дай волхву опозориться перед всем городом при попытке перейти Волхов. Но, видимо, Глеб не был уверен, что волхв опозорится. Рядом с епископом его поставила не вера, а понимание того, что «престол царя – опора алтаря, алтарь – опора царского престола». Один представитель власти поддержал другого представителя власти и только.

Следует признать, что новгородский погром остановил неофитский пыл Владимира. От активного насаждения христианство он в дальнейшем отказался. Так, из Ростова первые два епископа были изгнаны, а окончательно крестил город и низверг идола Велеса лишь Леонтий, поставленный в самом конце правления Ярослава Владимировича. Муром был окрещён лишь в начале XII века Ярославом Святославичем (св. Константин), правнуком (!) крестителя, вынужденным вести настоящую войну с язычниками, в ходе которой погиб его сын Михаил (33, с. 22). Мы не знаем обстоятельства крещения Полоцка, но третий полоцкий князь Всеслав Брячеславич носил характерное прозвище Чародей. О его рождении в летописи сказано: «В се же лето умре Брячиславъ сынъ Изяславль внукъ Володимерь отец Всеславль и Всеславъ сынъ юго седе на столе юго. Юго же роди мати от волхованья. Матери бо родивши юго бы юму язвено на главе юго. Рекоша бо волсви матери юго се язвено навяжи на нь да носить е до живота своего. Еже носить Всеславъ и до сего дне на собе сего ради немилостливъ есть на кровопролитье» (ЛЛ, 1044 г.).

О каком влиянии христианства можно говорить в Полоцке при Брячиславе, если волхвы преспокойно себя чувствуют в княжеском тереме?

По большому счёту, креститель оставил своим сыновьям страну, жители которой в большинстве сохраняли верность старым богам. Ещё в XV–XVI веках будут массово написаны поучения против язычников, осуждающие «бесовские игрища», а последние указы, запрещающие языческие обряды, примет Алексей Михайлович Романов.

Где находилась первая резиденция русских митрополитов? На первый взгляд ответ очевиден – конечно же это Киев. Однако откроем Никоновскую летопись: «Бе бо прежде Переаславль митрополья и живяху множае тамо митрополити Киевстии и всея Руси и епископы поставляху тамо» (НЛ, 1091 г.).

Представление о том, что первой резиденцией русских митроплитов был Переяславль-Южный, он же Переяславль-Русский (нынешний Переяславль-Хмельницкий), среди историков XIX века было практически общепринятым. Опирались они не только на цитированный выше текст летописи. Так, в хронике современника Владимира Святого Титмара Мерзебургского, при описании занятия Киева в 1018 году войсками польского короля Болеслава Храброго, дважды упомянут «архиепископ этого города», то есть архиепископ Киевский: «Этот город [Киев] 14 августа принял Болеслава и Святополка, своего господина, от которого долго отказывался, и ся страна та из страха перд ними обратилась к его милости. Архиепископ того города почтил прибывших в храме св. Софии» (VIII, 32).

«Гордый этим успехом Болеслав отправил Ярославу архиепископа названного престола» (VIII, 33).

Также в «Чтении о Борисе и Глебе» (29, с. 91–110), составленном Нестором на рубеже XI и XII веков, фигурирует архиепископ Иоанн, к которому обращается Ярослав в связи с чудесами, происходившими вскоре после погребения святых. То есть речь о событиях 20-х годов XI века. Иоанн не назван напрямую архиепископом Киевским, однако волне логично, что Ярослав в первую очередь обратился к ближайшему церковному иерарху.

На этом основании можно было бы сделать вывод, что первоначально глава Русской церкви был не митрополитом, а архиепископом. Те более что под 1037 году в целом ряде летописей в сообщении о поставлении митрополита Феогноста сказано, что Ярослав «установи митрополию». Однако откроем сочинение Иакова Мниха «Память и похвала князю Владимиру»: «И три трапезы поставяше первую митрополиту съ епископы и съ черноризце и съ попы вторую нищимъ и убогымъ третью собе и бояромъ своимъ и всемъ мужемъ своимъ» (БЛДР, т. 1, с. 316–327).

Крайне сомнительно, что священнослужитель XI века не знал, когда именно учреждена Русская митрополия. Кроме того, имеется греческий текст «Об опресноках», подписанный «Λεωντοσ µητροπολιτοσ τησ εν Ρωσια Πρεσυλαβασ», то есть Леонтием, митрополитом Переяславля-Русского. На основании всего этого историки и делали вывод, что первоначально резиденцией русских митрополитов был Переяславль и лишь в 1037 году Ярослав Владимирович перенёс митрополию в Киев.

Но во второй половине XX века возобладало другое мнение, в соответствии с которым до 1037 года Русскую церковь возглавлял не митрополит, а архиепископ, резиденцией которого был, естественно, Киев. Процитированный выше текст Иакова Мниха при этом попросту игнорируют, а митрополита Леонтия Переяславского переносят в конец XI века, когда были временно созданы две митрополии: Черниговская и Переяславская. При этом, как обычно, предпочитают не замечать явных нестыковок теории. В восточных церквах архиепископ от епископа отличается только тем, что подчиняется напрямую патриарху, а не митрополиту. При этом были и исключения. Например, новгородские владыки вполне официально именовались архиепископами, но при этом подчинялись не константинопольским патриархам, а киевским (позднее владимирским и московским) митрополитам. Однако подчинённых епархий архиепископы не имели. Это была прерогатива исключительно митрополитов. А теперь обратимся к структуре русской церкви. В византийских списках митрополий константинопольского патриархата перечень епархий Русской митрополии начинался так:

«[Митрополии] Великой Росии [подчиняются епархии]: 1. Белгородская, 2. Новгородская, 3. Черниговская…» (50, с. 186).

В подобных перечнях епархии всегда стояли в порядке их утверждения, которое и определяло их взаимную иерархию. Точные даты учреждения епархий неизвестны, но относительно Новгородской епархии можно сказать следующее. Даже если считать первого новгородского епископа Иоакима Корсунянина фигурой легендарной, всё равно поставление Луки Жидяты в Софийской и Воскресенской летописях датировано 1036 годом, то есть за год до установления Ярославом митрополии в Киеве (о чём, кстати, сообщают обе летописи). Если принять теорию, что до 1037 года на Руси митрополитов не было, то получится, что до этого в русских землях существовало три разные епархии (Белгородская епархия в списках стоит до Новгородской, а значит, учреждена раньше). Причём все три подчинялись в лучшем случае напрямую патриарху, а с учётом того, что Белгородская епархия никогда статуса архиепископии не имела, то и вообще через посредство какой-то зарубежной митрополии. Какой смысл был Владимиру делить государство на три независимых церковных диоцеза, каждый из которых имеет внешнее подчинение?

Теория об утверждении митрополии на Руси лишь в 1037 году создаёт ещё одну проблему. Нужно определить, в какое именно время занимал кафедру упоминавшийся выше переяславский митрополит Леонтий. Сделать это не так просто. В 1072 году Переяславскую кафедру занимал Пётр, который под тем же годом упомянут в источниках при описании перенесения мощей Бориса и Глеба. Во всех текстах Пётр назван епископом, то есть в 1072 году Переяславская кафедра ещё не получила статус митрополии. А под 1090 годом в Ипатьевской летописи сообщается об освящении церкви Святого Михаила Переяславским митрополитом Ефремом: «Освещана бы церкви Святого Михаила Переяславлеския Ефремомъ тоя церкви митрополитом» (ИЛ, 1090 г.).

В той же летописи под 1091 годом в сообщении о перенесении мощей святого Феодосия Ефрем назван уже епископом Переяславским: «На другий же день совокупиша епископ Ефремъ Переяславьскыи Муринъ Гургевьскыи игумени вси» (ИЛ, 1091 г.).

Получается, что Переяславская митрополия между этими двумя событиями была упразднена. Следовательно, митрополит Леонтий не мог занимать Переяславскую кафедру до Петра, потому что тогда эта кафедра ещё не имела статуса митрополии, и не мог занимать кафедру после Ефрема, поскольку кафедра уже не имела статуса митрополии.

Подробно этот вопрос разобран Назаренко в монографии «Митрополии Ярославичей во второй половине XI века» (50, с. 207–245). Само учреждение Черниговской и Переяславской митрополий традиционно связывается со знаменитым «триумвиратом Ярославичей» – фактическим разделением Руси между тремя старшими сыновьями Ярослава Владимировича: Изяславом Киевским, Святославом Черниговским и Всеволодом Переяславским, окончательно оформившимся в 1060 году, после смерти их младшего брата Игоря Смоленского (ещё один брат – Вячеслав скончался в 1057 году). В списке митрополий Константинопольского патриархата Черниговская митрополия стоит на 72-м месте. 70-е место занимает митрополия Василеи, учреждённая при Константине X, то есть не ранее 1059 года. А на 74-м – митрополия в Назианзе, учреждённая при Романе V Диогене, то есть не позднее 1071 года. Назаренко отмечает, что вся последующая история показывает, что константинопольские патриархи крайне неохотно пошли на раздел Русской митрополии на части. В данном случае раздел проводился в пользу Святослава Черниговского и Всеволода Переяславского, ущемляя права Изяслава Киевского. То есть Изяслав оказывался в положении, в котором был вынужден не давать своего согласия на раздел киевского диоцеза на части, а лишь утвердить таковое.

По мнению А.В. Назаренко, с которым в данном случае трудно не согласиться, такая ситуация возникла в 1069 году. Годом ранее, после поражения Изяслава и Всеволода от половцев на Альте, в Киеве вспыхнуло восстание и Изяслав бежал в Польшу. В следующем году он, с согласия братьев, вернулся на киевский стол, но вынужден был пойти на ряд уступок. В частности, Новгород перешёл под контроль Святослава Черниговского. Видимо, тогда же Изяслав дал согласие на учреждение двух новых митрополий, и в 1072 году в перенесении мощей Бориса и Глеба участвует митрополит Черниговский Неофит. Пётр Переяславский под тем же годом именуется ещё епископом, но в «Сказании о святых страстотерпцах Романе (Борис) и Давыде (Глеб)» стоит на третьем месте после митрополита Киевского Георгия и митрополита Черниговского Неофита перед епископом Белгородским Никитой: «И совокупившеся вься братия Изяслав Святослав Всеволод митрополит Георгии Кыевськыи другыи – неофит Черниговьскыи и епископи Петр Переяславьскыи и Никита Белгородьскыи» (29, с. 73–74).

Столь высокое положение Петра среди церковных иерархов говорит о том, что он ещё не получил из Константинополя утверждения своего нового статуса, но соответствующий запрос из Киева был уже послан. Формально оставаясь епископом, Пётр фактически занял положение, соответствующее статусу митрополита.

Отметим, что Переяславская митрополия стоит в списке не сразу за 72-й Черниговской, а на 78-м месте. То есть её учреждение, по каким-то причинам, задержалось.

Рассматривает Назаренко и время поставления на кафедру Ефрема. По его мнению, это не могло произойти позднее года смерти Святослава (1076). После этого Всеволод занимал только киевский и черниговский столы и более не нуждался в отдельной митрополии в Переяславле. В 1072 году на Переяславской кафедре ещё Пётр, а в 1076 году – уже Ефрем. А ведь до Ефрема был ещё Николай, о чём сообщает Киево-Печерский патерик. Отсюда Назаренко делает вывод, что места ещё и для Леонтия между Петром и Ефремом попросту нет.

На самом деле Назаренко совершает ошибку. Поставление Ефрема следует датировать не позднее 1076 года, даже раньше – не позднее 1073 года. Именно в этом году Изяслав был повторно изгнан из Киева, на киевский стол сел Святослав, а Всеволод перешёл в Чернигов. Более он в Переяславль не возвращался. Это только укрепляет версию Назаренко, потому что два епископа подряд за год – совсем маловероятно.

Однако какой же вывод делает из всего этого Назаренко? Более чем странный: он объявляет Леонтия предшественником Петра. Прямое указание на то, что в 1072 году Пётр был ещё епископом, Назаренко пытается обойти с помощью весьма своеобразных рассуждений. По его мнению, Леонтия и Ефрема в Константинополе утвердили как митрополитов переяславских, потому что они греки, а Петра и Николая не утвердили, потому как они были русскими. При этом игнорируется элементарный факт: кафедра не может быть одновременно и митрополичьей, и епископской. Если кандидат не утверждается на митрополичью кафедру, то он не утверждается вообще. Ни в каком статусе. Кафедра просто остаётся вакантной, и никакой епископ на ней появиться не может. Князь может своей волей поставить своего ставленника без утверждения патриархом. Так были поставлены киевские митрополиты Иларион и Клим Смолятич. Но они были поставлены именно как митрополиты, а вовсе не как епископы. Не мог поставить епископа в Переяславле и митрополит Киевский. Просто потому, что с момента учреждения Переяславской митрополии эта кафедра уже не находилась в его юрисдикции. Единственное объяснение тому, что в 1072 году Пётр назван епископом, – это то, что в это время повышение статуса Переяславской кафедры до митрополии было ещё не утверждено в Константинополе. Возможно, Пётр так и не дождался этого утверждения. Возможно, что первым утверждённым митрополитом Переяславским был только Ефрем. Для нас это не важно. Важно, что какое бы имя ни носил предшественник Петра на кафедре – он был не митрополитом, а епископом. А значит, никакого митрополита Переяславского Леонтия в XI веке не было.

Рассмотрим последний аргумент противников существования митрополии в Переяславле в X веке. Послание «Об опресноках» имеет явную антиримскую направленность, что до 1054 года якобы невозможно. Однако Великий раскол, или же Великая схизма, 1054 года, это не начало, а лишь закономерный итог противоречий, накопившихся между Римом и восточными церквами. Все претензии, предъявлявшиеся Риму после 1054 года, не возникли прямо тогда, они существовали и раньше. Именно это и привело в конечном счёте к расколу. Причём именно на Руси этот конфликт должен был быть особенно острым. Летопись преподносит нам весьма прилизанную версию изначального торжества на Руси византийского православия, что неудивительно – ведь писались эти летописи в период, когда православие действительно победило, и писались они как раз представителями победившей церкви. Но если рассмотреть все данные, то картина окажется совершенно иной. Речь не только, да и не столько о контактах с Римской церковью, таких как обращение Ольги к Оттону с просьбой прислать епископа, о чём сообщается в хронике «Продолжателя Регинона», или прибытие послов папы римского к Ярополку, о чём сообщает Никоновская летопись. Речь о том, что русский церковный словарь буквально переполнен латинизмами. Русское слово «церковь» происходит от латинского cyrica («круг верующих»), а вовсе не от греческого «эклесия». Русское «крест», как и польское «крыж», происходит от латинского crucifixus («распятие»), а не от греческого «ставрос». «Пост» от латинского fasti, тогда как по-гречески пост называется «нестейя». «Алтарь» от латинского altarum, а не от греческого «бомос». Наконец, язычников на Руси называли «поганые» (от латинского paganus). Римское присутствие на Руси на раннем этапе распространения христианства было куда существенней, чем нас пытаются убедить летописцы XI века. Иначе говоря, у русских церковников задолго до 1054 года были все основания вести жёсткую полемику с «латинством».

Признание, что первой резиденцией русских митрополитов был Переяславль, позволяет объяснить и ещё одну странность. В упоминавшемся выше списке русских епархий на первом месте стоит епархия Белгородская. И лишь затем идут Новгородская и Черниговская. Каким образом Белгород, который никогда в своей истории и близко не приближался по значению к Новгороду и Чернигову, оказался резиденцией второго по статусу церковного иерарха Руси? Более того, сам Белгород основан в 991 году, о чём прямо сказано в ПВЛ. Всё дело в том, что статус епархии определялся в момент её создания. И перенос резиденции епископа в другой город этот статус не менял. До 1037 года, пока кафедра митрополитов была в Переяславле, в Киеве был свой архиепископ. Естественно, именно он первенствовал среди епископов Русской митрополии. В 1037 году при переносе кафедры митрополитов в Киев киевский архиепископ перешёл в Белгород, утратив статус архиепископа, но сохранив первенство.

«[Митрополии] Великой Росии [подчиняются епархии]: 1. Белгородская, 2. Новгородская, 3. Черниговская, 4. Полоцкая, 5. Владимирская, 6. Переяславская, 7. Суздальская, 8. Туровская, 9. Каневская, 10. Смоленская, 11. Галицкая» (50, с. 186).

Это отрывок из списка митрополий Константинопольского патриархата, изготовленного в патриаршей канцелярии в последние годы правления Мануила I Комнина (1143–1180). Разбирая его, Назаренко указывает, что он чётко делится на три части:

«В первом – от Белгорода до Полоцка – топоним передан через genetivus pluralis названия жителей с присоединением артикля, указывающего на опущенное для краткости, но подразумеваемое греч. θρονοσ „престол, кафедра“: „o [θρονοσ] Πελογραδων“ – в буквальном переводе „кафедра белгородцев“ и т. д. Второй слой представлен также четырьмя топонимами, но оформленным уже совсем по другой модели: как существительные среднего рода (слепок с греч. καστρον „город“): „o [θρονοσ] του [καστρον] Βλαδιµιρου“ или „o [θρονοσ του καστρον] Περισθλαβου“ и проч., то есть „кафедра [города] Владимира, Переяславля“ и др. На месте выпадающего из этого ряда „o του Σουσδαλι“ (топоним в несклоняемой форме, копирующей русскоязычный оригинал с ещё звучавшим финальным – ь) ранее стояло, вне сомнения, „o [θρονοσ] του Ροστοου“, так как владычная резиденция в Суздале появилась при Юрии Владимировиче Долгоруком во второй половине XII века в результате переноса её из Ростова. Последний слой образуют три заключительных топонима. Каждый из них характеризуется своими формальными особенностями, но общим является отсутствие двум первым группам вводного „o [θρονοσ]“, поэтому названия даны не в родительном, как везде выше, а в именительном падеже» (50, с. 189–190).

Отсюда Назаренко делает вывод, что первые две группы топонимов были записаны двумя разными писцами и, очевидно, в разное время и лишь впоследствии оказались сведены в один список. Записи же в третьей группе делались отдельно не только от топонимов первых двух групп, но и друг от друга.

Нас интересует первая группа епархий: Белгородская, Новгородская, Черниговская и Полоцкая. Назаренко относит их создание ко времени Владимира Святого. К его мнению стоит добавить следующий аргумент. На четвёртом, последнем месте в списке стоит Полоцкая кафедра. Она должна быть учреждена до 1072 года, когда уже существовала основанная позднее Переяславская епархия. Однако ни у Ярослава, ни у его сыновей не было никаких резонов давать собственную епархию враждебным им полоцким князьям. Полоцкая епархия могла быть учреждена только при Владимире, вскоре после воссоздания в 990 году Полоцкого княжества, что было сделано, как говорилось выше, по соглашению с Рогнедой.

Сам список епархий удивления не вызывает. В Белгород в 1037 году была перенесена епархия из Киева. Первенство Киевской епархии объяснений не требует. На втором месте стоит Новгород, второй по значению город Руси, в котором традиционно садился старший сын великого князя. Третий – Чернигов. В договоре Олега 907 году в списке русских городов Чернигов стоит на втором месте после Киева (Новгород в списке отсутствует, так как Вещий Олег им на тот момент не владел). И четвёртая епархия – в Полоцке, для Изяслава.

То, что епархии собраны в одном списке, вовсе не обязательно означает, что учредили их одновременно. Просто информация о них попала в Константинополь только при Ярославе, после подчинения Русской митрополии константинопольскому патриарху. Попала, естественно, единым списком.

Правда, у Татищева приведён иной список епархий при Владимире: «Сей же [митрополит Леонтий] пришед, определил епископов по градом: в Новгород Великий и Плесков – Иоакима корсунянина, Чернигову – Неофита, Ростову – Феодора, в Володимер – Стефана, иже прежде, в Белгород – Никиту болгарян, сущих словян» (992 г.).

Отсутствует Полоцк, но добавлены Ростов и Владимир. Конечно же, официальный список из канцелярии патриарха весомее, но всё же упоминание Ростова и Владимира у Татищева нуждается в пояснениях.

Начнём с Ростовской епархии. В «Степенной книге царского родословия» в степени 1 в главе 53 «Начало Ростовьстеи церкви» сказано: «Многочюдесныя мощи целы и съ всею одежею великого святителя Леонтия, иже бысть родом Царяграда, от Божия же нггела объявленъ бысть патриарху, да его освятить въ епископы граду Ростову, идже прежнии епископы Феодоръ и Иларион изгнаше бышя из Ростова от не верныхъ людии» (1, 53).

Феодор поставлен в 992 году. Сомнительно, чтобы его могли изгнать, пока в Ростове на княжении сидели сначала Ярослав, а потом Борислав. Значит, изгнание произошло не ранее 1014 года. Затем поставлен Иларион. И тоже был изгнан. Но следующий епископ, Леонтий, появится в Ростове лишь во второй половине XI века. Сложно представить, чтоб язычники, только что изгнавшие одного епископа, затем несколько десятилетий терпели другого. А значит, всё это время Ростовская кафедра пустовала. По этой причине поставленный в 1037 году митрополит Феопемпт посчитал её несуществующей и не включил в отправленный им в Константинополь на утверждение список русских епархий. Восстановлена Ростовская епархия была, по-видимому, митрополитом Иларионом лишь в конце правления Ярослава.

Стандартным возражением историков в подобном случае является: «Летописец искусственно удревнил кафедры». Но такие возражения принято как-то обосновывать, отвечая хотя бы на простой вопрос «зачем?». Следует учесть, что Никоновская летопись составлена в Москве не позднее середины XVI века. В распоряжении составителей могли быть летописные своды и иные документы только с северо-востока Руси. Документы с юго-запада были недоступны, так как эти территории находились тогда под властью Литвы. И вот если удревнение Ростовской кафедры или самими составителями НЛ, или составителями одной из летописей, послуживших её источником, понятно, то кому и зачем на северо-востоке Руси потребовалось удревнять Волынскую кафедру? Не Смоленскую, не Псковскую, не Муромскую, а именно Волынскую. Отсутствие ответа на этот вопрос позволяет вариант «искусственно удревнили» не рассматривать, тем более что в нашем распоряжении есть каталог волынских епископов из библиотеки униатской Перемышльской епархии. Каталог дошёл в списке XVIII века, однако в том же комплексе документов есть и каталог галиицких епископов, который начинается, как и положено, с середины XII века.

Список написан на латыни, и в нём первые волынские епископы названы так: «Ioannes, Antonius, Anythi, Codrius, Helias, Stephanus» (18, с. 145). Stephanus – это, конечно же, Стефан, епископ Волынский, участвовавший в перенесении мощей святого Феодосия в 1091 году. Каталог называет пять его предшественников, что вполне соотвествует учреждению Волынской епархии в 992 году.

Но куда в таком случае делась эта епархия в 1037 году? Для ответа на этот вопрос обратимся к истории Волыни. В 1018 году польский король Болеслав Храбрый захватил Червенские города, то есть как раз территорию Волыни. Отвоёваны они Русью были только в 1031 году. Зададим себе простой вопрос: были ли у Болеслава в 1018 году хоть какие-то резоны оставлять только что приобретённую Волынь в церковном подчинении Киева? Никаких, особенно если учесть, что Русская церковь тогда Константинополю не подчинялась, а потому переход Волынской епархии в подчинение гнезенскому архиепископу никакого конфликта между Римом и Константинополем не создавал. В 1031 году, после возвращения Волыни под контроль Руси, Волынская епархия могла быть возвращена под контроль русского митрополита. Но занявший после подчинения Русской церкви константинопольскому патриарху в 1037 году митрополичий стол грек Феофилакт санкционировать такой переход никак не мог просто потому, что это уже означало бы вторжение Константинопольского патриархата на каноническую территорию Римской церкви. По этой причине Волынская епархия и отсутствует в первом списке епархий Русской митрополии. В 1054 году, после Великой схизмы, ситуация изменилась, и поставленный годом позже митрополит Ефрем смог спокойно отправить в Константинополь на утверждение новую-старую епархию Русской церкви.

На первый взгляд всё это не более чем догадки. Но обратимся ещё раз к каталогу волынских епископов. Из пяти предшественников Стефана трое: двое первых и непосредственный предшественник, носят типично русские православные имена: Иоанн, Антоний и Илия, а вот имена третьего и четвёртого – Анити и Кодриус – не имеют никаких русских аналогов. Объяснить это как раз и позволяет версия о временном подчинении Волыни архиепископу Гнезенскому. Следует учесть, что первоначально каталог, несомненно, был составлен на церковнославянском и лишь потом переведён на латынь. А значит, имена поставленных из Гнезно епископов передавались в нём с искажениями. И уже потом эти искажённые имена были протранскрибированы на латыни. Какие именно имена скрываются за Anythi и Codrius, неизвестно. Под Anythi вполне может скрываться Анджей. Впрочем, в целом для нашей темы этот вопрос не принципиален.

Теперь стоит разобрать вторую группу епархий из византийского списка: Владимир (Волынский), Переяславль, Ростов/Суздаль, Туров. Назаренко полагает, что все эти кафедры были учреждены в 1046 году:

«Изяслав Ярославич, сменивший на новгордском столе умершего в 1052 г. старшего брата Владимира, до этого сидел, надо полагать, на Волыни, поскольку именно там в феврале 1054 г. мы застаём следующего по старшинству Святослава. В таком случае понятно, почему владимирская кафедра оказывается старшей среди четырёх, основанных Ярославом. Если продолжить эту логику, то можно было бы, компенсируя отсутсвие прямых указаний источников о резиденциях Ярославичей при жизни отца, предположить на основании перечня епископий, что до 1052 г. Святослав наместничал в Переяславле, Всеволод – в Ростове, а Игорь – в Турове» (50, с. 194–195).

В действительности прямые указания в источниках есть и они в корне противоречат версии Назаренко. В Ипатьевской летописи при описании кончины Ярослава сказано: «Изяславу тогда в Турове князящу а Святославу въ Володимире а Всеволод тогда у отца бе бо любимъ отцемъ паче всемя братья» (ИЛ, 1054 г.).

Святослав вовсе не сменял Изяслава на Волыни, Всеволод вообще не имел княжения, а в Турове сидел вовсе не Игорь, а Изяслав. Это разрушает все построения Назаренко.

Но почему епархии второго списка выстроены именно в таком порядке? Да просто потому, что они поставлены по алфавиту. Причём этот порядок соблюдается как в русском, так и в греческом тексте. В русском: Владимир, Переяславль, Ростов/Суздаль, Туров – В, П, Р/С, Т. В греческом: Βλαδιµιρ, Περισθλαβ, Ροστου/Σουσδαλι, Τουρου – Вита, Пи, Ро/Сигма, Тау. Как говорилось выше, Ростовскую епархию восстановил Иларион. Но его Ярослав поставил на митрополию в 1051 году без согласования с Константинополем, то есть никакие его установления патриархом утверждены быть не могли. Это мог сделать только сменивший Илариона в 1055 году Ефрем. Он же, как показано выше, вернул под юрисдикцию Русской митрополии Волынь. То, что в списке кроме Волыни и Ростова стоят также Переяславль и Туров, означает, что и эти две епархии учреждены Иларионом.

Почему именно эти две? Обратимся к списку городов, куда были отправлены на княжение сыновья Владимира в 990 году: Новгород, Туров, Полоцк и Ростов. Добавим к ним три главных города великокняжеского домена: Киев, Чернигов и Переяславль. Получаем семь важнейших городов Руси X–XI веков. Из них после восстановления Ростовской епархии только два не имели собственных кафедр: Переяславль и Туров. Иларион это упущение исправил.

Едва ли не общепринято мнение, что Добрыня Малович является прототипом былинного Добрыни Никитича. Из чего, собственно говоря, это следует? Реальный Добрыня Малович, в отличие от Добрыни Никитича, на заставах богатырских не замечен. Он фигурирует практически исключительно рядом с князем Владимиром. Имя одно? Ну так это не единственный Добрыня в русской истории. Он современник Владимира? Но в былинах масса персонажей, никакого в действительности отношения к Владимиру Святому не имеющих. Достаточно вспомнить Илью Муромца. Просто былинный эпос развивался так, что абсолютно все его события оказались в итоге привязаны к одному князю Владимиру.

В Никоновской летописи под 1216 году среди участников битвы на Липице упомянут Добрыня Рязанич по прозвищу Злат Пояс – боярин Константина Всеволодовича. Далее в той же летописи сообщается о его гибели в битве на реке Калке в 1223 году. Куда более подходящий персонаж на роль прототипа. Знаменитый богатырь – иначе не попал бы в летопись. Рязанич, то есть рязанец. Точно так же, как и былинный Добрыня Никитич.

Добрыня Злат Пояс, несомненно, оказал сильное влияние на образ былинного Добрыни. Но прообразом он не был. Дело в том, что основной сюжет, связанный с Добрыней Никитичем, – поединок со Змеем Горынычем. То есть змееборческий миф, восходящий к глубокой древности. А это означает, что былинный Добрыня был персонажем мифов уже во времена Владимира. Конечно, он тогда не был ни Никитичем, ни рязанцем.

Использовать былины о Добрыне Никитиче для реконструкции биографии Добрыни Маловича – дело совершенно бесперспективное. Возможно, какие-то моменты его жизни и нашли отражение в былинах. Но отделить их как от первоначального мифологического ядра, так и от влияния того же Добрыни Рязанича совершенно невозможно.

Что нам известно о Добрыне? Несомненно, дядя Владимира имел на племянника сильное влияние. Выше цитировался отрывок из Лаврентьевской летописи под 1128 годом в котором сказано, что и поход на Полоцк, и все действия там Владимир предпринял по указанию дяди. В ПВЛ этот мотив отсутствует, но нет никаких оснований считать, что сюжет придуман. В статье под 1128 годом сообщается о кончине полоцкого князя Бориса, в связи с чем летописец делает краткий экскурс в обстоятельства появления Полоцкой династии. О роли Добрыни он сообщает между делом, никак этот момент не используя.

Добрыня неизменно сопровождает Владимира, вплоть до занятия им киевского стола. Однако затем «Володимеръ же посади Добрыну уя своего в Новегороде и пришедъ Добрына Ноугороду постави кумира надъ рекою Волховомъ и жряху ему людье Ноугородьстии аки Богу» (ЛЛ, 980 г.).

Интересный момент: Владимир не оставил Добрыню в Новгороде, направляясь в Киев, он отправил дядю обратно в Новгород уже из Киева. Добрыня был настолько необходим во время похода? Но тогда он и в Киеве необходим, тем более что Владимир унаследовал от брата войну с Польшей. Получается, в Киеве произошли некие события, приведшие к тому, что Добрыня был попросту выслан в Новгород. Именно выслан, потому как посадник новгородский – это весьма серьёзное понижение по сравнению со вторым человеком после князя, каковым до этого, несомненно, являлся Добрыня.

Что это за события, догадаться несложно. Склоняя воеводу Ярополка Блуда к измене, Владимир обещает ему: «…имати тя хочу во отца место и многу честь возмешь от мене». Настало время исполнять обещанное, и Блуд занял то место, которое ранее занимал Добрыня.

Опала продлилась до 985 года, когда в походе на волжских болгар Добрыня снова упомянут рядом с Владимиром. Поход был на ладьях, значит, базой для него могли быть или Ростов, или Муром, но никак не Новгород. То есть Добрыня участвует в походе уже не в статусе новгородского посадника. Восстановилось и влияние дяди на племянника. В 985 году летописец отмечает, что именно Добрыня указывает Владимиру, что болгары волжские «дани намъ не даяти поидемъ искать лапотниковъ».

Возвращение Добрыни совпало с резкой переменой во внешней политике Владимира. Он начинает проводить восточно-южную политику своего отца. Как уже говорилось выше, это было не сознательное решение Владимира, а реакция на события в Германии. Поэтому и опять понадобился Добрыня, начавший свою деятельность ещё при Святославе и, соответственно, неплохо знавший ситуацию на Волге и на Балканах. Блуд же (переживший, кстати, Владимира) явно относился к другому, нежели Добрыня, поколению. Он был полезен, пока Владимир продолжал западную политику Ярополка, тем более что он сам начинал строить с покойным князем русско-немецкий союз. Но в новой ситуации он, несомненно, проигрывал Добрыне.

Всего через пять лет положение Добрыни снова меняется. В 990 году Владимир отправляет его крестить Новгород. Поручение, которое Добрыне явно не по чину, если считать, что он сохраняет свой высокий статус. Сообщение Иоакимовской летописи о крещении Новгорода завершается так: «И так крестя, Путята иде ко Киеву. Сего для людие поносят новгородцев: Путята крести мечём, а Добрыня огнём» (50, т. 1, с. 113).

В Киев возвращается один Путята. Значит, Добрыня остаётся в Новгороде. Кто занял его место при Владимире? Блуд? Нет, Блуд в том же году отправлен в Ростов с Ярославом. Никоновская летопись, упоминая Блуда под 1018 годом, называет его «кормилець и воевода». Из четырёх сыновей, отправленных Владимиром на княжения в 990 году, Ярослав был самым младшим – ему было 12 лет. Неудивительно, что он оказался единственным, кому требовался «кормилец», то есть воспитатель. То, что выбор Владимира пал на Блуда, показывает, что он сознательно удалял из Киева обоих ближних бояр. Значит, их место занял кто-то третий.

Владимир всегда выбирал тех советников, которые были наиболее полезны для проводившейся им в данный период политики. В 978 году Владимир унаследовал от брата союз с Германией и войну с Польшей, а Добрыню сменил Блуд, который до этого вместе с Ярополком этот союз и налаживал. После 983 года проблемы Германии привели к тому, что Владимир вернулся к политике отца, – и место Блуда опять занял Добрыня, служивший ещё Святославу. В 988 году Владимир поменял союз с Болгарией на союз с Византией. И ему, естественно, понадобился человек, более других сведущий в греческих делах. Таковым вполне мог стать Анастас Корсунянин. В пользу этой версии говорит то, что именно Анастасу, а вовсе не митрополиту Владимир поручил контроль за десятиной. Но всё-таки это только версия.

«Владимир за многи провинности польского князя Мечислава, собрав войско, на него пошёл. И, нашед его за Вислою, победил так, что едва не всё войско и с воеводами побил или в плен взял, и сам Мечислав едва в Краков ушёл и прислав послов с великими дары, просил о мире. И Владимир, учинив мир, возвратился в Киев» (990 г.).

В дошедших до нас летописях этой информации нет. Её приводит только Татищев. Саксон Анналист под тем же годом сообщает о польско-чешской войне:

«В это же время князья Мешко Польский и Болеслав Чешский причинили друг другу много зла. Болеслав призвал к себе на помощь всегда верных ему и его предкам лютичей. Мешко же просил помощи у императрицы Феофано (вдова Оттона II)» (990 г.) (63).

Что заставило Владимира, последние годы жизни занятого исключительно южными делами, вмешаться в польско-чешский конфликт? Для ответа на этот вопрос необходимо обратиться к истории Волыни. Выше приводилась цитата из ПВЛ, описывающая первый польский поход Владимира. Червенские города в этой цитате названы «грады их», то есть «города поляков». Почему города, захваченные, как было показано, Польшей всего годом ранее этого похода, названы «грады их»? Объяснение может быть только одно: эти города ранее были отобраны Русью у Польши, а в 978 году поляки пытались их не завоевать, а вернуть. Подробно этот вопрос был разобран в 4-й главе.

При этом сама Волынь воспринималась на Руси как чужая земля. Так в былине о Дюке Степановиче, единственной былине, упоминающей Волынь во времена Владимира, главный герой едет в Киев:

Волынь здесь тождественна Кореле и расположена где-то за морем, а это традиционное для былин размещение чужих стран. «Заморский» = «чужеземный». В другом варианте той же былины Дюк едет «посмотреть-то фсех руськиих да богатырей» (22, т. 2, с. 151). А это означает, что сам он русским не является. Можно не сомневаться, что сами жители Волыни воспринимали всё аналогично.

На фоне такой ситуации на Волыни Польша начинает наступление на Чехию. Куда двинутся поляки после того, как отбросят чехов за Судеты? Ответ очевиден. В интересах Руси затягивать чешско-польское противостояние как можно дольше. Прекрасно это понимая, Владимир и вмешивается в войну.

Стоить отметить, что, несмотря на победные реляции летописи, реальные результаты похода были весьма скромными. Чехи войну проиграли и потеряли Силезию. Саксон Анналист, описывая ход войны, сообщает, что Болеслав «…отправил к Мешко посла, который сообщил, что его союзники находятся во власти [Болеслава], если [Мешко] возвратит ему отнятое королевство, то он отпустит их невредимыми, если же нет, то он всех убьёт. Мешко же ответил на это: если корлоль захочет, то или вернёт своих людей невредимыми, или отомстит за их смерть. Если же этого не случится, то лично он вовсе не намерен терпеть из-за них какой-то ущерб. Болеслав, услышав это, оставил в покое всех наших и, насколько мог, разграбил и сжёг окрестные места» (990 г.) (63).

Какое именно королевство захватил Мешко, становится ясно из сопоставления грамоты святого Войтеха, написанной до этой войны, с Dagome Iudex, составленным уже после войны. В первом тексте Силезия указана как часть Чехии, а во втором уже как часть Польши. Вмешательство Руси не помогло. Мешко отобрал Силезию у чехов.

Запись под 992 годом в ПВЛ начинается с короткой фразы: «Иде Володимеръ на Хорваты» (ЛЛ, 992 г.).

Это вся информация о хорватской войне в данной летописи. Далее сообщается о печенежском набеге, о котором мы поговорим ниже.

В Никоновской летописи о походе на хорватов ни слова, а вместо этого сказано:

«Ходи Володимеръ въ Суздальскую землю и тамо крести всех. Бе же с Володимеромъ два епископа Фотия патриарха. И заложи тамо градъ въ свое имя Володимеръ и церковь въ нем постави деревяну пречистыя Богородици» (НЛ, 992 г.). Далее тоже сообщается о набеге печенегов.

То, что Владимир в 992 году действительно находился с войском в районе Карпат, подтверждает сообщение Хроники Саксона Анналиста:

«Король Оттон с сильным отрядом своих людей опять прибыл к Бранденбургу. На помощь королю с огромным войском пришёл Генрих, герцог Баварии, и Болеслав, князь Чехии. Болеслав же, сын Мешко, не имея возможности прийти к королю лично, ибо ему предстояла тяжёлая война с Русью, отправил на службу к королю своих достаточно верных ему воинов» (992 г.) (63).

Болеслав сын Мешко – польский князь (впоследствии король) Болеслав I Храбрый. Речь в сообщении не о войне, а только о её угрозе. Каковой вполне может считаться присутствие Владимира с войском в пограничном с Польшей регионе.

Но откуда взялось сообщение Никоновской летописи? Ответ находим у Татищева. Под 992 годом он сообщает: «Владимир ходил по Днестру с двумя епископы, много людей научая крести, и построил в земле Червенской град во своё имя Владимиръ и церковь пресвятые Богородица созда» (992 г.).

Сравнение текстов Татищева и Никоновской летописи позволяет сделать вывод, что составитель НЛ или составитель летописи, которой он пользовался, перепутал Владимир на Волыни с Владимиром на Клязьме и на этом основании перенёс действия в Суздальскую землю. О походе на хорватов Татищев пищет под следующим, 993 годом. Но Днестр течёт как раз в земле хорватов, так что хорватский поход и крещение Волыни происходили в одно время. Как уже говорилось выше, в тот же год на волынское княжение был посажен Всеволод Владимирович. Резиденцией его, по-видимому, и стал Владимир.

За событиями на Волыни следует печенежский набег: «Иде Володимеръ на Хорваты. И пришедшю бо яму с воины Хорватьскыя и се Печенези придоша по онои стороне от Сулы. Володимеръ же поиде противу имъ и срете и на Трубеши ни броде кде ныне Переяславль. И ста Володимеръ на сеи стороне а Печенези на онои. И не смяху си на ону страну ни они на сю страну. И приеха князь Печенежьскыи и реке возва Володимера м рече ему выпусти ты свои мужь а я свои да ся борета да аще твои мужь ударить моим да не воюемъ за три лета аще ли нашь мужь ударить да воюемъ за три лета» (ЛЛ, 992 г.).

Далее рассказывается о выборе Владимиром поединщика. О том, как приходит к нему некий старик и предлагает своего сына, который голыми руками кожи бычьи рвёт. Начался поединок: «Выпустиша Печенези мужь свои бе бо привеликъ зело и страшенъ. И выступи мужь Володимерь и узре и Печенезинъ и посмеясябе бо середни теломъ. И размеривше межи обема полкома пустиша я к собе и юстася почаста ся крепо держати. И удави Печенезина в руку до смерти и удари имь о землю. И кликнуша и Печенези побегоша и Русь погнаша по них секуще и прогнаша я. Володимеръ же радъ бывъ заложи городъ на броте том и наре и Переяславль зане перея славу отроко тъ» (Там же).

Почему печенеги предлагают поединок? Силы равны? Ну, так ушли бы, а в другой раз – в новый набег. Ведь ни до, ни после никаких поединков в столкновениях с печенегами не было.

Другой вопрос о Переяславле. Город впервые упомянут ещё в договоре с греками 907 года на третьем месте среди русских городов после Киева и Чернигова. В том же статусе он фигурирует и в договоре 944 года. Аргумент «потом вставили» ничем не обоснован и вызывает простой вопрос: «А зачем?» Чтобы были все важнейшие города? А почему тогда Новгород не вставили. Его нет ни в первом, ни во втором договоре.

Впрочем, в исторической науке сомнений в том, что Переяславль существовал задолго до 992 года, нет, в связи с чем стоит учесть, что фраза «заложи городъ» употреблялась в летописи не только в значени «основать город», но и в значении «обнести стеной».

Но это порождает новые вопросы. Получается, на границе степи стоит город, не имеющий стен, и размещён этот город странным образом – не в месте впадения Трубежа в Днепр, что было бы естественно, а выше по течению Трубежа, там, где в него впадает Альта. То есть город поставлен в стороне от Днепровского торгового пути. Это отмечал ещё М.Н. Тихомиров, писавший: «История Переяславля в некоторой мере предсталяет загадку. В особенности малопонятны причины, выдвинувшиее Переяславль на такое видное место сради русских городов в XI веке, и его быстрый упадок… Неясно, что создавало из Переяславля выгодный пункт для торговли. Город стоял в некотором удалении от Днепра, на реке Трубеж, никогда не имевшей значения большого водного пути. Передовое положение на границе Русской земли скорее задерживало его экономический рост, чем ему способствовало, так как город вынужден был непрерывно отбиваться от нападений» (72, с. 232).

Сразу должен отметить, что никаких прямых доказательств у предлагаемой теории нет. Но именно она позволяет объяснить все вышеперечисленные странности. По-видимому, Переяславль был священным городом, религиозным центром для всех окрестных народов, в том числе и для русов, и для печенегов. Поэтому город просто не нуждался в стенах. Тех, кто мог на него напасть, останавливал страх не перед могучими укреплениями города и храбростью и многочисленностью его защитников, а перед гневом богов. Поэтому он, не находясь на торговом пути, представлял собой крупный центр. Он привлекал к себе путников самим своим статусом. Понятно, почему печенеги стоят перед Переяславлем, не входя в него. Понятно, почему печенежский князь предлагает Владимиру решить дело не битвой, а поединком. В священном месте сражение устраивать нельзя, а вот судный поединок, один из способов узнать волю богов, – можно.

Также становится ясно, почему Владимир выбрал в качестве резиденции митрополита не Киев, а Переяславль. Превращение города в центр православия означало десакрализацию его как центра язычества. Возможно, как раз Михаил и подсказал Владимиру идею «освятить» таким образом «место бесовское».

И возникает вопрос: а не была ли целью набега голова митрополита? Его деятельность в священном для язычников месте должна была рано или поздно вызвать такую реакцию. Уж очень странно выглядит летописный вариант предложения печенегов: или мы на вас три года походами не ходим («не воюемъ три лета») – или три года походами на вас ходим («воюемъ три лета»). Странное предложение. Печенегам что, нужно специальное разрешение от Руси на набег? Что получают русы в случае победы, понятно. Печенеги уйдут и не будут приходить три года. А что получают печенеги? Да ничего! Они и так могут пойти в набег, когда им только заблагорассудится. Но если ставкой была жизнь Михаила… «Ваш победит – мы уйдём и три года приходить не будем, наш победит – отдадите нам митрополита» – такое предложение куда реалистичнее. Победил русич, печенеги ушли. Но Михаилу это не помогло:

«Того же лета преставися Михаилъ митрополитъ Киевский и всея Руси и поживе крепкымъ житиемъ и многъ трудъ о господе показа въ новокрещеныхъ людехъ т веру православную соблюде и всехъ благоразумию научи» (НЛ, 992 г.).

Не верю я в такие совпадения. Конечно, никто не утверждает, что митрополит был убит. Но представьте себе его состояние, когда к совершенно незащищённому городу, в котором он находится, приходит печенежская орда. Причём приходит по его, Михаила, душу. Он, конечно, знает, что Переяславль город для печенегов священный. Но знать и чувствовать – это разные вещи. Это как стоять на стеклянном полу телебашни в Макао. Умом понимаешь, что пол крепкий, но страх от этого никуда не исчезает. В общем, сердце старого человека могло и не выдержать.

Новым митрополитом стал Леонтий: «Того же лета взя Владимиръ у блаженного патриарха Фотеа Констянтиноградцкаго Киеву и всей Руси Леонта и быть радость велиа въ людехъ» (Там же).

Конечно же, Леонтия ставил не константинопольский, а охридский, то есть болгарский, патриарх. Константинополю Русская церковь подчинилась только в 1037 году, после чего все указания на крещение от болгар старательно зачищались.

Однако Леонтий был не болгарином, а греком, о чём свидетельствует его сочинение «Об опресноках», написанное именно по-гречески. Как же получилось, что болгарский патриарх поставил грека? Видимо, это было требованием Владимира, который сам выбрал Леонтия. А выбор у него был невелик: либо греки, либо болгары. Греки в это время ему были ближе. Почему он вообще не переподчинил митрополию Константинополю? А зачем? Зачем давать византийцам лишний рычаг давления? Болгары были куда более склонны к уступкам. Ведь Владимир хотя союз и разорвал, но войну не начал. Так что Самуил менее всего хотел его спровоцировать.

Выше говорилось, что Всеволод, посаженный в 992 году на волынское княжение, в 995 году погиб в Швеции.

Что же произошло между этими двумя датами?

Каким образом шестой сын Владимира за каких-то три года превратился в изгоя?

Скажу сразу, ничего, кроме догадок, по этому вопросу высказать невозможно. Выше уже говорлось, что Волынь в то время не воспринималась как русская земля. Но это не единственный момент. Дело в том, что, когда Польша захватила Волынь в 978 году, она уже была христианской страной с 966 года. Причём в рамках Римско-католической церкви, а тактика католиков при захвате новых земель хорошо известна: священник всегда идёт за солдатом. Так было в Полабье, так позднее было в Прибалтике. И было бы странно, если бы на Волыни в 978 году было иначе. Когда в 979 году Владимир отвоевал Волынь, он вряд ли устроил гонения на католиков. Но в 992 году положение изменилось, причём резко. Выше мы уже привели сообщение Татищева: «Владимир ходил по Днестру с двумя епископы, много людей научая крести, и построил в земле Червенской град во своё имя Владимиръ и церковь пресвятые Богородица созда» (992 г.).

Тогда же была учреждена Волынская епархия, о чём также уже говорилось. Это не могло не вызвать конфликт с Римом. В Никоновской летописи под 994 годом записано: «Того же лета послы Володимеровы приидоша въ Киевъ иже ходиша в Рим къ папе» (НЛ, 994 г.). Этот же текст есть у Татищева, но у него он имеет продолжение: «Того же году возвратилися послы Владимировы от папы, не учиня ничего» (994 г.).

Что могло быть нужно Владимиру от папы, тем более с учётом того, что папа отказал? Наиболее вероятно – признание Волыни канонической территорией Русской церкви.

В том же 994 году, когда, скорее всего, бежал с Волыни Всеволод, Владимир, напомним, ходил в поход на болгар. Мог ли Всеволод под влиянием местной прокатолической знати воспользоваться отсутствием Владимира в Киеве и попытаться отложиться? Мог. Но и это не более чем гипотеза.

«И рече Володимеръ се не добро еже мало городъ около Киева. И нача ставити городы по Десне и по Востри и по Трубешеви и по Суле и по Стугне и поча нарубати муже лучьшие от Словенъ и от Кривичъ и от Чуди и от Вятичь. И от сихъ насели грады бе бо рать от Печенегъ и воюяся с ними и одолая имъ» (ЛЛ, 988 г.).

Текст следует за рассказом о крещении и посажении сыновей Владимира на княжение. Отметим интересный факт: до крещения Владимира не беспокоило, что «мало городъ около Киева».

ПВЛ сообщает о двух печенежских набегах после 992 года: в 996-м на Василев и в 997-м на Белгород (в НЛ это, соответственно, 998 и 999 годы). Никоновская летопись, в которой события 996-1002 годов датированы с ошибкой на два года, добавляет к ним ещё два набега: в 998-м на Киев и в 1002-м на Белгород (в НЛ в 1000 и 1004 годах), а также один поход на печенегов – 999-й (в НЛ 1001-й) год. При этом до 992 года летопись не фиксирует ни одного столкновения с печенегами в правление Владимира. Ни одного! В 977 году арабский автор Ибн Хаукаль писал: «И они (печенеги) – „шип“ русиев и их сила» (Хр, III, I, 6, 2, 4).

Прошло всего 15 лет, и печенеги превратились в злейших врагов Руси. Конечно, дело не в крещении как таковом. Владимир крестился в 987 году и ещё пять лет после этого сохранялся мир. Рубежом в русско-печенежских отношениях стал 992 год. Это является дополнительным подтверждением версии о сакральном статусе Переяславля. Печенеги приняли крещение Руси, но не смогли смириться с осквернением святынь.

996 год. Соглашение 992 года было печенегами выполнено. Три года – 993, 994, 995-й – были мирными. Владимир даже смог в 994 году совершить поход в Болгарию, о чём сообщают НЛ и Татищев. Реальных последствий поход, правда, не имел. Следующий набег состоялся в 996 году. И, что удивительно, он оказался совершенно неожиданным для Владимира: «Придоша Печенезе к Василеву и Володимеръ с малою дружиною изыиде противу имъ. И съступившимся имъ не могъ Володимеръ стерьпети противу побегоста по мостомъ и одва укрыся от противных. И тогда обещася Володимеръ поставити церковь вь Василеве» (ИЛ, 996 г.).

Владимир явно не ждал набега. В противном случае трудно понять, почему он оказался «с малою дружиною». А ведь в 996 году как раз истекал трёхлетний срок. Владимир должен был ждать печенегов. Но не ждал. Почему? Видимо, считал, что конфликт 992 года со смертью Михаила исчерпан. Но печенеги думали иначе.

Интересно, что, несмотря на поражение великокняжеской дружины, печенеги не двинулись в глубь Руси с целью грабежа, не разграбили окрестности Киева. Летопись вообще не сообщает о каких бы то ни было действиях печенегов после победы под Василевом. Похоже, что целью набега был сам Владимир. Захватить его не получилось, и печенеги ушли.

997 год. В этот год печенеги впервые явились с целью грабежа, причём воспользовались отсутствием Владимира в Киеве. В ПВЛ причина этого отсутствия описана так: «Володимеру же шедшю Новугороду по верховьние вои на Печенегы. Бе бо рать велика бес престани. В се же время уведеша Печенези яко князя нету и придоша и сташа около Белагорода» (ЛЛ, 997 г.).

Совершенно иную причину называет Татищев: «Владимир, не уповая от печенег нападения, умыслил идти на чудь и оных покорить, собрав войско и верховных взяв, пошёл к Новугороду. Печенеги же, уведав о том, яко князя и войска в Киеве нет, пришли во множестве и стали около Белгорода» (997 г.).

Никоновская летопись в тексте о набеге просто сообщает о том, что Владимир был в Новгороде, не называя причину: «Приидоша Печенези на Белградъ. Владимеръ же не бе въ Киеве но в Новегороде» (НЛ, 999 г.).

Однако под 997 годом в ней стоит совсем другой текст: «Ходи Володимеръ на Болгары Воложскиа и Камские и одолевъ плени ихъ» (НЛ, 997 г.).

Причины похода вполне понятны. В 996 году стало ясно, что война с печенегами – это надолго, а значит, степной путь к русским владениям в низовьях Волги закрыт. Возникла необходимость опять попытаться поставить под свой контроль путь по Волге.

Есть все основания считать, что совпадение набега печенегов с отсутствием Владимира в Киеве вовсе не случайно. В пользу этого говорит и ещё одно «совпадение». В саге об Олафе Трюгвассоне из «Круга земного» содержится следующий текст:

«Осенью Эйрик вернулся в Швецию и оставался там следующую зиму. А весной ярл снарядил своё войско и затем поплыл в Восточные Страны. Когда он приплыл во владения Валдамара конунга, он стал воевать и убивать людей, и жечь жильё всюду, где он проходил, и опустошал страну. Он прибыл к Альдейгьюборгу и осаждал его, пока не взял город. Там он перебил много народа и разрушил и сжёг весь город» (XC).

Валдамар конунг – Владимир Святославич. Альдейгьюборг – Ладога. По хронологии саги это произошло в 997 году. Кто-то в Киеве явно известил об отсутствии великого князя и печенегов и Эйрика.

«В се же время уведеша Печенези яко князя нету и придоша и сташа около Белагорода. И не дадяху вылести из города. И был гладъ великъ в городе и не бе лзе Володимеру помочи не бо вои у него. Печенегъ же множьство много и удолжися остоя городе. И бе гладъ великъ. И створиша вече в городе и реша се уже хочемъ померети от глада а от княза помочи нету та луче ли ны померети вдаимы ся Печенегомъ» (ЛЛ, 997 г.).

Далее идёт рассказ о том, как некий старец даёт совет, как обмануть печенегов. Он советует выкопать два колодца и в каждый вставить бадью. Одну наполнить сытой, а другую киселём. Приглашённым печенегам заявили, что еда у них из земли растёт. Печенеги поверили и ушли от города.

Обратите внимание, не взяв Белгород, печенеги опять же не идут грабить другие местности, а просто уходят. Сам Белгород представлял собой загородную великокняжескую резиденцию, аналогично позднейшему Царскому Селу или французскому Версалю. То есть удар наносился не по земле в целом, а исключительно по великому князю. Вообще при описании печенежских набегов совершенно отсутствует стандартный оборот «и много зла сотвори», который в дальнейшем сопровождает описания половецких и особенно татарских нападений.

998 год. Сообщение об этом набеге цитируется по Татищеву. В Никоновской летописи печенеги ошибочно названы половцами:

«Володарь измненник приивёл ко Киеву печенег многое число и облег Киев, забыв благодеяния господина своего, от чего в Киев учинилось великое смятение. Ночью же Александр Попович вышел с войском и, напав нечаянно, много печенег и Володоря с братомъ его побил и прогналъ» (НЛ, 1000 г.).

Татищев цитирует НЛ, исправив «половцы» на «печенеги». А в НЛ, как говорилось выше, печенежские набеги датированы с ошибкой на два года.

Кто такой Володарь – неизвестно. Нигде в летописи он более не упомянут. Из фразы «забыв благодеяния господин своего» следует, что ранее Володарь был боярином Владимира. Вполне возможно, перед нами представитель языческой оппозиции.

999 год. В этом году состоялся единственный зафиксированный летописью поход на печенегов в правление Владимира.

«Александръ Поповичь и Янъ Усмовшець, убивший Печенежьскаго богатыря, избиша множество Печенегъ, и князя их Родмана и съ тремя сыны его в Киевъ къ Владимеру приведоша» (НЛ, 1001 г.).

Зачем понадобился этот поход? Объяснение мы находим в событиях следующего года у Татищева: «Владимир весною паки, собрав войско, пошёл на болгар и, взяв Переяславец, в оном пребывал, доколе мир не учинил» (1000 г.).

Тем же годом поход датирован и в НЛ, но текст Татищева отличается от текста НЛ: в ней, в частности, нет сообщения о мире. Значит, он взят из какой-то другой, не дошедшей до нас летописи. В той же статье Татищев сообщает о смерти Рогнеды и Малфриды, которые датируются в ПВЛ как раз 1000 годом.

Владимир наконец установил контроль над областью Нижнего Дуная. Когда эти земли были впоследствии утрачены Русью – неизвестно. Скорее всего, это произошло во время борьбы за власть между сыновьями Владимира, развернувшейся после смерти последнего.

Но вернёмся к походу 999 года. Ещё Константин Багрянородный писал: «Но и против удалённых от их пределов врагов росы вообще отправляться не могут, если не находятся в мире с пачинакитами. Так как пачинакиты имеют возможность – в то время когда росы удаляются от своих семей – напав, всё у них уничтожить и разорить» (Об управлении империей, 2).

А Владимир в это время с печенегами как раз враждовал, а потому для обеспечения возможности похода на Болгарию, русы должны были нанести печенегам такой удар, который исключил бы их набег в следующем году. В итоге следующий поход печенегов на Русь состоялся только через два года, в 1002-м.

1002 год. В этом году состоялся последний упоминаемый в летописи набег печенегов на Русь:

«Идоша Печенези на Белъградъ. Володимеръ же посла на нихъ Александра Поповича и Яна Усмовшеца съ многими силами. Печенези же слышавше побегоша в поле» (1004 г.).

Видимо, разгром 999 года был очень силён. Даже через два года печенеги не решились на прямое столкновение с русскими полками. Однако это вовсе не означает, что наступил мир. Просто война приобрела другой вид. Крупных набегов более не было, а вот мелкие… Зимой 1007–1008 годов Русь посетил миссийный епископ Бруно Кверфуртский. Сохранилось его послание к императору Генриху II, написанное в 1008 году. В нём, в частности, Бруно пишет: «…до крайних пределов своей державы, которые из-за вражды с кочевниками (Государь Руси) со всех сторон обнёс крепчайшей и длиннейшей оградой» (Хр, IV, 10).

В действительности Змиевы валы, о которых, по-видимому, пишет Бруно, воздвигнуты задолго до Владимира, но из слов епископа следует, что в его время они вовсе не выглядели древними руинами, то есть были приведены в порядок и использовались как защитные сооружения. Подобные засечные черты эффективны только против небольших групп кочевников – армии их преодолевают легко. Следовательно, отказавшись в 1002 году от больших походов, печенеги перешли к тактике мелких набегов.

Бруно посетил Русь проездом. Целью его была как раз земля печенегов: «Как то было угодно неисповедимому Господу и честнейшему Петру, пять месяцев мы провели среди этого народа (печенегов), обойдя три его части, не заходя в четвёртую, из которой к нам прибыли послы от лучших людей. Обратив в христианство примерно тридцать душ, мы, по манию Божию, устроили мир, который, по их словам, никто кроме нас не смог бы устроить. „Сей мир, – говорили они, – тобой устроен. Если он будет прочен, то все мы, как ты учишь, станем христианами. Если же государь Руси изменит уговору, нам придётся думать только о войне, а не о христианстве“. С тем я и прибыл к государю Руси, который ради Божьего [дела] одобрил это, отдав в заложники сына. Мы же посвятили в епископы [одного] из наших, которого он затем вместе с сыном поместил в середине земли [печенегов]. И установился, к вящей славе Господа, Спасителя нашего, христианский закон среди наихудших и жесточайших из всех обитающих на земле язычников» (Хр, IV, 10).

Судя по тексту, Бруно имел на ведение переговоров с печенегами полномочия от Владимира. Миссия Бруно затронула только четыре из восьми печенежских орд, а конкретно те, что кочевали на запад от Днепра. По-видимому, именно эти орды постарадали от похода 999 года и именно с ними теперь и был заключён мир. Заложником к печенегам был, скорее всего, отправлен Станислав, самый младший на тот момент сын Владимира.

Принято считать, что печенежский епископ подчинился Русской митрополии. Рукоположение епископа происходит после того, как Бруно «прибыл к государю Руси», то есть в Киеве. Для рукоположения по канону требовалось три епископа, одним из них, несомненно, был сам Бруно, а двумя другими, скорее всего, митрополит и архиепископ Киевский.

Однако Бруно, будучи миссийным епископом, вполне мог проводить рукоположения и самостоятельно. Кроме того, прямо указано, что в епископы Бруно посвятил «одного из наших», то есть одного из людей, пришедших с ним.

Почему Владимир согласился с тем, чтобы первым печенежским епископом был не его человек? Таково могло быть требование печенегов, которые предпочли иметь на этом посту нейтрального немца. О дальнейшей судьбе печенежской епархии речь ещё впереди.

Не стоит считать, что миссия Бруно с точки зрения христианизации была неуспешной. Для 30 человек епархию не учреждают. Скорее всего, речь о тех самых «лучших людях», крещение которых означало и христианизацию тех, кем они правили.

События 1008 года положили начало расколу печенегов. По сообщению Ал-Бакри, в следующем (1009) году к восточным печенегам пришёл мусульманский проповедник, обративший в ислам 12 000 человек. Менее чем через три десятилетия этот раскол привёл к кровавой междоусобице. Но о ней – в следующей главе.

В том же году, когда Бруно Кверфуртский прибыл на Русь, умер митрополит Леонтий, о чём сообщает Татищев: «Того же году преставися митрополит Леонтий, и возведён бысть на его место Иоанн» (1007 г.).

Об Иоанне нам извстно не только из летописи, но и из греческой легенды на свинцовой печати рубежа X–XI веков: «Иоанн митрополит Росии» (31, с. 139).

В «Саге о Бьёрне, герое из Хитардаля» содержится следующий текст:

«В то самое лето, когда Торд уехал в Исландию, пришёл Бьёрн к ярлу и попросил позводения ехать по Восточному пути. Ярл предложил ему ехать, как ему нравится. Поехал тогда Бьёрн с купцами на восток в Гардарики к Вальдимару конунгу. Пробыл он там зиму, и было ему хорошо у конунга, понравился он знатным люям, потому что всем был по душе его нрав и обычай.

Говорят, когда Бьёрн был в Гардарики у Вальдимара конунга, случилось, что в страну ту пришла неодолимая рать, и был во главе её витязь тот, который звался Кальдимар, рослый и сильный, близкий родич конунга, величайший воин, умелый в борьбе и очень смелый. И говорили про них, что они имеют одинаковые права на княжество, Вальдимар конунг и витязь. Тот потому не получил того княжества, что был моложе, а потому он занимался набегами, чтоб добыть себе славу, и не было другого воина, такого же знаменитого, как он, в то время в Восточных землях» (Хр, VII, 2).

Далее рассказывается, что Владимир хотел заключить мир, но Кальдимар отказался, в свою очередь предложил решить дело поединком. Сразиться с Кальдимаром вызвался Бьёрн, который и убил его в тяжёлой схватке. По хронологии саги это произошло в 1009 году.

Исследователи саг отрицают достоверность сюжета потому, что, во-первых, для саг нетипично столь нечётко определять родственные отношения как «близкий родич», а во-вторых, в описании поединка отсутствуют жизненные детали.

Второй аргумент отводится легко. Бьёрн мог и придумать поединок, добавляя тем себе славы. Сочинять весь сюжет с родичем Владимира ему никакого резона не было.

Первый аргумент выглядел бы внушительно, если бы речь шла о событиях в самой Скандинавии или с участием только скандинавов. Но откуда мог Бьёрн узнать, кто такой Кальдимар? Русского языка он не знал, потому как провёл на Руси всего одну зиму. Фантастическую теорию о том, что при дворе Владимира говорили на «олд нордике» (древнесеверный язык – современное научное название языка средневековой Скандинавии), мы рассматривать не будем. Источником информации для Бьёрна могли послужить только такие же, как он, скандинавские наёмники. Бьёрн не ярл и тем более не конунг, а значит, служить на Руси он мог только в составе датского корпуса, о котором сообщает Титмар: «А людей [в Киеве] – неведомое количество. Народ, как и вся та провинция, состоит из сильных, беглых рабов, собравшихся здесь отовсюду, и, особенно стремительных данов, противостоял разорительным набегам печенегов, побеждал также и других» (VIII, 32).

А теперь зададимся вопросом: стал бы кто-нибудь подробно объяснять наёмникам, с кем именно им предстоит сражаться? Приказали – и всё. Так что информация у них была на уровне «где-то, что-то, краем уха…». Знали, что родственник князя, знали, что права на престол были серьёзные… И только.

Что же это за таинственный родственник Владимира, который мог иметь с ним равные права на престол и был намного младше князя? Брат? Но оба брата Владимира погибли ешё в 70-х годах. Тогда кто? Вспомним легенду о рождении Святополка «от двух отцов». Выше было показано, что это именно легенда и Святополк – родной сын Владимира. Но легенды не возникают на совершенно пустом месте, тем более что сюжет про «от двух отцов» совершенно уникальный. Вполне возможно, вдова Ярополка действительно родила сына уже после смерти мужа. А потом этот реальный сюжет был использован при создании легенды о «Святополке Окаянном».

Всё объяснить позволяет предположение, что Кальдимар был сыном Ярополка. В Европе в то время господствовал майорат – наследование отцу старшим сыном. И именно этот порядок наследования был освящён церковью. То есть с точки зрения русских обычаев Владимир – законный наследник Ярополка. А с точки зрения освящённых церковью обычаев – законный наследник Кальдимар. Одни говорили одно, другие – другое. Отсюда Бьёрн и мог сделать вывод, что права одинаковые.

Где был Кальдимар все эти годы? Не исключено, что в варяжском корпусе в Византии. На Руси о нём явно знали. Бьёрн мог назвать его «величайший воин, умелый в борьбе и очень смелый», только если так ему рассказывали. Почему Владимира не беспокоило существование Кальдимара? А потому, что по лествице он ему не конкурент.

Каким было настоящее имя Кальдимара? Вторая половина его имени: – мар, явная калька с русского – мир. Совершенно аналогично с Валдамар-Владимир. Так что имя славянское. Возможна гипотетическая реконструкция «Хладомир», но это не более чем версия. Аргумент «корня *хлад– нет в других известных именах» слабый. В имени Изяслав первый корень тоже уникален. А вот назвать сына, родившегося после убийства отца и этим убийством лишённого наследства, «холод мира», согласитесь, символично.

«Князь Руси Владимир, опасаясь и страшась, что сила польского короля Болеслава, всё более ширясь, представит со временем опасность и для него, и для его земель, посылает к польскому королю Болеславу знатных послов, прося заключить с ним и его землями союз. Болеслав же, король Польского государства, соглашается на союз с князем Руси Владимиром и скрепляет его на справедливых условиях клятвой. Поэтому обе земли в течение долгих лет процветали в величайшем спокойствии» (77, с. 235).

Этот мир Длугош датирует 1001 годом, но в той же книге он и смерть Владимира датирует 1005-м, а поход на Киев Болеслава 1008 годом, то есть с ошибкой в 10 лет. То есть правильная дата – 1011 год. Видимо, именно тогда и был заключён брак между Святополком и дочерью Болеслава. Предыдущим (1010) годом Татищев датирует смерть Вышеслава, старшего сына Владимира. В перераспределении столов, произошедшем после его смерти, Святополк не участвует: «Умершею же стареишему Вышеславу Новегороде посадиша Ярослава Новегороде а Бориса Ростове а Глеба Муроме Святослава Деревехъ Всеволода Володимери Мьстислава Тмуторокани» (ЛЛ, 988 г.).

Объяснение этому мы находим у Титмара, который сообщает, что Владимир заподозрил Святополка в измене и посадил его в поруб. Причём произошло это уже после брака с дочерью Болеслава. Тут возникает вопрос: почему перераспределение столов происходит не сразу после смерти Вышеслава, а как минимум годом позже?

Дело, видимо, в том, что Вышеслав умер в самом конце года. В Древней Руси год начинался не в январе, а в марте. Январь-февраль 1010 года по древнерусскому счёту лет соответствует январю-февралю 1011 года по нынешнему счёту. Если Вышеслав умер в Новгороде как раз в это время, то пока информация дошла до Киева, а потом из Киева до Гнезно, прошло достаточно много времени. Брачный поезд из Гнезно в Туров давно уже выехал. Свадьба была отложена из-за похорон и траура. Но так как невеста уже приехала, никто её назад отправлять не стал. В тот же год умерла Анна. Значит, опять похороны и траур. В итоге свадьба Святополка и Болеславны состоялась не ранее осени. Соответственно, и переезд из Турова в Новгород (а именно на новгородский стол должен был перейти Святополк как следующий по старшинству после покойного Вышеслава) отложен до весны следующего, 1012 года.

О том, что происходило дальше, сообщает Титмар Мерзебургский: «Одного из них (сыновей) он (Владимир Святославич) женил на дочери князя Болеслава, нашего гонителя, и поляки прислали с ней вместе с ней Рейнберна, епископа Кольберга… Названный король, услышав, что сын его, подстрекаемый Болеславом, тайно готовился восстать против него, схватил его вместе с женой и названым отцом и заключил их отдельно друг от друга под стражу. Будучи под арестом, достопочтенный отец то, что открыто не мог совершить во славу Божью, старательно совершал втайне. В слезах принеся жертву постоянной молитвы, он от чистого сердца примирился с высшим священником, после чего, освободившись от тесной темницы тела, радуясь, отправился к свободе вечной славы» (VII, 72).

Готовил ли Святополк восстание на самом деле? Скорее нет, чем да. Владимир был уже стар, жить ему оставалось всего три года. Святополк – старший сын и наследник. Менять туровский стол на новгородский Святополку никакого резона не было. Отношения между сыновьями Владимира, судя по дальнейшим событиям, были далеко не благостными. В Турове Святополк имел за спиной Польшу, где правил его тесть, а с переездом в Новгород эта связь разрывалась. Скорее всего, Святополк просто тянул время, а Владимир увидел в этом заговор. По себе судил.

«Болеслав же, узнав обо всём этом, не преминул отомстить, насколько мог» (VII, 73)…

Как именно мстил Болеслав, Титмар рассказал в другом месте:

«В канун его (праздника Пасхи) прибыл Болеслав, – оставив у себя заложников, он тем самым обеспечил свою безопасность, – и был наилучшим образом принят. В святой же день он, сложив руки, стал вассалом короля, принеся королю (Генриху II) оммаж, он, в качестве оруженосца, сопроводил его, – бывшего в полном уборе, – в церковь. В понедельник он расположил к себе короля, принеся ему богатые подарки от себя и своей супруги. Затем, получив от королевских щедрот ещё большие и лучшие дары, – в том числе давно желанный лен, – он с честью и радостью отпустил данных ему заложников. После этого он с нашей помощью напал на Русь. Опустошив большую часть этой страны, он приказал перебить всех печенегов, когда между ними и его людьми случилась размолвка, хоть те и были его союзниками» (VI, 91).

Болеслав прибыл к Генриху перед Пасхой, которая в 1013 году была 5 апреля. Это подтверждает приведённые выше расчёты о времени брака Святополка. Владимир арестовал сына, скорее всего, осенью 1012 года. Зимой умер Рейнберн, и весной 1013 года Болеслав срочно примирился с германским императором Генрихом II.

Несмотря на гордое «опустошили большую часть страны», о чём Титмару могли рассказать только сами поляки, поход 1013 года окончился для Болеслава ничем. Ни дочь, ни зятя он освободить не смог. Территориальных приобретений тоже не было.

Отдельно следует поговорить об участии в этой войне печенегов. Откуда мог вообще взяться польско-печенежский союз? Здесь следует вернуться к миссии Бруно Кверфуртского. Судя по тексту его послания к Генриху II, Бруно весьма благожелательно относился к Болеславу Храброму. Существует мнение, что во время посещения Руси Бруно выступил посредником в начале переговоров между Владимиром и Болеславом, приведших в итоге к заключению мира и брачного союза в 1011 году.

Как мы помним, печенежским епископом стал один из людей Бруно. Вполне логично предположить, что он вполне разделял его взгляды. Добавим к этому судьбу епископа Рейнберна и получим ответ на поставленный выше вопрос о происхождении польско-печенежского союза в 1013 году.

Связь печенежской епархии с Русской митрополией после этих событий были, несомненно, утрачены. Значит ли это, что через некоторое время исчезла и сама епархия? Скорее нет, чем да. Обратимся опять к списку епархий Русской митрополии. Девятое место занимает Каневская епархия. В Канев резиденция епископа была перенесена в XII веке, а первоначально она находилась в Юрьеве (совр. Белая Церковь), основанном Ярославом Владимировичем. Епископ Юрьевский Михаил упомянут в ПВЛ под 1072 годом в рассказе о перенесении мощей святых Бориса и Глеба. Следовательно, Юрьевская епархия был образована между 1055 (её нет в списке митрополита Ефрема) и 1072 годами. Зададимся вопросом: каким образом малозначительный Юрьев смог стать епархиальным центром почти на сто лет раньше Смоленска и Галича? Единственное объяснение – Юрьев стал резиденцией печенежского епископа после его возвращения под юрисдикцию русского митрополита. В 1048 году печенеги, по византийским данным, были вытеснены из Северного Причерноморья гузами (торки русских летописей), которых, в свою очередь, в 1064 году изгнали половцы. По-видимому, в 1048 году какая-то часть печенегов осталась у русских границ. После прихода половцев они ушли под защиту Руси и расселились в Поросье, став основой будущих чёрных клобуков. В связи с чем находившийся среди этих печенегов епископ (до того, видимо, подчинявшийся архиепископу Гнезенскому) подчинился мирополиту Киевскому.

«Ярославу же сущу Новегороде и урокомъ дающе Кыюву две тысяче гривне от года до года. А тысячюНовегороде гридемъ раздаваху. А тако даяху посадници Новъгородьстии. А Ярославъ сего не даяше отцю своему. И рече Володимеръ требите путь и мостите мостъ хотяшеть бо на Ярослава ити сына своюго но разболеся» (ЛЛ, 1014 г.).

Что сподвигло Ярослава на мятеж? После ареста Святополка наследником становился именно он… Если только Владимир не решил сделать наследником другого сына.

«Хотящю Володимеру ити на Ярослава. Ярославъ же посла за море приведе Варягы бояся отца своего. Но Богъ не вдасть дьяволу радости. Володимеру бо разболевшюся. В се же время бяше у него Борисъ. Печенегом идущемъ на Русь посла противу имъ Бориса. Самъ бо боляще велми и неиже болести и скончася месяца июля въ 15 день. Умре же на Берестовемъ» (ЛЛ, 1015 г.).

Что делает Борислав в Киеве, ведь в 1012 году он посажен на ростовское княжение? Все летописи и жития сообщают, что после гибели Борис был похоронен в Вышгороде. При чём здесь Вышгород? Что связывает Борислава с этим городом?

Борислав, как уже говорилось выше, был сыном Анны, что ставило его выше всех остальных братьев. Кроме того, он первенец Владимира среди родившихся в христианском браке. С точки зрения церкви именно Борислав был первым законным сыном великого князя. Неудивительно, что Владимир решил сделать наследником именно его. Сначала в 1012 году он посадил Борислава на княжение в Ростове, впереди более старших Позвизда и Мстислава. А в 1014 году перевёл его в Вышгород, фактически объявив наследником. Результат – восстание Ярослава.

Почему из летописи изъяты прямые указания на то, что Борислав стал наследником? Да потому, что они не соответствовали образу святого Бориса. Борис, которого рисуют нам жития, должен был бы просить Владимира не ставить его впереди старших братьев. Но реальный Борислав от власти, как будет показано в следующей главе, отказываться не стал.

В процитированном тексте летописи есть ещё две странности. Сообщается, что на Русь шли печенеги, против которых Владимир отправил Бориса с полками. Но в описании дальнейших событий печенеги не фигурируют. Они попросту испарились. Кроме того, непонятно, почему Владимир умирает не в Киеве, не в Белгороде, а в Берестове, которое в то время было всего лишь селом: «На Берестове в селци еже зоуть ныне Берестовое» (ЛЛ, 988 г.).

«Ныне» – это на момент составления летописи, то есть не раньше времён Ярослава, при котором Берестовое стало его любимой загородной резиденцией.

Объяснение первой странности находим у Длугоша:

«Ярослав… тяготясь тем, что он отлучён от Киевского княжества, которого домогался, со своими племенами и другими, которых нанял за деньги, хитростью подступают к Киеву и, поскольку верили, что он пришёл с миром, занимает крепость и овладевает отцовой казной. Отец, Владимир, очень горько переживая это, собирает войска из всех княжеств, которые разделил среди сыновей, намереваясь вступить в битву с Ярославом. Ярослав, узнав об этом, нанимает печенегов и варягов, чтобы противостоять отцу. Между тем отец, князь Владимир, в горе из-за того, что сын Ярослав поднял враждебный мятеж, тяжело заболевает и, поставив во главе войска сына Бориса, посылает против Ярослава. Сам от усилившейся болезни немного времени спустя умирает в крепости Берестове и, доставленный в Киев, погребается под мраморной плитой в церкви Святой Марии, которую сам при жизни построил» (72, с. 235–236).

Далее Длугош сообщает о поражении и бегстве Ярослава. Получается, что, вопреки утверждению летописца, Бог всё-таки «вдасть дьяволу радости». Ярослав захватывает киевский детинец, Владимир бежал, но из-за болезни не смог уехать дальше Берестова. Борислав во главе полков идёт против Ярослава и нанятых им печенегов. Но победы Владимир уже не увидел: он умер 15 июля 1015 года. Борислав похоронил отца в Десятинной церкви, рядом с могилой своей матери. Это подтверждает Титмар Мерзебургский, называющий Десятинную церковь «церковью Климента», видимо, потому, что в ней находились привезённые Владимиром из Херсонеса мощи святого Климента:

«Достигнув уже преклонного возраста, он [Владимир] умер, долго правив названным королевством. Похоронили его в большом городе Киеве, в церкви Христова мученика, папы Климента, рядом с названной супругой [Анной]. Их гробы стоят на виду посреди храма. Сыновья его разделили между собой государство» (VII, 74).

Как именно сыновья разделили государство, Титмар говорит ранее:

«После этого названный король [Владимир], исполненный дней, умер, оставив всё своё наследство двум сыновьям, тогда как третий до сих пор находился в темнице. Позднее, улизнув оттуда, но оставив там жену, он бежал к тестю» (VII, 73).

Бежавший к тестю – Святополк. Из двоих оставшихся один, несомненно, Ярослав (далее Титмар называет его прямо). Третий сын – Борислав, как совершенно ясно из сказанного выше. Борислав после смерти отца сел в Киеве, Ярослав укрепился в Новгороде.

Каким же предстаёт перед нами Владимир? Храбростью он не прославился. Да, лично водил полки в походы, но в те времена князь обязан был это делать. Зато в 996 году Владимир прячется от печенегов под мостом и молится от страха.

Был Владимир вспыльчив, мог под влиянием эмоций глупостей понаделать. Полоцкий поход 975 года яркий тому пример.

О женолюбии князя говорят и летопись, и Титмар Мерзебургский. Летописец даже не удержался и вставил в рассказ о выборе веры вот такой текст:

«Дасть [после смерти] Бохмитъ [Мухаммед] комуждо по семидесят жен красныхъ изберетъ едину красну и всъ красоту наложить на едину та будеть ему жена иде же радость творити всякъ на семь свете. Аще буде кто убогъ то и тамо ина многа лесть еяже не лезе псати срама ра. Володимеръ же слушавше ихъ бе бо самъ любя жены и блуженье многое» (ЛЛ, 986 г.).

При всём том Владимир был подл и безжалостен. История убийства Ярополка в этом смысле весьма показательна. Причём Владимир оставил предателя Блуда при себе, видимо, не считая предательство особенным грехом. Стало человеку выгодно предать – вот и предал. Дело житейское.

Но главная черта Владимира – его безволие. Не Владимир решал – жизнь за него решала. Обстоятельства, советники, да кто угодно, только не сам князь. Не планировал он затевать войну с братом. Но «так получилось». Из-за моря вернулся только потому, что бояре позвали. Союз с Германией не сам заключил, а получил от брата по наследству. Да и прерван был этот союз опять-таки не по его инициативе. Лучше всего Владимира характеризует следующий летописный текст: «И умножишася разбоеве и реша епископи Володимеру: се умножишася разбойници почто неказниши ихъ? Он же рече имъ: боюся греха. Они же реша юму: ты поставленъ юси отъ Бога на казнь злымъ а добрым на милованье достоить ти казнити разбойника но с испытомъ. Володмеръ же отвергъ вииры нача казнити разбойникы. И реша епископи и старци: рать многа оже вира то на оружьи и на кони. Буди и рече Володимеръ по устроенью оттню и дедню» (ЛЛ, 996 г.).

Вот так… Пришли епископы и сказали «казни разбойников» – начал казнить. Пришли опять и сказали «не казни разбойников» – перестал казнить. Что советники сказали – то и сделал. А где мнение самого князя? Нет его. Как в известном монологе Аркадия Райкина:

– А как ваше мнение?

– А я как все.

Вот таким и был Владимир. Безвольный, вспыльчивый, эмоциональный, трусливый. Таким народ его запомнил и изобразил в былинах. Ничего удивительного в том, что обладателя таких совсем не мужских черт характера, народ наградил женским прозвищем «красное солнышко». За которым явственно слышится «Володимир красна девица».

Тем, кто хоть немного знаком с историей Руси, странно будет увидеть такое название. Для них куда привычнее словосочетание «Ярослав Мудрый». Однако следует учесть, что Мудрым Ярослава назвал Н.М. Карамзин, в летописях такого эпитета нет. А почему Окаянный? Читайте и поймёте сами.

Святополк Окаянный, убийца своих братьев Бориса, Глеба и Святослава, расписан в летописи чёрными красками. Зато его противник Ярослав представлен в самых радужных тонах:

«Святополкъ же седе в Кыеве по отци своемъ и съзва Кыяны и нача даяти им именье они же приимаху и не бе сердце ихъ с нимъ яко же братья ихъ бяша с Борисомь. И Борису же възвратишюся съ вои не обретешю Печенегъ весть приде к нему отець ти умерелъ. И плакася по отци вельми любимъ бо бе отцемъ своимъ паче всехъ. И ста на Льте пришедъ. Реша же юму дружина отня се дружина у тобе отня и вои поиде и сяди в Кыеве на столе отни. Он же рече не буди мне взъняти рукы на брата своюго стареишаго аще и отець ми умре то сь ми буди въ отца место. И се слышавше вои разидоша от него. Борисъ же стояше с отрокы своими. Святополкъ же исполнився безаконья Каиновъ смыслъ приимъ посла к Борису глаголеше яко с тобою хочю любовь имети и къ отню придамь ти. А льстя под нимь како бы и погубити. Святополкъ же приде ночью Вышегороду ота призва Пуштю и Вышегородьскые боярьце и рече имъ прияете ли ми всемъ сердцемь. Рече же Пушта съ Вышегородьци можем главы своя сложити за тя. Он же рече имъ не поведуче никомуже шедше убиите брата моюго Бориса. Они же вскоре обещашася ему се створити» (ЛЛ, 1015 г.).

Сразу отметим, что никакого резона убивать Бориса у Святополка не было. Борис его старшинство признал, дружина от него ушла. Ну так маньяк же, а действия маньяка логике не подвластны.

«Послании же придоша на Льто ночью и подъступиша ближе и слышаша блаженнаго Бориса поюща заутреню. Бе бо ему весть уже яко хотять погубити» (Там же).

Далее в летописи приведён текст молитвы Бориса, а затем:

«И помолишюся ему [Богу] възлеже на одре своем и се нападоша акы зверье дивии около шатра и насунуша и копьи и прободоша Бориса и слугу юго падша на не прободоша с нимъ бе бо се любимъ Борисомъ бяше отрокъ сь родом сынъ Угърескъ именемъ Георги. Юго же любяше повелику Борисъ бе бо возложилъ на нь гривну злату велику внеиже предъстояше пред нимъ и избиша же ины отрокы Борисовы многы. Георгеви же сему не могуще вборзе сняти гривны съ шие усекнувша главу юго и тако сняша. И темьже после не обретоша тела его в трупии. Бориса же убивше оканьнии увертевше в шатеръ възложивше на кола повезше и. И еще дышющю ему. Уведевше же се оканьныи Святополкъ яко еще дышеть посла два Варяга прикончить юго. Онема же пришедшема яко еще живъ есть единъ ею извлекъ мечь проньзе и къ сердцю и тако скончася блаженыи Борисъ» (Там же).

Конец злодеяниям положил Ярослав:

«И събра Ярославъ Варягъ тысячю а прочи вои 40 000 и поиде на Святополка нарекъ Бога рекъ не я почахъ избивати братию но онъ да будеть отместьникъ Богъ крове братия моея зане без вины пролья кровь Борисову и Глебову праведною еда и мне сице же створитьно суди ми Господи по правде да скончается злоба грешнаго. И поиде на Святополъка. Слышавше се Святополкъ идуща Ярослава пристрои бещисла вои Русь и Печенегъ и изыдт противу уму ик Любечю об онь полъ Днепра а Ярославъ объ сю.

Приде Ярославъ и сташа противу о полъ Днепра и не смяху ни си онехъ ни они сихъ начати и стояша месяц 3 противу собе. Нача Святополчь езде възле берегъ укаряти Новогородце глаголя что придосте с хромьцемь симь от вы плотници суще а приставимъ вы хоромомъ рубити нашимъ. Се слышавше Новгородци реша Ярославу яко заутра перевеземъся на не аще кто не поидеть с нами сами потенемъ его бе бо уже в заморозъ. Святополкъ стояще межи двема озерома и всю нощь пилъ бе с дружиною своею. Ярослав же заутра исполчивъ дружину свою противу свету перевезеся и выседъ на брегъ отринуша лодье от берега. И поидоша противу собе и ступишася на месте бысть сеча зла. И не бе льзе озером Печенегомъ помагати. И притиснуша Святополка с дружиною къ озеру и въступиша на ледъ и обломися с ними ледъ и одалати нача Ярославъ. Святополкъ же бежа в Ляхы. Ярославъ же седе Кыеве на столе отьни и дедни» (ЛЛ, 1015–1016 гг.).

Помимо текста летописи, об этих событиях сообщают ещё два источника: «Чтение о святых мучениках Борисе и Глебе» Нестора и «Сказание о Борисе и Глебе» неизвестного автора. Старейшим из них является произведение Нестора, составленное между 1081–1088 годами, в конце которого автор сообщает:

«Се же се аз Нестер грешный о житии и погублении и о чюдесех святою и ближьную страстотерпцю сею опаснее ведущих исписав я другая сам сведы от многых мала вписах да почитающее славять Бога» (28, с. 110).

Получается, никакого письменного источника у Нестора не было. Он записал то, что узнал от «ведущих», то есть знающих людей. Ни летописной повести, ни «Сказания», следовательно, ещё не существовало. Сопоставление «Чтения» с более поздними произведениями позволяет сделать неожиданный вывод – образ Ярослава как главного противника окаянного Святополка и мстителя за святого Бориса является плодом творчества поздних книжников. Нестор ничего подобного не знает. О поражении Святополка он пишет так:

«Но Бог сведый тайны сердечныя и хотя всем человеком спастися и в разум истинный приити не попусти оканьному тако сътворити и потреби от земля сея. Крамоле бывшеи от людий и изгнану ему сущю не токмо из града нъ из области всея. Избежавше же ему в страны чюжи и тамо живот свой сконца и разверже. Бываеть бо смерть грешнику люта мнози бо глаголють в раче его видевшее сущю тако яко же и Ульяния законопреступнаго.

Тако же по умертви оканьного прия власть блаженную брат именем Ярослав и тъ же бе старей блаженною» (28, с. 100–101).

Это не единственная странность. Давно уже отмечено, что сам Ярослав своего старшего брата окаянным вовсе не считал. Один из его внуков, родившийся в 1050 году, то есть ещё при жизни деда, был назван Святополком, что было бы невозможно, существуй уже тогда образ «Святополка Окаянного».

На целый ряд странностей в летописном тексте обратил внимание И.Н. Данилевский (24, с. 336–354). Так, непонятно, откуда летописец узнал о том, как был убит Георгий Угрин, если, по его же словам, тело не нашли, откуда Святополк мог узнать, что Борис ещё жив? Телефонов тогда не было. Убийцы пришли и сообщили? А зачем им сообщать князю, что они дело не сделали? Без этого они не понимали, что им прикажут добить Бориса?

В «Чтении» Нестора этих эпизодов нет. Но зачем-то же их летописец вставил? Что он таким образом хотел нам сказать?

Данилевский указывает также на то, что летописец сравнивает Святополка не с Каином, что было бы логично для братоубийцы, а с Авимелехом. Это создаёт двусмысленность, потому что в Библии упомянуты два Авимелеха. Первый – сын Гедеона, перебивший своих братьев. Второй – царь филистимлянский, который мог совершить грех, но Бог удержал его.

Для решения вопроса Данилевский предлагает обратиться к двум источникам зарубежного происхождения: скандинавской Саге об Эймунде и «Хронике» Титмара Мерзебургского.

Начнём с саги. Её текст повествует о двух норвежских ярлах, Эймунде и Рагнаре, которые, будучи изгнаны из Норвегии, пришли в Гардарики на службу к конунгу Ярицлейфу. Он тогда правил в Холмгарде, а его старший брат в Кенугарде. Ярицлейф идёт войной на брата, наносит ему поражение в битве и занимает Кенугард. Через некоторое время свергнутый брат приводит под Кенугард рать бьярмов, но вновь терпит поражение и спасается бегством. Казалось бы, перед нами текст, в основном повторяющий летопись. Холмгард – Новгород, Кенугард – Киев, Гардарики – Русь, бьярмы заменили летописных печенегов, Ярицлейф – Ярослав, а его брат, естественно, Святополк. Всё бы хорошо, если бы не одно «но»: в саге брата и противника Ярицлейфа зовут Бурицлейф. В этом имени нетрудно опознать скандинавскую кальку с полного славянского имени Бориса – Борислав. Выходит, Ярослав воевал с Борисом? Историки пытаются обойти это противоречие, утверждая, что в саге слились воедино образы Святополка и Болеслава. Допустим. Но куда в таком случае деть следующий текст: «Эймунд конунг хорошо заметил вечером, где лежит в шатре конунг (Бурицлав), идёт он сразу туда и убивает конунга и многих других. Он взял с собой голову Бурицлава конунга. Бежит он в лес и его мужи, и не нашли их. Стало страшно тем, кто остался из мужей Бурицлава конунга при этом великом событии, а Эймунд конунг и его товарищи уехали, и вернулись они домой рано утром. И едет (Эймунд) к Ярицлейву конунгу и рассказывает ему всё правду о гибели Бурицлава. „Теперь посмотри на голову, господин, – узнаёте ли её?“ Конунг краснеет, увидя голову» (62, с. 99–100).

Ни Святополк, ни тем более Болеслав подобным образом не гибли. Зато именно так погиб Борис. Причём добивают его «два варяга». Варягами летопись называет в том числе скандинавов. То есть перед нами прямое указание в летописи на норвежских ярлов Эймунда и Рагнара. Теперь становится понятно, зачем летописцу понадобилась вставка о варягах. Сохранив первоначальный сюжет с боярами Святополка, он вставил и указание на реальные события в надежде, что потомки разберутся. Другим таким же маячком является «Святополк новый Авимелех». Третьим – вставка о Георгии Угрине. Ведь по саге Бориса обезглавили, а на одной из миниатюр Радзивилловской летописи изображено, как один из убийц Бориса приносит Святополку какой-то круглый предмет. Явно голова Бориса, а не какого-то отрока.

Здесь нужно сделать небольшое отступление. Эймундова сага не имеет датировок. Поэтому её события могут с равной вероятностью быть отнесены как к 1016 году, так и ко времени после 1018 года. Но ряд моментов позволяет сделать выбор в пользу первой датировки. В саге Ярицлейф-Ярослав назван родичем Олафа Шётконунга, на дочери которого Ингигерд он был женат. Но сама Ингигерд в первой части саги, где, собственно, и рассказано о борьбе с Бурицлейфом-Бориславом, не фигурирует, хотя в дальнейшем она появляется и играет немалую роль. Всё это говорит в пользу того, что война с Бурицлейфом, описанная в саге, состоялась до брака Ярослава с Ингигерд, то есть до 1019 года. Война продолжалась явно более года, так что не может быть помещена в 1018 год. Конечно, можно сослаться на то, что сага поздняя (XIII века), но вот перед нами свидетельство современника событий Титмара Мерзебургского:

«Идя далее в своём повествовании, я расскажу ради осуждения об образе действий короля Русского Владимира. Взяв себе из Греции жену, по имени Елена, которая была просватана за Оттона III, но коварным образом отнята у него, он по её убеждению принял святую христианскую веру, которую не украсил праведными трудами. Ведь он был без меры чувствен и свиреп, причинив изнеженным данайцам много вреда. Имея трёх сыновей, он отдал в жёны одному из них дочь князя Болеслава, нашего гонителя; поляки отправили вместе с ней Рейнберна, епископа Кольберга. Он родился в округе Гассегау; будучи обучен мудрыми учителями свободным искусствам, он достиг сана епископа, которого, как я думаю, был достоин. Ни знания моего, ни красноречия не достаёт, чтобы сказать, сколько труда положил он во вверенной его попечению [епархии]. Святилища идолов он, разрушив, сжёг; море, обжитое демонами, он, бросив туда помазанные святым елеем камня и освятив водой, очистил; взрастил для всемогущего Господа новую ветвь на бесплодном древе, то есть привил чрезвычайно бестолковому народу слово святой проповеди. Утомляя своё тело постоянными бдениями, постом и молчанием, он готовил своё сердце к созерцанию образа Божия. Названный король, услышав, что сын его, подстрекаемый Болеславом, тайно готовится восстать против него, схватил его вместе с женой и названным отцом и заключил их, отдельно друг от друга, под стражу.

Имя названного короля несправедливо переводится как „власть над миром“; ведь не то, что нечестивцы держат друг с другом и чем владеют жители этого мира, называется истинным миром, – ибо этот мир всегда шаток; но только тот приобщится к истинному, кто, смиряя всякий порыв души своей, заслужил благодаря всё побеждающему терпению царство Божье. Пребывая в небесном покое, этот епископ смеётся над угрозами неправедного мужа и, обретя двойную чистоту, созерцает пламя, должное покарать того развратника; ибо, согласно свидетельству нашего учителя Павла, Бог осудит прелюбодеев. Болеслав же, узнав обо всём этом, не преминул за него отомстить, как только мог. После этого дни короля истекли и он умер, оставив всё наследство двум своим сыновьям; третий сын тогда находился в тюрьме, откуда позже улизнув, бежал к тестю; в тюрьме, правда, осталась его жена» (VII, 72–73).

В предыдущей главе уже говорилось, что зять Болеслава – это Святополк. В пользу такого вывода говорит также текст польского хрониста Галла Анонима: «Итак, Болеслав в течение десяти месяцев владел богатейшим городом и могущественнейшим королевством русских и непрерывно пересылал оттуда деньги в Польшу; а на одиннадцатый месяц, так как он владел очень большим королевством, а сына своего Мешко ещё не считал годным для управления им, поставил там в Киеве на своё место одного русского, породнившегося с ним, а сам с оставшимися сокровищами стал собираться в Польшу» (I, 7).

Получается, Святополк никак не мог участвовать в событиях 1015–1016 годов на Руси просто потому, что на момент смерти отца он находился в тюрьме, откуда позднее бежал в Польшу. Стоит ещё добавить, что Титмар Мерзебургский знает по именам только двух сыновей Владимира, Святополка и Ярослава, хотя сообщает, что их было трое. Информацию из Киева Титмар получил от саксонцев, участвовавших в походе Болеслава. Не знать имени третьего брата они могли в том случае, если к этому времени тот был уже мёртв, а значит, это именно Борислав-Борис.

Всё это вполне согласуется с тем, что говорилось в конце предыдущей главы. Первый поход Ярослава на Киев в июле 1015 года, ещё при жизни отца, закончился поражением. Но появление в Новгороде норвежских наёмников позволило князю повторить поход в следующем году. Следует отметить, что Ярослав не полагался на случай, каковой ему представился в виде Эймунда и Рагнара. Он и сам искал союзников. Адам Бременский сообщает: «Кнут овладел королевством Этельреда и его супругой по имени Эмма, которая была сестрой Ричарда, графа Нормандии. Во имя союза король данов отдал в жёны этому Ричарду свою сестру Маргарету. Затем, когда граф прогнал её, Кнут отдал Маргариту в жёны Вольфу, герцогу Англии» (II, 54).

В схолии 39 к этому сообщению Адам добавляет: «Кнут отдал свою сестру Эстрид замуж за сына короля Руси».

Разбирая это сообщение, А.В. Назаренко (31, с. 330–333) отмечает, что Адам Бременский, во-первых, не знает, что Маргарета и Эстрид – два имени, христианское и языческое, одной и той же сестры Кнута, а во-вторых, путает нормандского герцога Ричарда с его же сыном Робертом Дьяволом. Соответственно, брак Эстрид-Маргареты с ярлом Ульфом (Адам называет его Вольфом), заключённый зимой 1019–1020 годов, предшествовал браку с Робертом. Герцогом Нормандским Роберт стал только в 1027 году, а как раз годом ранее был казнён по приказу Кнута ярл Ульф. Третий брак Эстрид, с сыном «короля Руси», Назаренко датирует периодом между 1027-м, когда Кнут стал королём Англии, и 1019 годами, когда Эстрид вышла замуж за Ульфа. В Новгородской I летописи в статью о 989 годе вставлен текст о новгородских князьях: «И родися у Ярослава сынъ Илья и посади в Новегороде и умре. И потом разгневася Ярославъ на Коснятина и заточи и» (НПЛ, 989 г.).

Заточение Коснятина, как было показано выше, относится в 1020 году. Илья к этому времени уже умер. Скорее всего, именно за него и вышла Эстрид в 1016 году. Этот брак обеспечил Ярославу поддержку Кнута, прежде всего, датских воинов. Уходя походом на Киев, Ярослав оставил Илью на новгородском княжении, как о том и сказано в летописи. Смерть Ильи следует датировать 1018 годом.

Но вернёмся к походу на Киев. Где произошло сражение – неизвестно. Битва при Любече, описанная в летописи, в действительности состоялась в 1018 году, и противником Ярослава в ней был действительно Святополк.

В следующем (1017) году Борислав пришёл к Киеву с печенегами. Началась осада города:

«Бурислав выступил из лесу со своей ратью и подошёл к городу, и видят они всё красоту в нём, и думают что хорошо, что не шло перед ними никаких слухов. Подъезжают они быстро и храбро и не замечают рва. Много людей упало в ров и погибло там. А Бурислав конунг был дальше в войске, и увидел он тогда эту беду. Он сказал так: „Может быть, нам здесь так же трудно нападать, как мы думали; это норманны такие ловкие и находчивые“. Стал он думать – где лучше нападать, и уже исчезла вся красота, что была показана. Увидел он тогда, что все городские ворота заперты, кроме двух, но и в них войти нелегко, потому что они хорошо укреплены и там много людей. Сразу же раздался боевой кличь, и городские люди были готовы к бою. Каждый из конунгов, Ярицлейв и Эймунд, был у своих ворот. Начался жестокий бой, и с обеих сторон пало много народу. Там, где стоял Ярицлейв конунг, был такой сильный натиск, что вошли в те ворота, которые он защищал, и конунг был тяжело ранен в ногу. Много там погибло людей, раньше, чем были захвачены городские ворота. Тогда сказал Эймунд конунг: „Плохо наше дело, раз конунг наш ранен. Они убили у нас много людей и вошли в город. Делай теперь как хочешь, Рагнар, – сказал он, – защищай эти ворота или иди с нашим конунгом и помоги ему“» (62, с. 95–96),

Судя по тексту, битва была проиграна. Однако дальше идёт рассказ, как Эймунд со товарищи одним махом всех побивахом. Оставим эту браваду на совести составителя саги, который далее описывает повальное бегство воинов Бурицлейфа. Впрочем, «немного спустя» Бурицлейф возвращается, причём этому возвращению, как и описанию предыдущей битвы, предшествует рассказ о том, как Ярицлейф задерживает выплаты норвежцам. По-видимому, была лишь одна битва, которую составитель саги разделил на две, чтобы вставить рассказ о «блестящей победе Эймунда». В действительности удалось всего лишь отстоять город. А позже норвежцы пробрались в лагерь Борислава и убили его. После чего собранные им войска, оставшись без предводителя, отступили.

Обратите внимание на то, что в этой битве Ярослав был тяжело ранен в ногу, а в процитированном выше описании битвы при Любече он уже назван хромцом. Значит, эта битва состоялась позже гибели Борислава.

В летописи этих событий нет, однако сам набег печенегов 1017 года сохранился в Новгородской IV летописи: «Приидоша Печенези къ Киеву и всекошася в Киевъ и одва къ вечеру победи Ярославъ Печенегы» (Н4Л, 1017 г.).

Заметьте, как и в саге, сообщено, что печенеги ворвались в город («всекошася в Киевъ»), прежде чем были отбиты.

Казалось бы, всё очевидно. Но Назаренко тем не менее возлагает на себя не совсем благодарную задачу отмыть чёрного кобеля, то есть Ярослава. По его мнению, Титмар просто не знал точного времени бегства Святополка и был введён в заблуждение информаторами. Обосновать своё мнение Назаренко пытается с помощью косвенных данных: «Но внезапно в январе 1017 г. в Альштедт, одну из Тюрингских резиденций императора, где собрался съезд князей, прибыли послы от Болеслава с предложением начать мирные переговоры. Генрих встретил их благосклонно, заключил перемирие и отправил к польскому князю ответное посольство. Тот, однако, на переговоры не явился, мотивируя это тем, что опасается заговора своих врагов, и послы вернулись в начале февраля в Мерзебург ни с чем. Император решил начать поход на Польшу. В середине июля немецкое войско форсировало Эльбу. В то же время от Болеслава вернулось ещё одно немецкое посольство, ведшее с ним мирные переговоры, и после совещания с Генрихом снова отправилось к Болеславу, но так ничего и не добилось. Война началась, однако неудачи вновь преследовали императора, и в начале сентября он отступил в Чехию. В октябре, во время пребывания Генриха в Мерзебурге, сюда явились послы от Болеслава, предложившие переговоры, на что император дал согласие. Только после этого Генрих узнал, что Ярослав Владимирович сдержал своё обещание и также воевал против Болеслава, но его успех ограничился занятием одного из городов. В результате 30 января в Будишине (Бауцене) между Польшей и Германией был заключён мир» (51, с. 455–456).

Из написанного Назаренко делает логичный вывод: «Таким образом, для польской стороны при заключении Будишинского мира было, судя по всему, добиться расторжения русско-немецкого союза против Польши, успевшего проявить себя в 1017 г., и свободы рук для войны на востоке против Ярослава» (51, с. 457).

Здесь нечего возразить, но при чём тут время появления в Польше Святополка? Ведь к моменту заключения мира в Будишине он, даже по летописи, был в Польше уже два года. Вот что пишет далее Назаренко: «Конечно, такая заинтересованность и вызванная ею исключительная дипломатическая активность польского короля перед лицом угрожавшей ему в 1017 г. войны на два фронте не может показаться удивительной – но только если признать, что Святополк явился к тестю как раз зимой 1016–1017 гг., после чего Болеслав немедленно и предложил Генриху мир. И, напротив, поведение польского князя в 1015–1017 гг. трудно понять в предположении, что Святополк находился при его дворе уже осенью или даже летом 1015 г.» (51, с. 459–460).

А вот тут возникают серьёзные вопросы. Это о какой такой «заинтересованности» и «дипломатической активности» Болеслава в 1017 году говорит Назаренко? Болеслав действительно прислал послов в январе 1017 года, но затем в течение всего года активность проявлял только Генрих, отправивший в Польшу два безуспешных посольства. И лишь после нападения Ярослава на Берестье (об этом подробнее ниже), перед лицом уже реально возникшего русско-немецкого союза, Болеслав пошёл на заключение мира. Если польское посольство января 1017 года вызвано появлением в Польше Святополка, то почему потом Болеслав отказывается от переговоров? Ужели Святополк на время исчез?

Назаренко обосновывает это параллельными переговорами с Ярославом:

«Насколько соглашение между Ярославом и Генрихом II беспокоило Болеслава, видно из того, что параллельно с дипломатическими усилиями на Западе, он пытался в 1017 г. отклонить Ярослава от коалиции с империей, посватавшись к сестре киевского князя Передславе, но получил категорический отказ Киева» (51, с. 457).

Действительно, Титмар пишет: «Там же находилась мачеха названного короля (Ярослава), его жена и 9 сестёр; на одной из них, уже давно им желанной, беззаконно, забыв о своей супруге, женился старый развратник Болеслав» (VIII, 32).

«Забытая супруга» – Ода Мейсенская, на которой Болеслав женился после Будишинского мира, скрепляя его брачным союзом. Вполне логично выглядит предположение, что параллельно шли аналогичные переговоры с Ярославом. Но возникает вопрос: Болеславу гораздо более предпочтителен не союз с Ярославом, а возвращение в Киев своего зятя Святополка? Однако весь 1017 год он ведёт себя с точностью до наоборот и лишь после окончательного отказа Ярослава и осады последним Берестья возобновляет переговоры с Генрихом.

Наконец, на чём основана железобетонная уверенность Назаренко, что сам факт появления Святополка в Польше должен был сподвигнуть Болеслава на некие действия? Желание помочь зятю? Так он уже пытался ему помочь в 1013 году. Без всякого успеха. Откуда уверенность, что сейчас получится лучше? Ниоткуда. Никакого желания сажать Святополка в Киеве у Болеслава изначально не было. Иначе переговоры, начатые в январе 1017 года, привели бы к заключению мира, и уже летом того же года состоялся бы киевский поход. Лишь когда война с Русью уже началась, причём началась по инициативе Ярослава, осадившего Берестье, Болеслав изменил своё мнение.

Интересно, что Назаренко критикует не версию Титмара, а придуманный им же гибрид версий Титмара и ПВЛ:

«Действительно, если ситуация в Киеве в 1015 г. была такой, какой её представляет Повесть временных лет только в 1017 г., то почему же лишь в начале 1017 г. Болеслав вдруг начинает активные переговоры с империей? »(23, с. 460).

Да потому, что не была ситуация в 1015 году такой, как её рисует ПВЛ в 1017 году Святополк действительно в Польше. Но в Киеве после смерти Владимира сидит не Ярослав, а Борислав. А Ярослав по-прежнему в Новгороде. И война между ними уже идет. И пока она не закончена, никакой угрозы со стороны Руси для Польши нет. Но в 1016 году Борислав потерпел поражение и в Киеве сел Ярослав. После чего Болеслав и отправил послов к Генриху. Но при этом возможность договориться с Ярославом оставалась для него более привлекательной, о чём и говорит всё поведение польского короля в 1017 году. Как видим, возражения Назаренко прекрасно объясняются и без необходимости отвергать данные Титмара.

Осталось ответить на, возможно, возникший у читателя вопрос, почему не названный Титмаром город, на который напал в 1017 году Ярослав, отождествлён с Берестьем. Откроем текст Титмара:

«Король Руси, как и обещал ему через своего посланника, напал на Болеслава, но, осаждая его город, так ничего и не добился» (VII, 65).

Титмар датирует это событие осенью 1017 года. А теперь откроем Новгородскую I летопись под тем же годом: «Ярославъ иде къ Берестию» (НПЛ 1017 г.).

Сопоставление текстов указывает также на то, что в 1017 году Берестье принадлежало Польше, то есть не входило в число Червенских городов Руси. Следует отметить и ошибку Назаренко. Ярослав ограничился не «занятием одного из городов», а всего лишь безуспешной осадой одного города. А именно Берестья (совр. Брест). Поход состоялся, как следует из данных Титмара, в октябре 1017 года, по-видимому, уже после гибели Борислава. Скорее всего, именно смерть главного соперника и привела к тому, что Ярослав прервал переговоры с Болеславом и окончательно склонился к союзу с Генрихом. Этим и объясняется столь поздний поход на Берестье.

Итак, виновник гибели Бориса может считаться установленным. А как же быть с Глебом? Святополк, бежавший из Киева ещё в 1015 году, тоже не мог его убить. Но тогда кто? Опять Ярослав? Посмотрим, как обстоятельства гибели Глеба описаны в летописи:

«Святополк же окаянный помысли въ собе рекъ се убихъ Бориса, како бы убити Глеба? И прием помыслъ Каиновъ с лестью посла къ Глебу глаголя сице поди вборзе отець тя зовёт не сдравить бо вельми. Глеб же вборзе всядъ на коне с малою дружиною поиде бе бо послушлив отцю. И пришедшю ему на Волгу на поли потчеся конь в рве и наломи ему ногу. И поиде к Смоленску и поиде от Смоленска яко зреем и ста на Смядине в насаде. В се же время пришла бе весть къ Ярославу от Передъславы о отни смерти. И посла Ярослав к Глебу, глаголя не ходи, отец ти умерлъ, а братъ ти убьенъ от Святополка. Се слышавъ Глебъ възпи велми съ слезами плачася по отци паче же по брате. И нача молитися съ слезами глаголя увы мне Господи луче би ми умерети съ братомь нежели жити на свете семь. Аще бо быхъ брате мои виделъ лице твое ангельское умерлъ бы с тобою ныне же что ради остахъ азъ един. Кде суть словеса твоя яже глаголя къ мне брате мои любимыи. Ныне уже не услышю тихаго твоего наказанья. Да аще еси получилъ дерзновенье у Бога молися о мне да и азъ быхъ ту же смерть приялъ. Луче бо ми было с тобою жити, неже в свете семь прелестнемь. И сице ему молящюся съ слезами се внезапу придоша послании от Святополка на погубленье Глебу и ту абъе послании яша корабль Глебовъ и обнажиша оружье. Отроци Глебови уныша оканьныи же посланыи Горясеръ повеле вборзе зарезати Глеба. Поваръ же Глебовъ именем Торчинъ вынезъ ножь зареза Глеба» (ЛЛ, 1015 г.).

Даже если следовать версии летописи, возникает множество вопросов. Удивляет неосведомлённость Глеба. Ярослав в Новгороде знает о кончине отца, а Глеб в Муроме нет? Почему Предслава известила только одного брата? Почему вообще никто не известил Глеба? Ведь любой гонец, отправленный из Киева сразу после смерти Владимира, добрался бы до Глеба заведомо раньше гипотетических гонцов Святополка. Посмотрим на путь Глеба. Прямая дорога из Мурома – города, где княжил Глеб, к Киеву ведёт через земли вятичей. Допустим, Глеб шёл на ладьях – ведь сказано, что убит он в насаде. Но и тогда дорога лежит вверх по Оке, а затем волоком в Сейм. Но Глеб-то оказывается у Смоленска и только там садится на ладью. Всё это получает логическое обоснование, если принять, что Глеб шёл именно к Смоленску, а идти туда он мог только на соединение с Ярославом. Но тогда Ярослав точно не мог быть виновником смерти брата. Может, Борис? Но обратимся к летописи и посмотрим, кто именно убил Глеба. Оказывается, его же собственный повар Торчин. Глеб убит своими же людьми. Ситуация донельзя странная. Отроки Глеба не только не защищают своего князя, но и один из них убивает его. Впечатление такое, будто они только и ждали, когда придут посланцы и прикажут им убить князя. Кстати, не исключено, что посланцы действительно были. Посланцы от Борислава, имевшие целью отговорить Глеба от мятежа. Но собственные люди Глеба воспользовались этим поводом для убийства, по-видимому, не слишком любимого ими князя-байстрюка.

В пользу высказанной теории имеется целый ряд косвенных аргументов. Так, известно, что Борис и Глеб длительное время почитались раздельно. Например, Владимир Мономах в своём поучении упоминает одного Бориса. Есть и факты прямого противопоставления этих князей. При перенесении мощей Бориса и Глеба в 1072 году указывается, что ранее Борис лежал в деревянном гробу, а Глеб в каменном: «И вземше первое Бориса в древяне раце. Изяславъ Святославъ Всеволод вземше на рамена своя понесоша. Предъидуще черноризце свеще держаще в рукахъ. И по них дьякони с кадилы. И по семъ презвири. И по них епископи с митрополитом. По сих с ракою идяху. И пренесше в новую церковь отверзоша раку исполнися благоуханья церквы воне блгы. Видеввше же се прославиша Бога. И митрополита ужас обиде бе бо нетвердъ верою к нима. И падъ ниць просяще прощения целовавше мощи его вложиша в раку камену. По сем же взмеше Глеба в раце камене вставиша на сани и емше за ужа везоша. И яко быша въ двере ста рака и не иде. И повеле народу взъяти Господи помилуй и повезоша и. И положиша я месяца мая 2 день» (ЛЛ, 1072 г.).

Мало того что Борис и Глеб в разных гробах, так ещё и гроб с Глебом не хочет «входить» в церковь, где уже лежит Борис.

Интересна разница и с их первым захоронением. И в ПВЛ, и в «Чтении» Нестора о Борисе сказано, что сразу после смерти его тело положили в церкви в Вышгороде: «И положиша тело юго принесше отаи Вышегороду у церкве святаго Василия» (ЛЛ, 1015 г.).

«Честьное же тело его въземше, несоша в град, наричаемый Вышегород, еже есть от Кыева, града стольного, 15 стадий, и ту положиша тело блаженаго Бориса у церкви святого Василия» (28, с. 99).

Совсем иная ситуация с Глебом: «Тако же по умертвии оканьнаго прия власть блаженую брат, именемь Ярослав, и тъ же бе старей блаженою. Бе бо мужъ тъй праведен и тих, ходя в заповедех Божиих. Повеле же христолюбивый князь изыскати тело святого Глеба, его же много искавше и не обретоша. По лете же едином ходяще ловци обретоша тело святого лежаще цело, ни зверем, ни птицам прикоснувъшимся его» (28, с. 101).

Смерть Святополка церковная легенда относит к 1019 году. На следующий год, то есть в 1020-м, тело Глеба переносят в ту же вышгородскую церковь Святого Василия, где уже четыре года лежит Борис, но при этом кладут его в каменный, а не в деревянный, как у Бориса, гроб. Единственное объяснение этому – Ярославу потребовался культ, альтернативный уже существовавшему культу Бориса.

Но если с культом Глеба понятно, то кто мог стоять за прославлением Бориса? Причём это должна быть сила, с которой вынужден был считаться сам князь. Обратимся ещё раз к летописному описанию перенесения мощей святых Бориса и Глеба в 1072 году. Гроб с Борисом вносят первым, и именно при его открытии по церкви распространяется благоухание, после чего митрополит, ранее сомневавшийся в святости, уверовал и раскаялся. Более того, гроб с Борисом в церковь несут на плечах князья, а гроб с Глебом всего лишь тащат на санях. Летописец явно демонстрирует превосходство Бориса над Глебом. А где писались летописи? В церквах и монастырях. Вот и ответ на вопрос, кто стоял за культом Бориса. Это была церковь.

Ничего удивительного в этом нет. Как уже говорилось в предыдущей главе, Борислав с церковной точки зрения первый законный, то есть родившийся в церковном браке, сын Владимира. Кого же ещё поддерживать церкви, как не его? После гибели Борислава в 1016 году церковь начала прославление его как мученика. Всё, что смог сделать Ярослав, – попытаться противопоставить культу Бориса культ Глеба, второго погибшего в 1015–1016 годах сына Владимира. Как уже говорилось выше, Святополка в этих смертях Ярослав не обвинял. Легенда возникла позднее.

Остался только один вопрос: почему Глеб шёл именно к Смоленску? Смоленским князем был тогда Станислав. А в предыдущей главе было показано, что Станислав бежал с Руси после поражения Ярослава от Мстислава Тмутараканского в 1023–1024 годах. Следовательно, Станислав был сторонником Ярослава. Поэтому его город и был назначен местом сбора войск.

В июне 1018 года Болеслав двинулся на Русь. С ним шло триста немцев, отправленных ему по договору императором Генрихом. Шёл с войском и Святополк. Современник событий Титмар Мерзебургский описывает вторжение так: «Нельзя так же умолчать о прискорбном несчастье, случившемся на Руси. Ведь Болеслав, напав на неё, согласно нашему совету, с большим войском, причинил ей большой вред. Так в июле месяце, 22 числа, этот князь, придя к какой-то реке, стал там вместе со своим войском лагерем и велел приготовить необходимые мосты. Русский король, расположившись возле него со своими людьми, с тревогой ожидал будущего, условленного между ними сражения. Между тем враг, подстрекаемый поляками, был вызван на битву и, в результате внезапного успеха, был отброшен от реки, которую оборонял. Ободрённый этой суматохой Болеслав, требуя, чтобы союзники приготовились и поторопились, тотчас же, хоть и с большим трудом, но перешёл реку. Вражеское войско, выстроенное против него, напрасно старалось защитить своё отечество. Уже в первой схватке оно подалось и более уже не оказывало сильного сопротивления. Тогда там было перебито огромное количество бежавших и очень мало победителей. Из наших погиб славный рыцарь Эрик, которого наш император долгое время держал в оковах. С того дня Болеслав, развивая успех, преследовал разбежавшихся врагов. Он был принято всеми местными жителями и почтён богатыми дарами» (VIII, 31).

Летопись полностью это подтверждает:

«Прииде Болеславъ съ Святополкомъ съ силою многою и съ Ляхи на Ярослава. Ярославъ же совокупи воя многы Русь и Варягы и Словены и поиде противу Болеславаи Святополка и прииде къ Волыню и сташа по обе стороны реки Буга. И бе у Ярослава кормилець и воевода именемъ Блудъ. И нача укоряти Болеслава глаголя сице да что ти прободемъ трескою твое чрево толстое. Бе бо Болеславъ великъ и тяжекъ теломъ яко и на коне не моги седети но бяше смысленъ. И рече Болеславъ дружине своеи аще вам сего укора не жаль азъ единъ погибну. И вседъ на конь въбреде въ реку и по немъ вои его. Ярославъ же не успе исполчитися. И победи Болеславъ Ярослава и ту убиша Блуда воеводу и иныхъ множество победиша и иже руками яша ихъ техъ расточи Болеславъ по Ляхом» (НЛ, 1018 г.).

Отметим гибель воеводы Блуда (некоторые списки называют его Буды) – того самого, что предал в 978 году Ярополка. Награда всё-таки нашла «героя». Битва произошла на берегах Западного Буга недалеко от города Волынь. Место битвы находится на приблизительно равном расстоянии как от Гнезно, откуда выступил Болеслав, так и от Киева, откуда должен был идти Ярослав. Как это могло произойти? Телефонов и Интернета тогда не было. Даже если предположить, что гонца из Гнезно отправили непосредственно перед выступлением польских полков, то и в этом случае ему нужно время, чтоб преодолеть почти 1000 километров от Гнезно до Киева. Затем Ярославу нужно какое-то время, чтоб собрать полки, а польское войско всё это время идёт к Бугу. Каким же образом Ярославу удалось встретить поляков практически на границе? Он что, на крыльях летел?

Вновь обратимся к тексту Титмара. Сразу после описания битвы он пишет: «Тем временем Ярослав силой захватил некий город, принадлежавший тогда его брату и увёл его жителей» (VIII, 32).

Кто из братьев Ярослава владел в 1018 году городами? Уж конечно, не беглец Святополк, как считают некоторые авторы. Это мог быть или Станислав Смоленский, или Мстислав Тмутараканский, или Позвизд Волынский. Станислав – союзник Ярослава, причём таковым он оставался и позднее, в 1023 году. Владения Мстислава слишком далеки от Киева. Остаётся Позвизд. Это объясняет всё: Ярославу не нужно было ни собирать полки, ни идти из Киева к Бугу. Он уже был на Волыни, осаждая Владимир, стольный город Позвизда. После получения известий о приближении поляков Ярослав разделил своё войско и, оставив часть сил под стенами осаждённого Владимира, с остальными двинулся навстречу Болеславу. Столица Волыни в итоге всё равно пала, и Позвизд, скорее всего, погиб. Но на Буге оставленных под Владимиром полков не хватило, и он потерпел сокрушительное поражение, после которого «Ярославъ же убежа с 4-ми мужи Новугороду» (ЛЛ, 1018 г.).

Обратите внимание, что бежит Ярослав вовсе не в Киев, а в Новгород. Не рассчитывал Ярослав на поддержку киевлян. Впрочем, он и на новгородцев не рассчитывал. Он просто бежал, как заяц: «Ярославу же прибегшю Новугороду ихотяше бежати за море. И посадникъ Коснятинъ сынъ Добрынь с Новгородьци расекоша лодье Ярославле рекуще хочемъ ся и еще бити с Болеславомъ и съ Святополкомъ. Начаша скотъ събрати от мужа по 4 куны а от старостъ по 10 гривен а от бояръ по 18 гривен. И приведоша Варягы вдаша имъ скотъ и совокупи Ярославъ воя многы» (ЛЛ, 1018 г.).

Слово «скотъ» в древнерусском означало «деньги». Ярослав не забыл о сделанном Коснятином. Через два года, уже после возвращения в Киев, он заточил его: «Коснянтинъ же тогда беше в Новегороде и разгневася на нь Ярославъ и поточи и Ростову. На 3 лето повеле убити и в Муроме на Оце реце» (Н4Л, 1012 г.).

Злопамятен и мстителен был Ярослав. Но вернёмся к лету 1018 года. После победы на Буге Болеслав со Святополком двинулись к Киеву: «На Киев же, чрезвычайно укреплённый город, по наущению Болеслава часто нападали печенеги, пострадал он и от сильного пожара. Хотя жители и защищали его, он всё же довольно быстро сдался чужеземцам. Оставленный своим, обратившимся в бегство королём 14 августа принял Болеслава и Святополка, своего долго отсутствовавшего господина. Из расположения к нему и из страха перед нами вся эта страна перешла на его сторону. Архиепископ того города с мощами святых и разными другими украшениями почтил прибывших в храме Св. Софии, который в результате несчастного случая сгорел в прошлом году. Там же находилась мачеха названного короля, его жена и 9 сестёр. На одной из них, уже давно желанной, беззаконно, забыв о своей супруге, женился старый развратник Болеслав. Ему предоставили огромные богатства, большую часть которых он раздал своим друзьям и сторонникам, а кое-что отослал на родину» (VIII, 32).

Об этом же Титмар кратко сообщает в предыдущей главе, после рассказа о нападении Ярослава на Польшу осенью 1017 года: «Позже названный князь (Болеслав), выступив с войском в его (Ярослава) королевство, посадил на трон брата этого короля и своего зятя, долгое время находившегося в изгнании, и с радостью вернулся домой» (VII, 65).

Летописный рассказ в целом тексту Титмара не противоречит, за исключением концовки: «Болеславъ же бе Кыеве седя. Оканьныи же Святополкъ рече елико Ляховъ по городу избиваите я и избиша Ляхы. Болееславъ же побеже ис Кыева възма именье и бояры Ярославле и сестре юго и Настаса пристави Десятиньнаго ко именью бе бо ся юму вверилъ лестию. И людии множьство веде с собою и городы Червеньскыя зая собе и приде в свою землю» (ЛЛ, 1018 г.).

Выделенные фразы явно противоречат друг другу. Казалось бы, совершенно очевидно, что большего доверия заслуживает сообщение Титмара как совершенно незаинтересованного современника. Однако Назаренко пытается оспорить такое мнение: «Ломая голову над этим противоречием и придирчиво вглядываясь через текстологическую лупу в рассказ летописи, никто из историков не попытался источниковедчески оценить сведения Титмара из главы VII, 65. А здесь многое лежит на поверхности. Киевская кампания Болеслава 1018 г. подробно описана Мерзебургский епископом в самом конце его сочинения, в последних главах книги VIII (главы 31–33), не в их мы не находим ни слова о возвращении Болеслава. Ничего удивительного: Киев был взят Болеславом 14 августа, а 1 декабря 1018 г. Титмара уже не было в живых. Немецкий хронист, скорее всего, попросту ничего не знал о финале киевского похода» (31, с. 261).

Далее Назаренко анализирует оригинал текста хроники и приходит к выводу, что процитированный выше отрывок о возвращении Болеслава не является поздней припиской. Какой же из этого следует вывод? А весьма парадоксальный: «Выясняется, что поход летом 1018 г. был не первым: в конце 1017 г. – начале 1018 г. Болеслав уже успел совершить вылазку на Русь в поддержку своего зятя Святополка» (31, с. 263).

Но позвольте, какая «вылазка»? У Титмара речь о том, что Болеслав захватил Киев и посадил на трон своего зятя. Вот так, не больше и не меньше. И куда же предлагает Назаренко запихнуть этот поход? Летом 1018 года Болеслав шёл от Буга к Киеву 23 дня. Приблизительно столько же занял путь от Гнезно к Бугу. То есть только переход от Киева к Гнезно и обратно занимает 3 месяца. И это летом. А теперь посмотрим на 1017 год. Польское посольство прибыло к Генриху в октябре. Поход состоялся «позднее». Но уже 30 января 1018 год был заключён мир в Будишине. Болеславу не хватит времени даже просто прогуляться до Киева и обратно по зимней дороге. Может, тогда после Будишинского мира? В принципе времени хватает. Вот только более чем странно, что ни Титмар, ни летописец не заметили, что в 1018 году Болеслав совершил два похода на Русь, причём каждый раз захватывая Киев и сажая на престол Святополка. Куда разумнее другое объяснение: текст VII главы был по каким-то причинам заново переписан Титмаром осенью 1018 года. Он вставил в неё уже ставшую ему известной к тому времени информацию о возвращении Болеслава.

У читателя может возникнуть вопрос: зачем вообще потребовалась столь сложная конструкция в такой простой ситуации? Вся проблема в том, что у действительно весьма уважаемого историка Назаренко есть один пунктик: он свято верит каждому слову летописи, не допуская даже мысли, что летописец мог соврать, приукрасить и т. д. А ведь летописец был человеком, а не копировальной машиной, и ничто человеческое ему был не чуждо.

Возвращение Болеслава в Польшу сделало неизбежным возобновление борьбы Ярослава и Святополка. Летопись датирует приезд Ярослава в Киев тем же 1018 годом, однако Ярослав появился в Новгороде не раньше августа, а к Любечу его полки подошли ещё до холодов. У Ярослава просто не хватило бы времени отправить людей в Скандинавию, набрать там наёмников и дождаться их прихода в Новгород. Кроме того, как будет показано ниже, весной 1019 года послы Ярослава пришли в Швецию к Олафу Шётконунгу. Столь ранняя дата события показывает, что отправлялось посольство не из Киева, а из Новгорода. Значит, и Ярослав весной 1019 года находился там же.

По-видимому, шведские наёмники пришли в Новгород только летом 1019 года. И поздней осенью произошла битва при Любече, летописное описание которой цитировалось выше. Разбитый Святополк бежал. Описанный далее в летописи поход Святополка на Киев с печенегами является, скорее всего, перенесённым на более поздний срок аналогичным походом Борислава. По-видимому, именно к бегству от Любеча относятся слова: «Бежащю же ему (Святополку) и нападе на нь бесъ и раслабеша кости юго не можаше седети на кони и нешяхуть и вь носилахъ и принесоша к Берестью» (ИЛ, 1019 г.).

О дальнейшей судьбе Святополка летопись сообщает так:

«И побежа Лядьскую землю гонимъ Божьимъ гневомъ прибежа в пустыню межю Ляхы и Чехы испроверже зле животъ свои. Юго же по правде яко неправедну суду нашедшю на нь. По ошествии всего света прияша мукы оканьного показовавше яве пославная пагубная рана въ смерть немилостиво въгна. И по смерти вечно мучимъ есть» (ЛЛ, 1019 г.).

Данилевский отмечает, что «пустыня межу Ляхы и Чехы» – это всего лишь древнерусский фразеологизм, означающий «бог весть где» (24, с. 349), на самом же деле Святополк никуда не пропал и ещё появится в русской истории. В Эрмитажном списке Московского летописного свода под 1021 годом сказано:

«Великии же князь Ярославъ слышавъ ту весть и совокупи вои многи ис Киева в седмы жь день постижену и победи Брячислава и Новгородцы отпусти к Новугороду м полонъ от его отъя елико бяше в Новогородскои волости. А Брячислав вбежав к Святополку» (МЛС, с. 374).

Выше говорилось что Святополк бежал к Берестью. Видимо, там он и остался, получив этот город в удел от своего тестя Болеслава.

Осталось определить, как и почему родилась легенда о «Святополке Окаянном». Как уже говорилось, древнейшим текстом о Борисе и Глебе является «Чтение» Нестора. А.А. Шахматов обоснованно относит его создание к периоду между 1081 и 1088 годами (75, т. 1, III, 41). Сам Нестор был монахом Киево-Печерского монастыря. Понятно, что только среди насельников этого монастыря и мог найти Нестор тех самых «ведущих исписав я другая самъ сведы отъ многых мала въписах» (28, с. 110). А.Г. Кузьмин показал, что Печерский монастырь пользовался покровительством Святослава и Всеволода Ярославичей и, соответственно, именно эти князья наиболее в нём почитались (42, с. 155–183). В то же время их брат Изяслав пользовался поддержкой Десятинной церкви (42, с. 183–220).

Именно Изяслав в 1068 году повторил действия Святополка, вернувшись на киевский стол при помощи польского короля. Что интересно, это опять был Болеслав, только на сей раз не Болеслав I Храбрый, а его правнук Болеслав II Смелый. Нет ничего удивительного в том, что в это время в стенах Печерского монастыря и возникает легенда о «Святополке Окаянном». Легенда, метившая вовсе не в никому уже не интересного Святополка Владимировича, а в его племянника Изяслава Ярославича. Причём не стоит обвинять самого Нестора в злокозненности. Он мог и не знать, что же в действительности произошло семь десятилетий назад. Что ему рассказали, то он и написал, а уж рассказчики расстарались. Святополку просто не повезло – и это единственный его настоящий грех.

Причём не повезло ему дважды. Когда в 1116 году игумен Выдубицкого монастыря Сильвестр составлял вторую редакцию ПВЛ, Киевом правил Владимир Мономах, у которого были свои счёты со Святополком. Правда, не с двоюродным дедом Святополком Владимировичем, а с двоюродным братом Святополком Изяславичем. Тоже, между прочим, туровским князем. В итоге версия Нестора была не только сохранена, но ещё и усугублена. Благо Святополк Изяславич, участвуя в ослеплении своего двоюродного племянника теребовльского князя Василька Ростиславича, действительно «поднял руку на братию свою».

Сразу после описания захвата Болеславом Киева Титмар пишет: «Гордый этим успехом Болеслав отправил к Ярославу архиепископа названного престола, чтоб тот просил вернуть его дочь и обещал отдать (Ярославу) его жену, вместе с мачехой и сёстрами» (VIII, 33).

На этот текст историки обычно не обращают внимания, а совершенно напрасно. Ведь из текста следует, что в 1018 году Ярослав был уже женат. Вы скажете: «Ну и что такого?» А вот что. В «Саге об Олафе Святом» из «Круга земного» Снорри Стурлусона сказано: «Следующей весной в Швецию прибыли послы Ярицлейва конунга из Хольмгарда узнать, собирается ли Олаф конунг сдержать обещание, данное предыдущим летом и выдать свою дочь Ингигерд за Ярицлейфа конунга» (XCIII).

Брак Ярослава и Ингигерд (в крещении Ирины) исландские анналы датируют 1019 годом. Эта же дата следует из внутренней хронологии саги, с ней согласно большинство историков. Но обратите внимание: обещание выдать свою дочь за Ярослава Олаф дал летом предыдущего, то есть 1018, года. Ярослав, бежавший после поражения на Буге 22 июля, не мог добраться до Новгорода ранее первой половины августа. Чтобы его посольство успело попасть в Швецию до конца лета, он должен был отправить его сразу же после своего появления в городе. То есть при живой жене. Ведь даже если допустить, как считают некоторые историки, что она не пережила события 1018 года, она не могла скончаться ранее второй половины августа: когда 14 августа Болеслав занял Киев, она была ещё жива. Но в таком случае Ярослав в Новгороде не мог узнать об этом ранее октября, то есть уже после отправки сватов к Олафу Шётконунгу.

О том, насколько это брак был необходим Ярославу, говорят сделанные им уступки. В «Саге об Олафе Святом» рассказывается о том, какие требования Ингигерд вынужден был принять Ярослав: «Олаф конунг сказал об этом (предстоящем браке) Ингигерд и заявил, что он хочет, чтоб она вышла замуж за Ярицлейва конунга. Она отвечает:

– Если я выйду замуж за Ярицлейва конунга, то я хочу получить от него как вено все владения ярла Альдегьюборга и сам Альдегьюборг (Ладога).

Послы из Гардарики согласились от имени своего конунга. Тогда Ингигерд сказала:

– Если я поеду на восток в Гардарики, я возьму с собой из Швеции человека, который мне покажется наиболее подходящим для того, чтобы поехать со мной. Я ставлю условием, чтоб на востоке у него было не ниже звание и не меньше прав, чем здесь, и чтобы ему оказывали почестей не меньше, чем здесь.

Послы и конунг с этим согласились и скрепили договор клятвами».

Этим человеком стал родственник Ингигерд ярл Рёгнвальд Ульфсон. Далее сказано, что после заключения брака «Ингигерд конунгова жена пожаловала Рёгнвальду ярлу Альдегьюборг, и он стал ярлом всей той области. Рёгнвальд ярл правил долго, и о нём ходила добрая слава. Сыновьями Рёгнвальда ярла и Ингибьёрг были Ульв ярл и Эйлив ярл» (XCIII).

Конечно, новый брак был выгоден Ярославу. Тесть помог ему навербовать воинов для отвоевания Киева. С точки зрения правителя действия Ярослава объяснимы, но любой правитель должен оставаться человеком. А вот остался ли человеком Ярослав…

Он ведь не просто бросил жену (дальнейшая судьба её неизвестна), у них были и дети. И молчание летописей о них весьма красноречиво. Выше уже говорилось, что у Ярослава был сын Илья, женившийся в 1016 году на дочери датского короля Кнута. То есть родился он около 1000 года. Естественно, это был сын от первого брака. Учитывая, что от Ингигерд у Ярослава было шесть сыновей, из которых первые четверо родились в течение десяти лет, крайне сомнительно чтобы от первого брака продолжительностью приблизительно восемнадцать лет был лишь один сын. Судя по отсутствию каких-либо упоминаний о других детях от первого брака, их всех ждала судьба изгоев. Ярославу-правителю они оказались не нужны. А Ярослава-человека просто не существовало.

Мы отмечали, что на приведённые слова Титмара историки внимание не обращают. Не совсем так: иногда обращают – правда, с совершенно иной целью. Вот что пишет Назаренко: «Отметим ещё один генеалогический штрих, показательный тем, что он, похоже, подтверждает летописную версию о происхождении Святополка „от двух отцов“ – Владимира и его старшего брата Ярополка. Болеслав посылает митрополита в Новгород к Ярославу с предложением обменять свою дочь (тот, оказывается, заблаговременно спрятал её на севере Руси – характерная черта неудачливого полководца, но предусмотрительного политика) на упомянутых „жену, мачеху и сестёр“ Ярослава. Не странно ли? Ведь если бы Святополк считал себя сыном Владимира, то это были бы так же и его „мачеха и сестры“. Видимо, он так не считал» (31, с. 327).

Очень трудно понять мысль автора. Назаренко действительно не замечает, что он «влёгкую» отождествил Болеслава со Святополком? Где в рассматриваемом тексте Титмара упомянут Святополк? Нигде! Нет ни малейших намёков на то, что Болеслав как-то своё решение со Святополком согласовывал и вообще спрашивал мнение его по этому вопросу. И Титмар, и летописец, описывая ситуацию в Киеве после занятия его войсками Болеслава, чётко показывают, «кто в доме хозяин». Летописец вообще пишет «Болеславъ же бе Кыеве седя», то есть фактически указывает на его княжение в Киеве. Уходя из Киева, Болеслав увозит не только богатства, но и пленных. В общем, дело во всё том же уже упоминавшемся «пунктике» уважаемого историка.

«Ярославъ же седе Кыеве утер пота с дружиною своею показавъ победу и трудъ великъ» (ЛЛ, 1019 г.).

Второй раз Ярослав сел на киевский стол и вновь ненадолго. Следующий год (1020) был для него мирным и отмечен только заточением Коснятина Добрынича, о чём говорилось выше. Но вот в 1021 году: «Приде Брячиславъ сынъ Изяславль внукъ Володимърь на Новъгородъ и зая Новъгородъ и поима Новгородце и именье ихъ поиде Полотьску опять. И пришедшю ему Судомири реце. И Ярославъ ис Кыева в седьмой день постиже и ту. И победи Ярославъ Брячислава и Новгородце вороти Новугороду а Брячиславъ бежа Полотьску» (ЛЛ, 1021 г.).

Более всего в этом сообщении удивляет то, что Ярослав после победы не пошёл на Полоцк добивать Брячислава. Удивление ещё более возрастает после обращения к Никоновской летописи, в которой рассказ получает продолжение: «И оттоле ис Киева призва его къ собе и вда ему два града Свячь и Видбескъ и рече буди же съ мною единъ. И воеваше Брячиславъ съ Ярославомъ вся дни живота своего» (НЛ, 1021 г.).

То есть Ярослав не просто не кинулся добивать Брячислава, он ещё и мир с ним ценой уступки двух городов заключить поспешил. Как-то не очень похоже на Ярослава. Ответ находим в уже упоминавшемся Московском летописном своде. Приведём здесь этот фрагмент полностью:

«Поиде Брячиславъ внук Володимер с вои ис Полотска на Новгород и взя Новгород и поим Новогородцы имение их и весь полон и скоты поиде к Полтеску опять. И пришедшу ему к Судомире реце. Великии же князь Ярославъ слышавъ ту весть и совокупи вои многи ис Киева в седмы жь день постижену и победи Брячислава и Новгородцы отпусти к Новугороду и полонъ от его отъя елико бяше в Новогородскои волости. А Брячислав вбежав к Святополку. И оттоле призва себе Ярослав Брячислава и да ему два города Всвячь и Видбескъ и рече буди же со мною за один. И воеваша Брячислав с великим князем Ярославом вся дни живота своего» (МЛС, с. 374).

Ярослав просто подкупал Брячислава уступкой двух городов, стремясь разрушить его союз со Святополком. Получилось.

Но вопросы остаются. Во-первых, чем вызван набег на Новгород? Во-вторых, место битвы. Река Судомирь, нынешняя Судома, находится на полпути из Новгорода в Полоцк. Расстояние от Киева до Новгорода в два раза больше, чем от Новгорода до Полоцка. Гонцов в Киев могли послать, только когда Брячислав уже подошёл к Новгороду. Пока гонец добрался, пока Ярослав выступил… Как он мог успеть перехватить Брячислава на полпути от Новгорода в Полоцк?

Начнём с ответа на второй вопрос. Ярослав мог успеть перехватить Брячислава по дороге из Новгорода в Полоцк только в одном случае: если Брячислав вовсе не спешил покидать Новгород. Правда, в этом случае непонятно, зачем он вообще вышел из города навстречу Ярославу, вместо того чтоб отсидеться за стенами? И здесь стоит обратить внимание на место битвы. Оно, как уже говорилось, лежит на пути из Новгорода в Полоцк. Дорога из Киева в Новгород лежит восточнее. Скорее всего, Ярослав, получив в дороге сведения, что Новгород уже пал, повернул на Полоцк. Хотел ли он захватить семью Брячислава, чтоб использовать её в переговорах, или рассчитывал выманить таким образом Брячислава в поле, мы не знаем. Но в итоге получилось второе: Брячислав кинулся спасать свой стольный град и был разбит на Судомири.

Перейдём ко второму вопросу. Зачем Брячислав захватил (именно захватил, а не просто разграбил) Новгород? Вспомним походы Ярослава на юг. В первый раз, в 1015 году, он шёл с одними новгородцами и проиграл. Затем дважды, в 1016-м на Борислава и в 1019 году на Святополка, Ярослав вёл не только новгородцев, но и скандинавских наёмников. И оба раза победил. Значит, Брячиславу и Святополку для победы над Ярославом нужно закрыть последнему дорогу в Скандинавию. Один путь шёл через Полоцк, а им уже владел Брячислав, а второй как раз через Новгород. Его Брячислав и захватил в 1021 году.

Почему именно в этом году? Вспомним, что годом раньше Ярослав заточил новгородского посадника Коснятина Добрынича. Едва ли это вызвало радость у новгородцев, среди которых, несомненно, было немало сторонников Коснятина. Хотя нужно отметить, что мнение о том, будто сыном Коснятина был новгородский посадник Остромир, следует признать ошибочным. Автором этого мнения является Д.И. Прозоровский. Он указывает, что в приписке к Евангелию, написанному для Остромира в 1057 году дьяконом Григорием (Остромирово Евангелие), Остромир назван «близок Изяслава», имеется в виду князь Изяслав Ярославич. «Близок» означало некровного родственника. Далее Прозоровский пишет: «Если Остромиръ был близокомъ Изяславу, то отсюда следует что родъ его состоялъ в близком свойстве с родомъ Изяслава, а история представляет намъ такими только Малка Любечанина, Добрыню и его сына Константина: первый приходился сватом Ольге (здесь первоначально близочество между родами Рюрика и Малка), второй своднымъ братомъ (зятемъ) Святославу, дядею Владимиру; третий – двоюродным братомъ Владимир, дети же его, выйдя изъ пределов родственныхъ степеней по отношению к потомкамъ Владимира, должны были сохранять за собой только близочество съ последними» (59, с. 24–25).

Но если бы Остромир был сыном Коснятина, он бы являлся кровным родственником Изяслава. Потому что у них в таком случае был бы общий предок: Мал, отец Добрыни и Малуши. Коснятин был бы двоюродным братом Владимира, а его сын был бы троюродным братом Ярослава. Близоком Добрыня был по отношению к Улебу, младшему брату Святослава. Близоком был Коснятин по отношению к Святославу. Но начиная с Владимира родство стало кровным. С каждым поколением оно становилось всё более отдалённым, но от этого никуда не исчезало. Остромир же мог быть, например, братом жены Владимира, старшего брата Изяслава, – это делало его близоком. Но сыном Коснятина он точно не был. Не тот человек был Ярослав, чтоб дети казнённого им посадника могли рассчитывать при нём на карьеру на Руси.

Но вернёмся в 1021 год. Заточение Коснятина сильно уменьшило число сторонников Ярослава в Новгороде, чем и не преминул воспользоваться Брячислав. Ярослав вернул себе город, но больше никогда не чувствовал себя в нём так же прочно, как раньше. События 1024 года, о которых будет рассказано ниже, показали, что он и сам это понимал.

Почему Святополк не вмешался в войну 1021 года, мы не знаем. Как не знаем и подробностей того, как события развивались далее. Под 1022 годом в ПВЛ короткая запись: «Приде Ярославъ къ Берестию» (ЛЛ, 1022 г.).

И всё. Понятно, что Ярослав ходил на Святополка. Но ни обстоятельства похода, ни его итог нам не известны. Так как позднее Берестье было в составе Руси, а никаких иных упоминаний о его захвате летописи не содержат, то, скорее всего, город был присоединён именно в результате этого похода. Что касается судьбы самого Святополка, то, зная Ярослава и учитывая тот факт, что больше в летописях о нём нет никаких упоминаний, с высокой вероятностью можно предположить, что Святополк эту войну не пережил.

Отдельный вопрос – бездействие Болеслава. Почему он в этот раз не поддержал зятя? Почему проигнорировал захват города, входившего в состав его владений? Ответ, видимо, следует искать в загадочной записи в «Чешской хронике» Козьмы Пражского: «В лето от рождества Христова 1022 в Польше происходило преследование христиан» (I, 40).

Князь-христианин преследует христиан в стране, которая уже восемь десятилетий как крещена? Не странно ли? Скорее всего, Козьма, относившийся враждебно и к самому Болеславу Храброму, и к полякам вообще, таким образом описал конфликт польского короля с церковью. Серьёзный, видимо, конфликт. Так что Болеславу в тот год было и не до Святополка, и не до Берестья.

Выше говорилось о «короткой записи» в ПВЛ. Но речь шла не о всей статье под 1022 годом, а только о походе Ярослава. Сама же статья обширна и посвящена по большей части младшему брату Ярослава Мстиславу Тмутараканскому:

«Въ си же времена Мьстиславу сущю Тмутороканю поиде на Косогы. Слышавъ же се князь Касожьскыи Редедя изиде противу тому и ставшема обема полкома противу собе. И рече Редедя къ Мьстиславу что ради губите дружину межи собою но сы идеве ся сама бороть да аще одолееши ты то возмеши именье мое и жену мою и дети мое и землю мою. Аще ли азъ одолею то възму твое все. И рече Мьстиславъ тако буди. И рече Редедя ко Мьстиславу не оружьемь ся бьеве но борьбою. И яста ся бороти крепко и надолзе борющемася има нача изнемагати Мьстиславъ бе бо великъ и силенъ Редедя. И рече Мьстиславъ о прчтая Богородице помози ми аще бо удолею сему сзижю церковь во имя твое. И се рекъ удари имъ о землю и вынзе ножь зареза Редедю. Шедъ в землю юго взя все именье юго жену юго и дети югои дань възложи на Касогы. И пришедъ Тьмутороканю заложи церковь святыя Богородица и созда ю яже стоять и до сего дне Тьмуторокани» (ЛЛ, 1022 г.).

Косогами летопись именует адыгов. Что интересно, описание тех же самых событий мы находим в адыгейском эпосе:

«Долгое время Адыхеи жили спокойно, не тревожимые никакими нашествиями отъ внешнихъ враговъ. Князь же Идаръ съ Эльжеруко Хамишовымъ и Редедею, собрав Кахов, Хагаки и воинов из других Адыхейских племен, пошли на Тамтаракай. Тамтаракайцы вышли к ним на встречу съ своимъ ополчениемъ. Когда обе армии сблизились, Редедя, по обычаю тогдашнихъ временъ, захотелъ решить участь войны единоборствомъ. Он стал просить у Тамтаркайского князя бойца и сказалъ ему: „сть сиха дгакодра наомегухерь дыбъ дзехарикъ плиикъ сшха иткутира“, т. е. „чтобъ не терять с обоихъ сторонъ войска, не проливать напрасно крови и не разрывать дружбы, одолей меня и возьми все что имею“. Князь Таматаркайский согласился, но не сталъ искать в своемъ войске единоборца, а пошелъ самъ на вызовъ великана. Противники сняли с себя оружие, положили его на землю и начали борьбу, продолжавшуюся несколько часовъ. Наконец Редедя палъ и князь поразилъ его ножемъ. Происшествие это прекратило войну и Адыхейцы возвратились въ отечество, более сожалея о потере лучшаго воина, чем неудача предприятия. Спустя несколько летъ после этого похода, Адыхейцы собрали значительное войско, с намерениемъ отомстить за смерть Редеди, а вместе съ темъ – завоевать Тамтаракайскую землю. Для увеличения своихъ силъ, они просили помощи у Оссовъ и те имъ прислали до 6000 отборныхъ людей, съ которыми они отправились въ Тамтаракайское княжество. Несколько тысячь неприятелей вышло къ нимъ на встречу. Много было кровопролитныхъ сражений, много погибло людей, но намерение Адыхейцевъ было непоколебимо: отомстить жестоко за смерть Редеди и уничтожить Тамтаракай.

Война продолжалась некоторое время съ величайшимъ упорствомъ с обеихъ сторонъ. Наконец Адыхейцы победили своихъ враговъ, и разорили всю область Тамтаракайскую. После этой победы они возвратились въ свое отечество съ богатою добычею и множествомъ пленныхъ» (76, с. 67–68).

Рассказы о поединке сходятся даже в малых подробностях. В обоих сказано, что поединок предложил Редедя, что победитель должен взять всё имущество побеждённого, что боролись без оружия и что победитель убивает Редедю ножом. Инициативу начала войны каждая из сторон приписывает себе, но это не принципиальное расхождение. Умолчание в адыгейском предании о подчинении тмутараканскому князю совершенно не удивляет. Главный вопрос у историков к повторному походу адыгов. Принято считать, что он – не более чем плод фантазии патриотически настроенных адыгских сказителей, стремящихся таким образом показать, что смерть Редеди не осталась без отмщения. Историки, например М.И. Артамонов (13, с. 441), указывают на невозможность подобных событий при жизни Мстислава. Но кто сказал, что они произошли при Мстиславе? «Спустя несколько лет» – весьма условный временной промежуток, особенно если учесть, что речь о народном предании. Выступление адыгов вполне могло произойти после смерти Мстислава в 1036 году, тем более что Ярослав Тмутараканью особо не интересовался. Следующий после Мстислава князь в городе появится не ранее начала 60-х годов XI века. Это будет внук Ярослава Глеб Святославич. Следует отметить, что, несмотря на, возможно, успешное выступление, адыги ещё долго оставались под властью тмутараканского князя. В греческой легенде печати Олега Святославича, княжившего в Тмутаракани в 1083–1094 годах, князь назван «архонт Матархи, Зихии и всей Хазарии» (78, с. 26). Матарха – греческое название Тмутаракани. Зихия – греческое название Адыгеи.

О популярности этого рассказа на Руси говорит тот факт, что почти через два столетия автор «Слова о полку Игореве» пишет, как поют песни «Храброму Мстиславу иже зареза Редедю предъ пълкы касожьскыми» (БЛДР, с. 254).

За рассказом о победе Мстислава над Редедей следует сообщение о его походе на Киев, правда, по каким-то причинам разделённое между двумя годами:

«Поиде Мьстиславъ на Ярослава с Казары и съ Косогы» (ЛЛ, 1023 г.).

«Ярославу сущю Новегороде приде Мьстиславъ ис Тъмутороканя Кыеву и не прияша юго Кыяне онъ же шедъ седе на столе Чернигове» (ЛЛ, 1024 г.).

Сомнительно, чтобы поход продолжался столь длительное время. Видимо, летописец включил в статью 1024 года сообщение о приходе Мстислава, предваряя таким образом рассказ о походе Ярослава на юг: «И посла (Ярослав) за море по Варягы и приде Якунъ с Варягы и бе Якунъ слепъ луда у него бе золотомь истькана и приде къ Яролславу. Иде Ярославъ съ Якуномъ на Мьстислава. Мьстиславъ же слышавъ взиде противу има к Листвену. Мьстиславъ же с вечера исполчивъ дружину и постави Северъ в чело противу Варягомъ а ся ста с дружиною своею по крилома. И бывши нощи бы тма малонья и громъ и дождь. Рече Мьстиславъ дружине своеи поидемъ на не. И поиде Мьстиславъ и Ярославъ противу собе и ступися чело Северъ съ Варягы. И бы сеча силна яко посветаше молонья блещашеться оружье и бе гроза велика и сеча силна и страшна. Виде же Ярославъ яко побеждаемъ есть побеже съ Якуномъ княземъ Варяжскы. И Якунъ ту обеже луды златое. Ярославъ же приде Новугороду а Якунъ иде за море. Мьстиславъ же о светъ заутра видевъ лежачие сечены от свои Северъ и Варягы Ярославле и рече кто сему не радъ се лежить Северянинъ а се Варягъ а дружина своя цела» (ЛЛ, 1024 г.).

Обратите внимание, что со стороны Ярослава в битве упомянуты только варяги, и более никто. Дважды Ярослав ходил с варягами из Новгорода на юг. И дважды побеждал. Но в третий раз Бог, который, как известно, «любит троицу», показал, что он не с ним – при Листвене Ярославовы наёмники были разбиты наголову. Причём в этот раз с ним были только наёмники. Даже новгородцам Ярослав больше не доверял.

«Ярославъ совокупи воя многы и приде Кыеву и створи миръ с братомъ своимъ Мьстиславомъ у Городьца и разделиста по Днепръ Русьскую землю. Ярославъ прия сю сторону а Мьстиславъ ону. И начаста жити мирно и в братолюбьстве и уста усобица и мятежь и бы тишина велика в земле» (ЛЛ, 1026 г.).

Странный текст. С чего Мстислав согласился на такой раздел? Из-за того, что Ярослав привёл «воя многы»? Так двумя годами ранее он уже покрошил Ярославовых воев у Листвена в мелкую капустку. Что поменялось теперь?

В летописи, впрочем, сказано, что Мстислава «не прияша Кыяне», а значит, Киев он Ярославу и не уступал, поскольку им не владел. Но возникает другой вопрос: почему Ярослав не занял Киев в 1024 году? Ведь было бы куда логичнее спуститься по Днепру, занять Киев и лишь потом, усилив своё войско киевлянами, идти на Мстислава. Но Ярослав этого не сделал, просто не мог. Владел Мстислав в 1024 году Киевом или нет, не важно. Главное, что Ярослава там не ждали. И в 1026 году ничего не поменялось.

Ответы на эти вопросы мы находим у Иоанна Скилицы, который под 1036 годом, среди прочего, сообщает: «Скончались архонты росов Несислав и Иерослав и был избран править всеми росами родственник скончавшихся Зинислав» (Хр, II, с. 233).

В комментариях к этому сообщению обычно пишут, что речь идёт о неизвестных князьях, но это более чем странное утверждение. Речь у Скилицы обо всей Руси, а именно в 1036 году после смерти Мстислава «всеми росами» начал править Ярослав. Причём совершенно очевидно, что как раз Ярослава Скилица и именует Иерослав. Вероятно, мы имеем дело с ошибкой переписчика, поменявшего местами два имени. Изначально речь явно шла о том, что скончались Несислав и Зинислав, а править начал Иерослав. С Иерославом-Ярославом всё понятно. Также не вызывает вопросов имя «Несислав», в котором несложно опознать Мстислава. Но кто такой Зинислав, который, судя по тексту, правил вместе с Несиславом-Мстиславом до 1036 года?

Кому мог Мстислав уступить Киев в 1023 году? Только кому-то из своих старших братьев. Вышеслав, Изяслав, Всеволод и Позвизд уже мертвы. Святополк, по-видимому, тоже. Остаётся Святослав, чьё имя в греческом произношении звучало как «Сфендослав» и вполне могло быть искажено до «Зинислав». Святослав был для Мстислава не единокровным, как Ярослав, а единоутробным братом – они оба дети Малфриды, о чём говорилось в предыдущей главе. Так что их союз против Ярослава был вполне естественен.

Правда, в ПВЛ есть сообщение о гибели Святослава ещё в 1015 году:

«Святополкъ же сь окаяньныи и злыи уби Святослава пославъ в горы Угорьстии бежащю ему въ Угры» (ЛЛ, 1015 г).

Однако Нестор в «Чтении о Борисе и Глебе» о таком преступлении Святополка Окаянного не пишет, то есть в его время гибель Святослава ещё Святополку не приписывали. Кроме того, есть текст Иоанна Скилицы:

«Василевс же, уйдя в Константинополь, в январе шесть тысяч пятьсот двадцать четвёртого года посылает флот в Хазарию, имеющий экзархом Монга, сына дуки Андроника Лида, и при содействии Сфенга, брата Владимира – зятя василевса, подчинил страну, так как её архонт Георгий Цул был схвачен при первом нападении» (45, с. 215–216).

Кто такой Сфенг? Историки сходятся во мнении, что речь нужно вести не о брате, а о сыне Владимира, и с этим трудно спорить. Но вот отождествление Сфенга с Мстиславом… Я не представляю, что нужно сделать с именем Мстислав, чтоб получить из него «Сфенг». Зато в Сфенга легко мог превратиться Святослав, особенно если учесть греческое произношение его имени – Сфендослав.

Хазарией Скилица в данном случае именует Крым (Георгий Цул, как следует из его печати, был стратигом Херсонеса (8, с. 437). Для того чтобы действовать совместно с Монгом, прибывшим в Крым в январе 1016 года, Сфенг-Святослав должен был отбыть из Киева ещё летом 1015 года. В ноябре навигация на Днепре закрывалась и до весны поход был просто невозможен. По-видимому, Святослава в Крым по просьбе василевса отправил ещё Владимир. После подавления восстания Георгия Цула в 1016 году Святослав не стал возвращаться в Киев, а ушёл к брату в Тмутаракань. Именно ему Мстислав и уступил Киев в 1023 году. Правда, почему Скилица передаёт имя Святослав в одном случае как «Сфенг», а в другом как «Зинислав»? Ответ прост. Иоанн Скилица, живший на рубеже XI–XII веков описывал указанные события на основании иных, не дошедших до нас, записей. Авторы этих записей и совершили, независимо друг от друга, указанные искажения, а Скилица их всего лишь продублировал.

Интересно, что в ПВЛ сохранились явные следы правки первоначального текста, по которому Ярослав в 1023–1036 годах княжил вовсе не в Киеве. Например, под 1030 годом в ПВЛ сообщается: «Ярославъ Белзы взялъ и родися Ярославу 4 сынъ. И нарек имя ему Всеволодъ. Сем же лете иде Ярославъ на Чудь и победи я и постави градъ Юрьевъ» (ЛЛ, 1030 г.).

Коммуникации того времени никак не позволяли одному князю в один год совершить поход и на Белз на Волыни, и на чудь, то есть современных эстонцев. Перед нами результат правки первоначального текста, в котором поход на Белз совершил Святослав.

Следует отметить, что иногда эти исправления вносились довольно бездумно. Вот текст Никоновской летописи: «Ярославъ ходи на Ясы и взятъ ихъ» (НЛ, 1029 г.).

Даже в рамках летописной хронологии этот поход совершенно невозможен. Пойти на ясов (современные осетины) можно было только из Тмутаракани, а этот город принадлежал Мстиславу. Ему же принадлежало и всё левобережье Днепра с Черниговом. Так что даже если предположить поход с этих земель, то и в таком случае он не мог быть совершён Ярославом. В первоначальном тексте речь, естественно, шла о Мстиславе.

«Ярославъ и Мьстиславъ собраста вои многъ идоста на Ляхы и заяста грады Червеньскыя опять и повоеваста Лядьскую землю многы Ляхы приведоста и разделивша» (ЛЛ, 1031 г.).

Как говорилось выше, Ярослав в тексте вставлен вместо Святослава. Сам по себе поход был неизбежен. Червенские города, утраченные в 1018 году, Русь должна была вернуть при первой же удобной возможности. Почему поход состоялся не в 1025 году, когда умер Болеслав Храбрый, а лишь в 1031-м? Ответ можно найти в немецких хрониках. В Хильдесхаймских анналах за 1031 год сообщается:

«Император с малым войском саксов осенней порой вторгся в землю славян и заставил Мешко, который долго ему сопротивлялся, вернуть область Лаузиц с несколькими городами и добычу, которая была собрана в прошлые годы в Саксонии, и заключить клятвенный мир. Всего через месяц после этого Мешко подвергся внезапному нападению со стороны своего брата Бесприма и был вынужден бежать к Ульриху в Чехию. Однако то же Бесприм отослал императору корону вместе с другими регалиями, которые незаконно присвоил себе брат, а сам в смиренном посольстве через своих послов обещал подчиниться императору» (НА, с. 253).

В следующем году анналы сообщают о смерти Бесприма:

«В этом году Бесприм из-за чудовищной жестокости своей тирании был убит своими людьми, причём не без участия так же своих собственных братьев. Мешко тут же вернулся домой. Поняв, что всё, что он претерпел, заслуженно приключилось с ним из-за его чрезмерного высокомерия, которое он проявлял в прошлые годы, он отправил к императору своих послов и просил его о времени, когда он мог бы явиться и дать достойное удовлетворение. После того как император согласился, он пришёл в Мерзебург и смиренно отдал себя во власть императора, забыв о короне и всём королевском убранстве. Император принял его милостивее, чем он ожидал, и разделил королевство, которым тот прежде владел самовластно, между ним и его двоюродным братом, неким Дитрихом. Впрочем, позднее он опять стал править один» (НА, с. 254).

Анналы не сообщают, откуда именно вторгся в Польшу Бесприм. Обратимся к «Деяниям императора Конрада», составленным Випоном, придворным Конрада II и его сына Генриха III, для коего он и написал своё сочинение:

«Упомянутый выше Болеслав, князь поляков, по смерти оставил двоих сыновей – Мешка и Оттона. Мешко, преследуя своего брата Оттона, изгнал его на Русь. Ведя там некоторое время жалкий образ жизни, тот начал искать милости у императора Конрада, чтоб с его содействием и помощью вернуться в своё отечество. Император, согласившись на это, решил, что сам с войском нападёт на Мешка с одной стороны, с другой – брат Оттон. Мешко, не выдержав такого натиска, бежал в Чехию к князю Олдржиху, на которого император тогда гневался. Тот же, чтоб задобрить императора, хотел выдать ему Мешка. Но цесарь отклонил это позорное предложение, ответив, что не желает покупать врага у врага. Оттон, которого цезарь вернул в своё отечество и сделал князем, через некоторое время потерял осторожность, был тайно убит одним из своих сторонников. Тогда Мешко всеми способами стал искать милости императрицы Гизелы и других князей, чтоб снова удостоиться милости императора. Движимый милосердием, цезарь даровал ему прощение и, разделив страну поляков на три части, сделал Мешко тетрархом, отдав остальные две двум другим. Так без умаления власти было умалено безрассудство» (Хр, IV, 27, 2).

Интересно, что Випон говорит об Оттоне то, что анналы приписывают Бесприму. Среди историков господствует мнение, будто Випон ошибся, перепутав Оттона с Беспримом. Странное утверждение, ведь Випон – современник событий. Версия, что придворный императора Конрада не знал, кто был в его время правителем в соседней Польше, мягко говоря, очень смелая. Скорее всего, Оттон и Бесприм – два имени одного и того же человека. Впрочем, для нас это вопрос не принципиальный. Главное, что брат Мешко, согнавший его с польского стола в 1031 году, с 1025 года находился на Руси.

В 1025 году умер Болеслав Храбрый и занявший польский престол его сын Мешко II изгнал своего брата Бесприма (будем условно называть его так). Бесприм бежал на Русь к Святославу, севшему на киевский стол двумя годами ранее. Слова «ведя там некоторое время жалкий образ жизни» оставим на совести Випона, который вообще старался преувеличить роль Конрада и, соответственно, преуменьшить роль русской помощи в приходе к власти Бесприма. У Випона вообще получается, что Бесприм сам вторгается в Польшу с востока, а русские, в чьих владениях он находился, вроде как и ни при чём.

Сопоставим данные Випона с текстом анналов. Он пишет об одновременном вторжении в Польшу Конрада и Бесприма, а в анналах Бесприм вторгается в Польшу «внезапно», через месяц после того, как Мешко проиграл войну с Конрадом и заключил мир. Данные анналов заслуживают большего доверия, поскольку их составитель, в отличие от Випона, лицо незаинтересованное.

Следует ли из этого, что русские и немцы в 1031 году действовали независимо друг от друга и их вторжения в Польшу просто случайно совпали по времени? Это маловероятно. В противном случае у Бесприма не было бы никаких оснований сразу после прихода к власти подчиняться Германии. Имея за спиной Русь, он был вполне способен противостоять императору. И раз он этого не сделал, значит, договорённость между Русью и Германией относительно судьбы Польши была достигнута ещё до вторжения.

Почему ПВЛ не сохранила упоминаний о Бесприме? А она вообще не интересовалась происходящим у соседей. Ярослав выдал трёх своих дочерей за правителей разных государств, а в ПВЛ даже о самом факте их существования не упомянуто. Так что отсутствие рассказа о Бесприме нас не должно удивлять. Единственно, сохранилось указание, что поход 1031 года не ограничился Червенскими городами: «…заяста грады Червеньскыя опять и повоеваста Лядьскую землю».

Стоит отметить, что, хотя польский поход обошёлся без Ярослава, скандинавские наёмники в нём поучаствовали. В королевской саге Morkrinskinna (Гнилая кожа) сообщается, что после поражения в битве при Стикластадире «затем Харальд отправился на восток в Свитьод (Швецию), а оттуда в Гардарики (Русь), как говорит Бёльверк: „Конунг, ты обтёр кровь с меча, прежде чем вложил его в ножны. Ты насытил воронов сырым мясом. Волки выли на гребнях. А ты провёл, суровый конунг, следующий год на востоке в Гардах. Никогда мне не доводилось слышать, что какой-либо воин превосходил тебя“.

Это сказал Тьодольв: „И восточные винды были зажаты в ущелье. Воины задали жестокий урок ляхам“.

Вскоре Харальд возглавил оборону страны у конунга Ярицлейва и имел от него большое уважение и почёт» (25, с. 440).

Битва при Стикластадире произошла в конце лета 1030 года. В войне с поляками Харальд участвовал, соответственно, в 1031 году. Отметим, что на службу к Ярославу он пришёл только после этого похода. Это косвенное подтверждение ранее сделанного вывода о том, что к войне с Польшей Ярослав отношения не имел.

«В се же лето всади Ярослав Судислава в порупъ брата своего Плескове оклеветанъ к нему» (ЛЛ, 1036 г.).

Обратите внимание: летописец прямо указывает на то, что Судислав оклеветан. Что не помешало Ярославу держать брата в порубе до самой своей смерти в 1054 году, лишь в 1059 году тот был выпущен на свободу сыновьями Ярослава.

А с чего бы это вдруг Ярослав так ополчился на брата? Ответ находим в начале статьи под 1036 годом. Вот что ещё случилось «в се же лето»: «Мьстиславъ изиде на ловы разболеся и умре и положиша и у святого Спаса юже самъ заложилъ бе бо въздано ея при немь възвыше яко на кони стояще рукою досящи. Бе же Мьстиславъ дебелъ теломъ черменъ лицемъ великымъ очима храборъ на рати милосьтивъ любяше дружину по велику именья не щадяше ни питья ни еденья браняше. Посемъ же перея власть юго всю Ярославъ и бысть самовластець Русьстеи земли» (ЛЛ, 1036 г.).

Можно было бы поверить в случайную внезапность смерти Мстислава, если бы не приведённое выше сообщение Скилицы, из которого следует, что в тот же год умер и его старший брат Святослав. Сильно подозреваю, что он тоже столь же случайно «разболеся», а «болезнь» к ним обоим пришла из Новгорода в тщательно закупоренных пузырьках. Ярослав был большим другом греков, а уж те в ядах толк знали.

В итоге у Ярослава остался только один живой брат – Судислав, которого Ярослав тут же закатал в поруб. А ведь мог бы и казнить. Добрейшей души человек был!

Почему Судислав был посажен в поруб именно в Пскове? Да княжил он там: «И посади (Владимир) пръвого сына своего Вышеслава въ Новегороде въ Великомъ а Изеслава въ Полотьске Святополка въ Турове Ярослава въ Ростове. По умертвии же старшего сына своего Вышеслава посади в Новегороде въ Великомъ четвертого сына своего Ярослава а Бориса посади в Ростове а Глеба въ Муроме Святослава въ Деревехъ Всеволода въ Володимери Мстислава в Тмютаракане Станислава въ Смоленсце Судислава во Пскове» (НЛ, 989 г.).

В предыдущей главе говорилось, что момент смерти Вышеслава Судислав ещё не родился, то есть его посажение во Пскове следует датировать более поздним временем. Скорее всего, в этот город его определили Святослав с Мстиславом после битвы при Листвене. По-видимому, это было условием, при котором братья пошли на мир с Ярославом. До середины XIII века Псков оставался пригородом Новгорода и более не имел своих князей. Посадив в город Судислава, Святослав и Мстислав откровенно урезали удел Ярослава и помещали дружину под боком у беспокойного брата.

В 1036 году Ярослав, в который уже раз, получил власть над всей Русью. И в том же году на Русь пришли печенеги. В последний раз.

«Ярославу же сущю в Новегороде весть приде яму яко Печенези остоять Киеве. Ярославъ събра вои многъ Варягы и Словени приде Кыеву и вниде в городъ свои и бе Печенегъ бе-щисла. Ярославъ выступи из града и исполчи дружину постави Варягы посреде а на правеи стороне Кыяне а на левеиь криле Новгородци и сташа пред градомъ. Печенези приступиша и почаша и ступишпся на место идеже стоитъ ныне святая София митрополья Русьская бе бо тогда поле вне града и бы сеча зла и одва одоле к вечеру Ярославъ и побегоша Печенези разно. И не ведяхуся камо бежали тоняху в Сетомли ине же въ инехъ рекахъа прочъ ихъ побегоша и до сего дне» (ЛЛ, 1036 г.).

«Прочъ ихъ побегоша и до сего дне» буквально означает «прочие бегают и до сего дня». И это не фигура речь. Печенеги исчезают из русских летописей, оставив два вопроса:

1) Что сподвигло печенегов на массовый набег?

2) В чём причина их краха после набега?

Вопрос номер 1 только на первый взгляд выглядит странно. Да, это не первый набег печенегов. Но предыдущий состоялся почти двадцать лет назад, в 1017 году, когда их привёл на Ярослава Борислав. Что же, почти двадцать лет печенеги сидели тихо и вдруг…

А теперь вспомним, что как раз в 1036 году умерли (точнее, были отравлены) Святослав и Мстислав и вся власть перешла к Ярославу. Возможно, печенеги просто решили воспользоваться временным безвластием в Киеве? Но давайте ещё раз перечитаем летопись. «Весть» об осаде печенегами Киева к Ярославу пришла, когда он «сущю в Новегороде». Итак, сперва гонец из Киева добирается в Новгород, затем Ярослав «събра вои многъ», затем переход войска из Новгорода в Киев. И на всё это минимум месяц. И всё это время Киев в осаде. Но при этом сказано, что перед битвой Ярослав «выступи из града», то есть из Киева, и «сташа пред градомъ». Печенеги что, любезно сняли осаду и отступили от Киева?

По-видимому, Ярослав на момент прихода печенегов уже находился в городе, а «сущю в Новегороде» следует отнести к уже упоминавшейся манере летописцев сохранять намёки на реальные факты. Ярослав в 1036 году действительно был в Новгороде, но не на момент прихода печенегов, а раньше, на момент смерти братьев. Откуда в таком случае в Киеве взялись «варягы и словени»? Ярослав их и привёл, дабы «как бы чего не вышло». Непопулярен князь был в Киеве.

Для ответа на второй вопрос нужно вернуться немного назад. В предыдущей главе отмечено, что в 1007 году во время миссии Бруно были крещены четыре племени правобережных печенегов. Приблизительно в то же время четыре левобережных племени приняли ислам. Мы не знаем, какие процессы происходили в дальнейшем, но в 40-х годах XI века, по византийским данным, печенежских племён стало не восемь, как во времена Константина Багрянородного, а тринадцать. Увеличение числа произошло, по-видимому, вследствие расколов, сопровождавших как христианизацию, так и исламизацию. Причём мусульмане явно брали верх. Так, хану Тираху, которого считают мусульманином, по сообщению византийского хрониста Кедрина, подчиняется одиннадцать племён, а его сопернику Кегену – всего два.

Как же такое могло произойти? Ведь первоначально соотношение сил было приблизительно равным – четыре племени христиан против четырёх же племён мусульман. Ответ, видимо, следует искать в событиях 1036 года. Печенеги пришли к Киеву, судя по всему, по правому берегу Днепра. Логичным будет предположение, что в набеге участвовали прежде всего правобережные печенеги. Именно они, являвшиеся, как мы помним, христианами, сильно пострадали от этого разгрома. В итоге соотношение сил между христианами и мусульманами у печенегов резко изменилось в пользу последних. И уже к 40-м годам XI века под властью Тираха оказалось 11 племён, а у его противника Кегена – всего два. Замечу, что сторонники Кегена тоже не были христианами. Кедрин сообщает, что, когда последний потерпел поражение от Тираха и ушёл в Византию, император Константин Мономах выделил печенегам для поселения земли в Болгарии и направил к ним монаха Епифания, который и совершил массовое крещение в Дунае.

Зимой 1048–1049 годов печенеги Тираха, теснимые с востока гузами (летописные торки), в свою очередь, перешли Дунай по льду и вторглись в пределы Византии. Весной 1049 года они после длительной борьбы были разгромлены византийцами и Кегеном. Пленные были расселены в районе Средецы (Софии) и Наисы (Ниша). Так закончилась история печенегов в южнорусских степях.

Дальнейшая судьба осевших на Балканах печенегов, в принципе, выходит за рамки нашего повествования. Отметим лишь, что провели они там менее полувека. В 1190 году они восстали и начали грабить владения Византии. Император Алексей Комнин обратился за помощью к половецким ханам, хорошо известным русским летописцам Тугоркану и Боняку. Объединённые силы византийцев и половцев 29 апреля 1091 года разгромили печенегов на подступах к Константинополю у города Левуниона. После чего византийцы истребили всех пленных печенегов, чем шокировали даже половцев: «Они (византийцы) вязали, резали, вели в плен скифов и, не ограничиваясь этим, в один день полностью уничтожили многотысячный народ» (Анна Комнина, Алексиада, VIII, 5). Так закончилась история народа печенегов. Битва под Киевом в 1036 году была их последней попыткой вмешаться в дела Руси, их «лебединой песней». Всего через полвека на Балканах они канули в Лету.

Но остался ещё один вопрос: куда делись печенеги-христиане? Они не были ни с Кегеном, ни с Тирахом. Куда же они делись? В XII веке в летописях появляются «чёрные клобуки». Это было общее название тюркоязычных кочевников, осевших в Поросье в качестве вассалов киевских князей. Ипатьевская летопись перечисляет состав чёрных клобуков: «Торки и коуи и берендеи и печенеги» (ИП, 1151 г.). Вот и ответ: не все печенеги ушли на Балканы, часть отошла к границам Руси и осела в Поросье. С ними был и «епископ Печенегии», чьей резиденцией после перехода под юрисдикцию Русской митрополии стал Юрьев (совр. Белая Церковь). Позднее резиденция была перенесена в Канев. Вот так малозначительный Канев стал девятой по статусу епархией Руси, опередив куда более значимые Смоленск и Галич.

Итак, в 1036 году Ярослав в третий раз утвердился в Киеве. С чего же он начал свою деятельность? А вот с чего: «Заложи Ярославъ городъ великыи у него же града суть Златыя врата заложи же и церковь святыя София митрополью» (ЛЛ, 1037 г.).

С городом всё понятно. Это так называемый «город Ярослава» – расширение Киева при Ярославе. Но вот как понимать «заложи же и церковь святыя София митрополью»? Речь не о том, что церковь Святой Софии стала резиденцией митрополита, в этом случае было бы «митрополичью». Нет, Ярослав заложил церковь и заложил (учредил) митрополию. Так и в современном академическом переводе летописи «заложи и церковь Святой Софии, митрополию». Через запятую. Как два разных деяния.

Итак, Ярослав учредил митрополию. Но ведь в предыдущей главе было показано, что митрополия существовала и при Владимире. Как Ярослав мог учредить то, что уже существовало до него? А он и не учреждал. Он просто подчинил Русскую церковь Константинополю, приняв на место митрополита поставленного патриархом Константинопольским Феопемпта. С этого времени долгие столетия русскую кафедру, за двумя исключениями, занимают поставленные в Константинополе греки. С этого же времени начинается вымарывание из летописей всяческих упоминаний о крещении от болгар и о первых митрополитах. Для греков именно Феопемпт был первым законным митрополитом. Так что, с их точки зрения, Ярослав именно учредил митрополию. И через два года после утверждения Феопемпт заново освятил Десятинную церковь: «Освещена бы церквы святыя Богородице иже созда Володимеръ отець Ярославль митрополитом Феопемптом» (ЛЛ, 1039 г.).

Началось уничтожение наследия Владимира Святославича. Не случайно креститель не был канонизирован ни при Ярославе, ни вообще в домонгольский период. Это состоялось не ранее второй половины XIII века. Заметим, что княгине Ольге повело ещё меньше. Её канонизировали лишь на соборе 1547 года, в правление Ивана Грозного (!).

В общем у Ярослава с греками была полная идиллия. Как говорят сегодня, «мир, дружба, жвачка». И вдруг!..

«Посла Ярославъ сына своего Володимера на Грекы и вда ему вои многъ» (ЛЛ, 1043 г.).

Что вдруг сподвигло Ярослава на войну? Летопись об этом молчит. «Послал сына» – и всё тут. Никаких причин. По трудам историков кочует рассказ о том, что в Константинополе на рынке был убит знатный русский и поход был местью за его смерть. Не будем напоминать, что подобные события могут служить поводом к войне, а вовсе не причиной. Давайте посмотрим, на кого ссылаются историки. На Иоанна Скилицу, написавшего в конце XI века компилятивное сочинение «Обозрение истории». То есть Скилица писал самое малое полвека спустя после рассматриваемых событий. А вот в «Хронографии» Михаила Пселла, живого свидетеля событий, ничего подобного нет. Пселл пишет, что «это варварское племя всё время кипит злобой и ненавистью к Ромейской державе». В правление Василия Болгаробойцы и его брата Константина русские, по словам Пселла, не нападали из страха, а вот после их смерти стали готовиться. Когда же престол занял Константин Мономах, «варвары, хотя и не могли ни в чём упрекнуть нового царя, пошли на него войной без всякого повода, чтоб только приготовления их не оказались напрасными. Такова была беспричинная причина их похода на самодержца» (6, XCI).

Вот так. Никакого «убийства знатного русского». С оригинальной гипотезой выступает Литаврин. Он критикует версию Поппэ, связавшего поход с мятежом Георгия Маниака, и предлагает взамен свою: «Поход был задуман Ярославом, по моему мнению, в целях давления на империю – скорее для демонстрации силы (причём – не только перед империей, но и перед другими странами), чем для её применения» (76, с. 274).

Тот факт, что в этих самых «других странах» поход просто не заметили – ни в одной западной хронике о нём ни слова, Литаврина совершенно не смущает. Он полагает, что к этому времени отношения с Византией ухудшились и Ярослав рассчитывал своей «демонстрацией» стимулировать империю к их улучшению.

Напоминаем, что всего за шесть лет до похода Ярослав подчинил Русскую церковь Константинополю. Это что, такая «оригинальная» реакция на «ухудшение отношений»? Замечу, что сам Литаврин сторонник мнения, что Русская митрополия была вообще учреждена только в 1037 году. То есть, по его версии, всё ещё смешнее. Отношения настолько ухудшились, что греки решили поднять статус Русской церкви. Ну вот не нравится Литаврину версия Поппэ, и всё тут. А в таком случае логика не обязательна.

Но давайте рассмотрим версию Поппэ о том, что Ярослав действовал в союзе с Георгием Маниаком. По сочинениям историков гуляет мнение, будто Маниак был вообще спровоцирован на мятеж Константином Мономахом. Он решил отозвать Маниака в столицу, а последний, памятуя, что уже один раз после подобного отзыва он был немедленно арестован, решился на мятеж. Но вот что пишет Михаил Пселл, лично знавший Маниака и откровенно ему симпатизировавший («Я видел этого человека и восхищался им» (6, LXXVII):

«Когда же Маниак сам о себе напомнил, попал под подозрение и был уличён в мятежных замыслах, то и тогда Константин не обошёлся с ним как следовало бы, не притворился, будто ничего о его планах не знает, и ополчился на Маниака, как на открытого мятежника» (Там же).

И далее: «Когда этот человек (посланник императора) высадился в Италии, Маниак уже начал мятеж и стоял во главе войска» (Там же).

Как видим, никакого «спровоцировал». Мятеж был заранее обдуман и подготовлен. Потому стоит повнимательнее рассмотреть версию Поппэ, который полагает, что связующим звеном между Ярославом и Георгием Маниаком являлся Харальд Суровый, будущий зять Ярослава и будущий же конунг Норвегии. Действительно, Снорри Стурлусон в «Саге о Харальде Суровом», входящей в «Круг земной», пишет, что во время пребывания в Византии Харальд служил под началом Георгия Маниака (Снорри называет его Гюргир). Правда, Литаврин возражает Поппэ:

«Не убедили меня и соображения о возможной дружбе Маниака и Гардрады как причина опалы норвежского принца. Одной из причин конфликта могла стать скорее дружба Гаральда с Ярославом, ибо эта дружба – факт, удостоверенный источниками, а та, о которой пишет Поппэ, – лишь догадка» (45, с. 267).

Интересно, а какие источники удостоверяют дружбу Ярослава и Харальда? В летописях или сагах так прямо и написано: «И были князь Ярослав с Харальдом друзьями»? Нет. Харальд был на службе у Ярослава, потом стал его зятем. Но при чём тут дружба? Это такая же точно догадка, как и дружба Харальда с Маниаком. Да и не нужна никакая дружба для версии Поппэ. Чтобы Харальд выступил посредником между Маниаком и Ярославом, ему достаточно быть хорошо знакомым с обоими. Этот факт действительно засвидетельствован источниками, из которых следует, что будущий конунг Норвегии служил обоим.

Кроме того, Литаврин ссылается на мнение Шепарда, который датирует появление Харальда на Руси 1044 годом. А в 1043 году, сразу после службы у Маниака на Сицилии, Харальд, по утверждению Шепарда, совершил «путешествие в Святую Землю». Путешествие? Какое путешествие? Вот текст саги:

«Харальд отправился со своей дружиной в Йорсалаланд и через неё в город Йорсалаборг. И пока он шёл по Йорсалаланду, все города и крепости сдавались под его власть» (XII).

Ну как? Похоже на паломничество, которое и именовали «путешествие в Святую Землю»? Перед нами описание военного похода, какого просто не могло быть. Это не более чем фантазия составителя саги.

Итак, убирая совершенно фантастический поход в Палестину, видим: прямо из Сицилии Харальд направляется в Константинополь, где сразу был заключён в тюрьму. По саге это следствие интриг влюблённой императрицы Зои. Но куда вероятнее, что это следствие тех самых подозрений в отношении Маниака, о которых пишет Пселл. Из тюрьмы Харальд сбежал и отправился на Русь, а Ярослав «посла сына своего Володимера на Грекы». Сопоставляя движение Владимира и Маниака, получаем, что к тому моменту, когда флот Владимира подошёл бы к Константинополю с моря, по суше к нему же должны были подойти полки Георгия Маниака. Должны были… Но сразу после высадки на Балканах Маниак погиб в сражении с императорской армией:

«Благодаря своей доблести он сразу держал верх над нашим воинством, но сам отступил перед высшим решением, смысл которого нам не ведом. Когда Маниак приводил один за другим в замешательство наши отряды (стоило ему появиться, как сомкнутые ряды разрывались и строй воинов подавался назад), и весь строй уже распадался на части и приходил в смятение, в правый бок полководца вдруг вонзилось копьё» (6, LXXXIV).

Это пишет Михаил Пселл. Столь неожиданная гибель Маниака привела к тому, что Пселл считал русский поход «беспричинным». Гибель Маниака предшествовала известиям о вторжении русов: «Не успели подавить мятеж, как началась война с варварами» (6, XC); и у Михаила Пселла не осталось никаких оснований связать эти два события: мятеж Маниака и вторжение русских. А ни покойный Маниак, ни Ярослав оповещать о своём союзе византийского хрониста не сочли для себя обязательным. Аналогичные причины имеет и неосведомлённость русского летописца.

Правда, Литаврин пытается доказать, что о гибели Георгия Маниака в Киеве узнали ещё до начала похода.

«Приняв эту дату, я должен неизбежно допустить, что к моменту отправления в поход, либо – в крайнем случае в самом его начале русские уже знали о гибели Маниака. Даже ориентирующийся на неточную дату появления русских у столицы империи (в июне) А. Поппэ замечает, что слухи о гибели Маниака должны был тревожить русских в пути» (45, с. 266).

«Слухи»? Какие «слухи»? Интернет? Телефон? До их появления почти 1000 лет. Встреченные путники? Ну да, в печенежских степях греческие путники просто кишмя кишели. Информацию, именно как «точную информацию», а не «слухи», из Константинополя могли принести купцы. Но «эта дата», то есть дата гибели Маниака – конец апреля – начало мая. Причём это именно дата гибели. Пока информация придёт в столицу… Допустим, купцы отправились из Константинополя в Киев, уже зная о судьбе Маниака, в начале мая. Плыть им, по данным Багрянородного, не меньше месяца, то есть в Киеве они будут в начале июня. А русское войско уже в пути. И какая разница, что будет знать в Киеве Ярослав? Владимиру свои знания он передать уже не сможет. Телефонов, как уже говорилось, ещё нет. Откуда уверенность, что Владимир уже в пути? А из летописи:

«Пакы на весну посла великии князь Ярославъ сна своего Владимира на Грекы» (СфЛ, 1143 г.).

Владимир покинул Киев «на весну», то есть не позднее мая. Но, может, он получил известия о гибели Маниака уже в пути? По-видимому, так и было…

«И прошедше порогы и придоша в Дунаи рекоша русь Владимеру: Станем здесь на поле. А варязи рекоша: Поидемъ подъ городъ. И послуша Владимеръ врягъ и от Дуная поиде къ Царюграду» (Там же).

Этот текст из «пространной версии», и в «краткой» он отсутствует. Но и в последней сказано, что Владимир, прежде чем добраться до Константинополя, «придоша в Дунаи». Аналогичное указание отсутствует в описании походов Аскольда, Олега и Игоря. Поэтому можно не сомневаться, что остановка Владимира в устье Дуная действительно была. По-видимому, именно здесь Владимир получил информацию о гибели Маниака, что лишило поход смысла и привело к описанному в летописи конфликту варягов и руси. «Русь», то есть собственно великокняжеская дружина, предлагает стать на месте и ждать дальнейших распоряжений (скорее всего, от Ярослава). А варяги, то есть наёмники, жаждут добычи и рвутся вперёд.

Правда, Литаврин даёт иное объяснение остановки русов в устье Дуная – византийское посольство. При этом он ссылается на текст Скилицы:

«Но в то время в Византии на рынке произошла ссора с несколькими скифскими купцами, за ней последовала драка, и был убит один знатный скиф. Тогда правитель этого народа Владимир, человек горячий, охваченный гневом при вести о случившемся, безотлагательно собрав всех способных носить оружие и „взяв собою немало союзников из народов, проживающих на северных островах Океана“, вступил в войну на судах, называемых по-туземному однодревками. Узнав об этом, василевс отправил послов, прося опустить оружие и обещая исправить, если что-нибудь случилось неуместного, чтоб ради милости не нарушать издревле учреждённого мира и не воспламенять народы друг против друга. Получив от послов грамоты, Владимир дал надменный ответ, и василевс принял, как было должно, меры к противодействию. Живущих в столице русских купцов, а также тех, кто был здесь ради союзнической службы, он рассеял по фемам, чтоб не возник внутри какой-либо заговор, как к тому располагали время и обстоятельства. Он снарядил и царские триеры и немало средних лёгких судов и, введя на них воинов, оказавшихся тогда в городе, выступил, находясь сам на царском дромоне, и стал против скифов, стоявших на якоре в устье Понта, в так называемом Фаросе. По суше василевса сопровождало немалое конное войско. Ни одна из стоявших друг против друга сторон не начинала боя: скифы, не поднимая якорей, хранили спокойствие, непоколебим был и василевс, ожидая их движения. Время шло, час был поздний, и василевс к вечеру снова отправил послов для переговоров о мире. Но варвар опять с бесчестием отослал их» (45, с. 237).

Но давайте повнимательнее рассмотрим личность Иоанна Скилицы. Это был придворный Алексея Комнина, то есть его активная деятельность приходится на период, более чем на полвека отстоящий от интересующих нас событий. Поэтому нас не должно удивлять, что правителем Руси во время похода Скилица искренне считает Владимира, даже не подозревая о существовании Ярослава.

А вот Михаил Пселл, бывший очевидцем событий («Сам я, стоя около самодержца (он сидел на холме, покато спускавшемся к морю), издали наблюдал за событиями» (6, XCIII), ни о каком посольстве не знает. Более того, он пишет, что первыми прислали послов сами русские, после того как «скрытно проникли в Пропонтиду (Мраморное море)». Русские требовали выкуп. Император оставил требование без ответа. В состоявшемся морском сражении русский флот потерпел поражение. После этого русские отбились от преследования и ушли. Шесть тысяч воинов, которым не нашлось места на оставшихся ладьях, во главе с воеводой Вышатой пытались вернуться на Русь по суше, но были пленены греками: «Володимеръ же видевъ с дружиною яко идутъ по немъ въспятивъся иби олади гречьскыи и възвратися в Русь. Вышату же яша съ извержеными на брегъ и приведоша й Цесарюграду и слепиша Руси много» (ЛЛ, 1042 г.).

Последствия похода 1043 года не ограничились для Ярослава просто поражением. В том же году князь рассорился со служившими у него Эймундом и Рагнаром:

«И настал день, когда должно было выплатить жалование, и идут они (Эймунд и Рагнар) в дом конунга. Он хорошо приветствует их и спрашивает, чего они хотят так рано утром. Эймунда конунг отвечает: „Может быть, вам, господин, больше не нужна наша помощь, уплатите теперь сполна то жалование, которое нам полагается“. Конунг (Ярослав) сказал: „Многое сделалось от того, что вы сюда пришли“. „Это правда, господин, – говорит Эймунд, – потому что ты давно был бы изгнан и лишился власти, если бы не воспользовался нами. А что до гибели брата твоего, то дело обстоит теперь так же, как тогда, когда ты согласился на это“. Конунг сказал: „На чём же вы теперь порешите?“ Эймунд отвечает: „А я знаю наверное – менее всего тебе хочется, чтоб мы ушли к Вартилаву конунгу, брату твоему, но мы всё же поедем туда и сделаем для него всё, что можем, а теперь будь здоров, господин“. Они быстро уходят к своим кораблям, которые были уже совсем готовы» (62, с. 100).

Это текст Эймундовой саги. Вартилав – это Брячислав, князь полоцкий, племянник, а не брат Ярослава. Почему эти события датируются 1043 годом, ведь в саге дат нет? Да потому, что далее сказано, что «Вартилав конунг прожил не дольше трёх зим, заболел и умер; это был конунг, которого любили как нельзя больше» (62, с. 103).

Смерть Брячеслава летопись датирует 1044 годом. Ниже будет показано, что это ошибка и в действительности его кончину следует датировать 1046 годом. То есть как раз три зимы с 1043 года.

Но вернёмся к тексту саги. После ухода Эймунда и Рагнара к Вартилаву Ярицлейв начинает войну. Армии стали друг напротив друга, и Эймунд с Рагнаром прокрались в лагерь Ярицлейва и похитили его жену Ингигерд. Затем при посредничестве Ингигерд заключён мир:

«Было объявлено от имени Вартилава конунга, что княгиня будет устраивать мир. Она сказала Ярицлейву конунгу, что он будет держать лучшую часть Гардарики – это Хольмгард, а Вартилав – Кенугард, другое лучшее княжество с данями и поборами; это наполовину больше, чем было у него до сих пор. А Пальтескью и область, которая сюда принадлежит, получит Эймунд конунг, и будет над нею конунгом, и получит все земские поборы целиком, которые сюда принадлежат, потому что мы не хотим, чтоб он ушёл из Гардарики» (62, с. 103).

Большинство историков отвергают информацию саги на том основании, что она «противоречит данным всех других источников». Вообще-то «все другие источники» представлены одной-единственной Повестью временных лет, дошедшей до нас в нескольких списках, самый ранний из которых – Лаврентьевская летопись 1377 года. Более чем странно считать, что разные списки одного текста взаимно подтверждают друг друга. Другой аргумент: «Сага дошла до нас в списке конца XIV века». Но и ПВЛ известна в списках, самый ранний из которых тоже относится к концу XIV века, что историков совершенно не смущает, потому как они прекрасно знают, что датировка списка отнюдь не указывает на возраст источника, это всего лишь определение верхнего предела датировки, то есть времени, когда он уже однозначно существовал. Знают, но в случае с сагой об этом подходе забывают.

То есть фактически в нашем распоряжении два равноценных источника, дошедшие до нас в списках конца XIV века: ПВЛ и сага. А теперь зададим простой вопрос, кто был более заинтересован в искажении событий: летописец, писавший при сыновьях Ярослава, или составитель саги, которому на мнение потомков киевского князя было плевать с высокой колокольни.

Естественно, составитель саги в обычной для скальдов манере гипертрофировал роль скандинавов в событиях вне Скандинавии («Эймунд конунг и Ингигерд должны были решать все трудные дела (в Гардарики)» (59, с. 103). Поэтому не стоит воспринимать всё сказанное в саге буквально. Но в целом события понятны. Ярослав, потерявший воинов и деньги (снарядить ладьи – дело не бесплатное) в провальном походе, решил сэкономить на плате наёмникам. Эймунд и Рагнар, строго в соответствии с этикетом того времени, предварительно уведомив Ярослава, уходят в Полоцк (Пальтескья саги) к его племяннику Брячиславу (Вартилав саги). Благодаря чему усилившийся Брячислав вытесняет Ярослава в Новгород и сам занимает Киев. Через три года Брячислав умирает, а Ярослав возвращает себе Киев. Правление Эймунда в Полоцке явно домыслено составителем.

Правда, смерть Брячислава летопись датирует не 1046, а 1044 годом: «В се же лето умре Брячиславъ сынъ Изяславль внукъ Володимеръ отец Всеславль. И Всеславъ сынъ его седе на столе его» (ЛЛ, 1044 г.).

Но давайте обратимся к русско-польским отношениям того же периода. В 1043 году Ярослав выдал свою сестру (по польским источникам известно её имя – Добронега) за польского короля Казимира: «В си же времена вдасть Ярославъ сестру свою за Казимира. И вдасть Казимиръ вено людий 8 сот яже бе полонилъ Болеславъ победив Ярослава» (ЛЛ, 1043 г.).

Тогда же был заключён союз, на основании которого Ярослав разгромил Мазовию. Однако с мазовским походом Ярослав, почему-то ждал три года: «Ярославъ иде на мазовшаны и победи я князя ихъ уби Моислава и покори и Казимиру» (ЛЛ, 1047 г.).

Заметьте, Ярослав не просто «победи» мазовшан, но также «покори и Казимиру», то есть подчинил их Польше. Но почему он ждал три года? Это не единственный пример. Ровно те же три года прошли между походом на Константинополь и миром: «По трёх же летех миру бывшю пущенъ бысть Вышата в Русь къ Ярославу» (ЛЛ, 1043 г.).

Ссылка на события 941–944 годов не подходит. Договор 944 года действительно был заключён через три года после неудачного похода, но тогда греки не были заинтересованы в быстром мире и готовы были поторговаться (и, замечу, в итоге получили гораздо более выгодный договор, чем в 912-м). А вот после 1043 года мир нужен был как раз грекам. В итоге они согласились на брак четвёртого (!) сына Ярослава с родственницей императора Константина Мономаха (летопись называет её Мономахиней). То есть после поражения Ярослав получил то, что редко могли получить от Византии победители. Но почему только через три года?

Будь только один пример, всё можно было бы списать на случайность. Но два… Объяснение только одно: Ярослав утратил власть в Киеве до 1046 года. Поэтому он просто не мог в это время помочь своему зятю Казимиру. Поэтому же молчали греки – ждали, когда в Киеве всё опять придёт в норму. Ведь не факт, что Брячислав сел в Киеве надолго. Когда же Ярослав вернулся в Киев в 1046 году… тогда и дела с греками и поляками возобновились. Но – не раньше. А значит, Брячислав умер в 1046-м и летописная дата его смерти ошибочна.

Ещё один интересный момент. Обратимся к летописному известию о крещении праха Ярополка и Олега: «И выгребоша 2 князя Ярополка и Олега сыны Святослава крестиша кости ею и положиша я в въ церкви святыя Богородица» (ЛЛ, 1044 г.).

Обратите внимание на отсутствие в тексте упоминания о персоналиях. Кто при этом бы? Неизвестно. Всё произошло на следующий год после того, как в Киеве сел Брячислав. Понятно, что именно он всё санкционировал. Его из летописи изъяли. Но и Ярослава не вставили. Как уже говорилось, была у летописцев такая манера: внося исправления в угоду властям, оставлять намёки на реальные факты.

В 1046 году Ярослав сел в Киеве. В четвёртый раз. И на этот раз окончательно. На следующий год Ярослав совершил поход в Мазовию, выполняя обещание, данное Казимиру: «Ярославъ иде на мазовшаны и победи я князя ихъ уби Моислава и покори и Казимиру» (ЛЛ, 1047 г.).

Но вот в польской «Великой хронике» содержится совсем другая информация, в соответствии с которой русские были союзниками как раз мазовского князя:

«А именно некто из незнатного рода, однако человек деятельный и сильный, душой необузданный и привычный к военному делу, по имени Мечислав, занял Мазовию, знатных людей этой провинции некоторых дарами, некоторых насильно принудил к послушанию ему. Он призвал на помощь против Казимира даков, гетов или пруссов и русских, с помощью которых осмелился объявить Казимиру открытую войну. В этом поединке, побеждённый и разбитый, вместе со своими сторонниками, бежал из Мазовии к пруссам, надеясь там найти своё спасение» (ВХ, 12).

Действительно, Мечислав призвал в союзники русских – иного толкования быть не может. Но почему он потом бежал к пруссам, а не к русским? Почему, выбирая между христианским государством и языческими племенами, Мечислав (сам являясь, несомненно, христианином) выбирает язычников? Если кто-то решит сейчас напомнить о православных и католиках, то ему, в свою очередь, стоит напомнить, что, во-первых, и в более поздние времена католики считали православных схизматиками, то есть «заблуждающимися», и ставили язычников куда выше, а во-вторых, в 1047 году, когда Мечислав бежал к пруссам, до официального раскола между православными и католиками оставалось ещё семь лет. Мечислав не мог бежать к русским просто потому, что они уже не были его союзниками.

В летописи под 1038 и под 1040 годами зафиксированы походы Ярослава на ятвягов и литву соответственно. Что потерял Ярослав в этом «медвежьем углу»? Русская экспансия в этом направлении начнётся только столетие спустя, в середине XII века, когда будут основаны Гродно и Новогрудок. Если кому и могли представлять угрозу ятвяги – это Мазовия, а потому указанные походы Ярослава были в пользу мазовского князя, с которым Ярослав тогда состоял в союзе, как о том и сообщает «Великая хроника».

Но вскоре ситуация резко меняется, и летопись фиксирует уже поход Ярослава на мазовшан: «Иде Ярославъ на мазовшаны въ лодияхъ» (ЛЛ, 1041 г.).

Чем вызван этот поход? Ведь союз Ярослава с Казимиром будет заключён только в 1043 году. Назаренко, рассматривая это сообщение, отмечает, что летописная статья 1043 года носит явно компилятивный характер (31, с. 340–341) и в действительности брак Казимира с сестрой Ярослава – «Великая хроника» называет её Добронега, или Мария (ВХ, 12), – заключён раньше. Третий их сын Мешко родился в апреле 1045 года. Так как два его старших брата, Болеслав и Владислав, не являлись близнецами, значит, брак заключён не позднее 1042 года, а скорее, раньше. Саксон Анналист под 1040 годом сообщает, что 30 ноября, «в праздник св. Андрея, король провёл в Альштедте рейхстаг, на котором так же принял русских послов с дарами» (1040 г.).

«Король» в данном случае – это Генрих III, который станет императором в 1046 году. Казимир вернулся на польский престол при его поддержке. Вполне логично, что сначала Ярослав решил договориться с ним. А в следующем, 1041 году состоялись и поход Ярослава на мазовшан, и брак Казимира с Добронегой.

Замечу, что польский хронист XV века Ян Длугош датирует брак Казимира как раз 1041 годом (77, с. 253), а рождение первенца Добронеги (Длугош называет её Доброгнева) Болеслава относит к 1042 году (77, с. 254).

В 1046 году Ярослав в четвёртый раз сел в Киеве, на этот раз окончательно. Просидит он на киевском столе восемь лет – до самой своей смерти. В одном он превзошёл не только своих предков, но и всех своих преемников на русском престоле, включая Николая II. Речь о династических браках: ни одному правителю России не удалось даже близко подойти к успехам Ярослава на этом поприще. О браке его сестры Добронеги с польским королём Казимиром Восстановителем уже говорилось. Перейдём к дочерям. Западные источники знают о трёх: Елизавете, Анастасии и Анне. Все они, без указания имён, упомянуты Адамом Бременским в Схолии 62:

«Харальд, вернувшись из Греции, взял в жёны дочь короля Руси Гералефа; вторую взял в жёны Андрей, король венгров, – от неё родился Соломон; а на третьей женился король франков Генрих; она родила ему Филиппа».

Елизавета. О браке Елизаветы с Харальдом сообщают только скандинавские источники, например «Сага о Харальде Суровом» из «Круга земного» Снорри Стурлусона: «В ту зиму Ярицлейф конунг выдал свою дочь за Харальда. Имя её было Элисабет. А норвежцы звали её Эллисив» (XVII).

Строго говоря, брак Елизаветы с Харальдом Суровым состоялся раньше 1046 года, так как в 1045 году Харальд уже был в Норвегии. От этого брака у Харальда было две дочери: Мария и Ингигерд. Собравшись в английский поход, Харальд, по данным Снорри Стурлусона, взял с собой жену и обоих дочерей, которых оставил перед высадкой на Оркнейских островах:

«Он (Харальд) оставил там (на Оркнейских островах) Эллисив, свою жену, и дочерей Марию и Ингигерд» (LXXXIII).

После высадки в Англии Харальд погиб в битве при Самфордбридже в 1066 году. Тогда же умерла его дочь Мария. Дальнейшая судьба Елизаветы и Ингигерд неизвестна.

Анастасия. Имя Анастасия фигурирует только у польского хрониста Яна Длугоша.

«Упомянутый король Андрей взял в жены дочь князя Руси по имени Анастасия, от которой родились двое сыновей, а именно Шаламон и Давид» (77, с. 256).

Длугош датирует этот брак 1049 годом. Современные историки считают, что Эндре (так звучит его имя по-венгерски) женился, ещё когда был на Руси, то есть до восшествия на венгерский престол в 1046 году. Однако откроем «Венгерский хроникальный свод»:

«В то время король Эндре построил возле озера Балатон монастырь в честь святого Аниана, в месте под названием Тихань. Он взял себе в жёны дочь князя Руси, от которой родил Шаламона и Давида» (Хр, IV, 63, 88).

И здесь речь о браке после восхождения на трон. В 1060 году Эндре потерпел поражение от своего брала Белы и в том же году умер от ран. Анастасия с Шаламоном бежала в Германию. Куда делся Давид, неизвестно. В 1063 году внезапно умер Бела, и на трон при поддержке немецких войск был возведён малолетний Шаламон. 14 марта 1074 года в битве при Модьёрода Шаламон был разбит восставшими против него сыновьями Белы. Шаламон пытался вернуть трон, но в 1085 году окончательно отказался от этой затеи и через два года погиб во время печенежского набега на Византию.

Анастасия, после изгнания сына из Венгрии, уходит в монастырь Адмонт в Штирии.

Анна. Сообщений об этом браке в источниках изобилие. Особенно в сравнении с двумя другими. Но вот по датировке брака существуют противоречия между источниками. Так, в «Житие св. Ламберта» сказано, что бракосочетание Генриха I и Анны в Реймсе и рукоположение епископа Ламберта происходили одновременно в 1051 году (31, с. 340–350). Но обратимся к грамоте ланского епископа Элинана от 3 декабря 1059 года. Грамота подписана самим Генрихом I с указанием на 29-й год правления Генриха и 10-й год жизни престолонаследника Филиппа. Генрих вступил на престол после смерти своего отца Роберта в 1031 году. А значит, рождение Филиппа датируется не позднее 3 декабря 1050 года. Соответственно, брак Анны и Генриха должен был состояться не позднее 1049 года.

Сопоставим эти свидетельства. Обвинять Генриха в том, что он не знал, когда родился его сын, более чем странно. А вот у составителя жития вполне были основания приукрасить биографию своего героя, тем более что это ровным счётом ни на что не влияло.

Обратимся к ещё одному тексту, датирующему не сам брак, а французское посольство к Ярославу. Это так называемая «Реймская глосса», приписка на полях «Псалтири Одальриха». «Глосса» является отчётом одного из участников посольства. До нас она дошла в более поздних копиях.

«В год от Воплощения Господня 1048-й, когда Генрих, король французский, послал в Рабастию (ошибка переписчика) шалонского епископа Роже за дочерью короля той страны по имени Анна, на которой он должен был жениться» (Хр, IV, 17).

Итак, французское посольство отправлено в 1048 году. Анна прибыла в следующем году. Тогда же был заключён брак. Это полностью подтверждает выводы, сделанные на основании грамоты ланского епископа Элинана. Особо отметим, что инициатива брака принадлежала французской стороне.

В 1060 году после смерти отца малолетний Филипп стал королём Франции. Овдовевшая Анна неожиданно вышла замуж за Рауля де Крепи, который ради этого развёлся со своей первой женой. По этой причине церковь выступила с осуждением брака, что, впрочем, Анну не остановило. Второй брак привёл к тому, что Анна не была похоронена рядом с мужем в аббатстве Сен-Дени.

В отличие от своих сестёр, Анна оставила на троне Франции своих потомков. Все короли Франции, начиная с Филиппа I и вплоть до казнённого на Гревской площади Людовика XVI, а также правивших после реставрации Людовика XVIII, Карла X и Луи Филиппа Орлеанского, являются прямыми потомками Анны Ярославны.

Кроме трёх дочерей и сестры, Ярослав заключил ещё один династический брак. Самый загадочный из всех. Своего четвёртого сына Всеволода Ярослав женил на родственнице византийского императора Владимира Мономаха. Имя её неизвестно. Её сын Владимир Мономах в своём «Поучении» называет мать «Мономахиня»: «Аз худый дедомъ своимъ Ярославомъ благословленымъ нареченый въ крещении Василий русьскымъ именемъ Володимеръ отцемъ възлюбленымъ и матерью своею Мономахы» (ЛЛ, 1096 г.).

Почему этот брак загадочный? Да потому, что непонятно, почему византийцы на него вообще согласились. Поход 1043 года закончился провалом, но в 1047 году византийцы не только не диктуют Руси условия на правах победителей, но и идут на такую серьёзную уступку, как брак четвёртого (!) сына Ярослава с родственницей императора Константина Мономаха. Никаких причин, объясняющих такую уступчивость греков, в источниках обнаружить не удаётся.

В 1015 году, когда умер Владимир Святой, у Ярослава было восемь братьев: Святополк, Святослав, Позвизд, Мстислав, Борислав, Глеб, Станислав и Судислав. В 1054 году, когда умер сам Ярослав, в живых остался один Судислав, да и тот сидел в порубе. Из семи погибших кровь пяти на руках Ярослава. Вот и решайте, кто в русской истории более других заслужил прозвище Окаянный.

История Ярослава Окаянного наглядно демонстрирует нам, что мир не так уж и справедлив, как нам бы хотелось. И окончательная победа нередко достаётся не умнейшему и не сильнейшему, а подлейшему. Взгляните на портрет Ярослава, который М.М. Герасимов реконструировал по его черепу. Это Ярослав Мудрый или Ярослав Окаянный? Каждый ответит на этот вопрос самостоятельно.