Днем 19 апреля 1903 года бронепалубный крейсер 1-го ранга «Варяг» сбавил ход, и от его борта отвалил паровой катер, в каюте которого лежали двое больных с высокой температурой. Корабельный фельдшер поставил диагноз тропической лихорадки обоим: матросу по третьему году службы комендору Прохорову и его плутонговому командиру мичману Деливрону, находившемуся в экипаже всего-то ничего – чуть более полутора месяцев. Командир корабля капитан 1-го ранга Руднев, который прибыл на корабль и вступил в должность в те же дни, что и Деливрон, счел за благо отправить занедуживших моряков в лазарет ближайшего иностранного порта, пока заразная болезнь эпидемией не перекинулась на всю команду.

«Варяг», выделенный из порт-артурской эскадры на стационерную службу, то есть для постоянной стоянки в иностранном порту или службы в определенном морском районе, готовился идти в назначенный ему японский порт Иокогама. Но неполадки с котлами силовой установки вынудили предыдущего командира капитана 1-го ранга Бэра поставить корабль на ремонт. После его окончания пришлось проходить длительные ходовые испытания, которые не позволили вовремя прибыть на рейд Иокогамы в распоряжение русского консула. «Варяг» несколько раз выходил из Порт-Артура в море. Неприятность с заболеванием членов экипажа случилась в Восточно-Китайском море через несколько дней после начала плавания, когда на траверзе правого борта оказался большой порт Нагасаки, где имелись медицинские учреждения для иностранцев. Туда больных и отправили на корабельном катере.

…Андрей Деливрон, флотский офицер двадцати двух лет отроду, сквозь сильный жар и забытье чувствовал, что знакомая корабельная обстановка изменилась. Обрывки мыслей подсказывали, что его куда-то несли, где-то укладывали, кто-то рядом разговаривал как будто бы по-японски, а потом наступила тишина, пропитанная незнакомыми запахами трав, курившихся благовоний и медицинских препаратов. Когда стало легче, он открыл глаза и увидел, что находится в большой госпитальной палате. Соседние койки были пусты и застелены свежими простынями. Рядом стоял низкий столик с лекарствами и питьем в фарфоровых чашечках. Немного дальше на табуретке сидела женщина в белом халате и высокой белой шапочке с вышитым красным крестом. Медсестра, понял Андрей. Заметив, что больной пошевелился и открыл глаза, она быстро встала и вышла за дверь. Через несколько минут вернулась, но не одна, а в сопровождении другой медсестры, которая сразу подошла к нему.

Из-под медицинской шапочки, надвинутой до бровей, смотрели улыбающиеся глаза молодой японки. Она поклонилась и приветливо сказала:

– Конничи-ва, сыдраствуйте, господин Деривон! Меня зовут Коико, я немного говорю русики и буду помогать вам здоровье!

– Аригато гозаймасу, спасибо, госпожа Коико. А я немного говорю по-японски, как видите.

– Карасо! Как вы себя чувствуете, господин Деривон?

Андрей понял, что правильно его фамилию японка выговорить не сможет, ведь у них в языке нет звука Л, поэтому быстро нашел как выйти из затруднительного положения:

– Зовите меня по имени, просто Андрей. А чувствую себя я неплохо, правда, пока болит голова.

Коико резко кивнула головой в знак согласия и приложила прохладную ладонь ко лбу Деливрона. Потом взяла со столика чашечку с носиком для питья и поднесла к его губам:

– У вас жар, Андрей-сан. Надо пить это.

Несколько глотков травяного настоя быстро погрузили больного в сон.

Выздоровление шло не так быстро, как хотелось мичману, но энергия молодости брала свое, и пришел день, когда Андрей сделал усилие, чтобы встать на ватные от болезни ноги и под опекой заботливой Коико сделал первые шаги сначала по палате, а потом и по коридору лазарета. Девушка приложила много сил, чтобы подопечный поправился. Ее добрые и ласковые руки действовали на него лучше лекарств, хотя лекарств пришлось выпить много. Особенно хинина. Всякий раз, уговаривая больного проглотить горький порошок, она с добротой смотрела на него и нежно гладила рукой по голове, словно малыша, объясняя, какую пользу приносит это снадобье. Андрею были приятны ее взгляды и прикосновения, но он делал вид, что с трудом соглашается выпить «эту гадость» в последний раз. И день за днем процедуры повторялась сызнова.

Однажды в середине лета натренировавшийся ходить самостоятельно Деливрон попросил Коико проводить его к товарищу по несчастью, комендору Прохорову, который лежал в палате выздоравливающих в другом крыле здания, где лечились нижние чины. Матрос с «Варяга» чувствовал себя вполне здоровым и с обидой в голосе сообщил мичману, что просил начальство лазарета отпустить его в Россию, где ему положен отпуск по состоянию здоровья после тяжелой болезни. Но эти нехристи-японцы, как он их в сердцах назвал, отказали, объяснив, что об отпуске не может быть речи до полного выздоровления, то есть не раньше, чем через три-четыре месяца. Мичман попытался словами поддержать комендора и поковылял к себе.

По пути в коридоре за окном что-то привлекло внимание Андрея, и он остановился посмотреть, что делалось во внутреннем дворе. С высоты второго этажа было хорошо видно, что внизу стояли в строю немолодые солдаты, раздетые по пояс, без курток и нижних рубах. Перед строем несколько врачей в белых халатах вручали солдатам какие-то бумаги. Мичман удивился и спросил у своей спутницы, что происходит. Коико подробно объяснила, что японские солдаты, призванные на службу из резерва, проходят медицинскую комиссию в их лазарете. По прикидке Деливрона, во дворе стояли не менее трех сотен солдат, а это равнялось пехотному батальону. В течение последующих дней ему удалось насчитать пять батальонов резервистов, вставших в строй действующей императорской армии.

По мере выздоровления Деливрон все чаще задумывался о своем положении.

Год назад в его жизни произошло неожиданное событие. Дела службы занесли его в Петербург, где он был вызван в Главный морской штаб и награжден бронзовой медалью в память военных событий в Китае 1900-х–1901 годов. Награжденных оказалось несколько человек. На торжественном построении вместе со всем командованием присутствовал начальник военно-морского учетного отдела Главного морского штаба контр-адмирал Вирениус, который своим обликом заметно выделялся на фоне остальных чинов. Высокий, статный, большелобый, с пышной бородой и усами на моложавом лице, он как-то сразу вызывал уважение к себе. После вручения наград Вирениус подошел к мичману и пригласил для беседы. Андрей имел представление о том, что отдел Вирениуса занимается, помимо всего прочего, изучением флотов иностранных государств, то есть не совсем обычной для моряков задачей, поэтому, заинтригованный приглашением адмирала, с интересом пошел в его кабинет.

– Хотел познакомиться с вами лично, Андрей Андреевич, – начал Вирениус.

В таком уважительном обращении старшего начальника к младшему офицеру не было ничего необычного: в традициях русского флота было принято при общении вне строя именовать друг друга по имени и отчеству. Деливрон в ответ поинтересовался, чем вызван интерес к его скромной персоне.

Адмирал пояснил:

– Во-первых, я знаком с вашим отцом и дядюшкой, весьма уважаемыми моряками, поэтому мне было интересно узнать, кто является продолжателем славной флотской династии. Во-вторых, и о ваших отличиях наслышан немало. Скромно молчите? Похвально! Но все же удовлетворите мое любопытство и скажите, откуда у вас появилось столь неожиданное решение стать японистом? Мне известно, что, обучаясь в Морском корпусе, вы посещали занятия на Восточном факультете Петербургского университета, где небезуспешно учили японский язык и традиции Страны восходящего солнца…

– Весьма благодарен вам, Андрей Андреевич, за оценку, – мичман с адмиралом были полными тезками. – Интерес к Японии мне привил дядя Шарло, долго служивший в тех дальних краях, а интересная учеба на Восточном факультете шла успешно и не мешала занятиям в Морском корпусе.

– Отменно! Но позже вы успешно применили на практике полученные знания. Вот, пожалуйста, сделали перевод на русский японских военных уставов и наставлений по действиям артиллерии и устройству военного полевого телеграфа в войсках микадо. На важность этих работ обратили внимание в Генеральном штабе, что дорогого стоит. Но я, собственно, не об этом хотел поговорить с вами, – неожиданно закрыл тему Вирениус. – Прошу садиться!

Они прошли в центр кабинета и сели по разные стороны большого стола для совещаний.

– Вам известно, чем занимается мой военно-морской учетный отдел? – спросил адмирал.

– Пожалуй, в общих чертах…

– В таком случае я объясню конкретнее. Помимо всех прочих функций, которые вы изучали по предмету военная администрация в Морском корпусе, перед нами стоит задача вести разведочную и контрразведочную работу в интересах флота. Сейчас ее приходится усиливать. Возможно, открою вам секрет. По сведениям Генерального штаба и Главного морского штаба, Япония скрытно ведет подготовку к военному столкновению с Россией на Дальнем Востоке, где наше присутствие является препятствием для больших планов Токио по захвату территорий в Корее и Китае.

– Неужели дело зашло настолько далеко?

– Да, именно так. Из зарубежных источников нам известно, что японское Военное министерство завершило изучение сведений о последних войнах, которые вела Россия. Японцами были проштудированы не только документы. Офицеры их Генерального штаба тщательно обследовали те местности, где происходили сражения, прошли по всем маршрутам, где двигались наши войска, обращая внимание на территории, где русские терпели неудачи. У нас есть экземпляры японских брошюр для офицеров, в которых описаны способы ведения русской армией войн в 1812 году, 1853–1854-м и в 1877–1878 годах и сделаны выводы.

Деливрон не удержался и высказал предположение:

– Вам надо, чтобы я сделал перевод этих брошюр?

– Не совсем, Андрей Андреевич. Я должен сказать, что русская разведка в Японии организована не на должном уровне. Несколько лет назад Россия направила в свои дипломатические представительства на японские острова несколько кадровых офицеров. Но отсутствие у них знаний по обстановке в стране пребывания, а главное, знания японского языка, сделало их пребывание чисто формальным. Увы, мы, русские, частенько что-то быстро исполняем, а только после разбираемся, к чему. Но вот появляетесь вы, представитель нового поколения офицеров, человек, который знает японский язык, учил японские традиции, знаком с организацией японской армии, к тому же получил боевой опыт на войне в Китае. Было бы крайним расточительством с нашей стороны не использовать ваши знания и навыки на службе в разведке. Полагаю, вы с этим согласны?

– Как русский офицер и патриот я просто не имею права отказаться в такой ситуации, – голос Деливрона зазвенел от волнения.

– Благодарю вас, именно такого ответа я и ждал. Будем считать, что с этого момента мы – коллеги, и в скором времени вы начнете решать задачи разведки и контрразведки в Японии.

– Каким же образом я попаду туда?

– Вы будете назначены плутонговым командиром на крейсер «Варяг» из Тихоокеанской эскадры. Решением командующего, вице-адмирала Старка, «Варяг» определен на стационерную службу в японском порту Иокогама. Это означает, что корабль поступает в подчинение русскому консулу и будет аккредитован при нашей миссии в этом городе, ведь дипломатические стационеры имеют двойное подчинение: командованию эскадрой и Российскому министерству иностранных дел. В декабре сего 1902 года состоится приказ по Морскому ведомству и командиром «Варяга» будет назначен капитан 1-го ранга Руднев. Мы встретимся с Всеволодом Федоровичем и обговорим, каким образом из экипажа вы перейдете на службу в консульство в качестве переводчика-япониста и офицера связи. В Иокогаме вы начнете самостоятельную работу в разведке, первые навыки которой вы приобретете на занятиях у офицеров Генерального штаба, посещать которые начнете с сегодняшнего дня.

Без малого месяц Деливрон ходил в здание Генерального штаба на Дворцовой площади, где полковники, подполковники и капитаны учились премудростям новой службы, слушали лекции о трудностях ведения тайной деятельности против Японии.

К примеру, он узнал, что в Манчжурии, где японцы настойчиво лезли во все щели, несмотря на размещенные там гарнизоны русских войск, нам приходилось работать с агентурой из китайцев. Из-за постоянной нехватки денег русская военная разведка вынуждена отказываться от вербовки агентов из наиболее грамотной части местного населения: высокопоставленных чиновников, крупной буржуазии, помещиков и торговцев, которые зачастую сами предлагали свои услуги. Выделенных средств хватало лишь на то, чтобы вербовать агентов из среды простого крестьянского населения, которые по причине низкого культурного уровня мало подходили для разведывательной службы.

Андрей понял, что русским офицерам из-за своего гуманного отношения к людям работать с китайцами было труднее, чем японцам. Если японцы из размещенных в Китае военных миссий узнавали, что тот или иной китаец работал на русских, то расправлялись не только с ним, но и с членами его семьи. Японцы широко применяли взятие заложников среди китайцев, тогда как русские к этому средству никогда не прибегали. Кроме того, японцы и китайцы принадлежали к одной расе, русские принадлежали к западной, китайцы и японцы – к восточной цивилизации. Во многом и поэтому китайское население более склонно было помогать японцам.

На практических занятиях офицеры Генерального штаба обучали моряка, как выявлять слежку за собой, как успешно уходить от нее, каким образом писать тайнописные донесения, подбирать тайники и пользоваться ими. Больше всего Андрею пришлись по душе уроки по применению разных видов оружия, как огнестрельного, так и холодного. Он хорошо стрелял и научился метать нож так метко, что попадал только в центр мишени.

Доложив Вирениусу о готовности к выполнению задач, Деливрон уехал на Дальний Восток. Дальнейшие инструкции ему предстояло получить у русского консула в Иокогаме. На борт крейсера «Варяг» он вступил почти одновременно с новым командиром Рудневым. Андрей испытывал гордость от сознания того, что ему, молодому офицеру, доверили секретную миссию, и мечтал поскорее поговорить о ней с Всеволодом Федоровичем наедине.

Однако жизнь распорядилась так, что гладкие изначально планы, составленные в Петербурге, рассыпались словно карточный домик под дуновением дальневосточного ветра. Началось с того, что «Варягу» из-за вынужденного ремонта силовой установки задача идти в Иокогаму была снята. Командование эскадры подобрало для этого другой корабль. Экипаж «Варяга» вместе с ремонтными инженерами и рабочими без сна и отдыха занимался подготовкой к выходу крейсера в море. Поговорить о своем тайном деле с Рудневым Андрею не удавалось, а самому командиру, озабоченному ремонтом, скорее всего, было не до разведки и не до мичмана. Деливрон, привыкший относиться к порученному делу с ответственностью, весьма переживал из-за выпавших неурядиц.

Вдобавок ко всему прочему он неожиданно свалился с лихорадкой и оказался на больничной койке в японском военном лазарете в Нагасаки. Мысли о том, что он подвел людей, которые рассчитывали на его участие в решении задач по Японии, терзали молодого человека. Длительное и осточертевшее лечение усугубляло скверное настроение.

Желая немного отвлечься и занять работой голову, Андрей начал составлять русско-японский разговорный словарь. Работа была непростая, содействие в ней опять-таки оказывала Коико, бескорыстная помощница и его добрый ангел. Он спрашивал у девушки перевод таких бытовых и просторечных выражений, которые не мог узнать во время учебы в Петербурге. А она с подробно отвечала на его вопросы и подсказывала новые разделы будущего словаря.

Отношения молодых людей были спокойными и чистыми. Андрею нравилась Коико, он понимал, что и сам ей небезразличен. Им было хорошо вместе, они обсуждали самые разные темы, но не переходили грань, которая отделяет дружеские чувства от чего-то большего. Хотя иной раз в разговорах были близки к тому. Как-то Андрей заполнял страницу с русскими глаголами на букву Л, а Коико с хитринкой в голосе спросила:

– Андрей, ты знаешь, как сказать по-японски «рюбрю тебя»?

Деливрон улыбнулся в ответ, но будто строгий учитель поправил:

– Коико, ты не совсем правильно произносишь это прекрасное русское слово. Постарайся сказать: «лю-лю-люб-лю, люблю»!

Девушка старательно повторила несколько раз, глядя, как учитель вытягивает губы и показывает, как нужно прислонить язык к нёбу.

– Молодец, получается! А по-японски я знаю. Если мужчина говорит, это будет «аистеру-ё», если говорит женщина, то – «аистеру-ва».

– Хорошо! – откликнулась Коико. – Но хочу подсказать тебе, что в отличие от вас, европейцев, мы, японцы, редко говорим «я люблю тебя». Мы считаем, что проявление любви следует показывать действиями, отношением, жестами.

– И что же японцы так и не говорят, все время молчат? – пошутил Андрей.

Коико засмеялась:

– Нет, если все-таки нужно выразить чувство словами, то говорят «ты мне нравишься», по-японски «ски да-ё» или «ски да-ва», когда говорит женщина.

– Спасибо, я тебя понял, дорогая Коико! – церемонно, как японец в знак согласия, склонил голову Андрей.

Коико бросила на него короткий взгляд и смущенно спрятала лицо в ладони.

Часы, проведенные с девушкой, бодрили и способствовали полному выздоровлению молодого офицера. Вскоре лечащий врач сказал, что пациент выздоровел, и Андрей получил разрешение начальника лазарета выехать в Иокогаму, чтобы встретиться с русским консулом.

По пути, чтобы скоротать время в поезде, Деливрон пустился в размышления. Он уже не считал, что скверно сложившиеся обстоятельства спутали все планы, которые они строили с Вирениусом, и перестал упрекать себя за то, что подвел людей, рассчитывавших на него. Так или иначе в Японию он все же попал и провел в этой стране полгода. С помощью Коико его разговорный японский язык теперь не отличается от того, на котором говорят местные жители, что позволяет полностью их понимать и свободно объясняться. Кроме того, в Японию он прибыл официальным путем с разрешения властей страны, поэтому может вести себя здесь довольно свободно.

Встреча в Иокогаме упрочила его уверенность. После знакомства русский консул по фамилии Баврин, немолодой, полный человек, довольно потирая руки, воскликнул:

– Ну, наконец-то! Я уж вас заждался. Ведь вы – «Моряк», я правильно назвал оперативный псевдоним, присвоенный вам в Петербурге?

Деливрон согласно кивнул, расположился в предложенном кресле и стал внимательно слушать. Хозяин кабинета сел за рабочий стол.

– Да-да, мне по закрытым каналам связи давно сообщили о вас и о задачах, которые вам поставлены военно-морским командованием. Ваше появление в Стране восходящего солнца пошло не по плану, но не беда. Теперь вы на месте и можно начинать работать.

Баврин открыл тяжелую дверцу сейфа, достал папку и извлек из нее документ, на котором лежала увесистая пачка денег.

– Здесь ваше жалованье за прошедшие месяцы в японских иенах. А эта бумага – выписка из приказа о присвоении вам звания лейтенант и указание провести положенный отпуск после излечения от болезни непосредственно в Японии. Пребывать здесь следует до тех пор, пока в один из японских портов не зайдет русский военный корабль с вакансией для вас. А эти деньги прошу передать комендору Прохорову, который лечился с вами в Нагасаки. Сообщите ему и об отпуске после болезни.

На столике рядом появилась бутылка французского коньяку и рюмки. Консул налил и сказал:

– Предлагаю выпить за ваше новое звание, за наше знакомство и успешную работу.

На душе у Андрея стало тепло и приятно.

Хороший коньяк, весть о присвоении очередного звания и общение по вопросам разведки на равных с почтенным консулом способствовали тому, что Деливрон почувствовал себя весьма уверенно и расстался наконец с комплексом собственной вины перед Вирениусом. Он увлеченно принялся обсуждать, какие задачи и с каких позиций ему предстоит выполнять. Но прежде всего рассказал, что в лазарете стал свидетелем подготовки пяти батальонов резервистов японской пехоты. Это были первые добытые им разведывательные сведения.

– Интересное сообщение, – задумчиво проговорил Баврин. – Я предполагал, что мобилизация уже идет, но вы первый принесли фактический материал. Есть предположения, что японцы готовятся высадить десант в Корее. Ваши пехотинцы-резервисты, скорее всего, и войдут в состав Корейского экспедиционного корпуса. Затем, вероятно, последует вторжение в Манчжурию и объявление войны России-матушке.

– Да, из Нагасаки до Кореи, можно сказать, рукой подать, за светлый день добраться можно. Пересекаем пролив Цусима, прибавляем ход – и мы под корейским берегом. Кстати! На днях меня выпишут из лазарета, и я смогу использовать свой отпуск для посещения морских портов западного побережья Японии и выявления признаков подготовки их армии к десантным операциям и флота к ведению войны на море.

– Э-э-э, молодой человек, вот именно тот случай, когда говорят, что торопливость нужна лишь при ловле блох. Не обижайтесь! Глотните-ка еще коньячку и послушайте опытного человека.

Хрусталь коньячных рюмок зазвенел в честь будущей победы русского оружия. Консул высыпал на ломтик лимона треть маленькой ложечки ароматного молотого кофе, а сверху добавил щепотку сахарного песку. Лакомство отправил в рот вослед допитому коньяку и закатил глаза с видом абсолютного блаженства. Потом сказал Деливрону:

– Попробуйте! Чудо, как хорошо! Я ведь до Японии в Сиаме служил по дипломатическому ведомству, где у французов и научился премудрости закусывать коньяк лимончиком с кофе. Насладились? То-то же! Теперь к делу! Вам я посоветую не лезть на рожон, ведь вы в Японии пока новичок, хотя прекрасно владеете языком. В первом же порту, куда вы направитесь после выписки из госпиталя, на вас обратит внимание полиция как на иностранного шпиона. А вести разведку надобно следующим образом. Вы поступите на курс императорского университета в Токио, туда принимают иностранцев. Пока не началась война с Россией, к вам отношение будет спокойное. Начнете учиться, к примеру, на юридическом факультете, привыкните на новом месте, к вам привыкнут, обзаведетесь знакомствами. И вот тогда подберете для себя надежных людей из местных, которые будут выполнять ваши задания в любых портах страны, не привлекая к себе внимания.

– Я думал о поступлении в университет. На филологическом факультете есть отделение русского языка, который совместно с прочими студентами изучают офицеры японского Генерального штаба. Вот где нужно заводить интересные знакомства.

– Согласен с вами, и это важно. Поэтому готовьтесь и не мешкая поступайте учиться. Вы упомянули о составленном недавно русско-японском словаре. Я подскажу, где лучше всего его издать. В сложившихся условиях в Японии словарь будет хорошо продаваться, и у вас появятся неплохие средства на жизнь и для работы. Деньги нужны всегда, это тоже важно. Помимо всего прочего вы должны учитывать, если начнется война с Россией, всю русскую дипломатическую службу, в том числе вашего покорного слугу, в мгновение ока выдворят с островов. Придется вам действовать самостоятельно. Поэтому надо думать об организации связи для передачи в Россию добытых сведений. Пока я здесь – связь будет идти через меня. Но вам следует уже сейчас искать дополнительные каналы связи. Разведка без связи – пустая самодеятельность! Вот так-то, коллега!

Хорошему настроению даже осень на чужбине не помеха. Обратной дороги в Нагасаки Деливрон почти не заметил, тем более что поезда в Японии ходили минута в минуту по расписанию, а на станциях царили чистота и порядок.

В лазарете его обрадовал начальник, который сообщил, что лечение закончено, отдал документы о выписке и разрешил оправляться, куда душе будет угодно.

Выйдя из кабинета начальника лазарета, Андрей пошел порадовать добрыми вестями комендора Прохорова, которого тоже выписали.

– Здравия желаю, ваше благородие, – басовито прогудел моряк, отпустивший во время лечения усы и бороду для солидности. – Вот уж душевное мое вам спасибо, и за деньги, которые принесли, и за добрую весть, что выпускают нас из этого больничного плена. Только не останусь я здесь, на японской земле, более ни на один день, не буду ждать, кады за нами русский корабль придет. Не уговаривайте! Пусть даже потом дома под суд пойду! Сегодня же в порту наймусь палубным матросом на любого иностранца, а через несколько дней спишусь на берег в Корее аль в Китае. Там уж до Расеи легче добраться: и чугунка проложена, и другие транспорты с грузами ходют. А может, и до Владика, до нашинской земли, пароход пойдет. Всяко уносить ноги отсюда поскорее надо. И вам бы, вашблагородь, надо тикать. Навряд ли сюда какой русский крейсер придет, потому как не сегодня завтра японцы войну против наших начнут.

– Это почему же ты, Прохоров, решил, что японцы войну начнут? – встрепенулся Деливрон, услышав интересующую тему.

– Тут никакого секрета, вашблагородь. Я частенько в порт захаживать стал, как ноги силу почувствовали. А там смотрю: японцы из своих гражданских пароходов военные корабли делают, пушки ставят, торпедные аппараты… К мирной жизни таким макаром не готовятся, так мне думается. Да и то, разговоришься в порту с кем-либо, кто мало-мало по-русски балакает, все в один голос твердят: война не за горами. И военных кораблей с каждым днем все больше прибывает.

– Пожалуй ты прав, Прохоров, и мне надо к войне готовиться. А тебе пожелаю доброго пути.

– И вам прощевайте! Вашу доброту я буду помнить. Может, и свидимся когда-нибудь. Земля-то круглая.

С улыбкой Андрей пошел по коридору в свою палату и вдруг остановился, увидев грустную Коико с глазами на мокром месте.

– Коико, что случилось, моя хорошая? – обеспокоенно спросил он.

– Андрей-сан, тебя отпустили из лазарета, ты уходишь, и мы никогда не увидимся? – дрожащим от слёз голосом, опустив голову, спросила девушка.

– Успокойся, пожалуйста, Коико! Я тоже не хочу расставаться с тобой, и давно хотел сказать об этом. Пойдем в сад, погуляем, поговорим!

Большой фруктовый сад с яблонями и сливами и аккуратно подрезанными вечнозелеными кустарниками начинался позади здания лазарета. Стояла тихая поздняя осень, листья с ветвей облетели, но по ухоженным дорожкам, выложенным морской галькой, гулять было приятно и уютно. Молодые люди неспешно шли, взявшись за руки. Андрей стался успокоить девушку и рассказывал о своих планах на жизнь после ухода из лазарета:

– Коико, завтра я поеду в Токио, подам документы на поступление в университет, найду в столице жилище для нас, приеду за тобой и увезу тебя в Токио. Скажи мне, ты хочешь уехать со мной?

– Да, Андрей-сан, мне всей душой хотелось бы быть всегда с тобой, но, боюсь, что из этого ничего не выйдет…

– Но почему? – искренне удивился Деливрон.

– Потому что с этим никогда не согласятся мои родители.

– Давай вместе поедем к ним, упадем в ноги, как говорят в России, скажем, что любим друг друга и попросим благословить нас. Где они живут?

– Они живут на юге нашего острова Кюсю, в сельской местности, в большом доме с прислугой. Мой отец потомок древнего рода, он убежден, что у девушки из самурайской семьи не должно быть ничего общего с иноземцами. Если мы приедем к родителям с тобой вдвоем, будет только хуже. Тебя не пустят за ворота, а меня запрут в доме и не разрешат больше жить в Нагасаки и работать в лазарете. Лучше туда не ездить, чтобы отец с матерью пока обо мне ничего не знали. Я не могу представить, как поступить, чтобы было лучше.

– Дорогая Коико, но мы не можем расстаться с тобой навсегда из-за того, что твой отец живет, будто феодал в Средние века! Ведь двадцатый век уже наступил! Ну не плачь, моя хорошая, мы что-нибудь придумаем. Давай поступим так: я обустроюсь в Токио, а ты ко мне приедешь хотя бы на несколько дней. Потом и ты попробуешь найти себе работу в столице, и мы будем рядом. Хорошо?

Он обнял ее, а она положила голову ему на грудь. Потом он поцеловал ее заплаканные глаза и шепнул, что все будет хорошо. Она грустно улыбнулась в ответ.

– Да, господин лейтенант, вынужден признаться: вы владеете японским языком настолько хорошо, что я, японец, никогда бы не подумал, услышав, такой правильный выговор, что вы – чужеземец. Удивили! – непринужденно сидя в плетеном кресле, признался собеседник Деливрона, офицер в форме лейтенанта военно-морских сил Японии.

Их беседа велась на террасе знаменитой библиотеки Токийского университета, куда посетители выходили, оторвавшись от книг, чтобы попить чаю, покурить или просто поговорить. На просторной террасе стояли столики с креслами. Моряки, русский и японский, почти ровесники, познакомились случайно в библиотеке, где выделялись среди остальных читателей офицерской формой. Собеседник Андрея отрекомендовался как Торо Кабаяси.

– Все дело в практике, господин Кабаяси. Я почти полгода лечился от лихорадки в японском лазарете и мог практиковаться в разговорах с врачами и медицинскими сестрами, которые не говорили по-русски. Японский язык я начал учить несколько лет назад в Петербургском университете, получил некоторые навыки, которые закрепил здесь, разговаривая с носителями языка, – объяснил Андрей наличие успехов в разговорной речи.

Японец не хотел соглашаться:

– Вы меня простите, господин Деливрон, но я считаю, что иностранец не в состоянии научиться настолько чисто говорить по-японски. Этот язык – очень сложный! Особенно для европейцев. Сознайтесь, ведь в семье какие-нибудь родственники были настоящими японцами, и они учили вас разговаривать на нашем языке с детства. Поэтому вы научились говорить, как настоящий японец.

Андрей улыбнулся, развел руками и возразил:

– Не было у меня в детстве родственников из Японии, которые учили бы меня языку. Учился только самостоятельно. Вы уж извините, что пришлось опровергнуть вашу теорию.

При этом он подумал, не рассказывать же случайному знакомому историю о помощи медсестры Коико.

Кабаяси с сомнением в глазах решил закончить спор и перевел разговор на другую тему:

– А какие предметы вы изучаете в университете?

– После излечения от болезни мне пришлось остаться в Японии в ожидании захода русского военного корабля с вакансией для меня. Чтобы не терять времени даром, я решил продолжить учиться. Поступил на юридический факультет. Так что сейчас главным образом читаю книги по юриспруденции. Скоро мне предстоит держать экзамены по этому предмету на японском языке. Приходится много заниматься. В свою очередь, господин Кабаяси, я очень удивился, увидев у вас в руках книги по химии. Какой курс осваиваете вы, морской офицер?

– Согласен, со стороны может показаться необычным факт того, что лейтенант флота интересуется химией и углубленно изучает эту науку. На самом деле, объяснить можно просто. В прошлом году меня перевели с боевых кораблей в артиллерийское управление военно-морских сил, где по служебным обязанностям мне приходится участвовать в разработке новых видов пороха для снарядов морской артиллерии. Готов пояснить вам суть этой научной работы, тем более что сама по себе она не содержит военной тайны. Любая страна постоянно работает над совершенством своего оружия. У нас имеются боеприпасы с обычным дымным порохом. Есть и новые боеприпасы, начиненные шимозой. Вам, морскому офицеру, понятно, о чем я говорю. Недостатком снарядов с шимозой является их высокая чувствительность, которая приводит к тому, что снаряды иногда воспламеняются внутри корабельных орудий, выводя их из строя. В основе всех наших пороховых зарядов применяется английский порох – кордит, именно он легко взрывается при быстром сгорании. На японских кораблях сейчас применяется как раз английский порох. Но Японии нужен не иностранный, а свой порох, разработанный в собственных лабораториях. У нас должен быть лучший в мире порох! Я занимаюсь этой задачей, поставленной военно-морским ведомством, чем и горжусь.

Деливрон внимательно слушал и запоминал, о чем говорил его словоохотливый знакомый, но внезапно запнулся на услышанном незнакомом термине «кайгун-ко: сё». Потом до него дошло: да это же японское «адмиралтейство»! Чёрт возьми, сразу не сообразил, а теперь упустил нить разговора, не ухвачу, о чем он говорит, ругал себя Андрей.

На его счастье Кабаяси вскоре закончил свой монолог:

– Вот почему мне приходится работать в библиотеке. Именно теоретическая химия лежит в основе моих исследований.

Церемонно прощаясь с новым знакомым, Андрей светился от гордости, что у него, как у разведчика, появился источник информации по японскому флоту. Как раз об этом ему говорил консул Баврин. В Иокогаму он и поехал на следующий день.

– Ну-с, молодой человек, с чем пожаловали на этот раз? – приветливо улыбаясь, поинтересовался консул, раскуривая кубинскую сигару.

Деливрон в деталях рассказал о знакомстве с лейтенантом Торо Кабаяси. Баврин курил, слушал и одобрительно покачивал головой. Потом довольно хмыкнул, почесал указательным пальцем мясистый нос с красноватыми прожилками, изобличающими человека, увлекающегося крепкими напитками, достал из бара початую бутылку коньяка и налил две рюмки.

– Это – успех, господин Деливрон! Поздравляю! Давайте отметим! Действительно, вам удалось найти контакт со знакомым мне типом японских офицеров. Эти люди придерживаются того мнения, что Япония в окружающем мире – превыше всего, а всех европейцев и русских, в частности, считают ниже по уровню развития, поэтому Кабаяси и был раздосадован тем фактом, что вы самостоятельно научились говорить по-японски, словно местный житель. К тому же этот человек словоохотлив на вашу удачу. Помимо таких людей есть экземпляры иного типа: те из-за презрения к иностранцам не идут на контакт и рта не раскроют, как бы вы ни старались. Поэтому даю рекомендации по вашему моряку. На каждой встрече пытайтесь его распалить, и тогда он начнет выкладывать вам о своей стране, ее армии и флоте то, о чем не следовало бы рассказывать кому бы то ни было, но ради демонстрации японских преимуществ он пойдет и на такое.

Андрей поблагодарил и попросил описать развитие ситуации вокруг Японии и России. Баврин с ответом не помедлил:

– Скверная ситуация, молодой человек, надо говорить прямо! Еще в начале этого года наши и японские дипломаты пытались урегулировать спорные вопросы мирным путем. Япония предложила проект взаимного соглашения по Корее, который предоставлял бы ей исключительные права в Корее. Россия, в свою очередь, дала понять, что согласится с проектом, если получит для себя исключительные права на Квантунский полуостров и право на охрану железных дорог в Манчжурии. Японцы стали в позу, им такое дело не понравилось. Переговоры ничем не закончились. В октябре Россия так и не вывела войска из Манчжурии, хотя это было согласовано прошлогодним договором с Китаем. В ответ Япония на дипломатическом уровне ставит нам палки в колеса и сопротивляется российским устремлениям в Корее. Наших на Корейском полуострове интересует вывоз древесины в промышленных объемах, для защиты этих интересов в район реки Ялу под видом рабочих введена русская воинская команда. Японский премьер аж кипит от возмущения. Как видите, мой друг, оба государства крайне возбуждены и мчатся навстречу военному столкновению, словно курьерские поезда. До Рождества всего-то ничего осталось, там и новый 1904 год начнется. Полагаю, что в начале года последует японская нота с объявлением войны.

…В канун Рождества в гости к Андрею согласилась приехать Коико. Они встретились на вокзале, взяли рикшу и поехали в район Асакуса, где их ждал номер в отеле, который снимал Деливрон, проживая в Токио.

Несколько дней, проведенных вместе, стали для обоих вершиной их любви. Андрей не расставался с девушкой ни на миг, проводя все время в ее обществе. Те два месяца, которые они прожили в разлуке, казались им вечностью, большой ошибкой, которую надо исправить. Уставая от ласк, Коико и Андрей говорили только о себе, избегая других тем, потому что все, происходившее вокруг, угрожало их мимолетному счастью. Коико сказала, что продолжает работать на прежнем месте в Нагасаки. Старается почти не общаться с родителями, чтобы те ненароком не стали помехой ее отношениям с Андреем. А молодой человек рассказывал об учебе, о первых впечатлениях от жизни в Токио и о том, как ждал приезда девушки.

Расстались в отеле, потому что Коико не хотела, чтобы кто-то видел их вдвоем на вокзале. Андрей заметил произошедшую перемену: она уже не плакала, стала увереннее и строже. Видимо, решила для себя, что пойдет ради любимого на всё, а дальше будь, что будет! Даже вид ее показывал, что, готовясь к встрече, она продумала малейшие детали. Оделась по-европейски, лицо закрыла шляпой с вуалью, то есть сделала так, чтобы посторонние меньше обращали внимание на отношения японки и иностранца.

Прощаясь, коротко шепнула:

– Я буду очень ждать нашей следующей встречи.

Деливрон вновь остался в одиночестве, а память то и дело возвращала его к прекрасным дням, пролетевшим чересчур быстро. Чтобы как-то развеять грусть от расставания с любимой, он с головой ушел в учебу, посещая лекции в университете и просиживая вечерами за учебниками в библиотеке. Во время приезда Коико ни о каких занятиях и речи не могло быть, поэтому теперь приходилось наверстывать.

Продолжались встречи с Торо Кабаяси. Японец очень удивился, когда узнал, что Андрей до сих пор не имеет представления о традиционной чайной церемонии, и пригласил посетить чайный домик. При этом объяснил, что им предстоит присутствовать на самой романтичной – ночной церемонии, когда придет время полной луны.

Около полуночи Кабаяси на рикше приехал к Деливрону, ожидавшему возле отеля, и молодые люди покатили по темным улицам ночного города. Рикша остановился у небольшого домика, внутрь которого входили какие-то люди. Кабаяси сказал, что они будут не одни, чайную церемонию проводят здесь регулярно, на нее собирается небольшой круг людей, одни мужчины – женщин к себе не приглашают. С этими людьми он знаком, все предупреждены, что с ним придет иностранец.

Когда вошли внутрь, в небольшую комнату, увидели, что на циновках сидели трое японцев. Все приветствовали вошедших вежливыми поклонами. Четвертым был хозяин, который раздал чашки с горячей водой, а гости с улыбками взглянули друг на друга и молча застыли с чашками в руках. Кабаяси шепнул, что происходит предварительный этап церемонии, который должен подготовить гостей к встрече с прекрасным.

Минут через пятнадцать гости медленно поднялись с мест и вышли во внутренний сад. К чайному домику следовало двигаться по дорожке, выложенной мелкими светлыми камушками. Мимо ветвистых растений, диких камней, поросших мхом, и небольшого водоема, берега которого скрывались под увядшей густой травой. Все остановились в разных местах на дорожке и, стоя или сидя на корточках, наслаждались созерцанием окружающей природы. Уголки сада немного подсвечивались масляными фонарями. Кабаяши неслышно приблизился к Андрею и тихо объяснил, что этот ритуал символизирует удаление от суеты мира, очищение сознания от забот и тревог. Деливрон, задумчиво глядя на причудливо сложенные у водоема валуны, залюбовался творением рук человеческих и в самом деле на какое-то время отвлекся от мыслей о Коико и своем непростом житье-бытье в японской столице.

У входа в чайный домик в глубине сада хозяин приветствовал гостей и предложил совершить омовение возле каменного колодца. Каждый проходил мимо и зачерпывал чистую холодную воду маленьким ковшом с длинной деревянной ручкой. Омывал руки, лицо, полоскал рот и, ополоснув ручку ковшика, передавал ее следующему. Андрей видел, что после омовения гости, низко пригибаясь, входили в узкую дверь домика. Позже он узнал, что низкий вход сделан со смыслом: даже самый важный гость должен поклониться, равноправно приветствуя присутствующих. Приходившие сюда вооруженные воины оставляли мечи за дверью, и все оставляли там же свою обувь.

Последним вошел хозяин, поклонился и сел рядом с очагом, на котором закипала вода в медном котле. Гостям были предложены несколько блюд, чтобы утолить голод, а потом появились сладости для чаепития. Чай хозяин заваривал очень крепким: из перетертых в ступке чайных листьев. По лицам присутствовавших Андрей понял, что процесс приготовления и питья густого зеленого чая – это самая важная часть церемонии. Ему было интересно смотреть, как все в почтительном молчании наблюдали за священным действом, слушали звуки огня и воды. Хозяин артистическими движениями, которыми можно было залюбоваться, насыпал чай в невысокую керамическую чашку, заливал кипяток и помешивал бамбуковой палочкой. Приготовленный напиток он, поклонившись, передал старшему по виду гостю, который принял чашу, сделал глоток и передал следующему. Все гости, включая Андрея, стали как бы единым коллективом. Однако он как новичок был более любопытен и без стеснения разглядывал обстановку в доме, чайную утварь и старинную глиняную посуду, которой они пользовались.

Около четырех часов утра церемония завершилась, гости встали и с поклонами поблагодарили хозяина. Возвращаясь домой на рикше, Деливрон обратил внимание на умиротворенное лицо своего товарища, который явно наслаждался проведенным временем и в мыслях, должно быть, перебирал подробности чаепития.

Андрею казалось, что Кабаяси обязательно будет расспрашивать его о впечатлениях от чайной церемонии. Он бы сам поступил так же. Но японец, к его удивлению, не задал ни одного вопроса, видимо, считая, что положительные эмоции от пережитого события, без сомнения, должны захлестывать чужеземца, который впервые участвовал в церемонии.

Желая отблагодарить приятеля, Андрей рассказал, что он не только русский по происхождению, но и потомок французского дворянского рода, и пригласил в ресторан французской кухни, находившийся рядом с французским представительством в посольском квартале Иидамаси недалеко от императорского дворца. Деливрон специально выбрал дорогой и изысканный ресторан, чтобы наглядно продемонстрировать лучшие возможности европейцев в приготовлении различных блюд. Правда, в глубине души у него роились сомнения, оценит ли Кабаяси по достоинству европейскую кухню и ресторанные традиции. Такой ярый националист, каковым являлся молодой японский лейтенант, мог весьма прохладно отнестись к любым культурным традициям, которые исходили не с его островной родины.

Так и случилось. Из вежливости Кабаяси поблагодарил Деливрона за приглашение в ресторан, составил компанию, но позже безапелляционно заявил, что японская кухня намного более насыщенная, чем европейская. На едкий вопрос Андрея, неужели в Японии все лучшее в мире, японец напрягся, заиграл желваками, но, сдерживаясь, как можно спокойнее ответил:

– Да, я считаю именно так, господин Деливрон. И в ближайшие дни предоставлю вам возможность убедиться в этом лично.

Долго ждать он не заставил и уже следующим вечером предупредил Андрея, что хотел бы поехать с ним в Сасебо и показать главную военно-морскую базу Японии.

Разведчик замер, об этом можно было лишь мечтать. Опасаясь, что не совсем правильно понял слова приятеля, переспросил:

– Вы на самом деле решили показать мне базу японского флота? Разве нас туда пустят?

В ответ японец кратко ответил с гордостью:

– Не беспокойтесь, Андрей-сан, со мной пустят!

Деливрон кивнул в знак согласия и опустил глаза, чтобы Кабаяси не разглядел в них торжество. Он действительно торжествовал от того, что исполнился план, предложенный консулом Бавриным – своими сомнениями вынудить гордеца пойти на необдуманные поступки. Ничего не скажешь, консул – человек, весьма и весьма поднаторевший в тайных операциях. Поистине, по отношению к нему можно подтвердить поговорку: пей да дело разумей! Лучше него с такими делами в Японии никто не справится.

Сасебо оказался небольшим приморским городком, раскинувшимся вокруг широкой бухты, на склонах гор, гранитные языки которых спускались к воде рядом с городскими улицами. Кабаяси пояснил, что город был построен всего несколько лет назад специально с целью базирования флота в качестве форпоста обороны страны во время недавней китайско-японской войны. Деливрону вид Сасебо напомнил вид русского порта Владивосток, куда он заходил на крейсере в позапрошлом году. Разница была лишь в том, что зимний Владивосток был окутан морозом и наполнен солнечными лучами, а над Сасебо в сером небе в сторону океана низко плыли темные дождевые тучи.

Кабаяси и Деливрон остановились в верхней части одной из улиц, спускавшейся к порту, поскольку с того места было хорошо видно все, что происходило внизу. Огромная бухта со скалистыми островами посредине была в буквальном смысле слова забита боевыми кораблями, над которыми вились флаги и гюйсы императорского флота Японии. У причалов, в доках на ремонте, у арсенала под погрузкой, на якорях и бочках на внутреннем и внешнем рейдах виднелись громадины линкоров и крейсеров, узкие сигары миноносцев, неуклюжие туши военно-транспортных судов, между которыми сновали юркие катера. В отличие от привычной светлой окраски русских кораблей японцы использовали для покраски своих серый цвет, который в море сливался с цветом волн.

У Андрея от обилия мачт, флагов, орудий поначалу зарябило в глазах, но, присмотревшись, он начал различать классы кораблей и по внешнему виду даже узнавать их названия. Он хорошо знал отличительные признаки кораблей вероятного противника и первым делом среди линкоров выделил флагманский корабль Соединенного флота «Микаса» с двумя высокими черными трубами, на каждой из которых были нанесены по три белых полосы, как нашивки на рукаве адмирала. Недалеко от флагмана выстроились еще пять линкоров, входивших в состав 1-го боевого отряда. Ближе к берегу стояли на бочках бронепалубные крейсера 3-го боевого отряда.

От подсчетов боевых единиц японского флота его отвлек голос Кабаяси, который, словно опытный гид, рассказывал, почему во время подбора места главной военно-морской базы выбор пал именно на Сасебо. Старый порт Нагасаки располагал большими возможностями для этой роли, но от него отказались прежде всего по соображениям секретности. В Нагасаки могло быть слишком много посторонних глаз. Начали искать новое место, благо изрезанные берега юго-западной части острова Кюсю предоставляли большие возможности. Командующий флотом адмирал Того лично выбрал небольшой рыбацкий поселок Сасебо. В огромной акватории бухты – площадью в сорок три квадратных километра – может поместиться не один, а несколько флотов.

После недавней победы в войне с Китаем на поверженного противника была наложена огромная контрибуция, получив которую Япония приступила к выполнению программы строительства нового флота. В этом месте рассказа Кабаяси сделал ироничный реверанс в сторону Андрея и с усмешкой произнес:

– Китайская империя вряд ли смогла осилить такую выплату, но вмешался случай: Россия согласилась выплатить Японии часть китайской контрибуции. Именно на русские деньги мы смогли построить такие мощные корабли.

Деливрон предпочел промолчать в ответ на колкую реплику японца, и тот продолжил рассказ. Теперь он обстоятельно рассказывал о вооружении кораблей. Создавая новый флот, японцы сделали выбор в пользу английского морского оружия. В настоящее время на наших кораблях, сообщил Кабаяси, стоят британские орудия системы Армстронга.

Андрей слушал подробные сообщения о других видах оружия и размышлял над причиной, побудившей японского офицера Торо Кабаяси открыть сразу столько военных секретов русскому морскому офицеру. Не найдя ответа, он спросил об этом прямо:

– Господин Кабаяси, почему вы открыто сообщаете секретные сведения мне, иностранцу, к тому же военному моряку?

Японец, по всей видимости, ждал этого вопроса, поэтому не замедлил с ответом. Он приосанился, его лицо приобрело надменный вид, а голос обрел стальные нотки:

– Да, господин Деливрон, я намеренно демонстрирую вам силы нашего флота. Через несколько дней адмирал Того выведет корабли из тихой гавани Сасебо в открытое море, где начнется война с русским флотом. Представьте себе, господин лейтенант, до начала новой войны остались считанные дни! Вам не придется принимать участие в этой войне, потому что до ее окончания никто не выпустит вас за пределы Японии. Но я хочу, чтобы вы осознали, насколько велика морская мощь нашей империи. Я вам обещал на прошлой встрече и выполнил обещание. Русский флот на Тихом океане будет обязательно разбит, поверьте мне! Вы еще будете благодарить судьбу за то, что избежите печальной участи многих сослуживцев, которые найдут свою гибель среди морских волн. Вы надолго запомните эту поездку. Что касается меня, то хочу вам сообщить следующее. Сегодня мы встречаемся в последний раз. Я подал рапорт о переходе на действующий флот, и скоро буду командовать артиллерийскими орудиями одного из кораблей, стоящих в этой бухте. Мне было интересно общение с вами, и я надеюсь, что доказал вам предметно истину о силе Великой Японии.

Вернувшись в отель, Андрей немедленно принялся скрупулезно вычерчивать на тонких листах рисовой бумаги схему стоянки флота в бухте Сасебо, записывать численность кораблей и наличие оружия на борту. Он вспоминал все, что видел сам и слышал от Кабаяси во время посещения главной военно-морской базы японского флота. Это была большая кропотливая работа, которая заняла два дня.

Наступило утро того дня, когда календарь показал 27 января 1904 года, среду. Ранним поездом он поехал в Иокогаму для встречи с консулом. Из вещей взял с собой только японско-русский словарь, не так давно собственноручно сданный в набор и отпечатанный в одной из типографий Токио. В толстой обложке словаря были аккуратно замаскированы листочки с разведывательным донесением по Сасебо. У Деливрона были сомнения в отношении Кабаяси: хитрец японец, который организовал экскурсию на секретную военно-морскую базу и раскрыл много тайных сведений, мог подготовить провокацию, рассчитывая, что русский офицер запишет полученную информацию и передаст представителям дипломатической службы России. С такими материалами их можно было бы арестовать, как иностранных шпионов. Маскируя донесение в обложке словаря, Андрей написал поверх несколько слов на память консулу, как будто вез традиционный подарок одного япониста другому. Словарь имел совершенно обычный вид, никакими намеками не выдавая того, что на самом деле это необычная посылка, содержащая секретную информацию.

К счастью, поездка обошлась без приключений. Береженого Бог бережет, погладив обложку словаря, прошептал Деливрон перед входом в здание консульства.

У Баврина, который обычно выглядел жизнерадостным бодрячком, на сей раз был весьма озабоченный вид. В камине догорала кипа каких-то бумаг, рядом остывала раскаленная кочерга. На рабочем столе, где обычно лежали стопками служебные документы, было совершенно пусто, если не считать привычной початой бутылки коньяку и полупустой рюмки.

– У вас что-то стряслось? – полюбопытствовал лейтенант.

Консул поднял печальные глаза и тихо ответил:

– Да-с, молодой человек, стряслось. Только не у меня, а у нас всех. Я получил сообщение по телеграфу, что сегодня ночью японские миноносцы провели торпедную атаку наших броненосцев, стоявших на внешнем рейде Порт-Артура.

– Как же так, без объявления войны?

– Совершенно верно, без объявления войны! Понятно, что дело давно шло к этому. Мы с вами говорили как-то про надвигающуюся войну.

– Да, помню.

– Три дня тому назад я получил сведения из нескольких источников о том, что 22 числа состоялось заседание кабинета министров, на котором было принято решение о войне с Россией. Позавчера было объявлено о разрыве дипломатических отношений. Но манифеста об объявлении войны, подписанного императором, по сей день нет. Так-то нынче дела делаются!

– Значит, Япония официально заявила о разрыве дипломатических отношений с Россией. А сегодня началась война… Так получается, что я опоздал со своей информацией, – упавшим голосом сказал Андрей.

Консул поинтересовался о характере добытой информации, и Деливрон изложил в подробностях историю с поездкой в Сасебо, при этом изъяв из тайника в обложке словаря схемы и описания.

– Не стоит печалиться. В нашей агентурной работе неудачи порой становятся успехом, а победа может обернуться провалом, – философски заметил консул и наставительно продолжил, – что же касается информации, то ее не бывает в избытке, она всегда нужна. Пригодится и ваша. Меня порадовало, что вам удалось довольно тонко, но чувствительно поддеть этого гордеца Кабаяси, и он сам буквально на блюдечке принес те сведения о флоте Японии, добыть которые вы давно стремились.

– Я лишь точно выполнил ваши рекомендации.

– Спасибо, порадовали. Ваши бумаги я передам по назначению, пускай их в Главном морском штабе изучают. Только не сразу передам, а немного погодя. Дело в том, что после разрыва русско-японских дипломатических отношений официальные лица из МИДа в Токио вчера распорядились, чтобы русские дипломаты из посольства и консульские работники в течение двух суток покинули территорию Японии. Завтра утром отсюда, из порта Иокогамы, уйдет японский корабль, на котором нас всех отправят в Шанхай. В Китае, как вам известно, тоже работает русская дипломатическая служба, я воспользуюсь дипломатической почтой и отправлю донесение в Петербург. После моего отъезда вам следует сообщать о себе туда же, в Шанхай. Почту будете посылать через французское посольство. На этой бумажечке я записал имя французского работника, который окажет вам помощь. Скажете ему, что вы – от «Медведя», у меня такой оперативный псевдоним, он сделает все, что нужно. А вам придется здесь работать одному. Вот вам деньги, расходуйте экономно, тогда хватит надолго. И еще. В условиях войны, когда за вами будут приглядывать местные полицейские, придется не сладко. Предупреждаю! Это тяжко и в моральном, и в физическом плане. Пожелаю вам стойкости! Давайте выпьем перед расставанием. Время бежит быстро: недавно пили за знакомство, а сейчас поднимем «стремянную чашу», как казаки говорят.

Они выпили по рюмке коньяку, и Баврин продолжил:

– Однако ваш японец тоже оказался себе на уме. Знал ведь, хитрец, когда вез вас в Сасебо, что флот со дня на день выйдет из базы в море. Сам он почти ничем не рисковал, зато потешил самолюбие. Мол, смотри, русский, и трепещи, скоро эти корабли будут биться с вашим флотом.

– Да, вероятно, он рассчитывал, что своими действиями он психологически подавит меня. Ведь как моряк, я должен представлять, какую мощь представляет собой японская морская армада! А он усилил воздействие, сообщив, что начинается война, но мне в ней не позволят участвовать, потому что я всецело буду зависеть от японских властей и быть здесь, словно в плену. Только он не подумал, что на войне у каждого – свои задачи, у него – свои, у меня – свои. И характер русских людей он плохо знает.

Война началась стремительно. Деливрон, давно переодевшийся из морской формы в штатскую одежду, ежедневно заходил в посольский квартал, где покупал английские и французские газеты, соревновавшиеся в публикации пространных отчетов о военных событиях. При штабах противоборствующих сторон работали многочисленные группы аккредитованных иностранных корреспондентов, которые старательно скрипели перьями, расписывая кровавые подробности боевых действий и публикуя на страницах газет и журналов. Покончив с сообщениями европейской прессы, Андрей брал японские газеты и сравнивал содержание. Японцы, конечно, превозносили свои успехи и мощь своего оружия. Хвальбы в их статьях порой было через край. Европейские новости казались ближе к истине, но географические реалии в них соблюдались неаккуратно. Японские газетчики о местах боев писали со знанием дела.

Анализ свежей прессы давал возможность разведчику своевременно ориентироваться в событиях, которые происходили на море и за морем. Торпедная атака японских миноносцев у Порт-Артура завершилась повреждениями двух лучших русских броненосцев «Цесаревич» и «Ретвизан» и бронепалубного крейсера «Паллада». В тот же день в корейском порту Чемульпо японская эскадра в составе шести крейсеров и восьми миноносцев вступила в бой с крейсером «Варяг» и канонерской лодкой «Кореец». Неравный бой окончился гибелью русских кораблей.

Андрей прямо-таки вцепился во французскую газету с новостями из Чемульпо, в которой сообщалось о погибших моряках с «Варяга». Он сам служил на этом корабле и знал многих из его экипажа. Глаза уткнулись в то место, где было написано, что на мостике крейсера попаданием снаряда разорвало офицера-дальномерщика мичмана графа Нирода. С Алешей Ниродом, который закончил Морской корпус двумя годами позже, они были в дружеских отношениях. Этой осенью ему исполнилось бы двадцать два года. Отбросив газету, Андрей обхватил ладонями виски и застонал от боли, которую ощущал почти физически. Начинали сбываться мрачные пророчества Торо Кабаяси: сослуживцы Деливрона гибли в морских боях с японским флотом, а он не был в состоянии принять в них участие и смотрел на войну из Токио, как зритель на спектакле в театре из ложи. Судьбе было безразлично, восторгался он или топал ногами от досады, его чувства не имели никакого отношения к военным событиям, происходившим за пределами Японских островов.

Нет, он обязан приносить своему флоту, своей стране больше пользы – беззвучно кричала душа! Разведчик понимал свое предназначение и стремился приносить пользу, но его возможности в начале войны были довольно ограничены.

Неожиданно на помощь пришел его величество случай. В университете Андрей освоился давно, знал многих преподавателей и руководителей. Он, в свою очередь, находился у них на хорошем счету: учился успешно, в срок сдавал экзамены, заканчивая курс обучения на юридическом факультете. И, главное, прекрасно говорил по-японски, чем выделялся на фоне прочих обучавшихся в Токио иностранцев. Как-то около главного здания университета к нему подошел Юкио Касая, профессор филологического факультета. Они познакомились в те дни, когда Деливрон готовил к публикации свой японско-русский словарь. Профессор высоко оценил его переводческий труд и написал положительную рецензию. Потом, встречаясь после лекций и экзаменов, обычно раскланивались и обменивались новостями. На сей раз профессор предложил ему работу преподавателя русского языка в группе для японских студентов:

– Да-да, господин Деливрон, представьте себе, на отделении русского языка сейчас занимается довольно много желающих! Среди них встречаются даже военные японской армии. Начавшаяся война с Россией подогрела интерес нашего общества к русскому языку и к России. Факультетские преподаватели не справляются с увеличившейся нагрузкой, поэтому я предлагаю вам вести занятия с группами студентов.

– Простите, профессор, но я еще не закончил сдавать выпускные экзамены по юриспруденции. Мне нужно получить диплом…

– Я предвидел ваши возражения на этот счет, поэтому перед беседой с вами имел встречу с людьми, представляющими ученый совет университета, и получил одобрение по интересующему меня вопросу. Вы можете уже сейчас подписывать контракт и на полных правах преподавать ваш родной язык. А оставшиеся экзамены будете сдавать по мере возможности, и профессора-юристы пойдут вам навстречу.

Через пару дней Деливрон, пребывая пока в статусе студента, начал работать преподавателем русского языка филологического факультета. Здесь следует добавить, что выпускные экзамены на юридическом факультете удалось сдать быстро и без проблем. Диплом степени бакалавра юриспруденции в рамочке занял почетное место на стене в его комнате рядом с фотокарточкой Коико.

Для занятий ему были определены две группы студентов по пять человек в каждой. Состав групп оказался неоднородным: в аудитории он увидел несколько молодых людей, для которых русский язык должен был стать основной специальностью. Вместе с молодежью пришли учиться два чиновника, которых интересовала перспектива получить на государственной службе должности в Корее или Китае, где им придется вступать в контакты с русскими. Отдельный стол занимал колоритный типаж – сорокалетний австралиец, из числа вечных студентов, который раньше в Европе изучал медицину, в Америке – экономику и юриспруденцию, а в столичном университете Японии решил выучить русский язык. Этот двухметровый верзила с рыжей всклокоченной шевелюрой и кудрявой бородой имел грозный вид, но на деле был кротким, как ребенок. По-японски говорил ужасно, с огромным количеством ошибок и малопонятным произношением. Неожиданно у «Рыжего Грегори», студенты его звали именно так, открылись удивительные способности к русскому языку, и он стал лидером в обеих группах.

Единственным отстающим студентом оказался немолодой военный в звании майора японской армии по фамилии Тагаки. Офицер столкнулся с проблемами не только в произношении, как многие японцы, но и в грамматике. Андрей сочувственно относился к этому добросовестному человеку с широким лицом и ежиком жестких прямых волос, который краснел и потел на самостоятельных работах и при ответах преподавателю. Пришлось предложить ему помощь и дополнительные занятия.

Майор сперва недоверчиво относился к русскому учителю и вел себя настороженно на вечерних встречах, когда в аудиториях никого не оставалось, но, почувствовав их пользу, сосредоточился только на склонениях, спряжениях и других премудростях языка страны, с которой воевала его армия. В один из вечеров, закончив чтение и перевод на японский язык детского рассказа Льва Толстого «Филиппок» с комментариями Деливрона, офицер взъерошил ладонью черные с проседью волосы, устало вздохнул и почтительно сказал:

– Я очень благодарен вам, учитель, за помощь и поддержку, которую вы мне оказали в изучении русского языка, освоить который настолько трудно, что я один бы не справился.

– Вы делаете успехи, господин майор, – вежливо откликнулся на похвалу Андрей. – Я считаю, что у нас много времени, к экзаменам вы хорошо подготовитесь и получите высокий балл.

– К моему сожалению, господин Деливрон, на занятия мне ходить уже не придется, и группа будет сдавать экзамены без вашего отстающего ученика. Меня срочно вызывают в действующую армию на Квантунский полуостров, через две недели я должен быть в штабе барона Ноги.

Деливрон не проронил ни слова и слушал, наклонив в знак внимания голову. В то же самое время ему пришлось немедля вспоминать расположение японских войск в Китае, чтобы попытаться понять причину вызова майора на фронт. 3-я армия генерала Ноги была развернута в сторону Порт-Артура и находилась в готовности начать наступление на русскую крепость и военно-морскую базу. Майора прислали в университет для изучения русского языка по распоряжению японского Генерального штаба – Андрей видел документ, на основании которого офицер занимался в его группе. Так что, птица он не простая, и раз уж его отрывают от занятий и срочно посылают в действующую армию, то на Квантунском полуострове через две недели развернутся какие-то важные события. Гадать долго не приходится, скорее всего, барон Ноги двинет войска на Порт-Артур.

Майор доброжелательно смотрел на преподавателя и продолжал:

– За время занятий с вами я понял, что вы доходчиво учите студентов русскому языку и прекрасно владеете японским, поэтому можете объяснить все сложные места вашего предмета. Более того, наблюдая за вами, я понял, что вы не только говорите по-японски, но и ведете себя как японец. Не надо говорить мне в ответ слова благодарности, я понимаю, что вы человек воспитанный и вежливый. На мой взгляд, те качества, о которых я говорил, делают вас лучшим преподавателем русского языка в университете. Мой курс изучения русского языка завершен, я уезжаю и в ближайшее время смогу применять на практике то, чему научился у вас. В следующем семестре вместо меня для обучения приедут два офицера помоложе. Я буду рекомендовать им записаться в вашу группу, а вас попрошу помочь им так же, как вы помогли мне. Большое вам спасибо и до свидания.

Майор Тагаки ушел, а Деливрон остался разгадывать его загадки. Все становилось на свои места: японский офицер из штаба армии, которая вот-вот начнет наступление, сообщил, что вскоре ему придется говорить на фронте по-русски. Подумаем, зачем? В тыл нашей армии его вряд ли отправят, он недостаточно подготовлен для нелегальной работы среди русских, так как говорит плохо и понимает с трудом. А с кем он сможет применять полученные языковые навыки? Правильно, майор вполне сможет вести допрос русских военнопленных, которых будут захватывать в боях, ведь на допросе можно много раз повторять вопрос и требовать повторить ответ до полного понимания сути. Значит он – офицер разведки или контрразведки. Данные о нем нужно без промедления передать через французское посольство в Китай нашим разведчикам в Шанхайском консульстве. И сообщить о возможных сроках начала наступления японцев на Порт-Артур.

Визави русского консула во французском посольстве звали Леон Гаррос. Вот уж кому следовало дать псевдоним «Медведь», так ему: он был высоким, с длинными руками, косолапыми ногами и хрипловатым, почти рычащим голосом. Деливрон успел познакомиться с ним сразу после высылки русских дипломатов из Японии. Гаррос служил вторым секретарем, а нашего консула знал по совместной работе в Сиаме. Андрей без труда нашел его в посольстве и передал привет от общего знакомого. Француз отнесся к нему дружелюбно и сказал:

– Рад знакомству с единомышленником. Жалко, что моего старого приятеля Баврина выслали из Японии. Мы с ним знакомы лет двадцать и нередко помогали друг другу в сложную минуту. Но, что произошло, того не изменишь. Таковы, как говорится, законы жанра, или правила игры, как говорят англичане. Будем теперь поддерживать отношения с вами, ведь он просил меня об этом. Хорошо бы пойти в ресторан, отметить знакомство, но думаю, что это небезопасно для нашей секретной работы. Офицеры японской контрразведки любят крутиться в посольском квартале, поэтому могут обратить внимание на нашу встречу и взять под наблюдение вас или меня. Нам их внимание противопоказано, мало ли как обернется ситуация. Поэтому просто пожмем руки и начнем работать.

– Благодарю вас, месье Гаррос!

– Лучше просто Леон.

– Хорошо, тогда прошу звать меня Андрей.

– Да, Андрэ! Хотел бы посоветовать вам выбрать правдоподобный предлог для посещения посольства Франции в Токио.

– Для японской контрразведки? – с улыбкой спросил Деливрон.

– Вы угадали, – серьезно ответил француз.

– Я думал над этим и пришел к выводу, что лучшим предлогом будет мое обращение по вопросу предоставления мне гражданства Франции. Ведь я – потомок французского дворянского рода. В условиях военного противостояния Японии и России вопрос о моей защите со стороны Франции становится отнюдь не праздным.

– Ну, что ж, пусть будет так.

Получив интересные сведения от майора Тагаки, Андрей закрылся у себя в номере, составил донесение и зашифровал его. Он использовал собственный, так называемый книжный шифр, когда оба корреспондента, получатель и отправитель, используют одну и ту же книгу. Каждая буква сообщения кодировалась номером страницы, строки и знака в строке. Этот вид шифра позволял получить зашифрованный текст, который трудно раскрыть. Ключом для шифра служила книга, на первый взгляд, малоподходящая для серьезного дела, бульварный роман на французском языке. Для маскировки нужной книги-ключа у Андрея на полке стояло несколько книг того же жанра с изображением полуодетых девиц на обложках, он даже не прятал их от посторонних глаз. Ведь известно, меньше всего привлекает чужое внимание то, что лежит на виду.

Гаррос без разговоров принял у Деливрона шифровку и пообещал быстро отправить в Шанхай. Вскоре содержание ушедшей шифровки подтвердилось, и произошло то событие, на которое намекнул майор Тагаки: 13 июля 1904 года 3-я японская армия под командованием генерала Ноги предприняла мощный штурм русских укреплений на Зеленых горах, расположенных в двадцати километрах от крепости Порт-Артур. После упорного боя русские войска позиции оставили и 17 июля отступили в район крепости. С этого дня началась оборона Порт-Артура, которую русская армия героически вела почти полгода.

Японские газеты без устали трубили о победах над русскими, и к большому сожалению Деливрона статьи о победах не были пустой болтовней. Русские действительно терпели поражение за поражением и на суше, и на море. Иностранные журналисты сочувствовали русским, отмечали их храбрость и, оправдывая их, писали, что в отличие от Японии Россия не успела подготовиться к войне на Дальнем Востоке. Андрей с благодарностью прочитал статью английского журналиста Норигарда в газете «Дейли мейл», где, в частности, говорилось, что Порт-Артур был бы в полном смысле неприступной крепостью, «если бы русские имели достаточно времени, чтобы укрепить внешнюю линию обороны». Времени такого у обороняющихся не было, и, несмотря на их героизм и стойкость, японская армия побеждала. Цена этих побед для Японии стала огромной: армия барона Ноги при штурме Порт-Артура лишилась почти ста тысяч человек убитыми и ранеными. Потери русской армии оказались в пять раз меньше, хотя оборонявшихся и было меньше, чем наступавших.

В разных японских городах стали создаваться лагеря для русских военнопленных, которых привозили на острова с разных участков сухопутного фронта и после морских баталий. Об этом тоже с гордостью писали японские газеты. Вместе с тем все чаще на тех же страницах появлялись печальные списки подданных Микадо, погибших в тяжелой войне.

Как-то раз Андрей нашел в этих траурных списках знакомое имя. Токийская газета сообщала, что в одном из боев в Желтом море погиб офицер-артиллерист, лейтенант флота Торо Кабаяси. Не стало того человека, который за несколько дней до начала войны предсказывал победу японского оружия над русским, а своему знакомому из России пророчествовал гибель сослуживцев-моряков. Наверное, судьба распорядилась справедливо, подумал Андрей, но торжествовать в душе он не мог. Лишь грустно отложил недочитанную газету в сторону.

– Здравствуйте, господа!

– Здравствуйте, сэнсэй!

– Господа, – поморщившись, медленно проговорил Деливрон. – Вы занимаетесь в группе по изучению русского языка. Поэтому прошу вас научиться сразу говорить мне не по-японски, а по-русски. Вам следует на мое приветствие отвечать «Здравствуйте, господин учитель!». Запомнили? Прошу повторить!

Так началось одно из первых занятий с новой группой студентов. Как и в первом потоке, перед ним навытяжку стояли пять человек: трое худеньких юношей и два человека в возрасте около тридцати лет, в гражданском платье, под которым легко определялись гимнастические фигуры и строгая выправка офицеров японской армии. Один из них при знакомстве представился, как капитан Ояма, другой – как лейтенант Ямагути. Оба передали учителю поклон от господина майора Тагаки, который воюет на фронте, но нашел возможность прислать письмо, в котором обращался с просьбой к господину Деливрону уделить по возможности наибольшее внимание обучению студентов-офицеров. Андрей согласно кивнул и сказал, что постарается выполнить просьбу майора, который запомнился ему как очень старательный ученик.

Биографические данные обоих офицеров и их характеристики Андрей передал шифровками в Шанхай.

Во второй группе занималась одна молодежь – четверо юношей и одна девушка, появление которой было довольно неожиданно. Деливрон знал, что во всех группах по изучению русского языка до сих пор занимались одни мужчины. Но по поводу появления девушки коллеги-преподаватели предупредили его, что она – дочь одного из руководителей университета и включена в группу в порядке исключения, и именно к Деливрону, который успел получить негласное звание лучшего преподавателя на «русском» отделении.

Наступила осень 1904 года.

Военные дела у русских на Дальнем Востоке шли скверно: после боя в Желтом море сорвалась попытка Тихоокеанской эскадры уйти из Порт-Артура во Владивосток, в осажденной крепости Порт-Артур бои продолжалась без надежды на победу, а в Маньчжурии армия Куропаткина получила от японцев ощутимые удары в сражениях у города Ляоян и на реке Шахэ. Такое положение дел удручало.

В ответ на отправку данных на японских офицеров в Шанхай русским разведчикам Деливрон вдруг получил первую депешу в свой адрес. В ней «Моряку», то есть ему, выражалась благодарность за информацию о японских разведчиках и контрразведчиках и прилагалась целая инструкция по дальнейшему разоблачению офицеров японского Генерального штаба. Разведчик ликовал: впервые за полтора года тайной работы он получил оценку своего труда. Ему, лишенному возможности сражаться с японцами в открытом бою, было крайне важно понимать, что отправленные им в Россию разведывательные сведения изучают в Петербурге и находят им применение для противоборства с сильным и опасным противником.

Раза три он с профессиональным интересом перечитывал то, что писали его коллеги о секретных службах Японии. Это был поистине научный труд, основанный на хорошем знании предмета:

«Комплектование контингента японских агентов в России для японских разведывательных органов прежде проходило довольно сложно. Это было связаны с тем, что вплоть до начала XX века знание русского языка в Японии не имело широкого распространения. С другой стороны, появление японцев в России, вследствие их значительных внешних отличий от коренного населения, не могло не привлечь к себе внимания и не вызвать подозрения о подлинных целях этого появления. Не случайно при подготовке кадров для работы в России Японии приходилось проявлять значительную изобретательность и гибкость».

К военнопленным этой войны в Японии было удивительно доброжелательное отношение, которое объяснялось политическими соображениями. Для Страны восходящего солнца идущая война была не просто эпизодом в борьбе за сферы влияния на Дальнем Востоке – она демонстрировала появление на мировой арене новой великой державы, способной одолеть на полях сражений колоссальную Россию и на равных иметь дело с другими «белыми империями». Поэтому Япония старалась не только продемонстрировать мощь, но и подчеркнуть свою цивилизованность. На фронт были приглашены западные журналисты, которым всячески показывали, что новая «желтая» держава не имеет ничего общего с дикой азиатчиной.

В Японии исстари не было понятия «пленный», поскольку самурай должен был или погибнуть в бою, или вспороть себе живот, если дальше сопротивляться не было возможности. Поэтому после появления первых пленных местным жителям пришлось от имени правительства специально разъяснять, что в соответствии с международными законами русские пленные заслуживают не презрения и ненависти, а сострадания, поскольку они не преступники, а воины, честно сражавшиеся за свою страну. Соответствующие указания печатались в газетах.

В ходе войны японцы сложили в соответствии со своими языковыми нормами обидную поговорку о способностях своего противника: «сто битв – сто поражений». Против истины они не грешили, потому что Россия действительно не выиграла ни одного сражения ни на суши, ни на море. Русские пленные выгружались на островах с пароходов сплошным потоком, который особенно усилился после падения Порт-Артура в конце декабря 1904 года. Японцы устроили целую сеть лагерей по всей стране. При лагерях оборудовались госпитали для больных и раненых, столовые, храмы разных религиозных конфессий, православные церкви, католические костелы, мечети, синагоги. Офицеров размещали отдельно от нижних чинов, режим их пребывания в лагерях был более свободным. Большинство пленных жили в шатровых палатках или постройках барачного типа. Для высшего офицерского состава выделялись храмовые помещения. По отдельности содержались нижние чины и офицерский состав в госпиталях. Умерших от ран хоронили с воинскими почестями.

Японцы обеспечивали пленных ежедневным питанием. Кроме японского рациона все пленные получали деньги от российского правительства через посольство Франции в Токио. Унтер-офицерам в зависимости от количества лычек полагалось в месяц от одной иены до полутора, рядовым – по пол-иены. Участникам обороны Порт-Артура периодически пересылали и дополнительные пожертвования – иногда по 15 иен каждому. Для сравнения, в то время в Японии полтора килограмма риса стоили десятую часть иены. На одну иену можно было купить четыре литра саке.

Японские жители, частью из любопытства, частью из доброты, относились к русским солдатам дружелюбно, даже иногда как иностранным гостям приносили провизию. Власти предоставляли пленным относительную свободу, чтобы удовлетворять повседневные потребности, дали даже указание японским школьникам не относиться враждебно к русским военнопленным и оказывать им теплый прием.

И все же унизительное положение людей, лишенных свободы и вынужденных долгое время томиться на чужбине, невозможно было смягчить дружелюбием населения и лояльным отношением властей. В плену одолевает и унижение, и обида, и жалость к другим, и жгучая тоска по свободе и родине, и страшная тягость бесцельной, томительной неизвестности, горькие минуты нарождающихся событий внутренней жизни без идей, без смысла. Русские остро переживали вынужденную неволю, многие из них мечтали о побеге на свободу, а некоторые решались на это. Японская охрана сурово пресекала нарушения закона. Контрразведка следила за порядком и стремилась предотвратить острые ситуации.

Лейтенант Ямагути объяснил Деливрону, что от него требуется, и несколько раз сопровождал в поездках по лагерям. Андрей понял, что капитан Ояма поручил младшему товарищу руководить им на время выполнения поставленной контрразведчиками задачи. На первых порах они вместе ездили в лагеря в окрестностях Токио и Йокогамы. Когда Андрей собрался ехать в южные районы страны, Ямагути заявил, что Деливрон способен справиться самостоятельно, и возвратился в Токио. Офицеры снабдили своего учителя документом, в котором говорилось, что его предъявитель действует по заданию Генерального штаба Японии.

В декабре 1904 года Андрей направился в лагерь Мацуяма на острове Сикоку, где могла находиться Коико, которую тоже стали командировать в лагеря, вернее, в лагерные госпитали. Девушка написала ему об этом в одном из последних писем.

Знакомясь с начальником лагеря полковником Коно, Андрей спросил, какая у него обстановка, нет ли у военнопленных проявлений недовольства? Пожилой офицер в ответ удивленно взмахнул руками и сказал:

– Что вы, в нашем лагере этого не может быть! Познакомиться с условиями жизни русских по моему приглашению приходят представители Общества дружбы, созданного нашими знатными горожанами, и Общества духовного утешения, основанного православным епископом Николаем Японским. Никто не может сказать ничего дурного.

Ворота в лагерь были открыты, хотя рядом для порядка сидели японские солдаты-охранники. Деливрон прошел на территорию и увидел несколько просторных деревянных бараков. На длинной скамье возле двери перед одним из них курили казаки-бородачи, судя по желтым лампасам и погонам из Уссурийского казачьего войска. Двое из них, урядник и подхорунжий, рассматривали неизвестно откуда появившуюся цветную картинку китайского государственного флага, где на желтом поле изображен дракон с длинными белыми усами и красное солнце в левом верхнем углу. Подхорунжий, выпустив облако дыма, ткнул пальцем в рисунок и удивленно сказал:

– Каки усишши!

Урядник тут же откликнулся:

– Энто он жалаить наше сонце стрескать! Падла желторотая!

– Иде ж видать, што желторотая, глянь, у него вся пасть красная, кровь так и текеть!

– А усишши белые, чисто опарыши на твоем катухе!

– Ну, на моем! На твоем! – со злостью ответил подхорунжий, сплюнул на ладонь и загасил цигарку. – Опарыши! Ишь чего выдумал!

– Доброго здоровья, станичники! – вступил в разговор Деливрон.

– И вам бывать здорову, господин хороший!

– Давно попали сюда?

– Почитай, с начала осени маемся, как Ляояном в засаду попали, – словоохотливо сообщил урядник, явно обрадовавшийся новому человеку.

Подхорунжий пояснил:

– Наш Уссурийский полк в кавалерии у инирала Мищенки был, коли слыхивали про такого. Храбрый инирал! В разведку нас послал – вона все здесь, – он кивнул в сторону трех других уссурийцев. – Кроме старшого. Утро стоит раннее, дожжишше хлещеть, дороги так развезло, что кони еле ноги передвигают, не видно ни зги. Наскочили на ихнюю разведку, и в пики, в сабли крошить супостатов стали. А их, чертей, все более и более. Сотня, поди, не меньше! Старшого нашего застрелили, а на оставших по десятку на кажного навалилися. Скрутили и к себе уташшили. Стыдоба!

Уряднику не терпелось расспросить незнакомца:

– А сам-то, господин хороший, из каких будешь? Ахфицер, видать? С какого лагеря?

– Я – моряк, сюда еще в мирное время попал. С корабля привезли с малярией. Пока лечили, тут и война началась. То ли вольный, то ли пленный, а домой тоже не отпускают. А ваших офицеров-то где держат?

– Дык, вона на горе дом стоит, тама они.

Андрей распрощался с казаками и пошел по дороге наверх. Вошел внутрь каменного здания, которое оказалось почти пустым. Лишь два-три офицера, укрывшись шинелями, спали поверх одеял на железных койках. За столом что-то писал еще один в форме кавалерийского поручика. Он был довольно крепкого телосложения, это бросалось в глаза, несмотря на то, что сидел, склонившись над бумагой. Услышав шаги, поручик поднял голову и взглянул на вошедшего. Не иначе, кавказский князь, решил Андрей, взирая на волнистые смоляные волосы, аккуратно подбритые усы и благородный восточный профиль лица.

– Поручик Тагеев Борис, – офицер встал и представился.

– Лейтенант флота Деливрон Андрей.

– Моряк! Где же вас в плен взяли? По Артуру я вас не припоминаю. Не из Владивостока ли вы?

– Не гадайте, поручик. Я в Японии оказался еще до войны. Больного малярией меня с крейсера «Варяг» командир отправил в госпиталь в Нагасаки. Пока лечили, война разразилась. Так тут и торчу, не пленный и не вольный.

– Вот у вас какая судьба, успели, значит, до того, как «Варяг» ваш угодил в катавасию… А меня нынче летом захватили, на переходе морем из Артура в Инкоу. Собственно, вы кого-нибудь ищете у нас в лагере? Здесь есть несколько моряков, все порт-артурские, может кого-то и узнаете. Флотские, как правило, друг друга знают, говорят, флот маленький, общие знакомые всегда найдутся.

– Вы правы. Надеюсь увидеть знакомое лицо среди них. Тоска ведь смертная одолевает, второй год на чужбине. А где ваши офицеры?

– Да, кто где. Кто красотами в окрестностях города любуется, кто к гейшам поехал, чтобы не отвыкнуть от женского полу, а кто попросту к виноторговцам отправился, чтобы грусть-печаль разогнать.

– Может, и нам последовать примеру последних? У меня деньги есть, готов угостить.

– Благодарю. Собственно, у нас тоже деньги водятся: из французского посольства получаем переводы от государевой казны. И японцы понемногу снабжают. Жить можно. А насчет вашего предложения… – Тагеев пожал плечами, закатил в раздумье черные очи к потолку, покачался, позванивая шпорами, с каблуков щегольских сапог на носки, а после паузы как бы нехотя ответил:

– Пожалуй, соглашусь. Хотя сегодня трижды отказался от аналогичных предложений. Но вы – человек новый, что само по себе интересно, а здесь все друг другу попросту глаза намозолили.

Вскоре офицеры купили вина, сложили в холщовую сумку еду и подозвали рикшу, которому Деливрон объяснил, что нужно ехать в тихий уголок в парке на окраине, где в тишине можно созерцать природу. Рикша понятливо затараторил, что знает такое место, и отвез их в довольно пустынное место на берегу озера. Русские заплатили ему и отпустили, наказав вернуться через пару часов.

Они сели на длинное бревно, отполированное тысячами сидевших на нем путников, и разложили снедь на салфетке рядом.

Разговор полился сам собой:

– Я, собственно, журналистом приехал на эту войну, – начал о себе Тагеев.

– Простите, – удивился Деливрон. – Но журналисты не относятся к комбатантам и не подлежат пленению по международным законам, верно? Вас-то каким образом угораздило попасть в плен?

– История моя не совсем обычная. Как офицера и журналиста меня прикомандировали к штабу главнокомандующего действующей армией на Дальнем Востоке генерал-адмирала Алексеева. Отсиживаться при штабе не хотелось. Отпросился поучаствовать в боях. В составе кавалерийского отряда генерала Самсонова был в деле под Вафангоу 1 июня. Жаркая рубка вышла! С сотней казаков мы атаковали передовой японский эскадрон за железной дорогой. Бились славно, но пришлось отойти. Обидно. Вернулся в штаб, а главнокомандующий назначил меня офицером связи и отправил в Порт-Артур, покуда посуху можно было проехать. Прибыл в крепость, представился, собственно, коменданту генерал-лейтенанту Стесселю, а Анатолий Михайлович мне в ответ: «Голубчик, срочно возвращайся в ставку к Алексееву, отвези секретные пакеты». Тем временем за два прошедших дня японцы обложили крепость. Пришлось уходить морем на китайской джонке.

– Видно, вы не робкого десятка, не каждый бы согласился отправиться на маленькой лодочке в открытое море, – с уважением высказался Андрей.

– В действительности не это оказалось страшным.

– Тогда что же?

– Предательство – вот, что страшно. Расскажу вам, что у нас случилось. Собственно, из гавани Порт-Артура вышли ночью. Кормчий наш – китаец, и мы трое, со мной унтер-офицер для охраны, да Филипп Купчинский, военный корреспондент газеты «Русь», который увязался на беду нашу. Обошли незаметно с юга полуостров и вдоль бережка пошли, крадучись, на север к порту Инкоу, где стояли наши. На рассвете неподалеку заметили японский миноносец, рыскавший возле Порт-Артура в расчете на добычу. Мы с унтером решили тихонько пройти мимо, да не тут-то было. Этот негодяй Купчинский достал белый носовой платок и махал им до тех пор, пока нас не обнаружили японцы. Через пять минут корабль подошел к нам, и японцы подняли нас на борт. Купчинский сразу же начал рассказывать их офицерам все, что знал о Порт-Артуре, хотя его никто не просил об этом. Патентованный предатель и клинический мерзавец! Собственно, это еще не все о его «подвигах». Когда мы оказались в лагере, не в этом, в другом, на севере, Купчинский, вращаясь в обществе пленных офицеров, которые не знали о его предательской сущности, пронюхал о плане бегства из лагеря, которое замышляли наши заговорщики. Во главе заговора стоял поручик Святополк-Мирский Александр Сергеевич. Это могучий, решительный человек! Что задумал – все выполнит. Его один раз в плен взяли, а он тут же бежал. Второй раз схватили, привезли в Японию, но он снова замыслил побег. Тут-то Купчинский, собственно, выдал план лагерному начальству.

– Задавить надо было негодяя, как крысу, – возмутился Андрей.

– Собственно, так и поступили, – продолжил Тагеев. – Японцы арестовали всех офицеров-заговорщиков, Александра Сергеевича даже подвергли истязаниям. Иуду-Купчинского поощрили освобождением из лагеря. Но уйти на свободу он еще долго не мог: его чуть не до смерти избили за шпионство наши офицеры.

– Поделом предателю, – сказал Андрей и предложил выпить еще вина за освобождение из плена. В голове немного шумело, и он под настроение продекламировал хокку сначала на японском, потом сделал перевод:

Поручик сначала рассмеялся, но осекся и, внимательно посмотрев на собеседника, вдруг сказал:

– Шутить изволите? Умничаете?

– Полно вам, поручик! Я ведь безотносительно. Пришло на память по теме нашего заседания.

– Меня не оставляет желание спросить, как вы ухитрились выучить японский язык?

– Я же вам говорил, что почти два года обретаюсь на этих островах. За такое время медведя на велосипеде можно научить ездить…

– А вы постарались! Успели! – с какой-то издевкой сказал поручик.

Деливрон заметил, что под воздействием выпитого вина Тагеев становился мрачным и раздражительным. Ситуация ухудшалась, могла вспыхнуть ссора, но вовремя подбежал рикша, и офицеры вернулись в лагерь, где распростились безо всякого сожаления и пожеланий новых встреч.

Наступивший 1905 год не улучшил обстановку на фронте и продолжился военными неудачами России.

В марте после сражения под Мукденом в Японию доставили более двадцати тысяч пленных. Как писали газеты, в результате тяжелейших боев, продолжавшихся в Маньчжурии две с лишним недели, ни одна сторона не смогла добиться решающего успеха, но японским войскам удалось войти в город Мукден и объявить себя победителями.

Лейтенант Ямагути предложил Деливрону вновь поехать в лагерь Мацуяма, куда были направлены многие военнопленные, в том числе раненые, чтобы на месте узнать, как вновь появившиеся в Японии русские переживают необычные для них условия неволи. Коико постоянно работала в этом госпитале с ранеными пленными, поэтому Андрей быстро согласился и отправился на остров Сикоку.

В лагере он, минуя бараки и дом, где содержались офицеры, пошел прямо в госпиталь. Заглянул внутрь и, увидав Коико, приветливо помахал, чтобы она вышла к нему. Девушка вскоре освободилась, и молодые люди рука об руку пошли гулять. Андрей расспрашивал о работе в лагере, рассказывал о себе, мечтал о том времени, когда Коико сможет приехать к нему в Токио. Девушка сказала, что в новой партии пленных оказалось много раненых и даже тяжелораненых. С грустью добавила:

– Одному молодому офицеру, наверное, придется ампутировать ногу. Рана не заживает, гноится, вот-вот начнется гангрена. Он мучается, кричит от боли, но резать ногу никак не соглашается. Жалко его, он очень молод.

Андрей внимательно слушал и сочувственно качал головой. Коико вдруг с улыбкой добавила:

– Этот офицер внешне немного похож на наш японский народ. У него глаза не как у русских, а узкие.

При этом она пальцем немного потянула край глаза, как делают русские, изображая азиатов.

Андрей захотел познакомиться с раненым, и они вернулись в госпиталь. В прежний его приезд это помещение почти пустовало, а сейчас было заставлено рядами железных коек, между которыми оставались небольшие проходы. Коико направилась к дальней стене мимо лежавших молча или стонавших раненых. Там у окна они увидели молодого человека со скуластым лицом и почти монгольским разрезом глаз. Казалось, что он спал, но лишь Коико подошла к его кровати, лежавший тотчас открыл глаза. Увидев, что она не одна, раненый, обращаясь к Андрею, сказал:

– Я – прапорщик 22-го Восточно-Сибирского полка Мордвинов Тимофей. Раненым попал в плен под Мукденом. Привезли сюда в госпиталь. Нога не заживает, врачи хотят отрезать ее. Но мне непонятно, почему надо резать, ведь рана была пустяшная? Если б осколком чикнуло – другое дело, а в меня пуля угодила. Лечить нужно!

Коико ответила по-русски:

– Это заражение. Грязное попало в рану.

Андрей спросил у нее:

– Что можно сделать, чтобы спасти ему ногу?

Девушка, волнуясь, как за собственную беду, рассказала, что говорила об этом случае с главным хирургом госпиталя. Тот объяснил, что потребуется долгое и дорогостоящее лечение, которого в этом госпитале раненому военнопленному никто не может предоставить. Может помочь купание в онсэн – теплом минеральном источнике, где поврежденные ткани ноги будут быстрее заживать.

Деливрон задумался, а потом с уверенным видом попытался успокоить Коико и раненого:

– Попробую поговорить с начальником лагеря, может, он разрешит поехать нам вместе в Токио и проконсультироваться с врачами из клиники университета.

– Понадобятся деньги, – нерешительно сказала Коико.

– Деньги я найду!

Мордвинов с мольбой в голосе произнес:

– Помогите спасти ногу, Христом Богом вас прошу. Век не забуду!

Андрей отправился к полковнику Коно и попросил о помощи. Добряк Коно сказал, что у него нет полномочий отпустить пленного из лагеря, даже раненого. Пришлось предъявить начальнику лагеря документ Генерального штаба, выданный ему лейтенантом Ямагути. Бумага возымела действие, Коно с уважением посмотрел на Андрея и согласился. «Хоть одно доброе дело выгорит с помощью японских офицеров», – усмехнулся Деливрон.

В Токио поехали втроем: Андрей с Коико и Мордвинов в коляске для инвалидов. Поместив раненого прапорщика в университетскую клинику под наблюдение лучших в стране врачей, которым были заплачены хорошие деньги из средств Деливрона, Андрей и Коико уединились в отеле.

Лечение Мордвинова в клинике пошло успешно, и через месяц его отвезли для водных процедур в горный пансионат, при котором имелся онсэн, где люди лечили разные недуги.

В мае девятьсот пятого находившихся в Японии русских охватил ужас от осознания размеров морской катастрофы, случившейся в битве у острова Цусима, в которой шедшая из Петербурга 2-я Тихоокеанская эскадра потерпела сокрушительное поражение от подстерегавшего ее японского флота. В этом последнем сражении войны на море большая часть русских кораблей была потоплена противником или затоплена собственными экипажами, часть кораблей сдалась на милость победителя, несколько было интернировано и лишь четырем удалось дойти до русских портов.

Японские газеты трезвонили на весь мир о великой победе своего флота. Деливрон воспринял горькие вести как личную трагедию и тяжело переживал гибель русских кораблей и товарищей-моряков. В его памяти вновь и вновь появлялось надменное лицо лейтенанта Торо Кабаяси, который еще до начала войны предрекал трагический финал для России. В подавленном настроении Андрей проводил занятия со своими студентами в университете, а потом приходил домой, падал на кровать и безучастно лежал лицом к стене.

Еще одним ударом для него в те же дни стало сообщение о том, что лейтенант флота Деливрон Андрей Андреевич, то есть он собственной персоной, уволен со службы и отправлен в отставку. Он узнал эту абсурдную новость во французском посольстве, куда доставлялись газеты из России. На крайне неприятное для себя известие Андрей наткнулся, читая «Русские ведомости», которые печатали официальные сообщения.

Что это может означать, почему его вдруг уволили с военной службы в то время, когда он два года провел за границами России и выполнял специальное задание во враждебной стране? Это для него было совершенно непонятно. В голову лезли мысли о том, он проявил себя бездарным разведчиком, и служба отказалась от него на фоне поражений русской армии и флота. Но ведь он, несмотря на противодействие японской контрразведки, продолжает работать и отправлять информацию в Россию, успокаивал себя отставной лейтенант. Недавно передал сообщение о том, что скрытно двигавшуюся на Восток 2-ю Тихоокеанскую эскадру 30 марта недалеко от Сингапура встретили два британских крейсера, командиры которых информировали об этом военно-морское ведомство в Токио, ведь англичане рассматривали Японию в качестве дружественной державы. Деливрона об этом факте известил Леон Гаррос, который узнавал новости обо всем у друзей из английского посольства. Андрей рассчитывал на то, что его донесение будет передано командованию эскадрой, и вице-адмирал Рожественский своевременно примет меры предосторожности. Ответа на отправленное разведывательное сообщение не последовало.

После Цусимской катастрофы все казалось бессмысленным.

Вставать с кровати и смотреть на белый свет Андрею совершенно расхотелось. Таким небритым, помятым, угрюмым его застала Коико, приехавшая узнать, что случилось с любимым, от которого перестали приходить письма.

Девушка долго не могла придумать, как вывести его из состояния абсолютной апатии. Потом решила сесть рядом на кровать, стала гладить по голове и, сама, не зная почему, вдруг начала рассказывать тихим голосом древние японские сказки про оживших животных, могучих богатырей и добрых волшебников. Когда-то в детстве эти сказки рассказывала бабушка, а она ребенком с удовольствием ложилась спать, слушая их.

Ласковый голос, нежные прикосновения рук, знакомый приятный аромат, исходивший от ее одежды и волос, постепенно успокоили Андрея. Он, наконец, разжал кулаки, которые сжимались словно в судорогах, спокойно раскинул руки и задремал.

Коико сняла одежду и аккуратно, чтобы не разбудить, раздела Андрея. Тихонько легла рядом и начала делать легкий массаж. Как медицинская сестра она точно знала, что массаж улучшит кровообращение, кровь будет активнее питать все уголки тела, и жизнь снова придет в организм ее любимого человека. К тому же массажные движения, которым обучены все японские женщины, принесут ему наслаждение.

Действительно, на следующее утро Андрею стало намного лучше. Подобно тому, как два года назад в госпитале Нагасаки Коико подняла его на ноги после физических страданий, сейчас она пришла на помощь к нему в трудную минуту и нашла возможность привести его в себя после душевных мучений.

Уезжая в Нагасаки, Коико с улыбкой спросила:

– Правда тебе лучше? Не будешь больше болеть?

Андрей прижал ее к груди и шепнул:

– Теперь не буду.

Придя в себя, Андрей проклинал возникшую слабость и одновременно благодарил Коико за то, что она сделала для него. Он вновь обрел энергичность и активность. За новостями о событиях в мире как обычно отправился во французское посольство. Леон Гаррос передал ему пачку свежих газет на разных языках и шепотом, словно заговорщик, сказал:

– Есть и другие новости.

Деливрон удивленно поднял глаза, а собеседник усадил его в кресло и выложил неожиданную весть:

– Я имею точные сведения, что американский президент Теодор Рузвельт обратился к русскому императору с предложением начать мирные переговоры с Японией. Знающие люди говорят, что русские согласятся сесть за стол переговоров.

Через какое-то время все тайное становится явным, и о готовящихся мирных переговорах стали писать в газетах. Деливрон сам нашел эти сообщения, когда сопровождал поправившегося прапорщика Мордвинова из лечебницы на водах в лагерь Мацуяма. Лечение пошло на пользу, и молодой офицер уже самостоятельно ходил с тростью, хотя заметно прихрамывал. Но нога была спасена, и это делало его абсолютно счастливым:

– Я вам бесконечно благодарен, Андрей Андреевич, за бескорыстную поддержку, которая избавила меня от печальной участи инвалида.

– Хорошо, Тимофей Петрович, надеюсь побывать у вас на свадьбе!

– Эх, кабы на волю теперь, тогда можно и о свадьбе помечтать!

– А вот в газетах как раз и пишут, что намечаются переговоры между Японией и Россией о заключении мира. Они в ближайшее время начнутся в американском городе Портсмут. Заключат мир, и пленных отпустят. Так что готовьтесь, Тимофей Петрович! И я буду ждать.

В лагере Мордвинов направился к полковнику Коно, чтобы известить о своем возвращении с лечения, а Деливрон прямиком пошел в госпиталь навестить Коико. И вдруг увидел, что его любимая в непривычном волнении выбежала из помещения на улицу. Он подошел, взял ее за плечи и спросил:

– Что случилось, милая?

Коико заговорила сбивчиво:

– Андрей, я хотела сказать. Нет. Я хотела попросить избавить меня от излишней назойливости, которую проявляет один русский офицер. Для японской девушки совершенно неприлично, нет, просто невозможно получать знаки внимания от незнакомого мужчины.

Деливрон буквально остолбенел от услышанного и возмущенно воскликнул:

– Кто это? Как он смеет?

В этот момент дверь распахнулась, и вышел не кто иной, как его знакомец поручик Тагеев. Удивленно воззрившись на Деливрона, который стоял рядом с Коико, он застыл и в задумчивости подкручивал холеные усики.

Коико взглядом указала на него и громко по-японски ответила:

– Вот этот нахальный господин!

Андрей попросил Коико отойти, медленно подошел к поручику и отчетливо произнес:

– Господин Тагеев, недвусмысленно хотел бы уведомить вас, что вам следовало бы умерить свой пыл и прекратить общаться с известной японской медицинской сестрой. Это совершенно выходит за рамки приличий!

– Здра-авствуйте, господин Деливрон, – с ноткой издевки начал Тагеев. – Вас-то, собственно, с какой стати занимает этот вопрос?

– С той стати, что она – моя невеста, – не таясь, ответил Андрей.

– Вот, собственно, как! – тонкие губы Тагеева покривились от подобия улыбки. – И здесь успели. Как вы все успеваете, и японский язык выучить, и невесту найти, и даже за своими офицерами в лагере военнопленных приглядеть? Или я не прав?

Деливрон напрягся, сжал кулаки от злости, хотел ответить резкостью, но вовремя спохватился, заставил себя успокоиться, а затем с улыбкой сказал:

– Радуйтесь, господин Тагеев, что японцы отобрали у нас оружие и сделали невозможным проведение дуэлей на их территории! Но в качестве ответного хода после ваших упреков я хотел бы попросить разъяснить один малопонятный для меня вопрос.

– Что же вас, господин Деливрон, собственно, так заинтересовало?

– Заинтересовало, каким же образом вы в плен попали. Говорите, что негодяй и предатель Купчинский на вашей лодке стал махать белым платком и к вам подошел японский миноносец, не так ли? А вы-то, что делали, пока он размахивал платком, почему не пресекли предательство? Или тоже решили сдаться неприятелю, да еще с секретными документами из крепости Порт-Артур?

Пришел черед возмущаться Тагееву. Он побагровел, вскинул голову и резко бросил:

– Я вам говорил, что все произошло мгновенно! И почему я обязан перед вами отчитываться? Да, жалко, что нет возможности вызвать вас на дуэль! Ну, ничего, придет время – сочтемся!

Поручик развернулся и с оскорбленным видом пошел в лагерь, позванивая шпорами.

– Как же, как же, мгновенно произошло! – вослед ему рассудительно говорил Андрей. – Минимум полчаса миноносцу требовалось, чтобы вас заметить, изменить курс, подойти и спустить шлюпку с матросами. Вы, сударь, либо спали без задних ног вместо того, чтобы нести вахту, как старший морского перехода, либо делали вид, что спите, и ждали японцев. Тоже, «собственно», герой нашелся!

Он предположил, что Тагеев теперь начнет делать ему гадости, но больше судьба их не сводила.

Мирный договор, подписанный в американском Портсмуте по окончании Русско-японской войны 23 августа 1905 года, определил дальнейшую судьбу более 70 тысяч русских военнопленных. Статья XIII Договора гласила, что с момента вступления документа в силу производится взаимный обмен пленными, для чего назначаются специальные комиссары. Правительства Японии и России должны представить документально подтвержденные счета об их прямых расходах «на попечение и содержание пленных с момента взятия в плен или сдачи и до смерти или возвращения». Пребывание русских пленных на чужбине обошлось царскому правительству в 46 миллионов рублей золотом.

Перед тем как началась отправка пленных в Россию, Деливрона вновь навестили капитан Ояма и лейтенант Ямагути. Поблагодарив учителя за помощь в работе с военнопленными, они отметили, что в тех лагерях, где побывал господин Деливрон, не было ни одного конфликта, поэтому никого из русских солдат или офицеров не пришлось привлекать к дисциплинарной ответственности. Эта работа оценена правительством Японии, и на его имя открыт счет в банке, куда уже поступили деньги. Теперь офицеры контрразведки просили Андрея проследить за тем, чтобы отъезд военнопленных также прошел без осложнений, которые могли бы возникнуть из-за желания кого-то из них непременно уехать домой первым, отобрав эту очередь у товарищей по несчастью. Пришлось согласиться, но взамен потребовать разрешения на выезд в Россию после отъезда из Японии всех пленных.

В начале 1906 года пароходы увозили последних русских военнопленных. Госпитали при лагерях расформировали, а медицинский персонал рассчитали. Коико вернулась в свой госпиталь в Нагасаки, где начальство порадовало ее, предоставив несколько дней для отдыха.

Счастливая, она поехала к любимому в Токио. Деливрон тоже оказался незанятым: учеба в группах русского языка в университете временно прекратилась. Казалось, что вся Япония, ценой огромного напряжения, выигравшая войну с Россией, прилегла отдохнуть после заключения мира. Даже офицеры контрразведки Ояма и Ямагути больше не наведывались к своему учителю. У Андрея была догадка, что оба они уехали в Китай, где японцы стремились упрочить свое положение. Капитан Ояма в одном из разговоров намекал на возможность такой командировки. Видимо, так и случилось.

Встретив на вокзале Коико, он предложил ей совершить небольшое путешествие по самым живописным местам Японии. Девушка даже в ладоши захлопала, когда услышала о предстоящей поездке.

Время попусту тратить не стали, в тот же день наняли возницу с удобным для долгого пути экипажем и укатили из шумного города. В пути они останавливались у древних храмов и замков, любовались уютными парками и тихими уголками природы. Коико хорошо знала историю своей страны и охотно брала на себя обязанности гида, переезжая от памятника к памятнику. Деливрон почти два года прожил в Японии, и за это время успел полюбить изумительную, ни на что не похожую природу и архитектуру островной страны. Но каждый раз, подъезжая к поросшей соснами отвесной скале, на вершине которой гармонично вписывался в окружающий пейзаж древний храм или замок, замирал от восхищения.

Одну из остановок по предложению Коико молодые люди сделали в горах, где вывеска показывала путь к онсэну. Она взяла Андрея за руку и по дорожке с каменными ступенями повела вниз, откуда поднимались облачка пара. Андрей про горячие источники много читал и слышал, даже возил раненого Мордвинова в водолечебницу, но сам ни разу не бывал. Они спустились к каскаду небольших естественных водоемов, переходящих один в другой.

Возле верхнего стоял деревянный навес над дощатой площадкой с длинными скамьями, на которых лежали чьи-то вещи. Девушка подошла к свободной скамье, сказала, что здесь надо раздеться. Андрей в недоумении наблюдал, как она без тени стеснения сняла одежду, и нагая пошла к валунам, среди которых плескалась вода. Он воскликнул:

– Куда ты в таком виде? Там же незнакомые люди!

Коико со смехом оглянулась:

– Ну что ты! В онсэне все купаются так, без одежды. Мужчины и женщины, молодые и старые. Это – японская традиция. Не надо стесняться, никто не будет нас рассматривать.

Андрей замер, пока она шла к воде, и любовался её молочно-белой кожей. Он поймал себя на мысли, что никогда прежде не видел свою возлюбленную при естественном свете солнца. В номере отеля свет всегда был приглушенным, зачастую электричество вообще выключали. Теперь же она явилась словно богиня Афродита из вод в красоте своей наготы. Коико развела в стороны руки, балансируя на камнях перед тем, как погрузиться в воду, мышцы ее напряглись, а на худенькой спине выступили по-девчоночьи острые лопатки. Андрею пришла в голову мысль, что неприлично столь пристально разглядывать совершенно раздетую женщину, и он нерешительно последовал за ней, однако полотенцем все же прикрылся.

Среди купающихся действительно можно было встретить людей разного пола и возраста. Кто-то сидел и даже дремал в воде, какие-то женщины стояли и разговаривали, тут же плескались дети.

Коико расположилась рядом с Андреем и увлеченно рассказывала, что японцы с давних пор любили проводить время в горячих источниках, потому что такие процедуры продляют жизнь. Андрей, слушая объяснения, испытывал полное блаженство. На память ему вдруг пришла когда-то прочитанная и запомнившаяся хокку:

Коико выслушала и, лукаво улыбаясь, ответила в лад ему:

– А специально для тебя – мужская хокку:

Андрей рассмеялся и шутливо погрозил пальцем.

Поездка продолжалась несколько дней, и перед возвращением в Токио они поехали к священной для японцев горе Фудзияма. Пока Андрей рассматривал красоты этого замечательного места, Коико поодаль долго молилась, стоя на коленях. Потом путники молча тронулись в обратный путь.

В отеле они вместе разбирали багаж, рассматривали и расставляли по полкам купленные в дороге сувениры. Андрей отдал Коико фотокарточки, отпечатанные мастером возле одного из замков в окрестностях Токио, сел на диван и, закинув руки за голову, в задумчивости сказал:

– Мы с тобой прямо-таки в свадебном путешествии побывали.

Коико откликнулась без радости:

– Верно! Только у нас свадьбы не было.

Андрей понимал, что печалило девушку:

– Милая, именно об этом и хочу поговорить с тобой. В Японии я живу почти два года, за это время прошла тяжелая война, во время которой я пребывал в статусе интернированного. Русских военнопленных отправили домой, и мне кажется, что пора тоже собираться. Но только вместе с тобой, сыграв здесь свадьбу!

– Андрей, я же тебе говорила, что мой отец не позволит нам вступить в брак.

– Ладно, если ты считаешь, что не получится в Японии, тогда поехали в Россию, там поженимся и будем жить.

– Я думала об этом. Но там ты будешь на родине, а я – на чужбине. Что я буду делать в незнакомой стране?

– То же самое, что и здесь – пойдешь работать медицинской сестрой в госпиталь. Или нет! Ты родишь мне детишек и будешь их воспитывать!

– Ой, Андрей, для меня очень сложно решиться уехать в чужую страну. Пусть пройдет какое-то время, прежде чем я попробую обдумать, как нам жить дальше.

Но дальнейшие события показали, что времени у них не осталось. Уже на следующий день на улице Токио Коико тревожно сказала:

– Андрей, за мной следят люди моего отца!

– Почему ты так решила?

– Я видела одного из них, когда мы выходили из отеля, но подумала, что могла ошибиться. И вот сейчас он смотрел на нас на том перекрестке. Это был человек в черной одежде, он живет в замке, отец поручает ему важные задания, я его хорошо знаю, ошибки быть не может. Наверное, отец узнал, что я живу у тебя, и приказал своим людям привезти меня домой.

Деливрон посмотрел в направлении перекрестка, но там никого не было. Происшествие его взволновало, и он решительно сказал девушке:

– Нам необходимо срочно сменить место жительства. Я займусь этим немедленно, а ты жди в отеле и никуда не выходи без меня.

Через пару часов Андрей возвращался по своей улице и вдруг услышал громкие крики. Ему показалось, что зовут его по имени. Ускорив шаги, он подошел к отелю и увидел, как японец мощного телосложения в черном одеянии схватил Коико и тянул к стоявшему рядом экипажу. Андрей побежал, чтобы успеть спасти любимую девушку, вырвать ее из рук похитителя. Но экипаж быстро тронулся с места и промчался мимо по улице. На козлах сидел человек в черном и хлестал лошадей. Коико находилась позади него. Глаза Андрея и Коико на секунду встретились, девушка тут же поднялась во весь рост и взмахнула руками.

То, что произошло в следующий миг, долго не укладывалось в сознании. Андрей был не силах понять, как могло такое случиться. Девушка на ходу выпала из экипажа и, упав, разбилась об камни мостовой. К ней подбежали несколько прохожих, они что-то кричали, махали руками. Лицо Коико было залито кровью, по ее неестественной позе было понятно, что она мертва. Андрей застыл на месте, на какое-то время лишившись способности что-либо соображать.

Экипаж вернулся к месту происшествия, человек в черном растолкал прохожих, подхватил неподвижное тело Коико, положил на сиденье и собрался уезжать. Андрей очнулся и бросился к нему с криком: «Что ты наделал, мерзавец!», но тот крикнул: «Убирайся с дороги!» и ударил Деливрона палкой. Кровь прилила к лицу Андрея, в приступе ярости он схватил камень с булыжной мостовой и бросил во врага. Тяжелый булыжник попал в висок человеку в черном, от удара тот опрокинулся и выпал из экипажа. Шансов выжить у него не осталось.

«За Коико тебе надо было отомстить, и я сделал это!» – подумал Андрей и пошел прочь.

Он долго бесцельно бродил по улицам, пока пришел в себя. Мысли наконец выстроились стройно и логично. О страшных последствиях гибели Коико старался не думать, спрятав все, что связано с этим куда-то в далекие тайники сознания. Сейчас он понимал лишь то, что его должна искать полиция, которая будет расследовать уголовное дело. Погибла Коико, для которой он был самым близким человеком. Полицейские захотят допросить его по этому происшествию. Одновременно убит возница, похитивший девушку, и в этом обвинят только его, свидетели найдутся. В итоге японская Фемида все грехи взвалит на него, притом расплата за них окажется очень тяжелой для русского человека. Как юрист, он все прекрасно понимал. Иностранцев в этой стране не казнили, но пожизненное заключение ему было обеспечено. Представить себе такое будущее было страшно.

Единственный выход – срочно бежать из страны. В отель идти нельзя, потому что там его будет ожидать полиция. Все оставшиеся вещи и документы, придется бросить, иначе пропадешь. В банк за деньгами не стоит показываться по той же причине. Даже на железнодорожном вокзале, возможно, будет ждать засада. Что делать, когда деньги в наличии имеются только те, что лежат в кармане? Правильно, нужно помыслить в поисках правильного решения! Ехать следует в Йокогаму, откуда ближайшим пароходом убираться в Шанхай. С вокзала не уедешь, поэтому нужно искать экипаж. Подойдет тот возница, что возил их с Коико в путешествие. Ему тогда хорошо заплатили, поэтому он может согласиться отвезти в долг.

Так и получилось: в Йокогаму он попал без проблем. Но возле конторы компании пассажирской линии Йокогама – Шанхай, где продавали билеты на отходящий пароход, дежурил полицейский, внимательно осматривавший всех европейцев. Деливрон счел за благо не попасться ему на глаза.

В задумчивости он шел вдоль причалов торгового порта, размышляя, что предпринять для побега с островов. Вдруг рядом послышался знакомый рокочущий голос:

– Господин учитель, здравствуйте! Почему у вас такой печальный вид?

– Здравствуйте, мистер Грегори! – ответил Деливрон бывшему ученику, ибо перед ним стоял австралиец «Рыжий Грегори», студент из его первой группы. – Печалюсь тому, что проблемы возникли. А вы как поживаете?

– Я работаю в порту переводчиком разных языков: английского, французского, немецкого и даже, благодаря вам, переводчиком русского, что теперь очень ценится. Однако какие у вас возникли проблемы, может, я смогу вам помочь?

От неожиданности встречи, результат которой мог бы поспособствовать ему в бедственном положении, Андрея словно прорвало. Не задумываясь о последствиях, он выложил Грегори все, что случилось с ним и Коико. Тот слушал, открыв от удивления рот и приглаживая свои всклокоченные волосы. Когда рассказ закончился, он решительно сказал:

– Я знаю, как вам помочь. Подходите к тому грузовому пароходу под американским флагом, он сегодня уйдет в порт Сиэтл на севере Штатов. В Шанхай отправить вас я не смогу, а капитан этого парохода – мой друг. Он оформит вас матросом, и вы попадете в Америку. А оттуда уже в Россию. Я иду говорить с капитаном, а вы подходите через полчаса на причал.

– Спасибо вам, Грегори! Не знаю, чем отплатить вам за помощь.

– Я решил ехать в Россию. В Петербурге буду учиться на геолога. Может быть, там и мне понадобится ваша помощь. Как учит русская пословица: «Гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдутся обязательно».

Расставшись с Грегори, Деливрон неожиданно столкнулся с новым препятствием. По территории грузового порта прохаживался полицейский, который подозрительно смотрел в его сторону и направился к нему с целью проверки документов. Но Андрей уже почувствовал, что удача идет к нему в руки, поэтому действовал быстро и напористо. Он сам свирепо набросился на молодого полицейского:

– Я здесь выполняю задание Генерального штаба, – он ткнул в лицо полицейскому свой документ. – Не вздумайте мешать мне, иначе вас ждут большие неприятности! Что вы здесь торчите, будто на прогулке? Марш отсюда к воротам грузового порта и выполняйте свои обязанности там! А я проверю и сообщу вашему начальнику.

Полицейский опешил от такого поворота дел, вытянулся по стойке смирно, козырнул и быстро отправился выполнять приказ странного европейца, прекрасно говорившего по-японски.

Через несколько часов Деливрон стоял на палубе американского судна, выходившего из порта в открытый океан, тяжело переваливаясь с волны на волну. Япония оставалась за бортом. И в этот миг, когда огни порта почти пропали, Андрея, будто молнией ударило – он понял, как получилось, что Коико разбилась. Нет, она не оступилась в экипаже и не выпала случайно. Дочь самурая знала, что не сможет жить в заточении, и эта хрупкая девушка с характером воина решила на глазах у любимого уйти из жизни, бросившись на камни мостовой.

Глаза Андрея заливали слезы, он поднял их к небу, и ему показалось, что среди звезд ему загадочно улыбается бесконечно милая японская девушка Коико.

Поезд из Пекина с громким лязганьем подкатился к перрону Харбинского вокзала. Паровоз зашипел последними парами, окутывая перрон белым облаком. В международном спальном вагоне «чистая публика», а к ней относили пассажиров из числа русских, японцев и прочих иностранцев, как по команде засуетилась, забегала, зашумела. Русские в голос поносили «теперешние» порядки на железной дороге, из-за которых поезд опоздал, чуть ли не на сутки – в пути несколько раз стояли по три, а то и по четыре часа без какого-либо объяснения. Правда, самые любознательные все же выпытали у железнодорожников причины задержек, и сообщили остальным, что стояли в связи с ремонтом пути.

Лишь только состав замер, харбинские носильщики-китайцы или кули, как их здесь звали, протискиваясь между пассажирами по коридору вагона и по всем купе, без спроса прихватывали тяжелые чемоданы, баулы, саквояжи и убегали с багажом на перрон. Кто не сталкивался с таким явлением прежде, очень волновался за сохранность вещей, и нередко с криком выбегал вслед за расторопным носильщиком. Но с вещами ничего худого не случалось: кули, выигравшие возможность заработать в соревновании на скорость, терпеливо ждали у вагонов хозяев багажа и указаний, куда нести вещи. Воровства на вокзалах в Китае не было.

Андрею Деливрону носильщик не понадобился: в руке он нес только видавший виды походный саквояж. На перроне захотелось остановиться и присмотреться к новому месту. Возле здания вокзала, на крышах железнодорожных построек и всюду между ними лежал посыпанный угольной пылью снег. Ощущался изрядный морозец. Стоял январь 1913 года с присущей зимнему месяцу погодой, от которой Андрей за десять лет скитаний по южным краям совершенно отвык. Его никто не торопил, и он никуда не торопился. К тому же в Харбине никто и не ждал…

На привокзальной площади зазывали пассажиров русские извозчики на пролетках, дрожках, тарантасах, но Андрей привычно, как бывало в Японии, хотя здесь по-русски, окликнул рикшу и велел везти в недорогую гостиницу. Невысокому коренастому китайцу два раза объяснять не потребовалось, и вскоре за площадью на переезде железной дороги колеса повозки запрыгали по рельсам, а пятки возницы быстро замелькали по улице, которая называлась Китайская. Судя потому, что рикша миновал два шикарных отеля и остановился в заулке у входа в простенький двухэтажный дом с вывеской «Гостиница речников пароходства КВЖД», он выполнил то, что от него требовалось, и ждал обещанной платы. Деливрон расплатился несколькими монетами и вошел в гостиницу. Ему достался скромный номер на верхнем этаже с окнами в тихий двор.

Видеть кого-либо и разговаривать не хотелось: сказывалась усталость от дальней дороги, на протяжении которой на палубах парохода и в купе поездов некуда было деться от докучавших попутчиков. Причем первые две недели пути морем сквозь зимние штормы из Сан-Франциско до Шанхая дались легче, чем четверо суток по железной дороге от Шанхая до Харбина с короткой остановкой в Пекине. Скученность железнодорожного люда удручала даже в вагоне люкс, а от того, что происходило в общих вагонах, с непривычки было легко умом тронуться. Деливрон заглянул туда из любопытства, когда выехал из Шанхая, и поразился обилию втиснувшихся в чрево вагона людей, спавших, жевавших, мусоривших и нещадно куривших так, что табачный дым висел плотной завесой от потолка до пола. Удручающая картина стояла перед глазами всю оставшуюся дорогу.

Теперь в просторном гостиничном номере он наконец остался в один. Китаец-бой накрыл стол: принес самовар, баранок к чаю, фаянсовую миску с московской солянкой, ржаной хлеб, графин водки и тарелки с квашеной капустой, солеными огурцами, говяжьим языком с хреном, а потом спиной проскользнул в дверь и, кланяясь, исчез. Голос Андрея в тишине прозвучал решительно:

– Теперь пора и накатить по-флотски!

И накатил: налил всклень стограммовую стопку из толстого стекла, выпил залпом, выдохнул и принялся за закуски. Он сытно поел и вкусно закусил. Через некоторое время пришло состояние расслабленности. Деливрон курил не часто, но сейчас захотелось, и он достал прямую трубку и коробку с вирджинским табаком. В номере ему было лучше, чем в ресторане, где пришлось бы общаться с соседями. У себя никто не мешал ему предаться воспоминаниям. Первым делом он с улыбкой вспомнил свое появление в Америке.

Тогда пароход пришел из Йокогамы в Сиэтл, но капитан предложил не списываться на берег, а остаться на борту, ибо следующий рейс предстоял на Сан-Франциско, откуда до Шанхая, куда он хотел попасть, было легче добраться.

Таким образом, Деливрон весной 1906 года оказался в американском городе Сан-Франциско. Полная свобода в незнакомой стране, в чужом городе основательно расслабила железный характер русского моряка. В первый же вечер, оценив финансовые возможности, он без колебаний направился в портовую таверну, где в каждом посетителе жизнь бурлила, как в последний день на свободе. Андрей сел у стойки бара и раз за разом требовал новую порцию виски, пока сознание не покинуло его.

Утром он в синяках и потеках крови проснулся в постели некоей грудастой девицы лет тридцати.

– Ты кто? – воззрился Деливрон на сонную спутницу.

– Шейла я, что ты не помнишь? – с ирландским акцентом ответила вопросом на вопрос барышня.

Андрей, морщась от головной боли, заставил себя вспомнить двух сидевших в баре проституток, одна из них была мулатка, а другая вот эта – рыжая.

– Почему я у тебя? – с трудом удалось задать вопрос.

– Я тебя привела. Где же тебе быть, морячок? Без жилья и без денег к тому же? Это – Америка, здесь не любят бездомных и нищих…

– У меня были деньги, – пытался восстановить в памяти события вчерашнего вечера.

– Были, точно. Но их забрал наш коп, Джексон его фамилия, который сказал, что отдаст их, когда ты расплатишься за погром в таверне.

– Что я там разгромил?

– Сломал стойку бара и пару стульев. Ты хорошо приложил наших придурков – Джо и Патрика, которые пытались намять тебе бока.

В памяти Андрея с трудом всплыл вечерний конфликт, в ходе которого ему пришлось отбиваться от двух местных верзил-негров. Они нахально требовали, чтобы моряк угостил их виски, а когда Андрей отказал, полезли в драку.

– Да, морячок, умеешь ногами махать. Однажды к нам залетал один такой способный из Японии, показывал японские боевые искусства. Ты тоже оттуда?

– А ты что, из полиции? Не твоего ума дело, откуда я.

Шейла, обидевшись, отвернулась. На ее спине пониже лопаток красовался татуированный рисунок летящей бабочки.

– Бабочку на спине тебе тот способный из Японии выколол? – для поддержки разговора поинтересовался Андрей.

– Не твоего ума дело, кто выколол! – в такт ему гордо произнесла девица и дернула плечом.

Андрей рассмеялся.

В тот же день удалось восстановить статус-кво: встретиться с полисменом Джексоном, вернуть свои деньги, оплатить владельцу таверны ущерб от драки, помириться с его завсегдатаями. Деливрон понимал, что после трагедии, произошедшей в Японии, в Америке у него случился нервный срыв, выброс энергии. Так душе легче, она постепенно становится на место. Но вообще-то надо собраться и обдумать, как жить дальше. Временно он решил пожить у Шейлы, которая не возражала. Она оказалась доброй девушкой, изрядно побитой жизнью. Получив небольшую плату от постояльца, жрица любви побожилась, что не приведет никого домой, и, расщедрившись, обещала по утрам варить кофе. Незамысловато, но на первых порах жить можно, решил Андрей, пересчитав остаток денег.

Все последующие годы, проведенные в Америке, были посвящены лишь одному – добыванию средств на существование.

Обретаясь у Шейлы, он нашел работу в порту, сначала грузчиком, потом матросом на буксире. Заработка хватало только на повседневную жизнь, о накоплениях оставалось только мечтать.

Положение в одночасье изменилось, когда он встретил на улице старого знакомого по Японии профессора-филолога Юкио Касая из Токийского университета. При встрече тот цепко ухватил Деливрона за руку и не отпускал до конца разговора, будто боялся, что собеседник внезапно исчезнет.

– Какая удача, что я вас здесь встретил! – с волнением сначала по-английски, потом перейдя на японский, торопливо говорил профессор. – Надеюсь, вы меня и на этот раз выручите, как тогда в Токио.

– Да, что такое у вас случилось, почему вам срочно требуется помощь?

– Вы, конечно, помните, господин Деливрон, что в Токио я обратился к вам с предложением стать преподавателем русского языка. Вы согласились и очень выручили наших преподавателей, которые не справлялись с нагрузкой из-за большого количества японцев, желающих учить русский. Полгода назад я приехал в Америку преподавать японский язык. Сейчас ситуация, подобная той, в Японии, сложилась в Калифорнийском университете: студенты и преподаватели хотят учить японский язык. Объясню почему. Миссия университета в Сан-Франциско, основанного почти полвека назад, посвящена сохранению жизни и улучшению здоровья. Многих американцев в настоящее время интересует традиционная японская медицина и успехи нашей страны в поддержании долголетия человека. Выписывают из Японии научные материалы, пытаются разбираться в них, но японским здесь владеют немногие. Поэтому поток желающих выучить наш язык растет. Из Японии хороших преподавателей вызвать сложно, чаще приезжают разные авантюристы. А вы – уважаемый человек, наш университетский преподаватель, к тому же прекрасно владеете японским языком. Прошу вас, примите мое предложение, в заработке обижены не будете – здесь платят хорошо.

Без особых колебаний Андрей согласился и переехал жить в студенческий кампус университета. Шейле подарил серебряный браслет, девица приняла подарок без слов, но на прощание заметила, что русские – отличные парни.

Жизнь в Америке превратила его в бездушный механизм, настроенный на единственную функцию: «мэйк мани», делать деньги. Андрей отдавал отчет себе в том, что это именно так. Он стал безразличным и равнодушным. Перестала сниться даже любимая девушка Коико из недавнего японского прошлого.

Порой ему очень хотелось бросить все и уехать в Россию. Но вернуться на родину с пустыми карманами не позволяло самолюбие. К тому же Андрею не хотелось вновь вспоминать о том, что уволили его с военной службы просто так, ни с того ни с сего. Избавились, словно от балласта, хотя он находился в Японии со специальным заданием Морского главного штаба. Хотелось доказать чинушам из Петербурга, что Андрей Андреевич Деливрон, лейтенант флота, не пропадет в тяжкие дни, переживет их и выйдет победителем в жизни.

Он начал собираться в путь до Петербурга только в конце 1912 года, проведя в Америке долгие шесть лет. Если бы его спросили, почему он решил вернуться на родину именно в это время, а не раньше или позже, вряд ли бы у него нашелся ответ. Просто что-то кольнуло в сердце, и боль отозвалась мыслью: пора ехать.

Маршрут домой у Андрея в голове был проложен давно, оставалось лишь наметить дату и купить билет. Из Сан-Франциско до Шанхая, из Шанхая через Пекин до Харбина, а дальше по КВЖД в Россию до Петербурга.

И вот после многодневных странствий он объявился в Харбине, но почему-то при раздумьях о дальнейшей поездке в Москву или Петербург в душу закралась необъяснимая робость. Хотелось оттянуть момент возвращения в прекрасные, но порядком забытые родные края. В голове родилась спасительная мысль: надо немного пожить в Харбине. Ведь это – русский город, а все же – не Россия. Здесь можно в мыслях подготовиться к встрече с той огромной страной, что раскинулась к северу, за Амуром…

В 1913 году русский Харбин находился на пике своего развития. Это был город в Северо-Восточном Китае, но отнюдь не китайский город. Горожан тогда насчитывалось почти семьдесят тысяч человек. Столица Китайско-Восточной железной дороги на берегу полноводного притока Амура Сунгари изначально строилась русскими и фактически стала их колонией для строительства, ремонта и управления дорогой.

Русские строители, проложившие 2373 версты железной дороги, возвели вдоль нее множество станций и поселков и основали будущий город на месте крохотной маньчжурской деревни, терявшейся среди лесов, где пошаливали китайские разбойники – хунхузы. Первоначально Харбин задумывался как временное пристанище для тех, кто строил и охранял железную дорогу. Но с годами город у перекрестка дорог стал притягивать купцов, промышленников, ремесленников и мелких торговцев, священников разных конфессий. Его строили по проекту из Петербурга, а освященный лес для первых православных церквей привезли с Севера – из Вологды.

В одной из газетных статей того времени была дана очень точная зарисовка города: «По своей идее, по своему географическому положению Харбин задуман превосходно. Немного найдется таких искусственно созданных городов, которые в 5–8 лет своего существования успели бы вырасти из никому не известной деревушки в огромный город и зажить собственною широкою торговою жизнью. Правда, Харбин был озолочен сперва постройкой железной дороги, а затем пребыванием в Маньчжурии миллионной русской армии. Какова бы ни была дальнейшая судьба Маньчжурии, Харбин навсегда останется важным торговым и административным центром благодаря своему блестящему положению на перекрестке различных водных, сухих, железных и торговых дорог».

Ближе всего к реке Сунгари, возле которой начинались городские улицы, обосновался район Пристань. Именно здесь на заболоченные речные берега высадились «первопостроечники». Уже через несколько лет то место, где швартовались первые русские пароходы «Благовещенск» и «Святой Иннокентий», нельзя было узнать: так оно обустроилось. В Харбине все получалось расторопно: открывались заводы и фабрики, появлялись банки и представительства фирм со всего мира. Это был русский город, в котором со временем появились привычные для больших российских городов рестораны, кафешантаны, театральные труппы. Китайцы в сторонке создавали для себя город Фуцзядянь, ставший позднее одним из районов Харбина.

Главной улицей в районе Пристань, а позднее и во всем городе, стала Китайская улица, которая брала начало у набережной и связывала северную и южную части района. Протяженность Китайской была невелика – менее полутора километров, но с первых лет на ней расцветала городская жизнь. Строились двух-трех-этажные богатые особняки в стиле русского модерна, в которые вселялись банки и конторы торговых домов, рядом возводились поражавшие столичным шиком дорогие гостиницы, рестораны и магазины с большими витринами. Эта улица никогда не пустовала, многолюдная толпа двигалась в обоих направлениях.

И Деливрон вышел на Китайскую, когда начал знакомство с городом. Спросил у прохожих, где находится школа, и услышал в ответ: «Так на Школьной улице!» Любопытства ради поинтересовался, где найти больницу, и получил ожидаемое – на Больничной улице. А Полицейская улица получила название в честь первого городского полицейского участка. Расспрашивать, куда ведет Кладбищенская улица, как-то не хотелось…

Прогуливаясь, Андрей прошел до площади перед вокзалом и очутился в начале Вокзального проспекта. Потом зашел в Свято-Никольский собор, усердно помолился, чего давненько не делал, вышел и зашагал по Большому проспекту.

Постоял возле Управления КВЖД, решил без подготовки попытать счастье и, чем черт не шутит, получить работу. В одном из кабинетов учебного отдела, куда его от входа направил вахтер, за просторным столом обнаружился типичный российский чиновник, в вицмундире, лысый, с седоватыми усами и бородкой, как у тысяч его соплеменников в больших и малых городах империи. Не отрывая глаз от какой-то бумаги, что-то записывая карандашом в другой бумаге, он подробно расспрашивал посетителя, на которого ни разу не взглянул:

– Как говорите-с, из самой Америки в нашу сторонку пожаловали? Интересно-с! А сами, стало быть, российский подданный, как и мы, сирые? Интересно-с! Из Америки нашего брата, русского скитальца, я здесь покуда никого не встречал. Стало быть, желаете получить вакансию учителя? А что вы в Америке преподавали? Японский язык? Нуте-с, нуте-с! Так вы, поди, и в Японии побывали? Точно? Но в Харбине пока японским никто не интересуется. А вот класс, где надо преподавать английский язык, господа банкиры, отцы города, так сказать, велели открыть. Открыли-с, не извольте сомневаться! Старшеклассники уже две учебных четверти «аглицкую мову» штудируют. Там учитель имеется, но и вас возьмем. На подхвате пока будете: переэкзаменовки, репетиторство и тому подобное. Навроде приват-доцента.

Со следующего дня Деливрон начал преподавать английский язык в Коммерческих училищах, мужском и женском, строгие двухэтажные здания которых украшали Большой проспект.

Ходил на работу из гостиницы пешком, весь день проводил в подготовке к занятиям и на занятиях с учениками, к себе возвращался поздно. Свободного времени на первых порах почти не оставалось, но это не печалило – занимать себя чем-то для души не получалось, а просиживать вечера в ресторанах не хотелось.

Занятия репетиторством с учениками привели к необходимости знакомиться с их родителями – состоявшимися харбинцами. Весьма колоритной особой оказалась деятельная мамаша Вики Селиверстова. Вика, он же Викентий – семнадцатилетний оболтус – ходил в училище только благодаря ее бурной направляющей энергии и деньгам папаши, который занимал не последнее место в иерархии дорожного начальства. Деливрона попросили подтянуть парня по иностранному языку, он не отказался, хотя сам Вика не горел желанием проводить вечера за учебниками. Английский язык его не интересовал, впрочем, так же как русский, математика, физика и прочие учебные предметы. Андрей нашел нестандартный ход для того, чтобы убедить подопечного учить иностранные слова и грамматику: он разложил на столе кипу американских газет с комиксами, и через полчаса Вика хохотал, увлеченно разбирая картинку за картинкой с приключениями сыщика Ната Пинкертона. Ему захотелось прочесть подписи к картинкам, и он впервые взялся за англо-русский словарь.

Родители Викентия были вне себя от радости, когда сын вдруг сказал им несколько слов по-английски, положительно сдал переэкзаменовку и принес из училища первые хорошие отметки. Мадам Селиверстова в обществе дам своего круга превозносила педагогические способности Андрея до небес. А его самого взялась опекать в вопросе организации досуга. Ежедневно бывая в училищах по ведомым лишь ей делам, сообщала, когда на набережной состоится очередной концерт духового оркестра городской пожарной охраны, где соберется много слушателей, когда в соборе будет петь епархиальный певчий хор, в котором изумительный подбор мужских голосов. Чаще всего она информировала о культурных событиях, готовящихся в большом зале Железнодорожного собрания. Деливрон нередко пропускал рекомендуемые мероприятия, ссылаясь на занятость, но все же вынужден был отдавать дань внимания некоторым из них.

На одном из концертных вечеров в Железнодорожном собрании мадам Селиверстова, которая знала в русском Харбине буквально всех, в антракте познакомила Андрея с интересной молодой брюнеткой, игравшей на фортепиано этюды Сен-Санса.

– Андрей Андреевич, хочу представить вас нашей замечательной исполнительнице, Анне Ксаверьевне Адельберг. Мы с Анечкой давно знакомы, и она не против, если я зову ее так по-свойски, – при этом она с некоторой долей покровительства смотрела на исполнительницу, будто сама учила ее музыке и вывела в люди.

Деливрон внутренне усмехнулся своему наблюдению, но принял серьезный вид, по-офицерски сдвинул каблуки и склонил голову в поклоне:

– Андрей Деливрон, лейтенант флота в отставке. В Харбине служу преподавателем Коммерческих училищ.

Анна Ксаверьевна сдержанно кивнула в ответ.

Мадам Селиверстова продолжила:

– Вообще-то Анечка – балерина. Но музицирует изумительно, радует наше общество своей игрой. Приехала в Харбин из Петербурга вместе с мужем-офицером. А вот, кстати, и он подходит, легок на помине.

Через зал к ним направлялся стройный светловолосый офицер в ладно пригнанной форме капитана Отдельного Заамурского округа пограничной стражи. Остановился рядом с женой и поцеловал ей руку, с улыбкой уверенного в себе человека легко поклонился мадам Селиверстовой, как старой знакомой, и с гвардейским шиком, не называя воинского звания, представился Деливрону:

– Барон Адельберг…

– Александр Петрович, – добавила Селиверстова из любви к порядку.

Новый знакомый произвел на моряка приятное впечатление, он улыбнулся в ответ и сообщил о себе. Андрей знал наверняка, что перед ним стоит офицер, служивший прежде в лейб-гвардии. Ему по Петербургу были хорошо знакомы такие же молодые, но успевшие отличиться в службе офицеры. Немало их он встречал в коридорах здания Главного штаба на Дворцовой площади. В том, что Адельберг тоже отличился в службе, сомнений быть не могло: на его груди поблескивал белой эмалью крестик офицерского Георгия – награды немалой!

Адельбергу, в свою очередь, показался интересным приезжий моряк, которого жизнь долго носила по свету и занесла в Маньчжурию. Таковых среди его знакомых в Харбине еще не было. Немудрено, что офицеры подружились с первой встречи.

Как-то весенним вечером, когда уже стемнело, Андрей скорым шагом возвращался к себе после дополнительных занятий на квартире у одного из своих учеников. Он шел по Путевой улице рядом с железнодорожной насыпью. Место там было довольно глухое и безлюдное, слабо освещенное редкими фонарями. «Мрачноватый райончик, полное раздолье для всякой нечисти!» – мелькнуло в голове. Повернув на Сквозную улицу, где начинались одноэтажные красные кирпичные корпуса базара на Пристани, Андрей, будто в ответ на свои тревожные мысли, услышал испуганный женский вскрик:

– Ой! Украли! Верни, верни, негодник!

По противоположной стороне улицы стремглав неслась невысокая фигурка. Андрей, который был скрыт в тени и не виден издали, перебежал проезжую часть, расставил руки и схватил юного грабителя. Им оказался китаец-подросток, прижимавший к груди матерчатую сумку. Чумазый, босоногий китайчонок стал что-то громко кричать на своем языке и вырываться из крепкой моряцкой хватки. Но пришлось ему подчиниться силе и, понурив голову, подойти к пострадавшей женщине. Судя по внешнему виду, та работала на железной дороге поварихой или уборщицей и возвращалась с вечерней смены. Оцепенев от страха, с открытым от негодования ртом, скромно одетая женщина оказалась не в состоянии говорить, лишь молча выдернула сумку из рук мальчишки и быстрыми шагами направилась в сторону Новогородней улицы, которая была всегда хорошо освещена и многолюдна. Уходя кивнула неожиданному спасителю и сумела скороговоркой пробормотать:

– Спаси Бог! Спаси Бог!

Андрей остался стоять посреди улицы, крепко держа за руку малолетнего преступника, соображая, что делать дальше.

Неожиданно распахнулась дверь одной из базарных лавок, и на улицу вышел толстый китаец. Оглядевшись по сторонам, он приблизился к Андрею и заискивающе заговорил на ломаном русском:

– Ай, господина, ай, молодеза! Тетка помогай, бандит лови!

– Зови полицейского, пусть забирает этого жулика! – громко скомандовал Деливрон.

– Твоя не нада полиций! Твоя давай бандит сюда! Моя его знай, моя его накажи!

Андрей задумался: сумку пострадавшей он вернул, преступника задержал. Что с парнишкой будет дальше, его уже не касается. То ли полиция заберет, а потом выпустит, то ли этот торговец с ним разберется по-свойски… Разницы в этом для него никакой, а время позднее, домой пора, чего здесь торчать попусту!

– Ладно, наказывай бандита сам! – решительно сказал он и передал мальчишку в руки торговца.

– Холосо, холосо! – откликнулся китаец и с размаху отвесил тяжелую оплеуху мальчишке.

Тот завыл от обиды и боли, но повернулся к Андрею, скорчил злобную гримасу и провел ребром ладони себе по горлу, пугая нового врага, что при случае расправится с ним. Андрей в ответ покачал головой, махнул рукой и пошел прочь.

Произошедший случай быстро стерся в памяти, растворился среди десятков впечатлений и дел в ту весеннюю пору, которую в гимназиях, школах, училищах именуют подготовкой и сдачей переводных и выпускных экзаменов. Пользуясь безотказностью Деливрона, учебный отдел управления КВЖД использовал его не только в качестве преподавателя по английскому языку, но почему-то в качестве учителя словесности и даже географии. И не только в Харбине: ему пришлось собираться в командировку инспектировать русскую школу для детей работников КВЖД в городе Цицикар, точнее, станции на железной дороге под названием Ананси, расположенной без малого в трехстах километрах от Харбина.

Андрей взял билет на поезд, уходивший рано утром, с намерением в тот же день после обеда быть в Цицикаре. На вокзале в Харбине, направляясь по широкому перрону к вагону, он увидел Адельберга. Александр Петрович выглядел как путешественник: в полевой форме, высоких охотничьих сапогах, панаме защитного цвета, перепоясанный ремнями с кобурой на поясе и внушительных размеров тесаком в ножнах. Капитана сопровождал унтер-офицер пограничной стражи с тяжелой поклажей в рюкзаке за спиной и карабином на плече. Пограничники шли немного впереди и не могли видеть Деливрона. Он догнал и подал голос, окликая нового знакомого:

– Далеко ли собрались, Александр Петрович? Поохотиться решили?

Адельберг обернулся, подал руку, чтобы поздороваться, и лишь потом негромко ответил:

– Не до охоты мне нынче. Дальние кордоны еду проверять. До Цицикара поездом, потом лошадей возьмем: там дорог нет. А вы в какие края отправляетесь?

– Тоже в Цицикар еду. Учебный отдел управления дороги упросил проинспектировать школу для детей наших работников.

– Вот оно что, нашли молодого-неженатого и отправили прокатиться. Старых-то учителей с места, поди, не сдвинешь! Но хорошо, что случилось вместе в путь собраться. Караулов, – Адельберг кивнул в сторону унтера, – займет нам места поудобнее. Сообща поедем – дорога короче покажется!

– Согласен! – ответил Деливрон, кивая в подтверждение.

Спальных вагонов в этом поезде не было, потому что ходил он на небольшие расстояния. Внутри вагонов старого типа с открытыми посадочными площадками для пассажиров предусматривались только лавки со спинками, стоявшими одна напротив другой. Состав состоял из пяти вагонов и паровоза-«овечки» Коломенского завода.

Караулов занял для офицеров лавки около окна, и компания расположилась на четырех местах: сели сами, а на свободное положили вещи. Решили закусить перед дорогой, потому что ранним утром, уходя на вокзал, никто не успел позавтракать. Пока жевали порезанную булку и куски обжаренной в сухарях курицы, предложенной Адельбергом, человеком семейным, Андрей смотрел в окно.

Незадолго до отправления поезда публика живо занимала места в вагонах. По перрону в соседний вагон важно прошествовал какой-то барин с тростью в руке, одетый, несмотря на теплые дни, в дорогое драповое пальто с бобровым воротником. Его сопровождал слуга, который поторапливал носильщиков-китайцев с многочисленными барскими вещами. Андрей с любопытством наблюдал за шествием этой процессии, но вдруг его внимание привлек занятный персонаж. На некотором удалении от барина и его сопровождающих двигался, стараясь не привлекать к себе внимания, недавний знакомец – китайчонок, пытавшийся украсть сумку у женщины возле базара на Пристани. Судя по поведению, он явно приглядывал за барином и его вещами, интересуясь, в какой вагон тот сядет.

Здесь пахнет преступлением, решил Андрей, и вкратце рассказал попутчикам, как он ловил юного грабителя. Втроем решили проследить, что же последует дальше. А мальчишка, убедившись, что барин с дорогими вещами вошел в вагон, быстро шмыгнул назад и скрылся из поля зрения. Но вскоре вновь появился на перроне с грузным мужчиной и показал пальцем на вагон, в который сел барин. Деливрон воскликнул:

– Да ведь рядом с китайчонком – торговец-китаец, который попросил меня не вызывать полицию!

Внимательно выслушавший криминальную историю Адельберг озабоченно сказал:

– Сдается мне, что этот китаец – вовсе не торговец, а такой же бандит, как и мальчишка. На базаре он получает дань со всех торгующих соотечественников, а в остальное время готовит темные делишки. Китайчонок служит у него на посылках. Я уверен, что сейчас они сообщат о богатом барине знакомым хунхузам, которые готовы напасть на любой поезд ради получения наживы. Связь у них работает молниеносно, это проверено. Пока есть время до отправления поезда, пойду-ка я протелефонирую кому следует, чтобы выслали конный разъезд из Цицикара навстречу нашему поезду.

Адельберг встал и быстро вышел из вагона. На место вернулся он очень скоро и сообщил:

– Все. Своих я предупредил.

Деливрон обеспокоенно поинтересовался:

– Вы думаете, что это может быть опасно?

– Что же, Андрей Андреевич, вам как человеку, недавно появившемуся в этих местах, я расскажу, кто такие хунхузы и почему с ними следует держать ухо востро.

В этот момент состав дернулся и тихонечко поехал. Адельберг закинул ногу на ногу, удобно облокотился на спинку лавки и начал рассказ:

– Хотя полагаю, вам известно в общих чертах, кто такие хунхузы и почему имеются причины их опасаться.

Андрей утвердительно кивнул, и рассказчик продолжил:

– Сейчас эти бандиты усиленно вооружаются. Иностранные торговцы оружием охотно сбывают им винтовки, револьверы и патроны к ним. Но хунхузы ради получения оружия готовы нападать и на объекты КВЖД, вступать в бой с охраной дороги. Не так давно они дерзко напали на пост нашей охраны на 1071-й версте. Четверых охранников убили, одного ранили, захватили несколько винтовок. После окончания нашей войны с японцами хунхузов стали вооружать офицеры армии микадо. Если главарь банды заключал с японцами некое подобие соглашения о прекращении деятельности в полосе японских железнодорожных интересов, то банды получали не только оружие и боеприпасы, но и инструкторов для обучения стрелковому делу и тактике. Надо заметить, что в зависимости от направления деятельности хунхузы предпочитают разное оружие. Те, кто готовит набеги на железную дорогу, пользуются револьверами и кинжалами – оружием ближнего боя. А бродячие банды стремятся вооружиться винтовками с большой прицельной дальностью стрельбы.

– Вы так много знаете об этих бандитах, что ваш рассказ действительно вызывает беспокойство. Но успешно ли защищается от них железная дорога?

– Всех столкновений с хунхузами охрана дороги, конечно, предотвратить не в состоянии. Но действует эффективно. Во всяком случае, пресечены все попытки предводителей разбойничьих банд требовать с дороги платить дань за право спокойного движения поездов. Такие предложения были, уверяю вас. Борьба с ними ведется безжалостно: пойманных бандитов передают китайским властям, а те без особых церемоний рубят головы преступникам.

– Средневековье какое-то, – задумчиво сказал Андрей и почему-то вспомнил отца Коико и его феодальные замашки.

– Если жестко не реагировать на действия хунхузов, – продолжил Адельберг, – преступлений будет еще больше. Недавно во Владивостоке вскрылись неприглядные факты. Фирма, занимающаяся экспортом кедрового леса и владеющая в Приморье восемью паровыми лесопильнями, была обложена данью и должна уплатить хунхузам целых 20 тысяч рублей. Если же не заплатить, её охранникам перережут глотки, как уже случилось прежде, когда дань не была уплачена вовремя. Проезжие купцы тоже облагаются данью и готовы платить, чтобы сберечь свои шкуры. Кто не платит, того берут в плен и предоставляют выбор – заплатить за себя выкуп или быть повешенным. Бандитам нужно давать резкий отпор.

– Какой же силой обладают эти банды?

– Успех их деятельности зависит от быстроты, знания местности и умелого владения оружием. При вылазках они используют лошадей, отобранных у крестьян. В случаях долгого преследования меняют лошадей тем же способом. При активных действиях хунхузами широко применяются засады и маскировка. Важную роль играет четкое распределение обязанностей внутри банды и наличие разветвленной разведывательной сети, включавшей хунхузов-разведчиков и информаторов из числа городского и сельского населения. Ваш знакомый толстый китаец с базара и его мальчишка, судя по всему, к таким информаторам и относятся. Когда вернемся в Харбин, я приложу все силы, чтобы положить конец их злодейству. Нельзя оставлять зло без ответа.

Адельберг замолчал и стал смотреть в окно, Деливрон последовал его примеру. За окном простиралась безлесная равнина, местами поросшая зазеленевшим раскидистым кустарником.

Пассажиры по соседству спокойно дремали.

Неожиданно все в вагоне всполошились, услышав звук выстрелов. Раздался тревожный крик:

– Хунхузы!

Как раз в это время поезд замедлил ход перед небольшим поворотом. Андрей успел заметить, что из-за купы густых кустов по направлению к железнодорожной насыпи скачут всадники. Видно было троих. Кто-то, может, еще прячется в засаде, пронеслось в голове моряка.

Адельберг был уже на ногах, он расстегивал кобуру и вынимал револьвер. Унтер Караулов вскочил с места вслед за командиром.

– Вот вам наган, думаю, не забыли, как пользоваться, – обратился Адельберг к Деливрону.

Тот в подтверждение кивнул.

– Бегите в последний вагон, займите оборону на посадочной площадке или на крыше, где удобнее. Караулов, ты с карабином выходи на площадку в этом вагоне, по центру состава. Следи за обстановкой по обе стороны насыпи. Подпускай бандитов ближе, потом открывай огонь.

Андрей удивленно спросил:

– Вы-то как без оружия останетесь?

– У меня есть. Я пойду к паровозу, помогу машинистам. Хунхузы только что по ним стреляли. У них такая тактика: убить машинистов, застопорить поезд и грабить без помех. Все, господа, к бою!

Вместе с Карауловым они побежали в одну сторону, а Деливрон в другую. Проскочил через два соседних вагона мимо испуганно притихшей публики и оказался на последней площадке. Чтобы иметь лучший обзор, вскарабкался на крышу. Посмотрел вперед и увидел, что Адельберг взобрался на крышу головного вагона. Скакавший ближе всех к составу бандит выстрелил по нему, не целясь. Но пограничник уже спрыгнул в тендер и исчез из виду. Раздался новый выстрел, судя по звуку, это стрелял Караулов из карабина. Первый бандит слетел с лошади и кубарем скатился под насыпь.

В сторону поезда побежали несколько пеших хунхузов. Один из них бросился ловить оставшуюся без всадника лошадь, остальные стали прицельно палить из револьверов и маузеров по паровозу и вагонам.

Паровоз продолжал ходко пыхтеть, набирая скорость. «Значит, Александру Петровичу удалось защитить бригаду машинистов», – с облегчением подумал Андрей. Однако хунхузы не собирались упускать добычу. Второй всадник скакал рядом с последним вагоном, решив зайти в хвост состава и запрыгнуть на подножку. От карабина Караулова он укрылся, а Деливрона, распластавшегося на крыше за вентиляционным раструбом, бандит не видел. Андрей выстрелил в него. С непривычки стрелять из нагана по быстро двигавшейся цели оказалось непростым делом. К тому же вагон качался, и прицелиться толком не удавалось. Но выстрел можно было признать удачным, потому что всадник с лошадью рухнули на скаку. Видимо, Андрей попал в лошадь, потому что она упала и не встала, а придавленный хунхуз пытался выбраться из-под нее. Андрей решил добить его и вскинул ствол, но на курок не нажал, потому что до цели было уже далеко, а состав уже мчался всё дальше и дальше. Зря тратить патроны не хотелось.

Пешие бандиты заметили лежавшего на крыше стрелка и открыли по нему огонь. Несколько пуль впились в крышу вагона совсем рядом. «Сейчас они меня сметут отсюда», – процедил сквозь зубы Андрей, прикидывая как бы половчее спуститься вниз на площадку. Выручил Караулов, его карабин бухнул трижды. Один хунхуз упал, остальные залегли, но продолжали стрелять. Деливрон получил минутную передышку и спустился вниз. Одна пуля достала его, и больно, будто хлыстом, стеганула по бедру. Застонав, Андрей заполз внутрь вагона и сел, пережимая руками артерию. В таком положении его застал подошедший Адельберг.

– Что, Андрей Андреевич, зацепило? Дайте-ка, я наложу вам жгут.

Он умело колдовал над раной, Андрею стало легче, и он, опираясь на плечо пограничника, заковылял на свое место в вагоне. Караулов еще не вернулся с поста, продолжая наблюдать за обстановкой.

– Отбились, слава богу! – перекрестился Адельберг.

– И банду пощипали. Троих из строя вывели…

– Четверых. Одного я ссадил со ступеньки паровоза. Он как циркач с седла сиганул на лесенку, чтобы подняться к машинистам. Но не судьба была ему. Остальных казаки погоняют, разъезд уже вызван.

Пассажиры в вагоне благодарили офицеров.

Подошел Караулов, встал рядом, опершись на карабин, и сказал:

– В вагонах есть несколько раненых. Их перевязывают, кто как умеет. И барина того с воротником пулей задело. Видно, не хотел по полу на пузе ползать, когда обстрел начался.

– Вы казачий разъезд видели? – поинтересовался Деливрон.

– Так точно! Я даже крикнул им, где хунхузов искать.

Дальше дорога до места назначения была без приключений.

На вокзале Адельберг и Караулов проводили Деливрона к станционному фельдшеру. Словоохотливый медикус, от которого попахивало водочкой, заставил Андрея снять штаны и исподнее, чтобы обработать рану. Покрыл ее какой-то пахучей мазью и аккуратно перебинтовал.

– Это мазь на основе таежных трав. Сам сбор делал прошлым летом. При ранениях очень помогает. Повезло вам, уважаемый. Пуля по мягким тканям задней поверхности бедра чиркнула. А сантиметра на три пониже – аккурат коленный сустав бы повредила. Тогда беда была бы. А так тьфу-тьфу-тьфу, заживет скоренько. Я вот вам костылик вручу, чтобы прыгать на одной ноге было легче. Не надобен будет – потом с паровозной бригадой возвратите. Меня Дмитрием Митрофанычем зовут, по всей дороге знают, что я любого на ноги поставлю. Так-то! Ну, бывайте здоровы!

Инспектировать школу Андрею пришлось, не выпуская из рук костыля. Выглядел он импозантно: ходил в привезенном из Америки модном костюме в клетку, состоявшем из просторной теплой куртки и брюк-гольф, в высоких кожаных ботинках со шнуровкой и в глубокой кепке с большим козырьком. Когда молодой статный американец, опираясь на костыль, появлялся в школьных помещениях, дети визжали от восторга, а взрослые, в особенности дамы, замирали от удивления.

Лето того года у Деливрона оказалось испорчено невеселыми обстоятельствами. В середине июня он с костылём приехал из Цицикара. Учебное начальство, которое отправило его в командировку, чувствовало себя неловко из-за того, что подвергло молодого коллегу столь суровым испытаниям в первый же год работы. Андрею выплатили большую премию и отправили лечиться до полного выздоровления. В железнодорожную больницу ложиться в период тяжелого летнего зноя ему не хотелось, и пришлось отлеживаться у себя в гостиничном номере, где распахнутые окна и включенный электрический вентилятор создавали какое-то подобие прохлады.

Несколько раз он посещал хирурга, который делал перевязку, а потом попросил снять бинты и сам мазал ногу лекарственными мазями. Заходил проведать раненого товарища и Адельберг, рассказывал о городских событиях и понемногу отвлекал затворника от нерадостных мыслей.

Однажды пограничник пришел с интересным сообщением:

– Вы представляете, Андрей Андреевич, полиция арестовала ваших фигурантов, я имею в виду толстого китайца с базара и мальчишку-сорванца, бандитствовавшего с ним заодно. После той стычки с хунхузами я недели две был занят в командировке, а потом вернулся в Харбин и описал инцидент в рапорте. Не преминул указать роль этой криминальной парочки в преступлении. Сведения на них из Управления округа командование направило в полицию. Там расследовали дело о бандитизме, задержали и отправили информаторов-хунхузов на цугундер. Меня вызывали на опознание, и я имел, так сказать, удовольствие понаблюдать их, закованных в кандалы. Сидели, голубчики, очи в пол, на вопросы следователя не отвечали. Паренек, будто в рот воды набрал, а толстяк бубнил одно и то же: «бу минбай» да «бу минбай», то есть, «не понимаю» в переводе на русский язык. Хотя многие свидетели, в том числе вы, подтверждали, что он неплохо говорит и все понимает по-русски. А когда на цепь посадили, сразу «моя твоя не понимай», картина знакомая! Кстати, вас тоже могут вызвать в связи с делом о попытке ограбления женщины возле базара на Пристани.

Адельберг оказался прав, опознавать преступников пришлось и Деливрону. В гостиницу пожаловал полицейский чин и под расписку вручил Андрею повестку о вызове в управление полиции для дачи свидетельских показаний. Стоял последний летний месяц, сильная жара спала, и Деливрон совершил первую дальнюю прогулку, с удовольствием отмечая, что хромота почти исчезла.

В кабинете следователя находилось много народу: вдоль стены на длинной скамье сидели трое немолодых китайцев, в том числе, тот толстяк с базара, и ещё трое подростков. Юный грабитель был среди них. Китайцев охраняли двое вооруженных полицейских. Следователь сидел за своим столом и встал, когда Деливрон вошел в кабинет. Еще одним персонажем этого действа был переводчик-метис. Следователь попросил Андрея указать среди сидевших на скамье китайцев тех, которых он знал в связи с эпизодом грабежа возле базара и случаем на вокзале перед отходом поезда на Цицикар. Переводчик по-китайски повторил сказанное.

Андрей, не раздумывая, показал на толстяка и известного ему мальчишку. Четырех других китайцев сразу отпустили из кабинета, а оставшихся следователь велел увести в камеру. Лицо толстяка выражало полное безразличие, он ничего не говорил, сидел с полузакрытыми глазами и, казалось, ничего не видел и не слышал. Китайчонок тоже ничего не сказал, но с такой испепеляющей ненавистью посмотрел на Деливрона, что с трудом верилось в то, что он несовершеннолетний. Это был взгляд взрослого жестокого преступника. В глубине души Андрея появилось чувство опасности, которая может исходить от этого двенадцатилетнего паренька по прошествии нескольких лет.

В скверном настроении Андрей шел по улицам Харбина, и ноги сами привели его на набережную Сунгари. Здесь было красиво, и не только из-за того, что набережную строили специально для отдыха горожан. Особую прелесть этому месту придавала река, полноводная и широкая, которая летним вечером просто дышала спокойствием и мощью. В обе стороны по ней шли буксиры с нагруженными баржами. Вниз по течению, в сторону России, к Амуру уходил белый пассажирский пароход, который долгим басовитым гудком прощался с городской пристанью. Маленькие катера сновали от одного берега к другому. Андрей сел на лавку и застыл, завороженно глядя на реку.

Из задумчивости его вывел знакомый голос:

– Как давно вас не было видно, Андрей Андреевич! Пропали на все лето…

Андрей понял, что его уединение нарушила шумная мадам Селиверстова. Он поднялся, обернулся и поздоровался. Мадам подошла не одна: ее сопровождала довольно миловидная девушка.

– Впрочем, можете не объяснять ваше отсутствие, – продолжила Селиверстова. – Весь город знает, что вы с Александром Петровичем разгромили целую шайку хунхузов, напавших на пассажирский поезд. Что в бою вы были ранены в ногу, и потом долго лечились.

Деливрон картинно развел руками, показывая, что поражен осведомленностью дамы. А она все не умолкала:

– Я давно догадывалась, что за вашей скромностью скрывается поистине героический характер.

Здесь Андрей вынужден был не очень вежливо прервать ее красноречие:

– Полноте вам! Все обо мне да обо мне. Ничего героического я не совершил. Разок стрельнул в хунхузов и в ответ получил пулю в ногу. Вот Александр Петрович, боевой офицер, руководил отражением бандитской вылазки, благодаря его находчивости поезд благополучно доехал до места. Ему честь и хвала!

– Ну, насчет вашей скромности я оказалась совершенно права. Весьма рада, что вы поправились и снова с нами. Хочу представить вас замечательной девушке. Это – Антонина Александровна, она очень хотела с вами познакомиться.

Девушка без особой робости вступила в разговор:

– Не скажу, что так уж очень хотела. Просто есть определенные причины говорить с вами.

Андрей улыбнулся и представился:

– Деливрон Андрей Андреевич. А какие же это причины? Не будете скрывать?

– Не буду. Причина в том, что меня зовут Антонина Александровна Деливрон.

Наступила небольшая пауза, которую Андрей прервал вопросом:

– Мы что же, родственники?

– Не исключено, в этом вопросе и следует разобраться.

Мадам Селиверстова с пониманием заметила:

– Да, господа Деливроны, чувствую, что разбираться в том, кто кем кому приходится, вам придется долго. Чтобы не мешать, я отлучусь по делам. Вам всего доброго! Еще увидимся!

Андрей предложил Антонине сесть, и они увлеченно занялись разбором родословной.

Начал Андрей:

– Свой род в России я веду от барона Франца Ивановича Деливрона, швейцарца, поступившего в русскую морскую службу в конце восемнадцатого века перед Чесменским сражением. Потом он участвовал во многих морских баталиях на Балтийском море, награжден орденами и закончил свою жизнь в 1841 году. Один из его сыновей, Карл Францевич Деливрон, тоже моряк, был моим дедом. Отец мой, Андрей Карлович, контр-адмирал, умер в 1895 году. Наконец, ваш покорный слуга, тридцати трех лет отроду, лейтенант флота в отставке. Родственников-моряков у меня много. Один из дядюшек, ныне покойный, носил имя Александр Карлович, но, по моему разумению, он не мог быть вашим отцом в силу возраста. Так, из каких же вы Деливронов?

– Могу точно ответить, что не из морских… Я интересовалась вопросом происхождения нашей фамилии и выяснила, что она образована от аналогичного прозвища, которое в переводе означает «из Ливрона». Места с такими названиями расположены на юге Франции. Так что ваш предок – швейцарец, а мои, вероятно, французы.

Проводить дни с Антониной, а со временем – с Тоней, Андрею стало интересно. Она оказалась решительной, веселой и очень начитанной девушкой. Немногочисленные знакомые с одобрением наблюдали за развитием их романа и поздравили, узнав, что после рождественских праздников они обручились.

11 мая 1914 года молодые обвенчались в Иверской окружной церкви пограничной стражи Заамурского округа на Офицерской улице, что за Харбинским вокзалом. Этот воинский храм был окончен строительством незадолго до того на добровольные пожертвования заамурцев.

В организации свадьбы боевого товарища самую активную роль сыграл Адельберг. Церковь в честь иконы Иверской Божией Матери они несколько раз посещали вместе. Офицерам по душе было ходить туда и рассматривать роспись, далекую от традиционной иконографии. Вместо канонических сюжетов из жизни Христа стены были расписаны сюжетами из русской военной истории, а на мраморных плитах, закрепленных на колоннах, золотом отливали имена воинов, павших за Отечество в сражениях прошедшей войны на Дальнем Востоке. Когда возник вопрос, где венчаться, сомнений у Деливрона не оставалось. Тоня обеими руками поддержала жениха в его выборе. И венчание действительно прошло замечательно, многие горожане потом вспоминали это событие.

Андрею накануне свадьбы неожиданно приснилась Коико, которая ласково улыбалась и благожелательно качала головой. Он счел сон добрым предзнаменованием.

…Между тем подходило лето 1914 года.

Первая половина 1914 года сложилась для Андрея вполне успешно. На тридцать пятом году жизни он наконец женился, избрав в спутницы жизни девушку, которая ему понравилась. Хлопоты по организации женитьбы, сама свадьба и медовый месяц, который молодые провели в путешествии по рекам Сугари и Амуру на пассажирском пароходе, были для Андрея самыми приятными делами в его сумбурной жизни после бегства из Японии. Казалось, что все у него складывалось замечательно.

Но таковы уж законы судеб, что за вслед событиями радостными нередко происходят события совершенно иного свойства.

Начавшаяся вторая половина того года стала точкой отсчета для грандиозной катастрофы в жизни миллионов людей – Мировой войны, разразившейся в середине июля. Нельзя сказать, чтобы она началась внезапно. О том, что скоро придется воевать, тогда говорили многие, и в первую очередь офицеры. Деливрон по приглашению Адельберга частенько заходил в Железнодорожное собрание на Большом проспекте, участвовал в беседах с его сослуживцами, с кем-то соглашался, с кем-то спорил. Среди штаб-офицеров управления округа были выпускники Академии Генерального штаба, сильные аналитики, которых интересно было послушать, а то и взяться за обсуждение военных или политических проблем. Причем каждый мог придерживаться собственного мнения, никто никому ничего не доказывал. Но одна тема не оспаривалась, все были согласны с тем, что Европа сидит на пороховой бочке.

В середине июня в Сараево сербский гимназист Гаврило Принцип, участник заговора, выпустил из браунинга семь пуль в наследника престола Австро-Венгрии эрцгерцога Фердинанда и его жену, ехавших в автомобиле. В ответ на убийство высочайших особ Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо невыполнимый ультиматум и грозила войной. Россия сообщила о готовности выступить в защиту сербских братьев-славян. В свою очередь, Германия заявила о намерении исполнить союзные обязательства перед Австро-Венгрией. В связи с этими событиями русские офицеры в далеком от Балкан городе Харбине, не сговариваясь, начали отсчитывать дни, остающиеся до начала большой войны. Фитиль к пороховой бочке был поднесен.

Эхо негромких выстрелов в Сараево вскоре загрохотало на весь мир. 19 июля Германия объявила войну России. В течение нескольких последующих дней в войну вступили Франция, Англия, Австро-Венгрия и еще добрый десяток европейских стран. Боевые действия начались незамедлительно. Германская армия через земли Бельгии вторглась во Францию, а Россия лучшей частью своих войск, в том числе полками гвардии, пошла в наступление на полях Восточной Пруссии.

Начало войны вызвало у офицеров-харбинцев патриотический подъём и стремление непосредственно участвовать в боевых действиях. В штаб Заамурского округа поступили сотни прошений от офицеров о переводе в действующую армию, но по согласованию с военным министром Российской империи Сухомлиновым на все рапорты были наложены резолюции с отказом. Лишь несколько офицеров штаба в августе и в сентябре получили официальное указание и уехали на войну. Первым отправился начальник штаба округа генерал-майор Володченко, а за ним несколько офицеров штаба, в том числе капитан Адельберг.

За год знакомства с ним и его супругой Андрею ни разу не довелось быть у них дома. Александр Петрович сам приходил к нему в гостиницу, но в основном они встречались в Железнодорожном собрании или иных общественных местах. С Анной Ксаверьевной и подавно виделись два или три раза за все время. Это случалось либо на улицах в центре города, либо в концертном зале. К себе они не приглашали, не было подходящего случая. Тем более удивительным показалось ему предложение Александра Петровича зайти к нему домой.

Произошла встреча поздним вечером во второй декаде сентября. Деливрон по ряду обстоятельств был вынужден задержаться на работе, потом куда-то заходил и в наступившей темноте прямо-таки натолкнулся на Адельберга, который будто поджидал его.

– Добрый вечер, Андрей Андреевич! Хорошо, что я вас встретил. Нам есть о чем поговорить, прошу вас, пойдемте сейчас ко мне, супругу я предупредил о вашем приходе.

Чета Адельбергов подобно большинству офицеров и железнодорожных чиновников проживала в одном из кирпичных одноэтажных домов, построенных по единому проекту в Новом городе. Андрею не приходилось бывать в них, и он с любопытством рассматривал устройство небольших, но удобных жилищ. Когда подошли ближе, стало понятно, что дома с разбитыми при них фруктовыми садиками рассчитаны на две семьи, каждая занимала половину дома. Друзья вошли в дверь с торца через холодные сени.

– Анна, встречай гостя! – крикнул Александр Петрович.

Анна Ксаверьевна в красивом шерстяном платье вышла в коридор. Андрей почтительно склонил голову и поцеловал хозяйке руку. Она предложила пройти в гостиную, окно которой выходило на улицу. Потом показала в сторону остальных комнат и объяснила, что там находится кабинет мужа, детская, спальня и подсобные помещения.

– Стало быть, окна спальни и детской выходят в сад? – поинтересовался гость.

Адельберг подтвердил его догадку.

– Хорошо у вас в доме продумано расположение комнат!

В гостиной их ждал красиво сервированный стол, почему-то лишь на две персоны. Перехватив удивленный взгляд Деливрона, Анна Ксаверьевна, как бы оправдываясь, сказала:

– Поздно уже. Мне что-то нездоровится, побуду у себя. А, вам, мужчинам, чувствую, предстоит серьезный разговор. Не буду мешать.

Супруга вышла, а Александр Петрович, садясь к столу и с хрустом разворачивая накрахмаленную салфетку, негромко объяснил:

– Очень переживает из-за моего отъезда на фронт.

Деливрон озадаченно взглянул на него.

– Да-да. В ближайшее время уезжаю, – подтвердил пограничник.

– Но я слышал от ваших офицеров, что из округа в действующую армию никого не переводят. Как же объяснить ваш случай?

– Петербург распорядился отправить на фронт начальника штаба Володченко, обладающего большим опытом управления войсками. А Николай Герасимович предложил мне сопровождать его. Я, естественно, согласился. Он уже уехал, а кандидатуру вашего покорного слуги долго согласовывали в высоких инстанциях. Но теперь все разрешилось, и я со дня на день ожидаю приказа об откомандировании из Харбина в штаб Юго-Западного фронта.

– Довольно-таки неожиданно, Александр Петрович.

– Каюсь, Андрей Андреевич, сам знал давно о планах командования. Но молчал, пока вопрос не уладится окончательно.

Адельберг вздохнул и продолжил:

– Анне сообщил еще в августе. Думал, что так будет лучше. Свыкнется с мыслью о расставании, не будет слез при отъезде. Но не получилось. Как видите, переживает.

– А вы с каким настроением готовитесь к фронту?

– Какое настроение должно быть у строевого офицера перед отъездом в действующую армию? Боевое! Из этого и исходите. Тем более что для меня будет уже вторая война: я ведь в японской успел поучаствовать. Вам, должно быть, известно.

Деливрон кивнул. Тем временем Адельберг продолжил:

– Но я, собственно, не только эту новость собирался вам сообщить. Есть еще один вопрос, который, по правде сказать, меня откровенно беспокоит.

– Что случилось?

– Недавно через наши оперативные возможности в Харбине удалось узнать о том, что произошло с нашими знакомцами из числа подручных хунхузов. Того мальчишку-китайчонка и его толстого покровителя, проходивших по делу о нападении на наш поезд, после завершения следствия и определения вины каждого в преступлении, отправили в тюрьму для отбывания наказания. И вдруг мне становится известно, что они бежали из-под стражи, и сейчас оба субъекта находятся под опекой офицеров японской военной миссии. С какой целью, спросите вы? Мне цель «благодетелей» ясна: эти два негодяя будут теперь обслуживать японские интересы при проведении провокаций против русских. Если бы я остался в Харбине, то постарался бы нейтрализовать шайку, но мне уже не успеть. В любом случае вы должны знать о том, что произошло с «нашими» китайцами. Хочу предупредить: они опасные личности. К тому же знают вас и могут вынашивать планы мести за то, что вы их последовательно разоблачали и дважды сорвали преступные замыслы. Китайские преступники – люди мстительные, имейте это в виду и постарайтесь быть осторожным.

Он положил на стол фотокарточки с изображением обоих преступников.

– Вот, изъял из полицейского досье. Отдаю вам, так как не исключаю, что может пригодиться.

Деливрон вгляделся в знакомые лица, снятые тюремным фотографом на серой бумаге анфас и в профиль, сложил и убрал в карман. Время покажет, пригодятся ли, подумал он, и вновь перевел разговор на тему начавшейся войны.

Неожиданно скорый отъезд Адельберга на фронт привел к тому, что Деливрон занялся поиском решения для себя. Как быть дальше, если на его далекую родину пришла война? Для офицера, даже состоящего в отставке от службы, решение может быть одно – следует возвратиться в Россию и потребовать восстановления на военной службе.

Андрей по привычке приходил в Железнодорожное собрание, беседовал с бывшими сослуживцами Александра Петровича и ощущал, что общее настроение пограничников становилось предотъездным. Все чаще между ними шли разговоры о том, что разрешение командования отправляться в действующую армию объявят со дня на день.

С мыслями об отъезде в Россию Андрей ходил на работу, порой высказывал их вслух, чем вызывал недоумение большинства коллег – людей далеко не молодых и сугубо штатских. С такими же мыслями он возвращался домой и подолгу сидел молча, не желая расстраивать Тоню словами о неминуемой долгой разлуке. Впрочем, жена все понимала и сама однажды завела разговор о том, что мужу вовсе не нужно ехать в Россию и идти на фронт.

– Андрюша! Ведь ты сейчас служишь по железнодорожному ведомству, а работники КВЖД призыву в действующую армию не подлежат. Стало быть, вопрос идти или не идти на фронт для тебя не стоит, – пыталась убедить его Тоня.

Андрей удивленно возразил:

– Тоня, ну что ты говоришь! Я ведь не господин Селиверстов, которого морским канатом не вытянуть из чиновничьего кресла в Харбине. Я – офицер, мой долг идти сражаться с неприятелем. Неужели ты думаешь, что я смогу отсидеться за спинами Александра Петровича и его друзей-пограничников? Как мне потом жить?

Тоня кусала губы, безуспешно пыталась найти аргументы, чтобы переубедить мужа, но умолкла и грустно подошла к окну, за которым лились струи грустного октябрьского дождика.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения Деливрона, стало прощание с новой группой офицеров-пограничников, уезжавших на фронт. Это случилось в начале 1915 года. Отъезжающие весело шумели, а провожающие грустно смотрели им вслед с перрона. Там же, на вокзале, Андрей купил билет до Владивостока.

В день накануне отъезда он предложил Тоне сходить на набережную, где они охотно гуляли в теплые месяцы и где произошло их знакомство. Но прекрасное прежде место отнюдь не порадовало. Сунгари, красивая и полноводная летом, зимой выглядела по-другому. Там, где двигалась бесконечная вереница пароходов, барж, катеров, теперь простирался бугристый ледяной покров, покрытый толстым слоем снега. Низкое, серое от сплошных туч небо, казалось, смыкалось с противоположным берегом. Летом там, на островах, куда харбинцы любили выбираться на отдых, зеленели деревья. В холодный зимний день они превратились в далекую черную полоску, на которую прилегло одним краем серое небо, и ни единый лучик солнца не мог пробиться сквозь темную пелену. По праздникам, в дни веселья, по льду реки взад-вперед носились сани «толкай-толкай», у которых на запятках стоял китаец-возница и отталкивался ото льда шестом. Сегодня не было даже их.

Долго супругам гулять не пришлось. Колючий холодный ветер быстро заморозил жену, да и муж не почувствовал удовольствия от прогулки. Зимой приехал в этот город, на ходу размышлял Андрей, зимой и уеду. На углу Китайской махнули извозчику, который лихо домчал их домой. С мороза захотелось согреться, приготовили глинтвейн, который, задымившись в глиняных кружках, растопил их обоюдную грусть и уложил в постель, где они бесконечно и жарко обнимались, будто хотели насытиться друг другом наперед, на многие, многие месяцы или даже годы.

На вокзале расставание с Тоней получилось коротким: она со следами слез на щеках гладила его по лицу и просила вернуться живым, а он поцеловал ее в губы и, встав на ступеньку отходящего вагона, просил не грустить и обещал вернуться. Вдруг Тоня всплеснула руками и вскрикнула:

– Ой! Только вспомнила! Хотела сказать тебе, что Аня Адельберг ждет ребенка. Доктора говорят, что в июне…

Деливрон улыбнулся и помахал ей.

Владивосток встретил моряка заметными переменами. Больше десяти лет он не был в городе, который за эти годы изменился в лучшую сторону. Повзрослел… Поднимаясь от вокзала по Алеутской к первой и главной улице, названной Светланской в память о фрегате «Светлана», Андрей видел новые красивые каменные здания. Подняв глаза, уважительно оглядел шикарную гостиницу «Версаль» на углу Светланской. Ему объяснили, что главный Морской штаб Сибирской флотилии тоже стоит на Светланской, его видно издалека. Действительно, трехэтажное здание классического стиля с колоннами сразу бросилось в глаза. Прежде на другой стороне улицы стояло деревянное строение штаба, одно из первых, появившихся в дальневосточной морской крепости. Новый штаб впечатлял архитектурой и размерами. Рядом с ним он обнаружил только что достроенный магазин известного по Харбину купца Чурина, который создал сеть больших магазинов в городах Дальнего Востока: в Хабаровске, в Благовещенске, во Владивостоке, в Харбине. Долго рассматривать магазин не стал, а поспешил в штаб, где записался на прием к старшему морскому начальнику Владивостокского гарнизона.

Вопреки опасениям его быстро пригласили в приемную командующего флотилией контр-адмирала Михаила Федоровича фон Шульца. В просторном кабинете, докладывая о цели визита, Андрей вспомнил, что знаком с командующим по дням Китайской кампании. Тогда фон Шульц, будучи старшим лейтенантом, командовал десантным отрядом, отправленным на штурм цинской крепости Дагу.

– А ведь мы с вами встречались, Андрей Андреевич, в Китае. Вы тогда мичманом были, – в свою очередь, вспомнил командующий, разобравшись, кто находится у него в кабинете.

– Совершенно верно, Михаил Федорович!

– Но потом-то куда вы исчезли? Я перед войной в Порт-Артуре служил, командовал миноносцем «Смелый», затем крейсером «Новик». Вас в Артуре не встречал. Что случилось?

Деливрон вздохнул и без утайки рассказал, что произошло с ним после беседы с контр-адмиралом Вирениусом в Петербурге. Фон Шульц слушал рассказ молча с большим вниманием, а потом сказал:

– Ну, Андрей Андреевич, удивили! У меня такое впечатление, что я не своего товарища-офицера выслушал, а прочитал приключенческий роман писателя месье Жюля Верна. Покрутила вас жизнь, ничего не скажешь.

– Что было – то было, Михаил Федорович! Но теперь все в прошлом. Я снова на родине. У меня к вам большая просьба. Помимо того что я ходатайствую вновь призвать меня в кадровый состав офицеров флота, мне хотелось бы узнать причины, из-за которых меня уволили в отставку в то время, когда я выполнял специальные задачи Главного морского штаба и находился на территории Японии.

– Призвать мы вас сумеем быстро. Я отдам распоряжение, чтобы подготовили на вас документы. Только куда вас направить служить, пока не представляю. Кораблей на флотилии раз-два – и обчелся. Одно название звучит красиво – флотилия, а реальных сил у меня на море нет. Вот вам и весь сказ! Родилась, правда, у меня мысль после выслушанной одиссеи направить вас к начальнику разведочного отделения, то есть в контрразведку Сибирской флотилии капитану Василию Дмитриевичу Лютову. Использовать по последнему вашему предназначению, так сказать. Но не знаю, не станете ли возражать?

– Я готов служить, где угодно. Лишь бы восстановиться на флоте. Надоело болтаться, как кораблю без груза в штормовую погоду. В контрразведку, так в контрразведку!

– Хорошо. Так и поступим. Когда будут готовы ваши документы, вас вызовут. Вы где остановились?

– Думаю поселиться в гостинице «Версаль».

– Найдем. Что же касается вашей второй просьбы: узнать причины, по которым вас отправили в отставку, то я по телеграфу свяжусь кое с кем из своих друзей под Шпицом в Петрограде и попрошу поднять те документы десятилетней давности, чтобы выяснить, откуда ноги растут в вашем случае.

– Благодарю вас, Михаил Федорович!

Из штаба в гостиницу Андрей шел без спешки, внимательно осматривая уголки Владивостока. Какими-то путями он попал на Семеновский базар и поразился большому количеству китайцев, торговавших на нем или просто бродивших рядом без каких-либо видимых целей. Что-то в толпе этих людей ему вдруг показалось знакомым, где-то прежде виденным, но понять, что его заинтересовало, он почему-то не смог. Озадаченный, он вышел на Пекинскую улицу и направился к гостинице.

Начальник контрразвеки флотилии Василий Дмитриевич Лютов оказался невысоким лысоватым человеком в возрасте около сорока лет. Он сам зашел к Деливрону в гостиничный номер и, озираясь по сторонам, без предисловий сказал:

– Здравствуйте, Андрей Андреевич, я – Лютов. Вот вы где, оказывается, остановились. А я, грешным делом, полюбопытствовать решил. В «Версале» бывать не приходилось. Гостиница-то в прошлом году открылась, номера – дорогие, наши скромные клиенты здесь не живут.

Андрей улыбнулся и ответил:

– Рад познакомиться, Василий Дмитриевич. Вот уже чем-то вам удружил.

– Документы готовы. Вас, офицера из состава заграничного агентурного аппарата, действовавшего в прошлую войну под псевдонимом «Моряк», здесь помнят. Это я вам могу подтвердить, потому что лично читал ваши донесения из Токио касаемо офицеров японского Генерального штаба, направленных работать против России. Вы восстановлены на военной службе. Командующий распорядился оповестить вас и вызвать в штаб флотилии. Завтра с утра буду ждать в отделении. Мы располагаемся в общем здании на втором этаже.

Несколько дней у Деливрона ушло на получение обмундирования и оружия, на оформление пропусков, аттестатов и прочей мороки, без которой военная служба, увы, не обходится.

Наконец призванный из запаса лейтенант Деливрон прибыл для исполнения обязанностей. Лютов немедля подсел к нему за стол и ввел в курс дела:

– Сразу сообщу, что из Петрограда по запросу командующего сообщили причину вашего увольнения в отставку в 1905 году. В приказе написано, что вы отстранены от службы и уволены в отставку из-за нежелания выполнить приказ арестовать бунтующих матросов в Кронштадтской крепости.

У Андрея от удивления, что называется, глаза на лоб полезли:

– Василий Дмитриевич, в этом приказе изложена какая-то околесица – в пятом году я не мог действовать против бунтовщиков в Кронштадте, потому что находился в Японии, воевавшей с Россией. До окончания войны мне, русскому, не было возможности выбраться с островов. А какие-то ухари из Морского штаба увольняют меня в отставку. Уму непостижимо!

– Я все прекрасно понимаю и думаю, что приказ составлен ошибочно по причине обычного чиновничьего головотяпства. Писали про одного, а вышло про другого. И Вирениус, который отправлял вас на задание в Японию в 1905 году, уже не служил по нашей линии. Он про приказ, скорее всего, не знал. Иначе бы заступился за своего офицера! Впрочем, это теперь – дело прошлого. Вы вновь включены в кадровый состав офицеров флота, и при желании можете найти свою правду. А мы, дальневосточники, поможем!

– Благодарю за поддержку! После вопросов по истории, наверное, пора вернуться к действительности?

– Правильно! Кратко изложу обстановку. По корабельному составу. Главные силы флотилии – крейсера «Аскольд» и «Жемчуг» – были переданы в распоряжение британской эскадры. «Жемчуг» осенью погиб в бою с германским рейдером «Эмден», «Аскольд» ушел в Средиземное море. Мы получили приказ направить самые боеспособные корабли для включения в состав флотилии Северного Ледовитого океана. Уже готов к переходу минный заградитель «Уссури», вслед за ним будем готовить шесть эсминцев, транспорт «Ксения» и подводную лодку «Дельфин».

– Выходит, что Сибирская флотилия служит поставщиком боевых кораблей для воюющих флотов?

– Не только кораблей. Мы посылаем в Кронштадт, Севастополь и Архангельск офицеров, кондукторов и матросов. Формируем экипажи и отправляем эшелонами по железной дороге. Перевозки эти скрытные, так как влияют на расстановку сил на фронте. Поэтому Владивосток по-прежнему притягивает шпионов, хотя и не воюет. В конце прошлого года мы накрыли сеть скупщиков золота из числа подданных Германской империи. Через своих агентов-китайцев они нашли подходы к артелям старателей в Уссурийском крае, скупали золото и через Китай вывозили в фатерлянд. Русским золотом оплачивали расходы на свою армию, которая воюет с русскими. Во как придумали! Заодно шпионили: считали железнодорожные эшелоны с техникой и войсками, уходящие в западном направлении с Дальнего Востока. Мы вычистили гнездо этих злоумышленников. Знаем, что против нас также работают японцы через свои военные миссии в Китае. Япония считается нашим союзником по Антанте, но их офицеры по привычке присматривают за нами. Они работают по-хитрому: все задачи решают с помощью китайской агентуры. Китайцев во Владивостоке – пруд пруди! Ищем, кто из них состоит в японской сети.

При этих словах Андрей вдруг вспомнил, что показалось ему знакомым в толпе китайцев на Семеновском базаре. Тогда почудилось, будто за одним из прилавков мелькнула физиономия того самого бандита-китайчонка из Харбина. Он подробно рассказал его историю и положил перед начальником фотокарточки бандитов. Фотографии и рассказ о двух китайцах привлекли внимание Лютова.

– В настоящее время, – продолжил он свой инструктаж, – большинство владивостокских китайцев живут в кварталах, ограниченных с запада Семеновским базаром, с юга – Светланской, с востока – Алеутской, а с севера – линией, проходящей от городской скотобойни вдоль улицы Последней. Зовется этот район Миллионкой. Правда, китайцев там проживает не миллион, как могло бы показаться, а тысяч пятьдесят по нашим подсчетам. Тоже немало! Это почти город в городе, жители которого могут годами не появляться на остальных улицах, так как все необходимое для жизни там есть. Миллионка – рассадник разных видов преступности: курения опия, контрабанды, проституции, подпольных игорных домов. Там же прячутся от глаз нашей полиции гнезда китайских тайных обществ политического и делового характера. В том числе действующих под контролем японцев. Ваши китайцы, скорее всего, к ним и относятся. Я займусь их проверкой и думаю, что торговля на базаре – это для отвода глаз.

– Что же, вы все знаете про эту заразу, и ничего не делаете?

– Во-первых, постороннему не так-то просто попасть внутрь Миллионки. Между двух– и трехэтажными кирпичными домами есть множество проулков, проходных дворов, деревянных галерей, переброшенных прямо над головами жителей, что позволяет местным быстро пересекать целый квартал, уходя от преследователей. То есть этот район труднодоступный для нас. Во-вторых, нельзя сказать, что мы ничего не делаем. Приобретаем надежную агентуру, через которую следим за происходящими событиями. Возникнет что-нибудь экстраординальное – прихлопнем на месте. Хотя в таком случае можем потерять агентов, которых стараемся беречь.

– Разве нельзя вообще ликвидировать эту Миллионку?

– Среди немногочисленного русского населения дальневосточных городов сложилось устойчивое мнение, что без дешевого труда китайцев здесь не прожить. Дескать, китайцы – незаменимы. Они разносят зелень и всевозможную мелочь, квалифицированно обслуживают горожан по всем вопросам быта, и постирают, и постригут, и обед приготовят, и починят инструменты. На все руки мастера и, как правило, вежливо, охотно, в отличие от наших соотечественников, которые могут и плюнуть в ответ, а то и в морду дать. Больше всего в китайцах заинтересованы русские городские дамы, переложившие на них большинство домашних забот. А они еще возводить дома мастера, дороги прокладывать. Поэтому китайцы каждый год едут во Владивосток и находят работу. Губернатор как-то перед войной хотел отселить их из центра города подальше, в район Первой речки. Но в том случае возразили мы – там недавно закончено строительство крепостных укреплений, подготовлены инженерные сооружения, стоят мощные орудия, в капонирах размещены воинские команды. Кругом часовые расставлены, которые никого не пускают. И вдруг объявятся китайцы, которые нос везде суют. Все шпионы благодарности слать будут, а нам останется себе локти кусать…

– Ну, понятно. И с ними несладко, и без них никуда.

Лютов беседовал со своим новым офицером почти целый день. Рассказал еще кое-что по особенностям оперативной обстановки в городе, ознакомил с кругом задач, стоящих перед их отделением, поставил конкретные задачи самому Деливрону. Учитывая подготовленность как япониста, его назначили ответственным за японское направление работы.

По делам службы Андрей побывал на крепостной батарее Безымянная, которая стояла на высоком берегу возле бухты, именовавшейся Семеновским ковшом. Ее морские орудия прикрывали центральную часть Владивостока. С артиллерийских позиций к улицам и жилым постройкам надо спускаться с крутой сопки по каменистой тропочке. Стояла середина мая, когда весна окончательно вступила в свои права и подошло время цветения багульника. Городские кварталы начинались в полукилометре от сопки с батареей на гребне. Но часовые, охранявшие батарею, не подпускали жителей даже к сопке. Поэтому никто не рвал цветы багульника, не ломал веток, и кустарник мог свободно расти по всему южному склону. Андрею нравилось это великолепное растение, выбрасывающее весной множество мелких цветов розоватого, а порой светло-бордового оттенков.

Багульник в это время года напоминал ему цветущую сакуру или японскую вишню. Деревья сакуры в пору цветения окутаны нежной пеной лепестков, распускающих вокруг тонкий аромат. Весенние дни, когда в Японии цветет сакура, считаются почти волшебными, им посвящен праздник Ханами. Андрей любил ходить в парки Токио или Нагасаки, где цветущие деревья подсвечивались фонариками. В одном из садиков Владивостока, устроенного рядом со Светланской улицей, тоже росли несколько деревьев сакуры. Кто привез их из Японии или с острова Сахалин, неизвестно. Может быть, японцы, живущие в городе, может быть, моряки, которым было приятно вспомнить Страну восходящего солнца, об этом никто из владивостокцев точно сказать не мог. Но сакуры стояли в садике и каждую весну радовали людей своим торжественным нарядом. Андрей заходил в этот садик и, глядя на сакуру, вспоминал годы, проведенные в Японии. И, конечно, память приводила его к девушке из Нагасаки по имени Коико. Он сознавал, что ему, женатому человеку, лучше выбросить из головы такие воспоминания и чаще думать о Тоне. Но, видимо, дочь самурая в воспоминаниях не хотела оставлять его. И он успокаивал себя отговоркой, что сердцу не прикажешь.

В таких раздумьях Деливрон спустился с сопки и подошел к городской черте, за которой начиналась улица Пекинская и чайна-таун под названием «Миллионка».

На улице он обратил внимание на грузного китайца, явно спешившего куда-то. Андрей внутренне напрягся, потому что сообразил, что это – «его» китаец, тот самый бандит из Харбина. Почему он здесь оказался, сейчас не имело значения: может, японцы приказали, может, какие-то другие причины привели во Владивосток, или Город Морского Трепанга, как он значился на китайских картах. Главное – успеть схватить врага здесь и доставить в контрразведку, там все выяснится.

Похоже, до толстяка дошло, что его преследуют и кто его преследует. С ловкостью, неожиданной для его грузной фигуры, он улепетывал вдоль по Пекинской, а потом резко свернул в переулок. В этот момент он находился метрах в десяти от преследователя. Андрей понимал, что китаец сейчас шмыгнет в один из дворов «Миллионки», где его ищи-свищи! Он рванулся вперед изо всех сил, и в тот момент на свою удачу увидел наблюдавшего за погоней городового. Андрей был в штатской одежде, но достал из кармана наган, махнул стволом в направлении китайца и командным голосом, не допускающим сомнений, приказал полицейскому помочь задержать бежавшего преступника. Городовой засвистел в свисток, подхватил руками полы шинели и, громыхая сапогами по булыжникам мостовой, ринулся вслед за Деливроном.

Беглец, как и предполагал Андрей, скрылся в первой же подворотне переулка. Через несколько секунд и он влетел в ту же подворотню. Под кирпичным сводом было темно, а впереди во дворе китайские хозяйки развешивали на длинных веревках выстиранное белье. Толстяка не было видно. Андрей проскочил двор, раскидывая висевшее белье руками. Кто-то во дворе закричал по-китайски. Перед глазами Андрея появилась следующая подворотня, куда он метнулся, не раздумывая. Его вновь обступила темнота. В темноте он неожиданно получил тяжелый удар сзади в ухо. Потеряв равновесие, по инерции в падении сделал еще несколько шагов вперед и рухнул на ладони в вонючую грязь. Ударившись обо что-то лбом, на мгновение потерял сознание.

В себя его привел городовой, стоявший над ним на коленях.

– Живы, ваше благородие? – несколько раз переспросил он, пока до Андрея дошло, что обращаются к нему.

Кряхтя, Андрей встал на четвереньки и тихо ответил:

– Жив, кажется. А преступника мы, похоже, упустили.

– Вставайте, вставайте, ваше благородие! Пойдемте отсюда, место здесь гиблое. А преступника выловим, не извольте сомневаться.

В свое отделение Деливрон пришел понурый, с исцарапанным лицом и с марлевой повязкой на лбу. Лютов, которого своевременно известили о случившемся, устроил подчиненному настоящую выволочку.

– Андрей Андреевич! Что вы себе позволяете? Вы же оперативный сотрудник, ваш долг разрабатывать хитрые и результативные операции, а не бегать за каждым встретившимся преступником. Я вам про Миллионку подробно рассказывал во время инструктажа и предупреждал, что нельзя туда лезть без подготовки. А вы решили кого-то поймать в китайских дворах, хотя это равносильно тому, что искать иголку в стогу сена. Слава богу, что не убили вас и оружие не отобрали. Категорически запрещаю появляться в тех местах в одиночку.

– Я не один был, а вместе с городовым, – буркнул Андрей в свое оправдание.

– Ему и скажите спасибо, что живы остались. А не то выловили бы ваш обезглавленный труп в Амурском заливе. Не преувеличиваю – имеются такие факты, – успокаиваясь, закончил Лютов.

Несколько следующих месяцев прошли для Андрея довольно спокойно и продуктивно. По заданию Лютова он собирал досье на офицеров японской разведки и преуспел в этом. Работа требовала внимательности и целеустремленности. Приходилось встречаться и беседовать с десятками людей, которые обладали хотя бы крупицами нужной информации. Часами надо было сидеть над чьими-то письмами и открытками, газетными и журнальными статьями на русском и японском языках. Неожиданно Деливрон получил интересные сведения о том, что офицером японской военной миссии в Дайрене служит его бывший студент из Токийского университета по фамилии Ояма. Только не капитан, как тогда, а уже майор, который занимается организацией негласной разведки русской военно-морской базы Владивосток. Обрадованный своим открытием, он доложил начальнику, что выявил одного из руководителей японской разведки.

Вдвоем они вычертили схему сил и средств, имеющихся у японцев. Одну из верхних ячеек схемы занял майор Ояма. Несколько других ячеек заполнил по своим данным Лютов. Потом он посмотрел на красивую схему, довольно потер ладони и, подняв указательный палец, сказал:

– Мы выяснили, кто работает против нас по линии японской военной миссии. Теперь надо точно узнать, как они работают, кого к нам засылают, где готовят и по каким задачам. Занимайтесь этим, Андрей Андреевич!

Но долго Деливрону заниматься этими вопросами не пришлось. В конце 1915 года из Петрограда пришло указание откомандировать лейтенанта Деливрона в распоряжение Главного морского штаба.

Полученное сообщение не обрадовало Андрея. Уезжать из Владивостока совершенно не хотелось: мало того что служба у него пошла интересная и результативная, так личная жизнь стала складываться удачно. Всего лишь за неделю до получения начальственной телеграммы навестить мужа подъехала из Харбина Тоня.

В сердцах он резко высказал Лютову свое недовольство и закончил тираду тем, что посоветовал высокому командованию катиться ко всем чертям с их идеями.

Василий Дмитриевич с понимающей улыбкой постарался урезонить бушевавшего подчиненного, а после на полном серьезе тихо добавил:

– Может, оно и к лучшему, что уедете отсюда.

Деливрон непонимающе взглянул на начальника. Тот пояснил свои слова:

– Сразу-то я не хотел вам говорить, а сейчас пришла пора раскрыть карты. Дело в том, что в отделении получены агентурные данные из нашей Миллионки: группа хунхузов, которая подпольно действует там, получила задачу от местных китайских заправил уничтожить вас. Это – серьезная угроза, видимо, вы кому-то помешали, когда обнаружили «своего» китайца и погнались за ним. Пока что я перепроверяю информацию и размышляю, как нейтрализовать наглецов-хунхузов. Но приказ о направлении вас в Петроград сейчас пришелся весьма и весьма кстати. Даю две недели отпуска, чтобы вы отдохнули с супругой, а потом надо собираться в путь.

Удивленный развитием событий вокруг собственной персоны Андрей не смог найти, чем ответить Лютову. Вспомнилось, что Адельберг перед отъездом из Харбина предупреждал о возможных ответных действиях китайских преступников, на пути которых он несколько раз вставал и препятствовал осуществлению бандитских замыслов. Теперь хунхузы решили предпринять кардинальные меры в отношении своего противника. Не сказать, чтобы это как-то смутило моряка, но задуматься заставило.

Впрочем, у Андрея не осталось времени размышлять о чьих-то угрозах: приближались рождественские праздники, и Тоня водила мужа из магазина в магазин, чтобы накупить подарков родственникам и знакомым в Харбине. Вечерами они сидели в ресторанах, в варьете или закрывались вдвоем в гостиничном номере. Офицеры отделения устроили в «Версале» шумную вечеринку по случаю проводов сослуживца в столицу. На огонек заглянул даже командующий флотилией фон Шульц. Последние дни пребывания на Дальнем Востоке были заполнены делами с раннего утра до позднего вечера. Даже после отъезда Тони в Харбин ему по инерции хотелось спешить, постараться закончить бесконечные дела.

И вот настал день, когда он сел в вагон курьерского поезда, за окнами которого неторопливо поплыли сказочные виды океанских бухт и пригородов Владивостока. В пути до Петрограда предстояло провести почти десять суток.

Суета в российской столице напомнила Андрею жизнь лесного муравейника. С непривычки ему показалось, что народу в Петрограде слишком много. Все куда-то торопились по своим делам, создавая ощущение хаоса, но постепенно все бегущие вроде бесцельно сливались на улицах в большие потоки, направлявшиеся то в одну сторону, то в другую, то вперед, то назад.

Прошлым летом в Уссурийской тайге он набрел на муравьиную кучу, где муравьи вели себя так же, как здесь люди. В Харбине и во Владивостоке жизнь текла совершенно в другом, размеренном и спокойном ритме. Андрею пришло в голову, что и он раньше, лет пятнадцать назад, будучи петербургским жителем, воспринимал эту муравьиную суету в городе совершенно по-другому. Безо всякого удивления или порицания. Молодым был тогда, знавшим только такую торопливую жизнь, размышлял он.

После приезда в Петроград Деливрон почти круглосуточно находился в Главном морском штабе в здании Адмиралтейства, или под Шпицом, как обычно говорили морские офицеры. Капитан второго ранга Виноградов, который вызвал его из Владивостока, руководивший в Особом делопроизводстве контрразведкой, временно отсутствовал. Как выяснилось позже, он уехал в служебную поездку в Лондон для встречи с союзниками. Андрея, который временно остался без дела, привлек к работе в качестве помощника другой офицер делопроизводства – лейтенант Окерлунд, финн по национальности, флотский агентурный разведчик.

Когда возвратился Виноградов, Окерлунд долго ходил вокруг него с просьбой отпустить Деливрона в разведку. Но кавторанг напомнил молодому коллеге, что руководство Регистрационной службы Моргенштаба, на которую возлагались функции разведки и контрразведки, всегда отдает приоритет разведчикам. В разведку направлялась львиная доля денег из секретных сумм, ее комплектовали офицерами в зависимости от потребностей. Контрразведка в отличие от нее жила, словно падчерица.

– Нет у меня других людей, поэтому не отпущу к тебе Деливрона. Не ходи и не канючь! У него другие задачи имеются, – резко изложил Виноградов отказ на просьбу Окерлунда.

«Другие» задачи представились Андрею довольно-таки неожиданными. Виноградов не стал тянуть время и сообщил свои планы:

– Я намерен назначить вас, Андрей Андреевич, на новый самостоятельный участок работы. Начну издалека. Русская армия на фронте в данный момент крайне нуждается в боеприпасах. Наши заводы не в состоянии удовлетворить все ее потребности. Переговоры о поставке боеприпасов и снаряжения от союзников проведены успешно. Англичане и французы готовы поддержать нас, ведь прекрасно понимают, что голыми руками русские не смогут одолеть германцев и австрияков, следовательно, не смогут оказать помощь союзникам на фронтах.

– Понятное дело, – согласно пробормотал Деливрон.

– Да, военные поставки из Англии в Россию уже начались. В сложившихся на фронтах условиях германцы на Балтийском море перекрыли наши порты, а Турция блокировала Черноморские проливы, крайне осложнив связь России с союзниками по Антанте. Поэтому поток грузов направлен северным морским маршрутом через порт Архангельск. Но вот беда, порт замерзает на всю зиму и не может обеспечить возросших потребностей по грузоперевозкам. Появилась острая необходимость в сжатые сроки устроить новую гавань на незамерзающем берегу Кольского полуострова. Год назад, в начале 1915 года, началось строительство новой железной дороги от Петрозаводска до Кольского залива. Работы ведутся энергично, и союзники готовы поддержать наши планы. Я только что прибыл из Лондона, где в числе прочих обсуждались вопросы содействия английской стороны в создании нового северного порта и прокладке железной дороги к нему. Протяженность дороги составляет тысячу пятьдесят четыре километра, ее стоимость 180 миллионов рублей. Окончание строительства намечено на осень сего, девятьсот шестнадцатого года. Тогда мы сможем обеспечить ежесуточную доставку без малого 470 тысяч пудов боеприпасов, медикаментов, прочего воинского снаряжения, чтобы добиться перелома в войне.

– В какой порт на берегу Кольского залива придет железная дорога?

– Новый город и порт возводятся одновременно с дорогой, название Романов-на-Мурмане ему предполагается дать, как только будет представлен доклад об устройстве города и подписано высочайшее указание.

– В чем же будут заключаться мои задачи?

– В новом порту начинается разгрузка иностранных пароходов и складирование военных грузов для перевалки на железную дорогу. Официально вы поедете туда в качестве переводчика английского языка при руководстве железной дороги для помощи англичанам. Одновременно будете решать вопросы контрразведки: препятствовать устремлениям германской агентуры проникать на новый объект, контролировать соблюдение безопасности грузов на берегу, а заодно приглядывать за англичанами. Они, хотя и союзники наши, но в чужие дела нос сунуть обычно не против. В общем виде, это весь круг ваших задач. Но он распадается на множество мелких фрагментов. Подготовкой к их решению мы с вами займемся сейчас же.

В путь на новое место Деливрон тронулся в начале марта. Как-то разглядывая карту Российской империи, он дотошно прошел с циркулем в руке свой маршрут с Дальнего Востока на Крайний Север страны. Посчитал количество километров пути, даже присвистнул от удивления. Далеко его забросило!

К берегу Кольского залива он добирался сложно. Где была проложена железная дорога, там – на поездах или дрезинах, где участок не был сдан в эксплуатацию, там – с инженерами-путейцами на саночках с лошадкой, а то и верхом. На последнем участке пути перед Мурманом дорога была уже закончена, по рельсам ходили рабочие поезда. Деливрон, пользуясь особыми полномочиями, получил в свое распоряжение вагон, в котором подъехал вплотную к причальной линии строящегося порта. Вагон стал для него жилищем и служебной конторой.

На месте будущего города вдоль бухты раскинулись небольшие поселки, где народ обитал в бараках или самодельных домишках, слепленных из подручных материалов, краденных на территории порта. У самого берега теснились железнодорожные ветки, заставленные паровозами, платформами, грузовыми и пассажирскими вагонами. В удобных для разгрузки местах были оборудованы деревянные причалы, возле которых швартовались английские торговые суда. Привезенные ими грузы складывались пока прямо в снег. Горы стратегических военных грузов ждали дня, когда их повезут по железной дроге.

С первых дней жизни на новом месте Андрей начал обзаводиться связями. Железнодорожное начальство, работники портовой конторы, чиновники нового города, который официально был основан 21 сентября 1916 года, охрана порта и станции, военные – все были нужны ему в новой работе. Добрался он и до англичан: корабли их эскадры стояли на внутреннем рейде порта или выходили в море для охраны морских перевозок от германских кораблей и подлодок. Силы у британцев были немалые: флагман – эскадренный броненосец «Глори», крейсеры-ветераны «Интрепид» и «Ифигения» и шесть тральщиков, переоборудованных из рыболовных траулеров. Впрочем, крейсеры вскоре ушли, но их место занял эскадренный броненосец «Виндиктив». Андрей побывал на всех кораблях, установил с офицерами нужные знакомства.

Иногда в бухту заходили русские корабли: к примеру, появлялся легендарный крейсер «Варяг», выкупленный русским правительством у японцев, которые подняли корабль с морского дна в бухте Чемульпо. Андрей ходил осматривать свой последний в морской службе корабль, говорил с его офицерами, прибывшими из Владивостока.

Работа на Севере пошла.

Но по мере того, как Деливрон неделю за неделей, месяц за месяцем осваивался в новом порту, мысли его все более и более приходили в состояние диссонанса. С одной стороны, он радовался, что успешно решает задачи, поставленные Виноградовым. Он гордился и новыми друзьями – инженерами-путейцами и строителями города-порта – железная дорога в Романов-на-Мурмане и сам порт в незамерзающей бухте их трудами возводились в кратчайшие сроки. Все вводилось в строй своевременно, несмотря на тяжелые условия Крайнего Севера. Было, чем гордиться, плоды человеческого труда можно было пощупать собственными руками. На строителей сыпались милости из столицы империи: чины, награды, премии.

С другой стороны, его охватывала тоска от того, что грядет катастрофа, в которую будет вовлечена страна, город, где он обитает, люди, живущие рядом, и он сам. Петроградские газеты наперебой спешили «порадовать» читателя, что дела на фронтах идут скверно. Сквозь строки, а то и напрямую сообщалось о предательстве в высших эшелонах власти. О Распутине и о дурных нравах, царивших в ближайшем окружении царя, говорили между собой все люди его круга, с кем он обычно общался. Реже приходилось встречаться с рабочими-строителями, с матросами, горожанами, но Андрею были известны настроения, зреющие среди простого народа. Не раз он слышал открытые угрозы в адрес начальства: «Ну, погодите! Скоро мы с вами за все расквитаемся!»

Было совершенно ясно, что политическая ситуация в России быстро ухудшается и приведет, скорее всего, к революционному взрыву или государственному перевороту, если политика царского правительства окажется прежней.

Андрей не считал себя монархистом, более того, годы, прожитые за границей, отдалили его от мыслей о сути государственного устройства России. Но наблюдая за тем, что творилось вокруг него в конце 1916 года и в начале нового 1917-го, он приходил в состояние мрачной тоски от понимания того, какие беды последуют вслед за падением трехсотлетней монархии.

Именно в те дни, когда Андрей гадал, что следует ждать от ближайшего будущего, состоялась встреча, которая полностью изменила его дальнейшую судьбу.

Как-то вечером в середине февраля кто-то за спиной окликнул его:

– Вашбродь, ты, что ли?

Деливрон удивленно оглянулся и увидел высокого крепкого человека в форме моряка торгового флота, обладавшего окладистой бородой с усами и мощным низким голосом. Моряк пробасил снова:

– Вижу, что не узнаешь. Понятно, годков пятнадцать прошло с тех пор. Бывший комендор Прохоров я, с «Варяга». Мы еще в Японии в больнице полгода вместе парились.

Услышав эти слова Андрей, словно лишившись дара речи, стоял молча и открыто улыбался. Он понял, что его девушка Коико, дочь самурая, прислала живой привет из далекого прошлого.

– Слышь, Деливрон, ты что, взаправду француз, что ли?

– А ты, Силин, что, басурман, что ли?

– Это с какой же стати вдруг я – басурман?

– А с той стати, что до тебя никак не дойдет, что сотрудник Московской чрезвычайной комиссии по борьбе контрреволюцией и саботажем не может быть французом, а может быть только настоящим советским человеком и гражданином!

– Ну да, а я не подумал! Не обижайся! Только вот откуда у тебя французская фамилия взялась, скажешь?

– А это, Силин, не фамилия, а революционный псевдоним. Чтобы враги революции не догадались, что перед ними – чекист.

– Вот я и смекаю, Деливрон, что ты – человек башковитый! Личность! За то тебя и в Чеку приняли… Но ты уж не серчай, что наши ребята тебя «Французом» кличут.

– Ты, Силин, знаешь ведь русскую пословицу «Хоть горшком назови, только в печку не ставь»? Так и со мной. «Француз» так «Француз», если вам хочется! Я не в обиде.

Разговор этот Андрей вел со своим напарником по кабинету, молодым чекистом Силиным. Уже не первый раз приходилось отбиваться от любопытных ребят, пришедших с фронта на работу в ЧК. Был «Японистом», а стал «Французом», вот ведь метаморфозы, усмехался потом про себя.

Изменения, произошедшие с ним за прошедшие полтора года, были поистине удивительными. Впрочем, и время то было само по себе удивительным. В 1917 году в России случились сразу две революции, в жизни государства многое перевернулось с ног на голову. То же самое можно было сказать и про судьбу Деливрона.

Изменения начались с того момента, когда он неожиданно встретился с бывшим комендором крейсера «Варяг» Семеном Прохоровым. Причем перемены сначала пошли в сознании, во взглядах на жизнь. Кто бы мог сказать еще за год до этой встречи, что лейтенант флота Деливрон, отпрыск аристократического рода, русский морской офицер в четвертом поколении, с какой стороны ни смотри, истинная белая кость, будет крепко жать руку матросу, нижнему чину, своему подчиненному, и весело хлопать его по плечу, будто старого друга. Случилось именно так.

Андрей был искренне рад видеть этого человека. Тогда в Мурмане-городе стояла полярная ночь, круглосуточное отсутствие солнца с непривычки нервировало. Не улучшала настроения и обстановка в стране. Газеты донесли весть об убийстве «старца» Распутина, либеральные журналисты смаковали кровавое событие, наперегонки расписывая апокалиптические сюжеты ближайшего будущего России. Читать эти статьи было противно. Уйти от мрачных мыслей о будущем, казалось, невозможно. И вдруг словно с неба свалившийся Прохоров напомнил о светлой весне 1903 года, когда Андрей в японском морском госпитале познакомился с прекрасной девушкой Коико. Память мгновенно перенесла в украшенный цветами сакуры город Нагасаки, где он прожил замечательные дни и месяцы.

Прохоров при той случайной встрече явно не рассчитывал на откровенно теплую и дружескую реакцию со стороны своего бывшего командира. Он озадаченно посмотрел на открытую улыбку Андрея и невольно заулыбался сам.

– Вижу, что теперь признал, вашбродь, старого знакомого.

– Ну что ты всё заладил «вашбродь» да «вашбродь», меня зовут Андреем Андреевичем.

– Добро, Андреич! А меня Семеном можно звать.

– Откуда ты взялся здесь, Семен?

– Погляди на причал. Видишь, пароход ошвартовался? Это моя «Вологда», пароход из состава судов Доброфлота. Мы сегодня из Америки, из самого Нью-Йорка пришли. Я в команде «Вологды» боцманом был.

– Почему же был?

– Потому что только-только списался на берег. Отдохну немного. Дело в Мурмане найду. А ты, Андреич, служишь здесь, все так же офицер? Поди, уж кавторангом должен стать?

– Не угадал, Семен, я долго находился в отставке. Когда началась война с германцем, меня снова призвали на флот. Прислали сюда переводчиком для связи с командованием английских кораблей. Сейчас спешу на причал, там катер с крейсера «Глори» меня ждет, потолковать с союзниками надо. Где тебя найти потом?

– Рассчитываю, что обустроюсь быстро. Сам тебя и найду. Городишко здесь пока маленький – все на виду. Встретимся, посидим, потолкуем, вспомним службу нашу на Тихом «акияне-море». Добро?

Встретиться скоро им не было суждено.

Только в марте, когда из Петрограда пришли новости об отречении царя от престола и февральском перевороте, Андрей увидел Прохорова и узнал, какой пост занимает бывший комендор «Варяга».

Романов-на-Мурмане в революционные дни получил новое название – город Мурманск. Образовалась новая гражданская власть – Мурманский городской совет. По ряду полномочий с ним конкурировал другой властный орган – Совет железной дороги, проще Совжелдор. Но дорожники больше ведали транспортными вопросами и кадрами: кого из своих людей, на какой пост назначить, в то время как городской совет день ото дня наращивал авторитет, поскольку на него возложили ответственность за все хозяйство.

Деливрон привел «своих» англичан в городской совет, чтобы те из первых рук выяснили обстановку в городе после переворота и узнали, насколько точно в дальнейшем мурманская власть будет исполнять подписанные царскими чиновниками договоры о перевозках грузов союзников из заполярного порта в глубь России и дальше на германский фронт. Представив англичанам председателя совета, мрачного худого человека, он оставил их беседовать без свидетелей, благо, русским языком они владели, а сам остался в длинном коридоре бревенчатого барака, который занимала мурманская власть. Вдруг за спиной он услышал знакомый бас:

– Андреич, кого ищешь?

Открыв дверь ближайшей к председателю комнаты, в коридор вышел Прохоров.

– Здравствуй, Семен! Англичан привел к новому городскому главе на переговоры. А сам решил осмотреться в коридорах власти, так сказать.

– Это хорошо, что зашел. Я тебя давно разыскать хотел, да всё недосуг. Ты подожди здесь, я по нужде сбегаю и вернусь. С утра выйти из-за стола не получается, люди идут и идут. Вот и приспичило!

Вскоре оба сидели в кабинете Прохорова за столом. Семен начал с новостей:

– Должно быть, ты уже понял, что меня избрали в местное начальство. Назначили полномочным комиссаром по морскому транспорту, иначе говоря, ответственным за то, чтобы все суда своевременно разгружались в порту, а грузы уходили по железной дороге к месту назначения. Но эта должность оказалась только на словах, на самом деле председатель сваливает на меня целый воз задач, которые сам не успевает решить.

– Как обычно, кто везет, на том и едут, – вставил слово Андрей.

Прохоров согласно кивнул и, высунув голову в коридор, кому-то крикнул, чтобы принесли чай и бутербродов. Через несколько минут настоящий официант в белой куртке, в колпаке и в перчатках поставил на стол большущий медный чайник, которым пользуются проводники пассажирских вагонов, стаканы с серебряными ложечками, колотый сахар в хрустальной сахарнице, французский сыр в картонной коробке, вскрытые ножом банки с английскими консервированными сосисками и белый хлеб на тарелке. Деливрон не удивился: разнообразной еды в Мурманске имелось вдосталь. Союзники снабжали, не скупясь. То, что серебро и хрусталь на столе с консервными банками вперемешку лежали, так для того и революция, чтобы о старорежимной сервировке не заботиться.

За чаем старые знакомые вели неторопливый разговор.

– Я ведь тогда из Нагасаки не скоро смог в Россию выбраться. Носило меня матросом на разных пароходах, под разными флагами. Уже и война с японцами шла, а мне все не удавалось куда-нибудь поближе к дому пришвартоваться. В пятом году, помню, стояли в порту Манила, что на Филиппинских островах, а туда потрепанные после Цусимского боя пришли для ремонта русские крейсера «Олег», «Жемчуг» да «Аврора». Я со всех ног к ним: мол, возьмите, братцы, Христом Богом молю! Взяли на «Аврору», в ее экипаже больше всего убыль в матросах после боя оказалась. Когда договор в американском городе Портсмут подписали, война закончилась. Я во Владике оказался, срок своей срочной службы оттягал, меня в запас отправили. Женился там, да баба гулящая попалась. Плюнул я на такую семейную жизнь и снова матросом в море подался. Только уж на русских судах, в Доброфлоте. Делал так: поплаваю годик-другой, потом год на берегу поживу, отдохну. Надоест – снова в море уйду. Так вот судьба в Мурман меня и привела. А у тебя, Андреич, как жизнь сложилась?

– Да не сказать, чтобы ладно. Ты исчез из госпиталя в Нагасаки, а я остался ждать русский корабль, который должен был меня из Японии увезти. Корабль не пришел, а нагрянула война. Японцы меня вроде как интернировали, и я проболтался на островах три года. После заключения мира мне все же удалось бежать, но не на русском корабле, а на американце. Как и ты, долго ходил из одного порта в другой, все время на Тихом океане. В Сан-Франциско сошел на берег. Пожил в Америке, перебрался в Шанхай, оттуда в русский город Харбин на КВЖД. Женился. Когда эта война началась, приехал в Россию, во Владивосток. Оттуда в Петроград, потом получил назначение в Мурманск. Здесь уже год обитаю.

– Понятно. Похожие у нас с тобой судьбы. Морские волки. Люди перекати-поле. А скажи мне, Андреич, каких же политических взглядов ты будешь?

– Это как тебя понять?

– За какую политическую партию, за какую платформу стоишь?

– Ни за какую. Точнее сказать, за русскую партию, потому что я – против врагов России. А ты за какую?

– Я – большевик. Социал-демократ. Давно состою в подпольной партийной ячейке. Пока ходил по морям, возил политическую литературу в Россию из Марселя и других городов Европы. Но это до войны было. Потом уж на Америку стали ходить. Недавно в Нью-Йорке встретился с Львом Давидовичем Троцким, он один из лидеров нашей партии, принимает участие в издании эмигрантской газеты «Новый мир». А теперь после Февральского переворота партия велела мне здесь позиции занимать. Готовить новую революцию, нашу, большевистскую.

– Зачем же России еще одна революция? И без нее все кувырком полетело, как царя вынудили отречься от престола. Полицию и жандармерию разогнали, порядка не стало в городах. В армии объявили равенство чинов. Я теперь то ли офицер, то ли нет. Матросу или солдату приказать ничего не могу без одобрения созданных повсюду комитетов. А солдат или матрос все равно может мой приказ не выполнять. Что же за армия у нас получается? Пародия на службу. А ты, Семен, после февральской еще одну революцию готовить собрался. Зачем?

– Затем, Андреич, что этот переворот, который произошел в феврале, ничего по сути своей не дал народу. Царя убрали, а бояре остались те же самые. Крестьяне землю не получили. Рабочие на заводах, как были бесправными, так и остались. Воры и кровопийцы сидят на своих местах и в ус не дуют. Их надо гнать поганой метлой вслед за царем! Про армию ты верно говоришь. Но сейчас на наших глазах разваливается старая армия. Не стоит сокрушаться об этом. Мы создадим новую армию – революционную!

В Москве Деливрона назначили заместителем начальника отделения ВЧК по международным связям. В двадцатых числах мая чекистов на ночь глядя подняли по тревоге и направили организовать засаду возле доходного дома графини Шереметевой по Никитскому бульвару. Имелись проверенные сведения о том, что в квартире третьего этажа, где на бульвар выходят балкончики с колоннами по фасаду, после полуночи состоится тайная встреча московских контрреволюционеров-подпольщиков с членом миссии Международного Красного Креста, действовавшей при посольстве США. Американский дипломат со шпионским заданием кружными путями, сбивая со следа чекистов, приехал из Вологды, где в 1918 году находился дипломатический корпус стран Антанты в Советской России, и намеревался провести инструктаж единомышленников по борьбе с новой властью. Чекистам после завершения «тайной вечери» всех ее участников надлежало задержать.

Андрей как опытный оперативник до начала операции засветло аккуратно прошел мимо дома Шереметевой и наметил, где следует расставить своих сотрудников, чтобы мимо них мышь не проскочила.

Ночная засада оказалась успешной: без шума и стрельбы удалось взять всех участников конспиративной встречи, включая ее организатора из американского посольства. Уже светало, когда к Андрею подошел один из подчиненных и сообщил, что руководство велело снимать засаду.

– Сейчас иду, – тихо ответил Андрей.

Но уходить не хотелось. Теплое московское утро вступало в свои права, вставало солнце, дурманяще пахла свежая клейкая листва на деревьях, а городские пичужки подняли веселый гвалт, приветствуя наступление нового дня. Легкомысленное состояние природы явно не соответствовало суровому характеру дел, которые творились ушедшей ночью. Еще одна мысль терзала Деливрона помимо размышлений о проведенной операции. Вчера вечером, неприметно двигаясь по бульвару вдоль путей, где ходил трамвай «аннушка», внимательно осматривая прохожих, в одном из них он вдруг признал своего харбинского товарища Александра Петровича Адельберга.

Он не был уверен на сто процентов точно, что этот понуро идущий человек в надвинутой на глаза кепке, в помятом пиджаке и штанах, заправленных в сапоги, и есть хорошо ему известный барон Адельберг, гвардейский офицер, подполковник, судя по словам его жены Анны. Похож – да, весьма и весьма. Но что он здесь делает? И в таком виде? Подойти и прямо спросить, а вдруг не он? А если он, но скрывается от кого-то, тогда о чем говорить? «Здравствуйте, Александр Петрович, я – сотрудник Московской ЧК!» – хмурясь, размышлял в тот момент Андрей. И, глядя на удалявшуюся фигуру прохожего, с тяжелой думой пошел прочь в сторону площади Арбатских ворот.

Во время ночного задержания московских контрреволюционеров он переживал лишь об одном: ему до зубной боли не хотелось, чтобы тот прохожий в кепке и помятом пиджаке оказался в их числе. И только взглянув издали, как чекисты сажали задержанных в машину, он успокоился, убедившись, что причин для переживаний не оказалось. Ни одного человека, похожего на Александра Петровича, среди них не было.

Нахлынувшие воспоминания не отпускали и потом, когда участникам ночной засады дали пару часов на отдых перед выполнением новых заданий. Ворочаясь на кожаном диване в кабинете, он шаг за шагом мысленно проходил тот путь, который привел его в Московскую ЧК.

Тогда, вскоре после Февральского переворота, чтобы быть поближе к мужу, в Петроград из Харбина приехала Тоня. Деливрон начал бомбардировать столичное начальство рапортами с просьбой предоставить ему недельный отпуск по семейным обстоятельствам. На письма никто не отвечал. Он пытался соединиться с отделением контрразведки Главного морского штаба по телефонной линии железнодорожников. Телефонную трубку в Петрограде никто не брал.

Обозлившись, Андрей решил ехать без разрешения, согласовав проезд «туда и обратно» с Совжелдором. Жена встретила на Николаевском вокзале, и они вместе провели три дня в просторной квартире ее дальних родственников на Васильевском острове. Чтобы хозяева не очень переживали из-за неожиданного наплыва гостей, Андрей привез из Мурманска два чемодана с консервами, рыбой, мясными деликатесами и продуктами на каждый день: хлебом, сахаром, сливочным маслом. Отвыкшие от изобилия жители столицы могли рассматривать такие дары, как настоящий подарок судьбы.

Совсем иной «подарок судьбы» Деливрон получил на службе в отделении флотской контрразведки, куда пошел, чтобы выяснить, почему нет телефонной и почтовой связи. В отделении сидели два неких штатских субъекта, которые вырывали документы из папок с секретными оперативными делами и бросали в открытые чемоданы с надписями «На уничтожение». На вопрос: «Где Виноградов?», Андрей получил неожиданный ответ: «Он здесь больше не работает». «Больше не работали» и остальные известные ему сотрудники контрразведки. Андрей поискал Окерлунда, но и его не оказалось на месте, хотя кто-то из встретившихся офицеров сказал, что разведчик может быть в командировке.

Погрустневший Деливрон отправился в бухгалтерию в надежде решить хотя бы денежные вопросы. Словоохотливый пожилой бухгалтер полушепотом сообщил, что после февральского переворота от службы из контрразведки были отставлены все офицеры Отдельного корпуса жандармов. Большинство из них были арестованы, а оставшиеся на свободе пустились в бега. Лишившись значительной части оперативного состава, отделение фактически утратило работоспособность. Некому было вести работу с агентурой, некому было проводить активные мероприятия. Виноградов подал по команде рапорт об отставке с должности начальника отделения. В создавшейся обстановке его никто даже не уговаривал остаться. Куда потом исчез Виноградов, сказать сложно.

Немного порадовал бухгалтер деньгами: выдал сумму за прошедшие месяцы и прямо-таки уговорил взять на ближайшее будущее: «Берите, неизвестно, будет ли у вас следующий раз!» В квартире на Васильевском Андрей, закрывшись в комнате с Тоней, долго извлекал пачки с деньгами изо всех карманов и из-за пазухи. Жена смотрела и улыбалась от комичности ситуации, вместе с тем не могла избавиться от тревоги за Андрея, что будет с ним в такое непонятное время.

Вернувшись в Мурманск, он кипел от возмущения. История повторилась: в прошлую войну он вел нелегальную работу в Японии, а в столице его уволили с военной службы. Сейчас продолжается война с германцами, а контрразведчиков оставили не у дел. Крайне дурацкая ситуация повторяется раз за разом! В таком настроении его застал Прохоров, неожиданно заглянувший на огонек в вагон-кабинет. Деливрон не собирался устраивать душевный стриптиз перед революционером, тем более не намеревался раскрывать тайные стороны своей военной службы. Лишь насупленно молчал и слушал.

– Понимаю, Андреич, съездил ты в Питер нерадостно. Ужасаешься, что весь старый мир на глазах рушится? Вижу, что угадал! Вообще-то он давно собирался развалиться, о чем ты, должно быть, и сам догадывался еще в прошлом году. Но те, кто сейчас после свержения царя взял власть в свои руки, реальной силой не обладают. Поэтому кругом такой кавардак и творится: сломать сломали, а как восстановить не знают.

Угрюмый Андрей язвительно поинтересовался:

– А вы, большевики, конечно, знаете?

Решительно настроенный Прохоров этой колкости будто не заметил и уверенно ответил:

– Представь себе, знаем! На днях вождь нашей большевистской партии товарищ Ульянов-Ленин выступил в Петрограде с программой действий российских большевиков после Февральской революции. Фактически – это план борьбы за перерастание произошедшей буржуазной революции в революцию нашу, социалистическую, путем захвата власти. Что я тебе все это рассказываю? Возьми-ка газету «Правда», это печатный орган Петроградского комитета Российской социал-демократической рабочей партии, в ней этот план и изложен. Почитай статью «Задачи пролетариата в данной революции»! Видишь, тезисы написаны, в них – вся суть плана товарища Ульянова-Ленина.

Прохоров своими словами рассказал о большевистском плане и, уходя, оставил газету. Андрей не поленился и вечером прочитал «тезисы Ульянова-Ленина», подчеркнув кое-что в тексте карандашом, чтобы позже обсудить с Прохоровым. Для себя отметил строгость и ясность изложения программы предстоящей борьбы за власть. Он и в словах Прохорова нередко чувствовал непоколебимую уверенность в правоте дела своей партии. «Да, эти сопли жевать не будут. Серьезные люди, знают, чего хотят», – сделал он потом вывод.

Вслух Деливрон пенял Прохорову на то, что он ведет революционную пропаганду. Но про себя все чаще соглашался с этим бывшим матросом, ставшим неожиданно заместителем городского главы. У Андрея была возможность общаться с коллегами – флотскими офицерами, но в разговорах с ними он замечал либо растерянность в условиях сложившейся обстановки, либо злость и откровенную враждебность по отношению к людям, не разделявшим их точку зрения на новую Россию. Сам же он все больше и больше верил в то, что старый мир не возвратится, поэтому надо решительно браться за строительство нового. «Пропаганда» Прохорова и собственное осмысление происходящего привели к тому, что Андрей был готов сотрудничать с новой властью. Тем более что его прежняя служба не могла продолжаться. Флотская контрразведка к середине 1917 года фактически перестала существовать.

Германцы, похоже, пристально следили за положением дел в Петрограде, потому что заметно активизировали диверсионную деятельность на разных направлениях, в том числе и на Севере, в Мурманске. Деливрона, скучавшего без живого дела, сама жизнь заставила вновь включиться в оперативную работу.

Один из его негласных помощников, местный рыбак, как-то прибежал под утро и сообщил, что заметил на берегу подозрительных людей, которые ночью подавали какие-то световые сигналы в море. Андрей понял, что нужно срочно устроить засаду и задержать сигнальщиков. У него родилось предположение, что сигналы предназначены для германских кораблей или подводных лодок, с которых на берег могут высадиться на лодках группы диверсантов для организации взрывов в порту и на железной дороге. Для противника был как кость в горле Мурманский транспортный узел, через который потоком на фронт шли стратегические грузы. Немцы на подводных лодках и кораблях в море оказались бессильны прервать этот поток, потому что английские и русские корабли надежно прикрывали транспортные суда, идущие на Мурманск. По-видимому, германское командование решило провести специальную операцию для осуществления диверсии в порту.

Чтобы устроить засаду на берегу и задержать злоумышленников, требовались вооруженные люди, которых у Деливрона не было. Он надумал обратиться за помощью к Прохорову. Семен со всей серьезностью отнесся к сообщению о вражеских сигнальщиках, и в тот же день с русских миноносцев, стоявших в порту, в распоряжение Андрея были направлены полтора десятка хорошо вооруженных матросов для организации засады. Прохоров и сам решил принять участие в засаде.

Вместе с рыбаком вся группа скрытно заняла позиции за валунами у береговой линии. Вскоре словно тени на берегу появились два человека. Они включили электрические фонари и начали передавать азбукой Морзе сигналы в сторону моря. С какого-то корабля, не различимого на фоне серых волн, пришло ответное сообщение, которое можно было истолковать как «Добро!».

Сигнальщики выключили фонари и собрались уходить. Деливрон шепотом скомандовал Прохорову и рыбаку, которые находились рядом:

– Выбегаем и задерживаем этих. В одного из них я буду стрелять, но постараюсь только ранить. Второго хватайте, валите на землю, дайте увесистых тумаков и пригрозите убить. Все поняли? Тогда пошли!

Они действительно выскочили из-за валунов прямо перед сигнальщиками. Раздался выстрел, и один из них с громким стоном упал. На другого навалились Прохоров и рыбак. Сигнальщик стал молить о пощаде. Подбежавший Деливрон сунул ему в подбородок ствол нагана и закричал:

– Убью, вражина! Кому сигналы подавал? Отвечай! Иначе отправишься на тот свет вслед за своим товарищем.

Он кивнул в сторону лежавшего на песке раненого. Пленник заверещал, умоляя оставить его в живых. Судя по выговору, он был финном.

Деливрон выстрелил у него над ухом и снова заорал:

– Кому сигналы подавал? Отвечай!

Финн быстро заговорил:

– Сейчас сюда подойдет баркас с германского миноносца. На нем будут люди, которые хотят взорвать морской порт.

– Ладно! Поверю. Свяжите ему руки и ноги. Я пока перевяжу того раненого.

Вскоре матросы, находившиеся в засаде, утащили обоих пленников к грузовику, который стоял на обочине дороги. Андрей велел Прохорову подробно допросить сигнальщиков, чтобы выяснить, откуда они пришли и какое имели задание кроме подачи сигналов. А сам вернулся на берег и вместе с матросами стал поджидать в засаде прибытия баркаса с германскими диверсантами.

Ждать пришлось не менее двух часов. В душу Андрея даже закралось подозрение, что сигнальщики обманули и высадка произойдет где-нибудь в другом месте. «Надо пойти допросить их еще раз», – думал он с нарастающим раздражением. Вдруг со стороны моря трижды вспыхнул свет прожектора. Андрей достал фонарь и трижды мигнул светом в ответ. Именно так уверил его на допросе финн-сигнальщик.

Матросы в засаде были людьми опытными, инструктировать их долго не пришлось. Баркас без единого огонька на борту, покачиваясь на волнах, уткнулся носом в береговые камни. С палубы на мелководье по одному спрыгнули десять вооруженных людей. Деливрон наверняка знал, что баркас сразу уйдет в море, но отпустить его с миром не входило в планы контрразведчика. Едва диверсанты выбрались на сушу, из-за валунов раздались пулеметные очереди. Два «максима», захлебываясь огнем, с обоих флангов крушили деревянные борта баркаса. Летели выбитые щепки и доски, со звоном лопались стекла иллюминаторов. Наконец, на неподвижном суденышке вспыхнул пожар, и раздались взрывы от загоревшегося топлива, падали куски разлетевшегося в клочья двигателя. Ошеломленные диверсанты лежали на камнях неподвижно, оберегая головы от свистящих над ними очередей. Стрельба стихла в тот момент, когда к лежащим подбежали матросы из засады. Вид пылавшего баркаса отбил у врагов охоту к бессмысленному сопротивлению. Матросы подняли их на ноги, связали и отконвоировали к грузовику у дороги. Деливрон шел немного позади группы пленных и поражался, как без единой жертвы с нашей стороны удалось нейтрализовать десяток физически сильных и подготовленных диверсантов, тем самым сорвать операцию противника по взрыву в порту Мурманска. Он преднамеренно приказал пулеметчикам расстрелять и поджечь баркас. Пусть руководители операции видят и слышат, что разработанные ими планы рухнули. Это предостережет их от проведения новых диверсий в ближайшее время.

Чуть позже, в городе, Прохоров зашел в вагон к Деливрону. Уважительно взглянув на офицера, сказал:

– Ну, Андреич, удивил ты меня давеча ночью. Я привык видеть в тебе тихого, спокойного товарища, а ты, оказывается, эвон, какой боевой! Настоящий волкодав! Здорово немчуру прижал! Уважаю! Держи «краба»!

Деливрон, усмехаясь от необычного проявления чувств товарища, пожал протянутую ладонь с растопыренными по флотской традиции пальцами.

– Ладно, скажешь тоже, «волкодав»! Все хорошо сработали. Матросы с миноносцев – молодцы, как будто всю службу диверсантов ловили. Дважды ничего не надо было объяснять. Ты тоже грамотно действовал. Вот все и сложилось у нас.

– Не скромничай! Хотя я не об этом. Я тебе, Андреич, хочу предложить новую работу. На германца мы здесь страху нагнали и считаем, что он нескоро теперь сунется со своими диверсантами. Мы и сами теперь организуем противодиверсионную оборону. Тебе же, как опытному офицеру, следует идти работать в военный комиссариат. Переезжать недалеко придется. В Олонецкой губернии, конкретно в городе Петрозаводске, действует военный комиссариат. Руководителя комиссариата назначили, а помощника у него нет. Одному ему не справиться. Выдвигаю тебя на должность помощника и прошу не отказываться, потому что других кандидатур нет. Надеюсь, что согласен. Добро?

– Ты мне выбора не оставил. Приходится соглашаться.

Летом 1917 года Деливрон уехал из Мурманска в Петрозаводск и стал работать в губернском военном комиссариате.

Работа в Петрозаводске Андрею ничем особенным не запомнилась. Военный комиссариат предоставил служебную квартиру, в которую из Петрограда приехала Тоня. Петрозаводск находился на железной дороге, как раз между Петроградом и Мурманском. Все вечерние столичные новости к утру были известны в Петрозаводске. Деливрон, оторвавшись от Прохорова, отдалился и от бурной политической жизни. Он не ходил по утрам на станцию в надежде услышать что-то новенькое, мало с кем общался. Говорил Тоне с улыбкой, что они живут как захолустные обыватели.

Закончилось недолгое карельское лето, наступила холодная осень. В последних числах октября из Петербурга во все концы полетели вести о свершившейся новой революции. Но в сонной Олонецкой провинции оживления по этому случаю не наблюдалось. Население к тому времени просто устало от политической неразберихи, царившей в столице, и было озабочено лишь вопросом о том, как выжить в такое непростое время. Надвигалась зима, и все пафосные политические лозунги тускнели, когда из деревень на севере Карелии доходили страшные в своей первобытной простоте известия о надвигающемся голоде.

Работникам военного комиссариата дали указание о создании рабочей милиции, на которую возлагается обязанность по защите «прав народа и завоеваний революции в пределах Петрозаводска». Решение о создании таких отрядов приняли лидеры профсоюзов на главном в городе Александровском заводе, который находился в руках большевиков. Первоначально думали, что милиция должна охранять порядок на предприятии. Позже, в ноябре, из рабочей милиции стали формировать вооруженные отряды Красной гвардии. Деливрону вменили в обязанность научить красногвардейцев владеть оружием и вести бой в городе и на местности. Сотня молодых людей из числа заводских рабочих, железнодорожников, речников и вчерашних учащихся реального училища маршировала строем, занимала оборону по команде «ложись» и поднималась в атаку по сигналу Андрея. В военном комиссариате бойцам выдали винтовки, револьверы и пулемет «максим». Первый отряд Красной гвардии Олонецкой губернии встал в готовности защищать город и поступил в распоряжение городского совета рабочих и солдатских депутатов.

В начале нового 1918 года вдруг как снег на голову свалился Прохоров. Он вихрем ворвался домой к Деливрону и своим флотским басом чуть не до смерти напугал Тоню. Разобравшись в обстановке, он с тем же гудением принес извинение женщине и, не задерживаясь ни на минуту, сказал:

– Адреич, бросай все дела и срочно собирайся в Петроград, я сейчас туда перебрался работать. Для тебя имеется важное дело. В твоем военном комиссариате я уже договорился, завтра тебя откомандируют в распоряжение Совета народных комиссаров.

Тут же моряка след простыл. Андрей удивленно выслушал, но завтра его никуда не откомандировали. Военный комиссар страшно ругал Прохорова, который сманивал ценных работников. Тем не менее дело сложилось так, что в начале февраля Андрей и Тоня вернулись в Петроград. Деливрон отыскал Прохорова в Смольном, где размещался Совет народных комиссаров Советской России, где работала новая государственная власть.

Минуя десяток часовых, которые стояли у ступеней парадной лестницы с улицы, у входа в здание, в коридорах на всех этажах Смольного, Деливрон поднялся по лестнице на третий этаж в правом крыле. Прохоров ждал его на верхней площадке.

– Пойдем! Надо товарища встретить, пока совещание не началось в актовом зале.

Мимо них по коридору в направлении актового зала бывшего Института благородных девиц уже двигались люди.

– Товарищ Петерс! – окликнул Семен крепыша с волнистыми волосами в черном костюме с белой рубашкой и галстуком. Его внешний вид заметно отличался от большинства людей, которые ходили по Смольному в военной и полувоенной форме, в перепоясанных ремнями гимнастерках, галифе и сапогах.

Тот обернулся и подошел:

– Рад тебя видеть, Семен!

– Хочу познакомить тебя с моим давним сослуживцем Андреем Деливроном. Я о нем говорил, он знает несколько иностранных языков и на моих глазах обезвредил дюжину германских диверсантов как мальчишек-гимназистов. А главное – честен и стоит за новую Россию, хотя в прошлом – морской офицер, лейтенант.

– Главное – это то, что ты за него поручился. Здравствуйте, товарищ! Приходите завтра с утра на Гороховую. Мы с Феликсом Эдмундовичем будем там.

Петерс быстро ушел дальше по коридору, а Прохоров объяснил происходящее Деливрону:

– Это Яков Христофорович Петерс, опытный революционер, член Петроградского военно-революционного комитета. Мы с ним познакомились в Мурманске после Февральского переворота, когда он возвращался в Россию из эмиграции. Подружились. Перед началом октябрьских событий он вызвал меня в Петроград, мы вместе участвовали в подготовке вооруженного выступления. На днях его назначили заместителем председателя Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, иначе – ВЧК. Я ему про тебя рассказывал, он сделал вывод, что при твоих возможностях тебе надо работать в ВЧК.

Андрей искренне возмутился:

– Семен, куда ты меня все время сватаешь? Сначала по твоей команде я поехал в Олонецкий военный комиссариат. Ладно, любой человек военный понимает, что это дело нужное. Работал, создавал отряды самообороны. Потом словно во время пожара я бежал из Петрозаводска в Петроград, где вдруг узнал, что ты меня рекомендуешь на работу в какой-то Чрезвычайной комиссии. Я ведь ни сном ни духом, а ты уже ведешь в моем присутствии разговор с серьезным человеком. Что это такое, Семен?

– Андреич, я тебе объясню так: это – революционная необходимость. Людей грамотных и надежных у нас раз-два – и обчелся, а дел – выше крыши. За твою надежность и честность я готов поручиться: ведь я никогда не забываю, как ты мне в Японии в госпиталь все деньги моего жалованья принес, до копеечки. Хотя, кто я для тебя был? Да, никто. Нижний чин из экипажа корабля. Другой бы офицер и не стал бы связываться с такой морокой. А ты для меня все сделал по-хорошему. Я на эти деньги бежал из Японии перед войной и еще долго жил, пока не начал свои зарабатывать. И все прошедшие годы помнил о твоей честности и благородстве. Так-то вот.

Деливрон в ответ буркнул, что по-другому поступать не привык.

– И я о том же говорю, – закончил мысль Прохоров. – Сейчас шаг за шагом создается ВЧК, организация, которая должна защитить новую Советскую Россию от всех врагов, в том числе иностранных диверсантов и шпионов. Для этого дела ты очень даже подходящий человек. Поэтому не отнекивайся. И уж прости ты меня, что я не спрашивал твоего согласия, когда с товарищем Петерсом договаривался. Времени совсем не было.

Недовольный Андрей еще не раз высказал свои претензии Прохорову. Тот, как мог, оправдывался, но в основном молчал. Утром следующего дня вдвоем они направились в дом номер два по улице Гороховой, где разместилась ВЧК.

Деливрон прежде не бывал в этом особняке. Оказалось, что главный вход находился не на Гороховой, а за углом – со стороны Адмиралтейского проспекта. Андрей поинтересовался:

– Что здесь размещалось прежде?

– Царская «охранка», – кратко сообщил Прохоров.

Сразу за дверью по короткой широкой лестнице они прошли на небольшую площадку с огромным зеркалом справа. Андрей не мог понять, почему каждый эпизод визита в особняк на Гороховой прочно впечатывался в память. Вероятно, потому что этот визит для него станет важным. Как еще объяснить?

С площадки по узкой лестнице с незатейливой балюстрадой поднялись на второй этаж. Дальше находились два проходных кабинета, где за столами работали трое или четверо сотрудников, одетых в пальто и шапки. Высокое окно, выходившее на Адмиралтейский проспект, и открытая анфилада комнат налево создавали эффект уличного простора. А направо – начальственный кабинет, дверь в который была распахнута, что говорило о том, что здесь ждали посетителей.

Кабинет не впечатлял размерами, притом, что количество мебели в нем было минимальным. Прямоугольный стол под зеленым сукном с массивным чернильным прибором и двумя телефонными аппаратами. Стул руководителя пустовал, а находившийся в кабинете Петерс придвинул другой стул слева. Посетителям предложил занять стулья у маленького круглого стола, стоявшего вплотную к большому.

Разговор с Деливроном начал Петерс. Через несколько минут в кабинет стремительно вошел энергичный председатель ВЧК Дзержинский. Он поздоровался и прошел сразу к высокой изразцовой печи в стене позади стола. Рукой тронул белую плитку и отдернул руку:

– Здесь холоднее, чем на улице. Топить нечем, вот беда. Ну, да ладно. Давайте к делу!

Андрею было задано много вопросов, но главным образом они касались его знания иностранных языков. Услышав про японский язык, оба руководителя переглянулись и уважительно покивали головами. Потом они сообщили, что хотят назначить его в отделение по международным связям, но оно пока лишь формируется. Когда можно будет приступать к работе, его вызовут.

Вот таким путем Деливрон при содействии большевика Прохорова стал сотрудником ЧК.

В марте 1918 года советское правительство переехало из Петрограда, которому угрожали наступавшие германские войска, в Москву. Работа Деливрона фактически в Москве и началась. Он успел поучаствовать в нескольких важных мероприятиях, а в последних числах мая его вызвали к руководству для серьезного разговора.

В кабинете за столом, обитом зеленым сукном, сидел Дзержинский, его ближайшие помощники латыши Петерс и Лацис заняли пододвинутые рядом стулья. Андрея посадили перед столом. Первое слово дали Лацису, который отвечал за оперативную работу. Мартын Иванович не стал ходить вокруг да около, сразу повел разговор по существу:

– Товарищ Деливрон, руководство Чрезвычайной комиссии намерено предложить вам важное, секретное и очень опасное задание. Не надо объяснять, что наша молодая Советская республика находится сейчас в крайне сложном положении. Враг кругом. На Дону вовсю идет гражданская война, на западе немцы хозяйничают, на севере высадился английский десант. По всем перечисленным направлениям мы в ЧК имеем оперативные позиции и своевременно получаем сведения по обстановке и можем своевременно докладывать руководству республики и реагировать. Беспокоит нас положение дел в восточных губерниях России. Против советской власти восстал Чехословацкий корпус, который сейчас занимает своими эшелонами всю Транссибирскую железную дорогу. В Оренбуржье – гуляет атаман Дутов, на Урале и в Сибири сам черт ногу сломит: казаки, буржуи, бандиты. А на Дальнем Востоке – хорошо известные вам японцы. Если вы согласны выполнить архитруднейшее задание, то вам следует, словно нож сквозь масло, пройти через все препоны, по железной дороге добраться до Владивостока и вернуться в Москву, собрав максимум сведений о том, что творится на дальних окраинах России. Очень важно, чтобы у вас получилось вступить в контакт с офицерами японских оккупационных войск и узнать, насколько простираются планы Японии по продвижению в глубь территории России. Помимо этого в Омске, Чите и Владивостоке постараться найти верных советской власти людей, передать им указание руководства ЧК создать глубоко законспирированные ячейки, никому ничем не выдавать своего существования, находиться в постоянной готовности получить от нас сигнал и действовать. Пускай они хоть спят, как медведи в берлоге, до поры до времени. Но поддерживают с нами связь.

Трое руководителей Чрезвычайной комиссии внимательно смотрели на Деливрона, оценивая, какое впечатление произвели на него слова Лациса. Андрей, значительную часть службы которого занимала нелегальная работа, не был сильно удивлен поступившим предложением. Вспоминая о том, что слова Прохорова о его знания японского языка произвели заметное впечатление на Дзержинского, он предполагал, что его как япониста рано или поздно постараются использовать на восточном направлении. Аналитические способности не подвели моряка. Поэтому он спокойно выслушал очередное предложение о направлении на нелегальную работу.

– Вы согласны выполнить такое задание? – закончил Лацис.

– Да, – кратко ответил Андрей.

– Когда можете приступить к его осуществлению?

– Полагаю, потребуется время на более глубокое изучение поставленных задач, особенно в части формирования законспирированных ячеек в восточных губерниях страны. У людей должна быть связь с Центром, то есть с руководством ВЧК. У меня, кстати, тоже должна быть связь на протяжении свей поездки. Важный вопрос – финансирование. Далее. Надо подготовить легенду для поездки и соответствующие документы для ее подтверждения. Наконец, требуется подобрать наиболее безопасные точки для начала операции и для ее завершения, я имею в виду те места, откуда я уйду на задание и где меня будут ждать после возвращения. Пароль нужен для связи при возвращении: ведь вы, Мартын Иванович, не будете меня долго ждать в точке, куда я должен буду выйти после окончания поездки. Значит, нужно этим паролем убедить того командира, который меня встретит, чтобы он меня не к стенке как шпиона поставил, а отправил в Москву. Насколько споро мы сможем дать ответы на перечисленные вопросы, настолько скоро я смогу отправиться на задание.

– Все логично, – сказал Дзержинский и хлопнул ладонью по столу, будто печать поставил. Повернувшись к Лацису, он продолжил:

– Мартын Иванович, займитесь подготовкой к операции совместно с товарищем Деливроном.

Через неделю в пустом кабинете начальника Рязанского вокзала Москвы сидели Лацис и Деливрон. Андрей был одет в синий морской китель с двумя золотыми шевронами на рукавах: флотская форма без погон на плечах, но с нашивками, была универсальна, ее носили и бывшие царские офицеры, и командиры нового Красного флота. В кармане лежал подписанный Троцким мандат с назначением командиром корабля Волжской военной флотилии. Предписывалось найти в затоне у поселка Сухая Самарка буксирный пароход на плаву, набрать команду и перегнать из Самары в Нижний Новгород, где формировалась Волжская военная флотилия.

Лацис озабоченно сообщил новость:

– В Самаре буза начинается. Чехословаки со дня на день возьмут город в свои руки. Поезда из Москвы туда пока ходят, но, думаю, пока вы доберетесь, мандат от Троцкого лучше будет уничтожить. Представителей советских органов вряд ли встретите. Поэтому сразу переходите к основной легенде, согласно которой вы бежите от новой власти на восток, в Харбин, где жили до начала Мировой войны.

Андрей помолчал и ответил:

– Рано или поздно с белыми пришлось бы встретиться. В Самаре так в Самаре! Однако мне пора на перрон, через полчаса поезд должен отправиться.

– Да, конечно. Попрощаемся здесь. Удачи вам!

– Спасибо. Прошу вас, если что, позаботиться о жене. Она живет в Петрограде.

– О супруге вашей, конечно, будем заботиться. И никаких «если что»! Все должно быть хорошо. До встречи!

После Пензы в вагоне поезда Москва – Самара пассажиров стало значительно меньше по сравнению с тем, сколько их втиснулось на Рязанском вокзале.

На столичных перронах казалось, будто вся Москва собрала чемоданы, баулы, мешки и кошёлки, вознамерившись сесть в поезд и уехать хоть куда-нибудь. Толпы людей метались от одного состава к другому в надежде взять вагоны штурмом. Поезда составлялись из разнокалиберных вагонов: двух-, трех-, четырехосных, но однообразного зеленого цвета, то есть вагонов 3-го класса. Про синие пассажирские вагоны 1-го и 2-го класса никто из едущей публики не вспоминал, будто не было в помине удобных вагонов дальнего следования, спальных вагонов, вагонов с мягкими полками. На посадку подавались только жесткие вагоны, и в них, набившись до предела, как могли, размещались пассажиры.

Деливрону доводилось путешествовать в разных странах и в разных поездах, в Японии, в Америке, в Китае, в той же России, когда был порядок, но в тот раз он получил возможность получить представление о российской железной дороге времен революции и Гражданской войны. Летом 18-го года на вокзалах больше всего было видно военных. Организованные команды красноармейцев с оружием в руках, расхристанные и полупьяные демобилизованные солдаты старой армии, снявшие погоны офицеры со строевой выправкой, прячущие глаза под козырьками фуражек. Среди иных категорий пассажиров много встречалось так называемых «мешочников», то есть людей, отправлявшихся из городов по деревням за продуктами на последующую продажу. Тут же мелькали городские и сельские мамаши с детьми, неприкаянные старички, ну и прочие лица. Выделялись представители новой власти: одеты были чище и аккуратнее. Их при посадке в вагоны сопровождали комендантские патрули, которые сдерживали остальных пассажиров, всеми силами рвущихся занять места на полках.

Случались происшествия. На глазах Андрея один из тех самых пассажиров с военной выправкой, явно бывший офицер, двигавшийся в общем потоке, вдруг остановился и быстро метнулся в обратную сторону. За ним бросились в погоню несколько молодых людей, в которых опытный глаз мог признать сыскарей из Московского уголовного розыска. Один из них поднял вверх руку с маузером и выстрелил, крича вслед офицеру «Стой!», «Стой! Пристрелю!». Люди вокруг расступились по сторонам, но уже через минуту людское море вновь сомкнулось, скрывая в своих волнах результаты погони извечных противников – воров и сыщиков.

Деливрон тоже садился при содействии патрульных, поэтому вошел в вагон первым и занял место на нижней полке у окна. Ему подумалось, что в поезда теперь придется садиться часто, но с таким удобством, как в Москве, вряд ли. Кочевого люда в вагоне было очень много, шум и гам вперемешку с махорочным дымом повис в воздухе. Андрей невольно вспомнил страшную толчею в общем вагоне китайского поезда, которую он наблюдал в поездке из Шанхая в Харбин, и признал, что там народу набивалось все же больше, чем здесь.

В купе, где ехал Андрей, устроилась многодетная еврейская семья, которая заняла все свободные места рядом и наверху. Дети в начале поездки не в меру расшумелись, но старшие, с опаской поглядывая на строгий вид соседствующего с ними моряка, утихомирили их, и кудрявые мальчишки и девчонки, попрятавшиеся на верхних полках, тоже смотрели на чужого «дядю» со страхом и любопытством в черных глазенках.

Все они, дети и взрослые, почти бесшумно вышли утром на вокзале в Ряжске и там наконец дали волю своим голосам, подняв такой гвалт на весь перрон, что их было слышно за закрытыми окнами в вагоне. На последующих станциях поезд потихоньку пустел. После Пензы в вагоне вместе с Андреем остались лишь две воинские команды, человек по десять красноармейцев и командиров, ехавших, очевидно, на фронт. Но и они вышли на станции Сызрань, когда до Самары оставалось чуть более сотни километров. Там же, в Сызрани, в поезде появился военный патруль. Сначала патрульные долго говорили с православным батюшкой, теребившим большой нагрудный крест. Оказалось, что он тихонько спал на верхней полке в первом купе и ни разу не спускался вниз.

Дойдя до Андрея, начальник патруля спросил:

– Куда путь держим, товарищ военный моряк?

Деливрон кратко ответил:

– В Самару.

– А вам известно, что в городе уже идут бои? Белые медленно, но верно занимают улицу за улицей, красные части покидают Самару. Зачем вам туда? В руки противника захотели попасть?

Андрей, не торопясь, достал из кармана мандат, подписанный Троцким. Развернул бумагу, показал начальнику патруля и жестко спросил:

– Командир, может, посоветуешь и приказ председателя Реввоенсовета не выполнять?

Тот смущенно кашлянул и ответил:

– Как знаете. Мое дело – предупредить! Удачи вам!

– Погоди ты. Скажи, какая обстановка в Сызрани?

– Третьего дня части чехословаков ушли из города. Они как из Пензы двигались, так и у нас было остановились. Но власть в свои руки брать не стали и ушли в сторону Самары. Сегодня у нас спокойно, однако, вероятно, как только беляки обоснуются в Самаре, начнется наступление в сторону Сызрани.

– Ты бывал в Самаре, командир?

– Конечно!

– Тогда подскажи мне, где лучше соскочить с поезда, может, какой полустанок есть, чтобы не ехать до вокзала, а выйти да у кого-нибудь из местных жителей харчами разжиться?

– Можно сойти перед мостом, оттуда до затона в Сухой Самарке рукой подать. Но, если есть какие-то дела в городе, то лучше мост переехать, добраться до семафоров у подъездных путей, там можно спрыгнуть и через овраг пройти куда надо.

– Ладно, помог. Бывай здоров!

– Удачи!

Деливрону удалось осуществить замысел и выйти на улицы Самары не у вокзала, где слишком много посторонних глаз и его могли бы задержать представители новых хозяев города. Прыгнув с подножки вагона на ходу, он по тропочке прошел вперед, перешагнул через железнодорожные пути на городскую сторону и, минуя чей-то огород, засаженный картофелем, оказался на улице Заводской. Там, на втором этаже купеческого дома из красного кирпича, была оборудована конспиративная квартира ВЧК, адрес которой ему дали в Москве. В квартире можно было получить помощь, уточнить обстановку в городе, сменить документы, а то и просто поесть и отдохнуть или же «залечь на дно» на несколько дней.

Люди на улице почти не встречались. Редкие прохожие как один спешили по делам, стараясь исчезнуть за ближайшими воротами или за дверями дома. На улице царило безмолвие, однако со стороны Волги доносились раскаты перестрелки: то вдруг хлопки винтовочных выстрелов раздадутся, то застучат пулеметные очереди. Сильных боев уже нет, а стрельба, видать, оттого, что белые выбивают красных с последних позиций, размышлял Андрей на ходу.

Он нашел нужный номер дома, поднялся по деревянной лестнице, пропахшей запахами кошек и керосина, и позвонил в дверь.

– Вам кого? – раздался женский голос из-за двери.

– Мне сказали, что здесь берет заказы закройщик Кехман, – ответил Андрей условной фразой пароля.

Щелкнул засов, повернулся ключ внутреннего замка, дверь приоткрылась, и пожилая маленькая женщина со вздохом сказала:

– Да, берет. Только ему давно никто заказов не дает. Проходите.

Эти слова служили отзывом для того, чтобы пришедший знал, что попал к своим. Дверь распахнулась шире, впуская гостя в квартиру. Из прихожей он прошел в комнату, где стоял широкоплечий человек, примерно его возраста, с большой залысиной на лбу.

– Антон, – представился хозяин, протянув руку.

– Андрей, – ответил гость, пожимая руку.

– Меня оповестили московские товарищи о вашем приезде. Велели ознакомить с текущей обстановкой у нас в Самаре и взять на постой в случае необходимости.

– Спасибо! Ну и какая же здесь обстановка?

– Час от часу не легче, так лучше всего сказать! Несколько дней в городе хозяйничают подразделения вооруженных чехословаков. Они базируются в своих железнодорожных эшелонах, стоящих на путях в районе вокзала. Коммунистов и сочувствующих хватали и убивали прямо на улицах, выбили из города немногочисленные отряды красных, намеревались захватить членов Самарского революционного комитета. Но 5-го числа наш председатель ревкома товарищ Куйбышев эвакуировал аппарат работников на пароходе вверх по Волге. Через сутки сам с помощниками вернулся, чтобы руководить обороной. Где он находится сейчас – пока неизвестно. А Москва теребит, сообщите! Надеюсь, что успел уйти. Под крылышком у белочехов в Самаре образовалось, так называемое новое российское правительство – Комуч, комитет членов Учредительного собрания. В него записались представители антибольшевитских сил, главным образом эсеры. Воззвания начали строчить, указы, постановления. На стенах домов клеят, чтобы жители, значит, читали. Вчера издали указ о создании собственных вооруженных сил, которые назвали «народной армией». Сформировали первую боевую дружину, командовать ею взялся бывший наш работник отдела штаба Приволжского военного округа военспец Каппель. Генштабист, подполковник царской армии. Вчера за нас был, сегодня – за белых.

– Где у боевой дружины начальство располагается? Где кого можно найти?

– Они губернаторский дом на Театральной площади занимают. До вчерашнего дня там Куйбышев был. А сегодня – Каппель и его помощники.

– Понятно. Мне надо немного изменить внешность. Куда пройти, чтобы не мешаться здесь?

– За занавеску ступайте, угол комнаты у нас отгорожен. Там светло от окна.

Через полчаса Андрей вернулся. На плечах у него сверкали золотом погоны лейтенанта флота. Антон улыбнулся и покачал головой:

– Ну и ну! Совсем другим человеком выглядите. Как есть врагом стали. Вы документы московские сдавать будете?

– Зачем?

– А вдруг вас с этими документами схватят?

– А вдруг вас с ними схватят?

Антон в замешательстве замолчал.

– Я вам, Антон, как человек, поднаторевший в вопросах конспирации, скажу так: от лишних документов надо избавляться своевременно. Поэтому я московский мандат сожгу в вашей печке в полном соответствии с указанием товарища Лациса. В последующем нам встречаться с вами будет опасно, за мной обязательно будут следить. О своих дальнейших действиях сообщу запиской через тайник недалеко от запасного входа в театр. То, что в ней будет написано, сообщите в Москву. А теперь прощайте. Спасибо за помощь!

– Всего вам хорошего!

Андрей шел по улице в направлении центра города походкой уверенного в себе человека. Из-за угла вынырнул и направился навстречу вооруженный патруль чехословаков. Два немолодых рядовых легионера и их ровесник со знаками отличия поручика подозрительно присматривались к русскому. «Не знают нашей военно-морской формы, – догадался Андрей. – Сейчас остановят и начнут нудное разбирательство: кто-откуда-куда».

Неожиданно русский офицер, на каждом погоне которого было по три звездочки, – ровно столько же, сколько у начальника патруля, резко вскинул правую руку и приложил ладонь к козырьку фуражки в уставном воинском приветствии. Патрульные тут же приосанились, втянули раскормленные на тыловых хлебах животы, а начальник в ответ козырнул двумя пальцами и повернул в приветствии голову в сторону русского.

Так довольные и разошлись: Деливрон продолжил свой путь, а чехи – свой. Улыбаясь, Андрей повторил известную воинскую мудрость: «Не знаешь, что делать – учи устав французской армии. В параграфе первом устава сказано: воинскую честь первым отдает тот, кто младше по званию. Во втором параграфе сказано: если встретились два военнослужащих в равных званиях, первым отдает воинскую честь тот, кто умнее». Правильно замечено, помогает в жизни!

Наконец показалась просторная Театральная площадь. Перед белым зданием, бывшим губернаторским, а ныне – неизвестно чьим, но начальственным, было много военных, солдат и офицеров, кто-то из них отдавал честь, кто-то не отдавал, но зато никто с удивлением не пялился на флотскую офицерскую форму. Перед входом рычал работающим мотором легковой автомобиль. Андрей подошел к двери, чтобы войти в здание, но ему преградил дорогу чумазый солдатик-часовой, который лениво спросил:

– К кому?

Андрей остановился, заложил руки за спину, покачался на ступнях с пятки на носок, разглядывая часового будто диковину, сделал суровый вид и рявкнул ему в лицо:

– Сейчас я освобожусь и буду долго учить тебя служить по артикулу воинскому. Сто раз пожалеешь, что решил остановить офицера!

Пользуясь преимуществом в росте, он отодвинул рукой ошеломленного солдатика, вошел в подъезд и с треском захлопнул дверь перед носом стража. Тот счел за лучшее не преследовать странного посетителя. Андрей поднялся по лестнице и вошел в коридор, откуда слышались громкие голоса и дробный стук пишущей машинки. На двери одного из кабинетов висела табличка с фамилиями сотрудников: Каппель В.О., Яценко А.И. Шум исходил именно оттуда.

Деливрон открыл дверь, вошел и увидел трех офицеров, что-то громко обсуждавших, и девушку-машинистку, печатавшую на «ундервуде» за столом у окна. Офицеры умолкли, вопросительно глядя на вошедшего.

– Лейтенант флота Деливрон, честь имею, господа! – представился Андрей.

– Генерального штаба подполковник Каппель, – произнес стоявший ближе невысокий лобастый офицер с усами и бородкой.

– Понятно, это – ваш кабинет. Там написано, – Андрей кивнул головой на дверь.

– Это ошибка, – хмуро буркнул он, при этом, повернувшись вполоборота к соседу поручику, погрозил пальцем и тоже показал на дверь. Каппель явно досадовал оттого, что осталась висеть табличка, свидетельствовавшая о его службе у красных.

Деливрону сказал:

– Вы случайно застали меня здесь. Я только что приехал из зоны боевых действий за документами и уезжаю обратно. Если вам на фронт, прошу следовать со мной!

– Сожалею, но не могу принять ваше предложение. У меня имеются иные задачи, – ответил Андрей и полез в карман за документами.

Каппель язвительно процедил:

– Знакомая картина: в тылу, видимо, всегда требуется больше офицеров, чем на фронте.

Андрей, не обращая внимания на явный упрек, протянул Каппелю сохранившееся с января 1917 года удостоверение офицера военно-морской контрразведки, подписанное начальником Морского генерального штаба Русиным. От себя добавил:

– Мне надо ехать во Владивосток.

Каппель прочитал документ, кивнул и спросил с удивлением:

– От меня-то вы что хотите?

– Хотелось получить от военных властей Самары официальную бумагу, которая помогла бы мне сесть на поезд хотя бы до Челябинска. Сами знаете, на вокзале сейчас черт ногу сломит.

– Это – пожалуйста. Поручик Серегин вам что-нибудь напишет. Не знаю, поможет ли…

Минуту помолчал и направился прочь из кабинета:

– Все, господа, я поехал. Времени совсем нет.

В дверях, обернувшись к Деливрону, сказал:

– Если передумаете, будем ждать к себе. У нас не сегодня завтра начнется формирование Волжской боевой флотилии. Моряки потребуются.

Через полчаса Андрей покидал кабинет с необходимой бумагой. Поручик вышел одновременно с ним с ножом в руке, поддел ножом табличку на двери и снял ее. Андрей увидел на соседней двери табличку с фамилией Куйбышева. Он спросил:

– А Куйбышев, кто это?

– Он здесь у красных был самым главным, – нехотя ответил поручик.

– Арестовали его?

– Не успели. Куда-то исчез. Здесь же такая неразбериха была! Чехи сами по себе никуда влезать не желают. Сидят как сычи в своих вагонах, пока их о чем-нибудь не попросят. А наша власть только-только начала образовываться.

На площади Андрей остановился у доски объявлений и будто бы что-то записывал на бумаге. На самом деле он карандашом черкнул краткую записку: «К. успел уехать из города. Я направляюсь дальше».

Записку сложил несколько раз и незаметно засунул в тайник в щелке на столбе освещения, который стоял рядом с запасным входом в театр. Отошел в тенек у крыльца какого-то дома отдохнуть. Поглядывая на площадь, он заметил, что возле столба освещения прыгает какой-то мальчишка. Опершись на столб, паренек стал вынимать занозу из босой ступни. Вот он выпрямился и побежал в сторону Заводской улицы.

Андрей удовлетворенно подумал: «Записку из тайника малец забрал. Побежал, чтобы передать Антону, а тот сообщит в Москву. Работают чекисты из Самары!»

По-хорошему от Самары до Челябинска ехать не более суток, но поезд, на котором с трудом уехал Деливрон, тащился больше двух. Несколько часов Андрею пришлось стоять у окна, потому что все места в вагоне оказались занятыми. Каппель был прав, когда засомневался, что бумага военного командования города поможет на вокзале сесть на поезд. Конечно, Андрей предъявил ее коменданту вокзала и размахивал, как билетом, когда пробивался к двери вагона, но бумага не оказывала ровно никакого впечатления. Только сила и ловкость позволили достичь цели.

Тем не менее Андрей считал, что его разговор с Каппелем в дальнейшем поможет. Он не обсуждал такой нюанс работы, когда планировал операцию с руководством Московской ВЧК. Не сообщил Лацису и о том, что сохранил старое удостоверение офицера военно-морской контрразведки. Чувство самосохранения подсказывало ему, что об этом этапе биографии лучше не распространяться в среде чекистов. Но в Самаре у белых его удостоверение выстрелило в цель. Благодаря посещению штаба армии Комуча он документально подтвердил собственное пребывание в их стане, что непременно будет играть на руку в ходе дальнейшей поездки. Кроме того, он установил знакомство с одним из новых руководителей Белого движения. Тоже может пригодиться в будущем.

Андрей стоял у окна в вагоне и анализировал первые шаги в своем долгом и опасном путешествии. Время в дороге летело незаметно, потому что голова была занята важным делом. Пока, на его взгляд, он не совершал ошибок.

Поезд подолгу стоял на каждом полустанке, а то и просто в чистом поле. На одной из остановок сошел сосед, освободив нижнюю полку. Деливрон поспешил занять ее и, вытянувшись во весь рост, заснул.

Разбудили пассажиры, тянувшиеся по коридору на выход. Поезд стоял. В вагоне было жарко. Он поднял голову, и кто-то крикнул ему:

– Вставай! Чего разлегся! Поезд дальше не пойдет.

Плохо, что не пойдет, подумал Андрей, до Омска отсюда столько же, сколько от Самары. Проскочили бы до Омска – уже посредине Сибири оказались!

Мокрый от пота он выбрался из душного вагона на перрон, где разливалось летнее пекло, помноженное на жар раскаленных локомотивов, рельсов и стоящих на них платформ и цистерн. Захотелось пойти куда-нибудь искупаться или на худой конец сполоснуться под краном с холодной водой. Андрей отправился в город, нашел захудалую гостиницу, где снял койку и получил талончик на помывку. Вымылся и постирался – стало легче. На вокзале узнал, что на следующий день пойдет поезд до Кургана – тоже хорошо, потому что ближе к Омску.

Бесцельно слоняясь по Челябинску в ожидании поезда, Андрей остановился на площади близ вокзала. На тротуаре толпились люди и, вытягивая шеи, посматривали на мостовую, где издали слышалось бухание барабана и гудение труб играющего марши духового оркестра. Усиливался шум двигающихся войск. Вскоре воинская колонна поравнялась с тем местом, где стоял Деливрон. Возглавлял её высокий офицер с погонами полковника русской армии, подбоченись, сидевший на белом коне. За ним следовала конная группа офицеров, в составе которой были как русские, так и чехословацкие военные.

Какой-то знаток в толпе громко произнес:

– Это – полковник Войцеховский во главе полка чехословацких легионеров. Он сейчас ими командует. Смотр войск проводит, готовятся к наступлению на красных.

По подсчету Деливрона, в марше длинной колонны чехословаков участвовало шестнадцать рот, а это – без малого два полка, а не один, как говорил знаток в толпе. Две батареи орудий замыкали шествие пешей колонны, по одной у каждого полка. Силы немалые у этого полковника в отряде, полная бригада по штату военного времени, прикидывал в уме Андрей, надо бы выяснить точнее и сообщить сведения в Москву.

После прохождения маршем по городу солдаты направились на отдых в свои вагоны на вокзале, а кое-кто из офицеров прямиком из строя двинулся в ресторан. В том же ресторане решил посидеть и Андрей, который за вечер из пьяной болтовни офицеров узнал все, что требовалось для изучения обстановки.

Ночевал он в гостинице, где при свете керосиновой лампы-ночника написал небольшое письмо в Харбин, сообщая о своем скором приезде. Адрес в Харбине они с Лацисом подобрали в качестве конспиративного, то есть там действительно проживал харбинец, но письма, приходящие к нему из России, попадали в нелегальную группу загранаппарата ВЧК, созданную к тому времени в Харбине. Чекисты через своих людей на телеграфном узле КВЖД передавали закодированную телеграмму на телеграф Народного комиссариата путей сообщения в Москву.

Таким кружным путем Дзержинскому пришло донесение от «Япониста»: «Челябинск 12 июня. Отряд из двух полков чехословаков № 2 и № 3 при 12 3-дюймовых орудиях под командованием Войцеховского выдвигается на фронт в западном направлении с задачей атаковать красных и соединиться со своими в Поволжье. Я 13 июня еду в направлении Курган – Омск».

На следующий день Андрей снова был на вокзале и снова штурмом брал вагон поезда, назначенного до станции Курган. Ругань и толчея, как обычно, сопутствовали посадке пассажиров. Кое-как разместились по вагонам и часа полтора ждали отправления поезда. Вместо отправления состав дернулся и застыл на месте.

На перроне кто-то заорал:

– Смотрите! Чехи паровоз наш угоняют!

Андрей оказался в той группе людей, которая откликнулась на сообщение и выскочила из вагона разобраться с происходящим. Люди возмущались:

– Им понадобилось куда-то поехать, так они горазды чужие паровозы реквизировать!

Действительно, их состав из нескольких вагонов одиноко застыл на пути, а отцепленный от него паровоз отъехал и встал немного впереди. Рядом с локомотивом стояли вооруженные легионеры и с криками гнали прочь машиниста и его помощника. Из окошек кабины уже высовывались головы чехословаков. Увидев, что к ним бежит толпа возмущенных пассажиров, они громко закричали:

– Позор! Позор!

Деливрон не сразу понял смысл этих криков, почему эти интервенты кого-то стыдят. Лишь позже он узнал, что слово «позор» по-чешски означает «внимание». Там, на перроне, на крики «позор» сбежалось еще с десяток солдат с винтовками. Ощетинившись штыками, они встали вокруг паровоза.

Андрей подбежал к ним в числе первых. Умело поднырнув под ствол со штыком, он двумя руками схватил за винтовку и резко дернул. Не ожидавший такого приема, легионер потерял равновесие и свалился за спиной у нападавшего русского офицера. К Андрею сразу подскочили двое других чехов и схватили за руки. Остальных подбежавших пассажиров остановил строй выставленных штыков. Пока Андрей пытался отбиться от навалившихся солдат, сзади к нему с винтовкой наперевес подскочил тот, кого он свалил первым.

Сильный удар прикладом в спину сбил Деливрона с ног, он со стоном уткнулся головой в грудь одного из противников. Тот снизу стукнул его кулаком в лицо. Андрей откинул голову назад, пытаясь удержать равновесие. Но второй удар в лицо добил его, и он, окровавленный, упал навзничь. Легионеры втроем били лежачего сапогами. Сознание покинуло Андрея.

Сбежавшиеся пассажиры с возмущением наблюдали за избиением офицера и кричали, требуя от чехословаков прекратить бесчинство. Паровоз за спиной легионеров, шипя паром, покатил вперед к переводным стрелкам. Чехословаки, не опуская винтовок, организованно отступили от возбужденной толпы и пошли вслед за ушедшим локомотивом. Пассажиры поодиночке расходились, понимая, что сегодня ни в какой Курган или какую-нибудь иную станцию поезд уже не пойдет.

К лежащему на земле Деливрону подошла женщина лет около тридцати с узелком в руке, она тоже собиралась ехать на поезде, застывшем у перрона. Сочувственно присев рядом, принялась стирать кровь с лица избитого человека и приговаривала:

– Ну как же так? Ну как же так?

Потом отошла, смочила водой из водопроводной колонки белое полотенце, вернулась к Андрею и положила мокрую ткань ему на лоб.

Офицер, над которым она склонилась, с трудом разлепил заплывшие глаза и что-то промычал разбитыми губами. Женщина аккуратно, стараясь не причинить боли, провела мокрым полотенцем по его лицу. В этот момент она услышала, что сзади к ним подъехали какие-то люди на конях.

Деливрон очнулся, приподнялся на локтях и щелочками глаз, с трудом глядевших сквозь багрово-синие опухоли, смог рассмотреть склонившуюся над ним женщину и четырех подъехавших всадников. Один из них спешился и громко произнес:

– Штабс-капитан Мордвинов. Меня только что информировали, что здесь вооруженные чехословаки избили русского офицера. Это так?

Женщина выпрямилась, чуть отошла в сторону и показала рукой на окровавленного Андрея:

– Вот, глядите, что изверги наделали.

Деливрон, кряхтя, кое-как сел и, держась за отбитые солдатскими сапогами бока, с трудом выдавил:

– Мордвинова знаю. Не Тимофей ли Петрович вы?

Офицер, приглядываясь к пострадавшему, удивился:

– Я – Тимофей Петрович Мордвинов. А вы кто?

– Видать, трудно меня узнать сейчас. Я – Андрей Андреевич Деливрон, мы с вами встречались в японском госпитале. В лагере для русских военнопленных Мацуяма. Припоминаете?

Мордвинов удивленно замолчал и впился взглядом в сидевшего на земле человека. Потом опустился рядом на колени взял Андрея за руку и тихо сказал:

– Господи, Андрей Андреевич! Да я вас все эти годы ни на минуту не забывал, так был вам благодарен за то, что вы для меня тогда сделали. Мечтал когда-нибудь увидеться и вспомнить те далекие времена, поблагодарить. Но видеть вас в таких прискорбных обстоятельствах не ожидал, ни в коем случае! Вы сможете узнать тех негодяев, которые на вас напали? Мы их найдем и отдадим под трибунал.

– Нет, Тимофей Петрович. На меня никто не нападал. Скорее я напал на вооруженных чехов. Они отцепили паровоз от состава, в котором я собирался ехать, и несколько пассажиров, в том числе и ваш покорный слуга, рассердившись, решили отбить своё. Первым погорячился я, когда борцовским приемом бросил через себя одного из охранявших паровоз чехов. Остальных пассажиров они отогнали штыками, а меня втроем отделали кулаками и ногами. И то ладно, что не убили. Так что не буду я драму на ровном месте разыгрывать. Подумаешь, в драке участвовал…

– Андрей Андреевич! Нельзя дело так оставлять!

– Как вы себе представляете мою апелляцию? Идти к Войцеховскому и ломать шапку из-за того, что его солдатня меня побила, когда я напал на них? Накажите злодеев, ваше высокоблагородие! Аргументов у меня маловато, Тимофей Петрович. Да и ходить мне с жалобами сейчас трудно. Отлежаться бы пару дней где-нибудь.

– Куда же вы ехать хотели, Андрей Андреевич?

– До Владивостока надо добраться.

– Вот те раз! Так у меня свой вагон имеется, я с командой в Уссурийск следую. Прошу разделить со мной компанию.

– От такого предложения трудно отказаться. Пожалуй, что соглашусь.

Мордвинов встал и приказал одному из сопровождавших:

– Веретенников, скачи на вокзальную площадь и организуй, чтобы сюда примчался какой-нибудь экипаж, тарантас или телега на крайний случай. Надо раненого отвезти к нам в вагон.

Посыльный обернулся быстро. Следом за ним громыхала ломовая телега с мощной лошадью и извозчиком-богатырем.

Мордвинов распорядился:

– Братцы, на доски шинели положите, чтобы господину лейтенанту полегче ехать было по ухабам.

Потом, обернувшись к женщине, спросил:

– Будете сопровождать?

– Конечно! Его же нужно держать, чтобы не скатился на колдобине. Не привязывать же веревками, словно мешки с мукой. И присмотреть нужно в дороге. Не дай бог, кровотечение откроется…

– Хорошо, садитесь, – согласился Мордвинов, а сам с извозчиком аккуратно приподнял Андрея и положил на раскинутые шинели.

Женщина уселась на телегу боком и крепко обняла раненого за плечи. Андрей морщился от боли, но старался не стонать.

Возница, насколько было возможно, придерживал лошадь, принуждая идти тихоньким шагом, почти плестись, лишь бы не беспокоить раненого. Через полчаса кавалькада прибыла в конец грузового двора и остановилась возле одиноко стоящего на рельсах двухосного вагона-теплушки. Массивная дверь была отодвинута вбок, в открытом проеме, свесив ноги, сидели два солдата без гимнастерок из-за стоявшей жары.

Телега остановилась.

Мордвинов осмотрелся и сказал:

– Надо заносить раненого в вагон. Положим на нижние нары у двери, чтобы ему прохладнее было.

Женщина спрыгнула с телеги и неожиданно обратилась к Мордвинову:

– Господин штабс-капитан, очень прошу вас, возьмите меня с собой. Мне в Гродеково надо, это рядом с Уссурийском. По пути. В дороге я вам и стряпать буду, и обстирывать. Обузой не стану, честное слово!

– Ну и дела! Да у нас, дамочка, вы меня извините, даже нужника в вагоне нет, понимаете? А ехать долго придется…

– Так, можно досочками уголок отгородить, – со знанием дела подсказала выход из положения женщина.

– Нет! Это невозможно! Одной женщине ехать в общем вагоне с пятнадцатью мужиками! Совершенно невозможно!

– Господин штабс-капитан, миленький! Привычная я ко всему, на войне много чего повидала. Я ведь фронтовой сестрой милосердия служила. И в санитарных эшелонах в вагоне одна была среди двух десятков раненых. Бедняги из тяжелых, без сознания, обделаются под себя, а я прибираю за всеми. Ничего. И спала в вагоне среди них. Бывало выздоравливающие пытались приставать, с женщиной побаловать желали. Я всех на место ставила. Чтобы порядок был! А как же. Я строгая. И вам помогу, за вашим другом поухаживаю, пока он на ноги не встанет. Вы, что ли, ведро ему станете выносить или дневальному прикажете?

– Ну и дамочка попалась. Решительная.

– Какая я вам дамочка? Ниной меня зовут. Нина Стрежевая. Из уссурийских казаков мы.

– Андрей Андреевич, ну что нам с этой Ниной Стрежевой делать?

– Ну, если у вас место есть в вагоне, что же не взять попутчицу. Тем более, ежели говорит, что на все руки горазда!

Мордвинув махнул рукой:

– Ладно! По отчеству-то вас как, Нина?

– Васильевна.

– Поехали, Нина Васильевна!

Из дверного проема выдвинули доски-аппарели, по которым в вагон обычно заводили лошадей. Солдаты осторожно занесли Деливрона внутрь и положили на свободные нары, покрытые сеном. Он устроился поудобнее и постарался уснуть. Нина опять положила ему на лоб мокрое полотенце. Потом она вместе с одним из солдат принялась за обустройство своего «плацкартного места».

Андрею стало легче, он сел и осмотрелся. В вагоне было довольно-таки тесно. Кроме трехъярусных деревянных нар для солдат команды Мордвинова большое пространство занимали стойла для четырех лошадей. В дальнем углу темнел какой-то деревянный сундук, на котором солдат строгал доски для спального места Нины. В другом темном углу кто-то уже приколачивал стенку вокруг пробитой в полу дырки: общее отхожее место приобретало цивилизованный вид. Имелась печка-буржуйка с красующимся на ней самоваром, рядом стояла кадка с водой.

– Проснулись, господин лейтенант? Видать, отпустило? – поинтересовался немолодой офицер в погонах прапорщика.

– Да, прихожу в себя понемногу. А вы, должно быть, у Мордвинова в заместителях? Где же он сейчас?

– Так точно, заместитель! Прапорщик Павлов я. Тимофей Петрович с ребятами ускакали договариваться, чтобы наш вагон к эшелону какому-нибудь прицепили.

Подошла Нина, переодевшаяся в серое платье сестры милосердия.

– Разденьтесь-ка до пояса, господин лейтенант! – тоном, не допускающим возражений, обратилась она к Деливрону. – Хочу посмотреть, что эти изверги своими сапожищами наделали…

Осмотр показал, что у Андрея были сломаны два ребра. Нина плотно перебинтовала ему грудь.

– Лежать вам следует подольше, чтобы хорошенько срослись кости, – дала она рекомендации больному, потом взяла его снятый флотский китель, глянула на него критически и пошла отстирывать пятна грязи и зашивать порванные в драке места.

Мордвинов объявился за полночь и сразу приказал своими силами выкатывать вагон с грузового двора ближе к главным путям, где его подцепят к эшелону.

– До Омска поедем вместе с чехословаками, а дальше – посмотрим, кого Бог в попутчики пошлет, – сообщил он, забравшись в вагон.

Прапорщик повернулся к Деливрону и предположил:

– С вашими противниками, должно быть, поедем, Андрей Андреевич! Может, узнаете кого?

Тот вяло отмахнулся:

– Пошли они ко всем чертям! Поедем и поедем…

– Да, Павлов, не будем ворошить эту тему, – поглядев на прапорщика, твердо сказал Мордвинов.

Пока не рассвело, вагон несколько раз подцепляли и перецепляли. Мордвинов, Павлов и трое вооруженных солдат все время находились на путях, рядом с вагоном. Хрипло ругались со сцепщиками, выполнявшими неизвестно чьи приказы. Наконец где-то впереди прогудел паровоз, состав дернулся и тихонько покатился. Мордвинов с товарищами запрыгнули на ходу.

– Кушать будете, господин штабс-капитан? – поинтересовалась Нина.

От неожиданного предложения узкие монгольские глаза Мордвинова округлились, и он удивленно спросил:

– Что?

– Кулеша казачьего наварила с салом. Самовар вскипяченный стоит, чаю можно попить с полевыми травами.

– Не ожидал, не ожидал, что вы так справно все организуете. Правильно наладили службу, Нина Васильевна. Благодарю!

Под стук колес обитатели теплушки поели горячего, попили чаю и расположились на нарах. Нина из большого темного платка устроила некое подобие ширмы и укрылась за ней на сундуке. Солдат, назначенный дежурным по вагону, сел на табурет возле двери и стал смотреть в оставленную для проветривания щелку.

Мордвинов подошел к Деливрону, который тихо сидел, откинувшись на стойку нар, и остановился рядом:

– Как себя чувствуете, Андрей Андреевич?

– Как после хорошей драки – бока болят, – кряхтя, сообщил Андрей. – Нормально. Не стоит беспокоиться. Подсаживайтесь поближе, расскажите о себе. Начиная прямо с японского плена. Если, конечно, я вас от сна не отрываю.

– Нет, спать пока не хочется. Наругался я со всем миром, пока нас не подцепили к эшелону. Надо посидеть тихонько.

– Вот тихонько и рассказывайте! Подсаживайтесь ближе!

– Извольте. Помните нашу последнюю встречу в Японии? Так вот, из лагеря Мацуяма, где мы с вами расстались, меня, когда замирились с Японией, отвезли на пароход и прямехонько в порт Владивосток доставили. Я тут же поехал в Никольск-Уссурийский, где мой 22-й Восточно-Сибирский стрелковый полк стоял. По ранению от службы меня отставили, и я, считай, девять лет там же учительствовал. Арифметику, геометрию, алгебру детям преподавал в реальном училище. В 14-м году по мобилизации меня сперва не брали: мол, тяжелое ранение в ногу, значит, не годен. Но я настоял, писал в разные инстанции, убедил, и меня вернули в армию, в мой полк.

– Вот как помогло японское лечение в горячих водах, – улыбнулся Андрей.

– Оно мне вообще жизнь вернуло! Без ноги-то как бы я существовал? А после лечения – здоровый человек. Все на фронт поехали, и я – как все. Командиром взвода был первоначально. В ноябре 14-го наш полк воевал в составе 6-й Сибирской дивизии. Первая армия Ренненкампфа, куда входила дивизия, приняла участие в Лодзинском сражении. Германец по нам свой самый тяжелый удар нанес. Это, считай, наши первые серьезные бои были. Но выдержали, не подкачали! Какой-то генерал потом в газете сказал: «Сибирские полки принесли с собой силу и мощный дух необъятной Сибири. Они несли крепость сибирского крестьянина, его положительность и опыт Японской войны».

– Хорошо сказал.

– Да. Помню слова по сей день. А в те дни ни о чем не думал. Драгуны на нас поперли, но наши пушкари их слегка рассеяли. Иначе – конец бы пришел. Германец лез вперед, несмотря на потери. Свой взвод я собрал, встали спина к спине, и ему нас не взять было.

– Вы что же, не окапывались?

– Андрей Андреевич, наша Первая армия наступать собиралась 14 ноября, а германцы нас опередили и 11 числа ударили. Окапываться некогда было. Так вот, я и говорю, один драгун лошадь потерял и передо мной оказался. Может, контуженный был после взрыва снаряда. Кто же его знает? Здоровый черт, палашом машет, орет что-то по-своему. Я шашку офицерскую наголо держу, к нему шаг делаю, а справа унтер мой его штыком решил достать. Тот на него только поворотился, и я тотчас ему плечо рассек наотмашь, с оттягом, что было силы. Драгун на колени упал, а я как безумный рубить его стал. Солдатики меня оттащили. Я после атаки посмотрел, что натворил, так, верите, нет, до сих пор тошнота подступает, как вспомню.

– Но отбились все же?

– Да. Десять дней бои не прекращались. Потом германец выдохся. Но и в нашей дивизии потери большие были убитыми, ранеными. И пленными. Мы же отходили несколько раз за эти дни, вот люди и пропадали. После сражения на отдых отвели. Командующего армией Ренненкампфа сняли с должности. А мне подпоручика присвоили и роту дали, где офицеров всех повыбило. Разные результаты оказались.

– Потом где воевали?

– В 15-м году нашу дивизию в состав 5-го Сибирского стрелкового корпуса включили. С Северо-Западного фронта на Западный передали, потом на Юго-Западный. В Луцком прорыве генерала Брусилова мы были на правом фланге и наносили главный удар. Ранило меня тогда, в госпиталь попал. Выздоровел, снова вернулся к своим. Я в то время уже батальоном командовал, штабс-капитаном стал. Участвовал в июньском наступлении 17-го года в направлении Львова, которое успешно началось, но кончилось позорным отступлением и массовым дезертирством в русской армии. Мы у города Проскурова встали и стояли до начала нынешнего года, пока не распустили всех по домам. Дисциплины уже никакой не осталось, но сибиряки еще держались. Здесь, в вагоне, со мной едут те, кто воевал в нашем полку с самого начала. Единогласно решили вернуться домой на Дальний Восток. Все здесь, солдаты, унтеры. Павлов мой фельдфебелем был, потом офицерское звание получил. Так что 22-м Сибирским полком теперь командую я.

– Что вы в том большом сундуке везете?

– Это отдельная история. Весь 15-й и почти весь 16-й годы командиром полка был полковник Кудрев Владимир Сергеевич. Он, хотя и не из сибиряков сам, но к нам прикипел и традиции наши соблюдал. Я из госпиталя вернулся, меня командиром первого батальона назначили. Он со мной тогда многие вопросы обсуждал. В том числе мы говорили о том, что в канцелярии полка накопилось много документов, наград и личных вещей наших погибших дальневосточников. Владимир Сергеевич был убежден, что эти реликвии вместе с полковыми документами необходимо доставить в Никольск-Уссурийский, то есть на нашу родину. В 17-м году Кудреву генерал-майора присвоили и в штаб фронта перевели. Но задумку свою он не забыл, еще раз приехал и напомнил мне о ней. Тогда нам уже было велено полковое Георгиевское знамя с царским вензелем отправить в Петроград для того, чтобы вензель отрекшегося императора снять. Мы решили не отправлять и спрятали знамя. Кудрева я больше не видел, не знаю, жив ли. Кто-то говорил, что его на Румынский фронт перевели, а там солдатских бунтов много случилось, офицеров и генералов убивали. Насчет него ничего сказать не могу. Но по его указанию я приказал изготовить большой сундук, куда всё и сложили. Оставшиеся сибиряки из других полков нашей Сибирской дивизии тоже реликвии приносили. Даже серебро из походной церкви в сундук поместили. Бумагу я себе с печатью штаба дивизии вытребовал о том, что везу архив полка к месту формирования. Вагон нашли и катимся по земле русской почти полгода. С нами никто не связывается – организованная воинская команда при оружии, себе дороже обойдется. Не хотели с большевиками сталкиваться, поэтому окольными путями поехали. С Украины на Ростов, на Кавказ, на Астрахань, а дальше через Гурьев на Оренбург и на Челябинск. Здесь мы и повстречались.

Мордвинов замолчал. Потом пробормотал, что пойдет к себе вздремнуть, и ушел. А Деливрон долго лежал с открытыми глазами, вспоминая услышанный рассказ.

Ехать в составе эшелона, вне всякого сомнения, было удобнее, чем добираться пассажирским поездом. Пассажирские в то переменчивое время могли назначить, могли отменить, ничего не объясняя людям. Могли отправить поезд до одной станции, но доехать до нее не всегда удавалось, вполне можно было намертво застрять у какого-нибудь разъезда. Воинский эшелон худо-бедно все же двигался вперед. Медленно, с длительными стоянками на станциях или где-то посреди перегона, но вагоны катились к месту назначения. Небольшой отрезок пути от Челябинска до Омска, сопоставимый по расстоянию с таким же отрезком от Самары до Челябинска, эшелон, в котором ехал Андрей, преодолевал несколько дней.

Деливрон отнюдь не тяготился этой поездкой. Чувствовал себя неплохо, сам вставал и ходил по вагону. Повязку снимать не стал, потому что боль в отбитых и поломанных ребрах нет-нет да напоминала о себе острым уколом, пробиравшим до самого нутра. Нина Васильевна давала ему пить отвар из лечебных трав, убеждая, что кости скоро срастутся так, что о травме можно будет забыть. Синяки на лице за прошедшие дни сошли окончательно, в этом Андрей убедился, заглянув в осколок зеркала, которым мужчины, обитатели вагона, пользовались, когда брились. Жизнь вошла в нормальное русло.

Команда, которая собралась под началом штабс-капитана Мордвинова, жила словно единая семья. Тимофей Петрович, называвший себя последним командиром 22-го Сибирского стрелкового полка демобилизованной русской армии, подобрал себе попутчиков для дальней дороги из числа тех солдат, с кем воевал не один год на фронтах Великой войны. С кем хлебал из одного котелка, с кем рядом ходил в атаку и мок в окопах под бесконечными дождями, с кем хоронил погибших друзей. Еще одно сближало всех – они являлись земляками-дальневосточниками, призванными на военную службу из Никольск-Уссурийского уезда Южно-Уссурийского края. Знали, кто у кого остался в родных краях, кто ждет солдата домой.

У них почти не случалось ссор и размолвок. Деливрон про себя отметил, что и задушевных бесед они не заводили. По природе это были суровые и молчаливые люди, для которых привычнее было в минуту отдыха без слов смотреть на огонек в печи, чем рассказывать что-то о себе. Хотя слушать интересные рассказы они любили и не раз просили Андрея, безоговорочно принятого в семью на правах старшего товарища их командира, рассказать занятные случаи из жизни.

Андрей, умелый рассказчик, делился воспоминаниями о Японии, о своеобразных традициях, существующих у японцев с давних времен. Как-то рассказал об онсенах, лечебных горячих источниках в Японии, о том, что его поразил обычай японцев купаться в них в чем мать родила. В другой раз, забыв о своем рассказе, обмолвился, что Мордвинов лечил раненую ногу в онсене. Прапорщик Павлов, сопоставив оба рассказа, тут же поинтересовался:

– Тимофей Петрович, а вы как же, тоже нагишом в японские горячие ванны ныряли?

Мордвинов, явно недовольный вопросом о собственной персоне, коротко ответил:

– Я купался в исподнем, русским позволялось. Да, купался и лечился. Ногу вылечил. А на купающихся местных дамочек пялиться привычки не имел. Всем всё ясно? Закрыли тему.

В другой раз Деливрон рассказал историю о своих столкновениях с хунхузами в Харбине и Владивостоке. Воспоминание вызвало живой отклик уссурийцев, которые не понаслышке знали о злодеяниях хунхузов на русском Дальнем Востоке. Солдаты как один загудели, мол, хунхузы – злодеи, каких поискать!

Даже Нина Васильевна, согласившись, закивала головой, она тоже слышала о нападениях китайских бандитов на людей в Уссурийской тайге.

В один из вечеров Нина Васильевна сама выступила рассказчицей. Весь вагон просил её рассказать о себе.

– Да что же тут говорить? Вы ведь знаете, что еду я с вами до казачьей станицы Гродеково Уссурийского казачьего войска. Там я и родилась. Совсем молоденькой, когда мне восемнадцать едва стукнуло, замуж выдали. Папенька с маменькой нарадоваться не могли: выдали за богатого, за офицера. Счастье дочке будет! А вышло всё иначе. Муж точно был офицером, имел звание хорунжего. Только я его, считай, и не видела дома: то он в войсковом штабе в Хабаровске службу несет, то призывом казаков занят, а потом и вовсе на войну уехал. Я сыночка родила, и как раз в тот день о войне с германцем объявили.

– Эк, угораздило! – посочувствовал кто-то из слушателей.

– Да. Сыночек-то хворым родился, при родах что-то не так пошло, меня еле откачали, а малыш мой и года не прожил. Была б я опытной бабой, так по-другому, может, сталось бы. А так что, девчонка и девчонка. Мне никто ничего и не подсказывал. Жила в доме мужа, будто прислугой. Свекор со свекровью со мной не желали ни поговорить, ни расспросить о чем-нибудь. Только тыкали: сделай это да то! Когда дитя своего похоронила, вскорости письмо пришло, что убили мужа на фронте. Я словно рассудка лишилась. Из его дому ушла, в чем была. А к своим папеньке с маменькой вернуться не могла – стыдно. В Хабаровск поехала, в штаб казачий. Хожу там по начальству, плачу, кричу, как же так, мужа убили. А может, не убили, а раненый где-то лежит или в плен попал к неприятелю? Надо всё проверить, чтобы ошибки не было. Дядечка добрый один попался, не помню уж в каком чине, но в годах, выслушал меня не один раз. А потом говорит, вот сама езжай на фронт и там мужа ищи. Глядишь, тебе повезет.

– Как же это он на фронт женщину захотел отправить? – недоверчиво поинтересовался прапорщик Павлов.

– Верно вы спрашиваете. И я ему так же говорила. А у него план хитрый оказался. По его подсказке штаб казачий документ выдал, чтобы как вдову офицера меня записали учиться на курсы сестер милосердия, которые в Хабаровске работали. А после, как закончу их, непременно на фронт добровольцем бы отправили. Так и в самом деле получилось. С конца 15-го года я по госпиталям, да по санитарным эшелонам при раненых находилась. Героического на войне ничего не совершила, в атаку с солдатушками не ходила, в плен супостатов не захватывала. Но два года отслужила честно, слез не лила, труса не праздновала. Даже контузию получила, когда наш госпиталь под обстрел германских дальнобойных пушек попал. О муже погибшем узнать не удалось, но за прошедшее время многих побитых войной выходила, не только легких, но и тяжелых. Надеюсь, что души мужа и сыночка моего на меня не в обиде.

Она перекрестилась, помолчала, погруженная в воспоминания, а потом продолжила:

– Когда армию распустили, госпитальное начальство нам, сестрам, по домам разрешило ехать. Вот и мыкаюсь с тех пор по железным дорогам, чтобы в родные места попасть. Куда в поезд просто так пустят, куда деньги требуют. А где-то и под юбку хотят руку запустить. Только я опытная на войне стала, могу за себя постоять: кто силой лезет, тот и ответ силой получает от меня. Мужику коленом по причинному месту, а пятерней по морде наглой. Сразу доходит.

В вагоне одобрительно засмеялись.

Андрей молча смотрел в открытую дверь вагона, а мимо тянулись выкрашенные желтым служебные постройки станции Омск. Недовольно размышлял о том, что не удастся выполнить ни одну из задач, которые требовалось решить в этом городе. И данные по обстановке в центре Сибири в Москву передать не получится. Эшелон проезжал Омск без остановки. Досадно! Можно было бы спрыгнуть и остаться, но как объяснить Мордвинову такой поступок, если с ним уже договорились ехать до Владивостока. Не поймет штабс-капитан, может обидеться, предположить, что от него что-то скрывают. Конфликты Деливрону в его непростом и секретном деле совершенно не нужны. Опять же, останешься на станции, встанет и другой вопрос: как ехать дальше на восток? Снова биться за каждый поезд? С командой уссурийцев очень уж удобной поездка получается. И транспорт надежный, и попутчики хорошие, и охрана на всякий случай. Не воспользоваться такой оказией было бы непростительно для разведчика.

Выходит, что запланированными в городе делами придется заниматься на обратном пути.

Эшелон отъехал от Омска километров сто и остановился на маленькой станции. Паровоз отцепили и отправили заправляться водой. Прошло часа два, паровоз где-то на других путях посвистел и пропал. Станционный рабочий «успокоил»: у локомотива поломка, надо дожидаться, покуда пришлют исправный. А когда пришлют, неведомо никому. Даже Господь Бог не ведает, закончил мысль железнодорожник и ушел.

Люди попрыгали из вагонов, желая немного размяться, походить по твердой земле после долгого сидения в качавшихся на рельсах вагонах. Одни встали в очередь за холодной водой из колонки, другие побежали в станционный домик за кипятком. Деливрон пошел выяснить обстановку. Около одного из вагонов с чехословаками разговорился с курившим рядом русским офицером в звании поручика, который служил в корпусе.

– Спрашиваете, почему в Омске не делали остановку? Так там, господин лейтенант, нам делать уже нечего. Десять дней, как из города выбили красных, и Омск полностью находится в руках наших легионеров. Понятно, что остановиться там – это точно потерять несколько дней, потому что у всех найдутся дела на большой станции. Старший этого эшелона – командир 2-й дивизии чешский полковник Гайда, офицер весьма энергичный. Он имеет четкий приказ командования без задержек следовать до Иркутска, где сейчас начинаются бои с красными за город. Вот к Иркутску мы и поспешаем, поелику это возможно.

Деливрон скептически оглядел, будто уснувший на путях состав без паровоза, и задумчиво проговорил:

– Да уж поспешаем. И не говорите, сударь. Вихрем мчимся.

– Можно иронизировать сколько угодно. В России живем… И тем не менее хочу напомнить, что чехословаки с мая двигаются на восток и последовательно освобождают от большевизма город за городом на нашем великом Сибирском тракте. Поверьте, дней через десять столица генерал-губернаторства славный город Иркутск будет нашим. Пока что красная власть крепко держится в Чите. Но, освободив Иркутск, мы двинемся и в Забайкалье. Командование нашего корпуса информировало офицеров, что в Забайкалье основной силой Белого движения служит казачье войско атамана Семенова. Есть сведения, что на помощь атаману скоро из Владивостока прибудут части японской армии. Наверняка они займут Читу, когда мы туда доберемся.

К последней фразе поручика Андрей отнесся с чрезвычайным вниманием. Ему и предстояло узнать, насколько далеко простираются интересы японских военных в Сибири. Первые сведения об этом ему наконец стали известны. Остальное можно будет узнать по прибытии в Читу.

Паровоз в конце концов появился, состав дернулся и малой скоростью двинулся вперед. В первых числах июля эшелон подъехал к Иркутску. Андрей прикинул, что за минувший месяц он из Москвы добрался почти до Байкала. По понятиям мирного времени – это крайне долго, но в условиях военного пожара, который полыхал как раз вдоль железнодорожных путей, можно было считать продвижение на восток вполне успешным.

На подступах к Иркутску вновь застыли. Какая-то часть чехословаков под громкие команды офицеров выгрузилась из вагонов и пешим порядком отправилась в ту сторону, откуда доносились звуки артиллерийской стрельбы. Деливрон насчитал на марше десять рот, то есть для поддержки власти белых в Иркутск было направлено больше одного полка легионеров. Остальные их собратья в эшелоне оставались в вагонах и ждали отправки в сторону Читы. Уже ни для кого не было секретом, что там готовилось наступление на город с двух сторон: с запада должны были ударить чехословаки, а с востока ожидался подход японских войск. Обе колонны иностранных интервентов будут поддерживать немногочисленные отряды белогвардейцев.

Ночью обитателям вагона Мордвинова пришлось пережить немало неприятных минут. Почти все спали, когда неподалеку на путях раздались отчаянные мольбы о помощи. Кричала женщина. Дневальный у двери поднялся, высунул голову из вагона и громко на весь вагон вскрикнул:

– Братцы! Это наша Нина кричит!

С нар быстро соскочили и прыгнули на пути несколько уссурийцев. В этот момент где-то рядом послышался хриплый грубый мужской голос с одышкой:

– Не уйдешь, сучка! Я тя щас на куски порву!

Деливрон тоже выпрыгнул из вагона и столкнулся с плачущей и тяжело дышащей Ниной. Она оперлась руками Андрею на грудь и обессиленная опустилась на колени. Вид у нее был совершенно растерзанный: волосы обожжены, лицо в копоти и крови, на плечах еле держалась нижняя рубашка, разорванная в клочья до такой степени, что даже в темноте виднелось исцарапанное тело. Грудь она прикрывала платьем, которое комкала в ладонях. Андрей попробовал поднять женщину на ноги, но она стояла на коленях, мотала головой и рыдала в голос.

Вернулось несколько человек, которые выпрыгнули первыми:

– Мы того казака, что за тобой гнался, пьянь несусветную, приголубили по мордасам и пинками назад прогнали.

Мордвинов принес из вагона кружку с водой и пододвинул ее к лицу Нины. Та судорожно сделала несколько глотков, стуча зубами по кружке. Потом утихла, подняла лицо вверх, глубоко вздохнула и с трудом выговорила:

– Прикрыться чем-нибудь дайте!

На плечи ей набросили темный платок, который достали из вагона.

Немного погодя она привела себя в порядок и поведала о том, что случилось:

– Ночью, когда все уснули, я тихонечко выбралась из вагона и побежала к колонке помыться быстренько, пока никто не видит. Полощусь там, а сама головой верчу во все стороны, вдруг кто пойдет. И пуще всего боюсь, как бы не попасть в какой-нибудь переплет, ведь, поговаривают, что на днях женщину совершенно раздетую, избитую и задушенную нашли под насыпью. Выходит, что убийцы-насильники где-то рядом объявились. Вдруг вижу, что со стороны хвоста эшелона двое мужчин поспешают ко мне в темноте с факелом. Я пустилась бежать к вагону, даже платье одевать не стала, да только споткнулась и хлопнулась на землю. Тут они меня и догнали, за руки пытались схватить. А я уж поднялась и убежать хочу, но они не дают. Рассмотреть хотели, чуть не в глаза горящую паклю сунули. Рубаху на мне рвать стали, по лицу ударили. Ну, я рванулась, сколько было силы, одному по харе залепила пятерней, а ногтями, что та кошка, процарапала этой сволочи щеку от глаза до шеи, а другому коленом промеж ног угодила. Второй-то завыл, волчком закрутился на месте и поотстал, а тот покарябанный за мной погнался. Спасибо, что на мои крики братцы выскочили и защитили. Не то бы до смертоубийства могло бы дойти.

– Вот что, Нина Васильевна! По ночам мыться на колонку теперь будешь ходить под охраной нашего дневального, – всерьез распорядился Мордвинов.

– Что же это, я там подол задирать буду, заголяться, а он картинки смотреть станет?

– Ничего-ничего, ему не на тебя смотреть приказано будет, а за обстановкой наблюдать. Если что ненароком и увидит, так не ослепнет. Зато без приключений в вагон вернешься. А насильников тех поищем. Сдается мне, это казаки шалят. Их вагон в конце эшелона идет. Рядом табунок лошадей голов в двадцать резвится.

Сидевший рядом унтер-офицер Веретенников закивал головой и поддакнул:

– Точно, это – казаки. Мы же одного из них отогнали от нашего вагона. Пьянущий был в дым.

Мордвинов нашел взглядом прапорщика и приказал:

– Павлов, вместе с Веретенниковым возьмите оружие и сходите к тому вагону, где ухари-казаки едут. Строго предупредите их старшин, чтобы не озоровали, иначе поступим по законам военного времени.

Двое с винтовками отошли от вагона и скрылись в предутренней тьме. Уссурийцы по одному полезли к себе. Первой подсадили Нину Васильевну. Кто-то лег на нары подремать, кто-то решил чаю попить, а Мордвинов и Деливрон остались стоять у вагона, размышляя о своем.

Однако ночные события на этом не закончились. В тишине громыхнула короткая пулеметная очередь. Андрей заметил, что Мордвинов напрягся и стал всматриваться в ту сторону, куда ушли его подчиненные. Через полчаса из темноты вынырнул Павлов, тащивший на себе почти бесчувственного Веретенникова и две винтовки. Уложив товарища на землю, он тихо сказал:

– Нину Васильевну звать надо. Рану ему обработать.

Мордвинов тряс прапорщика за плечо и почти кричал:

– Что случилось? Расскажи толком!

Павлов выпрямился и, глядя в никуда, тем же тихим голосом произнес:

– Перебить их всех надо, этих казаков. Мы с Веретенниковым подошли к их вагону, стали стучать в дверь, требуя командира. А дверь отъехала в сторону, один из этой банды, то ли пьяный вдрызг, то ли кокаину нанюхался, с безумными глазами, ни слова не говоря, выкатывает «максим» и начинает строчить. Мы с Веретенниковым пригнулись сразу, как он за пулемет взялся, на карачках под вагон поползли. Я-то, ничего, а его, вон в голову зацепило.

– Точно банда! Ну и будем с ними как с бандитами дело иметь.

Уссурийцы с винтовками высыпали из вагона, порываясь пойти расправиться с казаками. Деливрон вдруг выступил вперед:

– Куда? Вы что под пулеметом еще кого-нибудь положить хотите? Здесь торопливость ни к чему, здесь с умом надо действовать.

– Точно! – добавил Мордвинов. – Тем более что они сейчас ждут нашего нападения.

Все решили искать подходящего случая.

11 июля отряд добровольцев полковника Пепеляева вошел в Иркутск, который выглядел в тот день обезлюдевшим и притихшим. Красные сдали город почти без боя, небольшую перестрелку в районе вокзала и попытку поджога понтонного моста через Ангару можно было и не брать в расчет.

Эшелон с непродолжительной остановкой на городском вокзале не спеша проследовал в направлении Кругобайкальской железной дороги. А потом надолго застыл на месте. По вагонам разнеслась весть, что впереди, за Слюдянкой в сторону Мысовой, красные взорвали «Киркидайский» тоннель, чтобы замедлить продвижение состава чехословаков. Ехать дальше можно было только после ремонта.

Андрей второй месяц обитал среди уссурийцев. Жизнь в «вагоне Мордвинова» продолжалась монотонно и однообразно. Эшелон никуда не трогался, хотя паровоз стоял под парами. Будто кто-то чего-то ждал. На восток мимо не проезжал ни один поезд. Было впечатление, что вся Транссибирская магистраль застыла в душном летнем оцепенении.

В начале августа части белых при поддержке чехословаков начали сражение за Байкал. Легионеры покинули свои вагоны, выстроились по подразделениям и в организованном порядке при орудиях начали движение в направлении развернувшейся линии фронта. Судя по интенсивной артиллерийской канонаде, бои на западном байкальском берегу шли нешуточные. В опустевшие вагоны стали подвозить раненых. Убитых хоронили рядом с железной дорогой. Полковник Гайда прислал приказ: едущим в эшелоне воинским командам, не входящим в состав чехословацкого корпуса, пребывать в готовности выдвинуться в сторону фронта, если возникнет необходимость использовать в боях резервы. Уссурийцы без разговоров взялись готовить к делу амуницию и оружие.

Неожиданно трехнедельная стоянка закончилась, и состав двинулся вперед. Стало понятно, что ремонтные бригады восстановили тоннель, и движение на магистрали возобновилось.

Решающие бои на байкальском фронте велись у Посольского монастыря, на восточной стороне озера. Белые, используя несколько отбитых у красных пароходов, высадили на берег десантную группу численностью более одной тысячи бойцов при шести орудиях, в которую вошли пять чешских рот, Барнаульский полк и сотня Енисейского казачьего полка. После высадки десантная группа двинулась к расположенной в 14 километрах от берега озера станции Посольская. В боях у этой станции красные потерпели поражение, в результате которого военные действия на берегах Байкала прекратились. Белые начали подготовку к наступлению на Читу.

Чехословаки в свои вагоны не вернулись, но от эшелона вагоны никто не отцеплял. Деливрон, размышляя, повернулся к Мордвинову и сказал:

– У меня появилось предчувствие, что без чехов эшелон дальше не пойдет.

Мордвинов по своей привычке откликнулся не сразу. Помолчав немного, он согласился с опасениями товарища:

– Да, Андрей Андреевич, я сам об этом думал. Полковник Гайда будет двигаться в направлении Читы в пешем порядке, а мы с эшелоном в этой глухомани застрянем, похоже, надолго.

К их удивлению, состав вскоре дернулся и привычно без спешки покатился на восток. Деливрон и Мордвинов взглянули друг на друга, пожали в недоумении плечами и посмеялись над своими сомнениями. Радоваться, однако, пришлось недолго: у блок-поста где-то на подъезде к Верхнеудинску, эшелон встал. Через полчаса после остановки все, кто в нем ехал, мог проводить взглядом паровоз, поспешающий в обратном направлении.

Мордвинов грустно сказал:

– Ну, вот, Андрей Андреевич, накликали мы с вами.

Деливрон промолчал.

Ближе к вечеру в сторону головы состава с гиканьем и криками проскакали казаки. Назад они с таким же ревом возвратились через полчаса. Из-за этой скачки одичавших соседей в грудь Деливрону забрался неприятный холодок.

– Тимофей Петрович, давайте возьмем охрану и сходим посмотреть, не натворили ли чего эти бандиты, – обратился он к Мордвинову. – Сдается мне, что они не к добру туда-сюда гарцевали.

Штабс-капитан разделил свою команду на две части, одна из которых осталась охранять вагон, а другая, вооружившись, направилась по следам казаков. Возле переводных стрелок, там, где от эшелона был отцеплен ушедший паровоз, уссурийцы увидели страшную картину. На путях в лужах крови лежали еще не остывшие тела троих пожилых рабочих-железнодорожников. Все они были зверски изрублены казачьими шашками. Ни в чем не повинные люди, выполнявшие служебный долг, пали жертвами пьяной банды, потерявшей человеческое обличье. Обезумевшие от пьянства казаки по своему разумению отомстили рабочим блок-поста за то, что эшелон застыл на месте, а локомотив угнали неизвестно куда.

– Вот на ком они выместили злобу! – голос Деливрона напрягся от негодования.

– Звери они. Дикие звери. И мы должны уничтожить этих зверей, как можно скорее, пока они новых бед не натворили! – громко, чтобы все слышали, высказал свою мысль Мордвинов.

Деливрон предложил:

– Давайте выкопаем могилу и похороним погибших. В рабочей сторожке должны быть лопаты. А ночью посчитаемся с казачками за все. Есть у меня неплохой план.

После полуночи команда Мордвинова тихо двинулась в том направлении, где стоял вагон казаков. Даже Нина Стрежевая выпросила у командира наган и пошла вместе со всеми, убедительно доказав, что должна рассчитаться с негодяями, которые напали на нее, хотели сильничать и лишить жизни. В вагоне остался только дневальный и раненый Веретенников.

Возле вагона казаков остановились и прислушались: изнутри доносился громкий храп и пьяное бормотание. Уссурийцы, стараясь не шуметь, отцепили вагон, навалились и откатили его метров на пятьдесят от эшелона, к тому времени почти обезлюдевшего. Мордвинов выстроил подчиненных таким образом, чтобы можно было стрелять из винтовок залпами по пять человек.

– По законам военного времени эти преступники, убийцы и насильники, заслуживают смерти. Приведем, братцы, наш приговор в исполнение! – кратко высказался штабс-капитан.

Прапорщик Павлов тихо добавил:

– Значит, Нина Васильевна, они горящую паклю в лицо тебе совали? Хорошо, получат, мерзавцы, паклю…

Двое солдат примотали клочья пакли к четырем углам днища вагона и подожгли её, а потом вернулись на место в строю, направив винтовки на закрытую дверь. Когда огонь разгорелся, казаки зашевелились и начали кричать. Распахнулась дверь, кто-то попытался выпрыгнуть наружу, но в этот момент Мордвинов взмахнул рукой, и началась стрельба залпами по дощатым стенкам вагона. В несколько мгновений доски превратились в решето, тем, кто был внутри вагона, выжить не было возможности. Случайно уцелевший казак подкатил пулемет к проему двери, но тут же упал сраженный пулей. Павлов и один из солдат метнулись вперед и мгновенно выхватили пулемет из огня. Они рисковали, потому что кто-нибудь из оставшихся в живых мог стрелять в них, но всё обошлось. Стрельба закончилась, когда остатки вагона пылали, словно стог сена.

Деливрон стоял с винтовкой в общем строю, по команде посылал пулю за пулей в безумных убийц, находившихся внутри горевшего вагона. Он видел лица стоявших рядом товарищей, ни у кого не было заметно сомнений в том, что вершился праведный суд.

Уссурийцы молча вернулись к себе. Как ни странно, на звуки внезапной стрельбы никто в эшелоне не откликнулся, даже не выглянул полюбопытствовать. Грохот выстрелов стих, вокруг вновь стояла ночная тишина. Даже птицы ночью не свистели.

Наутро Мордвинов объявил решение:

– Я считаю, что на этом блок-посту нам делать нечего. Никакое начальство эшелон отправлять дальше не собирается. Прокатились с чехами – считай, повезло. А ждать – только время терять. Поэтому сейчас нужно собрать оставшихся от казаков лошадей и отправиться по ближайшим населенным пунктам, чтобы купить крестьянскую телегу и найти проводников из числа местных жителей. Имущество полка погрузим на телегу, положим туда же раненого Веретенникова, посадим Нину Васильевну, а остальные пойдут верхами.

– Я тоже способная с лошадьми обращаться, – встрепенулась Стрежевая.

– Вот и хорошо. Возницей назначим. И пойдем конным маршем на Читу. Скоро город захватят наши войска, дальше на восток железная дорога будет свободна. Оттуда, полагаю, мы и отправимся в родные места. Недалеко уже осталось.

Одобрительные возгласы солдат заглушили окончание его слов.

…В дороге до Читы отряд провел без малого две недели. В одном из больших бурятских сел наняли проводников и купили телегу. На нее установили сундук с полковым имуществом и прикрыли от чужих взглядов шинелями и охапкой сена. Рядом с устрашающим видом поблескивал на солнце пулемет «максим». На сено с удобствами положили Веретенникова с забинтованной головой. Возницей села Нина Васильевна, которая как любая казачка легко управлялась с конной тягой. Вся команда, включая моряка Деливрона, ехала верхом, благо, лошадей хватило для каждого. Еще несколько животных шли рядом без седел, в резерве.

Андрей с лошадьми имел дело только в детстве, когда его отправляли на лето к родственникам в сельское имение. Вместе с деревенскими мальчишками гонял табун на водопой и купал жеребят в реке. Теперь пришла нужда вспомнить детские навыки. Прежде чем сесть в седло, черные брюки он заправил в сапоги. Флотский китель, чтобы исключить комичность ситуации, заменил солдатской гимнастеркой, к которой прикрепил офицерские погоны. Был лейтенантом, а стал поручиком. Сел в седло и аккуратно, привыкая, поехал в общем строю. Отряд имел внушительный вид: в голове колонны, поднимая пыль, взад-вперед скакали проводники-буряты на местных низкорослых лошадях, на некотором удалении от них ехали офицеры Мордвинов и Деливрон в сопровождении четверых солдат. Далее поскрипывала телега с имуществом и пулеметом, а за ней двигалось остальное войско под началом прапорщика Павлова. Встречавшиеся на дорогах люди старались спрятаться от проезжавшего отряда, в придорожных селах жители пугливо поглядывали на конников. Было вполне очевидно, что в лихие революционные времена человек с ружьем не внушал обывателю ничего иного, кроме чувства реальной опасности.

Несколько раз отряд встречался с разъездами казаков из станиц Забайкальского казачьего войска, те вплотную приближались либо с разведывательными целями: «кто-откуда-куда?», либо присмотреть, может, найдется, чем поживиться. Мордвинов обычно вел себя с ними сдержанно, в переговоры не пускался, а кратко отвечал: «К Чите следуем». Иногда звал казаков ехать вместе, но казаки, завидев офицерские погоны, вооруженных до зубов солдат, на возу скромную поклажу, не вызывавшую любопытства, теряли всякий интерес к отряду.

Деливрон, никогда не бывавший в Забайкалье, старался рассмотреть и запоминать места, по которым ехали. С проводниками договорились, что двигаться надо, не удаляясь на большое расстояние от железнодорожной магистрали. «Чугунка», как её здесь называли, пролегала севернее тех мест, где петляла проезжая дорога. Вокруг, сколько можно было видеть, простиралась ровная желтая степь, приобретшая свой цвет от выгоревшей под жарким солнцем травы. И только на горизонте сине-голубой полоской просматривались лесистые сопки. Время от времени приходилось переходить вброд неглубокие, но быстрые и холодные речки с каменистым дном.

На пути встретился небольшой городок – Петровский Завод. На постоялом дворе хозяева зазывали служивых отдохнуть с дороги, выспаться, поесть, накормить лошадей. Но осторожные офицеры решили не привлекать к себе внимания праздного люда, мало кого мог черт принести. Команда заранее нашла место и выспалась километрах в десяти от городка в чистом поле, где в маленькой речке с песчаными заводями и прогретой солнцем водой от души выкупались, постирались. Винтовочными штыками добыли карасей и налима, потом у костра под руководством умелицы Нины Васильевны наготовили еды на ужин и впрок. Петровский Завод поутру проехали ходом, без лишнего шума, не привлекая к себе чужого внимания. В памяти Андрея остались только узкие улицы с одноэтажными деревянными домами да красивая широкая река на окраине.

Погода в конце августа стояла тихая, солнечная и жаркая. Дождливые дни в Забайкалье в такую пору были редкостью, поэтому марш на Читу прошел «на сухую». Единственное, что досаждало Деливрону в пути, так то тучи гнуса, который облеплял лицо и руки, жалил, оставляя зудящие волдыри. На привалах от надоедливой мошкары народ спасался дымом костра, а в движении, помучившись, Андрей приспособил на голову кусок мокрой полотняной ткани, заменявшей полотенце, концы которого немного защищали лицо и позволяли обтираться влажным.

Ближе к концу маршрута на пути чаще встречались села, Мордвинов опрашивал местных, что известно об обстановке в Чите. В последние дни уходящего лета стало известно, что красные отряды оставили город, на улицы которого вошли белые войска, казаки и чехословацкие роты. Мордвинов отпустил домой проводников-бурятов и приказал подчиненным поспешать на марше.

Показались окраины, а потом и улицы большого города. Команда без остановок пошла к железнодорожному вокзалу. Дорогу примерно представляли, но два или три раза уточняли у местных жителей. Двухэтажное побеленное здание с куполом показалось издалека. Вскоре солдаты уже показывали пальцами на огромную вывеску с надписью «Станция Чита Город». Теперь понятно: прибыли! Табором встали возле грузового двора. Лошадей расседлали, стреножили, задали им сена, целый стог которого реквизировали и взгромоздили на телегу во время последнего ночлега в поле недалеко от города. Команде было приказано отдыхать, не отходя от места. Мордвинов отправился по железнодорожному начальству с надеждой договориться о дальнейшем проезде и о вагонах, которых теперь потребовалось два: лошадей же не бросишь!

Деливрон побрился, помылся, почистился и вновь приобрел вид истинного морского офицера. Пошел в город для изучения обстановки.

Именно в тот день в Читу входили японские оккупационные войска. У Андрея, обычно спокойного, уравновешенного человека, сердце вдруг застучало чаще, когда он, словно пятнадцать лет назад, увидел отряд японских солдат. «На ловца и зверь бежит», – подумал он, стараясь успокоиться. Оккупантов оказалось много: большими и малыми колоннами они растекались по разным улицам. Разведчик пока не мог сообразить, по какому плану входят в город японские войска, зато быстро составил план, как вступить в контакт с японским военным командованием.

Два пехотных лейтенанта стояли на мостовой и негромко переговаривались перед строем около сотни солдат, то есть роты, говоря военным языком. У обоих офицеров изменилось выражение лиц, когда они заметили, что русский моряк направился в их сторону. Они приняли надменные позы и презрительно смотрели на представителя страны, которую Великая Япония недавно победила в большой войне, а теперь императорская армия наводит в ней порядок, потому что сами русские, по их убеждению, способны лишь создать хаос.

Лицо Деливрона наоборот излучало добродушие и приветливость, когда он подошел к лейтенантам. Он остановился совсем рядом с ними, поэтому они, будучи маленького роста, вынуждены были задрать головы, что позволяло ему смотреть на собеседников сверху вниз и создавало некоторое преимущество для общения. Другим его преимуществом стало то, что разговор пошел на правильном японском языке – это заметно сбило спесь с молодых оккупантов.

– Здравствуйте, господа! Рад приветствовать офицеров императорской армии.

В ответ японцы вынуждены были вежливо кивать головами и поздороваться.

– По весьма важному и конфиденциальному делу мне необходимо говорить с командованием японских войск в Чите. Где я могу найти старших офицеров? – продолжил удивлять собеседников Деливрон.

Лица лейтенантов изобразили внимание к словам необычного русского, руки дисциплинированно вытянулись по швам. Один из них охотно ответил:

– Генерал-лейтенант Фудзия еще находится в пути и приедет в Читу позднее, а офицеры его штаба на первое время расположились в лучшей городской гостинице на Александровской улице.

– Благодарю вас, господа. Я найду.

Андрей уже видел Александровскую улицу, когда шел от вокзала в центр города. Он снова вышел на нее и у пересечения с улицей Якутской увидел трехэтажное здание, выстроенное в стиле модерн с куполом-шатром в угловой части. Русские надписи «Гостиница» еще не сняли, но над входом солдаты уже установили свой флаг с изображением солнца и лучей. Возле дверей гостиницы стояли японские офицеры, к которым Андрей обратился с вопросом:

– С кем из старших начальников я мог бы переговорить по важному и конфиденциальному делу?

Вид русского морского офицера, прекрасно говорившего по-японски, настолько впечатлил одного из стоявших, что он лично пригласил посетителя в вестибюль гостиницы и передал его просьбу майору с повязкой дежурного офицера на рукаве. Майор без слов повел Андрея на второй этаж в номер-люкс, где барственно расположился полковник в возрасте явно за пятьдесят лет, которого можно было признать за одного из старших японских командиров. В ответ на доклад майора о русском посетителе полковник оценивающим взглядом оглядел Андрея и велел майору отвести его к подполковнику Фухимори.

Пока дежурный майор вел в конец коридора, стучал в закрытый на ключ изнутри номер, Деливрон догадался, что будет иметь дело со своим японским коллегой. Дверь открыл и выглянул в коридор юный лейтенант, который выслушал майора и пригласил посетителя войти. Лейтенант объяснил, что нужно пройти в соседнюю комнату, а сам остался в приемной. Соседняя комната оказалась кабинетом, где за столом сидел моложавый подполковник. Когда Деливрон поздоровался по-японски, Фухимори ответил на чистом русском языке:

– Здравствуйте, господин Деливрон. Где вы научились такому грамотному японскому языку?

– Я бывал в вашей стране, господин Фухимори.

Подполковник с подобием улыбки ехидно уточнил:

– В плену у нас сидели? После Порт-Артура или Цусимы?

– Нет, вы не совсем правы, в Японии я был гостем. Учился в Токийском университете и получил диплом бакалавра юриспруденции, а потом по просьбе руководства университета преподавал русский язык студентам. Среди моих учеников были японские офицеры, с которыми у меня сложились откровенные и дружеские отношения.

Фухимори слушал, не перебивая, и кивал головой, совсем как русский человек, как бы говоря, что понимает, о чем идет речь. Потом с интересом спросил:

– И чего же вы хотите?

– Видите ли, господин Фухимори, среди моих учеников был офицер по фамилии Ояма, сейчас он, должно быть, получил звание майора или подполковника. Он проявил себя как хороший специалист в русском языке. Вот почему мне кажется, что сейчас, когда японские войска находятся на территории России, мой друг и ученик господин Ояма мог бы тоже находиться в нашей стране. Господин Фухимори, у меня к вам огромная просьба, не могли бы вы помочь мне разыскать его.

Подполковник встал и, раздумывая на ходу, направился к окну. Деливрон тем временем взглянул на лежавшую на столе карту Забайкалья. Это была русская карта, но обстановка на нее наносилась на японском. Быстрого взгляда оказалось достаточно, чтобы увидеть, что все пометки были сделаны вдоль линии железной дороги со стороны Приморья до Читы. Дальше к Байкалу никаких обозначений не было. Из цифр в глаза бросилось наименование 3-й пехотной дивизии, которая шла маршем к Чите.

Фухимори, поскрипывая лакированными сапогами, дошел до окна, посмотрел на улицу и повернулся к Андрею.

– Сами-то вы чем занимаетесь, господин Деливрон?

– Пытаюсь попасть домой, в Харбин. Из Петербурга, где меня застал большевистский переворот, я бежал и несколько месяцев разными поездами и воинскими эшелонами двигаюсь в восточном направлении. Пока добрался лишь до Читы, где увидел ваши войска. Обрадовался, потому что надеюсь встретиться с господином Оямой. Если, конечно, вы сможете мне помочь в этом вопросе.

– Вы поставили сложный вопрос. Я постараюсь выяснить, находится ли известный вам офицер в составе наших войск в России. Но придется подождать некоторое время.

– Господин Фухимори, не окажите ли вы мне любезность разрешить посетить вас завтра в это же время?

– Что же, попробуйте. Объясните охране у входа в гостиницу, что я позволил вам прийти.

Андрей поблагодарил, откланялся и вышел. Анализируя поведение подполковника, он пришел к выводу, что тому известно, кто такой Ояма и где он находится. Ведь японец даже не уточнил, как выглядит, в каком возрасте пребывает и где прежде служил ученик Деливрона. В разведке любой страны не так уж много оперативных работников, большинство из них знают друг друга, в особенности старшие офицеры. Фухимори требуется время, чтобы встретиться лично или связаться по телефону с Оямой и поинтересоваться, желает ли он увидеться со своим бывшим университетским преподавателем. Не известить о моем появлении нельзя: вдруг нас с Оямой связывают агентурные отношения, и он ждет моего приезда? Выходит, придется потерпеть до завтра, пока Фухимори все выяснит. Впрочем, и сегодня Деливрон успел узнать о японском наступлении довольно-таки много: в Читу двигаются части 3-й пехотной дивизии. Командует японской группировкой в Забайкалье генерал-лейтенант Фудзия. И наконец, самое главное, японцы пока не планируют дальнейшего наступления в России после оккупации столицы Забайкалья. Добытые сведения он обязательно отправит в Москву. Но это завтра, потому что сейчас надо идти к своим уссурийцам и затаиться на всякий случай. Ведь Фухимори, как опытный разведчик, может направить за русским моряком слежку с целью выяснения, с кем в городе будет общаться господин Деливрон.

Андрей пришел в «табор» и завалился спать в телегу, на сено, предварительно сняв чистый флотский китель, чтобы не испачкать и не помять накануне завтрашней встречи с подполковником Фухимори.

Проснулся он вечером, когда темнело. Все собрались у разведенного костра и ожидали ужина, который готовила Нина Васильевна. Андрей встал, умылся и увидел, что в сторонке сидел Мордвинов и угрюмо молчал. Подошедшему Андрею он пожаловался, что сегодня целый день обивал пороги железнодорожного начальства, но так и не смог получить, ни разрешения на вагоны, ни согласия на включение в состав эшелона. Андрей предложил на завтра свою помощь.

Наутро они вместе пошли к вокзалу, но на привокзальной площади, где лениво скучали в ожидании пассажиров несколько извозчиков, Деливрон попросил товарища немного подождать, поскольку увидел старого знакомого. Мордвинов пошел в здание вокзала, а Андрей двинулся навстречу человеку, который явно его не узнавал.

– Вика, ну что же вы не признаете старых харбинцев? – громко обратился он к полноватому молодому офицеру.

Тот застыл, будто вкопанный, и во все глаза таращился на Деливрона. Потом на лице появилось подобие самодовольной улыбки, означавшей, что он все же узнал морского офицера, который обратился к нему столь фамильярно. Он поправил ремни на гимнастерке, щелкнул каблуками сапог и представился:

– Подпоручик Викентий Всеволодович Селиверстов, к вашим услугам!

– Хорошо, Викентий, что вспомнили учителя!

– Я вас не забывал, Андрей Андреевич! Однако что же мы стоим посреди площади. Пойдемте ко мне в кабинет, я здесь служу представителем управления КВЖД, так сказать, послом Харбина в Чите.

Он изрек эту шутку и сам захохотал над ней, настолько она ему понравилась. Деливрон тоже откликнулся шуткой:

– Стало быть, на дипломатическую службу пошли. Недаром все-таки я вас английскому языку обучал.

В здании вокзала Викентий заглянул в помещение буфета, и вышел с двумя бутылками пива в руках. Видимо, это его ежедневный ритуал, мелькнуло в голове Андрея. В кабинете на втором этаже с окнами, выходящими на перрон, подпоручик первым делом откупорил обе бутылки, налил стакан гостю, а сам жадно припал к горлышку и мгновенно опустошил первую бутылку. Э, братец, подумал Деливрон, да ты с перепою, похоже.

– Очень пить хочется, – пробормотал в оправдание Викентий, располагаясь за столом.

Андрей глотнул из стакана и почувствовал, что холодное пиво приятно освежало. Он сел за приставной стол и спросил:

– Как поживают ваши родители, Викентий?

– Маман в последнее время часто болеет, а папаша – ничего, пребывает в прежней ипостаси.

– Каким образом вы попали в Читу?

– В Читу я попал не сразу. Сперва папаша отправил меня учиться во Владивосток в Восточный институт. Я его окончил и вернулся в Харбин, в управление КВЖД. Там мне офицерское звание присвоили, война же с германцами шла, все военными становились. А в Читу командировали недавно, когда красных отсюда поперли. Хотя, когда я приехал, то успел застать последние уличные бои. И что интересно, оказался свидетелем нападения отряда анархистов, которые были за красных, на хранилище Госбанка. Стреляли там много, но, говорят, что бандиты умудрились удрать на автомобиле и увезти две тонны золота. Фантастика! Жулики, каких свет не видал. Вот бы сюда того сыщика Ната Пинкертона, помните, из ваших комиксов.

Викентий снова захохотал, видимо, пребывая в прекрасном расположении духа. Андрей понял, что Селиверстова нужно просить о выделении вагонов для команды Мордвинова и оказии для следования по КВЖД до Никольска-Уссурийского. Он изложил свою просьбу, а Викентий, в задумчивости покусав губы, опустошив из горлышка вторую бутылку пива, ответил, что постарается к завтрашнему дню решить эту проблему.

Викентий Селиверстов оказался весьма энергичным молодым человеком, несмотря на то, что выглядел толстым увальнем. Энергии у него было прямо-таки, как у мамаши, мадам Селиверстовой, известной всему Харбину своей неутомимой общественной деятельностью, подумал Деливрон, когда вопрос с отъездом команды Мордвинова из Читы неожиданно решился положительно. Дело это оказалось сложным и небыстрым, но Викентий без тени сомнения в своей правоте преодолевал препятствия. Несмотря на то, что в Чите ему пришлось служить без году неделю, он успел расположить к себе представителей командования белых войск и чехословаков. Даже в штабе такой одиозной личности, как атаман Григорий Семенов, этот подпоручик вел себя будто фельдмаршал. Понятное дело, признал Деливрон, папашины деньги и связи на КВЖД дают право сыну решать любые вопросы.

Через несколько дней стояния команды у грузового двора Викентий гордо повел своего бывшего учителя и его знакомого штабс-капитана к путям сортировочного участка железнодорожной станции Чита. Он показал офицерам, какие вагоны можно использовать под их нужды. Несколько поспешавших следом солдат-уссурийцев быстро заняли оба вагона. Викентий со знанием дела объяснил:

– Завтра будет формироваться состав на Харбин, ваши вагоны к нему подцепят. В управление КВЖД я сообщу, чтобы в Харбине вас без задержек отправили на Владивосток. Полагаю, Андрей Андреевич, что я выполнил вашу просьбу.

– Да, Викентий, сердечная вам благодарность! Даже не думал, что дело настолько удачно сложится.

Следом заговорил стоявший рядом Мордвинов:

– Господин Селиверстов! От имени фронтовиков, ветеранов 22-го Сибирского полка, высказываю вам огромное спасибо. Мы, в свою очередь, в знак уважения решили передать вам в дар боевого скакуна. Ибо негоже офицеру со столь высокими полномочиями, как у вас, обходиться на службе без лошади.

Он махнул рукой, сзади подошел солдат, который вел в поводу оседланную лошадь. Сделать такой подарок Деливрон и Мордвинов придумали накануне, поэтому выбрали из своего табуна самую спокойную лошадку. Вместе с тем позаботились, чтобы лошадь имела строевой вид и чтобы на ней не стыдно было гарцевать на улицах Читы. Оба глубоко сомневались в том, что дородный молодой подпоручик сможет сесть в седло, но этому приему несложно было научиться.

Увидев, какой дар приготовили ему офицеры, Вика Селиверстов пришел в полный восторг. Он стоял рядом с лошадью с видом ребенка, который неожиданно получил долгожданный подарок. Погладил свою лошадь, угостил её морковкой, которую передал ему солдат. Потом подошел к Деливрону и негромко, со смущением сознался, что он не умеет самостоятельно садиться на лошадь. Андрей успокоил, шепнув, что солдаты сейчас помогут.

Действительно, один солдат продолжал держать лошадь под уздцы, а двое других помогли вставить ногу в стремя и взгромоздили подпоручика в седло. Лошадь при этом оставалась совершенно невозмутимой. Державший её солдат предложил:

– Ваше благородие, дозвольте, я под уздцы маленько повожу, чтобы пообвыкнуться.

Верхом Викентий приобрел монументальный облик Наполеона. Вместе с солдатом они немного походили вдоль путей, потом всадник сказал, что желает ехать самостоятельно. Худо-бедно, но Селиверстов без посторонней помощи подъехал к офицерам, поблагодарил за ценный подарок и сказал, что поедет к вокзалу. Деливрон с Мордвиновым, улыбаясь осуществлению своей задумки, смотрели вслед всаднику.

Солдаты быстро подготовили места для размещения людей и лошадей, и весь «табор» переместился от грузового двора в вагоны. Нина Васильевна навела домашний уют, насколько было возможно в дорожных условиях, и взялась готовить обед. Уссурийцы, люди рачительные, сняли с телеги колеса, оси, оглобли и дуговую упряжь, чтобы в разобранном виде поместить ее в вагон рядом с лошадьми. Не бросать же нажитое добро!

Следующим утром маленький маневровый паровоз покатил их вагоны от сортировочной площадки на основные пути, где в сторону Харбина уже формировался состав, в котором можно было видеть несколько пассажирских вагонов и открытых платформ. Никому не было известно время отправления состава со станции, поэтому, чтобы не отстать, никто не отходил далеко. Наконец поздним вечером подъехал паровоз, и состав тронулся.

Уссурийцы забрались на нары и задремали, утомленные суетой ожидания. Деливрон сел рядом с дневальным у полуоткрытой двери и стал размышлять над результатами своей работы в Чите.

Он несколько раз ходил к Фухимори, пока решался вопрос с отъездом. Раза три на просьбу встретиться с японским разведчиком следовал отказ. Дежурный пояснял, что господин подполковник в данный момент отсутствует в гостинице.

Наконец Фухимори объявился и разрешил пропустить к себе русского моряка. Вежливо встретил Андрея у двери кабинета и пригласил сесть.

– Да, господин Деливрон, задали вы задачку, – начал японец издалека, демонстрируя прекрасное владение русским языком. – Пришлось потрудиться, прежде чем удалось найти в японской армии вашего знакомого. И представляете, вы оказались правы: он действительно сейчас служит в России, на Дальнем Востоке.

Кто бы сомневался, с иронией подумал Андрей. Но вслух он с почтением в голосе произнес:

– Весьма и весьма благодарен вам за труды. И что же, я могу встретиться со своим бывшим учеником господином Оямой?

– Конечно, можете! Полковник Ояма на мой телеграфный запрос ответил телеграммой, что помнит вас по учебе в Токийском университете и согласен встретиться. Сейчас он служит в японской военной миссии в городе Никольск-Уссурийском. Поэтому, если хотите встретиться, вам придется ехать не до дому в Харбине, а прокатиться дальше в сторону Владивостока.

Деливрон был доволен: ему представился случай встретиться со старым знакомым, занимающим высокий пост в японской оккупационной армии, и откровенно поговорить с ним о планах японцев на Дальнем Востоке и в Забайкалье. Японская военная миссия – это орган военной разведки Японии на оккупированных территориях.

Другой задачей в Чите у Андрея стоял поиск подходящих людей для привлечения к секретной деятельности в интересах советской власти. Он выяснил, что большинство работников советских учреждений ушли из города вместе с красными войсками, а остальных люто казнили казаки атамана Семенова. Немногочисленные сотрудники Забайкальской ВЧК, служившие в Чите, либо погибли в последних боях, либо тоже покинули город. Казалось, что опереться было не на кого. Но Андрей решил, что надежных людей следует искать среди железнодорожных рабочих, грамотных и серьезных людей. Он начал знакомиться с ними на станции, в паровозном депо и железнодорожных мастерских. У него имелась хорошая легенда прикрытия: поиск паровоза и свободных вагонов, чтобы ехать в Харбин. Поэтому ходил и не таясь разговаривал со многими, прощупывая их и оценивая надежность. Было видно, что в большинстве своем они сочувствовали советской власти и предполагали, что большевики еще вернутся в Забайкалье. Горше всего им было осознавать, что теперь они вынуждены жить в условиях японской оккупации. По сравнению с тем, каким жестоким путем японцы взялись за наведение своего порядка, расправы, которые творили казаки Семенова, казались не столь дикими.

Андрей наметил несколько кандидатур железнодорожников, с которыми можно продолжить работу при следующих встречах на обратном пути. Все они были немолоды, располагали авторитетом и возможностями перемещаться по Забайкалью и КВЖД.

Размышления Деливрона прервались остановкой состава. Рядом не было ни станции, ни полустанка, поезд остановился посреди голой степи. Многие поднялись с нар, спрашивая, что случилось. Через два часа непонятной стоянки паровоз протяжно загудел и, обдавая вагоны паром, потихоньку двинулся вперед. Потом было еще несколько непродолжительных остановок, пока не встали на станции Даурия вблизи границы с Китаем. По составу пронеслась весть, что предстоит стоянка два-три часа. Пассажиры высыпали на пути.

Деливрон и Мордвинов вместе пошли осмотреться на станции. Рядом с невысоким дощатым перроном шумел привокзальный базарчик, где торговали всяким товаром: от керосина до семечек. Внимание офицеров привлекли двое старых казаков в фуражках с желтыми околышами и шароварах с желтыми лампасами. Обуты они были не в сапоги, а в резиновые галоши на шерстяные носки толстой вязки. Громко и неторопливо старики вели разговор меж собой.

– Слышь-ко, а чаво тебе Михеич сказывал? – спросил один.

– Про казаков-то? – уточнил другой.

– Ну да. Про отряд Северьянова. Грят, Богу душу все отдали. Верно что ль?

– Михеич сказывал, што отряд Северьянова весной ходил в Оренбург-город, атаману Дутову помогать с красными биться. Как уж там было дело, знать не знаю, ведать не ведаю, только, сказывают, пособачилися северьяновские с Дутовым и подалися до дому. Ждали их здеся, ждали, а их нету доси.

– А что же с ими такое?

– Сказывают, все сгорели в своем вагоне идей-то за Читой. Мнится мне так, што табак они ночью курили по пьяной лавочке, да сено подожгли. Угорели во сне, а потом все до одного сгинули в пламени.

– Постой, как люди узнали-то, што казаки в вагоне сгорели?

– Дык, там промеж обгорелых костей нашли штук двадцать казачьих шашек. Грят, клинок Северьянова с оплавленной в огне рукояткой хтой-то опознал. Атаман Семенов приказал проведать всё про то дело и доподлинно доложить. Только хто же што распознает, коли свидетелей тому не было.

– А вдруг найдутся свидетели?

– А, коли и найдутся, дык язык навряд ли развязывать станут. У Семенова и к правым, и к виноватым, суд один – хомут на шею, да на березу посушиться подвесят.

– Верно ты сказываешь. А што по мне, дык, пес его забери, того Северьянова. Хоть лычки урядника на погонах носил, а казак дурной был, прости Господи!

– Помню я его, как же! Все по молодости похвалялся, что его никто не перепьет. А сам ведро вина хлебного выпивал. И народ к нему такой же отпетый прилипал.

Оба старика перекрестились, сплюнули на землю и замолчали, каждый о своем.

Деливрон с Мордвиновым переглянулись и, не сговариваясь, тихо перешепнулись:

– Вот так дела!

Они повернули к вагону, а Мордвинов добавил:

– Нам только под расследование Семенова попасть осталось! Хорошо хоть, что уезжаем из Забайкалья. Вернемся домой – в родных местах до нас никто не дотянется.

Поезд на всех парах влетел на китайскую пограничную станцию Маньчжурия, паровоз коротко свистнул, зашипел и встал. На перроне замельтешили китайские бродячие торговцы, носившие на плече две корзины с товарами, подвешенные на бамбуковой палке, как на коромысле. Русские называли таких – ходя, потому что в разговоре на ломаном русском языке торговцы о себе обычно говорили: «Моя много-много ходи-ходи, туда ходи, сюда ходи…»

Следом подошли строем китайские солдаты во главе с офицером, встали на перроне вдоль всего состава и разогнали прикладами всех торговцев. Офицер в сопровождении нескольких солдат начал обходить вагоны, начиная от паровоза.

Из вагонов послышались возгласы:

– Таможню, что ли, придумали китаёзы?

Деливрон подумал, нет, таможню придумать невозможно без согласия руководства КВЖД. Китайцы просто демонстрировали, кто в доме хозяин. А вот и тот, кто их надоумил на это: в сопровождении китайского майора скромно, как бы не на виду, держался японский офицер.

Прошло около часа, прежде чем майор с солдатами приблизился к теплушке уссурийцев. Они с трудом поняли, о чём спросил китаец:

– Кто ези?

К двери подошел Мордвинов. В офицерской папахе, при шашке, с наганом в кожаной кобуре на поясе, с перекрещенными на груди ремнями, с боевым орденом Владимира с мечами на гимнастерке, штабс-капитан имел грозный вид. Глядя сверху вниз, он громко произнес:

– Команда 22-го Сибирского полка следует к месту формирования в город Никольск-Уссурийский.

Потом, кивнув на японского офицера, добавил:

– Спроси вот у него, помнит японская армия 22-й Восточно-Сибирский полк, как он тогда назывался?

Японец стоял с непроницаемым лицом, было непонятно, понимает ли он по-русски. Майор мельком взглянул на него и сказал:

– Холосо-холосо, капитана! Сто тама?

Пальцем он указал на второй вагон.

– Полковые лошади, – кратко ответил Мордвинов.

Из-за его плеча в проеме двери показалась Нина Васильевна, в белой косынке с красным крестом и в форменном белом переднике сестры милосердия. Хлипкого телосложения китайский офицер с восхищением посмотрел на статную молодую казачку Стрежевую, осклабился и повторил:

– Холосо-холосо, капитана.

Китайцы прошли дальше вдоль состава.

На станции Маньчжурия простояли полдня. Потом поехали и, нагоняя время, быстро пролетали мимо китайских станций. Мелькнул и скрылся из виду вокзал города Хайлар. Скорость сбавили только перед городом Цицикар.

Глядя на перрон станции Ананси, куда прибывают поезда с пассажирами до Цицикара, Деливрон погрузился в воспоминания о том, как до войны приезжал сюда в командировку по направлению руководства дороги. Вместе с другим харбинцем, капитаном-пограничником Адельбергом, он ехал в поезде, на который в пути напали хунхузы. От бандитов удалось отбиться со стрельбой, но Андрей получил в бою ранение в ногу и потом у фельдшера на станции лечил рану. По указанию учебного отдела он инспектировал школу для детей железнодорожников, которую открыло управление КВЖД. Здесь провел несколько дней, и сейчас память возвращала в то время. Вот сквер возле станционных построек. Вот памятник-обелиск полковнику Богданову, погибшему в стычке с хунхузами. Все как было, никаких изменений.

Но почему-то в память настойчиво приходят воспоминания о его личных столкновениях с хунхузами. Таких случаев было несколько, и он давно забыл о них. А сейчас вспомнил. Наверное, потому, что в Китай снова попал, окружающая обстановка навевает, вот чушь всякая в голову лезет, решил Деливрон.

Путь от Цицикара до Харбина недалекий – всего триста километров. И состав через несколько часов прибыл в железнодорожную столицу – русский город Харбин. Стоял поздний сентябрьский вечер, но вокзал, перроны, пути, станционные постройки были освещены электрическим светом.

Андрей смотрел на это зарево и прикидывал, куда он направится завтра с утра, кому нанесет визиты, какие вопросы сможет решить в городе, где прожил почти три года. Неожиданно рядом с вагоном раздались чьи-то громкие голоса. Оказалось, что их отыскал заместитель начальника станции. По местным меркам он был довольно-таки высоким чином, поэтому двигался в сопровождении свиты из нескольких железнодорожников. Для переговоров с ним из вагона выпрыгнул Мордвинов. Андрей услышал, что железнодорожники сообщили о получении от начальства строгой инструкции: незамедлительно отправить вагоны из Харбина далее по назначению. Поэтому сейчас их прицепят к другому составу, который отправляется на Владивосток. Обещания Вики Селиверстова продолжали сбываться.

Вот и строй планы в такой обстановке, чертыхнулся про себя Деливрон и лег на нары.

Ночью их состав пошел на восток, в сторону российской границы.

Мордвинов объявил приказ готовиться к выгрузке в Никольске-Уссурийском, где поезд остановится на продолжительную стоянку. Оттуда Деливрону будет нетрудно уехать во Владивосток, Нина Васильевна вернется в родное Гродеково, а остальные уссурийцы разойдутся по домам.

Вскоре состав встал, и подчиненные Мордвинова приступили к выполнению приказа. Первой засобиралась в дорогу Нина Васильевна. Единогласным решением в ее распоряжение была отдана телега, которую уссурийцы собрали и поставили на колеса. Впрягли двух лошадей и сказали:

– Богатой невестой вернетесь домой, Нина Васильевна. А нас вспоминайте добрым словом!

Смущенная тёплым отношением к себе, Стрежевая даже всплакнула. Потом поклонилась в пояс и сказала:

– Никогда не забуду вас, родненькие! Дай Бог всем здоровья! Поеду я к своим, хотя и не знаю, живы ли папенька с маменькой. Ну да я не пропаду. Хочу фершалом в станице работать. Документ у меня на руках, имею право. Со старшинами станичными, надеюсь, договорюсь. Не будут они обижать вдову офицера, фронтовую сестру милосердия.

Подошел Мордвинов, молча передал женщине наган, полотняный мешочек с патронами и сказал:

– Время сейчас военное, оружие всегда может пригодиться. Обращаться с ним вы умеете. Берите!

Она согласно кивнула, спрятала оружие в сено на телеге, перекрестила Мордвинова и негромко проговорила:

– А вам, Тимофей Петрович, отдельное спасибо. Коли б не ваша доброта, не знаю, когда б я до дому добралась. И вас, Андрей Андреевич, сердечно благодарю!

Она повернулась к Деливрону, улыбнувшись как-то по-особенному ласково, и поцеловала в щеку. Андрей скромно отмахнулся:

– Ну что вы, что вы! Я вас должен благодарить, что помогли мне на ноги подняться после того, как меня чехи отделали.

Нина Васильевна боком села на телегу, свесив ноги, тронула вожжи, и застоявшиеся лошади охотно пошли. На прощание помахала всем рукой.

Деливрон отвел Мордвинова чуть в сторону и сообщил:

– У меня в Никольске кое-какие дела имеются, так что я пойду сейчас пройдусь по городу. Саквояж пока у вас оставлю, перед отъездом во Владик зайду за ним. Адрес помню. Будьте здоровы!

Потом крикнул остальным:

– И вам всего доброго, братцы! Всех благодарю за совместную службу!

Перешагивая через рельсы, Деливрон направился в сторону здания городского вокзала.

Мордвинов подозвал к себе Павлова и, показывая рукой на Деливрона, о чем-то распорядился.

Город Никольск большим назвать было никак нельзя, немного длинных и прямых улиц по обе стороны от вокзала. В центральной части пять церквей, кирпичные дома в два-три этажа, гимназия, реальное училище, несколько банков, китайский театр, купеческие особняки и городское управление. Вокруг – деревянные домишки. И над городом шапкой, словно в доброй старой Англии, в низком небе постоянно висело облако дыма от всех печей, которые здесь топили только углем – его добывали неподалеку.

Улицы были многолюдны, среди горожан бравым видом выделялись военные: солдаты, офицеры, казаки. И, конечно, везде веяние времени – солдаты и офицеры оккупационных войск, американских и японских.

Андрей подошел к встретившемуся на пути японскому офицеру и спросил по-японски, где располагается военная миссия. Офицер не ожидал такого обращения от русского, опешил в первый момент, но потом подробно объяснил, как пройти к миссии, которая занимает местную гостиницу «Гранд отель» на Николаевской улице.

Найти «Гранд отель» оказалось делом несложным: светлое оштукатуренное здание гостиницы было видно издалека. Андрей объяснил охране, что ему нужно встретиться с полковником Оямой, который пригласил его приехать в Никольск-Уссурийский. После недолгого ожидания он прошел на второй этаж гостиницы и постучал в кабинет полковника.

За прошедшие годы Ояма внешне сильно изменился. И не в лучшую сторону, сделал вывод Деливрон, глядя на японца с одутловатым лицом и реденькими волосами на голове. Был молодым, стройным капитаном тогда в Токио, а превратился в обрюзгшего стареющего полковника, к тому же явно не блещущего здоровьем. Нелегко ему, видно, достались полковничьи знаки отличия: звезды и форменные полоски на рукавах.

– Приношу вам глубочайшую благодарность за согласие на встречу с вашим старым учителем, господин Ояма, пусть небо дарует вам долгие годы жизни и успешную служебную карьеру! – с почтением на лице произнес Андрей давно заготовленное и отрепетированное цветистое восточное приветствие.

Полковник, не удосужившийся встать из-за стола навстречу гостю, изобразил подобие улыбки и, покачивая головой, произнес не менее цветистый ответ на добрые слова в свой адрес:

– Я счастлив вас видеть, господин учитель! Рад тому, что вы живы и здоровы в наше тревожное время и смогли разыскать меня, хотя это было довольно-таки сложно.

Деливрон в знак уважения склонил голову в поклоне. Японским церемониям следует отдать должное перед важным разговором, справедливо заметил он мысленно.

Ояма пригласил его занять кресло напротив и поинтересовался:

– Как добрались на Дальний Восток, давно ли путешествуете?

– Благодарю вас, господин Ояма! Добрался по нынешним меркам вполне сносно. В начале лета я выехал из Петрограда, а сегодня приехал сюда. Чуть больше трех месяцев, это немного, учитывая то, что я несколько раз за время пути оказывался в зоне боевых действий, где поезда вообще не ходили. Пришлось пересечь всю страну с запада на восток.

Ояма выслушал и качнул головой в знак понимания пережитых сложностей, прикрыв глаза тяжелыми, набрякшими веками. Деливрон использовал паузу, чтобы взять в свои руки инициативу в разговоре:

– Рад был узнать, господин Ояма, что вам присвоено высокое звание полковника. В Токио, когда мы встречались в университете, вы были капитаном. Имею надежду, что те знания русского языка, которые я дал вам на занятиях, помогли вам в служебных делах.

– Да, благодарю вас, господин Деливрон! Несомненно, знания помогли карьере! Однако почему вы так и не поднялись по служебной лестнице? Как сложилась ваша жизнь?

– Я был уволен с военной службы по окончании войны между Россией и Японией и долгое время оставался штатским человеком. После отъезда из Токио много путешествовал, преподавал японский язык в Калифорнийском университете в Америке, затем перебрался в Китай и поселился в Харбине. В Коммерческом училище учил детей английскому языку. Когда началась война, меня призвали из запаса, направили в Петроград, а затем в новый город на самом севере России – Мурманск. Я был офицером связи с представителями Антанты. Октябрьский переворот и приход к власти большевиков застал меня там. Старую армию и флот новая власть упразднила. Оставшись не удел, я поехал в Петроград, но быстро понял, что для офицера царского флота находиться там крайне опасно. Многих моих сослуживцев убили или бросили в тюрьму. Я решил вернуться в Харбин и долго путешествовал в поездах по железным дорогам до тех пор, пока в Чите не встретил японские войска и смог выяснить у подполковника Фухимори, что вы, мой бывший ученик, служите здесь. Я приехал встретиться с вами, вспомнить былое время, Японию, Токио. Мне там жилось хорошо.

– Мне сейчас пришло на память, что у вас была знакомая женщина, японка. Она уехала с вами?

– Нет. Она не захотела ехать в Россию. Объяснила тем, что будет чужой у меня на родине, будет несчастлива. Это тяжелая для меня тема, предпочитаю о ней не вспоминать. Но по отношению к Японии и японцам в моей душе живут самые добрые чувства. Поэтому встреча с японскими офицерами в Чите всколыхнула воспоминания. Дальнейшая дорога на Дальний Восток была для меня быстрой и удобной. Жалею, что не удалось встретить японскую армию где-нибудь по ту сторону Байкала, в Иркутске или Омске.

– Теперь наши представители есть и в Омске…

Произнеся эту фразу, Ояма осекся, будто сказал что-то лишнее. Метнул настороженный взгляд на собеседника. Через мгновение справился с замешательством и уверенно продолжил:

– Да, мы помогаем адмиралу Колчаку, который прибыл в Омск для того, чтобы сконцентрировать военные силы и выступить на борьбу с большевистским правительством в Москве. Япония выполняет взятые на себя обязательства перед странами Антанты и сделает все, чтобы противостоять войскам германского кайзера на случай их успешного наступления в восточные районы России.

– Японская армия пойдет вместе с Колчаком на Москву?

Полковник снова стрельнул настороженным взглядом. Немного помедлил и сказал:

– Нет, японская армия останется на тех позициях, которые она занимает на данный момент. Коммуникации растянуты до предела на огромных просторах Сибири. Японское командование считает, что в России должны воевать русские. В частности, вы, господин Деливрон, почему до сих пор не примкнули к белой армии?

– Возможно, вам известно, что в Японию я попал в результате тяжелого заболевания. В госпитале Нагасаки меня лечили полгода. Тогда вылечили, но в последние годы рецидивы той болезни у меня стали повторяться. Бывают припадки. Так что я не могу служить в действующей армии по состоянию здоровья.

– Вот как! Сочувствую.

Деливрон склонил голову в знак благодарности. Ояма продолжил:

– Тогда у меня к вам другой вопрос: во время пребывания в Японии вы плодотворно сотрудничали с нашим императорским Генеральным штабом. Не хотели бы вы продолжить сотрудничество в настоящее время?

– Господин Ояма, благодарю вас за лестное предложение. Но не готов его принять в силу изложенных причин. Единственное, о чем я сейчас мечтаю, это заняться педагогической деятельностью после возвращения в Харбин.

Желая сменить тему, Андрей поинтересовался:

– Скажите, как сложилась судьба у других известных мне японских офицеров, майора Тагаки и лейтенанта Ямагути?

– Тагаки сейчас живет в Токио, у него все хорошо. А Ямагути погиб лет пять назад, судно, на котором он плыл в Японию, подорвалось на морской мине, – не вдаваясь в подробности, ответил полковник.

Интерес Оямы к беседе как-то быстро угас. Он задал еще несколько ничего не значащих вопросов, а потом заявил, что ему надо заняться служебными делами. Деливрон понял, что аудиенция закончена, встал и откланялся. К его удивлению, грузный полковник пошел его провожать на первый этаж до выхода из гостиницы.

Андрей шел и недоумевал, к чему бы такое внимание со стороны японского разведчика. При встрече даже не встал, чтобы поздороваться, а теперь эвон, какая честь! Значит, ему нужно показаться на улице вместе со мной. Вернее, показать меня кому-то. Для чего? Во всяком случае, не для того, чтобы мне оказали почести…

Вот как получается, напряженно размышлял Андрей, Ояма мне не доверяет. Недаром он бросал настороженные взгляды и следил за реакцией, когда позволил себе сказать лишнего. Потом предложил продолжить сотрудничество, но получил отказ. Видимо, этим отказом я подписал себе смертный приговор. Я ему больше не нужен, поэтому японец постарается ликвидировать меня, чтобы избежать лишней болтовни. Сейчас надо придумать какой-то нестандартный ход, который поможет выпутаться из ситуации. Пока меня здесь не укокошили, чего мне точно не хотелось бы.

Он услышал, что сзади к нему приближается телега, и сделал шаг в сторону, чтобы идти ближе к домам. Но в этот момент из-за спины его схватили за руки, на голову накинули пыльный мешок, словно куль бросили в телегу, навалились сверху и связали по рукам и ногам. Телега продолжала быстро ехать. Сперва ее колеса громыхали по булыжной мостовой, потом грохот стих, и телега покатилась по проселочной дороге. Выехали за город, решил Деливрон, кому же я понадобился и для чего?

Вдруг осенило: в тот момент, когда его схватили за руки, явно почувствовался резкий запах чеснока, приправ и блюд под восточными соусами. Обычно от русских так не пахло, так пахло от китайцев. Значит, к его похищению причастны китайцы… Хунхузы, что ли? Да, вероятно. Еще Адельберг в Харбине рассказывал, что японская разведка использует банды хунхузов для выполнения тайных заданий. Попасть в их лапы – очень опасно. Недаром в последние дни они часто приходили на память. Будто его кто-то свыше предупреждал.

Перед глазами явился из прошлого образ лейтенанта Торо Кабаяси, который с гордостью за японскую военную мощь показал Деливрону секретную военно-морскую базу с готовым к бою флотом. До нападения Японии на Россию оставались сутки. Полученную информацию невозможно было использовать. Так же и сегодня полковник Ояма в беседе был откровенен, скорее всего, полагая, что Деливрон будет сотрудничать с ним. После отказа Андрея Ояма принял решение, что полученные секреты русский использовать никогда не сможет. Офицеры японской императорской армии в поступках были похожи друг на друга.

Телега остановилась. Деливрона грубо, ударами кулаков и палками подняли, развязали путы на ногах и куда-то повели. Заскрипела дверь. Значит, входим в дом. В дверном проеме кто-то пригнул ему голову, в то время как ноги шаркнули по низкому порогу. Втолкнули в помещение и рывком сорвали мешок.

Было темновато. Единственное подслеповатое оконце плохо освещало помещение. Он догадался, что стоит посреди маленькой китайской фанзы с земляным полом. Главное место у стены занимал кан – глиняная лежанка, внутри которой по каналам проходил горячий воздух от печи, находившейся рядом. Кан – это главное место в китайском жилище, где большое семейство днем сидело, ело, играло в карты и другие игры. Ночью все рядком спали. На кане зачинали и рожали китайчат: у людей, живших в бедности и тесноте, не оставалось места для застенчивого уединения. Здесь же, на кане, старые люди заканчивали дни своей жизни.

В фанзе взор Деливрона не обнаружил почти ничего из домашней утвари. В печь был вмазан котел для воды. Убогая деревянная полка для мисок на стене была почти пуста, лишь пара глиняных кружек стояла на ней. Висели на шнурке две высушенные и пустые внутри тыквы: в них хранили воду или водку, если семья могла позволить себе купить её.

Когда глаза привыкли к полумраку, Андрей разглядел людей, сидящих перед ним на кане. Их было шестеро. Переднее место предводителя занимал паренек лет шестнадцати-семнадцати, лицо которого показалось знакомым. Презрительно ухмыляясь и кривляясь, он заговорил на ломаном русском языке:

– Твоя узнала меня? Узнала… Холосо. Моя тебя помнит. Шибко помнит. Много-много худо твоя сделала. В Хаэрбин худо делала, нас с дядей Лао Паном в тюрьма садили. Худо. Потом дядя Лао Пан увез моя в Хайшэнвэй, это Вуладивусыдок называется. Жили холосо. Твоя приехала – стало худо. Полиция стала гонять китайза. Говорили, сто твоя велела. Худо стало. Твоя узнала дядю Лао Пана. Полиция ходила, облава ставила. Главный наш китайза велела убить дядю Лао Пана, сказала, он виноват. Убили ножом. Стало шибко худо. Моя клятву дала кровью – убить тебя. Небо мне помогай. Твоя поймали. Убивать буду. Шибко убивать буду.

Деливрон стоял молча. Пусть этот молодой хунхуз наслаждается местью. Надо думать, как исхитриться бежать от бандитов.

Паренек продолжил. Было видно, как его распирает от радости из-за того, что враг будет мучительно казнен:

– Посажу твою на речке, у дерева, пусть вэньцзы, это, комары, пьют кровь. Могут до смерти выпить, но моя не хочет шибко до смерти. Надо повесить твою на дереве за руки, кожу ободрать, завернуть наверх и завязать, как мешок. Будешь висеть в мешке без воздуха, но умрешь не быстро. Под ногами огонь сделаем, будешь жариться, потом помрешь. Моя будет шибко рада!

Слушая молодого бандита, Деливрон оглядывался по сторонам, обдумывая, что предпринять для своего освобождения. Но неожиданно получил удар дубиной по голове и упал без чувств.

Очнулся на берегу реки, когда ему на голову китаец вылил ведро воды. Он сидел полуголый, в брюках, привязанный к дереву. Китель и рубаха лежали рядом. Тучи комаров вились в воздухе. Сотни крохотных кровопийц облепили лицо и тело. От укусов всё болело и нестерпимо зудело. Андрей застонал. Стоявшие рядом хунхузы рассмеялись и ушли. Сколько продолжалось мучение, Андрей понять не мог. От укусов веки заплыли, глаза ничего не видели. Ему казалось, что голова распухла и стала похожа на большой огненный шар. Он испытывал мучительную боль и перестал соображать, что с ним происходит.

Вдруг пришло видение молодой красивой японки. Она улыбалась, прикладывая пальчик к губам, словно знала и хотела сохранить некий секрет.

Андрей через силу прошептал распухшими губами:

– Коико…

Сквозь беспамятство до его слуха долетел какой-то шум. Андрей напрягся и понял, что слышит перестрелку неподалеку. Громко бахали винтовочные залпы, щелчки револьверных выстрелов звучали тише. С возвращением сознания вернулась адская боль от комариных укусов. Он напряг мышцы, чтобы избавиться от пут, держащих его у дерева. Почувствовал, что привязан крепко, и громко застонал.

Рядом послышался голос, который казался знакомым:

– Здесь человек стонет. У реки…

Раздался топот сапог. Кто-то крикнул:

– Вот он! Андрей Андреевич, вы живы?

В ответ Андрей смог только застонать. На него уже лили холодную воду, от которой боль стала немного слабее. Потом вытерли тело его рубахой и надели китель на голое тело. Теперь гудела от боли голова. Видимо, он потерял много крови, и удар дубиной был тяжелым. Сказать что-то распухшими губами не получалось. Смотреть мог лишь щелочками глаз между заплывшими веками.

– Повезем его к Мордвинову, – это распорядился прапорщик Павлов, Андрей узнал его голос.

Несколько солдат-уссурийцев, его спасителями были именно они, пошли от реки по тропинке. Двое вели обессилевшего Андрея под руки. Около фанзы, где прежде сидели хунхузы, остановились.

– Постреляли мы бандитов, которые вас пытали, – буднично сообщил Павлов. – В фанзе лежат. Спалим сейчас всё.

Деливрон сделал знак, чтобы тела хунхузов вынесли наружу. Напрягшись, насколько мог, Андрей склонился и пытался рассмотреть лица убитых. Но заплывшие глаза почти ничего не видели. Ему помог Павлов:

– Вот этот шибздик среди них самый поганый. Но мы его грохнули вместе со всеми. Шестеро их здесь.

Деливрон прошептал:

– Топить надо…

– И то верно. Камни привяжем, чтобы не всплыли.

Несколько человек подхватили обессилившего Деливрона на руки и положили на телегу. Потом отправились доводить дело до конца. Вскоре фанза пылала, а телега в сопровождении конных и пеших уссурийцев ехала в город.

Андрей поднял голову, когда остановились. Услышал голос Мордвинова:

– Ну, Андрей Андреевич, устроили вы нам беспокойный денек. Хорошо, хоть в живых остались! Однако состояние ваше, прямо скажем, хреновое. Срочно повезем к Нине Васильевне, она-то вас на ноги сможет поставить, как тогда в Челябинске.

Возражать Андрей не мог, поэтому пара вооруженных солдат села в телегу, и двое конных скакали в сопровождении всю дорогу до самого Гродеково. На всякий случай.

Деливрон очнулся от сонного забытья и скорее почувствовал, чем увидел, что над ним склонилась сестра милосердия.

– Нина, это вы? – прошептал он, с трудом двигая губами.

– Я, мой хороший, я. Лежите тихонько, я мазями натру вам лицо и тело, чтобы снять опухоль и зуд. И глаза не открывайте, надо примочки на веки положить из травяного отвара.

Она вдруг всхлипнула:

– Изверги, что ж они с вами сделали!

– Ну, не надо, не надо! Не плачьте! Живой же.

Вскоре Нина вышла ненадолго и вернулась со стаканчиком, который поднесла к губам Андрея:

– У меня настойка женьшеня, она – целебная, быстро силы восстановит, на ноги поставит. Пейте, мой хороший!

Нутро Андрея обожгла огненная жидкость. Спирт, настоянный на корне женьшеня, имел вкус земли: он вспомнил этот вкус – в Харбине приходилось пробовать. В голове зашумело, потянуло в сон. Через некоторое время его врачевательница велела повторить прием. От новой порции сознание Андрея погрузилось в странное состояние: он как будто спал, но со стороны видел, что с ним происходит.

Нина растирала пахучей мазью его, раздетого догола. Сильными ладонями она массажировала распухшие грудь и спину, руки, ладони. Лицо аккуратно растерла пальцами, втерла мазь в волосы. На глаза положила тряпицу, смоченную жидкостью с запахом трав. Зуд понемногу уходил. Еще один стаканчик женьшеневой продлил его ирреальное существование. Будто бы на подушке рядом он видел лицо Нины, губы которой что-то шептали, но он не понимал, что. Будто она обнимала его, ласкала руками, и ему было очень хорошо. Потом Нина ушла, а он провалился в глубокую пропасть сна без сновидений.

Пришел в себя Андрей с ощущением прилива сил. Открыл глаза, которые, как оказалось, могли все видеть. Посмотрел на кисти рук – те оставались немного припухшими, с ямочками у костяшек, как у толстеньких малышей, но уже без волдырей. Встал с кровати и обнаружил, что был одет почему-то в чужое выстиранное и проглаженное исподнее бельё. Шлепая босыми ногами, подошел к зеркалу, посмотрел, вполне себя узнал, хотя на лбу и щеках оставались опухоли. Главное, он чувствовал, что у него ничего не болело и не зудела кожа.

Вошла Нина и с улыбкой поинтересовалась:

– Как себя чувствуете, больной?

– Не больной уже вроде…

– Очень рада, что мое лечение пошло на пользу.

Через два дня, полностью восстановившись, Деливрон распростился с Ниной и уехал в Никольск к Мордвинову.

Тимофей Петрович встретил расспросами:

– Ну, поистине второй раз родились! Как себя чувствуете? Что вообще с вами стряслось?

– Вы лучше объясните, каким образом Павлову и его отряду удалось отбить меня у хунхузов?

– Я его послал, чтобы обеспечить вашу безопасность. Вы собрались тогда пойти в город по своим делам, а меня какая-то тревога одолела. Я велел Павлову взять несколько человек и проследить, как бы с вами в городе ничего не стряслось. Вы вошли в «Гранд отель», а они остались рядом подождать. Обратно вы появились на улице в сопровождении японского офицера. Вы пошли вперед, а японец махнул кому-то рукой, будто знак подал. Неподалеку в телеге сидели китайцы, то ли торговали, чем придется, то ли играли в карты, то ли кого-то ждали. Едва офицер махнул рукой, они подхватились и поехали вслед за вами.

– Так вот почему хунхузы на меня напали!

– Не знаю уж, какие у них с вами счеты, только били они вас крепко. Потом пытать начали. Еще часок-другой полежали бы у речки в тучах комаров, и спасать было бы некого. Но Павлов со своими успел. Перестреляли банду, сожгли логово, а вас освободили.

– Точно. Я убедился, что среди уничтоженных бандитов находился молодой негодяй, с которым у меня старые счеты еще с Харбина. Потом подсказал Павлову, что убитых нужно спрятать в реке, чтобы следов никаких не оставалось. Вдруг, думаю, японцы начнут своих наймитов искать. А их нет! Фанза сгорела, а сами исчезли. Может, в Китай ушли. Может, их конкуренты-хунхузы уничтожили. Но к нам никаких претензий.

– Кем вам приходится тот японский офицер из гостиницы, что подал знак хунхузам схватить вас? Я навел справки, в «Гранд отеле» размещается японская военная миссия, вроде как разведка ихняя. Он из них?

– Он мой старый знакомый из Токио, – неохотно сообщил Андрей и замолчал, не желая вдаваться в подробности.

После паузы Мордвинов сказал:

– Ничего себе, знакомый! Отдал на растерзание бандитам. Не знаю, какую игру вы играете, и на чьей стороне, но игра эта опасная. Смертельно опасная.

Андрей решил закончить разговор в шутливом тоне, и громко спел строку арии Германа из оперы «Пиковая дама»:

– «Что наша жизнь? Игра!» Вы меня, уж извините, но мне во Владивосток надо. Спасибо вам, Тимофей Петрович, за помощь. Не поминайте лихом! Может, судьба еще и сведет нас.

– Вам, Андрей Андреевич, удачи! Куда бы вы ни ехали, знайте, что я здесь, в Никольске, теперь навсегда. За красных воевать не хочу. Но и за белых вкупе с японцами не стану шашку со стены снимать. Мобилизовать они меня не могут – у меня одна нога короче другой, плюс контузия. Навоевался я. Вернусь в гимназию, детишек учить. Приезжайте, если что.

Во Владивостоке было солнечно, тепло, почти жарко. Стоял октябрь – середина осени по календарю, а на берегу океана еще не закончился золотой сезон. Лето в тех краях особенное: в июне, в июле часто идут моросящие дожди, над городом пролетают тайфуны, приносящие неустойчивую погоду. Только в августе – сентябре устанавливается настоящее летнее тепло. Хорошая погода продолжается до октября.

Деливрон сошел с поезда во второй половине дня, когда солнце висело над Семеновским ковшом. Оглянулся и залюбовался красивым зданием вокзала, построенного в виде терема. Проехав из Москвы через все станции Транссиба, Андрей мог безо всяких сомнений подтвердить слова о том, что вокзал во Владивостоке – самый красивый на всей магистрали.

От вокзала, как в прошлый раз, три года назад, он пошел вверх по улице Алеутской к гостинице «Версаль».

Около гостиницы на широком тротуаре перебрасывался фразами с прохожими словоохотливый фотограф с аппаратом-треногой в руках. Уговорил кого-то сделать на память фотоснимок и колдовал вокруг клиентов, то и дело, заглядывая под черный фартук на аппарате, передвигая людей с места на место в стремлении найти лучшую экспозицию. Шляпу при этом снимал и элегантно держал на отлете пальцами левой руки.

Андрей чувствовал: фотограф кажется знакомым, несмотря на то, что видно его только со спины. Энергичный мужчина крепкого телосложения в светлом парусиновом костюме, белых матерчатых туфлях и шляпе-канотье, сдвинутой на затылок, по мере приближения напоминал ему лишь одного человека – бывшего начальника контрразведки Сибирской военной флотилии капитана Лютова.

– Василий Дмитриевич, – негромко поинтересовался Деливрон, когда фотограф освободился. – Может, и мой фотоснимок сделаете?

Лютов на мгновение замер, медленно повернулся и с удивлением осмотрел того, кто обратился к нему с просьбой. Легкая улыбка изменила серьезное выражение лица. Таким же негромким голосом фотограф ответил с легким поклоном:

– Вам, Андрей Андреевич, всегда без очереди!

Они церемонно пожали друг другу руки и, рассмеявшись, обнялись на виду у прохожих.

– Даже не спрашиваю, каким образом вы здесь появились. Сами все расскажете. Только, прошу, не убеждайте, что с луны свалились, – шутливо осведомился Лютов.

– Сию минуту всё изложу подробно, отвечу на поставленные вопросы. Давайте только пройдем за столик в ресторан, я еще не обедал, а время идет к ужину. – Деливрон рукой указал на вход в ресторан гостиницы «Версаль».

Они сделали несколько шагов и прочитали объявление на двери: «Господа посетители! В нашем ресторане блюд из фазана НЕ ГОТОВЯТ». Андрей удивленно спросил:

– Это что за дискриминация прекрасной птицы?

Собеседник с улыбкой объяснил:

– Это удивительно, но город прямо-таки завален битой дичью. Сейчас в тайге фазанов руками ловить можно, так много их развелось. У торговцев на базаре – полные лотки, в дешевых харчевнях только фазаньим мясом и кормят. Даже в ресторанах скромнее, чем этот, подают дичь. Публика при деньгах возмущается. По этой причине в шикарном «Версале» появилось объявление, мол, заходите, гости дорогие, обслужим в лучшем виде. Чтобы клиенты знали, что здесь – не у Пронькиных, за столом не…

Деливрон усмехнулся грубоватой шутке и спросил:

– А как здесь готовят?

– Да, чёрт его знает! Сто лет в «Версаль» не заходил. Послушайте, Андрей Андреевич, дался вам этот ресторан! Приглашаю к себе, живу неподалеку, на Посьетской улице. Работу закончил, ужин у меня есть, к тому же совсем неплохой. Пальчики оближете, обещаю. Идемте, идемте, без китайских церемоний!

Через полчаса они сидели дома у старого холостяка Лютова. Жил он один, занимая половину одноэтажного деревянного дома неподалёку от железнодорожного вокзала. Выпили по рюмке аперитива. Деливрон закусывал кусочками нежнейшей слабосоленой кеты и красной икрой с белым хлебом за столом, а хозяин колдовал у плиты. Вскоре гость наслаждался видом жареной свинины с овощами и проросшими зернами сои, запеченными целиком озёрными линьками с кисло-сладкой подливой, а также сочной курицы, приготовленной в кляре, с рисовым гарниром под соевым соусом. Рядом стояло блюдце с острой приправой – соевой пастой, смешанной с чесноком и кунжутным маслом, в Китае её называют дацзян. Была еще тарелочка с ростками папоротника-орляка, пережаренными с луком. Андрей удивлялся кулинарным изыскам, созданным руками его бывшего начальника и коренного дальневосточника. Блюда китайской национальной кухни действительно по виду не уступали тем, что подают в ресторане, а по вкусу превосходили их.

Всё приготовленное хозяин разложил по закусочным тарелкам, расставленным в центре стола. Между ними почетное место заняла глубокая тарелка с дымящимися пельменями. «Цзяоцзы», – назвал автор их по-китайски. Лютов достал хрустальные рюмки, стаканы и графинчик, в который была перелита бутылка китайской рисовой водки. Знаменитая владивостокская минеральная вода «Ласточка» стояла в ведерочке со льдом. Василий Дмитриевич снял кухонный передник, с видом мастера потер руки и торжественно сообщил:

– Друг мой, извещаю вас о том, что пора посвятить себя чревоугодию! Наливаем по первой за встречу!

– С таким обильным столом мы одной бутылкой явно не обойдемся! – вполне серьезно откликнулся Деливрон.

– Веское замечание! У меня всё наготове!

До начала застольной беседы они по предложению Лютова перешли на «ты», для облегчения общения, объяснил хозяин. Оба с удовольствием провозглашали тосты, «опрокидывали» рюмки с китайской водкой под возгласы «Ганьбэй!», то есть «До дна!», если по-русски. Блюда отставного капитана оказались отменными, можно было есть сколь угодно долго, однако сытость сама дала о себе знать. В голове стоял легкий хмель от китайской водки, после которой наутро не болит голова.

Лютов с рюмкой в руке пересел на диван и, прикрыв глаза, стал читать в переводе китайские стихи:

Он открыл глаза, поднял рюмку, выпил и пояснил:

– Это – на злобу дня. Осень ведь на улице стоит, и напиться надо. А теперь – стихи моего любимого Бо Цзюйи, одного из наиболее талантливых поэтов Древнего Китая:

– Философия этих строк созвучна моим сегодняшним мыслям.

Деливрон положил на фарфоровую подставку палочки для еды: пользовались за столом именно ими, а не европейскими ложками и вилками, и задумчиво сказал:

– Удивляешь ты меня, Василий Дмитриевич. Пока служили вместе, я от тебя ничего про древнекитайскую философию не слышал.

Лютов налил водку по рюмкам, выпил и пустился в долгий рассказ:

– Я же – контрразведчик, сиречь человек секретный, а мы тогда служили и были заняты по горло оперативной работой. Не время было о себе распространяться. В настоящий момент я совершенно свободен от службы и могу открыться в том, что наш ближайший сосед Китай давно занимал мои помыслы. Послушай только! Россия получила от Китая земли в Приамурье и в Приморье на основании Нерчинского мирного договора, положения которого были закреплены Тяньцзиньским и Пекинским договорами. Но, прошу заметить! Ни в прошлые века, ни сейчас, китайцы не имеют намерения освоить места, где построены наши города. Они их не привлекают. Им более по душе скрытно заселять территории на юге, например, во Вьетнаме или Малайе. С прошлого века началось переселение китайцев в Австралию и Северную Америку. Там им хорошо. Здесь, во Владивостоке и в Хабаровске, их не очень много, они стали селиться только из-за появившегося русского населения. Мы – главный источник их доходов. Не будь здесь нас, и они бы вернулись в свои провинции. Отношения русских и китайцев меня весьма и весьма занимали. Еще до войны я учил китайский язык и китайскую философию в Восточном институте Владивостока. В те времена, когда мы с тобой вскрывали устремления японской разведки на Дальнем Востоке, я охотно применял полученные знания о китайцах на практике. Я полагаю, ты не забыл конфликты с хунхузами?

При этих словах Андрея передернуло, он налил себе и молча выпил. А Лютов продолжал:

– Я практически добился искоренения этой заразы во Владивостоке. Для этого мне пришлось терпеливо поработать с руководителями китайских общин на Миллионке. Удалось убедить людей, что для них выгоднее жить в мире с городскими властями. После наших долгих переговоров хунхузы исчезли. Правда, ненадолго. Появление японских оккупантов реанимировало эту проблему.

– Полностью согласен. Японцы притащили в Приморье хунхузов, и теперь от них вновь приходится отбиваться.

Продолжая разговор, Деливрон, не вдаваясь в глубокие подробности, рассказал, что в Никольске-Уссурийском встретил старого знакомого полковника Ояму и имел с ним беседу. После встречи японец приказал своим подручным – бандитам-хунхузам – убить его. Банда, главарем которой был знакомый по Харбину молодой китаец, схватила Андрея и подвергал пыткам. Спасли товарищи-уссурийцы, вместе с которыми ехали в вагоне от Урала до Дальнего Востока. Они перестреляли бандитов и вытащили Деливрона из лап смерти.

Лютов, качая головой, обеспокоенно проговорил:

– Ну и передряга! Хорошо, что тебя выручили, не то бы она скверно закончилась. Правда, есть еще один повод для беспокойства. Вы ликвидировали банду хунхузов, которые служили полковнику японской разведки Ояме? Я понимаю, что это была жизненная необходимость, но вы навлекли на себя другую опасность: теперь Ояма будет считать вас своими врагами и начнет разыскивать.

– Думаю, что у него ничего не получится. Я ведь и сам в контрразведке служил, приучен надежно уничтожать следы за собой. Тела убитых хунхузов мы затопили в реке. Фанзу, где они жили и погибли, сожгли дотла. Не осталось ни следочка схватки, ни капельки крови. Даже стреляные гильзы и окурки подобрали за собой. Свидетелей тому событию в лесу не было. Исчезли хунхузы бесследно вместе с Деливроном, пусть Ояма хоть с ног собьётся, никого ему найти не удастся. В свою очередь, я сам постараюсь никоим образом не попасть в поле зрения полковника. Нет меня – и точка! Хунхузы съели, объелись и померли после этого, пускай так и считает.

– Хотелось, чтобы так и получилось. Только ведь японцы – люди дотошные. Если приспичит, будут копаться долго в поисках ответа на вопрос. Я на них здесь насмотрелся, японцы – противник серьезный.

– Василий Дмитриевич, я тоже с ними хорошо знаком. Прожил три года в Японии. Не стану утверждать, что они очень сильны. Они просто другие, заметно отличаются от нас, русских. Нам следует знать их сильные и слабые стороны, и тогда непобедимого доселе противника удастся одолеть.

– Не буду спорить. Ты, конечно, знаешь их лучше.

– А ты как при них живешь? Во время войны ты сильно бился против японской военной разведки на Дальнем Востоке. Вскрывал их планы, занимался нейтрализацией японской агентуры, хунхузов гонял, как сам вспоминал. А сейчас какую позицию занимаешь?

Лютов прикинулся простачком:

– Какую позицию может занимать мирный фотограф? Самую обывательскую!

Но Деливрон не дал ему уйти от прямого ответа:

– Не верю! Я хорошо помню твою непримиримую позицию по отношению к проискам японцев на Дальнем Востоке в те дни, когда мы служили в контрразведке. Должен заметить, что тогда солдат их армии не было во Владивостоке и в Сибири. И что же, по прошествии двух годов ты спокойно взираешь на то, что они топают по улицам наших городов и в любой момент могут поставить русского человека к стенке, только из-за того, что он покажется им врагом?

– Контрразведки великой империи больше нет, как нет и самой империи. Весной 1917-го отделение разогнали, а вашего покорного слугу сапогом под зад пнули со службы без пенсии и выходного пособия. Это хорошо, что я не из жандармского ведомства пришел. Тем офицерам пришлось хуже: в тюрьму сажали, стреляли… Да, в душе я готов биться против оккупантов. Но вместе с кем? Для новой московской власти я – чуждый контрреволюционный элемент. А те, кто здесь сегодня считают себя «благородиями», сами прислуживают таким, как господин Ояма. Мне с ними не по пути. В начале года я каким-то чудом получил письмо от старинного друга из Петергофа. Он был поручиком лейб-гвардии Уланского полка. С войны пришел израненным, но живым. Новая власть полк расформировала. Молодые однополчане на Дон к белым подались. Старые – за границу драпанули. А ему ни туда, ни туда не захотелось. И пишет: я больше всего люблю лошадей, поэтому решил при них остаться. Он сам себя объявил конюхом при конюшне, бывшей полковой, в Новом Петергофе и живет спокойно. Большевики признали за ценного специалиста и стали платить жалованье. Бывшие друзья-офицеры не осуждают, потому что он вроде последний из них при полку остался. Прочитал я такое письмо и посетовал на то, что у меня лошадей нет: я бы тоже при них остался. Впрочем, фотографом тоже быть неплохо.

– Значит, говоришь, что готов с оккупантами биться? Только не знаешь, заодно с кем?

– Андрей, я понимаю, к чему ты клонишь. Давай-ка, теперь о себе рассказывай. Меня твои погоны с толку не собьют, потому что вижу: ты у белых не служишь. С красными не воюешь. У японцев зачем-то побывал, после чего полковник Ояма приказал подчиненным тебя убить. Так что здесь ты – чужой, хотя под своего работаешь. По повадкам твоим чую: из разведки ты. На вопрос, из какой, могу дать только один ответ: из красной.

– Хорошо, буду с тобой откровенен. В Петрограде контрразведка была распущена в то же время, что и во Владивостоке. Оставшись без дел, я по инерции еще некоторое время вылавливал германских шпионов в Мурманске, а потом меня как опытного офицера направили работать в военный комиссариат Олонецкой губернии, формировать части местной самообороны. После Октябрьского переворота большевики неожиданно предложили мне сотрудничать с их властью. К тому времени я понимал, что они – единственная реальная сила, которая способна управлять разваливающейся страной. Как у твоего знакомого из Петергофа, многие мои сослуживцы ушли к белым или отправились в эмиграцию. Оставшиеся брюзжали, что мир разрушился и все пропало. Я добровольно пошел служить к красным, которые меня как знающего специалиста привлекли к работе в разведке. И вот я здесь по заданию красных, как видишь, живой-здоровый, хотя побывал в переделках. Приехал из Москвы сюда и собираюсь возвращаться в Москву.

– Непростую по нынешним временам тебе задачу поставили…

– Ничего, справляюсь. Посмотрел, что кругом творится: от Волги до Тихого океана в России-матушке хозяйничают полчища интервентов, а русские офицеры от прапорщиков до генералов прислуживают им словно холуи. Надеются, что с иноземной помощью придут к власти в своей стране. На мой взгляд, ничего у них не выйдет. Так холуями при иноземцах и останутся до тех пор, пока новая российская народная армия не спровадит всех прочь.

– Твоя уверенность привлекает.

– Знаю, Василий Дмитриевич, что наши взгляды во многом совпадают, иначе не было бы откровенного разговора. Ты сказал, что понимаешь, к чему я клоню. Поэтому не буду мельтешить перед тобой и сразу предложу тебе вступить в советскую разведку.

– Я согласен заниматься важным и справедливым делом. Конечно, бессмысленное существование приводит к деградации человека. Поэтому можешь считать меня своим единомышленником. Но какие у меня будут задачи?

– Рад твоему решению. Скажу о задачах: тебе необходимо создать здесь, в Приморье, законспирированную группу, которая по сигналу из Москвы приступит к выполнению поставленных задач. До поступления сигнала необходимо никаким образом не привлекать к себе внимание контрразведки интервентов. Условия связи с Москвой мы сейчас обсудим.

Погостив пару дней у Лютова, Деливрон собрался в далекий обратный путь. Василий Дмитриевич порекомендовал во время отъезда использовать грим, чтобы изменить внешность.

– Не забывай, что тебя могут разыскивать японцы из-за возможной причастности к исчезновению подручных хунхузов полковника Оямы. По всем канонам оперативной работы тебе нельзя возвращаться тем маршрутом, которым ты прибыл сюда. Неоспоримая истина: использование шаблонов в нашей работе ведет к провалу. Однако из Владивостока в Харбин можно проехать только по железной дороге. Ты ей все же воспользуешься, но на вокзалах «светиться» не будешь. Предполагаю, что в Никольске-Уссурийском пассажиров КВЖД могут проверять японские патрули по заданию Оямы. В связи с этими обстоятельствами до Гродеково по таежным дорогам на телеге тебя доставят мои друзья-китайцы. На случай неожиданной проверки в пути будешь изображать сельского доктора. Документик я тебе организую и загримирую под персонажа рассказов Антона Павловича Чехова. В Гродеково быстро прыгнешь в проходящий поезд и поедешь до Харбина. А там уж действуй, исходя из собственного опыта.

Бывалые офицеры контрразведки скрупулезно, в мельчайших деталях, прошли по вехам пути, которым Деливрон поедет в Харбин и дальше в Читу, Иркутск, Омск. Андрей хорошо представлял этот маршрут и объяснял Лютову, как будет действовать в той или иной точке. Лютов намеренно сгущал краски и требовал от своего товарища объяснить, как он будет выкручиваться в непредвиденных ситуациях.

Наконец Андрей взмолился:

– Все-все! Я уже приехал в Омск! Умаялся обсуждать с тобой эту поездку. Будто сам ее пешком прошел. Семь потов сошло!

– Вот и хорошо, – невозмутимо ответил ему бывший начальник. – Что говорил полководец Суворов? Правильно! «Тяжело в учении – легко в бою!» Пойдем, выпьем по рюмочке за успех, и в добрый путь!

Через три дня Деливрон без приключений сошел с поезда на Харбинском вокзале. В городе у него было одно дело – требовалось получить документ, подтверждавший его пребывание в столице КВЖД. Бумага должна пригодиться для подтверждения легенды на обратную дорогу. Андрей зашел в управление дороги, где работала его жена, и получил справку о том, что Тоня была уволена с должности по собственному желанию в феврале 1917 года в связи с отъездом из Харбина. Теперь он мог объяснить любому, что искал жену в Харбине, где та жила прежде. Не смог найти, поэтому решил вернуться в Россию, пойти на фронт.

Других забот в тот день у него не было. Захотелось прогуляться по знакомым улицам до отхода поезда на Читу. Ноги сами повели его по тем местам, где он любил бывать прежде.

Впереди показалась крыша дома, принадлежавшего супружеской чете Адельбергов. Вспомнилось, как перед отъездом на фронт Александр Петрович пригласил его к себе, и они просидели целый вечер в гостиной за разговорами. Андрей после неприятностей, недавно случившихся с ним на Дальнем Востоке, стал понимать, насколько был прав пограничник, предупреждавший тогда о мстительности и жестокости хунхузов. Слава богу, теперь эта напасть осталась в прошлом.

В памяти всплыло красивое лицо супруги Александра Петровича Анны. Из задумчивости Андрея вывело ощущение того, что его размышления обретают материальные формы. В самом деле, Анна Адельберг из его воспоминаний превратилась в реальную женщину, которая шла навстречу по другой стороне улицы. За руку она вела мальчика лет трех и терпеливо убеждала его в чем-то, просила потерпеть, потому что малыш, видимо, устал и начал хныкать. Да, этот мальчик – тот самый маленький Адельберг, который родился летом 1915 года.

Андрей не хотел встречи и разговора с Анной. Не представлял, о чем с ней говорить. Он не знал, вернулся ли домой Александр Петрович, не знал, приходили домой письма мужа или нет. Он противился мысли о том, что придется отвечать на многие вопросы, к которым был не готов. Поэтому невольно замедлил шаг. Но Анна сосредоточила внимание на ребенке, не смотрела по сторонам и не видела Деливрона. Она быстро открыла калитку и поспешила с сыном к дому. Андрей, не оглядываясь, двинулся по направлению к вокзалу.

В поезде он стоял у окна и наблюдал, как мимо, словно в киноленте, которую прокручивают назад, мелькали пройденные недавно станции: Хайлар, Маньчжурия, Даурия, Чита. Несколько дней пришлось провести в Чите, а потом снова вагон помчался по железной дороге: Петровский завод, Байкал, Слюдянка, Иркутск, Омск.

Омск к тому времени получил статус Белой столицы. В доме генерал-губернатора находилась ставка Верховного правителя России адмирала Колчака. Ставку и зарубежные представительства при ней охраняли подразделения британского Мидлсекского полка. Помимо английских военных в Омске можно было видеть подразделения чехословаков, группы американских и японских солдат. И, конечно, русских офицеров, которые по мобилизации формировали новые полки, уходившие за Урал на фронт воевать с красными. Столица по своей природе должна быть полна офицерами и чиновниками, служащими своей власти.

Одного из таких чиновников, знакомого по довоенной жизни в Харбине, Деливрон на удачу встретил в Омске. Тот заведовал вопросами снабжения войск продовольствием и собирался ехать в командировку в Оренбург. Звали его Борис Петрович Жуков, когда-то Андрею пришлось решать с ним вопросы, связанные с деятельностью Харбинских коммерческих училищ, где работал Деливрон. Знакомство было приятным, поэтому оба харбинца с удовольствием вспомнили былые дни, а потом Жуков предложил сопровождать его в поездке до Оренбурга. Власти выделили чиновнику на командировку отдельный вагон.

Андрей без колебаний согласился.

В Омске он много общался с русскими и иностранными офицерами и собрал исчерпывающую информацию о положении на фронте. Крупные силы войск Колчака в ноябре перешли в наступление на северном участке Восточного фронта. Целью их было: прорыв позиции красных у Перми и продвижение на Вятку и Котлас, чтобы соединиться с архангельской группировкой белых, а затем совместно наступать на Москву и Петроград. 3-я армия красных оказывала упорное сопротивление, однако колчаковцы все же смогли занять города Лысьва и Кунгур и продолжить наступление в направлении Перми.

В то же время на центральном участке фронта 5-я армия красных теснила войска белогвардейцев и чехословаков, продвигаясь в направлении Уфы. 1-я и 4-я армии красных, действовавшие южнее, продвигались вперед по занесенным глубоким снегом заволжским степям, нанося значительный урон казакам атамана Дутова и приближаясь к столице уральского казачества городу Оренбургу.

Андрей посчитал, что в Оренбурге он поступит на офицерскую должность в части белых, чтобы потом в одном из боев найти возможность перейти на сторону красных и закончить выполнение разведывательной операции Московской ЧК.

В вагоне с Жуковым они коротали время за разговорами с бесконечным чаепитием. На станции Оренбург, где-то на запасных путях, поезд остановился, и оба харбинца по глубоким сугробам, утаптывая снег, отправились на вокзал. Там Бориса Петровича ждала телеграмма с распоряжением срочно выехать в Троицк, а вопросы в Оренбурге решать после. Наскоро распрощавшись, Жуков заспешил к своему поезду, а Деливрон пошел на выход в город.

Он не мог представить, что впереди его ждали необычные события, которые на заключительной части операции поставили разведчика на грань провала.

Возле ступеней лестницы, ведущей из здания вокзала в город, стоял военный патруль, который проверял документы у всех приезжих.

Несколько человек, как штатских, так и военных, патрульные задержали и повели в отдел контрразведки. В их числе оказался и Деливрон. Отдел размещался в одноэтажном оштукатуренном доме желтого цвета на привокзальной площади. Идти было недалеко.

Так получилось, что Андрея вызвали в кабинет для допроса первым из задержанных. За столом сидел лысоватый штабс-капитан в пенсне, который неприязненным взглядом оглядел вошедшего и, не предлагая сесть, сказал безразличным тоном:

– Я – начальник контрразведки атамана Дутова штабс-капитан Степанов. А ты кто такой?

Андрей спокойно ответил:

– По-моему, мы с вами не настолько близко знакомы, чтобы переходить на «ты». На ваш вопрос отвечаю: я – лейтенант флота Деливрон.

– Почему флотский офицер носит форму пехотного поручика?

– У меня имеется только летний комплект морской формы. К сожалению, военно-морского снабжения теперь нет нигде. В условиях наступивших морозов в управлении тыла ставки Верховного правителя России адмирала Колчака мне было предложено временно переобмундироваться в зимнюю офицерскую форму сухопутных войск. Насколько мне известно, армия атамана Дутова признала власть Верховного…

– Этот вопрос к делу не относится. С какой целью вы оказались в Оренбурге?

– Здесь я оказался транзитом на спецпоезде уполномоченного ставки по вопросам продовольствия господина Жукова. По прибытии в Оренбург его срочно телеграммой вызвали в Троицк, через несколько дней вернется, и мы отправимся в Челябинск, где я намерен вступить в армию генерала Войцеховского для борьбы с красными.

– Могу расценивать ваши намерения как декларацию, всего лишь. Почему вы, офицер, до сих пор не на фронте, а месяц за месяцем обретаетесь по тылам?

– Информирую вас, что начало борьбы с красными застало меня в Самаре. Оттуда я намеревался ехать в Харбин, где жил до войны с германцами. Я хотел найти жену, о которой давно не имел никаких сведений. Получил разрешение командующего Народной армией Комуча Владимира Оскаровича Каппеля. Имею на сей счет соответствующий документ. После решения дел семейного характера готов командовать кораблем Волжской боевой флотилии адмирала Георгия Карловича Старка, о чем достиг договоренности с Каппелем. Моя поездка в Харбин оказалась долгой из-за скверной работы железных дорог в условиях Гражданской войны. Но теперь я вернулся, чтобы идти на фронт. Зимой речники не ведут боевых действий, поэтому пока буду воевать в сухопутных частях, а коли Бог даст остаться живым, весной уйду на корабли.

– Жену свою нашли?

– К сожалению, нет. В Харбине получил письменный ответ из управления КВЖД о том, что супруга уехала в прошлом году из города в неизвестном направлении. Не имею представления, как теперь найти ее.

– Так я и думал. Полгода обретаетесь неизвестно где вместо того чтобы заниматься делом, присущим офицеру.

– На каком основании вы предъявляете мне претензии?

– На том основании, что Оренбург – прифронтовой город. Конные разъезды красных появляются в степи в двадцати километрах отсюда. Моя прямая обязанность ловить вражеских шпионов, которые вокруг шныряют во множестве. Ваша напускная неприкаянность подсказывает мне, что и вас можно расценивать в качестве такового.

– Это дело начальника контрразведки подозревать всех и каждого в сотрудничестве с врагом. Что касается меня, то на все вопросы я дал исчерпывающие ответы, которые подтверждаются документами. Так что утверждать голословно, что я шпион, вы не имеете права. Я уже говорил, что дождусь господина Жукова и уеду на его поезде в Челябинск. Там меня ждут, и я вступлю в Добровольческую армию. Ваш прифронтовой Оренбург для меня всего лишь – транзитный пункт, где нет никаких дел, кроме необходимости подождать поезда два-три дня.

– Ладно, пока отпущу вас, пожалуй. Но имейте в виду: у меня весь город под контролем. Где вы будете ожидать поезд? На вокзале?

– Нет, намерен снять номер в гостинице.

– Сейчас распоряжусь, чтобы проверили ваши документы и те факты, которые вы здесь изложили. Если все будет соответствовать истине, вас отпустят в гостиницу. А пока придется пройти в комнату для временно задержанных лиц.

Степанов позвонил в медный колокольчик, стоявший на столе перед ним. Вошедший конвоир сопроводил Деливрона в ту самую комнату, а проще – в обычную одиночную камеру и, громыхая, запер за ним дверь.

Блеф! Чистой воды блеф, сказал себе Андрей, присев на корточки в углу камеры. Сидеть было не на чем: ни койки, ни лавки предусмотрено не было, но, несмотря на неудобство бытия, голова работала четко. Начальник контрразведки блефовал, когда обещал проверить то, что наговорил Деливрон. Телеграфная связь имеется только по линии железной дороги, а по ней много фактов не проверишь: быстро отберут линию. От телефонной связи Оренбург был отключен давно: Гражданская война здесь бушевала в течение всего 18-го года, город не раз переходил от красных к белым и наоборот. Отступавшие, как правило, уничтожали все, что попадалось под руку. А телефонные столбы нуждающиеся пилят на дрова, это Андрей видел из окон поезда.

В расчете на то, что его слова проверить невозможно, он и сам блефовал на допросе. И про Челябинск, где его ждут в армии белых, и про переобмундирование в Омске. Еще вчера он прикидывал, как бы уйти к красным через линию фронта под Оренбургом. Но из-за подозрений Степанова теперь пришел к выводу, что лучше не рисковать, а действительно уехать к Каппелю или Войцеховскому. Приезд Жукова нельзя пропустить, иначе будут проблемы с отъездом из Оренбурга. А главное – выбраться из этого «зиндана». Понятно, что его посадили в камеру для того, чтобы припугнуть. Конечно, выпустят, вопрос лишь в том, когда.

Отпустили только вечером, когда Деливрон, что называется, клевал носом. Вошел конвоир и отправил «с вещами на выход».

К гостинице вела утоптанная в снегу дорожка. Андрей шел и размышлял, как действовать в сложившихся обстоятельствах. Ему был хорошо знаком тип людей, образчиком которых являлся дутовский контрразведчик Степанов. Раз уж ему попался в руки такой «сомнительный» человек, как Деливрон, то он всячески будет стараться изобличить шпиона. То, что удалось покинуть его застенок, ничего не значит. Будет следить за каждым шагом, вцепившись как бульдог. Поэтому нужно вести себя как можно проще, чтобы он не изощрялся, а действовал по стереотипу, проверяя подозреваемого на благонадежность. Сам близко к Деливрону подходить не будет, но обложит своей агентурой. Что же, посоревнуемся в профессиональном мастерстве, коллега, закончил анализ обстановки Андрей.

В гостинице его разместили в шикарном номере с огромной кроватью. Спасибо вам, господин штабс-капитан, за заботу, усмехнулся «подозреваемый». Пока меня держали в камере, вы позаботились о моем размещении. Могли бы сунуть в какой-нибудь общий шалман с пьяным отребьем и устроить пошлую драку с поножовщиной. Вид кровати намекал на то, что ночью предстоят более романтические события.

В ресторане посетителей было не очень много, официанты быстро разносили заказы, возле пианино публику развлекало трио цыган: скрипка, гитара и голосистая певица, увешанная рядами звенящих монисто.

– Неплохо здесь у вас, – рассеянно сказал Андрей официанту, осматривая зал.

– Что будете заказывать, ваше благородие? – с выработанным подобострастием откликнулся тот.

– Водки принеси мне, картошки с капустой квашеной. Что это, селедка астраханская есть? Неси! А котлеты какие?

– Только из баранины. Не извольте гневаться, ваше благородие!

– Неси! Хлеба еще. Что, вместо хлеба лепешки? Давай лепешки!

Пить пришлось из фужера. Стоявшая на столе посуда была разнокалиберной: видимо, в ресторане ее не хватало. Андрей показал тем, кто приглядывал за ним явно и тайно, что пьет много. Нервы были напряжены, поэтому мозги оставались ясными, но он делал вид, что опьянел изрядно.

Не спросив разрешения, бесцеремонно подсел за соседний столик и хамски полез в беседу двух седовласых господ с бородами клинышками, оказавшихся сотрудниками городской газеты. Громогласно требовал от них писать в газете правду.

– Почему про гибель государя-императора не пишете?

Подбежали два дюжих официанта и, взяв под руки, уговорили сесть за свой столик.

– Штафирки, писаки, бумагомаратели! – ругался он, оглядываясь на седобородых, пока шел в сопровождении официантов.

Выпив еще водки, Андрей направился к дверям и, не надевая шинели, вышел на мороз, чтобы освежиться. Возвращаясь к своему столику, заметил, что у зеркала возле гардероба причесывалась молодая женщина, которая оглядела его внимательным взглядом.

Через пятнадцать минут она вошла в зал и попросила разрешения присесть за его столик. Секретное оружие штабс-капитана Степанова, с иронией подумал Деливрон, симпатичная, между прочим.

– Вы, пожалуйста, не подумайте, что я падшая женщина и вешаюсь вам на шею. Нет, мне хотелось бы поговорить с вами об одном деле. Вижу, что вы здесь человек новый. Я и сама в этом городе всего три дня, и ищу такого человека, которому можно было бы довериться. Мне кажется, что вы человек надежный.

Она коротко пожала ему руку и посмотрела в глаза. Пожилой скрипач в ту минуту проникновенно играл рядом грустную цыганскую мелодию. Андрей, не говоря ни слова, налил водки себе и соседке, утвердительно покачал головой и выпил. Тут же стал закусывать капустой и заметил, что женщина лишь пригубила из своего фужера. Цыган закончил мелодию и застыл, опустив седую кудрявую голову и руки со скрипкой и смычком.

– Пожалуйста, сыграй нам еще, музыкант! – громко попросил Андрей.

Мелодия скрипки взвилась вновь, а Андрей закрыл глаза и оперся щекой на ладонь. Потом спросил у женщины:

– Как вас зовут?

– Надежда!

– Замечательное имя, давайте с вами выпьем за знакомство! Меня зовут Андрей!

– Андрей, я вас прошу, не надо вам больше сегодня пить. А не то вас развезет, потом вас здесь оберут, утащат деньги и все ценное. Время сейчас такое. Давайте я провожу вас в номер, там и поговорим, если вы не будете возражать.

Не дожидаясь согласия, она встала и взяла Андрея за руку.

Какая энергичная мадам, удивился Андрей, что ж, пойдем, послушаем, о чем ты попросить хочешь. Он расплатился и прихватил в номер недопитую водку. Там налил понемногу себе и гостье, выпил, а она вновь пригубила. Потом начала говорить. Муж погиб на войне. Есть сын, который живет с бабушкой, то есть с её матерью, в городе Уральск, недалеко от Оренбурга. Мать старая, давно болеет, и Надежда опасается, что она умрет, а мальчик останется без опеки. Ей срочно нужно в Уральск, но вокруг города сейчас стоят красные. Туда очень сложно добраться. Может быть, Андрей поможет ей в этом…

– Вы меня извините, мадам, но я даже не представляю, как это сделать. Я впервые попал в эти места.

Про себя он подумал, вот какую ловушку придумал штабс-капитан Степанов! Надежда будет давить на жалость, словами и ласками пытаться убедить Андрея помочь ей тайком уехать из Оренбурга в Уральск, который контролируется красными, а как только он из жалости начнет помогать женщине, его тут же арестуют, как вражеского шпиона.

Надежда продолжала убеждать, что можно попробовать найти людей, которые могут это сделать. Ей, как женщине, это не совсем удобно, но вдвоем они могли бы попробовать. Андрей промычал что-то нечленораздельное и упал на кровать, раскинув руки. Собеседница поняла это движение по-своему.

– Уже поздно, – сказала она. – Мне страшно одной идти к себе. Позвольте, я останусь на ночь у вас?

Андрей лежал с закрытыми глазами и слышал, как упали на пол ботинки гостьи, как расстегиваются кнопочки и крючки на её одежде, как шелестят падающие с ног чулки. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы она разделась и легла в постель, думал он. Уже понятно, что не будет от него помощи в намерении Надежды выбраться в Уральск. Но Степанов вполне может устроить другую провокацию: ворваться в номер и обвинить Деливрона в том, что он соблазнил и силком затащил в постель порядочную женщину, к тому же жену генерала, к примеру. За этим в любом случае последует задержание и допросы с пристрастием в контрразведке. Надо действовать, чтобы не допустить этого.

Андрей сел и увидел, что гостья, прикрываясь руками, стоит возле кровати без одежды, в одних кружевных панталонах, босиком. Он медленно стянул сапоги и бриджи. В кальсонах и в расстегнутой гимнастерке подошел к столу и достал из кармана маленький пакетик с порошком. Высыпал его в пустое блюдце, свернул в трубочку листок бумаги и, наклонившись, втянул через трубочку порошок в ноздри. Постоял, опираясь ладонями на стол. Потом повернулся и со злобой посмотрел на застывшую в страхе Надежду.

– А государя-то уби-и-и-ли! – вдруг закричал Деливрон. – И никто, никто не встал на его защиту!

Сделал несколько нетвердых шагов по направлению к гостье, грозя ей пальцем. Надежда взвизгнула, схватила в охапку белье, одежду, обувь и пулей выскочила из номера, не закрыв плотно за собой дверь. Андрей опустился в кресло. Из коридора слышался плачущий женский голос:

– Я же говорила вам, что он напился, как свинья. Что с ним делать в таком состоянии? А в номере еще кокаину нанюхался. Да он меня убить хотел! Я к нему не пойду, хоть вы меня застрелите, господин штабс-капитан!

– Агентесса сообщила руководителю о провале операции, – пробормотал сквозь зубы Деливрон.

Никакого кокаина у него не было. Во Владивостоке Лютов сунул в руку на всякий случай пакетик с сахарной пудрой, чтобы в подходящий момент можно было изобразить, дескать, офицер балуется «благородным». Момент такой настал, и Андрей воспользовался советом Лютова.

– А штабс-капитан Степанов со своими клевретами пускай катится ко всем чертям! – продолжил он бормотать, и через несколько минут заснул в кресле.

Из Оренбурга Деливрон уехал без проблем. Появился Жуков, пригласил Андрея к себе попутчиком, и они вновь двинулись в путь. Контрразведка Дутова более не чинила препятствий. Правда, поезд Жукова направился не в Челябинск, а без остановок покатил в Омск, но этот вопрос уже никого не волновал.

Не оставляя попыток уйти через линию фронта к красным, Андрей в Омске направился на сборный участок, где формировалась очередная воинская команда для отправки на фронт. Обстановка в зоне боевых действий сложилась очень тяжелая. Самарская группа Войцеховского, в состав которой входили чехословацкие войска и Сводный корпус Каппеля, состоявший из трех стрелковых бригад, действовали на Уфимском направлении. Бои с 1-й и 5-й армиями Восточного фронта красных в последний месяц уходящего 1918 года были изматывающими и ожесточенными. Небольшие степные деревушки по нескольку раз переходили из рук в руки. Убыль рядового и командного состава в боевых частях оказалась удручающей.

Положение заставляло Колчака постоянно заботиться о подготовке резервов для сражающейся армии. Команду, в которую попал Деливрон, возглавлял немолодой подполковник, фронтовик. Включая Андрея в приказ о формировании команды, он задал лишь один вопрос:

– Моряк? Обстрелян, в боях приходилось бывать?

Андрей ответил отрицательно, потому что не считал необходимым рассказывать о своем боевом опыте, полученном в событиях почти двадцатилетней давности в Китае.

Его назначили командиром взвода, и целую неделю гоняли по плацу Омского кадетского корпуса вместе с новобранцами. Как было не вспомнить службу в военном комиссариате Олонецкой губернии, когда он сам готовил к боям роту красногвардейцев.

Прошедшую минимальную военную подготовку команду, численностью 200 человек, объявили боевым батальоном и направили на фронт в распоряжение генерала Войцеховского. Его Самарская группа понесла ощутимые потери небоевого характера: фронт покинула чехословацкая дивизия. К тому времени пришла весть о том, что в Европе, где наконец закончилась Мировая война, была создана независимая Чехословацкая Республика, поэтому легионеры на радостях отказывались воевать и требовали отправки домой. Колчак вынужден был снять их с фронта.

Батальон Андрея попал в горячее место: в район города Белебея, который в середине декабря белые не удержали во второй раз. Под давлением Красной армии фронт медленно, но неуклонно откатывался к Уфе. Происходило сближение групп Войцеховского и Каппеля, державших оборону на двух направлениях: Бугульминском и Бугурусланском, и отходивших вдоль линий железных дорог, соединявшихся в районе узлового пункта – станции Чишмы. Белебей безуспешно пытались защищать ослабленные в боях подразделения Русско-чешского добровольческого полка и батальон Учредительного собрания. Им стремились помочь, чем могли. Андрей слышал, что незадолго до того на фронт прибыли на пополнение и союзники: батальон французских колониальных войск с артиллерией.

Союзные войска, которых на фронте ждали с таким нетерпением, не оправдали даже самых робких надежд. Специальное предписание запрещало вводить их в бой без команды генерала Жанена, возглавлявшего войска союзников в Сибири. Не привыкшие к морозу и снегу африканцы мёрзли, долго учились ходить в валенках, в итоге смогли двигаться только по накатанным дорогам, и для их перемещения командование должно было изыскивать дополнительные перевозочные средства. Для артиллерии и обоза, запряжённых мулами, также не выдерживавшими суровой русской зимы, пришлось выделять лошадей от русских батарей и обозов. Французы просили выдать им дополнительную тёплую одежду, «чуть ли не полный эскимосский костюм». Командиры русских частей с раздражением восприняли такую помощь, и в конце концов колониальные войска убрали с фронта.

Отбиваясь от наседавших красных, войска генерала Войцеховского отошли на подготовленные рубежи за рекой Кармасан севернее Уфы. Созданная линия обороны оказалась весьма удачной, в окопах удалось задержать наступавших и на несколько дней устроить передышку между боями. Здесь произошла замена потрепанных частей прибывшим пополнением. Взвод Деливрона поместился в блиндаже и окопах, которые покинул поредевший добровольческий офицерский батальон, насчитывавший после боев не более полусотни штыков.

В двадцатых числах декабря полки 5-й армии красных начали очередное наступление на Уфу. Несколько атак удалось отразить ружейно-пулеметным огнем из окопов. Но подтянулась артиллерия, которая приступила к методичному обстрелу укрепленных позиций белых. На офицерском совещании командование довело до командиров рот и взводов приказ нанести контрудар по наступавшим с целью выиграть время и позволить вывести в тыл зажатые между частями красных последние подразделения Сводного корпуса Каппеля. Время для атаки было назначено на раннее утро. Андрей подумал, что для перехода через линию фронта наступает подходящий момент.

В утренней декабрьской мгле раздались свистки командиров, поднимавших подчиненных в бой. Андрей видел, как его взвод выбрался из траншеи и, пригибаясь, пошел по заснеженному полю с винтовками наперевес. Некоторое время цепь шла в тишине. Но дозорные красных обнаружили в поле движение и подняли тревогу. Из их окопов послышалась винтовочная трескотня. Засвистели пули, но цепь наступавших продолжалась двигаться вперед. Проснулись артиллеристы противника, громко бухнули их трехдюймовки. В поле поднялись фонтаны взрывов. Один из них пришелся на взвод Деливрона. Снаряд разорвался метрах в пятнадцати сбоку, осколки полетели в стороны, несколько человек упало, но Андрея не задело.

«Слава тебе, Господи, пронесло!» – прошептал он и машинально перекрестился. Оглянувшись, увидел, что цепь залегла, а кое-кто из солдат, низко пригнувшись, побежал назад.

– Не отставать, вперед! Куда без приказа? – закричал он.

Но через несколько минут вокруг не было видно никого из его взвода. Зато впереди показались фигуры поднявшихся из окопов красноармейцев. Деливрон прыгнул в глубокую воронку от взрыва и затаился. Мимо с матерщиной пробежало несколько человек. Шла контратака красных. Андрей выглянул из воронки и, не обнаружив рядом никого, метнулся к их позициям.

Задохнувшись от быстрого бега, спрыгнул в окоп и поднял руки. Постоял, отдышался и пошел искать красных командиров. Вскоре какой-то молодой боец с винтовкой наизготовку крикнул ему: «Стой! Стрелять буду!» Андрей остановился с поднятыми руками и громко сказал:

– Не стреляй! Я сдаюсь!

Боец стрелять не стал, но замахнулся и собрался ударить прикладом. Андрей извернулся, и тяжелый удар пришелся не в голову, а по плечу.

– Что же ты меня бьёшь? Ведь я сдался тебе в плен. Отведи меня к своему командиру.

– Никуда я тебя не поведу! Ишь ты, сволочь, раскомандовался. Шлепну здесь, контру белопогонную!

В этот момент рядом появился какой-то военный с наганом.

– Ганичев, ты с кем здесь воюешь? – спросил он.

– Товарищ комиссар, беляк какой-то приполз и хочет к нашему командиру пробраться.

Не опуская поднятых рук, Андрей обернулся в их сторону и объяснил:

– Товарищ комиссар! Я не беляк. Я – свой. Вернулся с той стороны с задания. Мне нужно связаться с Особым отделом вашей армии.

– Лазутчик, что ли? Разберемся, какой ты свой. Ганичев, сними с него ремни и свяжи этому лазутчику руки за спиной.

Вскоре связанного Деливрона под конвоем четырех красноармейцев отвели в тыл.

В одной из землянок, где у входа стоял вооруженный часовой, их ждали.

– Товарищ Кузаков, вот доставили лазутчика, который от беляков вышел на передовые позиции 26-й дивизии.

Деливрону развязали руки и разрешили сесть на табурет. Когда конвоиры вышли, Кузаков спросил:

– Рассказывайте, зачем вы хотели попасть в Особый отдел? Я – начальник отдела.

Андрей, растирая онемевшие пальцы, сказал:

– Вам должны были сообщить из Москвы о прибытии с задания «Япониста». Я перед вами. Выполнение задания закончено. Прошу доложить Председателю ВЧК товарищу Дзержинскому.

Кузаков с интересом оглядел сидевшего перед ним утомленного человека в грязной шинели с матерчатыми офицерскими погонами и спросил:

– А документик у вас какой-нибудь имеется?

Андрей удивленно вскинул брови, а потом укоризненно сказал:

– Шутите, товарищ Кузаков?

Особист, топорща пшеничные усы, ответил с усмешкой:

– Нет. Просто проверяю навскидку. Вдруг вы мне на стол кучу документов с печатями выложите. Ладно, не обижайтесь! Насчет «Япониста» действительно была шифровка. Вас сейчас отведут обедать, потом будете отдыхать. А я тем временем доложу начальству.

У Андрея не хватило сил сказать что-либо. Он без слов покачал головой и устало вздохнул.