Это его мир. Мир Гагтунгра[1]. В этом мире нет любви. И нет пощады.

Бунтующий лиловый океан, раскинутый от горизонта до горизонта. А над ним владыка мрака и ночи. Черные крылья стремятся охватить весь ближний космос, в котором то вспыхивают, то гаснут звезды, проплывают газовые туманности и выбрасывают триллионы кубометров вещества протуберанцев.

Лицо его серое. Взор дьявола из тьмы обращен на маленькую хрупкую голубую планету, где идет вечная битва.

Оттуда он черпает гаввах – энергию, излучаемую человеческими страданиями. И ждет того часа, когда на планете вспыхнет огонь последней битвы.

Тогда планета взорвется, разлетевшись на мелкие куски, и выбросит в космос такую вспышку гавваха, которая даст ему силы устремиться ввысь, к сердцу этой вселенной, чтобы вместе с Люцифером и другими демонами овладеть ей.

Гигантский энергетический спрут со щупальцами, похожими на щупальца кальмаров, распростерся по всей поверхности планеты. Из космоса он похож на огромного черного паука, оплетшего своими сетями всю Гею.

Это великий демон державности – уицраор Соединенных Штатов Америки Стэбинг.

Он господствует в этом мире, называемом Энрофом. А ведь еще каких-то два десятка лет назад ему казалось, что борьба с красным жругром, третьим уицраором России, будет вечной. Этот сверхнарод в двадцатом веке силою своего духа и ценой неимоверных усилий породил такого монстра, перед которым падали ниц и уползали, бесшумно убирая щупальца, все другие демоны великодержавия.

Жругр питался благоговением перед государством, его мощью и силой, насаждал культ вождей, жгучую ненависть к врагам и мессианство.

И русский сверхнарод питал его, пока было чем.

Казалось, одолеть жругра не сможет никто и никогда. Но третий великий уицраор России, уже подмявший под себя половину мира, погиб от собственной алчности. Надорвался в борьбе с демиургом сверхнарода. Поглотив все жизненные силы людей, жругр рухнул вместе с той государственностью, которую должен был охранять. Рухнул и похоронил под обломками страну.

В ужасе наблюдал русский сверхнарод, как рушилась империя, управлявшая доброй половиной мира, как корчился в судорогах умирающий жругр, родившийся еще в годы Гражданской войны.

А отпочковавшиеся от умирающего гиганта жругриты, обхватившись щупальцами, переплелись в смертельной схватке, в которой победитель получил в награду сердце третьего уицраора России.

Стэбинг довольно наблюдает за вверенной ему планетой. Иногда бывают и небольшие возмущения. Но в такие моменты спрут двигает щупальцами. И из присосок и бородавок, уродливо расположившихся на теле Земли, вылетают сверхзвуковые самолеты. Бомбят, наводят ужас на непокорное население.

И все стихает. Только поднимаются в космос новые потоки гавваха.

Задача Стэбинга сегодня проста и понятна. Он, в облике которого есть что-то от тигра, должен дождаться, когда окончательно иссякнет психоизлучение человеческих масс. И тогда он завладеет оставшимся наследством умершего гиганта.

Впрочем, куда ему торопиться? Теперь, когда у сверхнарода нет защиты русского уицраора, он установил всемирную тиранию.

А игвы делают все, что надо.

Стэбинг, наслаждаясь картиной, наблюдает, как выползшие откуда-то из глубин шрастров игвы, черные и мутные, вместо того чтобы питать уицраора России питательной росой, сами поглощают энергию, причитающуюся ему.

Русские сегодня уже разделены, рассеяны по нескольким государствам. Над их сознанием трудятся его помощники. Взращивают в людях ненависть, презрение к своему прошлому, возвеличивают предателей и продажных вождей. Скоро люди начнут массово отказываться от своей истории, идентичности, языка. Надо только ждать, когда колос созреет. А потом начинать жатву.

Они уже дважды в этом веке наказали себя. Теперь предстоит последняя битва. Когда они сами начнут уничтожать друг друга.

Впрочем, уже сейчас сам Гагтунгр доволен Стэбингом. Гаввах идет хорошо. И не надо начинать кровавой бойни. Миллионы умирают и так, от создавшейся безысходности, страха, ненависти, которую сеют игвы.

Наследник, трехцветный четвертый жругрит, высосавший из сердца кровь своего отца, слаб. Игвы травят его, загоняют в угол. Его человекоорудие заражено ядом страха. И вряд ли когда посмеет выступить открыто против Стэбинга и Гагтунгра.

В черной крепости Друккарг томится Душа России Навна. Третий, красный жругр так замуровал ее в каменном мешке, что голос ее почти не слышен. Только чуть голубоватое свечение идет из-за циклопических стен.

Навна выражала то, что объединяло русских в единую нацию. То, что звало их души ввысь, что создавало искусство России, его неповторимое благоухание. Она когда-то была связана миллионами нитей с душой каждого русского. И эти души питали ее.

Теперь большинство нитей разорвано, спутано. И только отдельные, истово верующие еще поддерживают жизнь общей русской соборной души.

И напрасно ослабевший в битве с красным уицраором демиург России Яросвет призывает расколотый сверхнарод выполнить свою великую миссию.

Дух народа, воля к борьбе иссякают. И впереди только бесславное существование на осколках распавшейся империи. Только безысходные попытки отнять у прожорливых порождений тьмы – игв и раруггов – богатства своей страны.

Немигающий взгляд Гагтунгра ищет, ищет на поверхности земли того, кто мог бы еще изменить ход событий. Это высокий дух, который спустился из небесной страны в Энроф, для того чтобы вызволить из Друккарга Навну.

Но все пошло не так. Верные слуги Гагтунгра сбили его с пути, окутали словами, как сетями, не дали раскрыться в нем цветку Розы. И теперь он, прельщенный, погибает в душной атмосфере распада народного тела.

Сам Гагтунгр испытывает даже нечто вроде удовлетворения, когда видит эту высокую монаду, когда-то ускользнувшую от него, совершив великий подвиг духа.

Теперь игвы ведут ее к бесславному концу существования в Энрофе. Подталкивают, надеясь на то, что тот, кто способен подняться так высоко к небесам, теперь упадет так же низко, на самое дно…

Гигантским черно-белым айсбергом вырастает из тумана приплывший из какого-то другого мира корабль. Это американский круизный лайнер «Нью-Амстердам».

Его черный корпус стальной глыбой возвышается над стеклянным зданием морского вокзала Петербурга. А похожая на ступенчатую пирамиду белая надстройка в одиннадцать палуб теряется в белесом тумане.

Картина сюрреалистическая и завораживающая.

Черный с белыми кожаными сиденьями, полноприводный тюнингованный «мерседес» Олега Мирового подъезжает к КПП. У шлагбаума их останавливает бестолковый охранник в черной чоповской робе с синей надписью на спине и желтой биркой на груди. Он как елка обвешан «атрибутами власти». Рацией. Резиновой палкой на ремне. Связками ключей. Свистком. Наручниками.

Мирового такие всегда раздражают. Ну, понятное дело – пенсионеры. А это здоровенные молодые мужики. Бездельники. Им бы землю пахать.

Пока Андрюха объясняется с быдлом, Мировой отстраненно сидит, не вступая в дискуссию. Считает ниже своего достоинства.

«Ведь видел же, скот бессмысленный, на какой машине я приехал. А все равно кочевряжится. Русской свинье дай хоть самую мизерную власть, она тут же начинает строить из себя что-то важное. И хрюкать».

Так же молча он показывает им посадочный билет на теплоход. Проезжают.

В морвокзале пока пусто. Он специально приехал пораньше, чтобы случайно не встретить никого из знакомых. Как говорится, береженого Бог бережет.

Теперь надо пройти пограничный контроль.

Олег Мировой на ходу оглядывает кабинки – ищет пограничника-мужика. В последние годы, когда на службу начали принимать баб, он имел с ними несколько неприятных инцидентов.

В последний раз была прыщавая девка. Он подумал, что у нее, должно быть, что-то не в порядке с гормонами. А она, видимо, считала его мысль. И, курва, сучка крашеная, мурыжила его на границе минут двадцать. Так и этак разглядывала его паспорт. Судя по всему, искала повод, чтобы прицепиться, задержать.

Почти такая же история приключилась с ним в Британии. Там он удивленно, «не так» посмотрел на маленькую, похожую на морщинистую обезьяну, индуску.

И история повторилась. Она с пристрастием начала задавать вопросы. Потом позвала начальника смены. Хорошо, тот оказался белым. Англичанином.

Был случай и в Германии. Молодой белотелой немке-полицайке не понравилось, что он сразу выложил на стойку все необходимые для въезда бумажки. Потому что знал – сейчас она спросит обратный билет. Потом ваучер на гостиницу. Цель приезда. Ну и так далее. А он, опытный путешественник, сразу ей все и выложил.

Женщины и власть – это опасное сочетание. Но с этим приходится считаться.

Так что, вздохнув, он направляется к первой попавшейся кабине. Молча подает документ. Безразлично здоровается. И, стараясь не проявлять на лице никаких эмоций, ждет, пока роскошная блондинка отсканирует страницы его биометрического паспорта, считает на экране монитора нужные ей метки и, наконец, шлепнет печать.

Его всегда поражает бессмысленность того, чем занимаются эти люди. Все прекрасно знают, что у страны с девяносто первого года нет постоянно охраняемой границы. Тысячи километров бескрайних степей и гор предоставляют возможность любому желающему – преступнику, наркоторговцу, контрабандисту – беспрепятственно проникнуть в Россию. Миллионы мигрантов без всяких на то прав и документов въезжают в страну. Но эти «роботы», сидящие в окошках, продолжают все так же тупо исполнять свою бесполезную, никому на самом деле не нужную работу.

«Представляю, как они нас ненавидят. Богатых, успешных, тех, кто путешествует на шикарных лайнерах. Впрочем, что ж говорить. Они нас не любят. А мы их презираем!» – думает он, шагая по длинному пирсу.

Лайнер изнутри – словно обитая бархатом, полная ювелирных украшений шкатулка.

Он шагает по коридорам следом за стюардом, который катит его чемодан. По ходу нащупывает в кармане купюру номиналом в пять евро. Это вечная проблема: что дать холую? Сейчас все живут с кредитками, и наличных денег с собой обычно нет. Но бывают моменты, вот как сейчас. Поэтому перед каждой поездкой за границу верный водитель Андрюха едет в банк. И там меняет крупную купюру.

А тем временем улыбчивый белозубый смуглолицый малаец прикладывает электронный ключ к замку. Открывает дверь. Заносит чемодан в каюту. Кладет его на специальную деревянную подставку.

Мировой протягивает ему денежку. Тот улыбается и, по-английски глотая звуки, произносит что-то вроде «всегда к вашим услугам».

Олег проходит внутрь каюты и останавливается, весьма довольный своим выбором. Он, конечно, давно уже знает, что по чем. Знает и градацию кают на лайнерах премиум-класса.

Чем выше находятся апартаменты, тем престижнее считается проживание в них. Его палуба десятая. Выше только еще одна.

Имеет значение и класс каюты. Самые дешевые – внутренние, не имеющие окон и находящиеся внутри лайнера. Потом с окошками. Эти уже будут на сотню долларов дороже. Затем каюты с собственными балкончиками. А на лайнерах класса «люкс», как на этом, имеются и сьюты, и пентхаусы.

На этот раз он остановился на сьюте с балконом, расположенном ближе к корме.

Он прошелся по номеру, чтобы проверить, не накололи ли его давние партнеры – продавцы туров из фирмы «Виа-Марина».

Все было в порядке. Двуспальная кровать сверкала идеально белыми простынями. Пять мягчайших (черт его знает, чем они их наполняют) подушек аккуратно и строго были выставлены уголками. Уютный диванчик. Фрукты, цветы и бутылка, судя по этикетке, качественного вина ждали гостя на столе.

Он заглянул и в ванную комнату: сверкающие унитаз, биде, душ и ванна тоже успокоили его придирчивый взгляд.

Мировой, освоившись, постоял перед зеркалом в ванной комнате. Оттуда на него смотрел худощавый, по-мальчишески стройный мужчина лет сорока пяти. Без единой седой волосинки в роскошной копне светлых волос.

Из-под черных вразлет бровей – признак породы – на него немигающе глянули синие строгие глаза.

Лицо абсолютно правильное, слегка округлое. Губы пухлые, маленькие. Еще не успели властно опуститься. Одет просто, но одновременно элегантно. И главное – все вещи фирменные, самого высокого класса.

Постоял. И пошел переодеваться. Снял свои коричневато-красные дорогущие ботинки. Достал из чемодана шлепанцы, тоже украшенные фирменным лейблом. Надел их и, отодвинув стеклянную дверь, шагнул на свой балкон. И тут, как говорится, наконец удивился. Как бывший моряк, он знал, что на каждом судне строго используется каждый сантиметр площади. А здесь была прямо взлетная площадка, на которой стояли столик, два кресла и два больших черных пластмассовых лежака с мягкими матрасами.

Мировой постоял несколько минут, опершись на деревянный поручень. Посмотрел, как внизу через вокзал подтягивается народ. Идут с чемоданами на колесиках. Несут тяжелые сумки.

Это заходят на лайнер пассажиры из России.

Но ее пока не было. И он решил: «А чего сидеть тут в каюте? Пойду прогуляюсь, осмотрюсь!»

Как человек систематический Мировой начал осматривать корабль с верхних палуб.

Он прошел по длинному коридору до шахты лифта.

Легкая мелодия известила, что лифт прибыл. Двери открылись.

Олег с удовольствием обнаружил, что лифт не только большой, но еще и зеркальный. А зеркала создают дополнительное ощущение увеличенного пространства. Для него это важно. Очень важно. Потому что он – такой спортивный, целеустремленный и одновременно современный человек – страдает от клаустрофобии. Заработал он ее в далеком прошлом, которое напоминает о себе таким экзотическим способом.

Он вошел в кабину пустого лифта. И нажал кнопку самой верхней палубы.

Наверху было просторно. Дек номер одиннадцать оказался открытой палубой, с которой сейчас была видна панорама его родного Петербурга. Отсюда, с высоты многоэтажного дома, виднелась набережная Невы. Величественные мосты. Бело-зеленый Зимний дворец.

«Люблю тебя, Петра творенье, люблю твой строгий, стройный вид, Невы державное теченье, береговой ее гранит…» – мысленно произнес Мировой стихи великого Пушкина.

Он обошел верхнюю палубу лайнера. Здесь было все необходимое для отдыха: крытый бассейн со сдвигающейся крышей на случай непогоды. Купели-джакузи. Легкие белые лежаки.

Его внимание привлекла сиротливо лежащая на пустом лежаке книга. Старинная такая книга, в красно-коричневом плотном кожаном переплете с двуглавым орлом и портретом впечатлительного юноши с печальным лицом и смешным хохолком на голове. Называлась она «Император Александр I. Его жизнь и царствование». Мировой взял ее в руки. И удивился: «Как она сюда попала, эта книга? Кто ее принес? Зачем? Почему? И оставил на пустынной палубе…»

Он забрал ее с собой: «Почитаю».

Путешествие по «райскому острову» продолжалось. Олег спустился на нижнюю палубу. И начал обход с носа.

Тут расположился корабельный концертный зал. С большой сценой на самом носу трюма и зрительным амфитеатром из составленных рядами длинных диванов желто-золотистого цвета. Все было обито бархатом. И роскошные светильники на длинных держателях с потолка дополняли эту строгую гармонию.

Вообще, слово «роскошный» в наибольшей степени соответствовало тому, что он видел на этом плавучем городе.

Так он оценил и винтовую лестницу в центре корабля, которая пронзала этажи-палубы. И гигантские светильники из муранского стекла.

Несколько, как ему показалось, нарушали гармонию то ли лепные, то ли сделанные из желтоватой пластмассы, похожие на бабочек крылатые ангелочки, приклеенные на потолках гигантских внутренних помещений.

Осмотрел он и многочисленные бары, сменяющие один другой. И рестораны.

Да, со времен знаменитого «Титаника» стремление к изысканной роскоши осталось неизменным.

В конце осмотра он прогулялся по третьей палубе, над которой висели, как диковинные плоды, оранжевые спасательные боты.

Дверь с электронным замком уже привычно прошуршала что-то свое. И он снова оказался в своем жилище гурмана-отшельника.

Мировой сел к столику. И стал разглядывать найденную книгу. Автор – некто Н.К. Шильдер. На плотной красивой внутренней вкладке – парадный портрет царя в полный рост. В мундире с золотым шитьем. В лосинах, в ботфортах. При шпаге. С прижатой к ноге роскошной треуголкой. С плюмажем.

«Красавец мужчина», – подумал Олег. И наугад открыл этот фолиант.

Глава восьмая. «Путешествие императора Александра в Англию…»

Затем перевел взгляд на расположенную ниже литографию, изображающую группу всадников, едущих на прогулку в Гайд-парк…

Прочитал: «Как только Александр и Фридрих Вильгельм вышли на берег и сели в приготовленные для них экипажи, народ отпряг лошадей и повез на себе обоих монархов в город…»

На двери зажужжал электронный звонок. Появился давешний бой-малаец. Втащил большой черный, блестящий пластмассой чемодан на колесиках.

А следом в дверном проеме появилась стройная, но представительная фигура Затейкиной.

Мировой незамедлительно встал и устремился навстречу. Смуглый малаец подобострастно-почтительно остановился у входа. Мировой быстрым движением достал из кармана зеленую долларовую бумажку с масонскими символами, сунул ее малайцу в смуглую с тыльной стороны и белую изнутри ладонь.

Тот пробормотал «спасибо» и испарился.

А Олег, чтобы не терять разбега и «преодолеть дистанцию», приобнял Марину Петровну и попытался поцеловать. Но горячих объятий и длинного влюбленного поцелуя не получилось. Женщина была холодна. И невозмутима. Она только слегка поддалась под его напором. И, уклонившись от поцелуя, позволила чмокнуть себя в щеку.

Возникла даже какая-то легкая натянутая неловкость.

Чтобы как-то исправить положение, Мировой принялся громко рассказывать о том, что увидел на теплоходе в ходе своего утреннего осмотра.

Марина открыла чемодан, достала из него вещи, стала развешивать и раскладывать их по полочкам.

Слегка обескураженный таким холодным приемом, Мировой продолжал говорить, пока слова не иссякли. Наконец он замолк.

И в каюте повисло неловкое молчание.

Долго же он добивался, чтобы она оказалась здесь. С ним. Но дело не в любви.

Мирового прельщала трудность задачи. И Марина Петровна нужна была ему для самоутверждения в собственных глазах.

Смолоду его тянуло к красивым, самостоятельным, самодостаточным женщинам. Чувствовал он какую-то робость и неуверенность в отношениях с ними. И ни легкие интрижки с молоденькими модельками, ни романы с домохозяйками не давали удовлетворения его тщеславию. Сейчас он хотел преодолеть этот комплекс. Чтоб можно было похвастаться самому себе. Вот я каков! Какую женщину покорил!

Была еще одна закавыка. Как-то в разговоре один приятель-банкир обмолвился, словно невзначай, что после банкета увез Марину на дачу. И там они, крепко подвыпив, устроили себе незабываемую «ночь любви». Мировой с большим интересом выслушал пламенную речь приятеля. Особенно понравился ему пассаж: «А как она делает минет! С такой страстью, с таким урчанием!»

Он тогда подумал-подумал и сказал сам себе: «А чем я хуже Левы?» И ответил: «Ничем! Надо пробовать!»

Но была еще одна причина того, что они оказались сейчас вдвоем в этой каюте. Причина, в которой он не хотел признаваться даже сам себе. Ему было одиноко. И он частенько надеялся на то, что «случай» перерастет во что-то большее. Во что? В сумасшествие чувства, в ребенка, в какой-то поворот судьбы.

А пока он любовался ею – сухощавой, стройной, длинноногой. С пышной копной волос. И – безгрудой.

Она вполне могла бы работать моделью. Если бы поправила великоватый нос и увеличила глаза.

Но его она устраивала и такая – неуемная, энергичная, живая, циничная. Прошедшая большую жизненную школу. Сменившая к своим тридцати двоих мужей.

Женщина со странноватым оригинальным вкусом, выражающимся особенно ярко в манере одеваться. Как девочка-подросток…

Что он еще знал о ней? Родом она была из благословенного южного края нашей великой страны. Кажется, отец ее был большим начальником в каком-то районе еще в советские времена. Закончила текстильный институт. И подалась в Питер. Тут она поработала некоторое время мастером на фабрике. А потом, видимо, поняла, что сейчас востребованы другие ее данные. И оказалась в пресс-службе одного большого человека. Поговаривали, что воткнул ее туда муж. Парень такого авантюрного разлива, вольный художник, любитель свободных отношений с женщинами.

Ну а оказавшись у «тела», она не растерялась… И карьера ее пошла в гору стремительно.

Так что Мировому пришлось попотеть. Встречи как бы невзначай. Долгие разговоры на казенных фуршетах. Охи, вздохи. Рестораны. А главное – ему приходилось рассказывать о своей любви. А что делать? Что делать? Женщина интеллигентная. И такую одним только «вольво», подогнанным к подъезду, не возьмешь.

А пока она молча раскладывала свои вещи, Олег Павлович подумал, что сложновато им будет, судя по началу, прожить две недели в одной каюте.

Но действительность опрокинула его ожидания. Она разрешила ситуацию самым простым и доступным способом. Неожиданно для Мирового быстро сняла брюки и кофту. И в одних черных трусиках и лифчике прилегла на кровать. Затем, чуть прикрыв глаза ресницами, позвала его к себе:

– Иди ко мне!

Что ж, Мирового не надо было звать дважды.

Через мгновение он уже лежал рядом. Раздетый. Но…

Секс – дело взаимное.

Марина, видимо, решила, что «надо дать». Но при этом вся ее готовность на этом и закончилась.

Потому что его бурные попытки «разогреть» девушку ничего не дали. Она была холодна, как лед. Или мрамор. В общем, с первого раза все не заладилось. Она, прикрыв глаза, лежала и как бы милостиво пыталась «осчастливить его». А он пыхтел вокруг нее, с каждой секундой чувствуя, как угасает желание.

Ну а когда пришла пора «слиться в едином порыве», она протянула ему зажатый в ладони презерватив. Чем окончательно испортила все дело.

Каждый мужчина знает, что это чудное изобретение так снижает чувствительность «орудия», что существует даже поговорка: заниматься любовью в презервативе – все равно что целоваться в противогазе.

«Что, она боится заразиться от меня, что ли? Лучше бы я взял с собой какую-нибудь девушку из эскорта!» – подумал он.

И от этих мыслей дела пошли еще хуже.

Окончательное фиаско он не потерпел. Все-таки есть еще порох в пороховницах. Не иссякла еще мужская сила.

Но результат «страстной ночи любви» был разочаровывающий…

Уже устроившись рядом с нею на кровати, отдыхая телом и душой, он сообразил: «Похоже, встретились два эгоиста. И каждый занят собой. Черт меня дернул пуститься на эксперимент с этой Артемидой. Ведь она точно не Венера – богиня любви, а Артемида – охотница. В данном случае – за мужскими головами. Ну, будем знать теперь, после этой “медицинской процедуры”, что приятель мой, похоже, брехло!»

И пока они переживали свои удачи и неудачи, огромный, как айсберг, черно-белый лайнер готовился к выходу в Финский залив.

Почувствовав дрожь корпуса, Мировой вышел на балкон своей каюты. И принялся наблюдать за тем, что происходит в порту.

А там – работяги в оранжевых касках и жилетах отдают швартовы – освобождают гиганта от пут, которыми он причален к бетонной стенке. А там бурлит, шипит водная гладь от работающих в унисон переднего и заднего винтов.

Путешествие началось. Впереди был Таллин. А потом Стокгольм. И все дальше, дальше, дальше…

«Кажется, здесь ситуация такая, как рассказывала мне ее бывшая подруга Анна, – думал Олег, склонившись за перила, – когда женщине проще дать, чем объяснять, почему не хочешь давать…»

Олег Павлович Мировой родился в городе Ленинграде – так назывался Петербург во времена правления так называемых коммунистов – двенадцатого декабря тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

Бабушка Олега – блокадница, пережившая в городе немецкую осаду. Ее девчонкой эвакуировали из города на Неве в Узбекистан. Ее-то вывезли, а вся родня умерла от голода.

После войны она вернулась в пустой дом. На насиженное место. Училась в институте. Где и встретила дедушку – бравого капитана-фронтовика. Вскоре у них родился сын, которого назвали Павликом.

Жили, как все. Не тужили.

Бабушка – женщина красивая и волевая – начала делать комсомольскую карьеру. А вот фронтовик-капитан Петр Федорович себя не проявил. Нравилось ему только играть на скрипке и попивать сладку водочку.

Кончилось дело это печально. Допился он до чертиков.

И бабушка, которая в то время уже очень даже поднялась на партийной работе, отправила неудачника мужа в лечебно-трудовой профилакторий. (Существовала в СССР такая форма принудительного лечения от алкоголизма. И можно было упрятать туда без суда и следствия человека года на два.)

Больной дедушка Петр оказался не слишком дисциплинированным пациентом. И частенько за нарушение режима попадал в изолятор, а если сказать еще проще – карцер. Что там случилось – никто толком не знает. Но во время одной из таких отсидок нашли его с проломленной головой.

Другие сидельцы уверяли, что они тут ни при чем, а он поскользнулся и «сам упал, ударился головой об унитаз».

Дело это раздувать не стали. Списали на несчастный случай.

Тем более что бабушка после этого случая пошла в гору по карьерной лестнице. И ей такой муж уж совсем был ни к чему.

Благополучно избежав развода, который в советское время никак не приветствовался, она в статусе вдовы героя войны заняла пост второго секретаря Ленинградского городского комитета КПСС. Отвечала за идеологию в городе.

Уже с момента своей работы в комсомоле она стала «номенклатурой». То есть вошла в правящий класс Страны Советов.

Большинство наших бывших советских людей до сих пор даже не представляют себе, как и кем управлялся СССР.

Если их спросить, так, накоротке, то они скажут, что Союз управлялся Коммунистической партией или добавят: Советами. Но этим самым назовут только надстройку той управляющей силы, которая существовала в стране.

А на самом деле страной правила новая элита. Новый класс, который получил древнее, но одновременно новое имя – номенклатура.

Термин этот вышел на поверхность из глубины веков. Судя по всему, произошел от латинского слова nomen – имя. Номенклатура – это список имен. (Во время праздников и торжеств в Древнем Риме распорядитель, громко провозглашавший имена входящих на прием гостей, назывался номенклатором.)

В Союзе номенклатура – это список должностей, назначение на которые утверждалось вышестоящими органами.

Олег Павлович Мировой как раз и был отпрыском этого правящего класса.

Номенклатурная бабушка не слишком любила сына, зато была от внука без ума. И Олег, родившийся в рубашке, а если по-западному – с серебряной ложкой во рту, пользовался всеми радостями беззаботной и сытой юности.

Еще маленьким ребенком он частенько бывал в Смольном. Белокурый малыш смело шагал по длинным, чистым, словно вылизанным, паркетным коридорам, устланным бордовыми дорожками. Разглядывал стандартные черные таблички на белых дверях. Забегал в приемную, где сидела секретарь секретаря горкома партии.

И никто не смел остановить хорошенького мальчугана, когда он открывал дверь и забегал в кабинет к бабушке.

Бабушка, конечно, притворно сердилась. Но сидевший у нее на приеме посетитель торопливо собирал свои бумаги. И вылетал прочь.

Отец в это время успешно служил. То на Дальнем Востоке, то на Кавказе. Поэтому, чтобы «не таскать ребенка по гарнизонам», Олега оставляли в Петербурге. С отцом и матерью он виделся летом. И на каникулах.

Эти дни навсегда остались в памяти Олега как самые лучшие. Конечно, он бывал в специальных лагерях для детей номенклатуры. Бывал и в «Орленке», и в «Артеке». Но все-таки больше ему нравилось «на свободе».

Мать его была родом со Ставрополья. Такая казачка из станицы, к которой прикипел сердцем петербургский интеллигент. И поэтому иногда Олега отпускали на побывку к материнской родне.

Станица называлась Аполлоновской. И она входила в целую казачью страну, раскинувшуюся на юге России.

Олег особенно запомнил свой первый приезд туда.

Рано утром они с матерью вышли из самолета в аэропорту Минеральных Вод. Солнце только-только алым краешком высунулось из-за темной гряды Кавказского хребта. И Олег увидел прямо на горизонте в ясном небе «висящие» горы.

В аэропорту их встретил на стареньком «запорожце» дядя Иван. Маленького роста, чернявый, бородатый казачок. С легкой полуулыбкой на губах. По дороге он озвучивал Олегу названия остающихся по сторонам станиц. Странно звучали для его ленинградского уха старинные слова: Нагутская, Солдатская, Марьинская, Прохладная, Аполлоновская.

А дядька объяснял, откуда это:

– Цари строили линиями. Одну станицу за другой.

Олег не удержался. Спросил:

– А почему так?

– Ну, просто туда дальше, ближе к горам, живут другие народы. Чеченцы, ингуши, осетины, кабардинцы, балкарцы. От их набегов и строили такие станицы. Закрепляли Россию на этой земле. Россия, она ведь расширялась толчками. Сначала было Московское княжество, а потом пошли. На Сибирь. На юг. В Крым. А кто шел? Мы, казаки!

И Олег услышал в дядькиных словах гордость за своих предков и за себя.

Сам Олег гордости не чувствовал. Он не местный, а ленинградский. И только тоненькая ниточка родства связывает его с этими людьми.

Станица тоже удивила его. Он привык к тому, что российские деревеньки сплошь и рядом представляют собой невнятное скопление домов и домишек, жмущихся к главной улице или проходящей через них дороге.

Аполлоновская же его поразила с первых минут знакомства. Сверху, с холма, сразу было видно, что построена она по строгому плану. Улицы ровными рядами тянулись по степи одна за другою. И не имели обычных названий. Назывались просто линиями: первая линия, вторая, третья…

Дома, выстроенные в ряды, были обращены друг к другу. Ограждены заборишками, воротами. За заборами – цветочные клумбы.

Перед домами, прямо на улице высажены плодовые деревья. Алыча, абрикосы, сливы, яблони.

Олегу, привыкшему к тому, что фрукты-ягоды надо покупать, это было очень удивительно…

Удивительны были и дни, которые он провел в станице. Дни, полные жизни и свободы.

Здесь можно было спать на улице. Есть немытые фрукты и ягоды с грядки или с дерева. Ходить вместе со станичными чумазыми ребятишками на речку. Ловить руками карасей в водяных зарослях.

Жили родственники очень бедно. Изба саманная, беленная снаружи, приземистая. Дядька Иван уже много лет подряд строил рядом дом. Но стройка двигалась туго. Колхоз денег не платил. Рассчитывался «палочками». Иногда зерном…

Жили в основном с огорода. Он весь был засажен клубникой. И когда наступал сезон, все семейство, как муравьи, работало на этой плантации.

Казаки жили бедно, но дружно. И работали так же.

Так как в это время лошадей у народа давно уже не было, а необходимость в домашнем тягле оставалась, то все обзавелись мотоциклами. В каждом дворе – бедном или богатом – обязательно был мотоцикл с коляской или некое самодвижущееся средство, собранное из различных деталей.

У дядьки Ваньки тоже был симбиоз мотоцикла и телеги. Это трехколесное чудо ребятишки называли про себя «моторыльня».

Вот на этой самой моторыльне они ездили за сеном. Они – это двое дядькиных сыновей. Серьезный такой, насупленный старший, настоящий мужичок Колька. И младший – черный, сопливый и от этого гундосящий Ленька.

Была еще Верка – крепкая, ядреная девка, круглолицая, с каменными юными грудями.

Дядька косил. Ребята собирали высушенное сено. Потом грузили в кузов повозки. И катили обратно.

Однажды они так увлеклись, что нагрузили целую копну.

Эту поездку Олег Мировой запомнил на всю жизнь. Потому что никогда еще не было ему так жутко и весело, как в тот раз.

Дядька Иван посадил их наверх. Сам сел за руль. Они катили по проселочной дороге домой.

Копну душистого сена мотало на дороге из стороны в сторону. Ребятишки вцепились в траву руками, ногами. И с высоты «гнезда» наблюдали за окружающей жизнью.

Кончилось это тем, чем и должно было. На каком-то повороте, когда дорога уже начала спускаться в лог, к станице, копна сена поползла в сторону. Они дружно слетели прямо на дорогу и кубарем покатились, вывалявшись в мельчайшей дорожной пыли.

Упали, но не разбились, не ушиблись. Потому что маленькие, легкие. Сорванцы.

Сено подобрали, скинули обратно в кузов. Но остаток пути прошли пешком, оживленно обсуждая происшествие.

В общем, о Кавказе остались у него самые яркие воспоминания. Там он чувствовал себя свободным. Там остались друзья-приятели. Там осталась двоюродная сестра, которую он подростком тискал за «каменные», упругие груди…

Ну а дальше была жизнь по распорядку, по линейке, которая была уготована ему судьбой и любящей бабушкой.

После школы долго решали: куда? Было несколько вузов, где дети номенклатурных родителей могли не смешиваться с толпой обычных студентов, а оставаться в том же самом кругу. Среди своих. Это в первую очередь были МГИМО, МГУ.

Получив там высшее образование, можно было перейти в ряд закрытых учебных заведений. Типа Высшей партийной школы при ЦК КПСС или Дипломатической академии, Академии внешней торговли, Высшей школы КГБ.

В общем, для номенклатурных детей любая дорога плавно вела к занятию номенклатурных должностей.

Но тут нашла коса на камень. Отец – уже генерал – хотел, чтобы сын занял достойное место в военной элите. Прочил ему такую карьеру.

Бабушка же хотела, чтобы он делал партийную. Потому что «партия – наш рулевой». И она могла обеспечить внуку блестящую судьбу сначала – в комсомоле, а потом – в партийных номенклатурных организациях.

В общем, схлестнулись.

Но тут подал голос и сам Олег. Парень неглупый, он очень хотел стать журналистом.

В конце концов нашелся вариант, который удовлетворил всех.

На семейном совете решили. Будет он учиться в ЛВВПУ. А расшифровывалась эта сложная аббревиатура просто. Он будет учиться в городе Львове в Высшем военно-политическом училище Советской армии. На отделении военной журналистики.

Кстати говоря, это отделение пользовалось чрезвычайной популярностью у детей высокопоставленных военных – генералов, адмиралов, маршалов. Работа не пыльная, интеллигентная. А выслуга лет, оклады, довольствие, надбавки, квартиры, форма, льготы и привилегии – военные. Опять же части наши и в Чехословакии, и в Венгрии, и в Германии. Еще много где стоят. Вплоть до Кубы.

Можно мир посмотреть за казенные деньги.

А так как училище политическое, то в любое время можно с таким образованием перевестись и в высшие школы при ЦК КПСС.

Да мало ли куда можно устроиться и сделать карьеру при таких родственниках!

Ну, опять же, ребенок чувствует призвание к журналистике. Пусть будет и ему приятно.

Так оказался он на Западной Украине, в славном городе Львове. Тут, почти как в другом мире, жили так называемые «западенцы».

Учиться ему понравилось. Тем более что преподаватели понимали, с каким контингентом имеют дело. И особо не давили на привилегированных курсантов.

Случались и «самоходы», и разные смешные эпизоды.

Нельзя сказать, что он был постоянным кавалером. И строил «серьезные отношения». Как баловень судьбы, он и по женской части, что называется, был «ходок». Разведенные дамы под сорок, девушки-нимфетки, невесты на выданье, вечные невесты – куда еще идти солдату, то бишь курсанту, куда нести печаль свою?

Как и многие курсанты, он к четвертому курсу, так сказать, «забурел». Завел себе «гражданку», то есть гражданскую одежду. И тайком уходил вечером из казармы.

Выбравшись за забор, он прямиком направлялся к знакомым. Там переодевался. И бежал на свидание. К очередной девушке.

В тот раз банкет длился долго. Он подзадержался. И выпил немало. Да так немало, что забыл о том, что надо пойти переодеться.

И отправился прямиком в часть.

То бишь в джинсах, кроссовках и рубашке в цветочек с большим воротником.

Пробравшись в казарму, он аккуратно разделся. Аккуратно, по уставу сложил на стуле перед кроватью свои штаны и рубашку. Выровнял строго носки кроссовок. И завалился спать.

Прервал его безмятежный утренний сон вопль дежурного по части майора Петухова.

Открыв и протерев глаза, он увидел стоявшего напротив его кровати и подпрыгивающего от злости красного, как повязка на рукаве, и орущего благим матом майора:

– Что это?! Что это?! Что это?! – так, словно его переклинило, вопил майор, указывая на его кроссовки, торчащие белыми носами в длинном ряду черных, начищенных, яловых курсантских сапог.

Рядом с майором стоял смущенный дежурный по роте, его закадычный дружок Эдик Доля. И, виновато хлопая глазами, пожимал плечами, словно не понимая, как могло случиться такое – курсантские сапоги мистическим образом превратились в белые кроссовки…

Отсидев три дня на гауптвахте, Олег пришел к простому практическому выводу: если уж принял на грудь, то лучше из самохода не возвращаться, пока не протрезвеешь.

Можно будет потом что-нибудь придумать. А то и гражданки лишишься. И на губу залетишь…

На следующий год их уже распределяли по специализации. И он захотел пойти во флот.

С третьего курса их группу переодели в форменные черные бушлаты. Выдали тельняшки и черные брюки, к которым Олег долго не мог привыкнуть. Потому что у морских брюк не было ширинки. И застегивались они крючками сбоку.

Но это неудобство со временем он преодолел. Привык. А в остальном все было прекрасно.

Выпустился он не то чтобы удачно, а просто супер. На Черноморский флот.

В то время Краснознаменный Черноморский флот, базировавшийся в Севастополе, насчитывал сто тысяч человек личного состава. И восемьсот кораблей. Это была могучая армада, полностью господствовавшая на Черном и Средиземном морях.

Молодой красивый лейтенант приступил к работе в многотиражной газете на флагмане Черноморского флота. А уже через год его талант был замечен. И он был переведен в штаб. В главную флотскую газету.

Жизнь улыбалась ему во все тридцать два зуба. Но тут началась перестройка, которая в тысяча девятьсот девяносто первом закончилась катастрофой. Последовали известные события. И в конечном итоге старший лейтенант Мировой оказался на Северном флоте. А затем вернулся в славный город Петербург. Теперь уже Петербург. К любимой бабушке.

Служить на Балтийском флоте.

Балтийский флот тогда представлял собой жалкое зрелище. Конечно, он не был самым главным и могучим и в советское время. Но он был старейшим. Имел традиции, восходящие к Петру. Имел свою базу в Кронштадте.

Однако общий упадок в стране особенно негативно отразился на нем. Моряки месяцами не получали жалованье. Дисциплина упала ниже плинтуса. Специалисты увольнялись тысячами.

Но Мировому, как ни странно, нравилось служить. Нравилась морская форма. Нравилась работа. И он, в отличие от многих, не терял бодрости духа. Утешал себя тем, что все это временно.

Другое дело – бабушка. Понимая, что Советский Союз доживает последние дни, она не растерялась, не стала ныть и плакаться в жилетку, как многие тысячи бывших руководителей. Бабушка с головой «окунулась в рынок». Имея аппаратный вес – как-никак секретарь горкома партии – и огромные связи, она уже в ранний период создала несколько кооперативов, на которые поставила верных людей.

Через эти структуры пожилая леди, понимая, куда дует ветер, накупила ваучеров.

И не прогадала. Ее «золото партии» не растворилось незнамо где.

Она умело использовала все возможности. Даже Олег поспособствовал ее многотрудному делу. Как? Познакомил бабушку с несколькими старшими офицерами с Кронштадтской базы. И… Екатерина Алексеевна учредила вместе с ними так называемый Моряцкий банк.

Она и здесь правильно рассчитала. Во-первых, через этот банк пошло денежное довольствие флотских экипажей. Во-вторых, в том зыбком, туманном экономическом климате, который господствовал в России, люди искали надежности, стабильности и порядочности.

А так как среди учредителей банка были морские офицеры, то вкладчики валили валом.

Кроме того, Екатерина Алексеевна постаралась, чтобы платежи многих учреждений жилищно-коммунального хозяйства, а также еще работавших предприятий города шли через счета Моряцкого банка.

Так что пока завлабы, юристы и прочие разные примкнувшие к ним гэбисты и демократы охмуряли народ и делили власть политическую, практичная бабушка со своими верными соратниками закладывала основы своего экономического процветания.

Получилось все очень удачно. Банковские филиалы появлялись по всей стране, как грибы после дождя. На ваучеры, скупленные за гроши у обнищавшего населения, приобретались на аукционах крупные фабрики и небольшие заводики.

К концу своего правления Екатерина Алексеевна уже была владелицей контрольного пакета нескольких вполне приличных предприятий.

Но, как говорится, человек предполагает, а Господь Бог располагает. И Олегу, который уже дослужился до звания капитана третьего ранга, тоже пришлось запрягаться в это миллионное дело, которое бабушка Екатерина делала с молодым не по годам азартом.

Время было тяжелое, смутное. Петербург, который всегда был культурной столицей СССР, стал бандитским гнездом.

Случилось то, что тогда случалось сплошь и рядом. Рейдеры-конкуренты попытались захватить бабушкину швейную фабрику, на которой было поставлено новое оборудование.

Во время захвата вспыхнул пожар. Фабрика сгорела. Погибли люди.

А бабушку сразил тяжелейший обширный инфаркт.

Шестого ноября тысяча девятьсот девяносто шестого года, аккурат перед праздником революции, в темную петербургскую ночь, она скончалась.

Отец Олега Мирового – генерал-майор – ушел в отставку и принял дела управления бизнес-империей на себя. Не осознавая, что он находится в новой реальности, принялся насаждать армейские порядки в структурированном к тому времени как холдинг бизнесе. Человек тяжелый и вспыльчивый, Павел Петрович начал свою деятельность с мелочных придирок. Без конца менял помощников, секретарей, начальников отделов. По любому, самому ничтожному поводу устраивал разносы директорам и даже членам совета директоров холдинга.

Привыкнув в своей дивизии к единой и безраздельной власти, он так же пытался управлять и холдингом. Результаты не замедлили сказаться. Постоянная кадровая чехарда, непросчитанные решения, «дружеские» кредиты пошатнули финансовое положение акционеров. Начал зреть заговор…

В это время капитан третьего ранга Мировой переживал очередной кризис идентичности. Он никак не мог определить для себя, куда двигаться дальше…

Направление обозначилось, когда один из бабушкиных соратников, член совета директоров, человек уважаемый и известный, встретился с ним в бане. Элитная сауна, в которой голый человек чувствует себя открытым всем ветрам, склоняла к откровенности. Там управленец и высказался по теме:

– Олег! Твой отец зашел слишком далеко! Он никого не хочет слушать. Пользуясь тем, что у него контрольный пакет, пытается всех нагнуть. Тянет нас на дно! Наши интересы не учитываются. Мы через неделю собираем совет директоров. Хотим ему предложить уйти. Если не согласится добровольно – будем настаивать на устранении его через судебные процедуры. Иначе он все развалит. Ты слышал, что он распорядился дать огромный кредит своему дружку-пьянице, который якобы строит ферму? Баранов-мериносов. Какие мериносы у нас тут на северах? А деньги немалые – несколько миллиардов… Я предлагаю тебе возглавить наш холдинг! Согласен?!

Олег ничего не сказал. Против отца, от которого частенько доставалось и ему, он идти не мог. Но и «нет» тоже не сказал.

А дальше произошло вот что. Совет директоров состоялся. Но Павел Петрович заявил, что со своего поста не уйдет. Наорал на собравшихся. Хлопнув дверью, вылетел из кабинета. Напоследок пообещал разобраться с каждым…

Через три дня в его загородный дом залезли грабители. Вроде искали деньги. Подняли отца с постели. Тот пытался сопротивляться. Его забили насмерть…

Олег, узнав об этом, едва не упал в обморок. Теперь он клял себя за то, что не сказал «нет».

К нему на службу приехал заместитель отца вице-адмирал Каплер. Они разговаривали, запершись в кабинете. И там Каплер по-военному четко предложил ему:

– Олег! Хватит сопли жевать! Срочно увольняйся из армии и берись за дело. Завтра внеочередное собрание акционеров. Тебе надо быть. Ты теперь держатель контрольного пакета. Я буду предлагать тебя председателем наблюдательного совета.

Так, двенадцатого марта две тысячи первого года он встал во главе дела.

После избрания Мировой заявил, что все будет хорошо, все будет, как было при бабушке. Он будет советоваться с товарищами. И дело пойдет на лад.

Став главой холдинга, Олег, конечно, не мог сразу разобраться в абсолютно новом для него деле. И ему, естественно, нужен был человек, который бы помогал, объяснял, вводил в курс. И такой человек нашелся. Грубый и хитрый одновременно – Алексей Андреевич Карачеев. Верный, без лести директор крупного предприятия. Еще молодой, да ранний.

Он окружил Олега Мирового такой заботой, что вскоре тому стало не по себе.

Карачеев посадил его в кабинет напротив своего, взял на себя все дела, пытался даже вмешиваться в его личную жизнь.

И в какой-то момент Мировой понял, что попал в ловушку.

А дело было так. Карачеев предложил Мировому, чтобы его сопровождал водитель-охранник:

– Вы, Олег Павлович, большой человек! И теперь вам нельзя ездить одному. Надо, чтобы с вами рядом был телохранитель!

Так рядом с Мировым появился бывший спецназовец Иван Толоков.

Проработали они с год. И вроде бы нашли общий язык.

В один прекрасный день Иван, выезжая со двора, задал вопрос:

– А каким человеком вам представляется Карачеев?

Мировой, несмотря на странность вопроса, ответил:

– Нормальный человек! Простой, отзывчивый, понимающий.

На что Иван сказал, усмехнувшись:

– Это для вас он такой. А на самом деле хитрый, жадный, мстительный…

Этот разговор заставил Мирового крепко задуматься, стать внимательнее и осмотрительнее. И первый вывод, который он сделал, заключался в следующем: «Эти люди принимают мою мягкость, доброту, а самое главное – порядочность и благородство за слабость. И стараются использовать их в своих корыстных целях».

Ирония судьбы заключалась еще и в том, что компаньоны, жаждавшие власти и денег, были еще и трусами. Чем подтверждали эзотерическую истину, что бодливой корове бог рогов не дает.

Мировой посмотрел-посмотрел на окружающих и понял, что его туманным мечтаниям о всеобщем братстве, равенстве и прочих вещах не сбыться никогда. Потому что люди остаются людьми. И ему не надо пытаться переделывать их. Надо продолжать работать с тем материалом, что имеется в наличии.

На этом и остановился.

С тех пор у Мирового не стало любимчиков и постоянных фаворитов. Олег, который раньше отличался открытостью характера и готовностью поделиться с ближними и радостью, и горем, стал скрытен и подозрителен.

Так и не обретя новых друзей в компаньонах, он стал искать их на стороне, среди мистически настроенных знакомых.

Еще в первые годы после возвращения в Петербург он узнал, что город, а точнее, Балтийский флот был колыбелью русского масонства. Отсюда пошли все русские ложи.

Один из тех, с кем он служил в Кронштадте, и свел его с вольными каменщиками.

Они стали для Олега «братьями».

Несколько лет Мировой ходил в учениках. А в прошлом году случилось великое событие, которое он любит вспоминать до сих пор. Он стал мастером.

Когда-то на берегу прозрачной речки, в сосновом лесу находилась элитная туристическая база. Добротный дом и несколько коттеджей. Принадлежала она крупному оборонному предприятию.

Как водится, в девяностые предприятие разорили, а турбазу бросили на произвол судьбы. И она много лет простояла бесхозная. Пока не приехали какие-то серьезные и важные люди. Они осмотрели то, что осталось от этого комплекса, и убыли восвояси.

А летом на турбазу прибыли техника и рабочие. Началось возрождение, но уже не туристического объекта.

На этом месте появилось крупное прямоугольное здание, ориентированное строго на оси восток – запад.

В самом здании выгородили три помещения. Две небольшие комнаты и большой зал, в котором можно удобно разместить хоть сотню человек.

День за днем, месяц за месяцем шли отделочные работы. И вот наступило время, когда снова приехали серьезные важные люди, чтобы принять работу у строителей.

Что же предстало их взору? Храм! Масонский храм!

С тремя колоннами, стоящими посередине зала. Дорической, ионической и коринфской. С голубым потолком, изображающим звездное небо. Со стенами, на которых нарисованы орудия труда вольных каменщиков: молотки, уровни, циркули, угольники. Наконец, с мозаичным полом, состоящим из расположенных в шахматном порядке черно-белых плиток.

В центре этого пола между колоннами стоял алтарь. А по сторонам от него – камни. Слева – грубый, неотесанный. Справа – совершенно гладкий, отполированный.

В восточной части зала, на возвышении в семь ступеней, расположили кресла начальствующих. Эти места были отделены небольшой деревянной балюстрадой с калиткой посередине.

Над этим символическим престолом – лучезарная дельта с всевидящим оком в центре. Справа от нее – изображение солнца, слева – луны.

На престоле у начальствующего лежали папка с патентом на работы, конституция ложи и регламент масонских работ. А на алтаре в форме куба – три священные для каждого масона вещи. Книга Священного закона, циркуль и наугольник. Каждая вещь – символ.

При этом Священная книга была открыта на первой главе Книги Бытия.

Серьезные люди заглянули в нее. И один из них прочел:

«И сказал Бог: да будет Свет. – И стал Свет».

Вот так и возник храм объединения вольных каменщиков под названием «Великий восток народов России». А точнее, его ложа «Пифагор».

В этом-то месте и состоялось некоторое время назад посвящение его, Олега Мирового, в третий градус. В степень мастера.

Тот день Олег помнит до мельчайших деталей. Он приехал в ложу в приподнятом настроении. Совсем не в том, как в первый раз. (Тогда он был робким «профаном» с завязанными глазами, расстегнутой до пупа рубахой, без ремня, с закатанной штаниной.) Теперь ему не нужно было объяснять, что циркуль символизирует небесный план, наугольник – символ земного бытия, уровень означает равенство всех братьев, всех людей перед Богом, отвес – праведность и духовную прямоту. А молоток – власть мастера. И посвящать его будут ритуальным мечом с волнистым лезвием. Таким, каким по преданию обладал ангел, стоявший с пламенным мечом у ворот Эдема.

Он спокойно, не как ученик, а как равный, прошедший немалый духовный путь, сидел в комнате и ждал начала обряда.

Пока великий мастер ложи проверял, исполнены ли все условия для начала ритуалов, Олег прислушивался к голосам, которые раздавались в главном зале:

– Собрана ли ложа? – слышался ему голос мастера. – Покрыта ли? Освещена ли?

Вслушиваясь в вопросы и ответы, Олег понимал, что кворум есть и охрана ложи обеспечена.

Следом начиналась административная часть. Перекличка членов ложи. Зачитывались протоколы прошлого собрания.

В общем, все шло, как положено. Ритуал соблюдался.

Олег знал легенду, на которой основывается ритуал посвящения. И хотя ему предстояло выслушать ее от великого мастера, он уже тогда, в комнате ожидания, вспоминал ее:

«Царь Соломон решил строить храм. И построить его надо было так, чтобы он своим видом, внутренним убранством, украшениями и декором мог в виде символов передать потомкам божественные знания, которыми обладал сам царь.

Соломон собрал строителей. Назначил главным из них некоего Адонирама – человека, обладавшего знанием “божественной истины”.

Адонирам разделил своих подчиненных строителей на три степени. Самыми многочисленными из них были ученики. На следующем месте – товарищи. И самыми привилегированными и, соответственно, самыми высокооплачиваемыми, стали мастера.

Каждой группе, условно говоря, специалистов Адонирам дал символическое слово. Вечером после работы все шли к казначею. И говорили свое заветное слово. И казначей, понимая, с кем имеет дело, соответственно оплачивал их труд.

Мастера получали самую высокую плату.

Слова были такие: ученикам – слово Иоаним. Товарищам – Вооз. А мастерам – Иегова.

Конечно, другие мастерам завидовали. Потому что они получали более высокую плату.

И вот трое работников решили, что им надо выпытать у Адонирама мастерское слово. И потом воспользоваться им для своих целей.

И вот трое подмастерьев выследили Адонирама. Первый из этих негодяев подошел к нему у южных ворот. И стал, угрожая, требовать, чтобы мастер назвал ему заветное слово.

Но Адонирам отказался.

И тогда подмастерье ударил его молотком.

Мастер бросился бежать.

Но второй заговорщик уже у северных ворот нанес ему удар киркой.

Адонирам, подбежав к колодцу, бросил туда священный наугольник – символ духовного всесовершенства (на нем было начертано таинственное изображение духа Иеговы).

Но тут его у восточных ворот настиг третий заговорщик. И нанес ему смертельный удар циркулем.

Затем убийцы унесли и схоронили тело.

На следующий день царь Соломон начал поиски своего пропавшего мастера. И посланные нашли его, так как убийцы, закопав Адонирама, воткнули в разрыхленную землю веточку акации. А эта веточка сразу же зазеленела…»

Вот эта великая легенда и легла в основу обряда посвящения дорогого «брата» в мастера.

Из главного зала раздалась команда, и Олег Павлович, одетый в соответствующее рубище, появился у жертвенника.

В тот день храм был особенным. Вся ложа была затянута черной тканью. На стенах развешаны черепа и кости. И под ними надписи: «Memento mori».

На полу, скрывая «шахматную доску», лежал огромный ковер с нашитыми на нем «золотыми буквами». По сторонам стояли светильники. А рядом, словно поддерживая их, – скелеты.

Заходя, он еще подумал тогда: «Где же они их взяли? Неужели в магазине, где продаются пособия для медицинских вузов?»

И эта мысль чуть не разрушила весь тот возвышенный строй мыслей, с которым он пришел тогда на свою инициацию.

Но, увидев, что все братья принимают «горестный вид», он спохватился и встал, как положено, по правую сторону жертвенника.

Вокруг были знакомые лица. Банкиры, управленцы, депутаты, проходимцы, чиновники. Все в белых перчатках, белых фартуках. На шеях у многих цепи с символами и масонскими знаками.

Великий мастер, усатый, с одутловатым лицом, был одет в мантию и весь прямо-таки осыпан символами. На руке у него блестело огромное кольцо с черепом и костями.

Начинался театрализованный обряд. Тремя «ударами» молота он, посвящаемый, Олег Павлович Мировой, «повергался» в гроб.

Пока он тихо лежал, его покрывали красной тканью, символизирующей кровь. На сердце клали золотой треугольник с монограммой, означающей слово «Иегова». И веточку акации.

Олег помнил, что лежать на жесткой доске ему было чертовски неудобно. Помнил, как вокруг него под траурную мелодию шествовали братья. А потом встали вдоль квадрата и, взявшись за руки, образовали так называемую братскую цепь.

Затем наступил самый главный момент.

Его подняли из гроба. Подвели к алтарю. И поставили на одно колено.

Досточтимый мастер произнес над ним фразу, которая используется всеми масонами без исключения:

– Во славу Великого Архитектора Вселенной я утверждаю тебя в третьей степени мастера нашего цеха…

Один из стоявших рядом офицеров ложи подал досточтимому мастеру длинный меч. И тот, подняв его на вытянутую руку, легко коснулся сверкающим лезвием плеча и темени Олега.

Все свершилось.

– Встань, новоиспеченный мастер! – провозгласил магистр.

Затем взял Мирового за плечи, поднял его. И трижды облобызал. Как и принято между полноправными членами ложи.

А потом была праздничная совместная трапеза, братская агапа.

Столы были составлены буквой «П». В центре стоял досточтимый мастер. Перед ним в этом пространстве, образуемом столами, был поставлен небольшой походный алтарь, на который возложены Библия, циркуль и наугольник. Вдоль стола, по его середине была протянута голубая лента. На ленту в одну линию были поставлены бокалы всех собравшихся в ложе братьев.

Каждый тост начинался с того, что мастер призывал виночерпия «зарядить пушки». (По старинной военной традиции столовые принадлежности у масонов носят военные или армейские названия: бокал – «пушка», салфетка – «знамя», вилка – «сабля», вино – «крепкий порох», вода – «слабый порох», тост – «залп», наполнить бокалы – «зарядить пушки».)

Пошли тосты. Всего тринадцать. Сначала – за страну, где работает ложа. Потом – за президента. За всемирное братство вольных каменщиков. За великого мастера. За досточтимого мастера. И за него, мастера Олега Мирового…

И последний традиционный тост. Тост привратника. Поэтичное поминовение всех вольных каменщиков, рассеянных по всему лицу земли. После этого церемониальная часть закончилась. И начались приватные разговоры между масонами.

Прокурор, судья, банкиры, наместник, мэр. Здесь есть люди, облеченные властью. И тут они могут поговорить о делах. Да, приятно вспомнить на досуге Олегу Павловичу те незабвенные мгновения и теперь, отправившись в свое путешествие вокруг Европы, выполнить важное поручение братства.

Ну, а на гарнир у него вот такая вот отдельная история с этой светской дамой, которую он никак не может понять.

Вообще, конечно, его женщины – это, можно сказать, отдельная история.

Мировой не то чтобы убежденный холостяк. Нет. Несколько лет назад он даже женился. Но, как сейчас модно говорить, что-то пошло не так. И ему пришлось срочно развестись.

Конечно, женщины липли и старались охомутать его. Мировой никому не отказывал. Так что «фаворитки на час» иногда задерживались. А иногда и нет.

Он щедро награждал своих подружек: кого – квартирой, кого – хорошей иномаркой. И, нагулявшись, давал им отставку.

У него даже сложилось определенное правило по этой части: никогда не держать женщину в любовницах больше двух лет. Потому что это чревато и для тебя, и для нее. За два года страсть утихает. И приходит трезвый расчет.

Второе. Женщину тоже нельзя питать ложными надеждами. Сорвал цвет. И в сторону. Авось кто-нибудь подберет. Так вот он строил свои отношения с молодыми.

Ну а с теми, кто уже все понимает, было еще проще.

Недавно Мировой вообще изменил систему. Он перешел на прямые товарно-денежные отношения. Познакомился с директором одного так называемого модельного агентства. И тот за разумную цену предлагал ему услуги молодых свежих моделек.

Вот такой эволюционный путь к этому кораблю прошел Олег Павлович Мировой.

«Как провожают пароходы? Совсем не так, как поезда, – пелось когда-то в популярной советской песне. И добавлялось: – Морские медленные воды – не то, что рельсы в два ряда!»

Где те времена? Где та страна? Где провожающие на причале? Ничего этого теперь нет! Террористы так незаметно перестроили нашу жизнь, что проводов отходящих пароходов с многочисленной толпой больше не увидишь.

И ходят корабли теперь не по звездам, а по спутникам, точнее по GPS-навигаторам. Так что и штурманы в привычном понимании слова на современных судах уже не нужны. Как не нужны и суровые капитаны с трубкою в зубах. Они остались в прошлом.

Но, к счастью, еще осталось море. Эта завораживающая, зыбкая, то полная неги и покоя, готовая убаюкивать человека, то суровая стихия.

Они вышли на палубу вместе. Постояли на прохладном ветру. Посмотрели на уплывающие в дымке пологие берега. И отправились вниз.

В роскошном салоне, где перемешались кресла и столики, уже собралась почти вся их группа. Человек так тридцать. И разговор шел о правилах жизни на борту.

Гид – бойкая, разбитная питерская хабалка, чем-то похожая на Нобчак из «Дома-2», толкует им с едва заметным малороссийским говорком:

– Сичас, через два часа будет дан сиг’нал! Один короткий, три длинных. Он будет слышен в каждой каюте. По этому сиг’налу вы должны будете взять с собой спасательные жилеты из шкафа в каюте и спуститься на третью палубу, где висят спасательные шлюпки…

Народ хмуро, но терпеливо внимал речам гида.

А Мировой тем временем разглядывал своих попутчиков, пытаясь понять, кто есть кто.

Все изменилось с советского времени. Появились абсолютно новые типы.

«Вот, например, – думает он, глядя на мужчину с абсолютно неестественными, гигантскими, выпирающими из-под майки бицепсами-трицепсами, – это, – дает он ему прозвище, – «Анаболический атлет». Жрет таблетки и, как бройлер, мгновенно набирает мышечную массу. С этим все понятно. По-видимому, он компенсирует гигантскими искусственными мышцами какую-нибудь детскую обиду. Может, его били в школе, как слабака. А он мечтал: вот вырасту, стану могучим и всем покажу!»

На самом краю зальчика он замечает морщинистое лицо с мешками под глазами и унылый нос, знакомый всем.

Это – Телевизионный писатель.

В понимании Олега Телевизионный писатель – это человек, который, написав когда-то что-то, а может, и не написав ничего путного, бродит по телестудиям, где участвует в бесконечных “тык”-шоу».

Естественно, рядом с ним – дражайшая половина.

Она ревниво смотрит по сторонам. Узнают ли моего мужа?

Рядом с ними, как он опять для себя определяет, Педерастический юноша. То ли сын, то ли прихлебатель у писателя.

Вот мужчина с одутловатым лицом. Видно, крепко пьющий. А рядом – маленькая копия папы – сын лет двенадцати.

В центре зала несколько буржуазных семейств с отпрысками.

А вот еще одна личность. Это, кажется, Фанерная поп-звездочка. Начинающая певичка с тату на прелестной шейке. Из тех, что вычурно и вызывающе одеваются. Ярко-модно.

Рядом с нею – пожилой, но вовсю молодящийся улыбчивый дядечка, который, видимо, содержит, толкает и раскручивает молодое дарование.

А вот среди незначительных лиц бросается в глаза интересное, характерное. Женщина-хрюша. Жирненькая тетка – лицо с пятачком носа. Чрезвычайно довольная собою и тем, что оказалась на таком шикарном пароходе, в такой шикарной компании с Телеписателем и Фанерной поп-звездой.

В общем, как говорится, каждой твари по паре.

Уже под финал переклички внимание Олега привлекли, как бы это сказать, особы с “лица необщим выраженьем”.

Одна, что помоложе, откликалась на фамилию Бархатова. Мария. А вторая – постарше – Бобрина. Тоже Мария. Он и назвал их про себя «Две Б». Или «Две М».

И, довольный осмотром публики, Олег улыбнулся.

Вечером, перед ужином возникла небольшая заминка, связанная с формой одежды. Выяснилось, что он должен быть в смокинге и галстуке. А его спутница – в вечернем наряде.

Конечно, никакого смокинга он с собою не брал.

После недолгих раздумий надел просто костюм и галстук.

Ресторан «Глория» внизу на корме.

Так что ему с Затейкиной приходится идти через многочисленные залы, холлы, роскошные магазины, казино.

Вместе с ними в том же направлении движутся десятки принаряженных, пахнущих дорогим парфюмом, людей.

У входа в ресторан стоят и улыбаются черно-белые официанты-малайцы. Рядом с ними маленькие автоматы, похожие на рукомойники.

Дело в том, что на огромных лайнерах, которые похожи на целые плавучие города, большая скученность. Причем на круизы собираются люди из абсолютно разных стран и разных континентов. Соответственно они привозят с собою огромное количество микроорганизмов. Кроме того, на таких лайнерах работает обслуга из таких экзотических стран, как Таиланд, Малайзия, Индонезия. Они тоже привозят свои штаммы и бактерии. И на лайнерах периодически возникают мини-эпидемии кишечных инфекций. Борьба с ними, особенно в теплое время года, ведется по всем фронтам.

Вот поэтому у входа в ресторан стоят такие своеобразные рукомойники с дезинфицирующим гелем.

Мировой подставляет ладони. На них изливается пахучий спиртовой раствор.

Он протирает, дезинфицирует руки. Его спутница проделывает то же самое. И смуглый метрдотель в черно-белой морской униформе ведет их в огромный зал – к разнообразным, покрытым белоснежными скатертями столам.

На столах фарфоровые тарелки. Сложенные треугольниками ослепительно белые салфетки. И начищенные до блеска приборы.

Метрдотель сажает их за столик номер шестьдесят пять. Аккуратно подвигает удобные изящные кресла.

И сообщает, что это их постоянные, на все время путешествия места.

Столик на четверых. Мировой оглядывает заполняющийся нарядными людьми зал. И гадает, кого подсадят к ним.

Ждать приходится недолго.

Тот же улыбчивый метрдотель подводит через несколько минут двух женщин из их группы. Тех самых, на которых он обратил внимание во время их встречи с гидом.

Это Мария Бархатова и Мария Бобрина. У обеих живые глаза.

Бобрина в черном, длинном, закрытом платье. С высокой седой прической. Этакая графиня. А Бархатова круглолицая, глаза-бусинки, коротко стриженная. В брючном костюме.

Посидели. Помолчали некоторое время. Мировой, стараясь быть любезным, приятным, спросил пожилую соседку на всякий случай, чтобы как-то скрасить минуты ожидания:

– Вы тоже из нашей группы? Из Петербурга?

Старшая улыбнулась любезно:

– Да, мы тоже с Машей из Петербурга.

– Как вы устроились? Кажется, эта поездка вполне приличная?

– Чудесно устроились!

Помолчали.

– Извините! – продолжила разговор Марина Затейкина. – Ваше лицо мне кажется знакомым. А чем вы занимаетесь, если не секрет?

Молодая, не обижаясь на такой допрос, ответила просто:

– Будем знакомы! Я работаю в Музее истории религии. Доктор исторических наук Мария Бархатова.

Пришлось отвечать любезностью на любезность:

– Олег Павлович Мировой – издатель, бизнесмен!

– Марина! Тружусь в нашей городской администрации, – пробормотала Затейкина.

Бобрина молчала какое-то время, словно взвешивая, говорить – не говорить. Посмотрела глазами-блюдцами и произнесла:

– А я человек вольных профессий. Занимаюсь парапсихологией, экстрасенсорикой, восточными духовными практиками…

«Ясновидящая! Гадалка! – решил Мировой. – Их сейчас столько развелось! – подумал, но промолчал. – Приятная, пожилая женщина. Даже не скажешь по ней. Только глаза, как… как блюдца. Так и сверкают энергией».

Официант подал меню ужина. На выбор из нескольких блюд можно было заказать первое, второе, третье и десерт.

Мирового привлекли «Северные лангустины» и «Салат из киноа и креветок».

Подали винную карту, в глазах зарябило от обилия стран и названий. Олег с удовлетворением отметил, что выбор вин и напитков впечатляет. Он выбрал для себя бутылочку хорошей, судя по марке, риохи.

А вот Марина остановилась на каком-то коктейле.

Ну, что ж, коктейль так коктейль.

Дамы заказывают воду. «Эвиан».

Бутылка прибывает. Официант открывает. Дает попробовать. Мировой, пригубив, с удовольствием отмечает, что вино качественное. Ну, что ж, как говорится, жизнь удалась.

А за окнами ресторана меняются пейзажи. Рядом величественно проплывают зеленые берега с дачками, новодельными дворцами, лодками рыбаков. Впереди гладь такого домашнего, такого милого, общего для всех мелководного европейского болотца – Балтийского моря.

«Все тайные общества, под каким бы наименованием они ни существовали, как то – масонских лож и другими, закрыть и учреждения впредь не дозволять…»

Олег прочитал указ императора Александра Первого от тысяча восемьсот двадцать второго года и захлопнул книгу.

Во время этого длинного перехода до Англии, когда наскучили сидение в кафе и прогулки по палубе, он принялся изучать найденную на верхней палубе книгу. И вот дошел до реакции…

Но обдумывать прочитанное ему сегодня некогда. Потому что «Нью-Амстердам» входит в порт. Это старая добрая Англия.

Он только подумал об указе царя: «Надо же! Столько лет состоял в ложах. Поддерживал. А потом запретил!»

И пошел собираться для высадки на британский берег.

Давно уже миновали те времена, когда Олег Мировой ездил в туристические поездки «как все». С общей для всех программой и неким набором стандартных развлечений. Если Лондон, то обязательно Вестминстерское аббатство, Гайд-парк, Британский музей, музей Шерлока Холмса… Безудержный шопинг. И колесо обозрения над вечной Темзой.

Не нужно ему это сегодня. Пусть народ развлекается, как хочет. А у него своя программа. Его путешествие заранее расписано и подготовлено.

Туристы, разбившись на группы, начали рассаживаться в большие, похожие на слонов, экскурсионные автобусы с кондиционерами, а он со своей спутницей пошел к автомобильной стоянке. Там их ждал «ягуар» с европейскими номерами. Рядом с машиной стоял водитель – полный, одетый в синюю униформу улыбчивый афроамериканец.

А навстречу им уже шел сопровождающий. Юный английский масон. Худощавый молодой человек с прыщиками на лице. Белесые волосы торчком. И неизменная «европейская» улыбка на губах.

– Серж Харитонов! – представился он Мировому. И по-европейски пожал протянутую лопаткой руку Марины.

Портлендский порт показался Олегу пустынным и заброшенным. Но по мере движения автомобиля пейзаж постепенно оживлялся. Дорога петляла среди рощ и холмов. То и дело попадались живописные, игрушечные деревеньки.

Олег посматривал вокруг, сквозь тонированные стекла. И мысли его текли уже в привычной колее.

Мирового раздражал внешний вид спутницы. Ему казалось, что она не слишком соответствовала его статусу. Так сказать, не гармонировала с ним.

«Уже не девочка, а продолжает носить какие-то подростковые топы, юбки, обувь. А они не вяжутся с обликом взрослой, статусной женщины.

И с чего все решили, что она умная женщина? Удивительное дело. Такая вот аберрация мужского сознания. Ведь по сути дела она женщина, скажем так, весьма средних умственных способностей. Но с кем ни поговоришь, все в один голос уверяют, что она очень умная. И говорят это серьезные люди! Или так женское обаяние действует на мужиков? Загадка! Да, загадка!»

Но он старался гасить раздражение. И быть любезным: «Хорошо, что она не пойдет со мною в храм! Пусть развлекается шопингом!»

А в салоне тем временем шел светский разговор.

Серж рассказывал о себе:

– Я учился здесь, в Лондоне. Немного работал. И вступил в английскую масонскую ложу, для того чтобы обрести друзей. Расширить свои знания…

«Естественное дело! Среди братьев немало влиятельных людей. Так что вступление в ложу дает доступ в другой мир! Особенно, если ты приехал из Белоруссии», – подумал Олег, уловив в речи молодого брата едва заметное жесткое «щэ».

«Много сейчас народу из бывшего Союза перебирается сюда, на Запад. Особенно молодых».

При слове «Запад» Олег Павлович вспомнил оставшийся позади Таллин. И усмехнулся про себя.

Таллин. Мечта всех советских людей.

«Кусочек Европы» показался ему маленьким провинциальным городком.

Таксист, который подвозил их из порта в центр, трындел, показывая как достопримечательность гостиницу, где в девяносто первом был штаб гэбистов.

«Да… Небогато у них с событиями, если такую хрень они выдают за достопримечательность».

Таллин – это город без яркой собственной истории. Сонное захолустье Европы. У них всего два главных знаменитых места. Потемневший от времени Домский собор, который построили средневековые немцы. И рядом – большой, роскошный православный собор Александра Невского, построенный русскими.

Ни своей истории, ни своей культуры. Так, что-то среднее.

Улицу, которую разбомбила во время Второй мировой советская авиация, они отметили памятной доской.

«Твою мать! – подумал тогда Мировой, разглядывая эту доску. – В России тысячи деревень и городов немцы превратили в руины! Петербург расстреливали. Петергоф разграбили. Да что говорить! А здесь десяток каменных мешков пострадал, так они вспоминают почти сто лет. Судьба этого народа – вечно быть чьими-то вассалами и прихлебателями».

Затем в памяти нарисовался Стокгольм. Этот город ему очень понравился. Как и Питер, основан на островах. Красавец. Видно, что шведы – не прибалтийские чухонцы. У них все свое – и история, и культура.

Больше всего его удивило надгробие Ярла Биргера. Да-да, того самого Ярла Биргера, который в тысяча двести сороковом году приплыл в устье Невы с войском. И хотел покорить Новгород. Тогда он был молодым зятем шведского короля. Горячим скандинавским парнем.

И юный князь Александр дал ему урок на всю жизнь.

В последние годы либеральные историки с пеной у рта доказывали, что стычка эта была самой обычной. И не такой уж важной в нашей истории. «Вот брехуны! – думал Олег Павлович. – Никакой он не разбойник был, этот Ярл Биргер. Он потом был регентом шведского престола. Четыре года практически правил Швецией. И, между прочим, основал в тысяча двести пятьдесят втором году прекрасный город Стокгольм. И за все это удостоился золотой могилы в центре города возле ратуши, прямо у основания главной башни. Очень сильный и достойный противник. А музей Ваза? Флагмана королевского флота. Это нечто сюрреалистическое…»

Мировой, когда увидел этот уникальный, фантастический корабль, чем-то похожий на воспетый в легендах Летучий Голландец, испытал шок и трепет.

– Если хотите, мы можем взглянуть на Стоунхендж?! – полувопросительно, полуутвердительно говорил между тем юный масон.

Олегу не хотелось тратить драгоценное время на разглядывание кучи камней, расставленных несколькими кругами в поле. Но Марина выказала желание. И он тоже нехотя согласился.

«Ягуар» затормозил на большой обустроенной площадке. И их гид стремительно исчез в похожем на склад здании музейного комплекса.

Они вышли из машины и оказались посреди «стада» больших туристических автобусов.

Мировой с Мариной немедля пристроились к группе русскоязычных туристов, которые только что вывалились из чрева большого «баса». И прислушались к рассказу гида, весьма любопытному рассказу. Женщина-гид в соломенной шляпке отвечала на вопрос дотошной, тощей, как селедка, русской туристки о современных религиях, исповедуемых в Британии.

– Вы знаете, у них здесь сейчас пошло то ли поветрие, то ли мода на древние культы. И набирает все больше сторонников новое интересное течение. Нечто похожее на религию друидов. Это такое дохристианское движение. Верующие собираются в лесах, повторяют и восстанавливают по книгам обряды волхвов, поют гимны друидов. При этом они считают, что это религия творческая. То есть набирают силу такие религиозные течения, которые подвигают человека к творчеству…

Дослушать этот интересный пассаж Мировому не удалось. На тропинке появился их молодой чичероне с билетами и заявлением:

– Везде есть наши люди! И всегда они готовы помочь!

Через пару минут к ним подкатил экскурсионный автомобильчик. И они покатили по специальной дорожке туда, где торчали, словно выщербленные, съеденные ряды зубов, поднятые над зеленой травой каменные глыбы.

В общем, обошли они пару раз вокруг этих камней. Послушали экскурсовода. Как все эти глыбы-монолиты расположены по отношению к звездам. Какие тут ученые обнаруживают хитрости. Ну и так далее. И тому подобное.

И Мировой заметил Затейкиной:

– Вот до чего же люди молодцы! Из придорожной кучи камней извлекают такую кучу денег! А мы, лапотники!

Вспомнил, что у них в Питере даже в самый пик туристического сезона музеи строго блюдут выходные дни. Не хотят работать. И зарабатывать. Все по старинке. По-советски. А времена уже настали совсем-совсем другие.

Тронулись дальше.

Через пару часов езды по узким, сельским дорогам на горизонте замаячили пригороды Лондона.

Лондон в этот раз показался ему каким-то не слишком интересным.

Мировой, скучая, разглядывал пригородные виды столицы Англии. И одновременно вспоминал Петербург. Как искал «масонские места». Стоял перед дверями дома со знаменитой ротондой. Вспомнил и объявление на этих дверях. Мол, если хотите посмотреть ротонду, упрятанную в нашем доме, то звоните некоему Мухаилу, который проводит экскурсии.

Но Мухаил никак не хотел отвечать на звонки его телефона. (Видно, задолбала его праздношатающаяся, любопытствующая публика.)

Вспомнил и свое первое посвящение в ученики: нелепый наряд, закатанная штанина, в одном ботинке. Приставленное к обнаженной груди тонкое лезвие шпаги. Сейчас он уже понимает значение всего этого. Для того чтобы изменить сознание человека, надо для начала вывести его из привычного равновесия, удивить, возмутить, унизить. И уже после того как он, растерянный и жалкий, предстанет перед собравшимися, можно лепить из него, размякшего, как глина, все, что вам угодно.

Так действуют не только масоны. Все секты, в том числе и тоталитарные, все бизнес-тренинги. Изолируют человека, запугивают, а потом, подчинив его волю, вдалбливают то, что им нужно.

«Ведь мы живем только в нашем сознании. Здесь – в голове – происходит все. Здесь мы становимся героями и подлецами. Здесь создаются миры и великие теории. В сознании мы пишем свою историю. Горюем и радуемся. И только меняя свое сознание, меняем и всю нашу жизнь… А тело? Тело! Оно, в сущности, только исполняет функции. Оно ест. Пьет. Совокупляется. Болеет. Влияет на сознание этими своими действиями. Если отделить сознание от тела – что будет человек? Даже не животное! Животное тоже обладает сознанием. Будет просто кусок мяса…»

Так патетически, как ему казалось, размышлял о высоком Олег Мировой.

А стремительный, с зализанным хищным силуэтом на капоте автомобиль несет его по узкой асфальтированной, обсаженной зелеными деревьями и кустарниками дороге. Мелькают рабочие кварталы. Однообразные многоэтажные дома.

«Как у нас», – думает Мировой, стараясь взглядом проникнуть за занавески окон.

Ближе к центру картина показалась Олегу повеселее. Осталось справа Вестминстерское аббатство с его грандиозными усыпальницами. Проплыла мимо башня Биг-Бена.

Машина начала притормаживать в густом автомобильном потоке, но все равно намертво, как где-нибудь в Москве, не встала. Потихоньку двигалась.

«Вот что значит правильная организация движения», – думал Мировой, разглядывая внушительный фасад гостиницы «Савой».

Наконец цель их визита была достигнута. Грейт Квин-стрит, шестьдесят. Это штаб-квартира Объединенной великой ложи Англии – самой старой, самой знаменитой в мире.

Здание выглядело величественно и пугающе. Оно вздымалось вверх, как огромная каменная пирамида.

И Мировой понял, что это действительно так. Оно и строилось, чтобы быть похожим на пирамиду. Ибо в масонстве все является символом.

Вольные каменщики считают, что пирамида как бы представляет собой человеческое общество. И люди в ней – кирпичики, которые должны быть обтесаны соответствующим образом.

Олег покинул машину вместе с гидом. А Марина уехала. У нее была своя программа.

Пока они стояли у массивного входа с двумя кадками вечнозеленых округло стриженных деревьев по бокам, чичероне объяснил порядок визита:

– Сэр Дэвид получил письмо из Великой ложи России, в котором великий мастер просит принять вас. И он готов это сделать сегодня. Но чуть позднее. Сейчас мы с вами пройдем вовнутрь. И я покажу вам нашу библиотеку и музей. А затем вы будете приняты помощником великого магистра.

Олег Павлович был готов к экскурсии. Он готовился к ней давно. Прочитал все, что смог найти в Петербурге по интересующим его вопросам. И сердце его наполнялось гордостью и радостью оттого, что сегодня он будет на равных говорить с такими выдающимися представителями их движения.

Он знал, что только третья степень делает вольного каменщика полноправным членом этого мирового сообщества.

– Вообшэ… – говорил, открывая массивную внутреннюю дверь, Серж. (И это «шэ» сразу напомнило Мировому батьку Лукашенко. И он понял, что как бы ни прятал свое происхождение человек, говор все равно выдаст его.) – Вы, наверное, знаете не хуже меня, что наше движение зародилось здесь, в Лондоне…

Пока гид говорил, Мировой пытался в который раз определить для себя, чем является масонство сегодня.

– Братство вольных каменщиков живет по строгому уставу, – продолжал Серж, – и устав этот появился в восемнадцатом веке…

Мировой вообще-то тоже в курсе того устава или так называемой конституции, по которой живет сегодня Великая ложа России: «Братство Вольных Каменщиков является всемирным и традиционным посвятительным орденом. Братство является сообществом свободных людей всех рас, национальностей, сословий и вероисповеданий, чьи совместные труды имеют своей целью познание универсальных принципов бытия и раскрытие высшего духовного начала в человеке».

Он помнил это, конечно. Но все-таки до конца ни это, ни другие определения так и не удовлетворили его.

«Конечно, это не религия в полном смысле этого слова, потому что в масоны принимают людей самых разных конфессий. Масоном может быть и христианин, и мусульманин, и буддист. Да кто угодно! Главное, чтобы он признавал существование некоей высшей силы, высшего разума или верховного существа, которое в масонстве называют Великим архитектором Вселенной или Верховным архитектором всех миров.

Масонство не является и политической организацией. Политические взгляды масонов, так же, как и их конфессиональная принадлежность, не обсуждаются, не рассматриваются в ложах.

Масонство не является клубом в классическом значении термина. И не является корпорацией, так как не производит прибыль или продукцию.

Так чем же оно является на самом деле?»

Ему было интересно, и он надеялся найти ответы здесь.

Пока он точно знал одно: масоны духовно продвигают людей с помощью инициаций и ритуалов, взятых из разных систем, как религиозных, так и эзотерических. В этом их сила! А может быть, и слабость!?

Это он и хотел понять. Для этого он и изучал историю масонов. Чтобы попытаться открыть для себя новые духовные миры. Новые подходы.

«Ну да ладно! Хватит абстрактных рассуждений. Тем более что автоматические двери в музей Великой ложи Англии уже распахнулись. И сопровождающий ждет, чтобы идти дальше. Так войдем же!»

– История Великой ложи Англии началась почти триста лет назад со строительства собора Святого Павла в Лондоне. В старые времена такие огромные здания строили очень долго. Например, этот собор возводили с тысяча шестьсот семьдесят пятого по тысяча семьсот восьмой, а потом, после официального открытия, еще и достраивали.

– В общем, строили они его, строили и наконец построили, – пошутил Мировой.

– Вольные каменщики, собравшиеся здесь со всей страны и, естественно, сдружившиеся, как говорится, спевшиеся, стали собираться в пивных и пабах, – продолжал Серж-Серега. – И так уж получилось, что в день праздника Иоанна Крестителя, который совпадает с днем летнего солнцестояния – двадцать четвертого июня тысяча семьсот семнадцатого года – в пивной «Гусь и вертел» они и решили объединиться.

Гид повертел на пальце свой перстень с масонской символикой – циркулем, наугольником и буквой «G» в центре и продолжил:

– Так и появилась Великая ложа Англии. Братья приняли соответствующий устав, разработали символику. И масонство так понравилось всем, что в ложу стали приходить не просто каменщики, туда стали входить очень влиятельные и знатные люди.

Впрочем, вы наверняка знаете то, что я вам рассказываю. Пройдемте дальше.

Необыкновенной красоты голубые витражи на окнах, высоченные, уходящие куда-то в небо потолки, колонны, поддерживающие эти потолки, ярусы скамей из дорогого дерева – все это делало храмовый зал похожим на театр.

Посередине зала находился мраморный алтарь. Золотой стол. У стены, изукрашенный древними гербами и символами, стоял трон великого мастера. На потолке, стенах – везде голубые звезды.

На главной стене солнце и изображение древнегреческого мифа. Фаэтон на колеснице, устремленный к солнцу. А над всем этим – всевидящее око. И пятиконечная звезда.

В этом зале Олега не покидало ощущение гармонии, праздника и торжественности. Здесь, как он чувствовал, царила какая-то необыкновенная духоподъемная энергия.

Не разочаровал его и музей английского масонства. Особенно поразил его молоток мастера. Потому что это был не молоток, а произведение искусства.

Здесь же рядом оказался магазинчик, где каждый желающий мог приобрести для себя сувениры-атрибуты масонства: замысловатые ключи, наугольники, циркули, перстни с адамовой головой. А также фартуки вольных каменщиков, плащи, перчатки.

«В этом и сущность масонства, – думал, шагая от витрины к витрине Олег Мировой. – Это не какое-то тайное общество, как у нас частенько пытаются представить его. Здесь все открыто. Все вроде бы на виду. Это общество с тайнами. И эти тайны находятся внутри него».

Ощущение солидности и какой-то неброской роскоши не покинуло его даже тогда, когда он зашел в туалетную комнату. Здесь все было настолько блестяще, вылизано, современно, что он поневоле вынужден был вспомнить старую мудрость менеджеров: «Хочешь понять, каковы дела на фирме, – загляни в ее туалет».

Аксиома эта была многократно проверена и доказана им на практике.

Гид посмотрел на свои «масонские» часы и торжественно произнес:

– Нас ждет помощник великого магистра. Сэр Дэвид Уоттон.

Это был красивый, породистый, холеный мужчина. На его абсолютно круглом лице сидели дорогие очки на тоненьких дужках. Сэр Дэвид встретил Мирового при полном параде. В строгом синем костюме. С черным галстуком. На гладком лице играла самодовольная и в то же время приветливая улыбка.

Мировой отметил хорошую, темного дерева мебель в комнате.

Мировой и сэр Дэвид пожали друг другу руки особым масонским рукопожатием. (Тайна его заключается в том, что большой палец руки накладывается сверху на кисть, которую пожимают.) Но троекратно по масонскому обычаю лобызаться они не стали.

За спиною у сэра Уоттона висел портрет какого-то масона в полном парадном одеянии. В фартуке синего цвета с каймой наподобие конверта. На фартуке вышивка из угольника и циркуля с буквой «G». На груди мужчины висели внушительная драгоценная цепь и орденская лента. На цепи было выгравировано по-английски «Grand England», что значит «Великая ложа Англии».

Перехватив пристальный взгляд Мирового, хозяин кабинета пояснил:

– Наш великий мастер сэр Эдвард Кентский.

«Голубое масонство, – подумал Олег. – Почему голубое? Может, оттого, что в нем полно аристократов – людей так называемой голубой крови?»

Молодой служка принес на серебряном подносе голубой фарфоровый чайник и две чашки. Разлил.

По кабинету поплыл запах хорошего английского чая.

Мировой прямо купался в этой атмосфере благополучия и благопристойности.

Разговор шел соответствующий – благородный, благолепный и благодарный. О благотворительности.

Сэр Дэвид неторопливо опустил один кусочек сахара в чашку и, помешивая напиток, так нежно заговорил, будто реченька журчит:

– Наш основной принцип по отношению к людям – это доброта. Обеспеченные и просто богатые люди, а их в наших ложах довольно много, отдают свое время и деньги, чтобы помочь другим, будь то на местном, национальном или, может быть, даже планетарном уровне. Поэтому наша ложа является одной из крупнейших благотворительных организаций Великобритании… Мы в общем и целом тратим на эти цели более сорока миллионов фунтов в год…

В этот момент Мировой вспомнил, как в их ложе офицер-казначей со специальным мешочком проходит по рядам, и каждый ее член опускает туда свой взнос. (Кстати говоря, опустив туда руку, каждый член ложи может, если у него есть нужда, взять из этого «общака» столько, сколько ему надо.)

А сэр Дэвид продолжал свой рассказ о том, как они привлекают молодежь в свою старейшую в мире ложу.

– Атрибуты и преемственность – вот наши лозунги. Это ценности, которые мы несем молодежи. У нас в принципе очень серьезный молодежный резерв. Более того, почти двести лет назад в Оксфорде была основана первая университетская ложа «Apollo». Потом такая же ложа появилась и в Кембридже. С тех пор много тысяч молодых людей пришли через эти ложи в масонство. А после две тысячи пятого года мы поставили цель: сделать масонство более доступным для студентов и других членов университетов…

На эту реплику сэра Дэвида у Мирового возникла критическая мысль: «Что-то среди рабочих каменщиков и дальнобойщиков вы такую работу не ведете…»

Но этот огонек подозрения и сомнения тотчас угас в нем – настолько велико было обаяние речи сэра Дэвида, помощника великого магистра. Так сладко убаюкивали его слова, лившиеся тягуче, как мед, в уши.

Встреча удалась. Под конец визита Мировой сделал снимок вместе с сэром Дэвидом и бравым гидом, который провел его по прекрасному дворцу английских масонов.

Пора было бы, как говорится, и честь знать. Но то ли сам он таков, как все русские, то ли бес его попутал, но Олег вдруг спросил:

– Скажите, а ведь в Советском Союзе наших братьев не было вообще?

Спросил и понял, что попал не в бровь, а в глаз. И куда улетучилась вальяжность его визави? Сэр Дэвид воспрянул, как взлетающий орел, и в голосе его зазвучал какой-то металлический клекот:

– Мой друг, это абсолютно ошибочное мнение. Советский Союз – интереснейшее явление, на которое масонские идеи наложили сильнейший отпечаток. Начиная с момента, когда на шлемах красноармейцев появились пятиконечные звезды, древнейший знак, символизирующий Венеру, до самого распада империи, они управлялись по принципам, заложенным нашими братьями!

Мировой был в недоумении:

– Ведь наши структуры были полностью ликвидированы и запрещены!

– Конечно, сэр! Явных масонских лож не существовало. Но была структура, построенная по нашим принципам. И она управляла страной.

– Это какая?

– Номенклатура! Она образовалась из профессиональных революционеров. Тех, кто сделал революции своей работой. Это были соратники Ленина и Сталина. И они не должны были работать и жить «от сохи». Они должны были существовать на средства от партийной деятельности. Так на заре советской власти уже появился этот слой людей, который в двадцатые годы превратился в слой управляющих. Потом Сталин уничтожил «старую гвардию». Заменил ее новой. Главной ее задачей было умение и желание выполнять директивы вождей. Это была структура, идентичная нашим по своим целям, задачам и методам действия. Поразмыслите на досуге. Была открытая политическая партия – КПСС. В последние годы СССР в ней состояли около двадцати двух миллионов человек. И она, как и масонство, провозглашала, что строит новый мир и творит нового человека. Коммунистического человека. Опираясь, кстати говоря, на те же лозунги, что и масонство: свобода, равенство, братство. Но, как и у нас, у партии была скрытая, внутренняя идеология. И структура, которая ее продвигала. Номенклатура. Ее цель, как и у масонства, – мировая революция! И через нее – мировое господство. Построение общего для всех нового мирового порядка. Создание нового человека. Так что господин Ленин, а потом и господин Сталин были по сути своей настоящими, стопроцентными масонами. По своей психологии. Оболочка была другая. Ритуалы. Но идеология, методы, дух, структура, созданные ими, ничем не уступали, а даже превосходили масонство. Ну, а уж что говорить об эффективности! Захватить власть в огромной империи. А потом распространить ее на половину мира…

– Но ведь и масонство не дремало!

– Да! Я это признаю! Масоны тоже готовили революции. И первую буржуазную революцию в Англии. Думаю, что и Ленин, и Сталин, создавая этот аппарат, много почерпнули из масонства. Отвергнув его символику, философию, историю, обряды, они уловили его главную суть – создание тайного привилегированного класса управлявших людей, в конце концов достигших власти над большей частью мира.

Даже сам прием в партию производился по масонским правилам. Два поручителя из числа членов. Анкета. Клятва, которую страждущий давал в заявлении. Готовность строго подчиняться иерархии.

Затем работа на благо партии. И, наконец, прием наиболее достойных в номенклатуру, этот своеобразный клуб «мастеров».

Затем движение по ступеням номенклатурной лестницы вверх. И чем выше человек шел, тем больше он знал. И тем больше власти имел.

– Да! Здесь что-то есть. А я об этом не задумывался.

– Ведь ваш приход к нам, к масонам – разве это не подсознательное стремление к власти? Номенклатуры больше нет!

«Ой ли!» – подумал Олег Павлович.

– И вы в силу этого неодолимого человеческого стремления пришли к нам. Чтобы быть значительным. Чтобы обрести знания, которые отделили бы вас от тьмы.

Англичанин помолчал с минуту, как бы раздумывая, стоит ли продолжать.

– Люди всегда гордились своей принадлежностью к номенклатуре, – наконец произнес он. – И каждый номенклатурный работник понимал, что он принадлежит к управленческой элите, где власть – высшая ценность. Так что наслаждение от этой тайной власти превышает все другие наслаждения, доступные номенклатуре. Но власть, ее сладость, конечно же, радует только тогда, когда она обставлена соответствующими атрибутами. И такие атрибуты, разумеется, присутствовали в жизни. Номенклатура, упрочившая свое положение в обществе, начала воспроизводиться в детях. Пример подавали сами вожди. Все знают про старшего сына Сталина, попавшего в плен и погибшего там. И знаменитую фразу вождя: «Я солдата на маршала не меняю!» Но это было, так сказать, для публикации. А вот второй сын вождя, юный пропойца Василий, еще не дожив до тридцати лет, уже был произведен в генерал-лейтенанты и назначен командующим авиацией Московского военного округа. Зять Хрущева Аджубей мгновенно взлетел по карьерной лестнице до главного редактора «Известий» и стал членом ЦК КПСС. Сын Громыко, Анатолий… Сын Брежнева, Юрий ожидаемо стал, несмотря на молодость, первым заместителем министра торговли. Примеров множество. Правящий класс начал воспроизводить себя в своих детях, внуках и прочей родне. Дети Андропова, Микояна, Косыгина. Такими же аппаратными номенклатурщиками являлись и политработники. Номенклатурные работники по всей вашей стране жили особой, неведомой остальной массе населения жизнью.

Номенклатура – это как бы партия в партии. Ядро. Основа. А партийной массе предоставлялось только право получать руководящие указания. И проводить линию номенклатуры в жизнь. Так что вы могли трудиться сколь угодно добросовестно и профессионально, но если вы не попадали в список номенклатурных работников какого-либо органа партии, то шансов сделать карьеру у вас не было никаких.

Вы должны были стать своим, нужным в том слое, который еще Ленин назвал «советской бюрократией» В каждом ведомстве страны, на каждом предприятии, в каждой организации появился список руководящих должностей, занять которые могли не люди начальника данного ведомства, а люди вышестоящего органа. Был создан и перечень лиц, которые имеют право замещать или занимать такие должности. Как и у нас, масонов, списки номенклатурных должностей были совершенно секретными документами. Уже при Сталине номенклатура стала правящим классом общества. И класс этот создал для себя тайно от остальных граждан страны, тайно от рядовых партийцев особый мир, в который был строжайше запрещен доступ непосвященным. Номенклатура пронизывала все структуры общества без исключения. И даже избираемый Архиерейским собором Русской православной церкви Патриарх Московский и всея Руси был номенклатурным ставленником ЦК КПСС. И жила номенклатура совсем по-другому, чем весь советский народ. У нее были свои дома, свои магазины, санатории, свой аппарат обслуживания…

И пока англичанин говорил, Олег вспоминал свою жизнь под крылом любимой бабушки. Действительно, все было так: персональный водитель, нянька, которая выходила их с братом, повариха, горничная, которая занималась домохозяйством, охрана, садовник. Ими управляла сестра-хозяйка, или, как теперь говорят, экономка. Все эти люди были в полном распоряжении бабушки.

Товары и продукты бабушка и ее люди покупали в специальном магазине, куда простые смертные доступа не имели. Там был полный ассортимент всего импортного шмотья, которое простые граждане могли купить только с рук у перекупщиков.

Полагалась им и так называемая государственная дача. Это был большой дом. При входе холл метров на пятьдесят с камином. Комнаты, бильярдная, солярий, кабинет бабушки, несколько спален.

В городе огромная квартира в самом центре. Везде ковры, вазы, хрусталь, фарфор.

Он оторвался от своих воспоминаний в тот момент, когда стоявшие в углу напольные часы неожиданно начали бить, отсчитывая время. Пора было уходить. Но Олег не был бы самим собою, если бы не задал последний вопрос:

– Но у нашего движения, – теперь уже Мировой сказал о движении как о нашем, считая себя полностью частицей масонского движения всего мира, – есть же идеал, к которому надо стремиться?

– Да, конечно, ведь среди масонов всего мира и раньше, и сейчас полно выдающихся людей. Назвать всех невозможно. Среди них были великие ученые, естествоиспытатели, художники, писатели…

– Ну, а все-таки, где квинтэссенция, в чем масонство добилось, так сказать, идеала? – как все русские, несмотря на свое желание во всем быть европейцем, Мировой все равно по своей внутренней сути русский человек до мозга костей. И, как всем русским, ему нужен идеал. Чтобы вот от сих до сих.

– Я думаю, высшее достижение – это создание Соединенных Штатов Америки – государства, в основу которого положены масонские идеи.

Олег Павлович Мировой снова удивился. Вот уж, как говорится, никогда не думал не гадал.

А англичанин продолжил свою мысль:

– В открытии Америки один из великих масонов Фрэнсис Бэкон увидел возможность для воплощения в жизнь великой утопии – создания нового государства по образцу демократий древности, можно сказать, создания новой Атлантиды. Принятая в тысяча семьсот восемьдесят седьмом году конституция США была написана масонами, которые были посвящены в очень высокие степени. Самое интересное, что значительная ее часть была позаимствована из книги английского, – сэр поднял назидательно указательный палец, – английского вольного каменщика сэра Джеймса Андерсона. При строительстве столицы Соединенных Штатов города Вашингтона соблюдались все масонские ритуалы. Учитывалось расположение созвездий, астрологически благоприятное время для этого. А Капитолий! Капитолий заложили три знаменитых масона – Джордж Вашингтон, Бенджамин Франклин и Пьер Лафран.

– Франклин – это который на долларовой купюре?

– Тот самый! – торжествующе усмехнулся масон. – А еще на этой купюре, как вы знаете, присутствуют другие масонские символы. Всевидящее око…

– Пирамида! – подхватил Олег.

– Усеченная пирамида. И еще кое-что. Так что наша символика присутствует везде в мире. А столица Штатов буквально нашпигована астрологическими символами – знаками зодиака, звездными картами, краеугольными камнями.

– Кстати говоря, – не удержался, встрял в разговор Серж, – на куполе Капитолия, изнутри, конечно, изображена картина под названием «Апофеоз Вашингтона». На ней показано, как первый президент США возносится на небеса. Становится, можно сказать, богом. Одним из богов. Потому что возносят его и помогают ему боги греческого и римского пантеонов.

– Тоже кстати говоря, все президенты США, когда вступают в должность, присягают на масонской Библии, – с легкой иронией добавил Дэвид.

– Президенты. А почему? – поинтересовался Олег.

– Может, потому что до Гарри Трумэна все президенты США были посвященными масонами.

– Вот как?! – вскинул удивленно брови Мировой.

– Да, всего шестнадцать президентов США были масонами. В том числе – такие известные, как Рузвельт, Джонсон, Форд, Трумэн… Более того, Гарри Трумэн принимал решение о бомбардировке Хиросимы и Нагасаки в полном масонском облачении – фартуке, перчатках и с наугольником в руках… Есть даже фото.

– Что-то как-то не вяжется это с масонскими идеалами, – слегка смущенный таким открытием, Олег Мировой пробормотал это про себя…

А искренне не понимающий, отчего тут смущаться, старый масон, может быть даже слегка рисуясь, продолжил:

– Да в Штатах в масонах ходят банкиры, сенаторы, директор ЦРУ. Очень много, если не все члены палаты представителей. Губернаторы штатов. Это гордость нации.

– Впечатляюще, – задумчиво произнес Мировой. – Значит, можно сказать, что США – это сбывшаяся золотая мечта? Масонское государство, в котором воплотились в жизнь сокровенные мечты многих поколений вольных каменщиков.

– Можно сказать и так! Да это и не скрывается. Масонские ложи давно уже гордятся своими достижениями. И выставляют их напоказ. В штате Вирджиния есть масонский мемориал Джорджа Вашингтона. Это нечто грандиозное, выдающееся сооружение. Три яруса этой пирамиды, вздымаясь, символизируют рост человеческого интеллекта. Венчает мемориал факел. А внутри – статуя Вашингтона с мастерком, в фартуке, при полных регалиях. И уровни – всего девять. Выше, выше, выше. Чего там только нет! Гроты, крипты, часовни. Огромная библиотека масонской литературы. Да и в самой столице США немало зданий с масонской символикой, принадлежащих ложам… Старинным ложам, которые ведут свою родословную от времен Джорджа Вашингтона. И в них и сейчас проводят масонские ритуалы. Если будете в Вашингтоне, сходите в Потомакскую ложу номер пять. В ней участвовал сам первый президент США.

– То есть такая свободная страна, как Соединенные Штаты, на самом деле несет в себе идеологию масонства?

– Да, конечно!

– Ну а на ваш взгляд, сколько в стране масонов?

– Думаю, что общая цифра неизвестна никому. А вот в Нью-Йорке, по некоторым данным, их более пятидесяти тысяч.

– Так много!? – удивился Мировой, знающий, что есть порядок, по которому количество членов ложи не должно превышать определенное число. В России оно составляет тридцать.

– Ну, что вы! Оно резко упало. Ведь доходило до трехсот тысяч.

– Триста тысяч? – недоверчиво протянул Олег.

– Вся элита Америки – масоны. Или состоит в организациях, созданных вольными каменщиками.

– Фьюить! – присвистнул Мировой.

– Масоны работают вместе с корпусом мира, Ротари-клубами, сотрудничают с ЦРУ… – На этом моменте пожилой масон как-то неожиданно умолк, видимо, решив, что сболтнул лишнего и аудиенцию пора прекращать.

Покидал Олег Павлович музей-ложу очень задумчивым и слегка ошеломленным. Серж-Сережа, юный английский масон из Белоруссии, проводил его до выхода…

На улице Мировой позвонил Марине Затейкиной и сообщил, что освободился и готов продолжить путешествие, размышляя вслух о том, куда бы им еще пойти:

– Может, пообедать?

– Я уже поела. Давай сходим в Британский музей! – ответила она.

Он как представил… И отмел:

– Да в музее можно бродить целый день или целую неделю. Там время не имеет значения. И скукотища. Тебя же не интересуют мумии?

– Нет!

– Здесь недалеко есть музей-квартира Шерлока Холмса.

– Да? Как интересно!

В этот момент рядом с Олегом раздалось удивленное восклицание:

– О! Кого мы видим! Это же наш Олег Павлович!

На лондонской мостовой стояли «две М», как Олег окрестил Марию Бархатову и ее старшую подругу Марию Степановну Бобрину.

Первая – нестареющая пионервожатая, круглолицая, как всегда, свежая. Глаза под очками – бусинки. Короткая стрижка. Похожая в своем брючном костюме на актрису-травести, играющую мальчиков. Бархатова с интересом разглядывала внушительную каменную пирамиду масонского храма. Бобрина, круглая, слегка оплывшая, с виду такая плавная, смотрела на него острым взглядом.

– И вы сюда?! – искренне удивился Олег. – Вот не думал, что вас интересуют тайны масонства!

– А мы тоже не думали, что встретим вас здесь! – улыбнулась во весь рот Бархатова.

Бобрина – та не улыбалась, а только внимательно и задумчиво продолжала смотреть на Мирового.

– Вы на экскурсию? – поинтересовалась бойкая Мария.

– Я уже был!

– Понравилось? – спросила старшая «М».

– Да так себе… – неожиданно, не зная почему, ответил он.

В этот момент из соседнего переулка, шурша шинами, выкатил арендованный им автомобиль.

Мировой еще раз любезно улыбнулся. И, открыв заднюю дверцу, нырнул в прохладный, пахнущий каким-то дорогим парфюмом салон.

За ужином на лайнере Бархатова завела разговор об экскурсии:

– А вы заметили, что наш лайнер тоже черно-белый? Корпус черный, надстройки белые, как пол в масонском храме. Может, это знак какой? – фантазировала она.

Затейкина недоумевающее поглядела на Мирового: «С чего это она задает такой вопрос?»

А Олегу Павловичу стало приятно, и он охотно поддержал разговор:

– Да, конечно, заметил.

– Очень интересная была экскурсия, – вступила Бобрина. – А какие у них интересные знаки и форма…

– Милый, а что ж ты меня не взял с собою? – устремив на него пристальный взгляд, фальшиво-пошло «лукавым» тоном спросила Затейкина.

– Дорогая, – в тон ей, стараясь быть любезным, ответил Мировой, – ты никогда не проявляла никакого интереса к такого рода вопросам. Я думал, тебе абсолютно все равно, где скучать… – Он хотел было добавить, мол, тебе в магазинах намного лучше, но посчитал, что это будет грубостью и бестактностью по отношению к спутнице, которая уже начинала раздражать его.

– А что означают все эти таинственные символы? – разглядывая буклет, изданный на английском, спросила Затейкина. – Все какая-то абракадабра.

– Это все достаточно просто! – сказал Мировой. – Циркуль – небесный план. Наугольники – символ земного плана в Боге. Уровень – равенство всех братьев, всех людей перед Богом. Отвес – праведность. Духовная прямота. Молоток – символ власти.

– Ну, а меч? Для чего каменщикам меч? – спросила уже Бобрина.

– Ну, посвящают мечом, – ответил Мировой.

– Но это же из другой оперы, – усмехнулась Бобрина. – Это из рыцарства.

– Скорее всего, дело в том, – высказала свою версию госпожа Бархатова, – что со временем в вольные каменщики валом повалили люди благородных сословий. И им хотелось, чтобы ритуалы проходили покрасивее. Не просто с молотком. Но чтобы это было связано с рыцарством средневековым!

– Да, интересная точка зрения, – заметил Олег Павлович.

– Мне кажется, в масонстве чего только не намешано! – заговорила снова Бобрина. – Вот для чего, скажите, все тут свалено в одну кучу? Эта каменная пирамида на долларе… Всевидящее око, череп и кости. В общем, каждой твари по паре…

– Ну, так как масонство ведет свою родословную от каменщиков, оно и показывает, что люди – это как бы кирпичи в пирамиде. Обтесывать этих людей, строить из них новый мир, новую жизнь – вот суть этой символики, – объяснила вторая Мария.

– Ну а при чем тут Соломон? И китайские символы инь и ян?

– Символы и знаки идут от времен Египта, – ответила Бархатова, – от строителей пирамид и культа бога Солнца Атона.

– По-моему, они специально все смешали и запутали. Для того чтобы морочить людям голову своими тайнами, знаками, черепами и прочей чертовщиной, – заметила ворчливо Бобрина. – Не мне, конечно, судить. Но, похоже, это так.

На этом разговор и закончился. По крайней мере, на нынешний быстротекущий день. Потому что назавтра их ждала прекрасная Франция.

При переходе в Гавр поднялся дикий ветер. Гигантские черные волны длиною от горизонта до горизонта одна за другою накатывали на корабль. В закатном солнце, которое медленно опускалось за кормою, океан блестел, как масляный.

«Нью-Амстердам», который до сих пор игнорировал волнение и всегда шел прямо «по ниточке», как паровоз по рельсам, на этот раз закачался.

Мировой ощутил качку в тот момент, когда пошел в душ. Он пару раз толкнулся плечами в дверном проеме. И понял, что океан штормит.

Сегодня они с Мариной для разнообразия решили позавтракать в ресторане самообслуживания, который был расположен на девятой палубе.

Семибалльное волнение и ветер скоростью восемнадцать метров в секунду не лишили их аппетита.

Этот ресторан был похож на хорошую столовую самообслуживания.

Здесь не было тех разносолов, которые подавали вечером за ужином. Меню попроще и пища привычнее.

Улыбчивые малайцы в белом, с колпаками на голове быстро накладывали беспокойным пассажирам те кусочки, на которые они укажут пальцем.

Мировой взял из стопки большую нагретую тарелку и нагрузил ее сосисками с картофельным пюре, поставил на поднос кружку с кофе из автомата. Его длинноногая спутница довольствовалась овощным салатиком и фруктами.

Наполнив подносы, они отправились вдоль длинной палубы, чтобы найти себе место у окошка.

Во время этого затруднительного путешествия у Мирового сработал давно забытый инстинкт моряка, и он сам не заметил, как начал широко, циркулем, расставлять ноги.

Все места у панорамных окон были заняты. Но они увидели сидящую Марию Бархатову и пристроились к ней.

– Здравствуйте! К вам можно?

– Здравствуйте! – улыбнулась она. – Конечно!

– А где Мария Степановна? – поинтересовалась Затейкина.

– Ей слегка нездоровится, – любезно пояснила Бархатова, – ее укачивает. Вы не знаете, где выдают таблетки от укачивания? Она просила взять…

– Наверное, на ресепшн!

– Надо будет зайти, – задумчиво проговорила Бархатова. – Сегодня у нас Париж! И, как говорил Генрих Четвертый, «Париж стоит мессы».

– Да, Париж… – поддержал разговор Мировой. – Я был там несколько раз. И скажу просто, как сформулировал для себя: «Нет в мире города красивее, чем Париж!»

– Ну, ты уж перегнул, – вступила в разговор Марина, – неужели Рим или Прага хуже?

– У нас еще будет возможность сравнить, – принимаясь за еду и аккуратно манипулируя ножом и вилкой, ответил Мировой.

– Ой, смотрите! Смотрите! – воскликнула Затейкина и кивнула вниз, за окно.

А там, подпрыгивая оранжевым поплавком на волнах, рядом с лайнером двигался небольшой закрытый катер. Он шел одним курсом и постепенно приближался к черному корпусу.

– Это, наверное, лоцманский катер подходит! – заметил Мировой. – Сейчас он должен будет высадить к нам на борт лоцмана, чтобы тот завел нас в гавань…

И точно: катерок, приплясывая, в какой-то момент легко коснулся борта лайнера. В том месте, где уже была открыта дверь и стояли наготове люди в спасательных оранжевых жилетах.

Несколько секунд – и седой сухой бородатый одетый в форменный костюм человек перепрыгнул с катерка на борт судна.

«Поплавок» отскочил в сторону и, посигналив, лег на обратный курс.

Через пару минут его уже не было видно за волнами.

– А откуда вы знаете, что это лоцман? – удивилась Бархатова.

– В молодости я ходил в море! – нейтрально ответил Олег Павлович, аккуратно складывая на краю стола белую салфетку.

– Да?! А я и не знала! – удивилась Марина.

Ведомый твердой рукой лоцмана, лайнер переложил галс. И, судя по всему, начал приближаться к чуть виднеющемуся вдалеке пологому мрачному берегу.

Сильный боковой ветер пытался развернуть судно. Весь гигантский корпус подрагивал от напряжения, борьбы.

Но лоцман ювелирно провел его между двумя башенками с горящими фонарями в гавань.

Тут, за каменной стеной бухты, волнение сразу спало. Но северный ветер продолжал дуть крепко и быстро завел борт корабля к причальной стенке.

– А знаете, что сегодня тринадцатое число и пятница? – заметила Мария Бархатова, рассматривая в окно, как далеко внизу, на пирсе рабочие в оранжевых куртках и пластмассовых шлемах тянули канаты и заводили швартовы.

– И что означает эта пятница? – спросила Затейкина, пытаясь понять, что хочет сообщить ей эта эрудированная и решительная дама.

– В пятницу, в тысяча триста седьмом году, тринадцатого числа французские власти по приказу короля начали штурмовать орден тамплиеров в Париже. С тех пор этот день называют черной пятницей во всем мире.

– Да, интересная история. Тамплиеры и масоны. Какая между ними связь? А ведь какая-то связь есть. Я где-то читала, – в тон ей ответила Марина, словно пытаясь доказать: и мы, мол, не лыком шиты и не лаптем щи хлебаем.

В конечном итоге женщины договорились до того, что решили: на экскурсию по Парижу, точнее по местам, связанным с тамплиерами, они поедут вместе.

Вместе так вместе. Олегу было все равно. И даже приятно. Перспектива таскаться по городу на пару с Мариной его мало вдохновляла, потому что он от нее уже устал. А так – бабы интересные. Есть хоть о чем с ними поговорить.

Гид у них сегодня из бывших беглых – то ли дворян, то ли диссидентов советской поры. Представился Мишелем. То ли Безухофф, то ли Бездухофф – Олег не уловил. Но видно было, что этот толстый и лысый, в очках потомок эмигрантов какой-то там волны, город знает и любит. За это Олег Павлович стал звать его про себя то обрусевшим французом, то офранцуженным русским.

Они дружно сфоткались на фоне собора Парижской Богоматери, поглядели на город с высоты Эйфелевой башни, постояли у стеклянной пирамиды во дворе Лувра. И очутились наконец на острове Сите.

Мишель привел их к небольшому скверику на оконечности острова:

– Благодаря Виктору Гюго, – говорил он, – все знают собор с его химерами и романтической историей. Но на этом острове, который, собственно говоря, является сердцем Парижа, произошло немало других событий. Ведь отсюда и начался собственно город. Начался еще в римские времена. До нашей эры.

Дождавшись, когда «русо туристо» проникнутся значительностью момента, гид продолжил уже более конкретно и вдохновенно:

– Малое число людей помнит, что вот на этом месте произошло восемнадцатого марта тысяча триста четырнадцатого года.

– Здесь сожгли тамплиеров! – тихо прошептала Бархатова Затейкиной за спиной у Олега.

– Восемнадцатого марта тысяча триста четырнадцатого года, – торжественно продолжил Мишель, – здесь закончилась история рыцарей-тамплиеров…

«Но одновременно, – подумал Олег, – началась история рыцарей-масонов».

– Семьсот лет назад на этом поле стояли в позорном рубище великий магистр ордена Жак де Моле и главный прецептор тамплиеров Нормандии Жоффруа де Шарни…

Да, время стирает все. Туристы смотрели на небольшой уютный скверик, похожий на огородик, украшенный деревьями и скамейками вокруг. На цветочки. На сидящих, перекусывающих. И не могли поверить, что здесь кипели страсти, горели, как факелы, люди и раздавались проклятия и крики боли…

– Я расскажу вам немного об истории ордена. Потому что понять его конец, не зная начала, невозможно. В тысяча девяносто шестом году из Европы на Восток, – Мишель протяжно, с неподражаемым французским прононсом, начал свой рассказ, – двинулся первый Крестовый поход. Рыцари шли, чтобы в том числе вернуть завоеванный мусульманами Иерусалим с Гробом Господним.

Они одержали победу, и вслед за ними на Святую землю двинулись тысячи паломников. Путь был труден и опасен. Поэтому все летописи тех времен сообщают, что благородные рыцари-крестоносцы решили основать орден, который будет защищать паломников от нападений.

Сначала основоположников ордена было только двое. Потом к ним присоединилось еще семеро. За ними последовали другие.

Как пишет Чарльз Эдисон, «воспламененные военно-религиозным пылом и воодушевленные святостью дела, которому они посвятили свои мечи, они назвались “бедными рыцарями Иисуса Христа”. Они отреклись от мира и его удовольствий и принесли обеты вечного целомудрия, смирения и бедности». Дошло до того, что на печати ордена изобразили лошадь, на которой сидят два рыцаря. То есть показали, что они настолько бедны, что вынуждены ездить по двое!

Мишель перевел дух.

– А что было на самом деле? Если уж рассуждать по-современному, с точки зрения маркетинга и рынка. Рыцари увидели, что существует потребность в услуге – охране паломников, их имущества и денег. И решили эту потребность удовлетворить. И заработать на этом.

Мировой и женщины с большим интересом вслушались в речь этого апологета капитализма.

– Это была чисто капиталистическая история. Они начали с пиара. Обратились к королю Болдуину. Тот дал им рекомендательные письма. И они, пользуясь ими, собрали под свой бизнес-план пожертвования от королей и многих знатных людей. Недалеко от храма Гроба Господня, на горе Мориа, им отвели под жилье храм, который назвали храмом Соломона. Отсюда и пошло их такое название – храмовники. Конечно, они сражались с неверными и разбойниками. И слава об их подвигах разлетелась по всей Европе. Но мало кто из исследователей и авторов рассказывает о том, на чем больше всего они разбогатели.

– На чем? – спросила Марина.

– Тамплиеры стали первыми европейскими банкирами и ввели в обращение векселя! – с воодушевлением ответил Мишель. – Как это работало? Да очень просто! Какой-нибудь богатый паломник собирался ехать в Иерусалим. Ехать долго. Дорога длинная. Тяжелая. Надо брать с собой много денег. А по дороге лютуют грабители, вымогатели, просто бандиты. Как сохранить средства? Храмовники предложили: вы сдаете деньги в кассу здесь, у нас. Предположим, во Франции. И получаете вексель на эту сумму. Приезжаете на место. Сдаете вексель. И на месте получаете свой вклад. Ну и, конечно, платите за эту услугу. Поток паломников был неиссякаем. И деньги к тамплиерам текли рекой, – Мишель сделал ударение на словах «деньги» и «рекой». – Кроме того, в уставе ордена прописаны были отношения с женатыми братьями. Были, оказывается, и такие: «С женатыми братьями так предписываем вам себя держать, чтобы если они просят благодеяния и участия вашего братства, то пусть завещают часть своего имущества и все, что приобретут после вступления в орден, после своей смерти казне ордена…» Всем воинам, принесшим обет, было позволено иметь землю и людей. «…Итак, мы законным порядком призываем, хотя вы и называетесь воинами Христа, чтобы за выдающиеся успехи и особенную честность вы сами имели дом, землю, людей и владели крестьянами…»

Правда! Вот такой интересный орден. Мало того, в соответствии с папской буллой тамплиеры имели право не платить налоги и сами собирать налоги с других. И не подчинялись юрисдикции местных властей. То есть они становились государством в государстве.

Все эти льготы и привилегии, а также предприимчивость и деловая хватка братии привели к тому, что орден тамплиеров, начинавший как символ бедности под покровительством королей, превратился в самого богатого и могущественного ростовщика Европы.

В общем и целом, можете себе представить положение рыцарей-храмовников. Богаты, знатны, знают таинства. И никому не подчиняются. При этом все в белом… Конечно, такое положение порождало зависть. И желание отнять эти богатства. Время шло. Сарацины постепенно начали вытеснять христиан со Святой земли. После ряда неудачных попыток провести Крестовые походы европейцы убрались с Ближнего Востока. В тысяча двести девяносто первом году пал последний оплот ордена – крепость Акнон. И резиденция главы ордена была перенесена на Кипр. То есть у тамплиеров было отнято их поле деятельности. В ордене больше никто не нуждался. Он стал предметом всеобщей недоброжелательности. Его ненавидели везде, где были подразделения ордена. А находились они почти во всех европейских государствах того времени: Франции, Англии, Германии, Португалии, Кастилии, Италии, Венгрии. На братство, наделенное привилегиями и всяческими милостями пап, ополчилась церковь. Назревал кризис.

Мишель прекратил свой рассказ и предложил группе подняться на находящуюся рядом площадку. Здесь они обнаружили конный памятник. И Затейкина, ни минуты не сомневаясь, спросила в простоте душевной:

– Это памятник тамплиерам?

Все участники похода слегка потупились с улыбкой на устах. Но Мишель, видно, повидал немало современных туристов. Поэтому без тени насмешки, вполне серьезно объяснил:

– Это конный памятник королю Генриху Четвертому.

– Тому самому, который сказал, что «Париж стоит мессы» и перешел в католичество, чем спас свою жизнь? – уточнил Мировой.

– Ну да! Но это его, как и женитьба на Марии Медичи, не спасло. Его убил фанатик. А жена после его смерти поставила ему памятник.

– Так это тот самый, из романа Дюма «Королева Марго»? – опять подала голос Затейкина.

– Да, да!

– А вот смотрите, на решетчатом металлическом заборе висят замки. Как у нас!

– Ну, современные влюбленные парочки облюбовали это место. Судя по всему, в память о любви Марии Медичи и ее мужа. Вот и вешают замочки.

Пока все разглядывают памятник, Мировой обращает внимание на небольшую группу молодых туристок. То ли японок, то ли кореянок. Одетые во все разноцветное, по нынешней моде «аниме», эти трогательные, раскрашенные девчонки делают селфи на фоне монумента. И среди них он примечает одну. У Мирового екает сердце. Так она похожа на его первую любовь…

Было это в Крыму. Он – молоденький лейтенант. А она звалась Татьяна.

Отец кореец, мать русская. Черноволосая, раскосая, но белокожая, нежная девушка. Узкие щелочки глаз. А поверх огромные круглые очки, делавшие ее похожей на таинственную бабочку. Тоненькая талия и округлые налитые прохладные бедра. Постоянная улыбка на устах. И небрежно затянутый поясок на халатике. Растопила она тогда сердце русского моряка. И сейчас вызывает щемящее, ностальгическое чувство.

Он вернулся обратно, услышав вопрос Марины:

– Так, а где же сокровища тамплиеров? И были ли они?

– Мы дойдем до этого вопроса. Всему свое время! – ответил Мишель, поправляя свои очки. Видно, что ему было неприятно, что его перебивают, но он продолжил:

– Все считают, что тамплиеры пали жертвой жадности папы и короля. Скорее всего, так оно и было. Им захотелось получить их сокровища, и они решили обвинить рыцарей в ереси. Следствие и суд шли долго. Очень долго. Рыцарей пытали и в конце концов, что не удивительно, приговорили. Восемнадцатого марта у собора Парижской Богоматери – вот здесь – был построен эшафот. При большом стечении народа прево, королевский чиновник, зачитал приговор оболганному ордену, обвиняемому в богопротивных грехах и неправедных деяниях. Братьев тамплиеров обвиняли в поклонении мумифицированной голове: «У этого идола вместо глаз два карбункула, яркие, как сияние неба, и к нему тамплиеры обращали свои моления и уповали на него всем сердцем как на Бога». Их обвиняли в сжигании тел умерших братьев и добавлении этого пепла в пищу и питье братьев-новобранцев. Это чтобы они укреплялись в идолопоклонстве. Некий Гильом Парадон – лживый монах-историк – всерьез повторяет эти лживые обвинения: «В тайных пещерах они поклонялись истукану и приносили ему жертвы. Желающих вступить в орден призывали отречься от Иисуса Христа и попрать ногами святой крест. После всего этого они устраивали оргии. Гасили все лампы в пещере, и начиналась оргия с женщинами и девушками, обманом завлеченными туда. Если у тамплиера рождался ребенок от одной из женщин, они вставали в круг и передавали этого младенца по кругу из рук в руки, пока тот не умирал. Затем они поджаривали его и умащали его жиром своего истукана…» В общем, весь этот бред они должны были подтвердить под пытками. А пытали их чудовищным образом. Их ноги поджаривали на раскаленном огне, им вырывали здоровые зубы, подвешивали к половым органам тяжелые грузы… Не буду даже дальше продолжать… Это была жестокость, вызвавшая изумление всей Европы.

Пока гид переводит дух, Олег с площадки смотрит на обтекающую остров Сену: «Да, увидеть Париж и умереть. Не зря на этот счет так серьезно высказывались наши предки. Красивый город. Но чужой. Впрочем, наш Питер не хуже. А в чем-то, может быть, и лучше… Так что же я ищу здесь? Что? Что-то важное для себя…» Но он не успевает додумать эту ускользающую мысль, потому что Мишель продолжает рассказ:

– После того как парижский прево огласил приговор оболганному ордену, на помост вывели четырех тамплиеров, закованных в цепи. Епископ Альба – был такой – зачитал народу их признания, а после обратился к рыцарям, требуя принародно покаяться в ереси и признать вину ордена. Двое покорно признали вину и избежали казни. А вот великий магистр Жак Моле не стал. Он подошел к краю эшафота, поднял скованную руку и прокричал, что ложь есть преступление против Бога и людей: «Я признаю свою вину, – воскликнул он, – которая состоит в том, что я, к своему позору и бесчестию, из-за страданий и невыносимых пыток и страха смерти лжесвидетельствовал, приписав постыдные грехи и беззакония ордену, который самоотверженно служил христианскому делу. Я не вправе бороться за свою жалкую и презренную жизнь и продлевать свое ничтожное существование, преумножая высказанную, но малодушную ложь».

Второй рыцарь также стал клятвенно заверять всех в своей невиновности. Тут прево с подручными прервали их. Схватили. И потащили обратно в тюрьму. Король Филипп, узнав об этом, в ярости приказал немедленно казнить обоих благородных рыцарей. Вечером их вывели на это место и сожгли на медленном огне…

Все молчали, подавленные рассказом гида, воочию представляя смерть мучеников-тамплиеров.

– Но это еще не конец истории. Говорят, во время казни великий магистр проклял короля и папу. Он кричал, что вызывает их на Божий суд и что они скоро предстанут вместе с ним перед Господом. И участь их будет незавидна. Так и случилось. Ровно через год папа умер от дизентерии. Его тело перевезли в церковь в его резиденции. В ночь перед погребением в церкви произошел пожар. Останки понтифика сгорели. Его сокровища, которые он копил всю жизнь, были похищены грабителями. Король Филипп, отличавшийся завидным здоровьем, тоже через год скончался на сорок седьмом году жизни. От приступа непонятной болезни.

Его советник Ангерран де Мареньи, который и предложил королю расправиться с тамплиерами, чтобы завладеть их сокровищами, был повешен по приказу преемника короля. Вскоре умерли один за другим великий инквизитор Франции и второй инициатор дела тамплиеров – советник короля. Французский писатель Ренуар, занимавшийся историей тамплиеров, пишет, что «…история свидетельствует, что всех тех, кто участвовал в преследовании тамплиеров, постигла несвоевременная и презренная смерть».

Род короля Филиппа тоже постигла кара. Умерли все его сыновья. И в тысяча триста двадцать восьмом году, после преждевременной смерти третьего сына, династия Капетингов прекратила свое существование. Еще хуже пришлось английскому королю Эдуарду Второму, который тоже поднял руку на тамплиеров. Он был свергнут с престола заговорщиками и убит в замке Беркли. Так как он был гомосексуалистом, заговорщики убили его зверски, воткнув раскаленную металлическую кочергу в задний проход…

Все замолкли, глубоко потрясенные окончанием рассказа. С минуту они стояли, молча вслушиваясь в пение птиц и воркование голубей. Один из них, белый-белый, сел на голову статуи.

«Белый, как плащ тамплиеров», – подумал в этот миг Мировой.

Наконец, когда они пошли к своему микроавтобусу, Марина Затейкина, видно, чтобы прервать угнетающее молчание, снова спросила:

– А что же богатства тамплиеров? Они-то достались Филиппу?

– Нет! Богатства так и не нашли. Какие-то крохи. До сих пор любители приключений ищут. Но ходит легенда, что за несколько дней до ареста тамплиеры, которых, видимо, кто-то известил о планах короля и папы, снарядили целый караван судов, погрузили на него какие-то сундуки. И караван отплыл в неизвестном направлении. Земли и недвижимое имущество, а также храмовые драгоценности и доходы поделили между собой короли и владетели тех земель, где были прецептории ордена храмовников.

– Так были они виноваты или нет? – выпытывала Затейкина. – В чем их вина?

– В том, что были богаты! – ответил, шагая к микроавтобусу, Мишель.

– Мне кажется, что это чисто материалистическая точка зрения, – тяжело ступая по ступеням, вступила в разговор Бобрина.

– А в чем же была, на ваш взгляд, настоящая вина тамплиеров? – теперь уже спросил Мишель.

В разговор вклинилась Маша Бархатова:

– Тамплиеры, скорее всего, так же как и катары или альбигойцы – чистые, как их называли, были людьми широких взглядов. Кстати говоря, тамплиеры иногда спасали катаров, когда на них велась охота. Кроме того, судя по неким отрывочным сведениям, они были знакомы со многими древними учениями, такими как индийские Веды, Упанишады. Изучали, возможно, еврейскую Каббалу. И, судя по всему, верили в единого Бога…

– Да, милая моя! – садясь в машину и прикрывая дверь, заметила Бобрина. – Еще Блаватская высказывалась по этому поводу, кажется, так: «Их тайной целью была свобода мысли и восстановление единой и всеобщей религии…» Кроме того: «Ошибочно будет утверждать, что этот орден только впоследствии стал антикатолическим. Он был таковым с начала, и красный крест на белом плаще, орденском одеянии, имел то же самое значение, как у каждого посвященного любой страны. Он указывал на четыре стороны света и являлся эмблемой вселенной».

– Так что тамплиеры были наказаны, с точки зрения католицизма, очень даже правильно!

– Но, как я понимаю, – подхватила мысль Мария Бархатова, – на этом история не закончилась? И дело их не погибло?!

– О тамплиерах вспомнили через три века. Ходят легенды, что гонимые рыцари переродились в вольных каменщиков, – ответила подруге Бобрина.

Японский минивэн катил по улицам Парижа. За окном сменяли одна другую картины городской жизни. Общее внимание привлек грозный боевой замок с круглыми башнями, стоящий на набережной Сены, тюрьма Консьержери.

Разговор в салоне оживился. Бархатова заметила:

– Общество новых рыцарей храма возникло, когда потомки рыцарей-тамплиеров отвергли обеты и начали вести светскую жизнь. Они объединились в тысяча семьсот пятом году под водительством герцога Филиппа Второго Орлеанского, который провозгласил себя магистром ордена. А уже через двадцать лет в Лионе появился некто, кто объявил себя графом Сен-Жерменом. И этот Сен-Жермен призвал потомков рыцарей-тамплиеров к мщению королям. В какой-то момент легенды «новых тамплиеров» сливаются с масонскими. У масонов появляются новые степени и обряды, показывающие смерть великого магистра.

В конце концов появляется у масонов и тридцать третий градус, который называется степенью Рыцаря Кадош. И его лозунг мести за тамплиеров: «Делай что должно, и будь что будет!»

– Да, это, так сказать, лицевая сторона медали, – отметила Бобрина. – Но была и обратная сторона. Рыцарь степени Кадош тоже придерживался не только христианских догматов. Он изучал священные книги мира – индийские Веды, Упанишады, египетскую Книгу Мертвых…

– И что, они, масоны – точно наследники рыцарей? – поинтересовалась Затейкина.

– Это вряд ли!

– А давайте заглянем в интернет. Там есть все. Ну-ка! Что пишут о связи тамплиеров и масонов сами масоны? – продолжила тему Затейкина. – Сейчас я введу запрос. Вот видите. Читайте, – и сама же начала читать статью на экране смартфона. Вот что пишет в письме по этому поводу некто мистер Чарльз Созерэн, американский масон самых высших ступеней, познавший, может быть, все тайны масонства: «Современные тамплиеры, на которых вы ссылаетесь в вашем письме, это только сороки в павлиньих перьях. Целью масонских тамплиеров является сектарианизация или, вернее, христианизация масонства…»

– А я нашла слова Блаватской, которая в своей книге «Разоблаченная Изида» так характеризует этот процесс, – продолжила Мария Степановна Бобрина: «Нынешним рыцарям-тамплиерам Парижа хотелось бы оказаться непосредственными потомками древних рыцарей, и они пытаются доказать это документами, внутренним распорядком и тайными учениями. Форес говорит, что братство франкмасонов было основано в Египте, Моисей передал тайное учение израильтянам, Иисус – апостолам, и отсюда оно перешло к рыцарям-тамплиерам. Такие выдумки необходимы… для утверждений, что парижские тамплиеры являются отпрысками древнего ордена».

В дело вновь вступила Мария Бархатова:

– Я нашла слова того самого Рамсея. Иезуита Рамсея. Это он начал вести эту линию, якобы тамплиеры и масоны – родня. Этот иезуитский выкормыш как-то произнес судьбоносную речь о происхождении масонов от рыцарей-крестоносцев. В ней он в частности говорил следующее: «…само слово “франкмасон” не следует понимать буквально… как если бы основатели нашего ордена были простыми работниками-каменотесами… Они были истинными князьями религии и воинств, намеренными всячески защищать и просвещать живые храмы Всевышнего». Это попытка ордена иезуитов возвратить масонов в лоно католической церкви. Где-то она удалась, как в Шотландии. Где-то провалилась.

Мировому, который внимательно вслушивался в эту дискуссию с помощью айфонов, было не слишком приятно. Не каждому хочется знать, что к развитию масонства, как говорится, руку приложили эти исчадия ада иезуиты. И он пытался как-то сгладить тот эффект, который, несомненно, чувствовали все ехавшие с ним. Он заметил, защищая братьев:

– Ведут масоны свою родословную от тамплиеров или нет – это вопрос! Но то, что они провозгласили и проводили в жизнь лозунги свободы, равенства, братства, – это факт. Они двигали историю мира и делали все для духовного просвещения человечества.

Неожиданно его поддержал с переднего сиденья Мишель:

– Конечно, масоны, как бы мстя за судьбу тамплиеров, поставили цель – свержение власти королей и борьбу с папами. В музее вы увидите масонскую медаль. На ней изображен куст лилий – королевский символ, пораженный мечом. И надпись, которая гласит: «Месть дает свой урожай!»

– Это точно! – продолжила заглохший было разговор Бобрина. – На масонских встречах проводились символические обряды – казнь манекена короля Филиппа Четвертого. А ритуалы – такая вещь, что создают при частом повторении эгрегоры – энергетические образования, которые разрушают власть…

Луксорский обелиск, привезенный из Египта, они увидели издалека. В центре площади Согласия стоял прекрасный темный фонтан со статуями, изображающими города Франции.

Вокруг площади – прекрасные здания министерств с колоннами и лепниной.

– Во время Великой французской революции тут стояла гильотина, – начал новую тему, протирая на ходу запотевшие круглые очки, Мишель. – Здесь лишился головы и Людовик Шестнадцатый.

– Говорят, он был слабовольный человек. И недалекий, – заметил Олег.

– Знаете, – как-то даже встрепенулся Мишель, – историю пишут победители. А король вел себя достойно. Он приехал сюда в открытой коляске. Сам поднялся на эшафот. Ему хотели связать руки. Он сопротивлялся.

Тогда к нему подошел священник. И сказал, что Господь Иисус Христос принял свою смерть безропотно.

И король согласился.

Перед самой казнью он произнес что-то в этом роде: «Пусть моя кровь послужит процветанию Франции».

– Я читала, – заметила Бархатова, – что к смерти короля были причастны масоны.

– Опять масоны?! – удивилась Затейкина. – Везде они!

– Это очень запутанная история! – сказал гид. – Мы можем только вспомнить факты. Так, один из исследователей масонства, бывший иезуит аббат Баррюэль пишет в своих четырехтомных мемуарах по истории якобинцев, что еще задолго до начала революции были проведены всемирные конгрессы масонов. И на этих собраниях были приняты решения об уничтожении короля.

Конечно, масоны всегда скрывают свои планы, но факты – вещь упрямая. А они говорят, что некоторые члены лож, участвовавшие в этих собраниях, были так поражены, ошеломлены тем, что там происходило, что навсегда покинули их. А те, которые могли выдать тайну, были попросту убиты.

Во всяком случае, граф де Вирье, который участвовал в конгрессе от французских масонов в качестве делегата, покидает масонство и говорит: «Я не могу открыть вам того, что там происходило, скажу только, что это серьезнее, чем вы думаете. Заговор, который составляется, так хорошо обдуман, что монархии и церкви нет спасения».

Такая вот история.

– Но как могло получиться, что масонство, которое работает на духовное совершенствование человека, вдруг оказалось организацией заговорщиков? Я в это не верю! – заявил Мировой, которого здорово задел этот наезд на вольных каменщиков. – Скорее всего, это клевета!

На этот раз, кажется, оказался задет гид:

– Да, масоны провозгласили своим лозунгом: «Свобода, равенство, братство». И этим они привлекали к себе людей. Много людей. Но это такая система, в которой все обязаны подчиняться – низшие ступени высшим – беспрекословно. И зачастую низшие ступени не знают даже, кто отдает им приказы.

– Ну давайте не будем спорить! – попыталась примирить спорщиков Бобрина. – Ведь это все дела давно минувших дней. Так сказать, преданья старины глубокой. Хотя что же говорить, – все-таки не выдержала она, – все якобинцы по сути своей были масонами…

– Или иллюминатами! – подсказала Бархатова.

– А это еще кто такие? – спросила Марина Затейкина. Ей, по-видимому, было интересно.

– Фактически братья масонов, – заметила с иронией Бархатова. – Давайте обратимся к нашему просвещенному другу – интернету! – добавила она.

Быстро набрала несколько слов на дисплее своего айфона и буквально через несколько секунд уже цитировала нужный текст.

– Вот, пожалуйста. Программа деятельности ордена. Да еще какая! «Заботиться, чтобы журналисты не возбуждали сомнений насчет наших писателей. Необходимо сделать наши принципы модными, дабы молодые писатели распространяли их в обществе и таким образом, помимо своей воли служили нашему делу. Необходимо также, чтобы приобрести приверженность пылких голов, горячо проповедовать всеобщие интересы человечества.

Каждый из нас должен обязаться осведомлять наших старших о должностях, службах, выгодах и иных почестях, которыми мы можем располагать или которые мы можем получить путем рекомендаций, чтобы наши старшины получали таким образом возможность замещать эти должности достойными членами нашего ордена, служа им порою, дабы незаметно видоизменять окружающий мир.

Сильных мира сего необходимо окружить легионом неутомимых, направляющих всюду дела по предначертаниям ордена. Давите всех, кого вы не сумели убедить!» Эти идеи были восприняты и французскими масонами, которые стали активными участниками Великой французской революции. Сегодня ни для кого не секрет, что Дантон, Мирабо, Ларошфуко, Марат, Робеспьер, Камиль Демулен и многие, многие другие были масонами. Да и сами масонские организации спустя много лет признали, что это их заслуга в том, что революция совершилась. Накануне празднования столетия революции Большой совет Великого востока Франции направил всем связанным с ним ложам циркуляр, где, в частности, говорилось: «Масонство, подготовившее революцию тысяча семьсот восемьдесят девятого года, должно продолжать свою работу».

Ловкие пальцы легкими касаниями вытаскивали на экран все новые и новые свидетельства:

– Под масонскими лозунгами «Свобода. Равенство. Братство» она и произошла.

– Вот как интересно! – воскликнула Марина Затейкина, разглядывая площадь.

Олег Мировой же сосредоточенно молчал. Ему очень хотелось возразить. Но он чувствовал, что пока ему сказать было нечего.

– Ну, это говорят и пишут сами масоны, – заметила Бобрина. – Им очень, может быть, хочется быть значительней, чем они есть на самом деле.

– Ну, почему же только масоны говорят? – живо откликнулась Бархатова. – И их жертвы, которые много лет не подозревали о том, что происходило у них под носом. Они думали, что масоны играют в игрушки, что они просто развлекают публику, устраивая костюмированные вечеринки и разные мистические сборища. Королева Мария Антуанетта, павшая на эшафоте во время этой самой революции, устроенной масонами, писала своей сестре Марии Христине… Сейчас найдем, что она писала тогда, несчастная дурочка… Ну, вот, пожалуйста. Письмо от двадцать седьмого февраля тысяча семьсот семьдесят первого года. Как видите, сохранилось: «Мне кажется, вы придаете слишком много значения масонству во Франции; оно далеко не играло у нас такой роли, как в других странах, благодаря тому, что здесь все к нему принадлежат и таким образом нам известно все, что там происходит. В чем же вы видите опасность? Я понимаю, что можно было бы опасаться распространения масонства, если бы это было тайным политическим сообществом, а ведь это общество существует только для благотворительности и для развлечений; там много едят, пьют, рассуждают, поют, а король говорит, что люди, которые пьют и поют, не могут быть заговорщиками. Также нельзя масонство называть обществом убежденных безбожников, ибо я слышала, там постоянно говорят о Боге, кроме того там раздают много милостыни, воспитывают детей бедных или умерших членов братства, выдают их дочерей замуж – во всем этом я, право, не вижу ничего дурного…»

– А теперь еще одно письмо, написанное уже через девять лет: «Прощайте, дорогой брат, верьте нежности вашей несчастной сестры. Главное, остерегайтесь всякого масонского сообщества. Этим путем все здешние чудовища стремятся во всех странах к достижению одной и той же цели».

– Кстати говоря, – теперь уже вглядывалась в свой гаджет Затейкина, – я нашла! Шестнадцатого октября девяносто третьего здесь казнили и королеву. Да, очень гуманные люди! – поджала губы она…

Грубо, потому что смущен, вступился за своих французских собратьев Мировой:

– В конце концов, Великая французская революция продвинула Францию вперед. Так что масоны, несмотря на все, что вы о них говорите, сыграли прогрессивную роль!

– Одно слово – «Париж стоит обедни», – съязвила Бархатова.

– Об истории Французской революции написано множество книг, в которых все, как кажется, расписано по минутам. Однако, как ни странно, все равно остаются тайны. Смерть короля. И то, как он попал сюда на эшафот, тоже до конца не проработанный, но очень интересный вопрос, – вступил в свои права гид Мишель.

– А что же тут таинственного? Его приговорил Конвент, – заметила Бархатова.

– В том-то и дело, что король оказался на эшафоте против мнения Конвента. Сейчас появились новые исследования, которые говорят о том, что четырнадцать голосов при голосовании были подложными. Вот так вот! И это при том, что сторонники казни получили всего на один голос больше. И подозревают в этом подлоге никого иного, как масонов, которые фальсифицировали голосование.

Пока идет этот безнадежный разговор, Олег Мировой ловит в себе какие-то странные, причудливые ощущения. Во-первых, ему кажется, что он уже когда-то стоял на этом месте. В каком-то другом измерении. И еще в его сознании появляется картинка: кругом – коленопреклоненные в каре ряды солдат в старинных, времен войны восемьсот двенадцатого года, мундирах. Он видит амвон, священников, образа. А вокруг – толпы французов. Еще он видит странных воинов на конях – это, несомненно, казаки с пиками. И в овчинах – калмыки с плоскими бурыми лицами и маленькими глазами. А также вооруженные луками башкиры и какие-то кавказские воины в блестящих кольчугах… Он видит эти неясные тени. Они окружают его. Реальнее, чем сама реальность.

– А в память о жертвах революции в тысяча восемьсот четырнадцатом году, когда русские войска заняли Париж, здесь был отслужен грандиозный молебен, на котором присутствовал Александр Первый, – продолжал свой рассказ Мишель то ли Безухофф, то ли Бездухофф.

Последний пункт их экскурсии – тюрьма Консьержери. Грозный боевой замок посреди Парижа на набережной Сены они посетили уже после усыпальницы Сен-Дени, где долго стояли у двух фигур. Короля в короне и мантии со сложенными руками. И королевы.

Так что мрачные кельи-камеры Консьержери их уже особо не удивили. Ну что ж, тюрьма она и есть тюрьма. Каменный пол. Дубовая кровать. Грубый стол. Стул. Коврик.

Удивил разве что низкий дверной проем. Гид пояснил:

– Так низко сделали его по приказу Робеспьера. Он специально издал по этому поводу декрет. Хотел, чтобы гордая австриячка Мария Антуанетта кланялась, выходя и входя сюда. Правда, спустя год он сам попал в эту камеру. И разбил себе лоб об эту притолоку!

– Не рой яму другому! – прошептала на ухо Олегу Марина.

Вспомнили слова о том, что Мирабо и Робеспьер были иллюминатами. И о том, что всякая революция первыми пожирает своих детей. Бархатова покопалась уже не в айфоне, а в своей обширной памяти и рассказала о том, как глумились в последние дни перед казнью над павшей королевой:

– Когда она находилась здесь, у нее начались месячные. И «добрые» тюремщики не дали ей даже лоскутка. А все парижские бабы – кабатчицы, судомойки, шлюхи издевательски судачили, обсуждая судьбу несчастной жертвы: «Посмотрите, она такая же, как и мы! Она потекла…» Никто не пожалел женщину, которая готовилась умереть на эшафоте. Какой гуманизм со стороны масонов!..

– Ну, не все они были такими! – милостиво заступилась за вольных каменщиков Бобрина. – Я их не люблю. Но, как говорится, истина дороже. Многие из тех, кто сам был членом лож, не знали даже о тайной деятельности, которая велась в них. Герцог Орлеанский более двадцати лет был великим мастером Великого востока Франции. А когда узнал, что творилось у него под носом, отрекся от своих взглядов. Вот посмотрите, что он написал:

– Ну-ка, зеркальце, скажи да всю правду доложи нам о герцоге. А, вот. Пожалуйста: «Я поступил в масонство, которое явилось для меня залогом равенства, в такое время, когда никто не мог предвидеть нашей революции», – так, пропустим. Вот: «…Но с тех пор мне пришлось оставить эти мечты и обратиться к действительности. Не зная, из кого состоит Великий восток, я считаю, что республика, особенно при самом своем возникновении, не должна терпеть ничего скрытого, никаких тайных обществ. Я не хочу иметь более ничего общего ни с неизвестным мне Великим востоком, ни с собранием масонов». Масоны его не простили. И вскоре он оказался на эшафоте перед гильотиной.

– Да, Луи-Филипп Орлеанский, последний перед революцией великий мастер масонов, друг Дантона, сторонник свободы, равенства, братства, человек, сам голосовавший за смерть короля, – завершил заупокойную речь Мишель, – был казнен.

Его последним желанием было выпить две бутылки шампанского…

После напряженного экскурсионного дня в Париже народ старался расслабиться. Для этого на корабле куча баров. И в каждом наливают. Да не один раз. Так что можно так намохититься, что мама не горюй!

Раньше Олега удивляла и раздражала манера европейских спутников часами сидеть в барах, потягивать коктейли и болтать. Видя их, он с раздражением думал: «Ну, о чем можно часами молоть языком?»

А теперь он сам стал частенько задерживаться в большом музыкальном салоне лайнера, чтобы посидеть, поговорить. Вот и сегодня он не торопился после ужина в каюту. А просто спустился в пестро украшенный салон с «ползающими по потолку» похожими на крылатых жуков ангелочками. Нашел себе место у окошка.

Проходя мимо закрытых, с высокими подголовниками, кресел, он случайно услышал разговор на русском. И узнал голоса. Это были Бобрина и Бархатова. И, судя по всему, они перемывали косточки. Ему. Бобрина выговаривала Бархатовой:

– Машенька, ты что так ожесточилась, прямо пылаешь вся? Масоны, не масоны. У меня такое ощущение, что ты прямо давишь на всех. И особенно на такого милашку Олега Павловича! С чего ты на него взъелась?

– Мне кажется, что он масон!

– Ну и что, если масон?

– Неприятные они люди! Двуличные какие-то. Взрослые дяденьки. А все играют в какие-то тайные общества, наряжаются. Пароли.

– Ну, мужчины всегда мальчики. Почему бы не поиграть в масонов?

– Ох, Мария Степановна! Иногда такие игры заканчиваются очень плохо. И не только для окружающих, но и для тех, кто в них заигрывается.

– Наш Олег Павлович не из таких! При всех его закидонцах все равно чувствуется в нем какой-то стержень. Только он как-то не проявлен, этот стержень.

– Странный он, не женатый. Бездетный.

– Но он же был женат. Сам говорил.

– Может, нечем заняться по-настоящему. Вот и забавляется.

«И чего она, действительно, взъелась на меня?» – подумал Мировой. И решил выйти из тени:

– Здравствуйте, девушки! К вам можно подсесть?

– Всегда пожалуйста! – улыбнулась Бобрина.

А вторая «М» срочно поменяла тему:

– Вот так всегда, – сказала она, отпивая маленькими глотками черный крепкий кофе. – Европейцы отблагодарили нас за освобождение от наполеоновского диктата тем, что заразили нашу молодежь масонскими идеями, которые едва не разрушили Россию.

– Это вы, милочка, о декабристах? – полувопросительно-полуутвердительно заметила Бобрина.

– А о ком же еще?!

– В первый раз такое слышу! – удивился, подхватывая разговор, Мировой.

– А что ж тут удивительного? У нас реальная версия истории каждый раз меняется с приходом новой власти. В советское время, когда превозносилось все революционное, никто и не рисковал утверждать, да и не принято это было, что события на Сенатской площади в тысяча восемьсот двадцать пятом году – результат масонского заговора. Как и во Франции!

– Удивительный подход! – заметил в очередной раз слегка уязвленный таким заявлением Олег Павлович. – У нас что не так пошло – масоны виноваты. Но вы, наверное, все-таки знаете, что масонство в России постоянно подвергалось гонениям. Так что такие заявления звучали и тогда. Да и сейчас: «Масоны проклятые виноваты!»

– Ну почему же во всем? Во вступлении на престол династии Романовых они не виноваты. Их тогда еще не было. А вот к ликвидации Романовых они руку приложили.

– И в этом тоже! – Мировой сказал это резко и даже поставил свой стакан с коричневой колой со льдом так, что чуть не расплескал.

– Ну, это только потому, что ложи у нас возникли во времена Петра. Иначе и Романовых бы не было. Поговаривают, только поговаривают, что и сам Петр был посвящен в масоны. Но документов не сохранилось.

В эту минуту Мировой вспомнил Кронштадт, где он служил. Вспомнил старинное желто-белое здание, где находилось командование военно-морской базы. Дубовая дверь, возле которой с обеих сторон, как невиданные плоды, стояли две морские рогатые мины. А самое главное, он вспомнил зал, в котором на мозаичном полу была выложена пентаграмма – знак того, что здесь действительно располагался штаб вольных каменщиков. Да, действительно, там они и заседали. В Кронштадте.

– И соратники Петра Первого были, возможно, тоже братьями, – отвечает он. – Во всяком случае, наш флот полностью был скопирован с западных образцов. А стало быть, и масонство могло прийти отсюда. И вообще на флоте масонство, как говорят архивные данные, было очень даже развито. В разное время вольными каменщиками были шестьдесят два адмирала. Это не мешало им быть храбрыми флотоводцами и выдающимися командующими.

– Ой ли? Есть такая история, что когда эскадрой на Балтийском флоте командовал адмирал-масон Самуил Грейг, он во время войны со шведами повел себя предательски. Приказал во время стычки не стрелять по шведскому флоту. А когда его подчиненные нарушили приказ и дали залп, то наш адмирал направил шведскому свое письмо с извинениями. А, каково?! Вот что такое масонская солидарность. Оказывается, масонские клятвы выше воинского долга перед страной, – закончила Мария номер два.

Олег даже разозлился: «Да что эти тетки промывают мне мозги!? Сами-то они кто такие?»

А «тетка» тем временем стала рассказывать еще одну историю о масонах минувших дней:

– Странная история произошла в конце девятнадцатого века. Как известно, Россия продала Соединенным Штатам Америки Аляску. Оплата золотом была погружена на корабль военно-морских сил США «Оркней» и отправлена из Америки в Петербург. Это была гигантская сумма. Семь миллионов двести тысяч долларов. Курировал доставку морской министр и генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич. Он же был и масоном, посвященным в Англии по шотландскому обряду.

«Оркней», набитый золотом под завязку, пропал без вести в Балтийском море. Исчезла и вся команда. А у исследователей зародилось большое подозрение: почему корабль шел один, без сопровождения?! Куда делись люди?! Обломки? А может, «русское золото» никогда и не покидало пределов США? И его получили американские братья-масоны? А масон-адмирал Константин Романов знал обо всем этом и участвовал? Вот вам и еще пример, когда долг перед государством отступает, возможно, перед долгом масонским?

– Ну, это как-то уж чересчур… – вяло отозвался по этому поводу Мировой.

– Ты уж точно слишком сгущаешь краски! – поддержала его Мария Степановна Бобрина. – Прямо какая-то теория заговора сплошная. Во всем виноваты масоны…

– Жидомасоны! – усмехнулся Олег.

Но Бархатова не сдавалась. Видно, что-то ее грызло. И она, глядя прямо в глаза Мировому, сказала:

– Ведь клянутся же братья такими страшными словами: «Пусть гортань моя будет перерезана, язык мой исторгнут, и тело мое, на части рассеченное, предано на съедение псам и хищным птицам или сожжено, а прах мой пусть будет развеян без погребения по воздуху, и самая память моя пусть будет мне всегдашним поруганием и гнусным для потомства примером». А его товарищ добавляет при этом: «Чтобы у живого меня сердце мое исторгнуто, ежели я измену сделаю, было». А мастер еще подсыпает перцу: «Да буду я живой в гроб положен и брошен в пространное море».

– Ну, скорее это такая фигура речи, чем реальная угроза. Тем более в наше время! – парировал Олег Павлович.

– Почему же фигура речи? – продолжила Бархатова. – Ведь повесили же итальянские масоны своего банкира прямо под лондонским мостом?..

За столом повисла тишина. Вроде так болтали о том о сем, как приличные люди, и тут начали говорить о вещах неприятных и опасных. Зачем же так?

В эту минуту у столика появилась Марина Затейкина:

– А-а, вот вы где! – она взмахнула руками. – А я вас искала! Сидела вон там и пролила кофе на платье. Пойду в номер. Надо попробовать оттереть… Милый, ты со мной?

Мировой был рад прервать неприятный разговор и с готовностью встал из-за кофейного столика…

Большая скученность в замкнутом пространстве все-таки сыграла с ними злую шутку. Как ни боролись экипаж и пассажиры с бациллами и микробами, собранными со всего света, но те не сдались.

И вскоре начались проблемы.

Олег Павлович в один прекрасный день почувствовал, что его знобит и мутит. Немедленно вызванный корабельный доктор подтвердил, что он подхватил ротавирус, и выписал таблетки. Мировому пришлось временно «залечь» в своем роскошном сьюте. А Марина осталась в компании двух Марий. И они, судя по всему, нашли общий язык на почве любви к разного рода бутикам и вечерним представлениям.

А Мировому осталось только взяться за чтение найденной в начале круиза книжки. Из нее он узнал, что идея военных поселений, которую после Отечественной войны двенадцатого года Александр Первый начал продвигать в массы, возникла за много лет до этого в масонской среде.

«Он думал, что облагодетельствовал народ. Создал идеальные для жизни условия. Только одного не учел. Люди, они люди и не могут, как дрессированный скот, жить “по барабану”. Но никто ему не хотел перечить. Сказать правду, – думал Олег, читая эту историю, – так не раз бывало. С теми же коммунистами, которые тоже пытались воплотить в жизнь свою утопию. А какой вывод? Вывод простой! Если кто-либо когда-либо снова заявит, что он знает, как всех разом осчастливить, бейте его, бейте до смерти! И гоните! Потому что счастье у каждого человека свое! И каждый должен иметь свободу, чтобы это счастье строить так, как он считает нужным. А задача правителя проста – дать людям эту возможность. Иначе будет плохо».

Дальше он стал читать о попытке отмены крепостного права. Пока либеральный царь тешился тем, что пытался решить этот коренной вопрос с помощью писания проектов и создания комиссий, молодые вольнолюбивые дворяне составили некое масонское общество «Союз благоденствия». Царю донесли о том, что начали создаваться такие общества. Но император не хотел и не видел необходимости наказывать тех, кто думал с ним одинаково. Он сам готовил реформы.

«Но, как говорится, что-то пошло не так. А на самом деле не так пошло очень многое», – думал Олег, продолжая чтение.

«А были ли эти ребята настоящими масонами? – задал он себе вопрос. – Ага, есть, кажется и ответ…» – и Мировой углубился в чтение дальше.

Когда в тысяча восемьсот двадцать втором году император издал указ, запрещающий масонские общества, то в этом указе было требование, чтобы все братья дали расписку, сообщили о себе, в каком обществе они состояли, а также дали обещание отказаться от этого.

Эти расписки сохранились в архивах. И по ним нынешние историки судят, кто был масоном, а кто – нет. Так что, изучив эти отказные листы, петербуржские историки готовы однозначно сказать: да, подавляющее число декабристов были вольными каменщиками. Кстати говоря, как и в любой масонской ложе, в «Союзе благоденствия» существовало несколько степеней. Члены общества проходили строгие масонские ритуалы, давали клятвы, обязаны были беспрекословно подчиняться «боярам» – как в уставе именовались члены руководящего ядра.

Какова же была расстановка сил? Первое – существовало тайное масонское общество, которое хотело реформ в России.

Далее – император Александр Первый, по прозвищу Благословенный, тоже хотел дать России конституцию и отменить крепостное право.

Более того, в обществе существовало определенное, пусть и небольшое количество помещиков земле– и душевладельцев, которые готовы были освободить своих крестьян. По примеру литовцев они хотели обратиться к царю и попросить его о таком указе.

Таким образом, к тысяча восемьсот двадцатому году имелись некоторые предпосылки, для того чтобы провести эту важнейшую в русской истории реформу. Было и общее понимание русского народа, что нынешнее положение дел далее терпеть невозможно.

Олег листал страницы. А что же произошло дальше?

А ничего! Сначала царь согласился на проработку реформы. А затем, когда граф Кочубей донес ему конкретное предложение некоторых богатейших помещиков о своем желании, отказался поддержать этих людей. Пошел на попятную. Заявил, что он не запрещает освобождать. Но не видит нужды в том, чтобы это было общественным движением. Мол, пусть каждый сам по себе делает, что хочет. В таком деле без поддержки верховной власти, конечно, никто не рискнул выступить поодиночке.

Замысел пропал.

Точно такая же история произошла и с утверждением в двадцатом году конституционного проекта. Царь уже был близок к утверждению конституции для России. А в двадцать первом – двадцать втором годах император отказался от своих планов. В России начиналась эпоха реакции. Страна погружалась во тьму.

Тогда молодые офицеры, дворяне-братья, поняли, что на императора надежды нет. А стало быть, надо думать о дальнейшем существовании тайных, масонских обществ.

«Чем все это закончилось, знают теперь все, – думал Олег, откладывая книгу в сторону. – Закончилось восстанием декабристов. И разгромом масонства».

Тем временем недомогание отступило.

– И что я валяюсь? – сказал он себе. – Температура спала, сопли не текут. Сидеть взаперти скучно. Пойду-ка я в бар. Там наверняка сидит Давыдов.

Сказано – сделано. Олег оделся в спортивный костюм и по длинному корабельному коридору направился к лифту.

Действительно, там он и застал «сладкую парочку». Грузного, с мешками под глазами, опухшего от безделья и выпивки мужчину. И светлого мальчишку лет двенадцати.

Мальчишка играл на автоматах. А мужик тянул через трубочку «Кровавую Мэри» – пил томатный сок с водкой.

Познакомились они неделю назад, так как были из одной группы. Мужик оказался начальником полиции из южного города Таганрога. Мальчишка – его сыном. Едут они на пару, чтоб развеяться. Потому что не так давно от Давыдова к другому ушла жена. Взгляды на женщин у них оказались похожими. И они иногда встречались в баре. От нечего делать выпивали. И перемывали косточки этим бабам. Изредка к ним прибивался и Анаболический атлет.

Но сегодня Андрей Петрович Давыдов сидел один. А хлопчик его, как выяснилось, тоже приболел.

Черно-белый улыбчивый малаец принес коктейль. Мировой потянул душистую смесь алкоголя, фруктов и еще хрен знает чего. А Андрей Петрович выдал ему квинтэссенцию своих нынешних размышлений о женщинах:

– С чего бы ни начинались ваши отношения – со страстной платонической любви, умных разговоров или банального траха, заканчиваются они всегда одинаково…

Мирового заинтриговала эта ценная мысль, и он продолжил ее:

– Кончается постелью и пеленками…

– А вот и не угадал! – пьяно скривя губы, ответил Давыдов. – Кончаются они тем, что с вас потребуют деньги…

Мировой согласился с ним полностью.

Дальше, как это часто бывает, Давыдов в десятый раз рассказал ему историю своей семейной жизни. Как от него ушла жена. И он остался с сыном, которого теперь воспитывает один. И который, собственно говоря, для него теперь свет в окошке. А бабы – они все гадины!

Мировой, выпив сразу половину, тоже согласился с ним, правда, при этом добавил, что есть ну очень, очень красивые гадины.

Прошло некоторое время, и Олег Павлович, как всегда, предложил очередной тост:

– За нас! За мужиков!

Но не успели они допить по второй порции, как на горизонте нарисовались «три гадины». Это были Бархатова, Бобрина и Затейкина. Обнаружив мужчин в баре, они немедленно присоединились к компании. И, как всегда это бывает, разрушили атмосферу мужского единения.

Андрей Петрович принялся немедленно ухаживать за Бархатовой. А Олег Павлович, как говорится, вернулся домой. То есть вступил в диалог с Мариной.

Разговор вполне предсказуемо стал вертеться в круге интересов женщин. И начавшись с шопинга и бутиков, постепенно перетек в мистику. Мировому стало интересно. Затейкиной тоже. А Бобрина сегодня была в ударе:

– Да, конечно, эксперименты с гипнозом, когда людей погружают в глубокий сон, уже много раз показывали, что люди вспоминают свои прежние жизни, – рассказывала она, величаво покачивая пепельно-седой головой и сверкая сверхровными зубами.

«Наверное, искусственные, – подумал Мировой, – такое время, что публичному человеку ходить без зубов – никак. А возраст у этой Марии Степановны очень даже немаленький».

– Одна моя подруга и ученица замужем за одним очень интересным человеком. Живут они в Центральной России. В городе… впрочем, какое это имеет значение? В своей отрасли он человек достаточно известный. Так вот несколько лет назад у этого несомненно интересного мужчины стали появляться проблемы. Сны! Знаете, такие яркие! Более яркие, чем наяву. Как будто с ним что-то произошло. Какая-то непонятная жизнь. Вроде у него большая семья, в которой четыре сестры, отец, мать. И он будто проживает во сне чью-то несомненно трудную судьбу.

Подруга, с которой он иногда делился этими снами-воспоминаниями, как-то обратилась ко мне с вопросом: что это может быть? Мол, есть такая странная проблема. Муж – интеллигентный человек, хотя из очень простой семьи, рабочей семьи. А рос в ней, как белая ворона.

Ну, в общем и целом, как-то так получилось, что я к ним попала в гости. На несколько дней. Вот так же, как и мы сейчас, тоже сидели компанией и разговорились. И он выдал нам много чего интересного. Оказалось, что он сильно подозревает, что является реинкарнацией малолетнего царевича Алексея…

– Ну, и что это ему дало? – поинтересовался Мировой. – Удачу? Деньги? Повысилась самооценка?

– Нет! Это дало ему понимание того, что он пришел в этот мир с определенной целью. Задачей, которую ему предстоит выполнить в этой своей такой непростой жизни.

– И какая же у него задача? – спросила Марина Затейкина, отпила глоток кофе и, поморщившись от кофейной горечи, добавила в чашку кофе еще кусочек сахара.

– Ну, это он сам определит, – усмехнулась Бобрина. – Он очень интересный и сложный человек. И очень сильный!

– Да, любопытно вы излагаете! – криво усмехнулся Олег. Ему действительно было любопытно. Это с одной стороны. А с другой – его глодало самолюбие. Вот он – мастер масонской ложи. Уважаемый человек. А эти странные, в общем-то, стоящие на более низкой социальной ступени, женщины пытаются, как ему кажется, поучать его. И он не то чтобы с сомнением, но и с некоторой долей вызова спрашивает Бобрину:

– Вот вы, Мария Степановна, так легко определяете такие вещи. А сами-то вы кто? Гадалка? Ясновидящая? Ведь это же все фикция. Это ничем не подтверждается.

– Почему вы так считаете? Это целая наука. Я закончила курс Мюнхенского института парапсихологии.

– Да бросьте вы! Это же не наука! – он хотел было добавить: лженаука. Но дипломатично удерживается. – Вы, может быть, и свою прошлую жизнь знаете?

Такой вот у них пошел странный разговор.

– Почему «может быть»? – теперь заело Бобрину. – Я знаю, что в прошлой жизни, а было это всего двести лет назад, я была баронессой де Крюденер. Писательницей. И ворожеей, прорицательницей. Встречалась со многими знатными и известными людьми той эпохи!

– Ну вы даете! – замахал рукой Мировой. – Это уж чересчур. Может, вы и мне что-нибудь напридумываете? Возьмете или уже взяли данные в интернете? Потом с ученым видом посмотрите мою ладонь и напророчите мне и дальнюю дорогу, и трефового короля, а? – Он с усмешкой обернулся к своей подруге. Смотри, мол, как народ чудит!

Но Бобрина приняла его вызов и просто сказала:

– Хорошо! Давайте заключим пари. Я подготовлю историю вашей прежней жизни на основе тех данных, которые вы мне сообщите.

Увидев некоторое сопротивление на его лице, она торопливо добавила:

– Я не буду спрашивать интимные подробности вашей жизни. Все будет пристойно. Идет? И вы поймете, что все это так просто.

– Идет! – пускаясь в эту авантюру, Мировой протянул ей руку: – Спорим!

Она крепко взяла его ладонь в свою.

– Разбивайте!

Мария Бархатова полушутя-полусерьезно разбила. И, чтобы снизить как-то напряжение, позвала официанта:

– По такому случаю не грех и выпить!

– Ну смотрите! – Бобрина аккуратно надела очки. Достала из объемной сумки лэптоп и пояснила:

– У меня загружена программа, в нее надо будет ввести кое-какие ваши личные данные.

Заметив удивленный взгляд Затейкиной, она добавила:

– Нет, конечно, не компьютер будет считать! Это процесс сложный и не одного дня. Но первоначальный анализ того, кем вы были в прошлой жизни, можно сделать и здесь. Итак, начнем!

Она включила лэптоп. И на экране засветились квадратные карты, таблицы, заполненные цифрами, символами и знаками.

– Ну, так. Вводим для определения дату вашего рождения. Итак, двенадцатое декабря тысяча девятьсот шестьдесят пятого года… Читаем вниз по колонке. Находим цифру сто девяносто шесть. Затем смотрим по горизонтали. Это будет цифра семь… Теперь посмотрим, какова карта месяцев. Какой месяц. Какой его символ. Затем переходим к карте дня вашего рождения. В какой день это случилось?

Не прошло и десяти минут, как Бобрина уже принялась прикидывать, мужчиной или женщиной родился Мировой в прошлой жизни.

– А вот и ваш тип! – она выбрала на компьютере таблицу номер четыре и прочитала описание, сделанное под знаком треугольника: – Вы были искателем правды и мудрости. Вы могли бы предвидеть будущие жизни, ожидающие вас. Для окружающих вы идеалист… И все же вы были освещающим путь. Так, теперь ваши желания. Вы хотели путешествовать и исследовать землю.

Взглянув на полное скепсиса лицо Олега и вдохновленное лицо спутницы Мирового, она вздохнула:

– Вижу, что вы не верите. А зря! Впрочем, я хочу взглянуть еще и на то, кем вы были в прежней жизни.

Она быстро, как кошка лапками, застучала по клавиатуре. И начала пробегать по строчкам таблицы номер пять. Над таблицей высветилась надпись: «Занятия в прежней жизни». А потом, найдя нужную строку под кодом «С2», задумчиво произнесла:

– Как странно. Начинается с того, что вы могли быть правителем, атаманом, а заканчивается – наставник послушников в церкви. Никак не пойму смысла этого. Кто является наставником послушников – святой, что ли?

Она смотрит на Бархатову. Та пожимает плечами. Действительно, как, мол, это может совмещаться?

– Нам уже пора на ужин, – прервала их диалог Затейкина.

– Знаете что, Олег Павлович, меня очень заинтриговал ваш гороскоп. И я обязательно сделаю его для вас. Сделаю не просто, как обычно, но по всем научным методикам. Там будет и ваша прошлая жизнь. И прогноз. Правда, это потребует времени. И мне понадобятся мои книги. А они у меня дома. Но я не забуду. Обязательно сделаю. И тогда, я думаю, вы убедитесь, что гадание и ясновидение – настоящие – не имеют ничего общего с мошенничеством и шарлатанством. Для меня, – Мария Степановна даже машет в воздухе пальцем, – это дело чести! Но это будет не быстро. И понадобится помощь одного духовного лица. Ламы! Так, Маша? – обратилась она к Бархатовой.

Та согласно кивнула:

– Без просвещенного буддистского ламы никуда!

На том, как говорится, и порешили. И пошли ужинать.

Наутро Мировой проснулся оттого, что перестал ощущать биение волны о корпус лайнера. Хотя легкая дрожь от работы двигателей чувствовалась.

Марина спала, отвернувшись к внутренней стене их сьюта. Он решил посмотреть, что происходит снаружи. Соскользнул с широченной двуспальной кровати и, отодвинув стеклянную дверь в стеклянной стене каюты, выскользнул на просторный балкон.

Там он уселся в белое пластмассовое кресло и через деревянные поручни стал вглядываться в окрестности.

Вот уже почти десять дней, как они живут в одной каюте и почти ежедневно занимаются тем, что в старые добрые времена называлось любовью.

Он сидел на балконе, вспоминал обо всем, что происходило с ним в этом путешествии вокруг Европы. Мысли текли, текли. О жизни. О себе. Выезжал он окрыленный. Стал мастером. И был твердо уверен, что идет верной дорогой. А теперь на душе какая-то странная тревога. И сомнения. Туда ли он идет? Правильно ли он поступил, давая те страшные клятвы? Сомнения, сомнения.

«Да ну их! – решил он. – Не надо ни о чем думать! Все и так прекрасно!»

Лайнер шел по реке. Встающее из-за холмов солнце ярко светило прямо на воду. Его лучи давали глубине этакий желтоватый отблеск, потому что Тежу течет по глинистым местам. И оттого вода в ней соломенного цвета.

Теплоход прошел под аркой гигантского моста. На левом берегу появился утренний город. Это Лиссабон.

Финикийцы, римляне, вандалы, вестготы – кто только здесь не жил!

По правому борту – статуя Христа, распростершего руки в голубом небе. По левому – огромный каменный монумент в виде стилизованной каравеллы. На ее палубе те, кто осваивал новые миры. Пираты, конкистадоры, мореплаватели, географы, ученые, торговцы. А там, за памятником – площадь Империи и Дворец правосудия. Дальше, на живописных семи холмах – желтые крыши и игрушечные старинные квадраты кварталов.

Новая страна. Новый мир для наших путешественников. Это так интересно! Ты сидишь в кресле на палубе, а мир вращается вокруг тебя.

Когда-то этот город отправлял каравеллы на самый край света. Теперь дух авантюризма и предпринимательства умер. Были лиссабонцы воинами и мореходами, а стали слугами и экскурсоводами.

Неожиданно Олег подумал: «Этот город – как раскинувшаяся старая шлюха. Она уже понимает, что ей не скрыть ветхости и не удержать уходящей красоты, за счет которой она раньше жила. И так же, как старая шлюха, положившая давно и на все, она уже не зазывает клиентов. Они сами, зачарованные легендами, идут и едут сюда. А город принимает их абсолютно равнодушно. Плевать ему на них: приехали, уехали. Главное – чтобы заплатили…»

В этот момент стеклянная дверь отодвинулась. Из нее выскользнула закутанная в белый махровый халат фигура. Лицо заспанное, густые волосы растрепаны. Оглядывая пейзаж, щурится близорукими глазами. А потом спрашивает:

– Когда мы пойдем завтракать?

– А что, уже пора? Скоро будем высаживаться! – ответил Олег, заметив, что внизу на набережной, которая заменяет пирс, уже суетятся рабочие.

В Португалии у него большая программа. Надо не только познакомиться с достопримечательностями, но и выполнить одно важное поручение великого мастера.

«Эти документы нужны нам как воздух! – говорил он перед дорогой, шевеля черными “мулявинскими” усами, поглаживая рукой блестящие, как набриолиненные, волосы и заглядывая Мировому в глаза. – Они обеспечат преемственность русского масонства. Покажут всем, что мы возникли не из ниоткуда, а всегда были частью России. Даже в советские времена».

Олег Павлович решил эту задачу для себя просто: «Сегодня покончу с тамплиерами. Разберусь, наконец, кто они нам. А завтра встречусь с держательницей архива!»

Пестрые толпы туристов устремляются от «Нью-Амстердама» в сторону каменной каравеллы, королевского дворца и дальше в город. А Мировой со своей спутницей уже садятся в машину. У них курс на замок тамплиеров в Томаре. В нем нашли приют изгнанные из других стран тамплиеры.

Сидя на боковом сиденье рядом с водителем, Олег Павлович зорко вглядывается в петляющую по холмам дорогу и думает о португальцах: «Вот водила. Поджарый. Смуглый, загорелый. Ястребиный профиль. Жилистые мускулистые руки. Явный потомок морских разбойников и первооткрывателей… И что? До конца жизни будет возить туристов! Какая тошнотворная скука! Официант мечтает стать старшим официантом. Продавец – когда-нибудь открыть свой магазинчик… И это все? У нас как-то жизнь повеселее будет. Европа себя изживает…»

Ему почему-то вспоминаются десятки других городов, которые он посетил за эти годы. Рим. Вечный город Рим. Теперь он не столица мира. А музей под открытым небом, по которому бродят ряженные под римских легионеров актеры. Яркие плащи, дутые доспехи. И декорации в виде руин Колизея, построенные за многие века до появления этих комедиантов.

«А все же как приятен этот аромат угасания! Все уже свершено здесь. Все построено. В России под внешним успокоением, под сытым нефтяным относительным благополучием еще горит огонь недовольства, еще хлюпает лава, собираются газы. А здесь зеленые лужайки…»

В голове сама собою рождается цепочка ассоциаций. И слова «вулкан», «лава» автоматически вызывают у него воспоминания о посещении такого вулкана в Италии.

Остров. Большой красочный остров. А на нем – уходящий за белые облака черный, гигантский конус. Этна. Вокруг вулкана – голубые лагуны, свежая зелень садов, красивые, словно игрушечные, домики. Домашний, европейский, совсем не страшный вулкан.

Тогда он побывал и в Помпеях.

Была дикая жара. Он шел от публичного дома к гладиаторской школе. И удивлялся тому, что только что видел. А видел он древний сортир с сохранившимся насестом, амфитеатр с каменными сиденьями, древнюю баню. Такую же, как и у нас. С полками и бассейном.

Тогда он и понял, ощутил всеми фибрами души, что эти люди были ну точно такими же по своей внутренней сущности, как и мы.

«Если ничего не меняется, все идет по кругу? – думал он тогда. – Повторяется из поколения в поколение. Тогда зачем все это? Для чего?» С того момента и начался для него мучительный процесс переосмысления, который, может быть, и привел его к вольным каменщикам. «Какой-то смысл должен же быть. А иначе – родился. Женился. Нарожал детей. Ел. Пил. Спал. Сдох!» С тех пор много чего он повидал. Но вопросик все еще оставался…

Жилистый португалец за рулем что-то залопотал на ломаном английском. И Олег увидел впереди какую-то серую каменную гору.

– Томар! Томар! – повторил потомок конкистадоров.

Они остановились у обочины дороги. И впереди на высоком, но пологом холме разглядели величественное сооружение – длинную, сложенную из светлого то ли гранита, то ли песчаника стену, которая окружала сам замок.

Они оставили машину на площадке и, обойдя высоченный бок каменной башни, пошли к воротам.

Расположение ворот в замок тамплиеров было такое же, как и во всех подобных сооружениях, виденных им в разных местах. Крепости – они все похожи. Высокие надвратные башни. Затем длинный узкий проход между стенами. Извилистые повороты. Узкие лестницы.

Конечно, здесь имеется громадный донжон – главная башня с флагом. Конечно, внутренний дворик перед ней простреливается насквозь. А во дворе этом растут деревья и стоят лавочки. И на одной из них сидит, ожидая их, экскурсовод. Увидев их, он машет рукой. Подходит. Представляется:

– Пьетро!

Это был маленький черный человек лет тридцати пяти. С бритой головой. В джинсах и очках. На щеках трехдневная щетина. Расстегнутая рубашка, под которой проглядывала поросшая курчавыми волосами грудь. На ней крест.

Затейкина, разглядев нового экскурсовода, тихонько зашептала Олегу:

– Ни черт, ни ангел!

Водитель с экскурсоводом, не обращая внимания на туристов, экспрессивно размахивая руками, что-то выясняли по-своему.

Наконец шофер удалился. А экскурсовод перешел к делу.

Говорил он по-русски. Быстро. Как будто строчил из пулемета. И двигался тоже быстро. Как бы рывками.

Уже минут через сорок они осмотрели и ротонду двенадцатого века, в которой тамплиеры проводили свои ритуалы, и узорное каменное окно с тамплиерским крестом, канатами, ракушками, водорослями, и фонтан с дельфинами. Все здесь говорило о былом великолепии и мощи ордена.

Вообще замок поразил Олега контрастом. Мрачный снаружи. И живой, роскошный внутри.

Оттарабанив, судя по всему, обязательную программу, Пьетро слегка «сдулся». Стал двигаться помедленней, и с ним можно было теперь поговорить, чем Олег Павлович и воспользовался.

– Скажите, Пьетро, правда, что сюда и перебрались тамплиеры, бежавшие из Франции?

– Да-да, сюда они и приехали!

– С пустыми руками?

– Нет, некоторые свидетельства говорят, что за три дня до того, как начались аресты тамплиеров, по Сене прошел флот, состоявший из галер. Тамплиеры, похоже, вывозили свои сокровища. И шли корабли сюда, в Португалию.

– И что, их до сих пор не нашли? – спросила Затейкина. – Ведь тамплиеров сожгли и разогнали давным-давно.

– Есть одна очень правдоподобная версия. И она гласит, что на эти деньги были организованы экспедиции, в которых совершили Великие географические открытия. На эти деньги была открыта Америка…

– Ну, они загнули! – даже присвистнул Мировой. – Открытия были когда? Намного позднее…

На что Пьетро улыбнулся всей своей небритой физиономией:

– Вы что же думаете, если путешественники-португальцы открыли Америку, то сразу начали всем об этом рассказывать? Чтоб туда устремились авантюристы со всего мира?! Нет, конечно! Они держали свои открытия в глубокой тайне больше ста лет. И только когда это стало уже невозможным – объявили о них. Так что сокровища сыграли свою роль. Впрочем, как и тамплиеры. А иначе как можно объяснить, что нищие португальские королевства нашли средства на организацию такого количества экспедиций? Ведь мы знаем только о тех, что закончились удачей. А сколько было еще и всяких других, о которых мы ничего не знаем? Видно, не зря на парусах каравелл были нашиты кресты ордена тамплиеров.

Они вышли во внутренний дворик крепости. И оказались, как пояснил гид, в монастыре Иисуса Христа.

Монастырь потряс туристов оригинальными очертаниями и безупречной красотой форм: арочные каменные сооружения, огромное количество света, прохлада каменных залов, высокие гулкие потолки, внутренний двор, засаженный деревьями и цветами.

И пустота.

– А вот здесь жилые помещения! – Пьетро завел их в длинный – аж дух захватывало – широченный каменный коридор-галерею, в который выходили длинные ряды дверей. В этих кельях жили рыцари-тамплиеры и их оруженосцы.

– А когда тамплиеры исчезли, что здесь было?

– В последние годы двадцатого века тут было, как это определить, чтобы было понятно, духовное училище, духовная семинария, где готовили священников для португальских церквей.

– А теперь?

– А теперь поток иссяк, желающих стать священниками мало. И семинарию благополучно закрыли. Молодежь не хочет становиться слугами Божьими. Не хочет идти в монахи. Не модно это нынче.

– Из-за целибата? – спросила Марина.

– Частично! – ответил португалец. – В основном просто не верят. Не хотят ломать свою жизнь. Люди хотят развлечься, насладиться комфортом, а церковь требует служения. Вот храмы и пустеют.

– А зайти в келью можно? – спросила Марина.

– Да, мы можем зайти. Здесь все двери открыты.

Они открыли тяжелую почерневшую и высохшую от времени дверь с кованой железной ручкой.

За дверью была небольшая комната с вымощенным камнем полом, белеными потолками и дверью в стене, ведущей в соседнюю келью.

– А это зачем? – удивился Мировой.

– А это – для того чтобы братья могли общаться, совместно молиться.

Мировой слегка усмехнулся, вспомнив наставления, прочитанные им где-то в показаниях тамплиеров: один из старых рыцарей советовал молодому ни в коем случае не встречаться с женщинами. А если уж совсем будет невмоготу, лучше лечь в кровать к другому брату, крепко прижаться к нему…

Заметив его усмешку, Пьетро добавляет:

– Совместная молитва лучше доходит до Господа.

Мировой не стал спорить. Просто подумал: «Обычные люди. Такие же, как и мы. Жили, страдали». И спросил:

– Тамплиеры исчезли, в наше время была семинария, а до нее что здесь было?

– Монахи монастыря Иисуса Христа жили в этих кельях.

– Слышал какие-то легенды, мифы и не до конца понятные организации. Вы слыхали что-нибудь о Приорате Сиона? Якобы они – наследники ордена.

– Да, и не только из книги Дэна Брауна, – печально заметил Пьетро. – Пишут, что оставшиеся после разгрома рыцари-тамплиеры создали такую организацию, как Приорат Сиона. И будто бы она, эта организация, хранит великую тайну о том, что Иисус Христос был женат на Марии Магдалине. И у него были дети, которые должны были править миром. И якобы династия Меровингов – это и есть потомки Христа.

– Но можно ли этому верить? – резонно спросила Затейкина. – Одни слова. Организация ведь тайная. Доказательств нет.

– Я читал где-то, что это фальсификация одного современного ловкача. Якобы он все это выдумал в пятидесятых годах прошлого века, – заметил Олег.

– А масоны? – спросила Марина. – Они имеют отношение к рыцарям?

В ответ Пьетро только засмеялся, показывая крепкие зубы. И перевел разговор в другое русло:

– Возможно, Приорат Сиона и выдумка. А вот Евангелия, которые были найдены в конце девятнадцатого века и в тысяча девятьсот сорок шестом году, – это правда.

– Какие Евангелия?

– От апостола Филиппа, – сказал гид, – и Евангелие от Марии Магдалины. Есть такие. Они не вошли в канон, остались апокрифами. Но в них есть интересные вещи. О любви Христа к Марии.

Они еще долго любовались шедеврами португальской архитектуры, воплотившимися во всех достижениях искусства эпохи Мануэлино. Заглянули в небольшой романский храм, напоминающий о Гробе Господнем в Иерусалиме, прошлись по крытой галерее короля Филиппа Второго Кастильского.

Даже посидели в расставленных вдоль стен в храме деревянных креслах с высоченными спинками, где восседали во время торжественных богослужений рыцари-тамплиеры.

«Значит, правы критики, – думал Олег Павлович, возвращаясь обратно. – Никакие мы не наследники ордена. Зачем же тогда сочинять, врать?»

«Черт меня дернул согласиться на эту авантюру, – думал Олег, осторожно спускаясь по каменным ступенькам все ниже и ниже. – И как ловко они меня подтолкнули на это!»

А во врытой в землю башне с каждой пройденной ступенькой становится все темнее и темнее. Когда он вышел из кондиционируемого салона машины и вдохнул воздух, ему показалось, будто две кипящие струйки осторожно прокрались в ноздри. В лицо ударило невидимое пламя. И появилось такое ощущение, будто он – в фокусе гигантской линзы.

Он почти пробежал по горячим камням. И оказался в саду усадьбы. Тут было полегче.

«Не зря в этих местах летом жили португальские короли и знать, – думал он. – Понимали, что от палящего солнца можно укрыться только в тени парков, в горах».

В Кинта да Регалейра он приехал, что называется, по звонку. Вчера созвонился с той самой правнучкой масона, которая должна была передать ему архив ложи. Точнее, позвонила она сама. И произнесла пароль. Слова, якобы произнесенные самим Соломоном: «Ужели не будет помощи сыну вдовы?» А затем старческий голос поздоровался с ним:

– Здравствуйте, Олег Павлович! Вас беспокоит баронесса Розенгольд. Внучка господина Гальперна.

Конечно, он был тоже по-европейски вежлив.

Старушка предложила встретиться здесь. В Кинте. В усадьбе Регалейра.

Он согласился.

А вот дальше пошла хрень. Когда он подъехал сюда, снова раздался звонок. И бабушка объяснила, как ему попасть к ней на свидание. Через врытую в землю башню. Он был сегодня один. Его спутницы – все три – отправились смотреть дворец Пена.

Пришлось идти искать вход. Нашел его среди камней и стал спускаться вниз. Но по мере спуска ему становится все хуже и хуже. С чем это связано – он знал. Клаустрофобия. Боязнь замкнутого пространства. Стала она проявляться еще на флотской службе.

По молодости лет и репортерской лихости захотел поучаствовать в учебном выходе из «затонувшей подводной лодки». Надел на голову шлем. Гидрокостюм. И смело полез в торпедный аппарат. Но, оказавшись в узкой металлической трубе, неожиданно запаниковал. А когда пустили воду, сердце заколотилось так, что могло порваться в груди. Он забился, закричал, потерял сознание.

И теперь вот эта труба, уходящая все ниже и ниже под землю. Чувство животного ужаса начало сжимать сердце и душу. Хотелось немедленно прекратить спуск и броситься наружу. Но он взял себя в руки и зашептал самому себе:

– Тут прошли миллионы обычных людей. Неужели я не смогу?! Что тогда подумает бабуся?

И, стараясь не думать о плохом, молча продолжил шагать по узеньким ступенькам винтовой лестницы. Главное – не дотрагиваться до поросших мхом стен. И считать: «Раз-два-три, четыре, пять…»

И так пятнадцать ступеней вниз. Отметил: «Есть! Пройден еще один пролет!»

Он знал, что таких пролетов девять. Это как у Данте. Видимо, оттуда и взято. Девять пролетов. Девять кругов ада.

Ниже. Еще ниже.

Чем глубже он спускался, тем тягостнее, сумрачнее становилось у него на душе: «Вот еще один пролет. Кажется, седьмой. Боже, куда я попал! В какую историю? И зачем мне это надо?!»

Олег остановился, посмотрел вверх. Где-то там, далеко-далеко, увидел круглый кусочек голубого неба, обрамленный серыми стенами колодца.

«Старая ведьма! Устроила испытание!»

Стало немного легче, когда он увидел на стене масонский знак – треугольник в сиянии лучей. А в нем – глаз, символ Великого Архитектора Вселенной.

Еще несколько шагов – и он оказался на дне. Под ногами был мраморный пол колодца, украшенный крестом в небесной сфере, окруженной пятиконечными звездами – знаком ордена Христа, который путают с крестом ордена тамплиеров. Но Мировой знал, что, когда тамплиеры укрылись в Португалии, король, чтобы не раздражать государей соседних стран, реформировал орден. Они просто стали называть себя монахами ордена Христа. И слегка изменили свой символ – тамплиерский крест.

А все остальное осталось у них прежним. Жизнь, быт, обряды.

Ну вот, можно выдохнуть. Но тут несколько входов в пещеры. Какой из них выбрать?

Олегу уже стало легче. Он понял смысл этих хитросплетений тропинок, деревьев, кустарников, символов. Речь шла о символическом, как все у масонов, поиске пути. Вот и сейчас он должен был найти тот вход в пещеру, который выведет его к воде.

В некоторых пещерах имелась подсветка, которая уж точно облегчала его задачу. И должна была вывести к нужному месту.

Олег ступил в тот вход, где тянулась такая тонкая, как шнур, световая полоска, и пошел вперед.

Но контуры пещеры стали сужаться, а сам Мировой опять почувствовал, что подступает клаустрофобия, но шагал вперед.

И… наткнулся на тупик. Пещера заканчивалась каменной стеной.

Обогащенный таким опытом, Олег Павлович вернулся и пошел ко второму входу. И на выходе оказался где-то в лесу.

Только поход в третью, условно говоря, дверь вывел его в нужную сторону. Но что интересно: эти походы туда-сюда его чем-то успокоили, прошел страх темноты, тесноты. Болезнь отступила, так как у него появляется некий азарт. И цель.

И действительно. С третьего захода он оказался под нависшим берегом у озера. Вышел и выдохнул: «Ну, слава богу!»

Как учили, левой ногой наступил на первый плоский, чуть возвышающийся сейчас над гладкой прозрачной водой, камень.

В озере полно водорослей и крупных, разноцветных рыб.

С камня на камень – и он на берегу.

Вышел на поляну. Здесь стоял огромный каменный стол, испещренный мистическими знаками. Судя по всему, он служил алтарем, жертвенником. У стола оказалась огромная, тоже каменная скамья. На скамье сидели двое. Маленькая, чистенько и прилично одетая, ссохшаяся старушка в шляпке. Рядом с нею – одетый в шорты и майку худой мужчина с длинным вытянутым лицом и черными, щеткой, бровями.

Увидев выходящего «из вод» Олега, они дружно встали и поприветствовали его.

Мировой протянул им руки и хотел ограничиться рукопожатием. Но и бабуля, и ее спутник совершили еще и «братское лобызание». (Троекратный перекрестный поцелуй, знак взаимного доверия и желания прийти на помощь.)

Мировой представился. Они тоже.

Мужчину звали брат Джузеппе. Похоже, он итальянец. В коротком разговоре тут же на скамеечке, наконец, кое-что прояснилось.

«Бабушка – луфтон[2]», – отметил про себя Мировой.

Она говорила на русском с небольшим акцентом:

– Видите ли, молодой человек. Мой дедушка Александр Гальперн был видным масоном еще до революции семнадцатого года. Он являлся членом Петербургской ложи «Астрея». И очень активно участвовал во всех событиях. Во время Гражданской войны он покинул Петербург и осел после долгих странствий в Париже, где так же активно участвовал в создании русских масонских лож. Можно сказать, он был последним русским масоном до того момента, когда в начале шестидесятых годов прошлого века, по причине кончины всех оставшихся в русском дореволюционном масонстве братьев, была закрыта последняя ложа. Но после дедушки остались архивы. И еще какие-то документы.

И внучка известного российского масона сообщила ему дальше, что имеет возможность передать российским наследникам архивы. А также различные символические предметы: оригинальный молоток мастера, фартук, перчатки, ордена. Ну, в общем, поговорил он со своими новыми знакомыми и предложил вариант:

– Давайте посмотрим, что у вас есть, – сказал он. – Конечно, я не могу сейчас забрать с собой весь архив. Я ведь ограничен местом и багажом. Но я думаю, мы решим проблему в ближайшее время.

Вместе со своими новыми знакомыми он покинул это «масонское логово», и они направились к месту, где хранились архивы ложи.

Небольшой красный автомобильчик катил по узким улочкам Лиссабона. Вверх. Вниз. Олег смотрел в окошко и чувствовал разницу в уровне жизни у европейцев.

Если в Париже видно сытое благополучие, то в Лиссабоне полно нищих и разного рода, как он их назвал про себя, «музыкантов» (когда люди побираются, делая вид, что заняты искусством). Кругом – неубранный мусор. Обшарпанные фасады каменных домов. На стоянках полно старых авто.

Они приткнулись на стояночке перед церковью. Вышли из машины, и пока Мировой оглядывал этот вовсе не туристический район, итальянец кого-то вызванивал.

Олег спрятался в тени одинокого ветвистого дерева и позвонил Марине. Задал сакраментальный русский вопрос:

– Ты где?

– Да мы тут зашли в один магазинчик сувенирный, – ответила она, – выбираем…

– И что там есть? – для приличия поинтересовался он.

– Да тут есть прикольные вещицы. Формочки для замораживания льда в виде фаллосов. Вроде и не секс-шоп… а вот пепельница в виде женских гениталий…

Олег Павлович не удивился. Размеренная и тоскливая европейская жизнь требует, чтобы люди хоть чем-то развлекались в этом мире, где годами ничего не происходит. Понятно ему и то, что его боевая подруга свято выполняет заповеди туриста, которые он когда-то сформулировал в шутливой форме. Первая из этих заповедей гласит: турист должен постоянно покупать и потреблять всякие сувениры, еду и напитки, тем самым способствуя росту благосостояния хозяев. Вторая: турист должен постоянно восхищаться красотами и достопримечательностями.

Третья, хотя, может, она и первая: турист должен быть вынослив, бодр и платежеспособен. И четвертая – на десерт: турист должен стойко переносить все тяготы и лишения поездки, не жаловаться на живот и вовремя принимать «таблэтки».

Наконец в дверном проеме храма появился какой-то человек. Он помахал Джузеппе рукой, и они втроем зашли в притвор. Ребята обменялись масонским рукопожатием. И невысокий, полный, как бочонок, лысый человечек провел их через пустынный зал. Немного по ступенькам вниз. И они оказались перед закрытой незаметной дверью.

Сопровождающий погремел, позвенел ключами. Открыл.

Это был складик, где стояли не использовавшиеся старые распятия, какие-то, видимо, богослужебные сосуды, упакованные вещи, подношения храму.

Зажгли свет. И Джузеппе указал Мировому на несколько картонных коробок, стоявших в углу.

– Вот архив и артефакты ложи! – торжественно заявила бабушка.

Мировой подошел.

Все коробки, а их было семь, были плотно упакованы и перевязаны бечевкой. Елизавета Петровна аккуратно платочком смахнула пыль с одной из них, развязала тесьму и достала порыжевшую кожаную папку с тисненными на коже масонскими знаками.

– Здесь хранится самое важное, о чем говорил мой дедушка. Это завещание. Я отдаю его вам! Чтобы оно дошло до русских братьев. Обещайте мне сделать это!

– Обязательно! – Тронутый торжественностью и символичностью момента, Мировой бережно взял тяжеленную папку в руки. На коже сверху виднелась тисненая надпись на латыни: «Audi. Vide. Tace»[3].

Отпраздновать передачу архива решили в Эшториле. Мировому подсказали, что там ресторан с хорошими рекомендациями.

Действительно, небольшой зал впечатлял – в первую очередь интерьером. Высоченные потолки, белый мрамор пола, деревянные дорогие панели на стенах, портреты королей, серебряные приборы на белоснежных скатертях, люстры, светильники, накрахмаленные салфетки.

Дорого. Солидно. А главное – комфортно.

Принесли хлеб с маслом. Легкое красное вино.

Разговор оживился в ожидании заказа. Сначала выпили за братьев-масонов во всем мире. Потом – конкретно за Елизавету Петровну, сохранившую архив.

Торжественные старые седые официанты принесли салат.

Похрустели.

Олег Павлович, прежде чем говорить свой очередной тост, долго рассматривал на свет лампы прекрасное алое вино в бокале. Наконец поднял бокал за тонкую ножку и произнес:

– Все мы знаем, что при посвящении в высший градус – тридцать третью степень Рыцаря Кадош – испытуемый выпивает из черепа красное вино, которое превращается в яд для него, если он солжет в чем-то. Я, конечно, еще не достиг такого высокого посвящения, но сегодня, в такой торжественный день, когда, можно сказать, в Россию будет возвращен архив нашей старейшей ложи «Астрея», хотел бы выпить с вами это прекрасное вино и произнести лозунг этой высшей степени: «Vincere aut mori!»[4] – и Олег, чокнувшись по-русски, выпил бокал до дна. Его собеседники отпили по глотку, и торжественный обед пошел своим чередом…

…Джузеппе говорил быстро и говорил на итальянском, иногда вставляя русские слова и фразы. Слегка раскрасневшаяся Елизавета Петровна едва успевала переводить. Его страстная речь касалась истории с итальянской ложей «Пропаганда-2»:

– Ложа, которая существовала до восьмидесятых годов двадцатого века, никак не может быть примером или образцом для масонов всего мира. Здесь вся проблема в личности самого Личо Джелли. Он просто был таким человеком, который плел заговоры, хотел власти. И пытался установить свою личную диктатуру. В этом причина краха ложи. В его безмерном самолюбии, жажде власти. Конечно, эта история тогда страшно отразилась на нашем движении.

Елизавета Петровна неожиданно остановила его:

– …Конечно, Личо Джелли – особая личность в истории масонства. Но другие, как они пошли на это? Вспомни, Джузеппе, в ложе у Джелли была вся элита Италии…

Возразила и взглянула на Олега. Поняла, что он не понимает, о чем идет речь. И принялась рассказывать, разъяснять ему:

– Вы должны эту историю знать, чтобы не впасть в искушение. Дело было так, молодой человек и наш брат. Как-то в восьмидесятых итальянская полиция произвела обыск в кабинете одного крупного масона, нашего брата. Его звали Личо Джелли. Полиция не имела никаких претензий к самому Джелли. Она искала бумаги его друга – банкира. Тот был замешан в финансовых махинациях, из-за которых обанкротился принадлежавший ему банк. Документов банкира полицейские не нашли. Зато нашли какие-то списки людей с именами и фамилиями, а также с суммами денежных взносов. Полицейские забрали эти документы, не придавая им никакого значения. Передали их начальству. А начальство не будь дураками, так как в списках значились важные люди, направило их прямиком к премьер-министру. Тогда премьером, кажется, был Форлани? – бабушка обратилась к Джузеппе на итальянском. Тот недовольно шмыгнул носом, отпил из бокала вина и утвердительно кивнул:

– Си!

– Когда Форлани с ними ознакомился, то пришел в ужас. Это были списки тайной масонской ложи «П-2». А в этих списках кого только не было! Три министра его правительства. Советник президента Италии. Десятки парламентариев. Все руководители секретных служб. Генеральный прокурор Италии. Судьи. Начальник финансовой гвардии. Кроме того, там числились крупные банкиры, промышленники. Сотни чиновников из разных министерств. Но особенно много было военных. Начальник генерального штаба итальянских военно-морских сил, заместитель главнокомандующего военно-морскими силами НАТО в Южной Европе. Всего около двухсот человек. Только один был в чине капитана. Остальные – полковники, генералы, адмиралы…

Мировой с большим интересом слушал этот рассказ о недавней итальянской истории и потихоньку потягивал винцо.

Холеные, важные официанты неторопливо с шиком подали горячее.

– Сама ложа была организована наподобие штаба для управления страной. Разбита на семнадцать секторов. Семнадцать или восемнадцать? – Елизавета Петровна переспросила Джузеппе на итальянском.

– Мамма миа! – сердито воскликнул тот. – Сколько лет прошло! Как вы все помните?!

– Что ж не помнить, если мой отец был членом это ложи. И рассказал мне все!

Джузеппе уважительно замолк.

Мировой снова утвердительно подумал: «Так она точно луфтон».

– В ложе были не только итальянцы. Крупные люди из Аргентины, Бразилии, Либерии. Всего она насчитывала около трех тысяч членов.

– Впрочем, о составе таких суперлож, – все-таки не выдержал и показал свою осведомленность Джузеппе, – знают лишь высшие лица. Это великий магистр ложи и верховный руководитель масонства всей страны.

– Си! Си! – кивнула головой Елизавета Петровна, прервала его монолог и продолжила: – И посвящались такие люди по особенному ритуалу, без лишних лиц. Это называется «на острие меча» или «на ушко магистру». Рядовые члены суперложи не знают ее полного состава.

– Лишь Личо Джелли знал всех! – добавил Джузеппе по-русски, накладывая мясо себе на белую фарфоровую тарелку особенной «сюрреалистической» полуквадратной формы.

Олег Павлович улучил момент, чтобы спросить:

– Понятно, что секретность соблюдается в ложах всегда. Но в таком виде? Зачем?

– А затем, молодой человек, – бабушка упорно величала его молодым человеком, видимо, считая таковыми всех, кому еще не стукнуло за пятьдесят, – что такой секретности требовали дела этой ложи!

В разговор снова вмешался Джузеппе:

– В общем, премьер-министр Форлани все-таки решился. И передал эти списки в прессу. Что тут началось!

«Зачем русскому масону знать о делах давно минувших дней?» – думал о нем сочувственно Мировой.

Но Елизавета Петровна то ли не понимала, то ли намеренно вела разговор в том же разоблачительном русле:

– Началось расследование, – шелестела она, – и ложа принялась заметать следы.

– Следы чего? – удивился Мировой.

– Оказалось, что ложа управлялась из Соединенных Штатов Америки. И вся ее деятельность планировалась ЦРУ.

– Вот как? – удивился Олег еще больше.

– Джелли через членов ложи из спецслужб формировал отряды террористов, так называемые «красные бригады». Они получали оружие из Франции с баз НАТО.

– Их привозили французские храмовники, масонское отделение, сформированное из членов французских секретных служб, – уточнил итальянец.

– В Италии начался террор. Убийства военных, пограничников, политиков, журналистов.

– Но зачем? – искренне недоумевал Олег Павлович. – Ведь это же грязная политика?!

– Этим Джелли и ЦРУ хотели скомпрометировать коммунистов, которые были очень сильны в стране.

– Деньги на все эти операции брали у банкиров. И в результате в банке Амброзиано у близкого к Джелли банкира Кальви образовалась огромная дыра в бюджете. Он поехал в Лондон, чтобы там договориться о кредите. Через несколько дней его нашли повешенным под лондонским мостом.

– А его секретаря выкинули из окна небоскреба в Милане.

– Это уже когда Джелли начал заметать следы! Тогда убивали всех подряд. Судей, адвокатов, рядовых агентов, журналистов.

– Си! Си! – подтвердил ее слова Джузеппе.

– Скажите тост! – попросила бабушка.

К концу обеда официанты подали десерт – нечто невообразимое из фруктов и сладостей. А к нему – такую коробочку-шкатулку со счетом. Мировой оплатил счет. И, прикинув обстановку, положил в ящичек еще одну красную бумажку номиналом в пятьдесят евро. На чай!

На выходе торжественные официанты выстроились в ряд. И любезно простились с дорогими гостями.

Весь этот вечер Олег Павлович вспоминал застольный разговор. И переваривал. Потом открыл заветную рыжую папку. Достал оттуда посеревшие от времени листы. И принялся читать…

Рейс из Барселоны прибыл в Пулково почти по расписанию. Опоздал ненадолго. Всего на пару часов. Но их все равно никто не встретил. Ни его. Ни ее. Так надо.

Уезжали поодиночке, чтобы никто не засек. И вернуться по домам должны так же. Со своими спутниками и спутницами по путешествию они простились еще вчера. На корабле.

Как говорится, теперь каждый за себя. Один Бог за всех!

Они сидели в зале аэропортового ресторанчика. Коротали время в ожидании машин. Он вызвонил своего водителя. Она поедет со своим. А пока пьют: она – кофе, он – чай.

«Была без радости любовь – разлука будет без печали», – повторяет Олег про себя невесть откуда взявшуюся присказку. Вчера они в очередной, а скорее всего в последний, раз пытались преодолеть тот стеклянный барьер, который так и остался между ними, несмотря на две недели, проведенные вместе. Они сидели на своем большом корабельном балконе. И, как это частенько бывало, наблюдали то ли за комедией, то ли за драмой, которая разыгрывалась у них на глазах в бухте.

Четверо подростков на маленькой лодчонке с парусом пытались пересечь бухту. Но попытка их была безуспешна. Парус обвис. Хода нет. И в конце концов лодчонка перевернулась. Молодежь барахтается в воде и пытается привести судно в нормальное положение. Кое-как им это удается. Один залезает в лодку. И начинает вычерпывать воду ведром. Остальные держатся за борта.

Но лодка опять кренится, черпает воду бортом…

И игры на воде продолжаются. В конце концов к ним подходит спасательный катер с гордо поднятым флагом. Цепляет лодочку на трос. И тащит к берегу.

А Мировой именно в эти минуты наконец-то расстегивает крючки ее тугого лифчика. Затем они перебираются внутрь, на свою двуспальную кровать. И вроде бы что-то у них начинает получаться. «Главное – не торопиться! Главное – не слишком стараться!» – думает он, медленно-медленно пробираясь сквозь ее и свои комплексы и проблемы. Она берет процесс в собственные руки. И начинает шептать ему: «Сзади! Сзади!» Ему не надо повторять пожелание трижды. Начинается сумасшедшая езда.

Теперь они – как одно целое, диковинное, слитое вместе существо. А она все подгоняет его: «Давай! Давай! Быстрей! Быстрей!» Пока их совместное движение не становится совместным содроганием.

А потом они лежали мокрые. И обессиленные.

Неожиданно она находит его руку. И сжимает в своей ладони его пальцы. Единственное живое проявление нежности, которое он увидел с ее стороны за эти две недели…

И теперь, перед прощанием, похоже, навсегда он пытается уловить хоть какой-то проблеск чувства с ее стороны.

Но она все так же холодна, спокойна. И молчалива.

Разговор не клеится, несмотря на все его попытки лгать о своих чувствах. И вдруг она неожиданно для него говорит:

– Я недавно рассталась с одним человеком. А начиналось у нас с ним все странно. Познакомились. И он привязался ко мне как банный лист… и ходил, ходил. Достал! Таким проще дать, чем объяснять, почему не хочешь с ним спать. Взял измором. И с того раза пошло-поехало. Мы не могли оторваться друг от друга восемь лет…

«Эх, вот оно что! – наконец понимает Мировой. – Она извиняется передо мной, что использовала меня, как лекарство от него… Горькое же получилось лечение от депрессии. Особенно для меня».

Чужая душа – потемки. Окошко открылось и опять захлопнулось.

Ему стало обидно. Душу жгло самолюбие. Ведь он хотел, приглашая ее в поездку, добиться чего-то особенного. Покорить ее. Пробудить что-то в этой самовлюбленной душе. А она, оказывается, играла с ним! Он понимает, что поезд ушел. Но борьба самолюбий не закончена. И кидает на кон последний козырь. Чтобы пробить ее:

– Слушай! Выходи за меня!

Но, судя по всему, и эта перспектива не согревает ее холодную уставшую душу. Она как истинная женщина не говорит ни да, ни нет. Ускользает. Переводит разговор на другое:

– О, кажется, дочка звонила. Надо ответить! – И принимается писать что-то на экране смартфона.

А он сидит, как…

И только когда она шепчет: «Спасибо за все!» – чмокает его в щеку и идет к выходу, он понимает: все закончилось.

И странно радуется. «Господи, хорошо, что пронесло! А то мои игры в благородного рыцаря довели бы меня до цугундера. И что бы я с ней делал, согласись она выйти за меня? Чтобы жить вместе, нужно иметь хоть что-то общее. А тут…»

На пороге ресторана появился верный Андрюха.

И жизнь возвратилась в прежнее привычное русло.

Прошло то время, когда отпочковавшийся от умирающего красного гиганта – третьего уицраора России – желто-голубой жругрит с завистью взирал на своего трехцветного собрата. А тот, капля за каплей, пил кровь своего отца.

Продолжалось это недолго. Потому что Стэбинг торопил его и требовал действия. И «жовто-блакитный», приподнявшись на своих еще слабых щупальцах, медленно отполз в сторону удела, отведенного ему игвами.

Там он начал оправляться от родовой травмы. Набирать силы. Напитываться ненавистью к брату.

А четвертому жругриту плохо. На него навалились со всех сторон игвы и раругги. Рвут его острыми зубами. Бьют, не давая подняться и выступить на защиту русского сверхнарода. Вяжут тяжкими путами…

Но и судьба двухцветного не усыпана розами. Его задача сложна. Ему предстоит стереть из памяти попавших под его власть людей тысячу лет истории. Лишить их своего языка. В конце концов, убедить их в том, что они не часть русского сверхнарода, а отдельная нация.

И как венец деятельности – натравить русских на русских.

И тогда гаввах потечет к Гагтунгру рекою.

Но как сделать это великое дело? Путь длинен. Сложен. А народ консервативен. У него нет собственной истории. Нет героев. С языка надо начинать этот процесс. С переименования. Стереть из памяти слово «Малороссия» и назвать этот кусок земли по-другому. Пусть будет просто. Окраина. Или Украина.

Первый шаг сделан. За ним будут следующие. Они все еще вспоминают: «Украина – це Россия!» Надо бросить новый лозунг, новое клише, которое отделит эту часть его удела от прошлого. Подойдет вот это: «Украина – не Россия!»

Ну, а найти броскую формулу, за которой народ пойдет дальше, уже не составит труда. И жругрит подбирает ее: «Украина – це Европа!»

Надо исказить великий и могучий язык, на котором общается эта часть подпавшего под его власть народа. Чуть-чуть изменить слова. Вытащить из затхлого подпола полузабытое наречие. И объявить его истинной ценностью. Пусть тешатся. Балакают. Розмовляють. Радуются как дети тому, что нашли себе новую игрушку.

Главное – чтобы затуманились мозги. Появились завихрения в головах. Зыбкость и неопределенность в восприятии мира.

Народы живут мифами. Истинные факты, причины и следствия интересуют только профессиональных историков. А их – раз, два и обчелся. Значит, надо запустить в оборот такой трансмиф, который будет рассказывать о былом величии, славе и свершениях. Даже если все в нем придумано от начала до конца. Только миф может сделать из предателя борца. Из убийцы – благодетеля. Из разбойника – героя.

В длинной истории народа много разных людей. Героев и подонков, великих и ничтожных, красивых и безобразных.

Надо выбрать тех, которые нужны новому уицраору Украины – Укрону. Вознести их на пьедестал. Заставить народ изучать их деяния. Поклоняться им.

Для этого Укрон должен освободить, добыть из сакуал (подземных узилищ) души предателей, убийц, клятвопреступников. И вывести их на свет.

И дело идет. Вылезают из нор и щелей еще живые, полные ненависти и злобы убийцы и мерзавцы. Берут в руки факелы и плакаты. И идут по городам и весям, вещая «новую правду». О своих отцах и дедах.

Трудно преодолевать сопротивление взрослых, поживших людей. Они знают настоящую историю. Поэтому Укрон берется за сознание тех, чей разум чист. В них надо заложить новую программу. Программу ненависти. Чтобы в нужный момент миллионы новых каинов принялись по команде убивать своих братьев.

Мраком окутывается Украина. Мраком и страхом. Наливается шаввой Укрон. Опутывает щупальцами сердца людей.

Радуется своему успеху Стэбинг. Полон он великих надежд на Укрона.

Теперь, когда обессиленный игвами и раруггами, связанный по рукам и ногам, лежит на земле уицраор великодержавия России, можно отдохнуть.

И спокойно потреблять гаввах.

Есть, конечно, еще на этой земле высокие, светлые души – монады. Но их участь предрешена. Они будут уничтожены. И опущены в самые нижние слои Энрофа.

О, с каким удовольствием Гагтунгр станет пить новый гаввах, который они будут излучать!

А его будет много. Столько, сколько не было даже в то время, когда Стэбинг по его приказу убил сразу миллионы людей…

Петербург – это единственный по-настоящему европейский город России. В центральной части он неуловимо похож на столицы великих европейских империй – Париж, Лондон и, конечно, Вену.

Но есть и отличия. Дворцы наших богатеев – Юсуповых, Строгановых, Воронцовых – по-азиатски роскошны и по-европейски комфортны.

За годы советской власти Петербург обветшал. Коммунисты все отняли и поделили так, что роскошные квартиры превратились в коммунальные клоповники.

При «новых» властях город слегка «припудрили» и «причесали». Но он так и остался великим городом с областной судьбой. Пасынком у матери-Москвы.

Снаружи парадный, а внутри запущенный и не слишком чистый.

Дом, в котором обитает Олег Мировой, стоит в самом центре. На набережной Мойки. Серый. Высокий. Внизу речка. Напротив – через канал – музей-квартира Пушкина. Рядом с ней гостиница «Пушка ИНН» и ресторан «Ятъ». В соседнем здании, таком же каменном и сером, расположилось японское консульство, возле которого торчит будка полицейского. Стоит перейти мост, нависший над каналом, – и вы на площади перед Зимним дворцом. Левее виден и желто-белый фасад здания бывшего Генерального штаба.

Этот серый дом точно соответствует английскому представлению о жилище: мой дом – моя крепость. Построен он с внутренним двором, в который ведет сквозной проезд, закрытый черными металлическими воротами.

Есть и парадная деревянная дверь с выходом на гранитную набережную. По обе стороны от нее – чаши с яркими, особенно на этом сером фоне, цветами.

Чужие тут не ходят. Для чужих – кодовый замок. И домофон.

Жизнь в доме, несмотря на то что он расположен в самом центре, размеренная. Буржуазная. Пятикомнатная квартира, доставшаяся Олегу от бабушки, отделана в недавно вновь ставшем модным, но известном давным-давно так называемом дворцовом стиле. Стены обиты деревянными панелями, на потолках хрустальные люстры. Картины. Солидные шкафы-витрины. И это не потому, что хозяину этот стиль нравится. Все эти диваны, ковры заведены еще бабушкой. А он решил просто ничего не менять.

В квартире по-холостяцки пустовато и холодновато. Нет безделушек, пуфиков, игрушек и прочего антуража, который выдает присутствие женщин. Все вещи строго на своих местах.

От бабушки Олегу вместе с квартирой досталась в наследство и домработница Катерина. Попала она сюда молодой, а теперь состарилась, растолстела, стала совсем бестолковой и вдобавок ко всему еще и глухой. Мировой, однако, и тут не стал ничего менять. Только купил ей слуховой аппарат.

Собственно, толстая, бестолковая Катерина и ведет все его нехитрое хозяйство. Убирает квартиру, стирает и гладит одежду, меняет белье. Иногда что-нибудь готовит. Но Мировой ее стряпню не любит. Потому что варит и жарит она мясо до «тряпичного состояния». И без изысков. Но он не нанимает никого больше. Нынешняя «обслуга» – слово, оставшееся с советских времен, – слишком, по его мнению, шустрая. И с нею придется вступать в какие-то отношения. А ему это абсолютно не нужно. Так что тихая, простая и привычная Катерина устраивает его на все сто.

Сегодня она должна прийти часам к одиннадцати. И Мировой сам себе варит кофе. Запах ароматного напитка плывет по кухне. Олег, уже одетый, сидит в кресле у окошка. И ждет катер, который отвезет его на работу. (В городе дикие пробки. И он нашел такой вот выход.)

Но катер сегодня запаздывает. И Мировой снова и снова выглядывает в окошко. Там, на водной глади канала, «паркуется» плоскодонный буксир. На палубе суетятся трудяги в оранжевых жилетах и касках. Они натягивают поперек Мойки полосатую ленту. Потом стоящий на соседней барже кран начинает ковшом сгребать со дна канала грязь и мусор. С грохотом вываливает все в причаленную у стенки грузовую посудину.

«Принесла вас нелегкая!» – думает Олег. И понимает, что сегодня ему придется добираться до работы не по просторам Невы и каналам, а через центр и бесконечные пробки на машине. И точно. Раздается звонок. Вадик, капитан, рулевой и матрос одновременно, извиняясь, сообщает, что не может пройти: «Везде коммунальщики чистят русла!»

Мировой звонит водителю, Андрею Демурину. Через пятнадцать минут спускается вниз. Во двор-колодец. И ныряет в кожаное нутро «ягуара».

От Андрюхи дико несет табачищем. В машине курить строжайше запрещено. Поэтому он старается «наркоманить» перед выездом. Но Мировой спокойно относится к его слабостям. Тем более что Андрюха работает с ним с того самого момента, как Олег Павлович впервые получил в свое распоряжение от бабушки вишневые «жигули». С водителем в придачу.

Обычно шофер разделяет и усваивает образ мыслей хозяина. И Андрей не исключение. Хотя и странно противоречивое. С одной стороны, он постоянно слушает либеральное «Эхо Москвы» и настроен совершенно оппозиционно к действующей власти. А с другой – не любит евреев, масонов и разных других «гнилых интеллигентов». Но политика не его страсть. Настоящей его страстью является охота. Вот об этом, о своей собачке, о поездке на Камчатку он готов рассуждать часами.

Железные ворота с электрическим приводом послушно раскрываются. Черный тюнингованный «ягуар» выскальзывает со двора на набережную. Проскакивает по Миллионной улице. Втыкается в пробку перед Троицким мостом. Затем они проползают по мосту, оставляя слева Заячий остров с неповторимым силуэтом Петропавловской крепости. Андрей, увидев в навигаторе, что на Каменноостровском проспекте пробка, сворачивает направо, на Петровскую набережную.

Головной офис компании Мирового располагается на территории бывшего завода газового оборудования. Выкупил он его после банкротства этого предприятия. Капитально отремонтировал, пристроил к бывшей конторе бассейн с залом для фитнеса и зажил, что называется, красивой жизнью.

Наконец они въезжают в кованые ворота и останавливаются у стеклянных дверей офисного здания. На входе охранник в черном костюме. Из бывших военных. Мировой покидает машину, здоровается с охранником за руку и проходит к себе наверх, где и располагается управляющая компания.

В ней всего несколько человек: два экономиста, начальник службы безопасности, юрист, помощники, секретарь. Вполне дееспособный коллектив, готовый реализовать волю руководства.

Сегодня у Олега Павловича намечался не особенно напряженный день, поэтому он решил разобрать архив, доставленный из Португалии.

Начальник службы безопасности – широкоплечий мужчина с громовым голосом и тяжелой походкой – внес картонные коробки, поставил их прямо на полированный стол для совещаний. Олег Павлович развязал почтовый шпагат с болтающейся печатью, с треском отодрал липкую ленту.

В голову Олегу при этом почему-то пришла глупая мысль: «Не вскрываю ли я очередной ящик Пандоры?»

Первой на свет появляется та самая кожаная папка, которую ему торжественно вручили в Лиссабоне. Он открыл ее и начал перебирать пожелтевшие от времени сухие хрупкие листы бумаги – протоколы заседаний дореволюционной «Астреи». Списки участников. Суммы пожертвований. Какие-то фото представительных мужчин в фартуках и белых перчатках.

«Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой… Карнавал какой-то!» – думал он, разглядывая фото разряженных старичков, исполняющих обряд посвящения в тридцать второй градус. Он впервые думал о масонах вот так, без привычного пиетета, и даже сам удивился таким своим мыслям. О «свалке истории».

Ниже лежала большая фотография какого-то масона в полной униформе. Мировой вгляделся в это значительное лицо: высокий лоб, густые черные волосы, зачесанные наверх, холеные усы, опущенные стрелками вниз.

«Одет соответствующе. Белый воротничок. Кто он? Адвокат? Дворянин? Чиновник высокого ранга?»

На обратной стороне фотографии Олег Павлович обнаружил подпись: «Александр Леонидович Гальперн. 1916 г.»

Олег Павлович взял смартфон, набрал фамилию, имя, отчество. Через секунду появились данные на Гальперна Александра Яковлевича.

«Может, ошибка…» – думал он, читая справку.

Гальперн – активный участник масонских лож начала двадцатого века, а впоследствии, в тысяча девятьсот восемнадцатом году, даже секретарь Верховного Совета. «Нет, это не тот. И на фотографии, похоже, не он. А дай-ка я позвоню этой всезнайке Бархатовой! Раз уж она пишет о масонах, то должна знать!»

Бархатова ответила сразу. Как будто ждала его звонка.

– Здравствуйте, товарищ Бархатова! – Мировому чем-то нравилась такая форма обращения. Было в ней что-то прочное, надежное, отличное от нынешних зыбких времен.

– Здравствуйте, брат! – в тон ему с тонким намеком на толстые обстоятельства ответила Бархатова.

Они перекинулись парой фраз о впечатлениях от поездки, о вечной петербургской погоде.

– Вы не знаете такого деятеля, как Александр Леонидович Гальперн? – наконец поинтересовался Олег.

– А зачем он вам? – вопросом на вопрос ответила Мария.

– Да случайно наткнулся на его фотографию в интернете.

– А, случайно! – в голосе Бархатовой была заметна ирония: знаем мы вас! Но развивать тему она не стала. Помолчала секунду:

– Знаете, почему о нем нет никаких упоминаний в масонской литературе и воспоминаниях? В свое время его подвергли так называемой радиации[5]. Вы, конечно, знаете, что означает этот термин?

Она снова замолчала.

Он подумал секунду. И твердо сказал:

– Да, знаю!

– Он был подвергнут радиации! – повторила она. – За то, что оценивал роль русского масонства как деструктивную и абсолютно антироссийскую. А потом он куда-то вообще пропал. Поговаривали, что в Париже, в Булонском лесу, был убит какой-то видный масон из эмигрантов… Но это – из области догадок.

– Спасибо, что развеяли мои сомнения, – холодно-вежливо попрощался Олег Павлович.

Походил немного по кабинету. Вернулся к столу. Стал разбираться дальше с содержимым рыжей папки:

– Так это, значит, брат. Ну, и что этот двоюродный брат нам оставил? Воспоминания? Размышления?

Мировой перебирал сложенные в папку листы, пока не наткнулся на один, остановил взгляд и принялся читать.

«Завещание последнего масона

Я пишу это письмо в те дни, когда Великий архитектор Вселенной уже призывает меня для отчета о проделанной мною работе в этой долгой-долгой истории под названием жизнь. Я пишу это обращение к тем, кто сегодня, на рубеже двадцать первого века, снова воссоздает наше братство в России.

Братья! Я обращаюсь к вам со своей историей, для того чтобы вы не повторили тех ошибок, которые сделали мы – масоны начала двадцатого века…»

Мировому стало чрезвычайно интересно. И он присел в кресло у стола: «Значит, он дожил до постсоветского времени! Ну-ну!»

«Уже в тысяча девятьсот девяностом году в России появился первый масон. И под эгидой Великого востока Франции была открыта первая ложа.

Я с удивлением наблюдаю, как быстро масонство начало свое движение по просторам бывшей Российской империи.

Прошло всего с десяток лет, и в России уже возникла собственная Великая ложа России. А под ее эгидой – десятки новых лож в самых разных городах: «Святой Грааль» в Воронеже, «Омега» в Новосибирске. И далее – в Мурманске, Минске, Санкт-Петербурге, Нижнем Новгороде, Челябинске, Казани, Шахтах и так далее…

Такой же бурный рост наблюдали и мы в начале двадцатого века. Сразу после революции тысяча девятьсот пятого года, когда государь император Николай Второй дал России свободы, началось новое возрождение масонских лож.

Но вот беда – ложи эти брали пример не с английских, где больше думали о духовном росте и совершенствовании, а с французских, связанных с политической деятельностью.

Я помню, как я сам в тысяча девятьсот одиннадцатом году впервые переступил порог масонской ложи.

Сначала шли первые разговоры. Вели их со мной (и одновременно с моим двоюродным братом Александром Яковлевичем Гальперном) господа Керенский, Барт и Лопатин. Они спрашивали о моем отношении к такой организации, которая согласовывала бы действия разных партий, борющихся против самодержавия.

Когда выяснилось мое положительное отношение к такой организации, они предложили напрямую встретиться с ее представителями.

Вообще, как показывает наша (я имею в виду российская) история, русская элита, а впоследствии и интеллигенция, оказались чрезвычайно восприимчивы к западному опыту и западным идеям. Казалось бы, французское масонство, напитанное и поднявшееся на идеях Великой французской революции, – как оно может приложиться к великим просторам и идеалам России? Разный строй жизни, ментальность народа, пространства России – все это требует своих собственных, незаемных идей и решений.

Ан нет, русская интеллигенция так и не смогла выработать ко времени революции ничего своего, незаемного.

Мы так погрязли в чужих заимствованиях, что в конечном счете так и не смогли найти ничего уникального и увлеклись идеями масонства. А они привели нас к Октябрьскому перевороту.

Почему?

Да потому, что идеи, которые проповедовали руководители февраля, не стали подлинными идеями масс.

Я тоже был очарован этими идеями. И в тысяча девятьсот одиннадцатом году, когда ко мне пришли братья в лице господина Барта и еще кого-то, с готовностью заполнил предложенную мне анкету.

Через некоторое время мне сообщили, что ответы мои были признаны удовлетворительными. И меня с завязанными глазами привезли в зал собраний.

Надо тут заметить, что в тот период в нашем масонстве уже были отменены многие обряды, а оставшиеся упрощены.

Так что ни снимания обуви, ни приставления шпаг к груди уже не было. Мне просто завязали глаза и провели перекрестный допрос. Допрос этот фактически был повторением вопросов анкеты. Но все равно обстановка произвела на меня странное впечатление и даже как-то раздражала и покоробила.

Как обычно, управлял этим процессом председатель, по-французски венерабль[6]. Он же задавал и традиционные вопросы типа: “Закрыта ли дверь?”, “Чего хочет брат?” Ну и так далее.

В конце церемонии с меня сняли повязку. И кого же я увидел? На собрании оказалось немало знакомых лиц, как то – Керенский, Переверзев, Барт, Виноградов и другие «государственные люди».

Так я стал «учеником». А через год «мастером». Больше всего меня, конечно, впечатлила обстановка полной конспирации, которая царила в ложах. Один только венерабль знал всех членов. Ячейки организаций не имели права общаться между собою напрямую – только через венерабля.

Никаких секретных знаков у нас не было. Вся избыточная документация уничтожалась.

Степени членов лож хранились в тайне.

В ложах, несмотря на то что их члены принадлежали к разным партиям, царили братские отношения – безусловное доверие друг к другу, стремление взаимно поддерживать друг друга и помогать во всем.

То есть масонские ложи были как бы надпартийной структурой, которая координировала деятельность кадетов, октябристов, меньшевиков, эсеров и других партий.

Я начал активно работать. Мне давались специальные поручения верховным советом. Наконец, уже в начале Первой мировой войны, я понял, что российское масонство, несмотря на свою относительно малую по сравнению с партиями численность, стало серьезной политической силой.

Структурно оно было оформлено следующим образом. Во главе почти всего российского масонства стоял верховный совет Великого востока народов России. В разное время в нем председательствовали разные люди.

На моей памяти генеральным секретарем ВВНР сначала был Н.В. Некрасов. Прямо перед февралем им стал эсер А.Ф. Керенский. Ну а после февраля, в силу большой загруженности, он передал свои полномочия моему двоюродному брату – меньшевику А.Я. Гальперну.

Великим востоком народов России управлялись так называемые советы лож. Их было несколько. В каждый совет входило в среднем по пять лож. А советы уже напрямую координировали деятельность лож на местах.

Сами ложи создавались по определенным профессиональным интересам. Были ложи думские, где собирались депутаты. Ложи литературные – для творческой интеллигенции. И так называемые военные ложи, в которых работали высшие офицеры, генералы и адмиралы.

Таким образом, создалась стройная, а главное, эффективно работающая, мощная система, полностью пронизавшая все структуры реальной власти.

Конечно, впоследствии, уже после Октябрьского переворота и во времена советской власти, все масоны, попавшие в руки чекистов, и даже те, кто эмигрировал, старались особо не афишировать свою деятельность в годы Первой мировой и свое участие в февральских событиях. Этому способствовала как общая обстановка в мире, так и то, что масонские ложи – строго законспирированные организации, свято хранящие тайны.

Но факты остаются фактами. А они таковы!

Уже в тысяча девятьсот шестнадцатом году появились ростки заговоров против царя. Один из них зрел в Государственной думе, возглавляемой председателем М.В. Родзянко.

В основных чертах он заключался в том, что необходимо отстранить императора от власти и передать ее наследнику. Под регентством Великого князя Михаила. Возглавлял это направление А.И. Гучков, масон с тысяча девятьсот тринадцатого года и глава Центрального военно-промышленного комитета.

Он налаживал контакты с военными масонами, которые находились в составе военной ложи.

Гучков и привлек к заговору генералов, начальника штаба Верховного главнокомандующего Алексеева, командующего Северным фронтом Н.В. Рузского, командира бригады 2‐й гвардейской пехотной дивизии В.В. Теплова. Они уже в этот период распределили роли, которые должны будут сыграть.

Уже в это самое время братьями готовились и списки нового правительства России.

Выступление или переворот были назначены на апрель тысяча девятьсот семнадцатого года. А до этого времени масоны благословили убийство «святого старца». Высокопоставленный брат В.А. Маклаков, масон и гуманист, напутствовал убийц Распутина. И подарил Феликсу Юсупову кистень.

Сегодня мы знаем, что революционный процесс никогда не возникает сам собою. Он готовится, подпитывается, финансируется. Это как разжигание костра. Надо сложить дрова, подготовить горючую жидкость. Плеснуть. Дать искру. И тогда вспыхнуть может в любой момент. Так случилось и в семнадцатом.

“Из-за снежной зимы” начались задержки с поставками хлеба в Петроград. И почему-то в городе случилось незапланированное скопление запасных частей, солдаты которых не хотели идти на фронт.

Двадцать второго февраля император уехал в ставку, в Могилев. А уже через день начались волнения. Раньше, чем планировали братья.

Но мы не растерялись. И немедленно начали работу.

Наш план был классическим. Пока народ выходит на площади, совершить переворот, создав новые органы власти в Петрограде. А затем изолировать царя в каком-то удаленном месте. И заставить отречься от престола.

Немедленно Государственная дума образовала из себя зародыш правительства. Так называемый временный комитет Государственной думы. В него вошли братья – генеральный секретарь верховного совета Великого востока народов России А.Ф. Керенский, Н.В. Некрасов, Н.С. Чхеидзе, А.И. Коновалов, М.А. Караулов, В.А. Ржевский.

На уровне столицы братья взяли под контроль и Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Председателем его исполкома стал член верховного совета Великого востока народов России меньшевик Н.С. Чхеидзе. Членами исполкома в ранге заместителей стали тоже масоны – А.Ф. Керенский, Н.Д. Соколов, М.И. Скобелев, Н.Н. Суханов.

Почти одновременно с переходом власти в руки членов Великого востока народов России началась реализация плана по отречению Николая Второго.

Царь узнал о фактическом перевороте в Петрограде, отдал распоряжения о вводе войск в столицу и решил вернуться из Могилева в Петроград.

В это время, судя по всему, по приказу верховного совета ВВНР член верховного совета Н.В. Некрасов начал исполнять план заговорщиков. Действовал он через командированного братьями в министерство путей сообщения комиссара-масона А.А. Бубликова.

Бубликов начал отдавать местному железнодорожному начальству “революционные приказы” о блокировании царского поезда, а также с помощью дезинформации направлять поезд в нужное “революционерам” уединенное место, где их ждали “военные заговорщики”.

Так Бубликов телеграфировал, что станции, находящиеся на пути царского поезда в Петроград, захвачены революционными солдатами и матросами. Это была ложь. Но окружение царя поверило в нее. И поезд вместо Петрограда пошел на Псков. И в тринадцать часов дня первого марта император оказался на станции Дно. Здесь его ждала телеграмма от председателя Государственной думы господина Родзянко, который назначил царю встречу в Пскове.

Но в Пскове его ждал еще один брат-масон и одновременно заговорщик – командующий Северным фронтом генерал Рузский.

Ловушка захлопнулась.

Генерал Рузский встретил прибывших предложением “сдаться на милость победителя”.

В ходе длинного ночного разговора брат Рузский потребовал от Николая Второго отречения от престола. И отказался выполнять приказы царя о подавлении мятежа в Петрограде.

К делу отречения подключился начальник Генерального штаба – М.В. Алексеев. Он решил помочь Рузскому. И разослал командующим фронтами телеграммы с призывом высказаться за отречение императора от власти. Командующие поддержали инициативу Алексеева.

От себя он добавил: “Умоляю Ваше Величество безотлагательно принять решение, которое Господь Бог внушит Вам. Промедление грозит гибелью России”.

К сожалению, император сломался под таким давлением. И принял принципиальное решение отречься.

В это время в Петрограде братья готовили текст отречения. Они передали его в ставку, в Могилев. И оттуда он был передан генералу Рузскому.

Вслед за этим в Псков по поручению и с подачи верховного совета ВВНР прибыл А.И. Гучков и монархист В.В. Шульгин. Свою задачу – получить от самодержца подписанный текст отречения – они выполнили.

Николай Второй отрекся за себя и своего сына в пользу Великого князя Михаила.

Конечно, говорить о том, что именно одни братья-масоны устроили Февральскую революцию, будет абсолютно неправильно. Но то, что они были, как говорится, в первых рядах, – несомненно. И то, что наша организация была самой эффективной с точки зрения захвата власти и ее удержания, – бесспорный факт.

Дальше все было делом техники.

Члены верховного совета ВВНР, которые, собственно говоря, и заправляли делами и во временном комитете Государственной думы и в Петроградском Совете, собрались на заседание в доме М.С. Путятина. И приняли решение о том, что Михаил Александрович тоже должен отречься от престола. Таким образом, династия Романовых должна была свое царствование прекратить.

Конечно, были на этом заседании и споры. П.Н. Милюков и А.И. Гучков выступали за конституционную монархию. Но А.Ф. Керенский пригрозил, что он не ручается за жизнь нового монарха.

И решение было принято.

Текст отречения от власти теперь уже и Михаила составил Н.В. Некрасов.

В ночь на второе марта тысяча девятьсот семнадцатого года было избрано Временное правительство России. Распределение портфелей много времени не заняло, так как списки готовились еще с шестнадцатого года.

В тот же день Петроградский Совет выразил официальную поддержку Временному правительству.

Ленин, который прибыл в Россию только в апреле и говорил о двоевластии, ошибался. Власть и там, и там находилась в руках братьев.

В первом составе Временного правительства практически все министры были членами лож. И несмотря на то что они состояли формально в разных партиях – А.И. Гучков (октябрист), Н.В. Некрасов (кадет), А.И. Коновалов (прогрессист), М.И. Терещенко (беспартийный), А.И. Мануйлов (кадет), А.И. Шингарев (кадет), А.Ф. Керенский (трудовик), В.И. Львов (центр), И.В. Годнев (октябрист), П.Н. Милюков (кадет), – все они были братьями-масонами.

Многие в то время удивлялись: откуда в правительстве появились некоторые малоизвестные и странные фигуры?

Этим, собственно, и объясняется дальнейший и такой неожиданный взлет и самого Александра Федоровича Керенского.

В июле, когда председатель Совета министров князь Г.Е. Львов ушел в отставку, генеральный секретарь верховного совета ВВНР стал премьер-министром.

Соответственно все последующие составы Временного правительства были преимущественно масонскими.

Я мог бы долго и с подробностями рассказывать обо всем, что происходило в тот период. Какие ошибки были допущены братьями. И почему они привели к такому фатальному развитию событий.

В частности, братья, работавшие в Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов (а если точнее, персонально брат Н.Д. Соколов), издали приказ номер один Петроградского Совета, положивший начало развалу Русской армии.

Было ошибкой и то, что они не смогли решить проблему мира для народа. А пошли на поводу у своих французских братьев-масонов, которые буквально на коленях убеждали их вести войну до победного конца. Забыв об интересах народа, они дали братскую клятву, что не выйдут из войны. А это было гибельно для России.

Но все кончилось так, как кончилось.

И сегодня, когда вы читаете мою исповедь, я заклинаю вас – не берите пример с нас, не пытайтесь внедрять в России те принципы и основы, которые идут к нам от братьев с Запада.

Тем более что в силу менталитета их отношение к России не меняется из века в век.

И тогда, в годы испытаний, наши временные союзники, а на самом деле извечные враги России, радовались тому положению, в которое мы ввергли свою собственную страну. Британский посол в Париже Ф. Берти писал в своем дневнике в то время, когда Россия корчилась в революционных судорогах:

“Нет больше России. Она распалась, и исчез идол в лице императора и религии, который связывал разные нации православной веры». И еще: «Если только нам удастся добиться независимости буферных государств, граничащих с Германией на Востоке, т. е. Финляндии, Польши, Украины и т. д. – сколько бы их удалось сфабриковать, то по мне остальное может убираться к черту и вариться в собственном соку”.

Масонство в России не стало инструментом духовного развития народа, оно, как и во Франции, скатилось на политическое поле. А даже самые прекрасные лозунги и намерения без реальной духовной работы всегда остаются дорогой в ад.

У России свой путь. Есть своя религия – православное христианство. И желание изменить страну должно идти в русле традиционных ценностей и представлений русского народа о добре и зле. И коммунизм, коммунистическая идеология, и идеология братьев-масонов только омрачают и искажают божественный замысел в отношении России. И приводят к деградации и падению страны.

Братья, не берите пример с нас!

Наша миссия провалилась. И сейчас, когда масонство возрождается, не поддавайтесь соблазну употребить ваши силу и влияние на то, чтобы изменить курс такой великой страны, как наша общая Родина – Россия.

С уважением и братским приветом, брат Александр Леонидович Гальперн».

«Вот какой неожиданный поворот приняли события! Можно сказать, даже сюрреалистический», – думал про себя Олег Павлович, дочитывая это послание из прошлого.

Он подошел к большому холодильнику, который стоял у него в комнате отдыха, налил бокал холодного шабли и выпил.

А потом, вернувшись к себе за рабочий стол, задумался.

За время, что прошло с момента его посвящения в мастера, пришлось ему немало пережить, перечувствовать. И если суммировать наблюдения, то их можно было выразить простыми и внятными словами: недоумение и тревога. А если еще проще – он пытался понять, куда он попал и где его вещи.

Тем более что вчера во время агапы[7] один из старейших участников ложи – крупный партийный функционер нашей самой главной партии, хвастаясь в подпитии, рассказывал о судьбе бывшего мэра:

– Мы его травили, как волка. Зацепились и напустили на него журналистов. А те и рады были… Причем заметь, – в порыве откровенности хвастался он, – все списали на коммунистов, на их происки. В глазах общественного мнения он погряз в коррупции и взяточничестве. Не занимался городом и его делами. Политиканствовал. А на самом деле команда его травить поступила, – и старый гривастый лев с испещренным морщинами лицом показал пальцем вверх, – оттуда!

– Откуда? – переспросил тогда Мировой, ожидая подтверждения. – От Ельцина?

Но старейший масон словно чего-то испугался и, прекратив разговор, принялся орать, чтобы «снова пушки зарядили».

Мировой решил не торопиться с выводами и посмотреть это дело. Он попросил секретаря выбрать для него несколько публикаций того периода.

Как только материалы легли на стол, Олег принялся читать «Петербургский паровоз» – газету, наиболее яростно бросавшуюся обвинениями в адрес бывшего мэра. Газету, с подачи которой, собственно, на него заводились дела.

И чем больше он вчитывался в статью под заголовком «Собчачье сердце», тем больше понимал, что все обвинения в ней высосаны из пальца. И само дело о некоей квартире для сестры – а речь шла в основном об этом – не стоит выеденного яйца.

Крепко задумался Олег Мировой.

«Конечно, если существует тайная организация, состоящая из влиятельных и обеспеченных людей, многие из которых занимают высокие посты, почему бы не воспользоваться ее возможностями? – думал Мировой. – Так и у нас сейчас. Появились в наших кругах люди, которым что-то надо. И нашему венераблю захотелось им посочувствовать. Но при чем здесь я?!»

– Андрей, остановись у «Авроры»! – неожиданно получил указание водитель.

Шофер проехал еще несколько десятков метров и неуверенно остановился, так как знал, что здесь стоянка запрещена. Мировой его понял:

– Ты поезжай дальше! Найди место для парковки. А я, когда подойду, позвоню тебе.

И, выйдя на набережную, Олег направился к квадратным, похожим на серые контейнеры, кассам. К нему по ходу движения подошла парочка одетых по моде восемнадцатого века актеров. Он – под Петра Первого – высокий, в треуголке, камзоле, ботфортах с раструбами. Она – в длинном роброне с каркасом – молоденькая, насмешливая, в белом парике, с густо нарумяненным лицом.

«Хорошенькая!» – подумал Мировой. И неожиданно для себя даже согласился с нею сфотографироваться. Попросил, чтобы актер дал ему треугольную шляпу, надел – при его росте получилось очень даже ничего. Купил билет и по трапу, мимо билетера в униформе, поднялся на палубу.

Сколько раз он за эти годы проезжал мимо старого крейсера! И каждый раз жадно вглядывался в жизнь, кипевшую на нем. То наблюдал, как молоденькие курсанты моют палубу и, разойдясь, принимаются обливать друг друга водой из брандспойтов. То вглядывался в толпы туристов. А вот остановиться, подняться – все было недосуг.

Нынче будто что-то подняло, подтолкнуло: «Надо сходить!»

С набережной крейсер казался небольшим, но когда он прошел на борт, то понял, как обманывается. Небольшой – если сравнивать с авианосцем «Адмирал Кузнецов», на котором он много лет назад уходил из Севастополя. Тогда «Аврора» выглядит как мать-старушка при сыне-богатыре. Но если поставить ее рядом с его катером, то тот окажется просто игрушкой.

Мировой подошел к рынде – надраенный медный судовой колокол показался ему неким атавизмом. Ведь сто лет назад «Аврора» была современным кораблем. И можно было по-другому бить склянки, то есть отмечать время.

Но колокол остался.

«Флот чтит традиции! – подумал он. – Даже сейчас моряки продолжают носить с парадной формой кортики. Что такое кортики в современном бою, когда бьют ракетами на тысячи километров?»

И он засмеялся этому, самому ему показавшемуся глупым вопросу.

«Кортик – это знак отличия. Это символ. Стальное жало, выкованное из дамасской стали, покрытое узором».

И душа его наполнилась теплым воспоминанием о молодости, о том времени, когда он щеголял в «парадке» по набережной Севастополя.

Олег коснулся ладонью ледяной медной юбки колокола и пошел дальше. Мимо серых, упершихся стволами куда-то в сторону Зимнего орудий, мимо монорельса со стальными «корзинами», подававшими диковинные плоды – снаряды из пороховых погребов.

Прошел вперед и спустился через широко открытый люк по узеньким корабельным ступенькам на нижнюю палубу. Тут располагалась музейная экспозиция, рассказывающая историю «Авроры» и о жизни на корабле.

Жизнь на корабле, проиллюстрированная подвесными столами и гамаками, в которых спали, как в коконах, матросы, показалась ему простой и даже примитивной.

«Мало чем она отличается и сегодня. Место на корабле на вес золота».

Рядом большой толпой шла экскурсия. Молодежь рассматривала фотографии матросов, отдыхавших перед походом на войну с Японией.

Но Мировой думал не об этом. Он пытался понять, почему братьям не удалось сделать то, что удалось совершить большевикам. Почему масоны, пришедшие к власти в феврале тысяча девятьсот семнадцатого года, так и не смогли удержать власть и уже в октябре были выброшены на свалку истории?!

Ленин сказал о декабристах: «Страшно далеки они от народа…» Наверное, это можно было сказать и о братьях. Потому что они тоже не понимали Россию. Были чужды и мужику, и предпринимателю. Первая мировая была для России войной за чужие интересы. Ввязались мы в нее, заступившись за сербов. Народ целей войны не осознавал. Да и были они туманны. Поэтому к семнадцатому все хотели мира. А братья, взяв власть, дали клятву верности французам и англичанам.

Второй вопрос – понятное дело – о земле. Но они даже и слышать не хотели о переделе. Ни на каких условиях. А большевики все решали в одночасье. Мир – народам! Земля – крестьянам! Власть – Советам. Заводы и фабрики – рабочим! Все.

В апреле Ленин въехал в Россию. А в октябре «Аврора» бабахнула вот из этого орудия. И Временное правительство пало. А вместе с ним пало и русское интеллигентское масонство.

Началась новая история России. Но и она ни к чему не привела. Потому что ни у Ленина, ни уж тем более у Сталина не было никакого образа будущего, проекта будущего.

Сталин воссоздал Российскую империю. Пустил исторический процесс по второму кругу. И в конце этого круга страну опять ждала революция. И катастрофа тысяча девятьсот девяносто первого года. Теперь мы идем по той же дороге в третий раз. И что будет со страной? Какое общество мы строим – не знает никто. Без руля и без ветрил…

Так, размышляя на ходу, слегка пригнувшись под низким потолком, Олег Мировой обошел экспозицию.

Времени прошло много, и когда он оказался на набережной, обнаружил, что может опоздать на встречу в ресторане «Крокодил». Надо было торопиться. Позвонил шоферу. И через пару минут уже сидел в салоне своего черного «ягуара».

Он любил этот далеко не помпезный ресторан, потому что там была отличная кухня. Давно прошли те времена, когда в постсоветской культуре главным в ресторанном деле был интерьер, когда посетители клевали на роскошь отделки, наряды персонала и красоту вывески. Теперь основное – качество и вкус блюд.

А Олег гурман. Он долго искал в Германии ресторан, где готовили настоящий «золотой айсбан» – огромную свиную рульку, на Крите однажды нашел ресторанчик для местных, где подавали отварные улитки… В Китае попробовал сотни диковинных блюд местной кухни.

«Крокодил» было таким местом, куда нечасто заходили туристы, но где постоянно питались чиновники расположенных в округе заведений. Так что встреча с венераблем в этом ресторане его вполне устраивала.

«Ягуар» с большим трудом протискивался по неширокой и к тому же заставленной дорогими авто Галерной улице, но наконец остановился. Мировой вылетел из машины и чуть ли не вбежал в небольшой зал. Огляделся. К счастью, он успел, обед еще не начался. И он выбрал столик там, где людей обычно бывает поменьше, и уселся изучать меню, поданное улыбчивой, полненькой официанткой.

Можаиков опаздывал, но не сильно, о чем и сообщил звонком. Через пять минут он уже был в дверях, еще через минуту сидел за столиком вместе с Олегом.

Мирового, который долго не видел Николая Павловича, поразило его сходство с Гальперном со старинной дореволюционной фотографии. Дореволюционная осанка, или, как раньше называли, выправка. Слегка удлиненное лицо. Усы а-ля Мулявин[8], словно стекающие к подбородку. Черные волосы, зачесанные назад и открывающие высокий лоб. Только одет не в костюм с галстуком, как его прототип, а по-нынешнему, простенько. Но со вкусом.

Цветной пиджачок на черную водолазку и черные джинсики. Но туфли, отметил Мировой, дорогущие. Коричневые. И наверняка из кожи какой-нибудь экзотической зверюшки. Может, даже крокодила. Ну и, соответственно, часы от «Картье».

Приятный такой и холеный человек со скрытым при помощи фитнеса и спа-салонов возрастом.

И запах дорогого парфюма.

Сам Мировой, в соответствии с последними веяниями, которые гласят, что от мужика должно пахнуть просто чистотой, от парфюма скрепя сердце отказался. Но в девяностых он его обожал и активно пользовался.

А вот Можаиков стойко держался.

«Человек, можно сказать, с принципами, – отметил для себя это обстоятельство Олег. – Роста ниже среднего. Эдакий карлик – не карлик, но великий человек в мире теней. Верный слуга… Чей?»

На это Мировой ответить пока не мог. Но вопрос – кому служит этот, несомненно, незаурядный, человек с острыми, внимательными глазами? – уже себе задал.

Сначала разговор шел о том о сем. В частности, о путешествии вокруг Европы. Можаиков живо интересовался встречами в Англии, расспрашивал о французских обычаях. Но понятно, что не для этого он назначил встречу, не дождавшись заседания ложи. А для чего? Это выяснилось только к десерту.

– Ну что, Олег Павлович, – глянув ему в глаза, заговорил о деле венерабль. – Архив доставлен. Это большое дело, что ценности наших дореволюционных братьев возвращаются на свое законное место. Туда, где им и положено быть. В Россию. Я думаю, что братья отметят это событие достойно. А вас я предложу в ближайшее время повысить в градусе – досрочно…

Еще месяц назад такая перспектива привела бы Олега Мирового в восторг. Получить так быстро следующую степень посвящения. Подняться в собственных глазах и глазах братьев по ложе. Чего еще желать новоиспеченному мастеру?

Но сегодня его что-то смущало в этом разговоре. И он, вежливо улыбнувшись, поблагодарил Великого мастера, но бдительности не утратил. И правильно сделал, потому что дальше Николай Павлович сказал как-то неопределенно:

– Тут есть одно дело, которое не терпит отлагательства. И о котором беспокоятся в руководстве Великой ложи России. Дело щекотливое, но важное.

Мировой превратился весь во внимание.

– Касается оно ситуации, сложившейся вокруг одного из главных соборов нашего города, – Можаиков немного помолчал, словно прощупывая реакцию собеседника. А потом продолжил: – Передача его православной церкви вызывает недоумение и непонимание в наших кругах. Это что же получается? Собор построен за государственные деньги. И никогда не принадлежал церкви. Сегодня он является объектом культурно-историческим. Там проводятся экскурсии. И доходы от этих экскурсий очень даже немаленькие. Несколько миллиардов рублей в год. По договору передачи церкви доходы от экскурсий переводятся в епархию. А расходы на содержание здания будут ложиться на мэрию. Получается как в той сказке: им вершки, а нам корешки?! То есть идет такой вот неприятный процесс. И в этот процесс сегодня вовлечены люди из самого близкого окружения первого лица. Братья считают, что передача церкви такого жирного куска чревата дальнейшим усилением амбиций и потребностей наших церковников. А это не есть хорошо!

– И что же? – спросил Николая Павловича Олег Павлович. – Какая наша роль во всей этой истории?

Он нетерпеливо проговорил эту фразу, уже понимая, что ему наверняка предложат расхлебывать кашу, которую не он заварил.

– Мы должны этому противостоять!

– Каким образом?

– Вызвать по этому поводу крупную общественную дискуссию. Не дать церковникам заглотить такой богатый кусок.

– А чем тут могу способствовать я?

Можаиков достал из портфеля полиэтиленовую папочку, а из нее – несколько скрепленных листочков.

– Необходимо срочно опубликовать эту статью на страницах одной из ваших газет. И далее вести дискуссию на эту тему. Ах да, сейчас практически нет страниц. Не на страницах, так на порталах, в сетях. Верховный совет надеется, что вы исполните это решение. И мы сможем остановить бесконечное вползание церкви во все сферы. Мало того, что в свое время господин Гундяев получил преференции и торговал водкой и табаком беспошлинно, так теперь он вознамерился увести из-под носа государства такой жирный кусок.

Мировому, культурному человеку, было неприятно слышать этот грубый спич о «кусках».

Хорошо, что в это время официант подал им кофе.

Последняя часть обеда прошла в обстановке взаимного согласия, которое, как сказано в одной нетленной книге, «есть продукт непротивления» сторон.

Отобедали. И разъехались.

Уже у себя в офисе Мировой достал «пасквиль», как называл про себя переданную ему статью, и стал читать. Чтение здорово его расстроило. Это был настолько грубо и примитивно составленный текст, с оголтелыми сравнениями и наездами на «попов», что он понимал: публиковать его в таком виде нельзя.

Он вызвал свое бойкое перо – доверенного журналиста Костю Булкина, дал ему «антиклерикальное» произведение и поручил, что называется, причесать текст.

Булкин ушел, унося эту «бомбу» в «клюве».

Но Олега Павловича беспокоил не только текст. Он много чего повидал в этой жизни. И не боялся скандала, который обязательно вызовет эта публикация. Его беспокоило другое. После путешествия вокруг Европы на душе у него было пасмурно. Его грызли, мучили мысли о той роли, которую играли братья в истории Европы и его страны.

Не так уж безоблачно было их прошлое. Не так уж ясно представлялось их будущее.

Вот сидит он, «простой русский масон», и думает: «Значит, действительно многое из того, что говорят о нас, похоже на правду? И нашим “отцам-командирам” неймется так же, как в семнадцатом году. И хочется лезть в политику. А духовный рост и совершенствование души – это так, проформа?

И это уже сегодня, когда ложи только-только набирают силу.

А что будет завтра?

Ведь мы так же, как и сто лет назад, развиваемся по принципу, когда-то определенному еще Победоносцевым. Самодержавие, православие и… Если раньше он называл слово «народность», то теперь мог твердо сказать: «И… бюрократия».

Определив таким образом нынешнее состояние дел, Мировой долго сидел за столом, подперев голову. Решал он два простых, но таких русских вопроса: кто виноват и что делать?

В конце концов Олег принял судьбоносное решение: «Материал пока не публиковать. Подождать какое-то время. Тем более что его можно потянуть. С собором как-то определятся. И, глядишь, может, все само собою рассосется».

Как говорится, надежды юношей питают.

Олег Павлович Мировой категорически не разделял сложившегося в девяностых годах мнения, что Петербург – это криминальная столица России. Оно казалось ему несправедливым и глупым. Город, который он знает и любит, – культурная столица.

И подтверждалась эта истина просто – громадным количеством музеев, выставок, фестивалей и публики, которая жаждет прекрасного.

Он тоже не был чужд «старого-нового» тренда, возродившегося в последние годы, и по субботам с удовольствием посещал культурные мероприятия.

Сегодня была как раз суббота.

В хорошем расположении духа Мировой отправился «пешим переходом Суворова через Альпы» к филиалу Эрмитажа в здании бывшего Генерального штаба. Туда не так давно из Зимнего дворца были перенесены картины импрессионистов и вся коллекция французской живописи середины XIX – начала XX века, и он еще не видел экспозиции в новых интерьерах.

На площади уже тусовались толпы туристов. Олег с любопытством оглядывал этот молодой новый народ. Вот две девчонки-подростка расположились прямо на брусчатке. Пытаются найти позицию для оригинального селфи. Одна стоит с телефоном, а вторая то ложится рыбкой прямо на мостовую, то присаживается на корточки, выстраивая кадр. Они так заняты этим процессом, что, судя по всему, им «пофиг», что о них думают прохожие.

Полюбовавшись на скопище туристов, окружающих Александровскую колонну с ангелом в высоком небе, Олег Павлович отправился дальше. К красивому желто-белому зданию.

Выстроенная в строгой последовательности экспозиция не разочаровала его. Он ходил по бесчисленным залам, долго разглядывал размытые пейзажи Ван Гога. Полюбовался парижским бульваром Монмартр Писсаро, впечатлился лугами Моне.

Но особенно захватили в этот раз картины Гогена. Яркие краски, коричневые тела на фоне ошеломляющей юной природы.

Олег долго, как зачарованный, стоял у картины «Чудесный источник»: заворожила меланхолия сидящих у прозрачной речки таитянок. Лица девушек напоминали ему что-то нежное, полузабытое, овеянное любовью и печалью.

Он так увлекся, что не заметил, как перебрался в залы, где экспонировалась форма старинных русских полков. Простая красота мундиров привлекла его, и он бродил, любуясь шитьем гусарских доломанов, эполетами кавалергардов, уланскими конфедератками, киверами, кирасами и другими артефактами.

Так и забрел в зал, посреди которого стояла уникальная вещь – находящаяся в стеклянном куполе на стойке бархатная мантия, расшитая серебром и золотом.

Мировой с волнением, непонятным ему самому, разглядывал шитые золотом лилии на бархате, изучал зеленую серебристую накидку с такой же вышивкой. Увидев, что он проявляет к этой, такой странной среди военных мундиров и оружия, вещи интерес, к нему подошла маленькая согбенная старушка-смотрительница и, как-то задорно махнув седыми буклями, заметила:

– Вам она тоже была бы в самый раз!

Олег Павлович, польщенный комплиментом, спросил:

– Как она здесь оказалась? Это же что-то чрезвычайно редкое. Тем более в России.

– Эта накидка – парадная одежда французских рыцарей Ордена Святого Духа. Звездой этого Ордена был награжден Российский император Александр Первый. Вот она, – бабушка указала на лежащий на алом бархате золотой крест белой эмали с золотыми же лилиями по углам.

Смотрительница пошла дальше, шаркая по паркету. А Олег остался любоваться белой летящей фигуркой голубя в центре звезды – символом Святого Духа.

В какой-то момент он почувствовал тончайший, едва уловимый запах. Аромат французских духов, исходящий, по-видимому, от накидки. И тут его «накрыло». Словно что-то всплыло изнутри – образы, люди, обстановка. Как тогда, в Париже.

Он стоит посреди большой комнаты с лепными потолками, разрисованными амурами и психеями. И любезный человек в парике и старинном камзоле произносит по-французски, обращаясь к нему: «Ваше Величество! Объявите этим господам, что на Вас не лента ордена Андрея Первозванного!»

И все. Картина растворилась. Он пошел дальше, не понимая, что это было. И было ли это на самом деле.

Вечером Олег собрался на концерт органной музыки в Петербургской капелле. Подбирая в комоде носки, случайно наткнулся на старую фотографию, с которой улыбалась юная кореянка.

Опять попала на глаза эта фотография из далекой военно-морской молодости! Да что там молодости! Юности! И вроде что-то стало шириться, просыпаться в его груди!

Но некогда было вслушиваться в этот щемящий зов. Некогда было рыться в этой пыльной рухляди! Его ждала живая, молодая длинноногая «газель». Что было, то прошло и быльем поросло.

Он просто отложил эту старинную черно-белую фотографию. И только мимолетом подумал: «Вот черт! Куда эту фотографию ни засуну, ни спрячу, она все равно вылезает в самый неподходящий момент!»

Но почему-то не выбросил ее совсем.

А во двор уже въехал черный «ягуар», и из него выпорхнула его новая пассия.

Давно прошли те времена, когда, попав в закулисье модельного бизнеса, Мировой, как всякий нормальный мужчина, робел, смущался и боялся дотронуться до такой красоты. Теперь-то он знал, что работают там самые обычные девчонки, не лишенные обычных женских слабостей и желаний. Они тоже хотят денег, счастья, хорошего мужа, детей. Ну, иногда – и сделать карьеру модели. Не у всех это получается. Большинство заканчивают или продолжают в «эскорте». В общем, растворяются в небытии. Но бывают и у них удачи. Это когда удается подцепить богатого мужичка и женить на себе.

Мировой сначала удивлялся таким бракам. Он – умный, успешный, богатый, а она – глупая кукла. А потом понял. Для того чтобы добиться успеха, мужики пашут день и ночь. И никакой другой жизни, кроме работы, не знают. И когда на них «западают» молодые красивые женщины, теряются – попадают в сети «охотниц».

Сам он благополучно избежал этой участи. Но тоже прошел большой путь, пока понял, что к чему.

Ловили его по-разному.

Одна красотка, например, семь лет давила на жалость. И все хотела его женить на себе, притворяясь больной и несчастной.

Только он соберется с нею расстаться, а она хоп – заболела. Он, как человек порядочный, не может объявить ей о разрыве. А она, видно, каким-то чутьем угадывала, что он готов уходить, и действительно заболевала.

Теперь он приноровился. И уже не давал повода, для того чтобы его окрутили. Отношения упростились и стабилизировались.

Правда, иногда он ощущал какую-то тоску и чувство одиночества. Хотелось что-то изменить в жизни. Почувствовать ту страсть, нежность, которые когда-то были спутницами его любовей.

В таком состоянии он искал женщин другого склада. Таких, что уж если не любить, то хочется хотя бы покорить.

Вот это чувство и толкнуло его на авантюру с Мариной и путешествие вокруг Европы.

Что из этого получилось? Только то, что получилось. Еще большее одиночество и разочарование.

«Единственное, что мы умеем делать как следует, это детей!» – с юмором думал Олег, встречая на пороге свою пассию.

Гибкая, стройная, гордая. Лицо решительное, хмурое. Черная челка над глазами. По походке «от бедра» видно, что идет хищница.

«Истинная жрица Великой матери богов – Кибелы, какими их описал Иван Ефремов в своем романе “Таис Афинская”», – думал Олег, обнимая ее сильное, твердое, как из меди, тело. Но внешность обманчива. Вот она уже мурлычет и облизывает его, как кошка.

Продолжились сборы в театр.

Сначала хотел надеть смокинг.

Но, посмотрев на ее «маленькое черное платье», передумал. Счел, что оно мало подходит для концерта: «Скорее, для закрытой вечеринки». И сам оделся чуть демократичнее – в черный парадный костюм.

Ехать даже никуда не надо было – капелла находилась недалеко, достаточно перейти по мосту Мойку и зайти в решетчатые ворота.

Олега здесь знают. Знакомая гардеробщица тетя Зина уже протягивает ему программку и театральный бинокль… Концерт удачный.

Олег слушал «Времена года» и прикидывал: «Стоит ли оставлять ее сегодня на ночь у себя?» Для него это был почти гамлетовский вопрос, потому что женщина, появляющаяся в мужском обиталище, немедленно, шаг за шагом, начинает осваивать жизненное пространство, отвоевывая себе место в жизни мужчины.

Она начинает с кухни. Потом перебирается в ванную. Затем захватывает спальню. В этих стратегически важных точках мужчина вдруг обнаруживает то помаду, то расческу, то зубную щетку или духи. Так они «метят» вещами захваченные территории. И если ничего не предпринять, то через некоторое время можно обнаружить у себя в шкафу и женское белье.

Мировой все это уже многократно проходил. Поэтому больше всего его устраивали встречи на нейтральной территории. Где-то на дачах, в санаториях, гостиницах, съемных квартирах. Встретились, переспали и разъехались, довольные друг другом.

В конце концов он решил: «Отправлю ее сразу домой. Все равно скоро надо будет ее заменять. Но пусть она сослужит мне последнюю службу. Сослужит – и тогда дам ей «золотой парашют».

– Иришка, – как можно душевней проговорил он, – тут есть одно небольшое дело! Один очень, – он подчеркнул слово «очень», – высокопоставленный человек хочет познакомиться с молодой, красивой, сексуальной девушкой. Нужно подобрать ему кого-либо из твоих подружек! У тебя же есть? И может, на следующей неделе мы организуем вечеринку. Ты и я. Ну, соответственно, он и она.

Она искоса глядит на него, и в этом взгляде черных глаз мелькает нечто тревожное, горячее, женское.

«Неужто догадывается о своей отставке? Ох, эти бабы! Как будто чувствует, что я приглядел на одном из просмотров юную модель. Хрупкую, похожую на девушку-подростка. Беленькую, с розовыми, как у ребенка, губками…»

И Мировой представил себе, как новенькая будет с восторгом глядеть на него голубыми наивными глазами. И хлопать густыми ресницами, когда он появится во всей красе на очередном просмотре. А директор агентства, деловая, можно даже сказать, суровая дама, расплывшись в улыбке, представит его ей…

Вот неделя-другая проходит. А статья, которую ему предоставили братья, так и «пылилась» у него в конторе.

Не было у него, Мирового Олега Павловича, желания печатать ее в газете и интернете. То есть выпускать в свет божий. И мысли при этом посещали его тревожные.

«Как это так получилось? – спрашивал он себя. – Ведь, вступая в ложу, я не подписывался на то, чтобы участвовать в разборках между братьями и церковью! Думал тогда совсем о других вещах…»

В общем, мысли были так себе, не внушающие особой радости. И пока он так размышлял, ему позванивали. Сам Великий мастер. Последний разговор вышел неприятный. Сначала он говорил о том о сем. О следующем заседании, на котором они хотят заслушать доклад о символах розенкрейцерства…

Но Мировой отлично понимал, что Великий мастер не станет ему звонить по этому поводу. И точно. Разговор пошел о статье. Прокашлявшись, после всех этих реверансов и экивоков Можаиков спросил:

– А что, брат Олег Павлович, как там наша статья? Вроде бы мы договаривались?

Мировой понял, что в таком разговоре ссылками на занятость не отделаешься. И надо, как говорится, давать ответ по существу. Ну, по существу, так по существу. И он рубанул правду-матку:

– Я думаю, публиковать данную статью вообще не следует. Нецелесообразно!

В трубке повисло недоуменное и одновременно значительное молчание. Потом раздался какой-то осевший, а может быть, даже осипший голос Великого мастера. С вопросительной интонацией. Уже достаточно простой:

– А это почему?

– Видите ли, это моя личная позиция. Мне кажется, нам совсем нет необходимости влезать в это дело! Насколько я понимаю, это дело между государством и церковью. Собор – собственность государства. Оно как хочет, так и распоряжается ею. Какое отношение мы, братья, имеем к этой проблеме? Если бы, например, вопрос касался нашей собственности, тогда понятное дело. За наше общее дело мы должны бороться…

– Но другие общественные силы выступили против этой сделки, – заявил собеседник на другом, как говорили в прошлом столетии, конце провода.

– Мы занимаемся душой! Почему мы должны встревать? – упирался Олег. – Это вообще-то не наше общее дело!

Он специально упомянул одно из названий масонства – «Общее дело».

Великий мастер помолчал. А потом сказал:

– Я думаю, вы пожалеете о своем отказе! Я передам ваши слова…

Лучше бы он этого не говорил. Олег Павлович всегда считал себя человеком выдержанным и, можно сказать, миролюбивым. Правда, он давно подозревал за собою грех гордыни. Но того, что он может так вот вспылить, он не знал:

– Вы мне угрожаете? – сорвался Олег с принятого «братского» тона. – Вы мне угрожаете?! Да кто вы такой?! Жалкий адвокатишка, пробравшийся с черного хода в ложу! Вы пытаетесь мне угрожать и указывать, что мне публиковать. Знаете, где я вас видел?.. – видно, в Олеге Павловиче взыграло его флотское прошлое. Та, как он сам считал, «грубая мужская казарменная атмосфера», через которую он прошел в молодости. И он высказал, где он видел Можаикова…

И тот отключился.

Через пару минут Олег Павлович, конечно, пожалел о своей горячности. Но, как говорится, слово не воробей, вылетит – не поймаешь.

Было еще одно обстоятельство, из-за которого он не хотел публиковать этот текст. Дело в том, что решение о передаче принималось на самом высоком уровне. И когда начались сложности, то ответственность, чтобы не подставлять высокое начальство, взял на себя его товарищ – один ну очень высокопоставленный человек. Как раз тот самый, в угоду которому и планировал он свою секс-вечеринку. И, как заведено в таких высоких кругах, публикацию в «подведомственном» Мировому издании мог принять на свой счет.

Так что Мировой, отказывая Великому мастеру, решил для себя: «Пусть они сами разбираются во всей этой истории».

Олег Павлович вовсе не собирался порывать с ложей. То ли по простоте души своей, то ли от легкомысленного отношения к вопросу он посчитал, что данный разговор еще не завершен. И решил, что надо объясниться с братьями. И не только объясниться, но и каким-то образом повлиять на их позицию. Предупредить их, ведь в своем путешествии вокруг Европы он обрел не только бесценные знания, но и самое главное – твердое убеждение, что российское масонство перед Февральской революцией, уклонившись от своего главного дела – духовного роста – и занявшись подготовкой переворота, привело себя к гибели.

Поразмышляв на эту тему, Олег Павлович решился опубликовать завещание последнего масона, которое привез от европейских братьев, но не передал в ложу.

И не только опубликовать, но и написать от себя – конечно, под псевдонимом – вступительное слово.

Так он и сделал. Написал предисловие, в котором изложил свой «Символ веры» и надежду на то, что новое русское масонство учтет ошибки предшественников и «пойдет другим путем».

Мировой рассчитывал, что будет реакция. Может быть, даже бурная реакция. Но, как ни странно, после публикации наступила тишина. Зловещая тишина. Прекратились звонки.

Олег старался не заморачиваться по этому поводу. Но ситуация его постепенно напрягала все больше. И на пятый день он рискнул. Решил позвонить знакомому брату Михаилу: они симпатизировали друг другу.

Михаил ответил. Но разговор получился странно уклончивый:

– Миша, ты читал «завещание»?

– Ну да!

– Что ты по этому поводу думаешь?

– Да это было давно. И неправда! Похоже, что ты переборщил…

– В чем я переборщил?!

– Ну, в своих выводах…

Так, словно клещами, он вытягивал из брата Михаила Сапожникова каждое слово. И только под конец такого трудного, а главное, нудного разговора Михаил вдруг разразился тирадой:

– Олег! Они тебя радировали! – зачем-то перешел на шепот Сапожников. – Твое имя вообще запрещено упоминать! Общаться с тобой тоже запрещено! Тебя никогда не позовут в ложу. Ты вообще, как сказал наш Великий мастер, не существуешь! И тебя не было никогда… Поэтому извини, но то, что я даже сейчас с тобой говорю, может мне выйти боком…

В общем, поговорил, как чистой росой умылся.

Но теперь он хотя бы понял, что происходит. И почему вокруг него установилась гробовая тишина.

Никогда он не был так близок к высшей власти. И в прямом, и в переносном смысле слова.

Уютная тихая квартира в центре города, которую он снял для любовных утех, выглядела гостеприимно и располагала к отдыху. Тем более что имелась вся необходимая мебель. Огромные кровати с чистыми белоснежными простынями. В ванной большое, как он сам про себя назвал, олимпийское джакузи, где можно уместиться на пару с девочкой в платье из ситца…

Женщина-вамп Ирина не подвела. Привела подругу.

Когда Мировой увидел ее, то аж присвистнул от удивления: «Вот это кобылка!» Статная. Длинноногая. По лицу видно – нервная, горячая.

«Бывшая балерина!» – успела шепнуть ему на ухо Ирка.

Заранее из самого дорогого ресторана привезли сюда и роскошные блюда. Стол ломился от всевозможных деликатесов. Ананасы, клубника… Ну и, соответственно, кругом цветы, цветы… Их пьянящий запах проник во все щели и уголки этих съемных апартаментов.

Подтянулись дружненько к столу.

Олег Павлович откупорил шампанское, добытое из «собственных погребов». Произнес витиеватый тост за любовь. Говорил хорошо. Даже в чем-то верил сам себе. Мол, без любви ничего на свете не бывает. Ни жизни, ни радости.

Только на одно мгновение, когда посмотрел на того самого «высокопоставленного», чуточку засомневался. Жирноватый, круглолицый и пухлогубый, в дорогом костюме, но какой-то помятый, он диссонировал с элегантным, подтянутым окружением. И в руке его с короткими пухлыми пальцами нервно подрагивал бокал с дорогим напитком.

Зато девки хороши! Хватанули по бокалу. Сразу зарозовели. Давай посмеиваться. Шутить. Слегка подкатывать к гостю. Расслаблять его. В ход пошли разнообразные закусочки.

Клеопатра, как окрестил вторую Олег, уже снова потянулась за бокалом. И речь ответную сказала. Мол, ей приятно находиться в компании таких солидных мужчин. И давно надоели юнцы да разного рода жиголо, желающие за просто так поиметь девушку.

Ну и так далее. Вечер пошел по накатанной колее.

Олег подхватил Ирину. И они удалились в спальню, где и предались любовным утехам. А гости остались чирикать за столом.

Когда же они с Ириной снова вернулись к застолью, «высокого гостя» с подругой уже не было. Только за дверью второй спальни слышны были пьяные голоса и характерный шум. Сообразив, что дело идет на лад, Олег Павлович расслабился. И принялся «добирать».

Время шло. А парочка все не вылезала наружу.

От нечего делать они с Ириной принялись играть в прятки. Пока они носились друг за другом из ванной в спальню, из спальни в гостиную, парочка наконец объявилась в столовой.

Но вид у обоих был, мягко говоря, непотребный – оба красные, возбужденные и, судя по всему, не слишком довольные друг другом.

Кобылка Зинаида сразу потянулась к расположенной на столе батарее шампанского. Сама, грубо применив силу, открыла бутылку так, что хлопнула пробка в потолок. Сама налила, выпила.

Гость сидел с таким отсутствующим видом, что Мировой решил немедленно поддержать компанию и быстро подсел к столу.

Только он решил провозгласить некий тост, что-то попроще, типа: «Чтоб х… стоял и деньги были!», как сильно захмелевшая Зинаида, дурная девка, гавкнула, видимо, не соображая даже, что она несет спьяну:

– Какой ты мужик? – кинулась она на партнера. – Даже вые…ть не смог! Только всю обмусолил. Облизал… сморчок! И туда же! Тебе не с девками трахаться, а г… через тряпочку сосать!

– Ты что! Ты что, Зина! – кинулась к наперснице Ирина. – Ты че несешь?! Дура! Да ты знаешь, кто это?!

Но Зине было все равно. В пьяной истерике она вопила и вопила, подбирая, как умеют только женщины, самые обидные и подлые слова. Слова, бьющие прямо по самолюбию и мужскому достоинству.

Ирина утащила перепившую в ванную, а Мировой кинулся к «потерпевшему» со словами:

– Да не слушайте вы ее! Девка дура, напилась!

Но было уже поздно.

Гость, весь красный как рак, схватил шапку в охапку. Судя по всему, в нем боролись гнев и страх. Страх публичного скандала победил, и он выскочил из квартиры в поисках выхода. Мировой побежал за ним. Не догнал. Вернулся.

Из спальни доносились рыдания.

Занавес.

– Где ты ее, курву, нашла? – только и спрашивал мрачный как туча Мировой, когда кутерьма улеглась и они остались с Ириной вдвоем.

«Пришла беда – отворяй ворота! – усмехнувшись, подумал Олег – Умеет наш народ встречать всякого рода напасти метким словцом, которое точно раскрывает суть проблемы».

После скандала, который устроила глупая «манделька», он пытался наладить отношения с высокопоставленным лицом заново. Но телефон старого товарища не отвечал и словно издевался над ним: то давал гудки, то говорил, что хозяин недоступен, то советовал звонить на автоответчик.

В общем, аукнулась Мировому истерика пьяной бабы.

Он, правда, думал, что пройдет какое-то время и все устаканится. Но только до тех пор, пока не встретил одного хорошего знакомого из чиновников, близких «к телу». Тот, криво усмехнувшись, открыл ему «страшную тайну»:

– Что у тебя произошло с самим? Вроде он все благоволил к тебе. А тут недавно заявил на совещании, чтобы никто, мол, под страхом отлучения от должности не имел с тобой никаких дел.

Мировой так же криво усмехнулся и ответил полушутя-полусерьезно: «Не сошлись характерами!»

Пусть думает, что хочет. Не станет Олег опускаться в своих откровениях до таких интимных вещей.

Но вскоре пришло время вспомнить еще одну пословицу: беда не приходит одна.

Олег Павлович еще со времен бабушки являлся одним из учредителей солидного банка под емким названием «Моряцкий», того самого, с которого и началась ее империя, унаследованная ныне Мировым.

Впоследствии он выкупил акции тех акционеров, которые решили покинуть это дело. Люди действительно доверяли «Моряцкому». А власти помогали. Банк шел в гору. Сам Мировой тоже проявил деловую хватку. Помог банку создать суперсовременную систему инкассации наличных денег. Исходил из того, что не все компании хотят и имеют возможность заниматься этим сложным и опасным делом. А они рискнули. И выиграли.

Со временем этот банк стал как бы мотором, сердцем всей его большой и разнообразной деятельности. Помогал в продвижении его собственного бизнеса. Давал хорошие и недорогие кредиты под проекты.

Но несколько недель назад что-то пошло не так.

Один за другим крупные, в основном государственные, клиенты стали закрывать свои счета в «Моряцком». Оборот начал резко падать. И слухи об этом кто-то заботливо донес до акционеров.

Вчера ему позвонил председатель правления и попросил приехать на заседание, на котором будут поставлены сакраментальные русские вопросы: «Кто виноват? И что делать?»

Вот Олег Павлович и ехал. Скорее, полз по загруженным улицам Петербурга на это совещание.

«Моряцкий» был расположен в респектабельном здании дворцового типа. Дверь у него тяжелая, на всякий случай укрепленная. И охрана на входе соответствующая.

Олег кивнул стоящему на площадке одетому в черное «витязю». И через разгороженный на отсеки операционный зал прошел к служебной двери. По ходу улыбнулся офисному планктону, представленному в основном девушками у компьютеров.

У Олега была своя электронная карточка, которую он приложил к замку. Он поднялся по внутренней лестнице, прошел в длинный коридор и свернул к кабинету председателя правления.

Вот и приемная. Обычно улыбчивая секретарша с кудряшками сегодня почему-то потупила «острые» глаза и как бы нехотя поздоровалась:

– Здравствуйте! Вас ждут!

В просторном кабинете Николая Федоровича Мировой застал какой-то жаркий спор, который, судя по оживленным голосам, разгорелся здесь до него. При его появлении разговор затих. Все присутствующие, поздоровавшись с вновь вошедшим, снова уселись, а расторопная секретарша принесла чайку, и разговор возобновился.

В общем-то они давным-давно знали друг друга. И оттого, с одной стороны, им было проще, а с другой, сложнее найти общий язык.

Председатель правления, обритый наголо (по нынешней моде), но с пробивающейся бородкой и усами молодой мужик начал говорить о том, что в прошлом году банк стабильно набирал обороты и давал прибыль, а нынче обстановка резко изменилась. И изменилась буквально за пару недель:

– Неожиданно для нас наши давние и самые крупные клиенты стали отказываться от обслуживания. Вот «Стройгазмонтаж», например, давал оборот в шесть миллиардов рублей в год. Сейчас он переводит свои счета к конкурентам и в Сбербанк. Или предприятие, обслуживающее портовый сервис. Они почему-то решили, что наше положение ненадежно, что у банка большая закредитованность на межбанковском рынке и не хватает ликвидности. Откуда пошла такая информация, я понять не могу?! Они уходят от разговора. Не хотят открывать, откуда дует ветер…

Видно было, что все члены правления, доселе внимательно слушавшие речь председателя, слегка напряглись.

В разговор вступил Сидор Иванович, бывший командующий флотом, а ныне пенсионер и акционер. Сухощавый, с ежиком седых волос, адмирал уже давно щурил подслеповатые глаза и теребил в руках справку о потерях, которую раздали всем участникам собрания:

– Знаете, если в бордель перестали ходить клиенты, это значит, что надо не занавески менять, а девочек… Так вот, я навел справки по своим каналам, прежде чем идти сюда. И выяснил, откуда дует и почему дует ветер! На наш банк окрысились люди с самого верха. По какому поводу – я не знаю, но по большо-о-ому секрету мне сообщили, что давление на клиентов осуществляется очень серьезное. Из администрации. И связано оно с личностью одного из владельцев крупного, – отставной адмирал голосом подчеркнул последнее слово, – крупного пакета акций. А если быть точным до конца, то речь…

Все начали переглядываться. А Сидор Иванович отчеканил:

– …Речь идет о нашем товарище Олеге Павловиче Мировом.

Теперь все взгляды уперлись в Олега.

– Я, конечно, не знаю всей истории взаимоотношений Олега Павловича со структурами, близкими к властям. Да и не наше это дело – выяснять, кто да что. Но я бы предположил, что дело очень серьезное. И предложил бы Олегу, – адмирал с торжественного тона перешел на более мирный, товарищеский, – подумать, – на этот раз он зафиксировал нажим на слове «подумать», – о том, что надо сделать, дабы вывести наше совместное предприятие, то есть банк «Моряцкий», из-под удара…

После выступления адмирала они еще с полчаса, всем миром «гоняли чаи». И разговор шел о том о сем.

Расходились все по одному. Быстро-быстро. Пожав руки и ссылаясь на постоянную текущую занятость.

Последним уходил адмирал. Он какое-то время стоял на пороге кабинета, переминаясь с ноги на ногу.

«Понятное дело, – мыслил Олег, – старик надеялся на достойную старость. Вложил все свои деньги в этот банк еще в первые годы его существования. Пестовал его. Ломая гордость, договаривался с разного рода чиновниками-гнидами. Так сказать, держал “крышу” над их общим детищем. А теперь получается, что я подставил всех. С кем-то не поладил. С кем-то разругался насмерть. И теперь источник его благосостояния может в один момент иссякнуть. Но старик держится по-человечески. С достоинством. Виду не показывает, каково ему сейчас, в свои восемьдесят. А я? А что же я?»

Старый адмирал еще топтался на пороге. Видимо, хотел что-то сказать, но не говорил. Только рубанул воздух морщинистой рукой. И ушел.

Олег остался с лысо-бородатым председателем правления наедине. Помолчали. Наконец, Олег спросил:

– Ну, и что же мне надо сделать в такой вот ситуации?

Его собеседник вздел очки на нос. И сразу из крутого мачо превратился в того, кем был на самом деле. В счетовода, бухгалтера. Глянув в свой компьютер, он тихо произнес:

– Ну, в таком положении мы продержимся еще пару месяцев. Затем начнутся «технические проблемы». Еще через месяц вкладчики поймут, в чем дело. И начнется отток. Время есть, чтобы вывести кэш. Какие-то активы. И уехать за границу.

Он вопросительно посмотрел поверх очков Олегу в глаза. Но тот взгляда не отвел. Выдержал. И просто сказал:

– Я на это не пойду! Есть другой вариант?

– Можно попробовать спасти ситуацию! – оживился банкир. – Вы с шумом в прессе выходите из совета директоров и акционеров банка. И тогда, может быть, удастся договориться с клиентами об их возвращении. Хотя они сильно напуганы. Боятся потерять свои деньги…

– Значит, я выйду из состава акционеров!

Олег всегда казался человеком мягким, не склонным к крутым действиям. Но когда наступали решающие минуты, неизвестно откуда у него вдруг прорезывался характер. Сейчас была как раз такая вот минута.

– Продам акции. Дешево! Очень дешево!

Сказать-то он сказал. Хотя и сказать было трудно. Но вот выполнить сказанное оказалось еще труднее, потому что на финансирование банком были завязаны многие его проекты. Если он выйдет из состава акционеров, то, скорее всего, при новых хозяевах сменится руководство банка. Тогда кто даст ему новые кредиты? А не потребуют ли от него досрочно вернуть старые?.. От таких перспектив у Олега дух захватило и голова пошла кругом.

При таком раскладе впереди у него – крушение всего холдинга. Банкротство. Невыплаты зарплат. Иски трудящихся… Бесконечные судебные тяжбы… И вообще непредсказуемый финал.

С этим тяжелым клубком мыслей Мировой вышел из дубовых дверей банка и побрел к автомобилю.

«Хорошо, что у меня нет детей!» – машинально подумал он, захлопывая дверцу «ягуара».

С утра пораньше к нему в кабинет вломился начальник службы безопасности. Огромный и неотесанный, он выглядел в модном помещении этаким инородным телом.

Особо не растекаясь мыслью по древу, Иван Сергеевич положил перед Мировым компьютерную флешку и настойчиво попросил шефа, чтобы тот подключил ее к лэптопу и посмотрел запись, которую он прокомментировал так:

– Это я записал позавчера в бане, куда повадились ходить ваши заместители и некоторые директора предприятий!

«Ну что ж, кино, так кино», – уже с некоторой долей фатальности подумал Мировой и приступил к просмотру.

Фильм, несмотря на некоторые технические погрешности, впечатлил его: доблестные «соратники по борьбе», разгоряченные теплом и отчасти пивом, нелицеприятно высказываются о том, что происходит сегодня на вверенных им предприятиях.

«И ты, Брут!» – меланхолично думал Олег, выслушивая, как его любимец, можно сказать, птенец Петр Дошуков в бурном монологе предлагает «прийти всем вместе и сказать хозяину: чтобы не похерить бизнес, ему надо уйти в отставку с должности председателя наблюдательного совета». Остальные вместо того чтобы одернуть зарвавшегося приятеля, спорят с ним по форме. Мол, может, не приходить, а, например, написать письмо. Или собрать внеочередное собрание акционеров.

В общем, начал складываться некий заговор «шептунов», как назвал про себя всю эту свору Олег Павлович.

Просмотрев сюжет про «кино, вино и домино», Мировой в первую минуту хотел вызвать своего «верного» Карачеева и сообщить ему о шатании и брожении. Но порыв угас, и через некоторое время Мировой мрачно задумался: «Черт возьми! Как же я докатился до жизни такой?! Почему все так получается теперь? Почему все катится под откос? Жизнь, которая казалась такой правильной, осмысленной и нужной!»

Но хрен знает откуда появившийся внутренний голос, нашептывал ему: «А была ли она такой? Не лукавишь ли перед самим собою? Не строишь ли сам для себя некую иллюзию? Что говорить-то? Работа эта давно обрыдла! Так что тянешь лямку через силу. Семьи как таковой нет. Что нажил в своей жизни такого, за что можно держаться?

С братьями тоже все пошло не так. Думал найти в ложе братьев по духу. И вместе с ними пойти по жизни. А кого нашел? Интриганов, карьеристов, которые ради власти, влияния и денег готовы отринуть все законы, положенные в основу масонского ордена. Используют других в своих часто не совсем понятных и благовидных целях. А когда ты им прямо на это указал, окрысились. И подвергли радиации – сделали вид, что тебя не существует».

«Дружба?..» – Он вспомнил, как грезил о дружбе со своим высокопоставленным товарищем. И как жестоко ошибся в нем.

Налицо полный раздрай в механизме его жизни. И как следствие – теперь вот еще образуется заговор в компании…

Печальный итог прожитых сорока семи лет жизни.

«Ох, и тошненько мне!»

Как всякий русский и прочий евразийский, хоть и культурный и развитой человек, Мировой был не лишен тех недостатков, которые зачастую приводят наш народ к рюмке. Он вернулся к себе домой и тут же вступил в длительную и отчаянную борьбу с зеленым змием. И как водится в таких случаях, змий начал побеждать с первых минут этой неравной борьбы.

Хорошие напитки в больших количествах вызывают тот же эффект, что и бормотуха. Хоть у нас и приветствуется первая часть римской поговорки «истина в вине», но не следует забывать и вторую: «а здоровье – в воде».

А он забыл. И пострадал.

Следующее утро застало Олега лежащим поперек широкой кровати в одежде и со страшной головной болью.

Но физические страдания перепоя были ничем по сравнению с моральными. Особенно после того, как ему позвонили из офиса и сообщили, что к ним пришла внеплановая проверка…

– Он избивал меня каждый день! Бил беременную! Я ходила вся в синяках… Заставлял делать аборт… Насиловал извращенно… А потом клялся и божился, что больше не будет, на коленях просил прощения! Говорил, что все осознал… Хотел, чтобы я вернулась…

Олег смотрел на всхлипывающее лицо своей бывшей подруги, которая несла сейчас всю эту пургу, и не верил своим глазам. Не верил тому, что она говорила о нем.

Да, это действительно была Ольга. «Драная кошка», которую он подобрал на каком-то семинаре, а потом семь лет выхаживал, лечил, содержал.

А она, как и все, хотела замуж за него.

Расстались. И вот теперь она несла весь этот бред, а он слушал. И вместе с ним – миллионы пользователей социальной сети.

Помощник по юридическим вопросам, который обнаружил это видео, с лицемерной грустью сообщил шефу, что сюжет уже собрал несколько десятков тысяч просмотров и в сети развернулось бурное обсуждение. Мировой отложил в сторону смартфон и спросил помощника, который прятал понимающий взгляд:

– И кто это выложил?

– Да вы их знаете! Есть у нас такой сайт под названием «Абик». Там работают простым методом. Они собирают сплетни, слухи, всякую дрянь. А потом приходят к тому, кто это может купить, и предлагают: «Можем разместить за деньги!» Или к тому, на кого они эту дрянь собрали. И говорят: «Купите! Платите, и мы не будем размещать».

Значит, кто-то купил у них это видео. Кто-то заплатил. И теперь они его усиленно распространяют.

«С Ольгой все понятно. Тут как в басне “Лиса и виноград”. Семь лет она надеялась захомутать меня, била на жалость, но не вышло. А для нее это катастрофа. Рухнуло все, что она выстраивала в своей голове. Ну а народ… Народ не меняется. Возможность анонимно пакостить выявила такую ущербность людей, которой видно не было со времен Сталина. Захлебываясь от собственной блевотины, которая так и прет из них, они по-шакальи кидаются на каждого, кто попадается им под руку. И готовы грызть, рвать на куски, упиваясь собственной безнаказанностью».

Может, и не надо было делать этого, но он не смог удержаться – зашел в интернет и начал читать о себе – прочитал такое, чего и вообразить не мог в самом дурном сне. И самое главное, Мировой понимал, что любые его попытки оправдаться, сказать, что все это ложь, ни к чему не приведут, только еще больше раззадорят «шакалов», дадут им новые поводы для глумления и издевательств.

Все, что оставалось, – «молча» наблюдать за тем, как ведомая умелой рукой кампания по его дискредитации набирает обороты…

И это угнетало его.

Каждый раз, появляясь на рабочем месте и проходя мимо отделов управляющей компании, он думал: «А может, вот эта милая девушка-экономист, которая краснеет и улыбается при встрече со мной в коридоре, сейчас придет к себе, сядет за компьютер и напишет обо мне очередную гадость? А вот этот пожилой журналист уже отправил на “Абик” очередную фотожабу на меня?..»

Держать удар и жить в таком состоянии становилось все труднее и невыносимее, поэтому к концу рабочего дня Олег Павлович частенько выходил из своего кабинета слегка подшофе.

Он перестал посещать концерты, модные собрания, потому что и там его одолевали те же мысли.

«А вот этот, что так мило сейчас здоровается со мною, он читал то, что вчера выложил очередной негодяй?..»

В общем, к концу этого длинного, холодного питерского лета Мировой находился в состоянии нервного истощения и прострации… Привычный мир вокруг него рушился. Он чувствовал, что та жизнь, которой он жил, которую он ценил, с ее красотой, комфортом, «приличностью» во всем, куда-то безвозвратно уходит. Наступает другое время. Холодное и жестокое.

Бессонными ночами, когда становилось особенно невыносимо, Мировой часами думал о случившемся с ним: «То, чем я так гордился, – полная свобода от всяких обязательств, деньги, бизнес – все это оказалось делами временными. Я думал, что строю на века, а все разваливается, как карточный домик. А самое главное – разрушается и моя вера. В справедливость, порядочность, в духовное развитие…»

Он то корил себя, то наоборот – превозносил. В его воспаленном сознании возникали планы мщения: «Подам на клеветников в суд. Пусть прищемят!»

Но он прекрасно понимал, что лица, стоявшие за всеми этими делами, только и ждали от него каких-нибудь действий, чтобы с гиканьем развернуть новую кампанию травли.

«Надо переждать это время, пересидеть, – думал он. – Все когда-то кончается. Выдохнутся и они».

Этой августовской ночью снова не спалось. Олег, измотанный бессонницей и постоянным возбуждением, гасил дурные мысли алкоголем, но помогало это мало.

Часа в три он услышал, как где-то снаружи, под балконом его дома-дачи на Каменном острове, раздалось жалобное мяуканье. Мировой прислушался. Мяуканье повторилось.

Кончилось это тем, что он спустился вниз и, открыв дверь, обнаружил на ступеньках между колоннами мокрого, продрогшего, видно по всему, голодного, похожего на шерстяной комочек котенка.

– А, это ты, Чапа?! – произнес Олег первое пришедшее ему в голову имя.

Он занес котенка на кухню. Достал из холодильника молока, плеснул в блюдце.

Подкидыш, аккуратно орудуя розовым язычком, вылакал все.

Мировой замотал котенка для тепла в попавшееся под руку полотенце и оставил в кресле на кухне.

Каково же было его удивление, когда он обнаружил утром пушистого котенка у себя в ногах. Тот, свернувшись клубочком и воткнув нос куда-то в бок, мирно дремал на одеяле.

Мировой не любил живности в доме – вернее, не любил связанных с нею неудобств и хлопот в виде подранной мебели, луж на паркете, запахов и шерсти. Но на этот раз он махнул на все рукой, и на кухне у Чапы появилась железная мисочка, а в туалете – пластмассовый лоток с наполнителем.

Котенок оказался привязчивый и целыми днями ждал хозяина.

Когда Олег Павлович возвращался к себе, он преданно терся о его ноги.

Так прошло некоторое время.

В тот день Мировой дошел в своем самоедстве до последней степени, до самого дна. И что-то в его голове перещелкнуло: «А может, все дело выеденного яйца не стоит?! – подумал он. – Взять ружье. Заложить “полеву”[9]. Приложить к голове. Вот здесь. Снизу. И-и-и!..»

Тут он вспомнил смерть отца и испугался: «Вот так они убили его. Сговорились за моей спиной и убили. Старик достал всех своими пьяными выходками, своей грубостью, диким норовом загулявшего купчика. Появились у человека впервые большие шальные деньги, и он потерял человеческий облик. Перешел границы дозволенного. Превратился в дикое хамло. В какого-то бабуина. А вокруг все молчали. И сами потихоньку договаривались. Вот так же втихаря шли разговоры… Разговоры… А может, действительно все это надо прекратить, закончить? И способ простой!»

А потом: «Это я так. Играю. Никогда я на это не пойду! Жизнь…» Он хотел сказать себе, что жизнь прекрасна и удивительна, но ничего из этого не получилось.

«Жизнь – какая-то хрень! Какая-то тошниловка! А самое главное – нет никакого просвета, никаких перспектив. Так и придется тянуть этот воз! Я люблю раздолье, свободу, путешествия. А здесь чахну, как царь Кощей. А ради чего? Какой смысл в этом деле? Есть вопрос. Но нет ответа. Нет ответа… Живу какую-то чужую, ненужную жизнь.

Но ведь так было не всегда! Не всегда! Так когда же это началось?.. Ах, разве важно, когда это началось. Важно, когда это закончится…

А то бы хорошо вот так… Ну, это я так, шутки ради. Весь мир – театр, и люди в нем актеры…»

Раздумывая таким вот чудным образом, Олег поднялся по лестнице особняка на третий этаж – в свой домашний кабинет, обставленный дорогими и в прямом, и в переносном смысле вещами. Здесь висели его собственные портреты в разном обличье: то он гусар, то художник с мольбертом, то джентльмен во фраке, то боярин в кафтане. А еще тут у Мирового была целая коллекция холодного оружия. Начало собранию положил штык-нож, который зачем-то подарил ему знакомый батюшка. Потом каратисты поднесли на юбилей самурайский меч – в прекрасных ножнах с рукоятью, отделанной слоновой костью. Кто-то принес на день рождения драгунский палаш. Достойное место занял и кавказский кинжал… Но больше всего Мировой любил свой кортик – морской кортик, который остался у него со времен службы на флоте. Частенько Олег Павлович брал в руки это изящное произведение златоустовских оружейников. Ни турецкая сабля с драгоценными камнями, ни парадная офицерская шпага не вызывали у него столько эмоций.

Боже! Как он гордился им когда-то! В те времена, когда в белой форме с золотым парадным ремнем пристегивал к поясу этот тяжелый, но изящный символ доблести морских офицеров…

Сейчас Мировой тоже остановился, чтобы достать узкое прямое жало из черно-золотых ножен и полюбоваться золоченым «цветочным» узором на холодно блеснувшей булатной стали. А потом подошел к ружью. У него в уголке в нише лежало подаренное когда-то сослуживцами ружье фирмы «Бенелли». С прикладом красного дерева и золотым курком.

Созданное итальянскими оружейниками, это ружье было мечтой, грезой любого понимающего охотника. Хранилось оно в твердом, стального цвета футляре. Он открыл его и начал собирать оружие, ощущая теплыми ладонями ледяной холод стали. Вставил со звоном ствол в ствольную коробку. Потом надел деревянное цевье. Закрутил, прижимая металлической шайбой. Ружье было собрано.

Олег отпустил кнопочку предохранителя и взвел затвор. Затем отпустил и его. Пружина сработала четко и звонко. Мировой достал из шкафчика лежащие отдельно под замком патроны.

Привлеченный шумом и звоном, в кабинет забежал котенок. Пушистый комочек. Чапа. И принялся катать лапой патрон, упавший на ковер.

Олег отпихнул его ногой, но тот, думая, что с ним играют, продолжал приставать. Мировой отобрал у котенка выпавший патрон с пулей, рассчитанной на кабана или буйвола.

Ну, кажется, все. Снова лязгнул затвор, загоняя патрон в ствол.

Олега окутало ощущение ирреальности, будто это происходит не с ним. Будто какая-то неведомая сила заставляет его сейчас вот так аккуратно и не спеша, как в замедленной киносъемке, снимать ружье с предохранителя.

Так же медленно он снимает носок с левой ноги. Садится на стул со спинкой. И вытягивает ружье, прикладом упирая в паркет. Ствол он направляет себе в грудь.

Олег понимает, что делает что-то не то. Но упрямая сила заставляет его направлять круглое, холодное, стальное отверстие прямо под подбородок. Он пытается сопротивляться этой дьявольской силе. Мелькает мысль – неприятная, холодная, как черная змея в зеленой веселой траве: «Разорвет затылок. И мозги и кровь заляпают обои».

Он передвигает ствол ниже, к левому соску, где уже рвется из груди, стучит сердце.

«А отсюда я достану курок?» – механически думает Олег. И протягивает босую ногу большим пальцем к курку. Пробует. Трогает золотой курок пальцем. Да! Все в порядке.

Дурачок-котенок не понимает ничего. Трется о голую ногу. Мурлычет. Ждет ласки…

Мировой мягко отталкивает его ногой в сторону и, аккуратно наложив большой палец ноги на курок, закрывает глаза. Ну, теперь все… Осталось нажать… И… Идут мгновения. Палец медленно прижимает курок. Тот идет мягко-мягко.

И вдруг – острая, дерущая боль в пальце. Он инстинктивно дергается. Ствол соскакивает в сторону.

Неожиданно грохочет выстрел. Из ствола вихрем – порох и гарь…

Котенок с душераздирающим воплем в ужасе отлетает в сторону. Обдирает когтями обои. Несется по стене. И забивается куда-то под шкаф.

Мировой оглядывается. С выстрелом слетает с него этот морок. Несколько секунд, оглушенный, он не понимает, что произошло только что. А потом соображает. В последнюю секунду Чапка, которого он оттолкнул, впился зубами и когтями в большой палец ноги. От боли Олег дернулся так, что ствол отскочил в подмышку. И пуля прошла мимо, разодрав рубашку и кожу на боку.

По рубашке вниз расползается пятно. Но он жив. И даже не ранен серьезно. Так, глубокая царапина.

Сообразив, наконец, что произошло, Мировой испугался до дрожи в коленях. «Что это со мною было? Какая сила меня толкала?»

В ванной комнате ошеломленный Олег приложил к ране бинты и, глядя на розовую воду, текущую в воронку, наконец понял, что неведомо откуда появившийся в его доме Чапа спас ему жизнь.

В этот вечер он долго сидел у себя в кабинете и пытался разобраться со всем, что произошло с ним в последнее время. Со всей своей жизнью. При этом в голове у него было как-то по-особому тихо. Весь этот гул и гам, мысленный раздрай, который донимал его в последнее время, куда-то исчез. Как будто над рекою рассеивается утренний туман. И он ясно увидел пустоту.

В конце концов, он к чему-то пришел. И начал осматриваться. Пуля, пробив стекло книжного шкафа, вошла, раздробив его, в корешок книги, которую ему недавно принесли друзья – ценители прекрасного и тонкого. Книга называлась «Каноны Розы Мира».

Мировой наугад открыл эту небольшую книжицу на восемнадцатой странице и прочитал фразу: «Так где же ваша любовь?»

«Где же она, моя любовь? Что потерял я на этом длинном пути под названием жизнь? Куда идти?

Господи! Как часто врать приходится. И кому? Себе! Оправдывать, стараться забыть, посылать к черту, проскальзывать там, где полегче. И как часто от этого приходится страдать. И слабость, и разоблачение ее. Нет только силы. Не рабом ли я стал мелких дел и делишек, мелких потребностей и мелких чувствишек?

Не вянет ли мой разум? Не тает ли недавняя радость ощущения своей силы и полезности, да и само это ощущение? Грустно от повторения мелких бессмысленных забот. И какое-то чувство, что жизнь моя – повторение уже кем-то прожитой. Она – как надоевшая потрепанная книга с известным сюжетом и пугающим концом. А я – очередной скучающий читатель. А когда-нибудь потом на вопрос себе: “Жил ли ты?” – может быть, найдутся силы ответить: “Нет!”»

От таких мыслей захотелось что-то срочно изменить, кудаа-то бежать, искать то, что потерялось в житейской круговерти.

На следующий день машину Мирового видели в Кронштадте. Он прошелся по городу. Зашел в отремонтированный, обновленный Никольский собор. Постоял у канала, через который когда-то входили в ремонтные доки корабли.

В который раз вгляделся в памятник на гранитной стене – рыбке-корюшке, что спасла горожан от голодной смерти в годы войны и лихолетий.

Он искал здесь что-то.

Но колыбель Российского флота не вызвала в его душе какого-то отклика. Почему? Ведь здесь прошла молодость. У причалов на рейде все так же стояли корабли, окрашенные в стальные серые цвета. Торчала черной трубой рубка какой-то подводной лодки.

Торопливой походкой проходили по улице и исчезали за калиткой контрольно-пропускного пункта моряки в черных куртках – наследницах легендарных бушлатов. Летний сад с чугунной решеткой. Часовня в русском стиле. Собор с романской мозаикой.

Все было на месте. Даже здание старинной голландской кухни на берегу, где когда-то варили обеды для всех моряков стоявших в гавани деревянных кораблей.

Не было только главного. Того мира. Тех людей, с которыми он жил когда-то. Он, этот мир, исчез безвозвратно, как Атлантида. Утонул в реке времени.

Олег посидел в баре под названием «Большая черепаха». Выпил кофе. И начал куда-то звонить.

Был первый день осени. В ночном Петербурге накрапывал дождь. Над Невой стелился бело-молочный туман.

Он уезжал. И ему было грустно.

Перед дорогой Мировому вдруг захотелось зайти куда-нибудь в церковь, чтобы попрощаться с городом. Зачем? Почему? Да он и сам не знал. Может быть, потому, что Питер – его частица. И вся жизнь Олега связана с ним.

Мировой сел в свой черный дорожный «мерседес» и неожиданно даже для себя скомандовал Андрюхе:

– Давай заедем в Александро-Невскую лавру!

Демурин задумался. Видимо, был удивлен и как-то неуверенно спросил:

– Сейчас?

«Действительно, четыре часа утра. А я собрался в лавру, – думал Олег. – Конечно, для него это странновато. А вот для меня – нет. Потому что я уезжаю в незнаемое, а он просто везет меня в очередное путешествие…»

Демурин захлопнул дверцу, и «мерседес», мягко шурша шинами, выкатился за ворота дома на Мойке.

Город был пуст. Только на улицах бесконечными рядами стояли припаркованные автомобили.

– Поезжай по набережной! – сказал водителю Олег Павлович.

Авто черной тенью скользило по мостовой. А он всматривался в темноту, пытаясь разглядеть шпиль спящей Петропавловской крепости.

Машина мчала по Смольной мимо величественного собора. Мировой увидел волшебный бело-голубой мираж с затейливыми куполами. Шедевр русского барокко.

Они петляли еще некоторое время, и наконец перед Олегом открывается купол главного храма лавры – Троицкого собора – этой твердыни православия, которую Петр Первый основал на отвоеванной у шведов земле более трех веков тому назад.

Олег Павлович выходит из машины. Направляется к главному входу. Но в этот ранний час здесь все закрыто.

И Мировой просто долго, сам не зная почему, стоит у ворот.

Потом резко разворачивается. И идет обратно.

Проходит еще с полчаса. Черный «мерседес» уже на выезде из города. Трасса ведет его в сторону Москвы. Впереди семьсот верст. А после?.. После…

Только мрачный сидящий рядом с Демуриным пассажир знает, куда на самом деле они направляются в это туманное осеннее утро.

Свернув с трассы километров за сто до Ростова, они бодро двигались в сторону небольшого провинциального города на берегу Азовского моря.

Теперь дорога шла мимо распаханного поля, на котором строился новый аэропорт.

Как всегда бывает в России, как только съедешь с федеральной трассы, показуха кончается, и теперь они «поскакали» по асфальту, в котором фуры продавили гигантские колеи.

Демурин сбавил скорость до минимума, опасаясь, что нежные диски, сделанные на германских заводах, не выдержат российской действительности.

Мелькали южные названия городков и сел одноэтажной России.

Мировой все время удивлялся. Почти в каждом населенном пункте попадались придорожные кафе, шашлычные, «банкетные залы».

– Они что, тут только и заняты, что гуляют с утра до вечера? – бормотал он.

Демурин резонно разъяснял:

– Обилие придорожных харчевен объясняется большим потоком отдыхающих, едущих к морю.

И добавил:

– Если народу не мешать, то он сам поднимется. И себя, и других прокормит.

Но вот наконец приближается точка, к которой они так стремятся.

Олег Павлович набирает заветный номер – полицейского чина, с которым они частенько бражничали в путешествии вокруг континента.

– Андрей Петрович! Здравствуйте! Вот, как и договаривались, я и приехал! Куда мне двигаться?

В трубке гудит южный приговор:

– Здравствуй, дорогой товарищ! Жду тебя с большим нетерпением. В гостиницу не заезжай. Я обо всем договорился. Тебе надо проехать через весь город, найти медико-санитарную часть УМВД, она находится прямо на берегу у залива. Там скажешь, кто ты, и тебя поселят, не спрашивая никаких документов и не заполняя анкет. Я предупредил их, что ты – человек из центра. Со спецзаданием. И прибыл инкогнито.

– Ага, понял!

– Они тебя устроят по-царски. Поселишься – позвони! Я подъеду!

– Давай забей в навигатор – улица Шмидта или медико-санитарная часть полиции, – обращается к Андрею Олег.

– Может, есть какие-то особые приметы у этого места? – уточняет Демурин.

– Змея в чашке! – вспоминает Мировой. – Там еще рядом, как мне объясняли, общественный совет при УМВД по Таганрогу.

– Угу! Хороший ориентир, шеф… Вы бы еще сказали, что там растут ореховые деревья. Они тут везде растут.

– Ладно, хватит умничать. Поехали!

И «мерседес» осторожно двинулся по пути, который им указывал женский голос навигатора.

– Ну-ну, – заметил Демурин, когда они въехали на перекрестке на трамвайные пути, – тут и без колес останешься… в этой дыре…

На что Мировой, находящийся после звонка полицейскому чину в приподнятом настроении, продекламировал невесть откуда взявшиеся советские стихи:

– Есть на свете две дыры – это Кушка и Мары…

А Демурин подхватыватил:

– Но и третья есть дыра – называется Чара!

– А теперь и четвертая – Таганрог.

– Да нет, это, кажется, вполне приличный город, – честно признал Андрей. – Смотрите, какие старинные тут есть здания! Во-он, слева…

Мировой прочитал вслух:

– Краеведческий музей!

Так, перекидываясь короткими фразами и обмениваясь впечатлениями, они медленно, но неуклонно двигались по зеленым улицам этого южного города к намеченной цели.

В медико-санитарной части персонал встретил их сверхрадушно и приветливо.

«Мерседес» загнали в ворота и поставили в уголке на стоянку.

Демурина разместили где-то в однокомнатной палате.

А господин хороший Олег Павлович Мировой уже через полчаса, приняв душ, ждал Андрея Петровича Давыдова в апартаментах, куда тот не замедлил явиться.

Но приехал он почему-то не на персональной машине с мигалкой, а скромно, на старенькой «Волге» с частными номерами. И сам за рулем.

Проговорили они около двух часов. Уточняли детали.

Выпили по меркам юга России почти ничего – всего бутылку хорошего коньяка, которую привез с собой начальник. А когда Олег Павлович достал из сумки вторую, полковник стал отказываться:

– Плесни мне грамм сто! А больше ни-ни! Мне еще за руль…

Потянулись дни спокойные и однообразные.

Проснувшись поутру и позавтракав, Олег Павлович чаще всего отправляется на пешую прогулку по славному городу Таганрогу.

Сегодня он решил сходить в музей.

Одевшись без пафоса, вышел за ворота и двинулся в путь, держа в руках карту.

В Музее градостроительства и быта на улице Фрунзе Мировой бродил по залам, позевывая, пока не наткнулся на мебельный уголок. Здесь были выставлены овальный столик на выгнутых ножках, кресло с резными подлокотниками, секретер, голубая ваза и какие-то безделушки. А рядом обнаружился столик для рукоделия и коврик с надписью: «То свято место, где ты молилась».

– Эти вещи из дома-дворца Александра Первого, – говорила высокая седая тетенька, стараясь удивить редкого гостя.

В Мировом проснулось любопытство: «Как это так? В захудалом провинциальном музее – такие вещи? Как они сюда попали? Вот воистину неисповедимы пути Господни!»

Ну, он и спросил:

– Настоящие? Откуда?

Экскурсовод встрепенулась, как застоявшаяся лошадь. Видимо, поняла, что нашла «девственные уши», человека, который ничего не знает о случившейся здесь истории, полной загадок и драмы.

– А вы разве не знаете, что здесь, у нас, в Таганроге, прожил последние месяцы своей жизни и скончался государь император Александр Павлович, то есть Александр Первый – как его прозвали в народе, Благословенный.

Мировой читал во время путешествия вокруг Европы случайно попавшую к нему книгу. Но до конца не дочитал. Оставил в каюте… А в советской истории, которую он изучал, не было частной жизни царей и императоров. Воевал с Наполеоном! Но победителем считается Кутузов и, естественно, русский народ. А император – это так, ретроград и «властитель слабый и лукавый, плешивый щеголь, враг труда, нечаянно пригретый славой…».

Но что-то еще такое он слышал о нем. И об этом городе. Тоже вроде пушкинское: «Всю жизнь свою провел в дороге, простыл и умер в Таганроге». Частная жизнь царя, а тем более легенды о нем, вообще-то его не интересовали. Но седая манерная красавица-экскурсовод уже разворачивала свой монолог, спеша блеснуть перед приезжим интеллигентным человеком:

– Царь приехал в наш город глубоко несчастным человеком, – давала она свою интерпретацию событий. – В начале своего правления он был полон надежд и гуманных порывов, но к концу, судя по всему, полностью разочаровался. И не только разочаровался, но еще и смертельно устал от всего, что случилось в его не очень-то долгой жизни. Обмануты были надежды юности. Ведь он хотел все свое царствование посвятить мирной и полезной деятельности: реформировать страну, дать России конституцию, смягчить нравы, отменить крепостное право. А вместо мирной и гуманной миссии он все молодые годы отдал войне с могущественными противниками.

Но и слава Победителя Наполеона не помогла ему в переустройстве жизни ни в России, ни в Европе. Он основал Священный союз, который, по его идее, должен был стать источником стабильности и процветания Европы. Но со временем сущность этого союза была так извращена, что он стал восприниматься как символ реакции.

Император хотел облагодетельствовать народ и одновременно помочь государству. По образцу тех социальных утопий, которые он когда-то принял за реальные проекты, в России были созданы военные поселения. В них одетые в мундиры крестьяне должны были хозяйствовать и жить по команде. Но эти благие намерения вообще превратились в кошмар.

Все его попытки отменить крепостное право, фактическое рабство, привели только к тому, что ярмо затянулось еще туже и произвол господ над рабами стал беспредельным. Терпимый и высокогуманный по своей природе, Александр во второй половине своей жизни стал гонителем и недоброжелателем для всех, кто думал иначе, чем он.

Вот в таком состоянии, издерганным человеком с мятущейся душой, прибыл он в начале сентября в Таганрог. Следом за ним приехала императрица. Все действующие лица драмы были в сборе. Государь готовился жить в Таганроге очень долго – не менее восьми месяцев.

Мировой переспросил:

– Здесь, в Таганроге, он скончался? А где жил?

Но экскурсовод, видимо, не хотела прерывать свою тщательно выверенную и патетически выстроенную речь и невозмутимо продолжила:

– Покидая столицу, Александр Первый посетил Александро-Невскую лавру, потом долго и пристально смотрел на шпиль Петропавловского собора. Камердинер спросил государя, когда тот вернется. Император, указав на икону Спасителя, ответил: «Ему одному известно это…»

Мировой опять нарушил стройный ход ее повествования простым вопросом:

– А что он мог здесь делать столько времени?

Тут уж экскурсовод, видимо, потеряла нить своего рассказа, и они перешли на человеческий язык:

– Царь приехал и поселился в бывшем доме градоначальника, приспособленном под временную резиденцию для царственных особ. Он, кстати говоря, до сих пор цел и стоит: улица Греческая, дом сорок.

«Господи! – подумал Олег, – так это же рядом с тем местом, где я живу. Надо будет посмотреть, что это за чудо-юдо рыба-кит».

– Что он здесь делал или, вернее, собирался делать у нас, вдали от столицы, – зафиксировано до мельчайших подробностей. Он собирался жить. Просто жить в нашей глуши. Он, в частности, лично занимался меблировкой комнат, которые занял сам и в которых жила императрица. В честь его приезда в городе был устроен бал, и император танцевал на этом балу с местными дамами: сначала – с женою кавказского наместника Воронцова, потом – с женою градоначальника, затем – с соседкой, которая жила напротив. Ее звали Улиана Андреевна Мартос.

Как-то так получилось, что императрица с этой Улианой Андреевной подружилась. Казалось бы, что может быть у них общего? Однако нашлось. Это любовь к цветам. У этой Мартос был большой и красивый сад. И на почве этого общего интереса они сошлись. Улиана Андреевна приносила императрице свои цветы. Та частенько гуляла у нее в саду, пока царь занимался государственными делами.

– Сплошная идиллия, – пробормотал Олег Павлович, которому этот рассказ о бесхитростной жизни запал в душу.

А речь экскурсовода Веры Павловны, вернувшись в привычное русло, продолжала литься рекой:

– Ну а дальше вы, наверное, знаете, что случилось. Император поехал в Крым. Побывал в нескольких городах. На обратном пути простыл, началась горячка, и Александр скоропостижно скончался здесь, в Таганроге. Правда, сопутствовали этому странные и необычные обстоятельства…

– Да?! – пришел черед удивляться Олегу. – Что же тут странного?

И тут на него посыпались подробности. О том, как император заболел и все его близкие люди здесь стали вести дневник болезни. С подробностями – будто боялись, что им просто так не поверят. Что гроб, в котором везли тело, не открывали для прощания. Что император давно намекал на свой уход.

– У нас много чего говорили по этому поводу. Что он вовсе не умер, а ушел. И стал странником и старцем. Что в гробу был не император, а один из его форейторов…

«Господи! – думал Олег. – Все в этом мире повторяется. Как странно. Но почему?»

– История эта наделала много шуму. И вот уже два века люди бьются над загадкой. Приводятся доводы за и против.

– И какие же доводы? – полюбопытствовал Мировой.

– Их огромное множество. Сразу все и не вспомнишь. Ну, первое – то, что через десять лет в Сибири объявился старец, как две капли воды похожий на Александра Первого. И звали его Федор Кузьмич. Вы это, конечно, знаете?! – обратилась она к Мировому.

Тот пожал плечами.

– А императрица Елизавета Алексеевна тоже умерла не в Петербурге, а в Белеве. И об этом тоже ходили слухи – что она не умерла, а поселилась в монастыре инокиней под именем Веры Молчальницы. А когда большевики вскрыли гроб Александра, то тела там не обнаружили.

– А с чего ему было подаваться в старцы? – поинтересовался Олег Павлович.

– Есть разные мнения исследователей. Но в основном они поддерживают две версии произошедшего. По одной – его замучила совесть, ведь он был как бы заодно с заговорщиками, которые убили его отца, Павла Первого. И вот его мучила эта вина, пока он не решил, что надо этот грех замолить.

«Экий грех! – подумал Мировой. – По нынешним временам и не такое бывает. И никто на самом деле по такому делу не печалится. Да что по нынешним – в истории сколько было случаев, когда сыновья свергали и убивали отцов, чтобы сесть на престол…»

– Ну а другая версия? – полюбопытствовал он осторожно.

– Вторая группа историков считает, что проблема в другом. Неудачи на поприще реформ, невозможность совместить идеалы с реальной жизнью и стали причиной того, что император решил все бросить и удалиться от мира. Такое в истории православия случалось. И неоднократно. Многие князья и цари перед смертью постригались в монахи, чтобы обрести благодать Божью.

– А как такой видный человек в принципе мог уйти из дома-дворца незамеченным? Его ведь знали в лицо?

– У нас в городе ходит легенда, и она подтверждается некоторыми рассказами, что из этого дома-дворца, хотя это не такой уж дворец, был сделан подземный ход в другое здание, стоящее прямо на берегу Таганрогского залива.

Кто-то даже в недавние времена видел этот ход. Будто бы, когда сносили бывший дом князей Ширинских-Шихматовых, построенный на берегу залива, его и обнаружили.

Об этом подземном ходе была даже публикация в журнале «Имперский вестник» за тысяча девятьсот девяностый год. В номере одиннадцатом. Этот журнал издается Российским Имперским Союзом-Орденом.

– И куда он мог пойти, выйдя из подземного хода?

– Есть разные версии. Вплоть до самых фантастических – что его забрала на борт английская яхта, стоявшая на рейде, что он уехал в Тибет, дабы там приобщиться к древней восточной мудрости. Некоторые, в частности Даниил Андреев, считают, что он удалился в монастырь и стал послушником у Серафима Саровского. И только после смерти преподобного начал странствовать по Руси. И странствовал, пока не попал в переделку, после которой на его личность обратили внимание.

– Переделку? Какую переделку?

– Его арестовали. Кузнец, у которого он хотел подковать лошадь, обратил на него внимание. Очень уж не похож тот был на простого крестьянина. Донес начальству. Странника арестовали. Он сказал, что родных не знает. Откуда сам – тоже. Суд приговорил его к наказанию за бродяжничество двадцатью плетями и ссылке в Сибирь. Так «император» пошел по этапу. И стал известен под именем старца Федора Кузьмича…

Впечатленный рассказом, услышанным в музее, Олег Павлович Мировой возвратился в свою берлогу – ждать от полковника Давыдова решения своих проблем. А по пути заглянул на ту самую улицу Греческую, дом сорок.

И действительно, на засаженной деревьями длинной улице он обнаружил одноэтажное, выполненное в классическом стиле, солидное прямоугольное здание. Рядом – калитка в заборе. И ворота. На стене – мраморная доска. Но не об Александре. А о том, что в здании останавливался Пушкин.

Но попасть туда ни под каким видом любопытствующим посетителям не удалось бы, потому что другая табличка у входа гласила, что здесь расположился детский санаторий.

В общем, походил-походил Мировой вдоль длинного фасада здания, даже попытался заглянуть в окна санатория, но ничего интересного не увидел.

И отправился, солнцем палимый, к себе.

Однако размышлял при этом вовсе не в духе девятнадцатого века, а по-современному: «Вот ведь здесь, в Таганроге, случилась история почище той, что описал Дюма в своем романе “Граф Монте-Кристо”. Из этой истории можно сделать просто сказочный туристический маршрут. Народ бы валом валил, чтобы увидеть этот дворец, посмотреть на сады, которые разбил император Александр Благословенный. А мы сидим на богатстве, как собака на сене».

Но по возвращении в номер ход его мыслей переменился – настрой стал несколько другой, в чем-то даже мистический. «Странно все это получается, – думал Олег Павлович, – какими-то неведомыми путями я оказался здесь же, в Таганроге. И что еще более удивительно, приехал я почти с теми же самыми проблемами! Чтобы начать новую жизнь!»

Через две недели после всех вышеописанных событий пришло время серьезных решений. Готовясь к ним, Олег Павлович успел съездить в столицу Донского казачьего войска – Новочеркасск. Постоять у тамошнего собора. Прокатиться на прогулочном катере по Дону. При этом отобедать на верхней палубе знаменитыми раками и черной икрой. И послушать цыганский ансамбль.

Потом он отпустил с миром водителя и автомобиль, строго-настрого приказав Андрюхе держать рот на замке и ждать от него лично дальнейших указаний, не веря никаким известиям, которые могут прийти в Петербург в ближайшее время.

На следующий день к нему снова явился полковник Давыдов. На этот раз разговор был более предметным.

– Ну что, Олег Павлович! – сказал, усаживаясь в кресло у стола, полковник. – Могу теперь вкратце обрисовать ситуацию. Есть у нас в стране такая программа – защиты свидетелей. По ней мы можем поменять человеку внешность, документы, биографию. Так, чтобы он исчез из поля зрения преступников. Вот по этой программе мы вас и проведем, немного видоизменив ее.

Полковник достал из черного кожаного портфеля несколько фото:

– Позавчера на трассе «Дон» случилась страшная авария! Такси столкнулось лоб в лоб с рейсовым автобусом Нальчик – Москва. Все трое пассажиров и водитель, находившиеся в иномарке «Рено Логан», погибли на месте. Извольте полюбоваться! Вот фото аварии. На нем видно, что «рено логан» с шашечками на борту плотно влип в переднюю часть автобуса… А вот фото погибших! – Полковник выложил вторую фотографию, на которой были запечатлены страшно изуродованные тела трех человек.

– Вот это вы! – Полковник указывает на высокорослого мужчину с полностью разбитым, окровавленным лицом. – В кармане у этого человека найдены документы на имя Мирового Олега Павловича. А также его записная книжка… И смартфон с телефонными номерами.

Смерть зафиксирована. Тела находятся в морге города Миллерово. Уведомления направлены по месту работы и родным.

Так закончил свое земное существование Олег Павлович Мировой, сорока семи лет от роду, неженатый, проживавший в городе Петербурге по адресу: улица Мойка, дом тридцать один.

– И что теперь? – не удержавшись, спросил Олег.

Давыдов, пытаясь сыграть под фокусника, достал из другого отделения своего портфеля пачку новеньких документов. И сказал:

– О-па! Теперь приедут ваши соратники, заберут ваше тело из морга в запаянном цинковом гробу. И, не открывая, похоронят вас на каком-нибудь петербургском кладбище. Ну, а дальше появятся наследники… А вы теперь другой человек. Мы решили, что нет особого смысла менять имя-отчество, создавая вам излишние трудности. Изменили две буквы в фамилии и год рождения. Этого достаточно. Теперь вы – совсем другая личность.

– И кто я?

– Вы теперь Миров Олег Павлович. Шестьдесят девятого года рождения, уроженец станицы Нагутской Ставропольского края. Женат. Отец двоих детей. По профессии – водитель.

Мировой взял в руки свои документы. Долго и внимательно разглядывал реквизиты новенького гражданского, а затем и заграничного паспорта.

Документы были настоящие и пахли типографской краской.

– А водительское удостоверение?

– Как просили – открыли на все категории, – ответил полковник. – Да вы не переживайте, Олег Павлович! Ни одна компьютерная программа, ни одна проверка вас не выявит. Наши спецы дело знают. Все законно и абсолютно легально. Вы теперь совсем другой человек. И никто никогда об этом не узнает. Аллес!

– Виза?

– Виза греческая на три года. Как просили.

– Значит, я теперь свободен!?

– Конечно! Если… – Полковник был любезен и только намекнул. Но Олег Павлович понял намек и достал из своего портфеля пять пачек зеленых банкнот, стянутых белыми поясками:

– Здесь по десять тысяч долларов. Всего пятьдесят!

Полковник неторопливо, солидно так, свалил все пачки в свой объемный петековский портфель и предложил:

– Ну что, может быть, отметим окончание нашего дела?

Миров (теперь уже Миров) не хотел никуда идти, поэтому просто достал из буфета большую бутылку коньяка, разлил по стаканам, дополнил лимоном из холодильника.

– Успехов вам!

Полковник выпил до дна.

Миров только чуть пригубил, закусил лимончиком.

– Может, вас куда-нибудь подвезти? – спросил Давыдов.

– Спасибо! Теперь я сам, – ответил Миров.

– Тогда я пошел!

– Счастливо вам!

– И вам тоже!

Связанный игвами и раруггами, четвертый русский жругр, еще не успев набрать силу, молча взирает на то, как слуги Гагтунгра бесчинствуют в его стране, не только физически убивая его народ, но и развращая духовно.

Потомок третьего красно-бурого уицраора России трехцветный жругр даже в таком незавидном положении все равно готовится к борьбе со Стэбингом и его хозяином. Именно для этого он выращивает свое человекоорудие, которое в нужный момент достанет из массы и выдвинет на авансцену истории.

А пока трехцветный накапливает силы, его кровный «жовто-блакитный» брат Укрон уже разворачивается во всю мощь. Воля Стэбинга заставляет его торопиться с исполнением замыслов Гагтунгра.

Разделить народ, подвластный ему, на «овец и козлищ». Натравить молодых, воспитанных в специальных лагерях, фанатиков на тех, кто еще помнит о единстве великого сверхнарода. Сделать так, чтобы брат шел на брата, убивал во славу Гагтунгра и гаввах густым облаком поднимался в небеса, ублажая дьявола.

Уже крушатся отчие памятники, уже вопят толпы на улицах матери городов русских.

И гнев великого сверхнарода России наконец достигает человекоорудия русского жругра.

Чувствуя все растущую инвольтацию энергии, но пока еще не зная, что делать перед лицом могущественного врага, человекоорудие ждет толчка, чтобы начать действовать. А это непросто. Потому что силы его еще невелики. И он не может даже помышлять о тех делах, которые позволяли себе человекоорудия красно-бурого третьего уицраора России.

Но и ждать вечно нельзя. Потому что люди уже начинают глухо роптать, требуя, чтобы он наконец-то исполнил их волю.

Страшно выйти на бой со Стэбингом. Но еще страшнее не исполнить волю народа, который затаив дыхание наблюдает за борьбой молодого, агрессивного «жовто-блакитного» Укрона.

А тот вытаскивает из подземных сакуал на поверхность души предателей и убийц. Выталкивает на сцену свое человекоорудие – толстозадого, сладкоголосого шоколадного короля.

И уже стонут под ударами Укрона последние защитники единого сверхнарода. Выходят на улицы толпы одураченных.

И слабый, трусливый человек бросает свое место борьбы. И униженно ползет подписывать с игвами договор о капитуляции.

В этот момент человекоорудие четвертого российского жругра наконец принимает решение и вступает в борьбу.

Наступает момент истины. Все с изумлением смотрят, как из пыли и праха, разрывая путы, поднимается новый российский жругр. Как растет его мощь, питаемая шаввой, доставляемой ему сверхнародом. Как его орудие неожиданно обретает силу и достоинство.

Солнце в зените. Жара, несмотря на осень, не отпускает. Солнце палит совсем по-летнему, давит на плечи, на голову.

«Греция. Вечная Греция. Всегда солнечно, – думал Миров, ожидая на перекрестье улиц своего гида. Всегда пыльно. Тут царство света, царство огня. А у нас в Питере, наверное, дожди, прохладно. Сюда бы стадо облаков побольше. Покувыркались бы, покружили по небу. Все веселей бы стало. Разнообразней. Грохот бы стоял как из-под копыт. А потом – настоящий ливень!»

Олег нетерпеливо огляделся. Гид опаздывал. Две черненькие девчушки жались к тени на остановке. Маленькие, смуглые, с одинаковыми косичками. Присели на корточки в своих цветных платьицах над огромными эмалированными чашками, полными лепешек, и тихонько шептались. Вокруг них бегал совсем маленький неумытый мальчишка, улыбался, дразнил их, высунув язык. Вскочит одна, тоненько закричит на него – и он улепетывает.

«Мигранты! Бич Божий для Европы, – думал Миров, разглядывая еще одну девочку, совсем ребенка, которая сидела рядом с остановкой автобуса с протянутой ручкой. – Что мне до них до всех! До греков… И до этих…»

Он не успел «дожевать» эту мысль, как рядом остановился вместительный, но не новый «форд». Приехал экскурсовод, Алексей Элпиадис.

Вчера, когда он созвонился с ним и сообщил адрес своей гостиницы, тот сильно удивился. Как выяснилось – все богатые русские останавливаются в отелях ближе к морю. А этот район в центре Афин уже оккупируют мигранты, перебирающиеся в Грецию тысячами. Но Мирову было все равно. В прошлом он оставил все эти штучки-дрючки. Все эти сравнения. Кто на чем ездит? Кто чем владеет? Где живет? Теперь было важно другое. Найти новую дорогу. Начать иную жизнь.

А где же его искать, этот новый путь, как не в колыбели человечества?! Тем более что его вела какая-то воля. Тогда, в момент ухода, будто кто-то знающий шепнул ему на ухо: «Поезжай в Грецию!» Для чего? Почему? Непонятно!

И вот он пытался понять это, сидя в гостинице в центре Афин и периодически перемещаясь по стране от одних руин к другим. Он побывал уже в знаменитых Микенах, съездил в Эпидавр, поглядел на развалины древнего «санатория», прошелся по храмам Афин. Поднялся на холм Акрополя. И вот теперь собрался в знаменитые Дельфы, где оракулы в туманных предсказаниях угадывали судьбу стран, народов и великих полководцев.

Из «форда» появился невысокий интеллигентный волосатый и слегка носатый грек. В больших темных очках. С тату на руках. Он чисто, без какого-либо акцента, говорил по-русски. И звали его Алексей.

«Алексей – божий человек», – вспомнил Олег.

Его проводник был кандидатом исторических наук. Но деньги зарабатывал экскурсиями для туристов. Хорошими экскурсиями.

Уже через минуту Миров спрятался от солнца в кондиционированной прохладе салона. И обнаружил, что он здесь не один – в машине обитала женщина. Даже не женщина, а девушка, юная особа. Грациозная. Тонкая. С чистым лицом. Светлокожая, но с восточным разрезом орехового цвета глаз. Коротко остриженная, похожая на юную лань или газель. Явно не гречанка.

«Смешение кровей, – глянув на нее, подумал Олег. – Японка и белый?! Или из Индонезии? А может, кореянка!»

Кто она? И почему у него где-то там, глубоко-глубоко в груди, гулко стукнуло сердце?..

Кто знает? Говорят, мужчины всегда влюбляются в женщин, похожих на их матерей. Миров, правда, так не думал. Потому что его первая любовь совсем не была копией его матери. А потом столько было всего! Столько…

Элпиадис церемонно представил спутницу:

– Виктория. Студентка. Изучает греческую культуру. У нее сегодня свободный день, и она попросилась с нами в Дельфы. Вы не будете против?

С чего бы ему быть против?

«Дороги дальней стрела по степи пролегла…» И только шорох резины.

Они уже в предгорьях. И на горизонте – зеленые склоны.

В салоне шел «светский» разговор:

– Кстати говоря, Виктория родом из Крыма, из Севастополя. А Крым очень похож природой и культурой на нашу Элладу! – заметил Алексей.

– Да?! – удивился и одновременно чему-то обрадовался Миров.

Девушка поддержала разговор:

– И все равно различия есть. Ведь в Крыму было столько народов! Кто только не жил – греки, и готы, и гунны, венецианцы… Те же татары. Там и сейчас живет за сотню народов…

– Да, даже караимы сохранились. Как они убедили немцев, что не являются потомками иудеев? Удивительный народ… – добавил Элпиадис, показывая недюжинное знание тонкостей истории не только Греции, но и Крыма.

А дорога петляла, постепенно забираясь все выше и выше.

Незаметно, как это и водится в таких случаях, разговор зашел о том, что болит. А у греков болит все. Элпиадис вспомнил о деньгах, которые Греция не может отдать.

Вступив в Евросоюз, греки начали жить в долг. Постоянно меняющиеся правительства брали у ЕС кредиты. За счет них повышали зарплаты, пенсии, пособия. Вся страна жила в свое удовольствие. При этом хитрые потомки Одиссея подделывали отчетность для европейцев. Показывали постоянный рост экономики. И, судя по всему, долги возвращать не собирались. Но наступил час расплаты. Евросоюз в лице Германии, а Германия – в лице фрау Меркель стали требовать возврата трехсот миллиардов евро. Но какой там возврат? Греки и проценты-то не могут отдавать!

– У нас тут бытует один анекдот, – рассказывал Алексей. – В роддоме отец спрашивает врача: «А почему ребенок, как рождается, сразу начинает плакать?» А врач ему отвечает: «Греческие дети начинают плакать, как только узнают, что должны немцам тридцать тысяч евро». У нас такой долг сегодня на душу населения.

Элпиадис не сдерживал чувств:

– Германия сегодня превратилась в четвертый рейх! А в Европе установилась власть ростовщиков. И эти ростовщики – банкиры – сосут кровь из нашего народа. Они – настоящие хозяева Европы!

Мирову было странно слышать такую оценку европейского миропорядка. Понятное дело, когда ругают капиталистов в бывших странах соцлагеря. Но здесь, в колыбели демократии, это выглядело дико.

– Но ведь вы с Европой одного корня! И все европейские завоевания пошли отсюда, – начал развивать тему Олег. На что получил вежливую отповедь, которая сильно поколебала его представления о Европе как о едином пространстве. А главное – как о цивилизации, с которой надо брать пример.

– Господи! Все европейцы – немцы, британцы, итальянцы, французы – настоящие варвары! Дикие и бескультурные! Они не впитали эллинскую или римскую цивилизацию. Они пришли как вандалы. Разрушили Рим, разрушили города, культуру. А потом на обломках построили свои варварские империи. А мы – новые эллины, настоящие потомки греко-римской цивилизации, потомки Византии. И Россия, которая получила от нас христианство, есть настоящее продолжение Рима. Запад только и делал, что порабощал другие народы. А в России, как и в поздней Римской империи, все этносы были равноправными…

Миров считал себя либералом и полагал, что Запад для нас и есть образец. Поэтому слегка удивился таким выводам общительного грека.

А Элпиадис развивал мысль:

– Они живут на подмене понятий. Присвоили себе в Средние века титулы – императоры Священной римской империи. И вешают всем лапшу на уши, что у них – демократия, закон, порядок. А на самом деле они такие же варвары, как и были всегда. Только носят личину цивилизованности.

Видимо, горячие тирады Алексея задели и Викторию:

– Возвращаясь в прошлое, – заметила она, – лучше видишь будущее!

В этот момент в Алексее заговорил историк:

– Конечно! В античной Греции тоже не было полной демократии. Она менялась, вырабатываясь веками. Сначала правили родовые вожди. Их называли «настоящие люди». Те, кто владел домом, хозяйством, тот и имел право голоса на собрании. Потом произошло разделение по имуществу, по деньгам. За исполнение общественной работы не платили. И люди состоятельные за свой счет занимались улучшением общественной жизни. Строили храмы, дороги. Так сказать – искали уважения. Были и тираны. Императоры. Самодержцы. Но это все равно не отменяло народовластия.

Мирову был чрезвычайно интересен такой взгляд на историю, и он переспросил:

– Это как же императоры могут быть демократами?

– Императоры правили от имени народа. Они как божьи помазанники должны были улавливать божью волю, то есть волю народа. И затем транслировать ее элите.

Миров был слегка озадачен:

– Замысловато!

С юных лет он зачитывался историей спартанцев. Восхищался их героическими деяниями. Восторгался их общественным устройством. Поэтому сейчас ему на ум пришла Древняя Спарта, и он заметил:

– Мне кажется, идеалом древней греческой демократии была Спарта. Ее государственное устройство.

– Ничего подобного! – неожиданно для него возразила Виктория. – Они не были гуманистами, а значит, не были и демократами…

– Да, да! Я читал. Неполноценных детей бросали в пропасть…

– Сейчас последние исследования показали, что не бросали в пропасть, а оставляли умирать от обезвоживания на палящем солнце, – заметил Элпиадис. – При этом обязывали родителей наблюдать за этим процессом. Так они воспитывали в людях жестокость… Многие от этого сходили с ума. Вряд ли спартанцы могут быть образцом. Они были в первую очередь воинами с жестокими обычаями. Кстати говоря, и извращенцами, потому что до тридцати лет им запрещалось жениться. И за это время многие из них становились педерастами и педофилами… Из-за этого и произошло моральное перерождение народа. А уже оно вызвало и физическое вырождение. Спарта канула в Лету, не оставив ничего, никакого культурного или гуманистического наследия. Кстати говоря, специалисты Третьего рейха во время Второй мировой все там раскопали. Но ничего не нашли, кроме фундаментов нескольких казарм…

Помолчали.

Тут Элпиадис остановил машину на смотровой площадке, будто зависшей на головокружительной высоте над пропастью. Они подошли к краю. Глянули вниз. Там, глубоко-глубоко, змеился горный поток. Вода прыгала с камня на камень, пенилась, играла…

Элпиадис сделал для Мирова несколько снимков – сфотографировал и его одного, и с юной черноглазой спутницей.

По дороге обратно к машине, словно продолжая свой внутренний диалог, гид заметил:

– Мы и ментально разные с Западом. У вас, как и у нас, есть тяга к общине, к семье, к своим. Западные люди индивидуалисты. А знаете, как назывался инвидуалист, человек, живущий вне социума, в Древней Элладе?

– Как?

– Идиот!

– Вот как?.. – Озадаченный всем услышанным, Миров устроился на сиденье и молчал до места, где когда-то располагался знаменитый дельфийский храм Аполлона.

А Алексей продолжал поминать «незлым тихим словом» ЕС и Германию:

– Немецкая мечта о четвертом рейхе теперь наконец воплотилась в Европейском союзе. Слышали, у нас начали продавать аэропорты, острова, железные дороги, чтобы заплатить проценты по их кредитам? И кто это купит? Опять немцы! Все отойдет им. За эти фантики. За евро. Попомните мое слово, они и до вас доберутся! Потому что вы, как и мы, эллины, им ненавистны. Европа всегда хотела захватить богатства России. И каждые сто лет объявляет против вас крестовый поход.

– Удивительно! – поддержала разговор вместо молчавшего Мирова Виктория. – С чего вы это взяли?

– Да посмотрите на свою историю. Возьмем, скажем, тысяча шестьсот двенадцатый год. Поляки появляются в Москве. Вместе с Лжедмитрием идут шведы, немцы и много всяких других любителей поживиться за чужой счет.

– А дальше?

– Шведы. Северная война. Битва под Полтавой в тысяча семьсот девятом году. Предательство украинского гетмана Мазепы. Карл Двенадцатый ведь собрался идти на Москву. Следующий заезд – в тысяча восемьсот двенадцатом году, когда вся Европа под руководством Наполеона мерзла на смоленской дороге.

– Еще одна неудачная попытка – тысяча девятьсот четырнадцатый. Первая мировая война. Немцы, австрийцы, турки, – подхватила Виктория.

– Да что говорить о ста годах! У вас как-то не принято вдаваться в эти детали, но в сорок первом вместе с Гитлером против Советского Союза были почти все европейские страны: австрийцы, итальянцы, венгры, румыны, поляки, испанцы, – подливал масла в огонь Алексей. – Вы, русские, просто слишком добрые. И все быстро забываете.

– Надо же! – заметила девушка. – Но если верить вашей теории, то Запад вот-вот должен снова пойти войной на Россию, ведь у нас снова начало века. Сейчас тринадцатый год. И что-то я не вижу такого поворота событий. Русские наоборот работают с западными партнерами. Строят, торгуют. И, кажется, нет сейчас таких противоречий. И, наверное, не будет…

– Дай бог! Дай бог! – проговорил сдержанно Элпиадис.

Дорога заканчивалась просторной, вырубленной в склоне горы, парковкой.

Они покинули машину и, купив билеты в кассе, начали подъем. На высоте, в горах дышалось легче. Тропинка вела вверх и вверх, пока они не оказались среди знаменитых руин.

По ходу подъема Элпиадис рассказывал:

– В микенскую эпоху Дельфы уже были заселены. Потом, согласно мифам, бог Аполлон победил в этих местах змея Пифона, сына Геи, который охранял вход в Дельфийское прорицалище. Много веков слава о здешних предсказателях гремела не только по всей Элладе, но и по всей Ойкумене. Это был важнейший религиозный, духовный и культовый центр. Здесь проводились музыкальные конкурсы и знаменитые Пифийские игры…

Они поднялись на площадку, где стоял храм Аполлона. Алексей показал так называемый Пуп Земли – огромный округленный сверху камень, покрытый причудливым узором, остатки сокровищниц, украшенных богатыми рельефами.

– Посещал Дельфы и Александр Македонский. Спрашивал оракула об исходе своих походов, – добавил мазков к картине Алексей.

– А где происходило само, как бы это назвать, гадание или действо? – поинтересовался Олег.

– Предсказание, – нашла подходящее слово Вика.

– Ну да! Предсказание.

– А вот здесь! – И она в своем тоненьком голубом платьице по-хулигански вскочила на сохранившуюся каменную платформу храма с торчащими по кругу остатками колонн.

Среди них она показалась Олегу еще более неземной, утонченной и юной.

Виктория сделала несколько театральных жестов, сурово насупилась, подняла тонкие руки вверх и начала что-то бормотать про себя…

Элпиадис пояснил:

– Технология предсказаний была отлажена… Жрица-пифия омывалась в священном роднике и спускалась в адитон – особую священную комнату. Пила там воду, жевала листья лавра и, сидя на треножнике, вдыхала дурманящие пары, идущие из расщелины в скале. От всего этого она впадала в транс и произносила бессвязные речи. А специальные жрецы-прорицатели толковали ее изречения, облекая их в стихотворную форму…

Элпиадис решил не идти дальше. И остался ждать их на площадке у храма. А Олег с Викой медленно пошагали по тропинке вверх, туда, где раскинулся древнейший стадион. Они поднимались все выше и выше, пока наконец не оказались почти на вершине. И уже отсюда увидели большую огороженную площадь, остатки каменных трибун, на которых сидели зрители. И еще какие-то каменные блоки. Весь древний стадион порос густой травой и был окаймлен хвойно-лиственным лесом.

Олег ощущал странную душевную близость с этой девушкой. И разговор у них, при всей его специфичности и историчности, получался какой-то особый, доверительный. Говорила она что-то простое, а он все равно чувствовал за словами тайну.

– Вот тут все и происходило! – рассказывала его юная спутница. – Здесь, – она показала рукой, – была отмечена дистанция. Тут они бежали. Причем уже в те времена были разные стили бега. На короткие дистанции – один. На длинные – другой. Мерой длины был стадий. Отсюда и слово появилось – стадион…

Пахло густыми травами, горячий воздух был насыщен хвойным ароматом. Они стояли здесь, в центре Эллады, и им было хорошо…

Но длилось это недолго. Уже возвращаясь вниз, Миров почувствовал привычный тревожный ход мыслей. И поддерживая спутницу за локоток, неожиданно даже для самого себя произнес:

– Сколько езжу по миру… А проще назвать страны, где я не бывал… и вижу: везде кипят одни и те же страсти. Где человеку найти успокоение души? Как выйти из этого горнила? Нет спасения нигде! И так было всегда! И в древние времена… И сейчас… нет покоя в душах!

Мгновенно став серьезной, его юная спутница задумчиво проговорила:

– Мы ведь в Дельфах… И я вам, как пифия, скажу кое-что: то, что вы ищете, наверное, есть на Афоне. В монашеской республике. Я, конечно, там не была, женщин туда не пускают. Но я чувствую. Святая гора, обитель Богоматери принимает всех. И лечит души. А Греция – она сегодня взбаламученная.

Обратный путь прошел в молчании. Они попрощались у отеля. И в этот момент Миров почему-то почувствовал, что из его жизни уходит какой-то важный для него человек.

Паром бодро и весело режет некрупную волну. Слева по борту вздымаются из воды крутые скалы с пустынными прибрежными пляжами. Выше берег зарос девственным лесом, который тянется, кажется, до самого горизонта. Справа в туманной дымке видны размытые очертания берегов. Солнце, море, скалы и живописные купола храмов, разбросанных там и сям, создают неповторимый, ни с чем не сравнимый облик Афона – монашеской республики, много веков существующей в этих краях.

Сопровождающий Мирова болгарин Дмитрий тоже необычен. Молодой гид одет во все черное, подпоясан кожаным ремнем с серебряной пряжкой и стальными колечками. На ней выбито изображение горы Афон и Матери Божьей. Парень давно не брит и серьезен, но глаза за стеклами очков восторженные.

Порекомендовал его Элпиадис. Сказал, что лучше Дмитрия никто не знает удел Богородицы и его обитателей: «Он поможет во всем. И обо всем договорится». Встретились они в Уранополисе, что в переводе с греческого означает «город неба». Поговорили перед дорогой. А на следующий день Миров, одетый как подобает – в брюки и рубашку с длинными рукавами – поджидал болгарина у офиса, в котором греческие чиновники выдают паломникам «диамонитирион» – разрешение на посещение монашеской республики. Дмитрий помог обойти длинную очередь из паломников. И вот уже сотрудник центра проверил паспорт Олега, заглянул в свою картотеку, принял двадцать пять евро и выдал плотный лист с непонятным греческим текстом и печатями. При входе на паром полицейский снова внимательно изучил их документы, и они оказались на судне: внизу стояли автомобили, а на верхней палубе и в салоне расположилась толпа мужчин всех возрастов и сословий.

Солнце припекает. Чайки носятся кругами, то падая к воде, то взмывая под облака.

Много монахов. Рядом с ними сидит один. Тощий, как былинка. На голове черная вязаная шапочка. На носу черные солнечные очки. Весь такой аккуратненький. С палочкой-костыликом.

«Неужели он чем-то отличается от меня? – думает Олег. – Неужели все эти люди знают что-то такое, чего не знаю я?»

А спутник тем временем вводит его в курс дела. Восторженно рассказывает о чудесах, творимых Богородицей в этих местах.

– История полуострова пестра. С далеких времен селились в этих краях мудрецы и поэты. Поклонялись своим богам. Курили им фимиам из века в век, из тысячелетия в тысячелетие. Все изменилось около двух тысяч лет назад, когда сюда по преданию приплыла Богородица. С тех пор эти места стали Ее уделом…

Олег вполуха слушал рассказ просвещенного спутника и никак не мог понять, хвастлив болгарин или по-детски прост. За короткое время общения Дмитрий успел рассказать, что учился в Швейцарии на гранты, знает десять языков, защитил докторскую, консультирует константинопольского патриарха. И в Грецию попал работать по велению Богоматери.

– Я очень хотел. Но не было никакой возможности. Поэтому я горячо молился. И по моей молитве мне было дано. Вдруг неожиданно позвонили из управления. И сказали: «Есть место в Греции. Хочешь?» Я ответил: «Да!» Разве это не чудо?

Миров слушал крики летающих вокруг парома чаек и перекличку следующих на Афон пассажиров. Греки, сидевшие на палубе, трещали как сороки. А так как их языка он не знал, то ему только слышался какой-то стрекот: чи-чи-чи-чи!

Неожиданно Дмитрий обернулся к Олегу и жестом указал на оконечность полуострова – вздымающуюся из воды гору:

– Добрый знак. Видите облако над вершиной? Это значит, что Богородица сегодня здесь. Повезло вам. Такое очень редко бывает…

И действительно: вокруг – чистое синее небо, а над пиком – густое облако.

«Может, и правда добром встречает меня Богородица?»

Паром круто повернул к непривычно пустынному причалу. На нем никого не было, кроме одинокого бородатого монаха с удочкой. Вокруг него тусовались с пяток разномастных кошек.

– Еще в конце десятого века был установлен запрет на посещение Афона женщинами и ввоз сюда животных женского пола, – пояснил Дмитрий. – Разрешено жить только кошкам. А то мыши съедят все, что можно…

Подхватив нехитрые пожитки, они вместе с несколькими паломниками и монахами сошли на берег. Там, метрах в трехстах, виднелись мощные стены Ксенофонтова монастыря. С него они и собирались начать свое путешествие по Святой горе.

По абсолютно «нашей», раздолбанной дороге они добрались до ворот обители. У каменной стены обнаружился небольшой американский джип, на котором им и предстояло перемещаться в пространстве. Дмитрий позвонил кому-то. И минут через пять появился черный молодой монах – принес ключ от машины и получил плату за аренду.

Дмитрий пояснил:

– Раньше они просто оставляли ключ в машине. Но тут было несколько случаев, когда приезжие нагло садились в пустой транспорт и уезжали. Теперь, как видите, ключи передают из рук в руки. Хотя здесь случайных людей не бывает, а едут только лучшие, но…

«И на старуху бывает проруха!» – додумал Олег.

Они положили вещи в салон и прошли в открытые ворота.

Монастырь встретил их тишиной.

Перейдя двор, они оказались в древнем храме с толстенными каменными стенами, внутри которого хранится главная святыня монастыря. Перекрестившись, Дмитрий подвел Олега к иконе. Тот, подражая своему чичероне, тоже перекрестился и приложился к образу Богородицы…

Постояв в полутьме, прохладе и тишине храма, паломники вышли на улицу и направились в лавку, где монахи продавали иконы и церковную утварь. Здесь они неожиданно обнаружили целую стайку чумазых, босоногих, веселых мальчишек, которые носились по каменным плитам, играли в прятки и вообще создавали атмосферу довольства, жизни и свежести. И она, как ни странно, не диссонировала с общим фоном монастырской жизни и, очевидно, не раздражала монахов и послушников. Наоборот, они с радостными и довольными лицами наблюдали за возней детей и поощряли их игры.

Олега удивила такая ситуация, и он поинтересовался у Дмитрия:

– Я как-то по-другому представлял себе жизнь в монастыре. Все должны быть суровыми, занятыми и с утра и до вечера стоять на коленях! А здесь все как-то иначе?

Греко-болгарин улыбнулся и ответил вполне откровенно:

– Знаете, Олег Павлович, наверное, ваше представление сложилось из книг и разного рода рассказов несведущих людей. Может быть, повлияло то, что Русская православная церковь – организация очень консервативная, да и ортодоксальная…

– Может быть! – согласился с ним Олег, до конца не врубаясь в то, как связана атмосфера греческого монастыря на Афоне с таким весьма далеким и туманным понятием, как консервативность Русской православной церкви.

Но Дмитрий уже пустился в очередной пространный рассказ:

– Ваша церковь – это такой православный талибан в хорошем смысле этого слова. В шестидесятые годы у нас сложилась аналогичная ситуация – церковь была консервативна, а народ особо в нее не ходил. Они жили как бы параллельно. И чем дальше, тем больше рос этот разрыв. Пока… Пока в шестидесятых не началось среди греческой интеллигенции некое движение за обновление церковной жизни. Несколько тысяч художников, писателей, артистов, композиторов, музыкантов – то есть людей сугубо творческих профессий – ушли в церковь. Кто монахами, кто пастырями. И провели мощную реформу религиозной жизни.

Их поддержали педагоги. А вслед за преподавателями вузов в церковь потянулись и студенты, молодежь. Храмы и монастыри наполнились жизнью. Новая волна принесла в церковь творчество, поэтому сегодня греческая община чувствует себя уверенно и на подъеме…

– Я тоже удивился, когда увидел, как таксист, который вез меня, остановился у храма и вышел из машины, а потом с поклоном перекрестился.

– Народ, если видит хороший пример, следует ему…

– Интересно! – согласился с гидом Олег.

– Сейчас у нас кризис, – продолжал Дмитрий, – всем чиновникам сократили зарплату, но никто даже не заикнулся о том, что надо уменьшить ее и служителям церкви.

– То есть они считаются на службе у государства?

– Да. Это и хорошо. Священник не должен думать о хлебе насущном и искать, где заработать. Он не должен зависеть от сильных и богатых. Его дело – воспитывать народ. А как он может воспитывать тех, от кого зависит?!

– Да, действительно, ваша жизнь построена по-другому, – заметил Олег, усаживаясь в монастырский джип, за который было уплачено триста евро аренды.

– Государство содержит только священников. На монахов это не распространяется. Они живут своим трудом, – будто прочитал его мысли Дмитрий.

Мощная машина несла их по каменистым дорогам. Вверх-вниз. От одного монастыря к другому. И в каждом их ждали чудотворные иконы, мощи, раритеты, истории, а главное – люди. Во время этого путешествия по «джунглям» полуострова у Олега Мирова было такое ощущение, будто он попал на другую планету.

В Иверском монастыре они увидели чудную картину: монахи – молодые и пожилые, безусые и бородатые – все разом расположились на травке во дворе и были заняты тем, что начищали до блеска светильники, священные сосуды и прочую золотую и серебряную церковную утварь.

В Пантократоре паломников накормили обедом из тушеной фасоли, кабачков и белого хлеба. На десерт дали дыню и арбуз и даже налили по стопарю сладкого греческого вина.

В Ватопедский монастырь они припоздали. Но по звонку Дмитрия добродушный улыбчивый греческий монах все равно открыл храм и вынес, чтобы они приложились, величайшую святыню христианского мира – пояс Пресвятой Богородицы. Да-да, тот самый, к которому выстраивались гигантские очереди в Москве и других городах России.

В общем, поездка удалась.

Конечной целью был русский Пантелеимонов монастырь.

По дороге к нему Дмитрий посерьезнел, даже загрустил. Только что он рассказывал, как в самолете рядом с ним летели «на работу» румынские карманники и хвастались, что теперь, когда Румыния вошла в Европейский союз, они имеют возможность ездить без виз по всем столицам и воровать у тамошних граждан не по наитию, а строго по графику, чередуя Брюссель, Париж, Лондон, Вену. Но, увидев шлагбаум на дороге, осекся, прервал себя на полуслове и перешел на другой тон.

– Это уже земля русского монастыря. Видите, первое, что они делают, – отгораживаются от мира.

Преодолели «полосатого стража» и оказались на хорошей трассе, явно недавно проложенной за немаленькие деньги. Проехали по ней дальше. Дмитрий как-то заволновался:

– Раньше они не пускали никого на машинах аж за два километра. Теперь шлагбаум сняли. К чему бы это?

Но проехал-таки на территорию монастыря.

Пантелеимонов монастырь был как с иголочки. Все в нем было новехонькое, сияло, блестело.

Олег шел по аллеям с аккуратно подстриженными деревьями и удивлялся:

– Говорят, Ватопед – самый богатый. Да он с нашим рядом не стоял! Чистый новодел! А я-то думал, у нас руины!

– Это потому, что сюда наведывался Путин. И очень часто монастырь посещают самые высокопоставленные чиновники России. Они его и облагодетельствовали, – объяснил Дмитрий, – дали средства на все.

Олег увидел встроенный в старинное здание храма на горе огромный лифт и понял, что денег здесь не считают. Они поднялись наверх, туда, где во вновь отделанной церкви шло богослужение. И здесь Олег явственно понял, в чем разница между греками и нами. Она читалась в лицах монахов. Не было на них улыбок и радости. Наши монахи выглядели хмурыми, торопливыми и как-то странно настороженными. В своих черных рясах они вдруг сильно напомнили Олегу Павловичу охранников… Но что есть, то есть.

– Здесь очень жесткий настоятель! – шепотом говорил Дмитрий, когда они потихоньку шли по церкви, чтобы приложиться к иконам.

Постояв минут двадцать, послушав пение, они спустились вниз.

Дмитрий куда-то позвонил, и из длинного корпуса им навстречу вышел один из монахов. Худой, бледный, болезненной белизной контрастирующий со своим застегнутым на все пуговицы черным нарядом. Этот брат тоже показался Олегу несчастным и недовольным…

Олег Павлович душевно попрощался с Дмитрием и остался наедине с братом Серафимом, который повез его в гостиницу при монастыре.

Первое ощущение не обмануло Олега. Монастырь был, можно сказать, крутой. Величавый и огромный. В принципе, в нем могли бы жить тысяча человек.

Но славные потомки Одиссея явно не хотели, чтобы здесь процветала возрождающаяся Русская церковь, и греческое правительство строго ограничило численность русских иноков. Восемьдесят человек. И не более.

Утром Миров вышел в зеленый, похожий на сад, широченный двор монастыря и понял, что «не попал» в ритм жизни. Хмурый привратник у ворот объяснил: в монастыре ложатся спать в восемь вечера, а уже в два ночи встают на утреннее богослужение.

– А сейчас служба уже закончилась и все разошлись по своим послушаниям…

Заранее наученный Дмитрием, как надо входить в новую жизнь, чтобы никого не напрягать и не напрягаться самому, Олег Павлович без лишних вопросов сказал:

– Хотелось бы потрудиться на благо обители.

– А пойдите во-он туда, где дверь открыта. Там сидит заведующий хозяйством. Он вас и определит.

Миров так и сделал.

– Потрудиться? – переспросил его басистый «завхоз». И голос его гулко прозвучал под сводами. – Это можно! Есть у нас несколько работ. На выбор. Сейчас идет заготовка крапивы. Есть дела в костнице[10]. Можно и на огород…

Миров мысленно нарисовал себе картинку – как он голыми руками собирает крапиву и решительно произнес:

– В костницу можно?

В общем-то он, конечно, не представлял себе, что это такое. Но это наверняка лучше, чем собирать крапиву!

– Можно! Конечно, можно! – ласково забасил в окладистую бороду заведующий хозяйством. – Вы идите к себе в келью. За вами придут.

Он лежал на жесткой кровати в своей гостевой келье. Стол. Стул. Коврик. Распятие. И прислушивался к отдаленному стройному пению. Думать ни о чем не хотелось. «Как будет, так будет! Что впереди, то впереди!»

Стук в дверь поднял его с лежанки. На пороге стоял маленький монашек:

– Это вас определили ко мне? – монашек оглядел статного молодца, который напросился ему в помощники. – Вы переоденьтесь как-то попроще, – сказал он, – работы много. Я подожду за дверью.

…Пока они шли по коридорам и лестницам к загадочной костнице, брат Илиодор бойко рассказывал о сути дела:

– Братия у нас тут в основном пожилая, хотя в последнее время в обитель потянулась и молодежь. Работы бывает много.

Тут-то и выяснилось, что хоронят монахов по-особому. Умер. Зашивают в рясу и так погребают на монастырском кладбище. Ставят крест – отметку. А через три года захоронение разрывают. К тому времени плоть истлевает, череп и кости извлекают из могилы, промывают, вытирают насухо и разбирают. Разобрав, черепа полируют. А остальное расфасовывают по ящикам: руки, ноги…

Вот сегодня на них был возложен урок – достать брата Мафусаила.

От такой перспективы Олегу стало не по себе, а сбор крапивы показался детской забавой. Но было уже поздно, как говорится, назвался груздем – полезай в кузов!

Они взяли лопаты, прихватили деревянный ящик и спустились к монастырскому кладбищу. Это был участок земли, не густо, но основательно усеянный крестами, – без всяких лишних слов, эпитафий, цветов и венков, которые украшают обычные кладбища. Только зеленая травка и деревянные кресты.

Илиодор прочитал молитву. А затем, по едва заметным и понятным только ему самому признакам, нашел нужное захоронение. Отмерил шагами расстояние и, показав Олегу точку в траве, легко сказал:

– Тут копай!

Миров взялся за лопату, поплевал на ладони и начал вгрызаться в сухую афонскую почву.

Наконец лопата тупо уперлась во что-то. Олегу стало дурновато.

Но инок, уловив его состояние, подбадривал всеми способами.

Еще с десяток минут интенсивного совместного труда, и маленький, худой, с растрепанной бородой напарник, заглянув в яму, сказал:

– Ну, брат Мафусаил, готов. Созрел за три года! – И пояснил недоумевающему Олегу: – У нас так считается. Если истлело тело быстро, значит хороший, святой жизни был человек.

– А если нет? – спросил Олег.

– Тогда закапываем обратно. Будем ждать.

И дал команду:

– Бери за тот край ящика! А я – за этот. Понесли в костницу! Там разберем, расфасуем брата!

Понесли. Положили на специальном столе. И инок Илиодор торжественно достал череп с крепкими, словно и не старческими зубами:

– Вот что осталось от человека! Все прах и тлен!

В костницу заглянул и вошел по какой-то надобности полный жизни краснощекий с пушистой, как мох, бородой плотный монах.

– Брат Мелхиседек? – спросил вошедший.

– Мафусаил! – ответил Илиодор, обмывая череп.

– Ох, помню, шутником он был! Любил потешаться надо мною. Проказничал, хотя и был уже в возрасте. Помню, как-то разбудил меня ранним утром. И говорит: «Вставай быстрей! Там за тобой пришли!» Я спросонья понять ничего не могу. Кто? Что? А он говорит: «Там, за дверью стоят. Иди!» Я встал, подошел. Дверь кельи открыл. А там… никого. Обиделся и говорю: «Зря ты так, брат. Нет там никого». А он так серьезно: «Проспал ты. Там бесы стояли…» А потом как прыснет в кулак. И побежал…

– Да, шутить любил он, – согласился брат Илиодор, любовно разглядывая череп и устанавливая его на стол.

Затем достал кисточку, обмакнул в краску и начал выводить прямо на лбу: «Схимонах Мафусаил. Скончался в 2010 году».

Закончив работу, полюбовался надписью и поставил новообретенный череп на полку, неброско украшенную цветочными узорами. В общий ряд с сотнями других черепов, стоящих в шкафах и на полках вдоль стен.

Мирову, который будто в прострации смотрел на это грустное и захватывающее зрелище, инок пояснил:

– Видишь, у того кость светлая, желтоватая! Праведным, значит, был он при жизни. Ну, давай будем доставать остальные. Ты крупные, берцовые очищай от трухи. И вон в те ящики складывай. А я буду мелкие собирать. Работы много. Только поспевай, не зевай… Будешь хорошо работать, я тебе потом покажу место, где плакал Путин, когда приезжал к нам. О, тогда такая встреча была. Мы его встречали как императора России. Великий человек.

Так в трудах праведных прошел первый день Олега Павловича Мирова на Святом Афоне.

Потом в большой общей трапезной они отобедали. На первое были щи из крапивы. На второе – тушеные овощи.

«Да, это не как у греков! – думал Олег. – Тут порядочек дай бог!»

После этой трапезы Миров вполне усвоил основы жизни иноков на Святом Афоне: «Есть как можно меньше. А работать и молиться как можно больше».

Перед тем как идти в храм на ночное богослужение, он исповедался.

В храме стояла тишина и благолепие. А главное – было где сесть. Вдоль стен стояли деревянные кресла – подставки (стасидии), которые поддерживали молящихся во время длинных богослужений. Но увы и ах! Есть где сесть, да не про его честь. Все места уже были заняты.

И он понял, что тут тоже жизнь – варежку не разевай!

Так что, простояв всю долгую службу, он, абсолютно измученный и измотанный, отправился к себе в келью.

Понял он и то, что монахи все же люди и не чужды обычных человеческих слабостей. Когда он, ничтоже сумняшеся, захотел поездить еще и по другим греческим монастырям, то Илиодор, с которым они по-человечески сошлись, предупредил его:

– Ты у греков иконы не покупай! У них не то!

Оказалось, что наши насельники ревниво относились к этому делу и сражались за покупателей истово. Хотя чем их иконы отличаются от тех, что продаются в греческих лавках, Олег так и не понял. Разве что ценой. У наших дороже.

Прошло какое-то время. Миров пригляделся к жизни.

Сначала он удивлялся. Потом возмущался. А затем смирился: в чужой монастырь со своим уставом не лезь!

Плохо было то, что жесткая, почти палочная дисциплина, суровый, аскетический образ жизни, постоянный голод так и не дали ему главного. Духовного успокоения.

Не ощущал он того света, тепла и любви, которых ожидал и которыми хотел напитаться, чтобы строить свою жизнь заново. «Нет благодати!» – думалось Олегу.

А раз нет благодати, то и ждать ее, сидя на месте, он не захотел.

И решил Олег Миров идти дальше.

А из монастыря куда можно дальше? Известное дело – в скит. В глухой заброшенный скит, которых здесь, на Афоне, немереное количество. И никто толком здесь не знает, кто в этих скитах живет и чем занимается.

Так что съездил он в «столицу» Афона, сходил в единственный на всю республику магазин, запасся продуктами. И одним ранним, еще прохладным утром вышел с котомкой-рюкзачком из ворот Пантелеимонова монастыря.

Поклонился. Перекрестился на купола. И пошел… по тропинке в гору.

Это строение на склоне горы сначала показалось ему кучей камней. Белых камней. Но когда он пригляделся, то понял, что это хижина. По дороге сюда Олег уже встречал несколько таких же вот заброшенных, а возможно, просто запущенных скитов.

Он постучал со словами:

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Из-за двери донеслось хриплое:

– Аминь!

Миров открыл скрипучую дверь. После яркого солнца снаружи в полутьме закрытого помещения он почти ничего не видел и только через некоторое время начал различать белое пятно у противоположной стены кельи.

Там за столом сидел сухой, но крепкий мужчина со спутанными волосами и белой бородой. Одет он был в залатанную выцветшую черную рясу с закатанными рукавами, на ногах красовались плетеные тапки. Перед ним на затертом деревянном столике стояла бутылка с маслом и лежало несколько луковиц.

Хозяин оглядел вошедшего с головы до ног, понимающе кивнул и неожиданно, энергично потряхивая белой гривой, спросил на чистом русском языке:

– И что здесь, на Святой горе, ищет брат масон? Что он здесь потерял?

Миров растерялся и даже уронил рюкзак, который держал в руках. «Откуда он узнал? Кто он? Шпион? Хитрец? Шарлатан? Святой?!» – пронеслось у него в голове.

Улыбнувшись, старец (так для себя в конце концов определил он звание этого человека) ответил на эти незаданные вопросы:

– Все просто! Только масоны переступают порог с левой ноги. Таков уж их обычай!

Олег выругался про себя. И уже спокойно представился:

– Миров Олег Павлович! Паломничаю! Ищу мира в душе…

– Тогда ты зря сюда пришел! – ответил ему старец. – Здесь, на Афоне, нет мира. Здесь идут великие духовные битвы! И мир искать в этих краях – последнее дело. Впрочем, проходи, человече, в мое скромное жилище. Видишь, и я в борении. По идее, тебя как масона я должен изгнать отсюдова. Но я переборол свое желание. И приглашаю тебя войти. Заходи! Садись! Можем даже перекусить чем Бог послал.

Миров последовал его приглашению и присел на лежанку возле стола. А сидящий напротив человек наконец представился:

– Зовут меня отец Анатолий. А в миру звали Анатолий Казаков. Служил я в спецназе КГБ. Дослужился до подполковника. А потом понял, что не тому Богу служу. И ушел в монастырь. Но и там бесы пытали меня. И теперь я испытываю себя здесь, на Святой горе Афон. А ты кто таков, человече? Вижу, что не из простых. Впрочем, если нет желания, можешь и не рассказывать. Садись к столу. Правда, у меня ничего, кроме оливкового масла и лука, нет. Ну, чем богаты, тем и рады!

Через несколько минут они уже, сидя друг напротив друга, макали луковицы в тарелку с разлитым на донышке оливковым маслом и хрустели ими, закусывая выложенным Мировым хлебом.

– Живу с огорода, который сам и посадил за кельей! – рассказывал о своих подвигах отец Анатолий. – Не сегодня завтра пойдет новая волна урожая… А пока вот так вот. Пощусь. Да, оно, может, и правильно делается. Борюсь с бесом. Был я монах. И было такое у нас дело. По поручению правящего архиерея участвовал я в одном розыске церковной реликвии вместе с мирскими. И полюбил одну женщину. Да так полюбил, что разум потерял. Себя потерял. И такой в моей душе наступил раздрай, что Спаси Господи! Как я ни молился, как ни постился, не мог ее забыть… И тогда решил я услышать волю Божией Матери. Пойти сюда. На Афон. И здесь, в пустыне, выслушать в посте, трудах и молитве Ее наставление. Узнать, есть ли в моей любви грех, или она послана Ею на радость мне. Жду знака уже который год. По знаку и определю свою дальнейшую стезю… А тебя что сюда привело? Откровенность за откровенность…

Миров коротко, стараясь не рассказывать лишнего, сообщил, как разочаровался в масонстве и решил поискать духовного отдохновения в этих краях. На откровенность его не тянуло, и говорил он, понимая, что если промолчит, то вряд ли «безымянного» человека хозяин оставит ночевать у себя в келье. А он устал и надеялся у старца передохнуть. Остался в итоге и ночевать. Под голову подложил рюкзак. А сверху на лежанку подстелил тоненькую поролоновую подстилку.

К утру сильно похолодало. И он, свернув калачиком свои метр девяносто два, тоскливо думал: «И чего я здесь делаю? И чем все это кончится?»

Он чувствовал себя заброшенным далеко-далеко. Какой-то песчинкой, никому не известной и никому не нужной. Что по сути дела так и было.

«Жил-жил, – думал он, прислушиваясь к шорохам ночи, – а счастья не нажил. А что такое счастье? Это раньше-то я думал, что счастье в том, чтобы чего-то достичь, получить, победить. А теперь? А теперь понимаю: оно должно быть где-то внутри. В себе. А я его не нахожу. Мутно внутри меня. Бродят какие-то несуразные мысли. Мотают, обжигают душу воспоминания. И никак не приходит то удивительное, памятное по молодым годам ощущение ясности бытия и того тока силы и радости во всем теле! Не дается оно мне. Не приходит. А когда нет этого самого божественного тока силы в становом хребте, и жизнь оказывается тоже «не в жилу».

Утром он встал совсем разбитым, вышел из кельи… А тут красота! Солнце высоко. Рядом с кельей течет звонкий ручеек. А вдали море – от горизонта до горизонта.

Остался Олег Павлович у бывшего спецназовца. Стали жить-поживать: помолятся, кто как умеет, и за работу, в огород. Потом поедят – и опять трудиться.

Наступает вечер. Всходит на темном, звездном небе луна. Цикады стрекочут. А они сидят на скамеечке у кельи и ведут разговор.

О прошлом не вспоминают. Что говорить! Оба – бывшие офицеры. Оба ищут себя. Потому разговор соответствующий. Можно сказать, духовный.

Отец Анатолий закоперщик, а Олег больше слушает да помалкивает или поддакивает.

– Все говорят о любви к Богу, – будто отвечает сам себе на какие-то непростые мысли отец Анатолий. – А ведь мы созданы по образу и подобию Его. Значит, надо любить нас. Людей. Ближних своих. Но ведь ближе тебя самого у тебя нет никого! Значит, надо начинать с себя. В первую очередь полюбить себя! Принять себя таким, каков ты есть! А у нас не получается. Вот отчего мы так мучаемся. Ну ты, например. Оттого, наверное, в первую очередь, что ты себя сам не принимаешь?

Миров слегка задумался:

– А что, я не люблю себя, что ли?

– Не похоже…

– Почему? Докажи! – Миров даже слегка взволновался.

– Если бы ты любил себя, разве позволил бы сам себя разрушать?

– Как разрушать?

– Ну, такими вот мыслями тягостными. Ведь чуть сам себя не порешил! И сейчас вроде нашел или ищешь новый путь в своей жизни. А сам полон сомнений. Не спишь ночами.

– Значит, если мучаешься, сомневаешься, то себя не любишь? Так по-твоему, Анатолий?

– И не только себя, но и ближних своих!

– Докажи!

– Пожалуйста! – Старец встал на ноги. Сделал несколько разминающих движений: – За последние две тысячи лет столько сказано о любви к ближнему своему, что люди окончательно запутали этот вопрос. И за любовь принимают бог знает что. Вот семья. Муж, жена – плоть едина. Живите, радуйте друг друга. Ан нет! Самые кровавые дела – семейные. То и дело слышно: убил из ревности, бьет – значит любит! Вот и множатся скандалы. Льется кровь. Разве это любовь? А родители и дети? Тут уж, кажется, все, родная кровинушка. Все хотят друг другу только добра. Нет места злобе и ненависти. И что же? Например, мать желает, чтобы у дочери была жизнь лучше, чем у нее. Для этого учит музыке. Заставляет тренькать на фортепиано. Ей кажется, что для дочери это и есть путь в жизни. А дочери это не надо. И учеба превращается в ад. С криками, ежедневной руганью… Со временем обе становятся истеричками. Тещи «любят» дочерей. А расплачиваются за эту «любовь» зятья. Свекрови «любят» сыновей. И мучают невесток. Это частная жизнь. А возьми религиозную. Церковь «любила» паству. И «во имя спасения их душ» пытала, сжигала прихожан на кострах…

Что говорить о политике? Гитлер «любил» немецкий народ… Чем его «любовь» обернулась для Германии – теперь знают все. А коммунисты… гнали людей к счастью буквально насильно. Где же тут любовь? Нет ее. А есть только собственные комплексы и жажда власти над другими людьми. А почему так? Да потому, что все эти люди ущербны, жаждут управлять другими, использовать их для своих эгоистических целей. Поэтому я говорю: прежде чем «любить» ближних, надо «полюбить себя». А что это значит? Очистить себя! Привести душу в порядок.

Очистишься – и станет намного легче. Избавишься от страхов, комплексов, ненависти, злобы, зависти, гордыни. Вот тогда и только тогда можно заводить разговор о любви к ближним.

От этого разговора старец даже слегка разгорячился. А Олег Павлович молчал. «Да, интересно он ставит вопрос. Значит, если любишь себя, то заботишься о себе. И в первую очередь – о своем духовном здоровье. А потом любишь другого бескорыстно? У меня такое есть?» – спрашивал себя он. И сам себе откровенно ответил: «Нет, наверное. Хотя почему же нет? А в молодости? Боже мой! Татьяна! Да это было что-то невообразимое. Ради нее я готов был на любые жертвы. И хорошо же нам было вместе тогда! Так хорошо, как никогда потом в жизни! И куда все ушло?.. Эк куда меня занесло! Но это так! Старец прав. А я-то дурак! Как я не догадался о такой простой вещи?!»

Прошло несколько дней. И Олег как-то во время вечерних посиделок спросил отца Анатолия:

– А вот к тебе как это пришло, понимание?

– Это длинная история. Тут все было. И война, и пьянка, и женщины непотребные. Потом монастырь как спасение. А дальше было нам слово.

– Кому – нам?

– Не думай, что только мне открылось. Это случилось на реке. Мы с друзьями шли по Дону. И в одну ночь было великое громогласное слово нам дано. Оно меня и толкнуло…

Олег видел, что Анатолию не хочется говорить лишнее, и решил сменить тему:

– Но скажи, как достичь этого самого покоя, благодати? Есть же, наверное, техника какая-то?

– Трудом! Только трудом души. Творческой работой над собою. Бог нас создал. А мы должны ему помочь нас совершенствовать.

– Как? – уже напрямую спросил Олег.

Наконец Анатолий сказал, подумавши:

– Ладно. Начнем с теории. Вот ты был масоном. Как масонство пытается изменить человека?

– Ну, с помощью обрядов, клятв, символов. Человека как бы проводят через разные испытания. И он меняется.

– Вот-вот! Человека меняют через внешнее воздействие. Кладут в символический гроб или бьют символическим молотком. Такие вещи проделывались и в древние времена. Во время мистерий. Есть обряды и в христианстве. Например, пострижение в монахи. Меняют имя, одежду. Ну и так далее. Но главное не в этом. Главное в наших практиках – внутреннее делание. Человек сам хочет очиститься. Сам хочет духовно расти. Не через символические похороны. А путем молитвы и медитации. Вот в чем разница. А дальше есть один, общий для всех религий, путь. Первый шаг на этом пути – это безмолвие разума.

– Это еще что такое? Безмолвие разума? Разве можно не думать?

– Можно! Вот я же не думаю!

– Это как?

– Ну вот ты, прежде чем что-то сказать мне, свои слова проговариваешь мысленно. А я – нет! Я говорю так, словно кто-то свыше мне просто передает эти слова. Что больше всего нас мучит? Откуда наши проблемы? От дурных мыслей! Не зря же говорят: дурная голова ногам покоя не дает! Так вот, мысли, негативные мысли, они с утра до вечера крутятся вот здесь! – Анатолий постучал себя по лбу. – Мешают жить. Работать. Бывает одна и та же, часто нелепая, мысль неделями, месяцами пережевывается нами, терзает душу, жжет, рвет сердце! Вызывает ненависть, злость, зависть, которые, в свою очередь, здоровье крушат, вызывают болезни. Откуда они появляются? Ну, коммунисты, атеисты утверждают, мол, мозг наш их и производит. А вот мистики, эзотерики, люди религиозные сходятся на том, что наши мысли приходят извне. А наш организм, он работает как приемник, настроенный на определенную волну. Значит, можно его перенастроить. То есть на какую волну настроена твоя душа, такую музыку ты и слушаешь.

Если ты неуравновешенный, низкий тип, то ты без препятствий носишь в себе вибрации злобы, раздражения и ненависти. Низшие, животные вибрации. Если праведник, то воспринимаешь мелодию добра, любви, радости. Процесс перенастройки сложен. Но в принципе возможен. Для начала нужно просто выключить приемник… Прекратить бесконечную словомешалку, которая сбивает нас.

Технологии разные. Можно повторять Иисусову молитву раз за разом. Как делают наши монахи-схимники: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго». Тогда слова молитвы вытесняют назойливые мысли и к человеку приходит благодать.

А я делаю еще проще. Закрываю глаза и начинаю наблюдать за своими мыслями. Как ни странно, это вполне возможно. Я обнаружил, когда начал это делать, что мои мысли, как говорится в одной популярной песне, «мои скакуны». Они несутся одна за другой, цепляясь то за ассоциации, то за слова. И такой поток в голове, неуправляемый и летящий неизвестно куда…

– Да, это так! – на всякий случай согласился со старцем Миров.

– И от этих мыслей я то сжимался, холодел от страха, то скрипел зубами от гнева, то хохотал во все горло… И вот однажды решился, – продолжал Анатолий, – таким резким, опять же мысленным, движением начал выбрасывать их. Появлялись новые, а я их даже не додумывал, а продолжал сметать мысленной щеткой. Мне повезло. У меня получилось почти сразу. Через пару минут я вдруг ощутил в голове полную тишину и безмолвие разума. Честно говоря, я в тот момент жутко испугался. Как можно жить, не думая? Началась паника. Мне казалось, что я потерял самого себя… Это было очень трудно осознать. Чувствуешь себя растерянным. Просто с каким-то легким шумом в голове. Но прошло какое-то время, и потихоньку-потихоньку мысли возвратились в привычную колею. Но главное – я понял, что такое тишина разума. Безмыслие. И стал заниматься этим очищением постоянно. Как можно чаще. При любом удобном случае. Везде, где только можно… И мое усердие начало вознаграждаться. Я почувствовал некое давление на голову. Как будто какая-то сила хочет пройти в тебя и жмет вот здесь и на виски! – отец Анатолий показал на точку во лбу между глаз, в которой он впервые почувствовал давление силы.

– Сначала она была очень слабая. Но потом все возрастала и возрастала. И вскоре я почувствовал, как от этой силы расширяется грудная клетка. Мышцы наливаются, и появляется ощущение физической радости. Ну, как в молодости после тренировки.

– И только сила пришла? – нетерпеливо спросил Миров, которому сухая фигура отшельника не казалась убедительной.

Анатолий точно почувствовал настроение собеседника и, не раздражаясь, ответил:

– Почему же? Вместе с силой стало спускаться и успокоение. Знаешь, что самое главное на этом этапе?

– Что?

– Хотя бы один раз поймать это переживание силы, покоя и радости. Чувствуется и некое раздвоение сознания. Одна половина его ловит мысли, а другая словно наблюдает за ними…

Помолчав минуту, старец поднялся со скамьи, подошел к ведру, зачерпнул кружкой свежей водицы. Испил. И продолжил поучение:

– Следом за силой, покоем начал приходить свет. Если первое время, закрыв глаза, я погружался в полную темноту, то чем дальше я двигался, тем чаще видел чуть заметный свет, как на рассвете. Сначала он был чуть розоватым, потом более интенсивным. И даже синим. Конечно, процесс этот не быстрый. Добиваясь «пустоты», мы открываем дорогу жизненной силе. И она начинает работать. Сверху – вниз. Когда сила идет через горло, я ощущаю першение, вызывающее кашель. Когда она течет по позвоночнику, чувствуется некоторое жжение… Впрочем, это проявляется у каждого по-разному. Но скажу одно: рано или поздно покой охватывает тебя. Появляется радость. Любовь. Любовь, которая не имеет предмета. Она просто есть. Охватывает все человеческое существо и течет, как река, смывая любое раздражение.

– И что, все идет так гладко и быстро? – замечает Олег. – Все так просто?

– Нет, конечно! Ведь когда рассказываешь, то все упрощаешь. Бывают и тяжелые моменты. Мучительные, я бы сказал, состояния. Это когда сознание ну никак не хочет раскрываться. Что-то мешает. Ловишь, ловишь этот свет, это тепло. А оно уходит. И тревожные мысли напирают и напирают. Испытываешь настоящее мучение оттого, что будто стремишься к этому живому окну. И не можешь достичь его. Такое ощущение, что стоишь перед стеною. И толкаешь, толкаешь ее. И вдруг, когда кажется: все, нет больше сил, изнемог от этого чудовищного труда, вдруг что-то переворачивается в сознании. Открываются истины. Но это дается непросто. И сопровождается ужасным напряжением. Кажется в такие минуты, что вот-вот задохнешься и умрешь…

– Да, сложненько будет! – задумчиво заметил Олег Павлович. – И все? Цель достигнута? Остается только пожинать плоды покоя?

– Нет! Это борьба, наверное, вечная. Кажется, ну все, преодолел этот барьер. Все легко и хорошо. Но бесовские силы не дремлют. Какая-то мысль, или человек что-то сказал – попал в болевую точку. И вот ты, парящий в радости в вышине, не доступной смертным, вдруг сорвался. И падаешь в яму. И ярость заливает тебя… И уже не можешь себя остановить. Но терпение и труд все перетрут! Если сумеешь преодолеть эти спады, то дальше начнутся изменения к лучшему…

Олегу все-таки хотелось еще раз вернуться к состоянию упадка. И он спросил:

– Ну а как часто такие моменты бывают? Отчего они зависят?

– Чаще всего их провоцирует обычная усталость. Когда сильно устаешь, трудно себя контролировать.

– Неужели это – единственный путь к покою?

– Ну нет, конечно! Я думаю, таких путей множество. Они существуют во всех мировых религиях, да и во многих сектах тоже. Но – запомни – цель у всех таких разных техник одна. Можешь годами медитировать. Можешь скакать в танцах, как блоха на сковородке. Можешь петь мантры или творить Иисусову молитву… Главное – очистить сосуд. Достичь успокоения разума. Это ключ к дальнейшему росту души. Отсюда прямой путь к радости и благодати…

Так в трудах телесных и душевных шли дни.

Олег пытался достичь успокоения души и наконец обрести радость жизни.

Часто во время ночных бдений он ворочался на своем жестком ложе, стараясь изгнать тяжелые, как камни, мысли. Потом, не найдя успокоения, вставал, выходил на улицу и долго сидел на ветхой скамеечке у двери кельи.

Глядел на небо, на мириады тихо мерцающих звезд. И, шаря глазами по этим мириадам, он думал о том бесконечном, вечном и таинственном, что таило в себе это звездное небо.

Порой он с радостью узнавал какое-нибудь созвездие, которое запомнилось ему то ли из школьной программы по астрономии, то ли со времен службы на флоте. В такие минуты он следовал совету нового друга-наставника и пытался, глядя в синий сумрак неба, сделать то, о чем рассказывал ему Анатолий. Иногда это ему удавалось, иногда – нет. На какое-то время трясина мыслей расступалась, показывалась чистая вода. А потом «болото» затягивалось зеленой ряской. И ум снова начинал засоряться ненужными мыслями. Он возвращался обратно в скит, где стоя на коленях молился отец Анатолий.

В одно из таких ночных бдений, закончив молитву, Анатолий поднялся с колен и проговорил:

– Вижу, что ты хочешь у меня что-то спросить, но опасаешься?

– Вроде все делаю, как ты говоришь. А толку чуть! Вроде откроется тишина. А потом все сначала! Как удержать ее?

– Так и должно быть! – со знанием дела заметил отшельник. – Проблема в том, что очистить сознание от ненужного хлама – первый шаг. Но есть и второй – заполнить очищенную чашу новым содержанием. Чистой водой, которая и начнет приносить тебе радость. Такой водой является творчество.

– Какое творчество?

– Любое! Ты думаешь, я просто молюсь? Я создаю себя заново. Творю себя! И это дает мне возможность чувствовать радость жизни, ту самую благодать. Преодолел вот очередной барьер внутри себя. Добился нового расширения сознания. Вот говорят о Боге. Он, мол, всемогущий, всеблагой, всезнающий… Но многие забыли о еще одной его ипостаси. Бог – Он еще и Творец! Он сотворил этот мир, нас, планету. И процесс этот продолжается. И Он требует, чтобы мы стали ему помощниками, сотворцами. Каждый на своем месте. В своем деле. Да и не только Господь, само время требует от нас этого. Однообразную работу начинают делать машины. Уходят в прошлое многие профессии… Чем должны заниматься освободившиеся люди? Только потреблять? Нет, конечно. Они должны творить! Ведь еще у Карла Маркса записано, что при коммунизме самым большим богатством будет что? – Он внимательно смотрит на Олега.

– Что? – переспросил тот, явно не понимая, куда «гребет» его визави.

– Самым большим богатством будет свободное время человека, – назидательно ответил отец Анатолий. – Сейчас его появляется все больше и больше. Но на что люди его тратят? Они действуют по древнему принципу – больше «хлеба и зрелищ». Хлеб добывать стало легче, а зрелища всегда при нас: телевизор, компьютер, телефон… Мы стремительно приближаемся к идеалу общества потребления.

Если так пойдет, скоро каждому вживят чип, который всю жизнь будет транслировать в мозг зрелища. Любые – спортивные, ток-шоу, концерты, игры. Человек будет всю жизнь лежать на кровати. В рот ему вставят трубку, по которой будет поступать вкусная и здоровая пища. А из задницы через другую трубку будут собирать отходы, так сказать, производства…

Миров попробовал робко возразить:

– Как-то грустно… Может, не совсем так…

На что разгоряченный проповедью Анатолий загремел:

– Так! Так! К этому все идет. Но разве это достойно человека?! Вспомним знаменитую евангельскую притчу о зарытом в землю таланте. Он дан каждому. И приумножить его, использовать в интересах людей – вот что мы должны сделать. Время требует – каждый должен становиться творцом. Пишите стихи, рисуйте картины, делайте компьютерные программы… В любой сфере жизни можно творить. Воспитание детей, украшение быта, работа в саду… Да что говорить-то – все можно делать творчески. Так и в твоем случае, брат. Ты говоришь, что успокоение приходит и уходит. Это так. Надо, чтобы оно перерастало в другое качество внутри тебя. Чтобы тяжелые и тревожные мысли вытеснялись другими, творческими вибрациями… Знаешь, как бывает в молодости: когда приходит первая любовь, ты уже ни о чем, кроме нее, думать не можешь. Было у тебя такое?

Олег ответил твердо:

– Да, было. Было это безумие!

– Вот так же ты должен снова найти это состояние. Оно может проявляться во всем. В том числе и в творчестве, в любви, в семье, в воспитании детей.

А жизнь продолжалась.

Огород, оливковые деревья кормили, но и требовали постоянных трудов.

Между тем растительная пища давала возможность не голодать. И только. Вот как-то отец Анатолий посетовал:

– Недоступна здесь пища животного происхождения, кроме рыбы. А иногда хочется и молочка попить, и яйцо всмятку употребить.

Олег, похудевший так, что и рубаха, и штаны на нем висели, подхватил тему:

– Может, тогда, тысячу лет назад, когда люди были проще и откровенней, запрет держать здесь животных женского пола и был оправдан. Но теперь вроде народы цивилизовались. Можно бы тот запрет и отменить совсем.

– Цивилизовались! – усмехнулся Анатолий. – В том, что гомосексуализм легализовали? Клонирование изобрели?

– Ну, зачем же так? – начал Олег Павлович. – Вот изобрели клонирование, и теперь можно обходиться в размножении без слияния.

– Клонирование! Это сатанинская штука, направленная к погибели человечества!

– Это почему так?

– А потому, что когда двое людей сливаются в любовном экстазе, появляется третья жизнь. С новыми качествами. Можно сказать, происходит творение жизни. И когда в существо вселяется душа, то этот человек снова движется по пути совершенствования духа. А ведь смысл нашей жизни как раз в этом. Не в накоплении богатства, не в работе, а в совершенствовании души. Чему кстати способствует творчество. Ведь нет смысла жизни как конечной точки, как цели, которую надо достичь. Нет и не может быть – по определению. Все в этом мире движется, меняется, совершенствуется. Автомобили, самолеты, ракеты, корабли, способы связи… Это общий закон. Общий и для человека. А клонирование – это повторение. Мертвое копирование тела. Без духа.

Третий день подряд над окрестностями висел густой туман. Висел внизу, закрывая панораму гор и моря. Висел над горою. Иногда пеленой. Иногда клоками.

Из окна кельи земля вокруг казалась белой и пушистой, как и небо. Только небо было светлей.

Уже с утра Мировым овладела томящая, расслабляющая лень. Откуда пришла? Как родилась? Вчера был бодр, весел. И все делал как-то удивительно легко, без напряжения. С удовольствием. Собирал хворост, варил овощи, медитировал и молился. Даже когда отекали ноги и деревенела спина от стояния на коленях, он, довольный, с ощущением некоторого торжества в душе валился на лежанку и извивался на ней в разных «змеиных» позах, разминая застывшие мышцы.

Радость в душе то приходила, то уходила. И Миров, пытаясь ее поймать, никак не мог окончательно сосредоточиться на пустоте.

Видя его метания, старец присел на скамеечку напротив и спросил, как у ребенка:

– Что, никак?

– Да я уж изо всех сил бьюсь над собою, – ответил Миров, – даже злиться начинаю.

– Я вижу. И вот что я тебе скажу. В этом мире множество путей. И не бывает так, что все они совпадают. Иной пятьдесят лет сидит в схиме, в затворе или пещере. А дойти не может. А иной находит этот путь в одно мгновение. У каждого человека бывают в жизни такие мгновения единения с Богом. Особенно в детстве. Вспомни их. Вспомни, когда у тебя в жизни был этот покой и эта радость. Когда ты хотел, чтобы эти мгновения не кончались.

Сказал. И ушел по делам.

А Миров лежал и перебирал те немногие мгновения своей почти полувековой жизни, которые запали в его душу: «Может, когда уходил из Таганрога! Или в детстве? Да, в детстве, кажется, что-то было такое!»

Солнечный, яркий день. Деревья пронизывают лучи. Он – ребенок в остроконечном шлеме, с деревянным мечом в руке. Только что он, Иван-царевич, победил Кощея Бессмертного. Да-да! Он точно помнит эти мгновения, когда понял, что он – не Олежка Мировой, а царевич. Настоящий, подлинный. И это ощущение знания. Полета. И все заливающей радости. Но это было и прошло. А когда же было еще? И долго. Это с нею, с Татьяной. Лейтенантская юность. Набережная севастопольской бухты. Они стоят обнявшись. И он ощущает это всем телом. Этот ток энергии любви, радости, жизни, который пронизывает их обоих с ног до головы.

Вот когда это было! С нею! Когда они сливались в одно целое… Тогда это приходило к нему. И он не мог оторваться от нее. А она – от него. И счастье, казалось, продолжалось вечно…

Скрипнула дверь кельи. Снова вошел Анатолий. Положил охапку хвороста к печке. Внимательно посмотрел на оживленное, зарозовевшее лицо Олега. И неожиданно так сказал:

– Твой путь – это путь любви, – и добавил: – Где потерял, там и ищи!

А у Мирова в это мгновение в голове пустота. И неизвестно откуда пришло видение:

– Знаешь, а я вспомнил и, кажется, знаю, – сказал он.

– Что вспомнил? Что знаешь?

– Ну, твою историю! Ответ для тебя!

– О том, что я монах? И женщина – Мария?

– Да! Но не только это! Слушай! В тысяча девятьсот сорок пятом году в египетской пустыне было найдено апокрифическое Евангелие от Филиппа. В нем сказано: «Господь любил Марию более всех учеников, и он часто лобзал ее уста. Остальные ученики, видя его любящим Марию, сказали ему: “Почему ты ее любишь более всех нас?” Спаситель ответил им, он сказал им: “Почему не люблю я вас, как ее?.. И чертог брачный – не для животных и не для рабов и женщин оскверненных. Но он для мужей свободных и дев”». И еще вспомнил я, что видел в музее истории религии тоже апокрифическое Евангелие от Марии Магдалины. В нем на десятой странице апостол Петр сказал Марии: «Сестра, ты знаешь, что Спаситель любил тебя больше всех прочих женщин. Скажи нам слова Спасителя, которые ты вспоминаешь, которые знаешь ты, не мы и которые мы и не слышали?»

Мария ответила…

– Это правда?! – неожиданно вскочил с места Анатолий.

– Зачем мне врать? Да еще здесь! На Святом Афоне. Помню я еще, но уже менее точно, что шла большая дискуссия среди апостолов. О первенстве. И был разговор о том, что Спаситель считал, что именно Мария Магдалина должна построить церковь… Но Петр сильно нападал на нее. И, судя по всему, последователи Петра и «патриархата» одержали верх. Ну, а дальше ты, наверное, сам знаешь из истории. На Никейском соборе император Константин вынес решение в пользу тех, кто считал, что Иисус был Богом, а не человеком…

Но Анатолий уже не слушал его. Он упал на колени и громко закричал:

– Значит правильно сказано! Никто никому не друг и не враг. И никто никому не брат. А каждый человек другому человеку учитель! Вот ты и пришел ко мне! Привела тебя ко мне Богородица! Дала знак. Твоими устами! Я думал, что я тебе учитель! А оказалось, и ты мне учитель!

За окном самолета, далеко внизу, синим покрывалом раскинулось море. Не Средиземное, а его родное Черное море. Отсюда, сверху, видны контуры его берегов и плывущие по воде тени облаков. Сами облака тоже далеко внизу. Стелются, летят цепочкой над горами, водою, бездумно плывут, не зная, куда.

А он знает, куда летит! Он летит в Киев! И дальше его маршрут пойдет оттуда на полуостров Крым. К Татьяне!

Но в эти минуты он думает не о ней. Он вспоминает последний разговор со старцем Анатолием.

Когда Олег совсем уж собрался уходить, тот спросил:

– Как же ты выберешься отсюда? Денег-то, небось, нет?

Миров пожал плечами. Сейчас он жалел о том, что, отправляясь в паломничество, не оставил достаточно денег на обратный путь. Думал отказаться от соблазнов.

Ответил же просто:

– С Божьей помощью!

Анатолий хмыкнул скептически, полез куда-то за печь и достал сто евро. Протянул ему:

– Это последние. Берег для себя. Но тебе они нужнее.

Тронутый его поступком, Миров хотел отказаться. Но Анатолий так смотрел на него, что рука сама потянулась к купюре.

Анатолий сел и начал целую речь:

– Я тоже, как и ты, думал ранее, что если человек отказался от имущества, денег, то он прямо в рай сразу попадает. Но сейчас я вовсе так не думаю. А почему?

– Почему?!

– Да потому, что деньги не зло. И не добро. Деньги – это, скажем условно, эквивалент сгущенной энергии. И если ею, этой энергией, управлять правильно, то деньги могут сделать очень много для творческого развития человека. Вопрос в том, как ты к ним относишься. Если трясешься от жадности и алчности и ищешь денег, чтобы тешить свое тщеславие, чревоугодие, жажду власти, тогда деньги – зло. Если же они помогают тебе духовно расти, помогают расти другим, окружающим тебя людям, это совсем другое…

– Как-то сложновато будет, – задумчиво заметил Миров.

– Можно проще. У тебя тысяча рублей. Ты можешь купить на них бутылку и закуску. А можешь – билет в музей. И не только для себя…

– Да, куда уж понятнее! – протянул Миров и положил сотню в карман.

– Смело пользуйся тем, что у тебя есть. И не зацикливайся на сомнениях. Пешком туда, куда ты собрался, и в год не дойдешь…

Старец Анатолий поднялся и обнял его:

– Прощай! Бог даст – свидимся!

Самолет начал разворот при заходе на посадку. В этот миг Олег вспомнил свою первую встречу с Таней.

Как смешно началось их знакомство. Его, молодого лейтенанта, прибывшего на службу, комендант определил в офицерское общежитие. Вещей у него после училища было немного. Одна смена гражданки. Форменные брюки, рубашки, туфли. Вот он, разложив свое барахлишко на кровати и развесив на плечиках в шкафу, решил, что надо погладить форменную рубашку.

Он спросил у соседа по боксу, есть ли тут утюг, и, получив утвердительный ответ, отправился по длинному коридору мимо общей кухни, пока не уткнулся в дверь с надписью «Гладильная». Зашел. И…

Она стояла к нему спиной и что-то гладила.

Только утюг шипел.

Олег окинул плотоядным взором всю ее фигурку: стройные ноги, округлые, крепкие ягодицы под колышущимся тоненьким платьицем из ситца. Перевел глаза на смуглые плечи, тонкую шею, точеную головку с собранными в пучок черными волосами.

Она была совершенна. Как спелая черешенка.

Он постоял-постоял. И кашлянул, чтоб не испугать девушку своим неожиданным появлением. Та обернулась. И Олег увидел огромные круглые очки, придававшие ее лицу с узкими черными глазами сходство со стрекозой. Черную челку. И светлую улыбку.

Да-да, именно такой была она. Веселой, озорной, неунывающей. Девушка рассмеялась, показывая белые зубы. Два передних располагались чуть-чуть «набекрень».

И Олег понял в тот же миг, почему она рассмеялась. Просто прочла на его лице всю гамму чувств: изумление – никак не ожидал увидеть здесь, в Севастополе, маленькую восточную девчонку; восхищение ее совершенством и цветущей, как сакура, юностью. В ответ он тоже заулыбался и, смущаясь и запинаясь, объяснил, зачем забрел сюда:

– Я… того… это… Погладить вот надо. Рубашку… В штаб… Мне бы утюг… Да… утюг, – сообразил наконец он.

– Я сейчас закончу, – сообщила она так, будто они знакомы уже тысячу лет, – и поглажу.

– Угу! – согласился он. Как будто это было в порядке вещей, что эта незнакомая черноволосая и черноглазая девушка возьмется гладить его форменную рубаху размером с хороший лодочный парус.

Они познакомились. И он узнал, что зовут ее Таня.

А вечером вышел в город и случайно встретил ее с подругой в парке. Сначала гуляли все вместе. Потом подруга куда-то отошла. Они остались вдвоем. В ходе гуляния и совместного сидения на скамеечке много чего выяснилось.

Оказалось, что они живут в этом офицерском общежитии, потому что ее отец, мичман Валерий Ким, классный специалист в области торпедного вооружения, недавно переведен сюда, на Черноморский флот, из… Киргизии. Там, на высокогорном озере Иссык-Куль, недалеко от города Пржевальска, находятся завод и испытательная база для экспериментальных торпед.

Молодой офицер с изумлением узнавал новые подробности. По Иссык-Кулю ходят три подводные лодки. С торпедными аппаратами. А на завод поставляются детали из Ленинграда, Свердловска, Алма-Аты и других городов Советского Союза. На месте из этих деталей собирались экспериментальные торпеды. Их грузили на лодки. Ими стреляли: торпеды неслись по заливу. Разбивались о берег. Вылетали из воды с гигантской скоростью…

– Нам, детям, – рассказывала Татьяна, – предлагали после испытаний собирать на берегу отлетевшие детали и осколки от торпед. За каждую найденную деталь платили деньги. Я однажды нашла лопасть от торпедного винта. И мне заплатили аж тридцать рублей.

– А как это – в озере? Там же, небось, отдыхающие кругом?

– А Иссык-Куль, он сверху как сперматозоид, – нисколько не смущаясь сравнением, объясняла ему юная подруга, – само озеро – как головка, а залив, где шли испытания, длинный и глубокий, как хвостик. Отсюда торпеды никуда не уходили. Вообще у нас там все было, как на настоящей маленькой морской базе. Был даже клуб юных моряков. И мы там осваивали водолазное дело.

– Представляешь, – задорно глядя на него узкими, восточными глазами, рассказывала она, – на меня надевали тяжеленный скафандр! Он весил килограммов семьдесят. Шлем. Завинчивали три гайки и опускали под воду. Одного мальчишку опустили, а он кричит оттуда по телефону: «Тут трубы!» А они подумали: «Трупы». Началась тревога. Примчались военные, милиция, медики. Вытащили его. Вот было смеху!..

«Да, – думал Миров, – только имперские коммунисты могли до такого додуматься. Создать в центре Азии, среди гор и пустынь, секретную морскую базу и испытывать там торпеды!..»

– Так что я, – засмеялась Таня, – морячка. У меня есть даже профессия – матрос-рулевой.

– Как можно было все это скрывать? Ведь шила, а тем более подводных лодок, в мешке озера не утаить…

– Наш город был закрытый. Как и многие другие. Когда папа устраивался на работу, то принес из отдела кадров игрушку. Детскую игрушку. Ему там объяснили: «Будешь всем говорить, что завод изготавливает игрушки». В общем, советский цирк… А теперь папу как специалиста перевели сюда.

– Да, секрет Полишинеля! – промолвил Мировой, обнимая девушку за талию.

Так закрутился их роман. И впереди, казалось, ждало только одно – вечное, неповторимое счастье.

Они не ждали никакого подвоха. Наслаждались тем, что дал им Господь. Молодостью, здоровьем, красотой, любовью…

Миров еще раз оглядел салон, взбодрившихся пассажиров. И снова улетел туда. В тот свой утерянный рай.

…Она пришла к нему с тортиком. Собрались пить чай. Сосед по комнате лейтенант Петров ушел в наряд на сутки, так что комната была в их полном распоряжении…

Нежно и настойчиво, сгорая от страсти и в то же время боясь ее спугнуть, обидеть, прикасался он к ней. А она доверчиво и горячо прижималась к нему…

А когда же появился их «злой гений», капитан третьего ранга Мирослав Мымрин?

Да тогда он и появился, в те самые дни.

Мымрин работал с ним в редакции флотской газеты. И даже был у него начальником. Туповатый, вечно зажатый хохол. Выслужился – заведовал отделом – не талантом, не легкостью письма, а усидчивостью, дотошностью, постоянной трезвостью. Со всеми ребятами он, Олег Мировой, нашел тогда общий язык. С острым на язык, высоким, русоволосым Эдиком Долей, своим бывшим однокашником по военному училищу, мастером поддержать компанию, разбитным, живым шутником и бесспорным талантом. С вспыльчивым и горячим, «спущенным» во флотскую газету за пьянку из штаба флота Володей Фурманом. С главным редактором – капитаном первого ранга Василием Захаровым. А вот с Мирославом – не получилось.

Скорее всего, из-за нее.

Сначала он затеял «мужской» разговор с Олегом. Тощий, сутулый, всегда в заглаженных «до блеска» брюках, Мымрин отозвал его в сторону. И начал бубнить: ты, мол, еще молодой, неоперившийся. Зачем тебе это? Погуляешь и бросишь! А я хочу жениться. Она мне нравится.

Олег даже не понял, какого хрена Мымрин завел эту волынку, и не стал на эту тему разговаривать. Свел беседу к тому, что у них все хорошо. И какого черта Мымрин лезет не в свои дела?

Но Мымрин продолжал гнуть свою линию. Более того, он пытался гнобить молодого корреспондента, выступая на планерках и летучках в том ключе, что еще молод товарищ, не умеет писать.

В общем, кончилось это тем, что Олег зашел к редактору. Рассказал ему, из-за чего нашла коса на камень.

И главный перевел его в отдел к Доле. С этого момента завязался между ними «узелок». И Мымрин, продолжая периодически на него наезжать, направил свои усилия на покорение Тани.

Как-то девушка, смеясь, рассказала ему, что Мирослав поджидал ее у входа в общежитие. С букетом красных роз.

– И ты взяла? – вспылил Олег.

Таня пожала плечами:

– А почему бы и нет? Мне он глубоко безразличен. А цветы были такие красивые!

После этого они не разговаривали два дня. Проходили по коридору общаги, будто друг друга знать не знали, видеть не видели.

Но, столкнувшись на третий день на кухне, не выдержали. И уже у него в комнате, обняв, она прошептала:

– Господи, как мне тяжко без тебя!

Мымрин не сдавался. Познакомился с ее отцом. А потом и с матерью, Ольгой Петровной. Что он им там плел – кто знает. Но через пару недель Татьяна со смехом рассказала, что у них состоялось семейное «чаепитие в Мытищах», на котором капитан третьего ранга объявил родителям девушки о намерении просить ее руки.

Но разговора не получилось. Таня заявила, что у нее уже есть жених, лейтенант Мировой. Они любят друг друга. Ну, и все такое прочее…

А затем все они вступили в роковой тысяча девятьсот девяносто второй год.

Распад Советского Союза, случившийся в декабре девяносто первого, поначалу никак не сказался на Черноморском флоте. Все это происходило там, где-то далеко. В Москве, в Беловежской пуще. А здесь была служба, каждодневное делание.

Для Мирового все началось в марте, когда в Севастополь с «поездом дружбы» приехали бандеровцы и украинские самостийники. Вся эта пестрая толпа выгрузилась из поезда и направилась в центр города.

Олег как раз был там. И сначала не мог понять, что это за народ в бараньих шапках и папахах а-ля Петлюра, в вышиванках и шароварах шириною с Черное море валит с набережной.

Особенно удивили его активисты УНА-УНСО в камуфляже и с красно-черными повязками на рукавах, а также ветераны-бандеровцы в форме. Он остановился, чтобы посмотреть на этот зловещий карнавал.

Севастополь – строгий город. Военно-морская база. А тут – вылазка каких-то ряженых и упырей. Он осознал, зачем они здесь, только когда толпа эта, как будто под конвоем, злобно озираясь под насмешливыми и осуждающими взглядами горожан, прошла к месту молебна. И попы-униаты истошно завопили во время молебна: «Севастополь! Покорись матери-Украине!»

Кругом стояли горожане. И молчали.

Тишина была просто звенящей. Потом кто-то начал теснить бандеровцев к набережной, к катерам. И горожане запели: «Легендарный Севастополь, неприступный для врагов. Легендарный Севастополь – гордость русских моряков».

…К лету появились перебежчики. Те, кто захотел служить в военно-морских силах Украины. Их было сначала немного. Мирослав Мымрин, которого недолюбливали в редакции за тупость и безграмотность, тоже стал собираться «на выход».

Он переходил в редакцию новой газеты «Флот Украины». И говорил, что теперь-то его карьера пойдет в гору. Здесь его талант недооценивали, а там ему обещали должность редактора. А это – звание капитана первого ранга!

Многих моряков можно было понять. Переходили в украинские военно-морские силы чаще всего из сугубо прагматических соображений. Никто не знал, что будет завтра, потому что Ельцин, подписав Беловежские соглашения, бросил на произвол судьбы миллионы русских людей. В том числе и тех, кто жил в Крыму и служил на Черноморском флоте.

Переходили те, кто имел жилье в Севастополе и уже не хотел переезжать в другие края. Те, кто рассчитывал на карьеру в Украине. Кому оставалось год-два до пенсии. Те, у кого была подмоченная репутация по службе.

Но были и такие, которые считали себя идейными. То есть идейными сторонниками украинской державы. К ним относил себя и Мирослав Мымрин.

«Флотская газета», выходившая пять раз в неделю, начала испытывать кадровый голод. Один человек остался в отделе общественно-политических проблем, двое – в отделе боевой подготовки.

Всем пишущим надо было выдавать на-гора огромное количество материалов каждую неделю. А перебежчики гигантскими тиражами издавали новодел – «Флот Украины», заполонили телерадиоцентр, вновь созданный пресс-центр.

Приглашали перейти на украинскую сторону и Олега Мирового. Говорили: «Ты же не местный. Какая тебе разница, на каком флоте служить!» И обещали, как всегда в таком случае, молочные реки и кисельные берега.

Но Олег не купился. Почему не пошел? Как ни странно это звучало в те времена, он тоже был идейным. Считал в глубине души неправильным и несправедливым то, что Крым и флот вместе с ним одним росчерком пера «царя-дурака» должны отойти вновь образовавшейся опереточной стране.

Мымрин ходил гоголем и всем своим видом показывал, что у него «все пучком».

И действительно: флот еще не поделили, а он уже получил вторую большую звезду на погоны. Перебежчики старались не светить трезубец на фирменной фуражке и носили ее обычно в руках. А этот новоиспеченный капитан второго ранга украинских ВМС гордо носил «вилы» на своей крепкой, круглой, как арбуз, башке.

Сейчас, вспоминая то тяжкое время, Олег Миров думал, что не мог поступить по-другому, потому что слова «честь офицера» не были для него пустым звуком. Тогда. «А сейчас? – спросил он себя. И сам себе ответил: И сейчас!»

И это, такое странное в нынешнее время, понятие привело его к тем, кто начал третью оборону Севастополя. Первая была в Крымскую войну. Вторая – в Отечественную. А третья началась весной девяносто второго года, и возглавил ее адмирал Игорь Владимирович Касатонов.

Началось с того, что Украина назначила присягу. Вышел приказ: провести третьего января тысяча девятьсот девяносто второго года присягу личного состава Черноморского флота Украине.

Но по инициативе командующего флот присягать отказался. Тогда пошла «борьба указов». В один прекрасный момент президент Украины издал указ, по которому весь имеющийся на Черном море флот должен отойти украинской державе. Умные люди кинулись к нашему царю: «Батюшка, издай свой указ, чтобы наши военные людишки могли не выполнять указивку супостата!» И царь-батюшка подписал бумагу: флот должен отойти России после переговоров.

Ну, хоть так! Передохнули моряки. Хохлы не успокоились. Всю весну они ходили по кораблям, уговаривая моряков наплевать на присягу и морскую честь и перейти под украинскую юрисдикцию. Однажды им даже удалось собрать, сагитировать экипаж и увести один из сторожевых кораблей Черноморского флота.

Был момент, когда украинцы готовили захват всего флота диверсионными группами. Но в таком городе, как Севастополь, где все друг друга знают много лет, обросли дружескими, человеческими и родственными связями, утаить такое дело не было никакой возможности. И флот принял меры. Подготовился к нападению. Была приведена в боеготовность морская пехота, русские офицеры в штабе спали прямо у себя в кабинетах, буквально не выпуская оружия из рук.

Натянутыми стали и человеческие отношения. Как-то подошел к Олегу Мымрин и, криво усмехнувшись, сказал:

– Ну, шо, Мировой, так и ходишь все еще в лейтенантах? А я уже вот, – и кивнул на свои звезды.

Олег ответил ему вопросом:

– Ты уже и русский язык решил забыть? Учишь ридну мову?

И Мымрин на полном серьезе с важностью подтвердил:

– Да, я вже гутарю!

Олег Мировой не удержался и поддел:

– Гутарят шуты гороховые. А по-украински розмовляють!

Мымрин сверкнул глазами, зыркнул ненавистно и пошел прочь.

В это время Олега пригласили на работу в пресс-службу Черноморского флота. Надо было информировать общественность, собирать пресс-конференции, отстаивать свою точку зрения в информационном пространстве.

Он стал доверенным лицом начальника пресс-центра капитана первого ранга Андрея Лазебникова. Сближало их, наверное, еще и то, что оба были не местные.

А обстановка складывалась тревожная. Украинцы во главе с первым командующим ВМС Украины, паркетным адмиралом Кожиным, пытались всячески выслужиться перед новыми хозяевами. И поэтому постоянно, не гнушаясь ничем, устраивали провокации.

В ответ офицеры собрались в Севастополе на общефлотское собрание, которое решило: «Поднимем в день Военно-морского флота Андреевские флаги! А там будь что будет».

Такие стяги уже шили по домам офицерские жены.

Пока он жил в этой экстремальной обстановке, Татьяна как верная подруга все ждала и ждала. Чего? Известно чего! Предложения.

Ведь, что бы ни происходило вокруг, в политике, на службе, на работе, женщины все равно заняты главным в своей жизни. Они должны любить, рожать, вить гнездо… А он все тянул, понимая, какая на него ложится ответственность.

К лету все закрутилось еще быстрее. Командование ВМСУ решило захватить архивы Черноморского флота: тот, кто держит архив, всю документацию, тот знает и всю подноготную. Да еще и свои условия может диктовать всем, кому нужны справки, выписки и прочие бумаги.

За архивом началась настоящая охота. Руководство флота приняло решение не только усилить охрану морскими пехотинцами, но и вообще вывезти архив в Кронштадт, на Балтику. Служба безопасности Украины что-то об этом пронюхала. И надумала перехватить архив по пути. Для этой операции штаб флота подобрал самых надежных офицеров. Тех, кому можно было доверять. Тех, кто готов будет защищать документы, как ни смешно это говорить сегодня, до последней капли крови.

Олег Мировой оказался в их числе.

…В полночь из ворот архива флота выехали несколько крытых грузовиков в сопровождении морских пехотинцев. Агенты СБУ поняли, что операция началась. И кинулись в погоню. Но грузовики направились не в бухту, как ожидалось, а в противоположную сторону. Все дальше и дальше… Эсбэушники заподозрили неладное. Запаниковали. В это время из ворот показалась вторая группа грузовиков. И рванула в другом направлении. Руководство СБУ отозвало часть агентов, преследующих первую группу машин, и приказало догонять второй «караван».

Ночь проходила в погоне за призраками.

Ближе к утру, когда обе колонны грузовиков отъехали на приличное расстояние от Севастополя, из ворот архива КЧФ на бешеной скорости вылетела третья группа грузовиков и направилась прямиком в Казачью бухту. Туда, где стоял большой десантный корабль.

Машины въехали в трюм корабля по спущенной аппарели. Та немедленно поднялась, и через десять минут корабль растворился в предутренней дымке Черного моря, взяв курс на Босфор. Позже ящики с документами были доставлены в Кронштадт представителям Центрального архива флота.

А грузовики первых двух групп вернулись, выполнив свою задачу, в гараж. В одном из них находился и Олег Мировой. Эсбэушники поняли, что их переиграли. Кинулись искать бесследно исчезнувший архив флота. Ну и, конечно, рано или поздно все тайное становится явным… Через какое-то время «братья» узнали и некоторые подробности этой операции. А также имена ее активных участников.

Конечно, они не могли дотянуться до адмиралов и свою неудачу решили выместить на исполнителях. Однажды Олег поздно вечером пришел к себе в комнату, которую снимал в это время, и обнаружил растерянную и заплаканную хозяйку домика. Она рассказала, что какие-то молодые ребята в балаклавах и с битами ворвались в дом и разнесли все в его комнате.

Действительно, разгром был страшный. Все его вещи были свалены в кучу и порезаны. Разбит вдрызг видеомагнитофон. Шкафы сломаны. Посуда побита.

Вдобавок хозяйка вспомнила, что они поминали его – «москаля». И жалели, что не застали дома… Мировой рассказал о случившемся своему шефу и другу Андрею Лазебникову. А дальше события приняли совсем неожиданный оборот: его вызвал к себе сам адмирал. Разговор был не очень долгим, но весьма конкретным…

В девяносто первом году на Черноморский флот прибыл только что построенный тяжелый авианесущий крейсер «Адмирал Кузнецов». Он временно входил в состав флота и отрабатывал боевые задачи, готовился к переходу на Север, к месту приписки.

Новоявленные самостийники в славном городе Киеве задумались, как бы такой великой державе не заиметь еще и авианосец? Авианосец для Украины, не имеющей выхода в океан, все равно что рыбке зонтик. Да и содержать такие корабли могут себе позволить только великие державы. Впрочем, Кравчук скорее всего рассчитывал отжать авианосец у России только для того, чтобы потом толкнуть за хорошие деньги индусам или китайцам.

И вот «великий флотоводец» послал на корабль телеграмму, в которой объявил, что крейсер отныне есть собственность новой державы. Тут же вокруг «великой посудины» закрутились эмиссары Киева. И ну давай уговаривать экипаж, улещивать его обещаниями корзины печенья и бочки варенья.

Только фокус не удался. В сплоченном экипаже были в основном североморцы, которым было начхать на киевское сало и горилку. Так что самостийникам пришлось отвалить несолоно хлебавши.

В одну из ночей, не подавая никаких сигналов и не зажигая ходовых огней, «Адмирал Кузнецов» покинул севастопольский рейд. И двинулся к Средиземному морю. Скоро он уже был в Босфоре. Турок ни о чем не извещали. Но они препятствовать проходу боевого корабля и не рискнули. Темной громадою прошел крейсер мимо светящегося яркими огнями Стамбула.

На борту могучего гиганта находился и он, Олег Мировой. Адмирал лично откомандировал его для освещения боевого похода, спасая таким образом от бесчинствующих молодчиков. Мировой выполнил этот приказ. Неожиданно исчез из города. О том, куда он делся, знали только адмирал и его непосредственный начальник и друг Андрей. Приказ-то Олег выполнил. Но каково было у него на душе, лучше не вспоминать. Через месяц авианосный крейсер швартовался на севере, в Видяево. Моряков встречали семьи. Был праздник.

Он думал, что командирован на два-три месяца, а оказалось, что на двадцать два года. Сначала вести до него доходили. А потом связь прервалась. Убили его товарища Андрея Лазебникова, единственного, кто знал о местонахождении Мирового. Утром вышел, как обычно, погулять с собакой, и киллер выстрелил ему в спину.

А что же Татьяна? Осталась в неведении. Был человек и пропал. Исчез, внезапно растворился в небытии. Действительно, месяц он был в плавании вокруг Европы. И весточку подать не мог. Но, прибыв в Североморск, отправил ей телеграмму. Потом письмо. Оно вернулось с отметкой: «Адресат выбыл».

Он места себе не находил.

А потом через десятые руки случайно выяснил, что «вышла замуж за капитана второго ранга Мирослава Мымрина». И, кажется, уже на сносях…

Такая вот грустная история. Разломилась страна и сломала их судьбы. Это был удар, от которого Мировой так и не смог оправиться.

Но не зря, оказывается, годами снилась ему его первая любовь.

И вот теперь, когда прошло столько лет, Олег понял, что искать надо там, где потерял. И может, там, в Крыму, ему удастся открыть новую страницу в своей жизни.

Давным-давно поделен уже Черноморский флот, и «братья», мечтавшие захватить его по-пиратски, на халяву, получили только небольшую часть. Остальное отошло к России. Гордо реют сегодня над Севастополем Андреевские флаги.

Моряки России и Украины вместе чеканят шаг на парадах.

Есть, правда, одно «но»… Бывший его соперник и враг Мирослав Мымрин все еще продолжает сочинять небылицы о великом украинском флоте. Но кто их всерьез сейчас воспринимает?

Гагтунгр – с крылами от горизонта до горизонта, раскинутыми в космосе так, что задевают они газовые облака и соседние галактики, с изумлением взирает на то, что произошло за эти несколько оборотов хрупкого земного шарика.

Еще вчера миллиарды людей робко молчали и жались, когда его слуги игвы грозно вещали и угрожали всем, кто посмеет сомневаться в мощи уицраора Стэбинга.

И вдруг, ниоткуда, в едином порыве взметнулась, проявила себя воля русского сверхнарода. И эта воля вдыхает теперь невиданную силу в нового уицраора России – четвертого трехцветного жругра.

Эта же сила воли разрушает чары и стены Друккарга, где до сих пор таилась заточенная еще при третьем красном уицраоре России соборная душа русского народа – Навна. Ее голубой свет разливается по всем окрестностям. Она начинает оплодотворять искусства.

Пробуждается великий демиург России – народоводитель Яросвет. И через свое человекоорудие, которое, казалось, появилось вообще ниоткуда, указывает великому сверхнароду путь.

Исчадия ада, игвы и раругги, в бессильной злобе наблюдают, как униженный и оплеванный русский человек поднимается с колен и набирает богатырскую мощь.

Киев его удивил. Мирный, комфортный, хлебосольный город на этот раз выглядел странно взъерошенным. То там, то здесь изредка виднелись грубые плакаты с искаженными рожами.

Ближе к центру почти не было автомобилей. А на улицах обнаружилось избыточное количество молодых людей в камуфляже и балаклавах.

Наконец, когда они уже подъезжали к гостинице, расположенной недалеко от центра, Олег не выдержал и спросил пожилого водителя (явно не киевлянина, приезжего с Запада):

– Что это у вас происходит?

Тот расправил вислые казачьи усы и неторопливо важно ответил:

– А ты шо, не знаешь? У нас мабуть Майдан. Революция гиднисти![11]

И в тоне его слышалось: эх ты, лапотник! Кацап! Все должны знать о таком великом событии! Олег проигнорировал его хамский тон и безмятежно продолжил:

– У вас же уже недавно была очередная перемога[12]. Кажется, в две тысячи четвертом. И третий тур выборов. Янукович тогда проиграл.

– А потом выиграл! – заметил таксист. – Теперь вот его свергаем.

Олег даже присвистнул от удивления: «Вот оно что?» Оторвавшись от жизни в поисках себя и счастья, он прозевал начало таких важных событий. И теперь, в середине февраля четырнадцатого года, случайно от таксиста узнает, что в Киеве назрела «революционная ситуация».

– И с чего это у вас такое началось?

– Да, Янек[13] отказався подписывать соглашение о сотрудничестве, как же воно называется? М-мм… – явно туповатый таксист долго вспоминал, – об вступлении у Европу!.. Ведь Украина – цэ ж Европа! Вот народ и поднявся. Журналист один у нас тут быв. Как его… Мустафа… Мустафа, шо-то уроде Зъем…

– Найем, – подсказал Миров, вспомнив былое.

– Во-во! Найем! Вызвав народ на площадь. И поишло, и поихало. Дальше – бильше. Учора влада устроила выход активистов «Киевляне за чистый город». Мол, пора город очистить от баррикад. Ну, и драка получилась. Дали им хорошо! Активистам этим…

Они ехали по улице Грушевского. Мимо баррикады. И Миров чувствовал сожаление: «Да, почистить бы не мешало…» Но торопливо отогнал эту мысль: «Какое мое дело? Это их власть и их проблемы!»

Спросил:

– А зачем вам Майдан? Вы вроде и так жили лучше, чем, например, в России. И цены ниже. И народ зажиточнее.

– Нехай буде свободное телевидение, – неожиданно ответил таксист. – А то воздух затхлый. Будет, как у вас…

– Ну-ну! Хотя мне нравится ваша молодежь, – решил перейти на позитив Олег. – Она просто прекрасна. Да и вообще мне здесь нравится. Правильные вы ребята. Выросло поколение свободных и здравомыслящих людей!

– Во-во! Янукович – он же бандит. Он не понимает мирного разговора. С ним надо покороче, – видимо, вдохновившись поддержкой пассажира, продолжил таксист: – Я писля работы тоже хожу на майдан. Учора усе пели. А как пели гимн Украины! Народилася наша новая нация! Я тоже пев, положа руку на сердце. На майдане хорошо. Там создано так усе. Без коррупции, без блата. Порядок такой, якого нет нигде на Украине. Як у Европе!

«Да-да, – думал Миров, – сначала было: “Украина – цэ Россия”. Потом вам в головы вдалбливали лозунг: “Украина – не Россия!” И теперь третья стадия началась: “Украина – цэ Европа!” Как бы дальше не срифмовалось с другим: “Украина – это…”»

Но ничего не стал говорить.

Они подъехали к гостинице, которая располагалась напротив парка. Услужливый швейцар в обшитой галунами форме подхватил чемодан.

«Похож на грузинского адмирала», – подумал о нем Олег, вспомнив, как много лет назад к ним на флот приезжал новоиспеченный грузинской адмирал – весь в галунах и огромной фуражке-аэродроме.

Девушка за стойкой мило улыбалась.

«И где он, тот Майдан? Все здесь, как всегда».

Он поужинал в ресторане. В киоске напротив гостиницы купил вместе с газетами книжку – почитать на ночь. Некое сочинение Миколы Галичанина, касающееся настоящей истории Украины.

Потом сделал несколько звонков. Договорился кое с кем о встречах. Завтра намечался сложный день. Ему надо было во что бы то ни стало найти Татьяну.

А пока… Пока он устроился в уютном гостиничном номере и приступил к чтению.

Уже засыпая от усталости, Миров все-таки обнаружил для себя кое-какие новые факты из истории украинцев и Украины.

В частности, он узнал, что украинцы создали свое государство в первом тысячелетии до нашей эры, а также что Иисус Христос по национальности был украинцем. (Потому что был настроен против Римской империи. А Римская империя – это москали того времени.)

Прояснилось еще многое-многое. В частности, что они основали Трою (Троя была ни много ни мало на Днепре.)

Илья Муромец – украинец по национальности (потому что похоронен в Киево-Печерской лавре).

Восстание на броненосце «Потемкин» было организовано украинскими казаками, которым русские офицеры не давали ходить в шароварах и играть на домре.

Одессу основали тоже они. Екатерина к этому отношения не имеет. Черное море называлось Украинским. Потому что оно было выкопано древними украми. Древние укры никакого отношения к русским не имеют. Майдан – это современная Запорожская Сечь.

Миров окончательно отложил сей глубоко правдивый труд, когда узнал, что в тысяча восемьсот двенадцатом году украинское казачье войско прогнало Наполеона…

Засыпая, Олег Павлович слегка загрустил: «Конечно, молодое, можно сказать, новодельное, государство хочет иметь и свою историю. А когда истории особой нет, приходится изобретать мифы. Но не до такой же степени абсурда надо доходить! Не до такого же все-таки бреда!..»

Утром он позавтракал чем Бог послал. А послал он ему добрые украинские вареники с картошкой и шкварками. А также славный бутерброд с маслом и чай.

После этого Олег Павлович решил направить свои стопы прямо в центр Киева, на Крещатик. Чтобы там своими глазами увидеть Майдан. А вместе с ним – организованность людей с высоким самосознанием, дух товарищества, взаимовыручки, вежливости и толерантности, который царит там и о котором только что за завтраком сообщило ему местное украинское телевидение в лице канала «1+1».

Он вышел на станции метро «Хрещатик».

Улица встретила его расставленными вдоль нее большими армейскими палатками, а также многочисленными пестрыми флагами: Евросоюза – голубыми со звездами по кругу, бандеровскими – красно-черными и национальными – желто-голубыми.

В двух местах он обнаружил оставшиеся еще с Рождества елки. А также мужиков, греющихся возле железных бочек с горящими в них дровами. Лица у мужиков были суровые, небритые и угрюмые. На рукавах – грязные повязки цветов украинского флага.

Мужики о чем-то беседовали. До Мирова донеслись обрывки фраз на суржике[14].

– Шо это они задумали?

В этот момент откуда-то издалека послышался голос, усиленный мегафоном, и показалось целое шествие бандеровцев.

Они двигались длинной колонной. Впереди молодые ребята в касках и балаклавах несли два портрета – Степана Бандеры и Романа Шухевича. Рядом с портретами красовались лозунги, намалеванные на красном полотнище: «Украина понад усе!»[15] и «Геть грабительску и эксплуататорску систему!».

Олег молча вглядывался в лица проходивших в колонне людей, ожидая, как в девяносто первом, увидеть на них отблеск страха, ожесточенности и готовности идти на конфликт. Но лица были привычные – украинско-русские, будничные.

Вот молодые девушки в вышиванках, вот дама средних лет – видно, киевлянка из образованных, вот мужики-работяги.

Народ вокруг него тоже особых эмоций не выражал.

«Для них это уже привычно», – подумал Олег.

Постоял-постоял и пошел дальше – на площадь Независимости, занятую теперь европейским Майданом, который вольно раскинулся посреди благодатного Киева – матери городов русских, судя по телекартинке, как черная раковая опухоль с метастазами, на улицах Институтской, Городецкого, Грушевского.

Реальный майдан оказался огорожен баррикадами из покрышек, фанеры и еще черт знает чего, обнесен забором с колючей проволокой. На заборе висели самые разнообразные плакаты, сообщая: «Цой жив!», «Увага! Увага! Увага!»[16] Особенно умилили Мирова карикатуры на Януковича и слова Вольтера: «Я не согласен ни с одним словом, которое вы говорите, но готов умереть за ваше право это говорить!»

Внутри майдана, куда он проник через небольшой проход, атмосфера показалась ему карнавальной: вот сидят у огонька студентка со студентиком. И целуются, целуются, целуются взасос. Рядом ребенок, наряженный в касочку и «жовто-блакитный» жилетик. Копается с лопаткой в мусоре.

Гуляющие ребятишки, как птички, облепили головы Кия, Щека, Хорива и сестры их Лыбеди. Чуть ближе к центру, в стороне от баррикад, сложенных из поддонов, уже маячат другие лица. Балаклавы. Оселедцы. Усы.

Настоящие запорожцы. Все в грязном камуфляже. Вот решительный юноша в дозоре. Горнолыжные очки. Рюкзак. Перчатки. Щит. Охраняет воссозданную горячими головами камнеметательную машину.

Возле печки-буржуйки на скамеечках сидели гости Майдана и разговаривали с ветеранами «революции гиднисти».

«Чего они жаждут? – думал Олег, проходя мимо. – Свободы, равенства, братства? Или дорваться и начать грабить?»

Наконец, побродив среди храпящих палаток, Миров нашел то, что искал. Вернее, того. Петра Перебейноса.

Человек в камуфляже с простым круглым лицом (ни усов тебе, ни вышиванки) возился с электрическим генератором, доливал в него бензин. Он него пахло дымком.

Миров окликнул:

– Петро! Ты ли это?!

Человек обернулся, посмотрел внимательно, а потом расплылся в улыбке:

– Олег! Здорово, брат! Ты когда вчера позвонил, я своим ушам не поверил. Двадцать два года! Душа моя! Какими судьбами? Садись.

Они обнялись, почеломкались, присели на скамеечку возле зеленого бока армейской палатки.

– На Рождество было тепло и радостно. Звенели колокольчики. А теперь вот без огня и движка – ну, никак не устоять, – проговорил Петро. – Ну, ты как? В порядке?

– Да, живу в Питере. Занимаюсь своим бизнесом, – стараясь избежать расспросов, скороговоркой сообщил Олег. – А ты-то как? Какими судьбами? Где?

– Списался я с украинского флота почти сразу же. Да и какой там флот на хер! Сам понимаешь. Одни штабы да адмиралы. Из живых только «Гетьман Сагайдачный»! Вышел на пенсию. Перебрался сюда, в Киев, с Полиной развелся. Пенсия – две тыщи гривен. Здесь, на Майдане, подрабатываю. Я у них навроде завхоза. В нашем курене состою. Продукты, вода, электричество… Сам видишь. Оплачивается неплохо. В день получаю двести гривен… – и Петро замолк, понимая, что сболтнул, может быть, лишнее. Поэтому поправился: – Мы тут за свободу стоим. Понимаешь?

– Это я понимаю!

– Янукович, его мать, совсем охренел! Все под себя гребет! Ты же знаешь, я рыбак, – Петро встал со скамеечки, подбросил в металлическую бочку с трубой дровишек и продолжил:

– Ни к одной речке теперь не подойти! Все поделили. На этом берегу хозяин – начальник райотдела милиции. На том – прокурор. Тот лесок принадлежит министру. Этот – его родичам. В общем, дошло до того, что за каждый чих надо платить…

– Думаете, после «майдана» лучше станет?

– Не знаю! Теперь если мы его не свалим, то нам тут не жить!

– Ладно, хрен с ней, с политикой. Я Танюшку ищу. Ты чего-нибудь знаешь о ней?

Петро присвистнул. Потом сказал:

– Дай я своей бывшей позвоню. Может, она чего знает.

Он присел, набрал номер на сотовом. Но никто не отвечал. Он набрал еще раз. Тишина.

– Видно, не отошла еще. Не хочет со мной разговаривать. Слушай, я тебе дам адресок ее. Ты сам к ней загляни! Она может знать. Они с Танькой дружили.

Посидел еще немного. О чем говорить? Судьба развела их на двадцать два года. Трудно найти точки соприкосновения. Да и нужно ли?

На другом конце майдана, там, где стояла сцена, началось шевеление, подтягивалась молодежь.

Мимо них пошли девчонки и мальчишки. Где-то в углу у сцены лидер партии «Свобода» Олег Тягнибок раздавал автографы.

На сцене появился известный актер и начал «работать с публикой» – заводить собирающуюся толпу. Через несколько минут прозвучал горячительный лозунг, брошенный со сцены мужиком с накинутым на плечи, как плащ, «жовто-блакитным» флагом:

– Кто не скачет, тот москаль!

Запрыгали в такт. Диджей поддал жарку. Завопил:

– Москаляку на гиляку! Хоп-хоп!

Майдан ожил. Начал работу. Зашуршал, как осиное гнездо.

…Дверь открыла полная пожилая женщина с остатками былой красоты на лице. Долго сквозь очки вглядывалась в физиономию гостя. Потом всплеснула руками:

– Олег? Мировой? Ты, что ли?

– Ну, я!

– Как? Какими судьбами? Бог мой! Сколько лет, сколько зим!

– Да вот заехал. Ищу Татьяну. Ты о ней ничего не знаешь?

– Да ты зайди! Хоть присядешь, поговорим. Столько лет. Чайку попьем.

– Да я тороплюсь! И не хотел тебя напрягать.

– Заходи! Заходи! – она повлекла Олега в прихожую, в глубь квартиры. – Дай я тебя разгляжу. Ну, хорош! Хорош! Такой же красавец. Мы все в тебя были влюблены…

Олег разулся, прошел в комнату. Хозяйка посадила его на застеленный ковром диван. Через минуту в комнату зашел, судя по всему, муж. Седенький худенький старичок с маленьким сморщенным треугольным личиком. Поздоровались. Она представила Олега мужу:

– Олег Мировой! Служил с нами в начале девяностых в Севастополе. Мой муж, Виктор Федорович, – усмехнулась она. – Почти тезка нашему президенту. Но не родня.

Ушла на кухню. Загремела чайником. Чтобы прервать неловкость, Олег спросил старичка:

– Ну, как вам, киевлянам, Майдан? Я только что оттуда. Большие дела на Украине творятся!

Старичок строго поджал губы и ответил:

– Тоска смертная. Когда был первый Майдан, то дух был другой. Дух свободы! Правды! А сейчас что-то непотребное творится. Ходил в магазин – ничего нет! Одна крупа на полках. Да и то дают по кило в руки. Хотел машину заправить, все заправки объехал – нигде нет бензина! Едва-едва нашел двадцать литров. Народ в страхе. Как бы война не началась. Молодчики эти везде шныряют. В общем, сплошное расстройство. А моя – как с ума сошла. Таскает им плюшки, освободителям нашим, – он благоразумно умолк, когда жена явилась с чайником.

Миров терпеливо перенес процедуру киевского чаепития, но своего добился. Полина, прихлебывая ароматный напиток и не забывая подливать чай Олегу, сообщила, что произошло после его ухода на авианосце:

– Понимаешь, Олег, она тебя любила! И когда ты пропал, просто извелась вся. Исхудала. Переживала. А тут в семье несчастье. В одночасье от инсульта скончался ее отец – старший мичман Ким. Как его там, не помню, имя-отчество. Они остались с матерью вдвоем. Практически в чужом городе. В общежитии. Все валилось. Куда ей было деваться в девяносто втором году? Не на панель же идти! А тут – как-никак замуж. Мирослав-то был с перспективой. Капитан второго ранга украинского флота. Ну, она и пошла. За него. Поплакала, а ты помнишь, какой она веселой девчонкой была? И пошла. Родила. Говорили разное. Мол, недоношенный, не его. Ну я это не знаю. Но не пожилось ей с Мирославом. Мабуть, видел он, что не люб ей. Что тоскует она. В общем, сначала вроде как старался угодить, понравиться. А потом, – и женщина махнула полной рукой, словно рассекая воздух, – руку он на нее поднял!

Тут она вещи и собрала. А куда идти? Ну, неделю перекантовалась у нас.

Он все ходил кругами. А потом куда-то исчезла. Я домой вернулась, а ее нет. Собрала вещи, ребенка, оставила записку: благодарю, мол, за все. И исчезла. Больше я ее не видела…

– Да! Вот так! – вздохнул задумчиво Олег и поставил чашку с остывшим чаем на столик. – И неужели больше ничего?

– А потом мы с Петром списались с флота. И уехали сюда! Что там дальше было – я не знаю.

– А может, кто-нибудь знает? Ну, не может же человек так вот исчезнуть! Не иголка же в стоге сена! Кругом люди…

Раскрасневшаяся Полина задумалась надолго. Видимо, перебирала всех знакомых.

– Нет, наверное, никто не знает. Это должны быть те, кто там остался, в Крыму. Может, они ее где и встречали. А таких я сама не помню.

– А может, среди титушек есть? – подал голос старенький новый муж.

– О, точно! – Она хлопнула пухлой ладонью по коленям. – Я тут хожу на майдан. Пирожки ношу хлопцам, что бьются с «Беркутом». И как-то шла мимо площади Конституции. А там стоит антимайдан. Мы их, сторонников Януковича, титушками зовем. Так вот, среди этих титушек я видела вчерась одного знакомого из Севастополя – бывшего заместителя начальника штаба дивизиона подводных лодок. Он у них там организатор. Зовут его Иван Иванович. А вот фамилию запамятовала. Вроде Петров. При нем тоже один наш есть – бывший мичман. Ильин.

– А, Ильин! Сосед наш по офицерскому общежитию! Так он тоже за Татьяной приударял. Только ему не обломилось.

– Так вот, Олежек, – нежно так пропела ему Полина Петровна, – сходи туда. Может, он что знает о Татьяне. Мне прямо так вот самой интересно стало. Вишь, какая любовь! Ищешь, значит ее… Где ж тебя столько лет носило… Ну, молодец! Сходи, попробуй…

Визит на антимайдан Олег Павлович отложил на завтра и отправился на встречу с местными масонами. Хотя он в Петербурге разругался с братьями, здесь связи остались.

Так что когда Миров полушутя-полусерьезно произнес в телефонную трубку фразу: «Ужели не будет помощи сыну вдовы?» – ему ответили в тон: «Сына вдовы мы можем накормить на нашей агапе завтра вечером».

Встреча ему нужна была, для того чтобы решить «хозяйственную задачу» – обналичить большую сумму в валюте. А сделать это в стране, где то и дело случаются «майданы», можно только с помощью связей. Поэтому Миров решил обратиться к братьям.

Зимний вечер наступил быстро.

В домах загорелись огоньки, на улицах – фонари. Олег Павлович Миров шагал по набережной к месту, где на замерзшем Днепре стоял дебаркадер-ресторан под названием «Одесса».

Он поднялся с обледенелой февральской набережной на борт.

Стоящий на стреме то ли официант, то ли дежурный брат проводил его в уютное, хорошо прогретое нутро. Преодолев пару дверей из красного дерева, Миров оказался в небольшом зале, где за шикарно накрытым столом собралось с десяток братьев-масонов.

Миров окинул взглядом теплую компанию и сразу же узнал своего старого приятеля. Да и как его не узнать! Длинный, худой, с продолговатым лицом и живыми беспокойными глазами Борис Ножкин – очень известная в мире медиабизнеса персона.

В тринадцать лет он продавал газеты, организовав бригады из мальчишек. В семнадцать сам создал первую на Украине газету для подростков. Первым открыл франчайзинг российских радиостанций. А затем добился права издавать крупнейшие российские газеты на территории новой страны. В последние годы он крепко связал свою судьбу с местным олигархом Петром Порошенко. Они создали сильнейший в Украине медиахолдинг.

Борис – человек креативный, живой, полный того, что сейчас называют словом «драйв». Но мало кто знал, что, кроме всего прочего, он еще и видный украинский масон. С Мировым они контактировали на постоянных профессиональных тусовках. А иногда встречались и по делам братьев. Увидев старого товарища, Ножкин радостно поднялся с места. Обнялись по-братски.

Борис представил новоприбывшего:

– Наш петербургский брат Олег Павлович Мировой, прибыл по срочным делам.

Олег не стал поправлять. Зачем?

Пиршество приостановилось. Ножкин церемонно познакомил Мирова с присутствующими.

– Профессор Кульгицкий! – представил он первого с краю стола товарища с профессорской бородкой, в очках и поношенном совдеповском костюмчике.

– Писатель Олесь Кузина! – кивнул он на лысого моложавого мужчину лет сорока – сорока пяти.

Следующий – с рыжей бородой, ершистый:

– Степан Семенович Гомошок! Работал журналистом в молодежной центральной газете. Сейчас редактирует у нас украинские вкладыши.

– А это наш идеолог – пастор, господин Дурчинов, – указывает на губастого, тоже лысого мужика с мутными глазами.

– Наш американский брат, мастер, посвященный в двадцать седьмую степень, господин Скотт. Руководит фондом «Евразия». Работает с посольством Соединенных Штатов.

– Просто брат…

Борис продолжал говорить, представляя оставшихся братьев, но Миров уже не следил за фамилиями и именами.

Через пару минут Ножкин усадил его рядом с собой, и агапа, как и водится в таких случаях, пошла своим чередом.

Пастор, который руководил застольем, подал команду: «Зарядить пушки!» После ее исполнения виночерпием Гомошком возник новый тост:

– За мировое братство!

На щедро накрытом столе было все: и белоснежное, тающее во рту сало с розовыми прожилками, и горилка, и вареники, и ароматные пирожки, и сметана, и душистый хлеб.

Но это не значило, что все хлестали самогон, – пили, кому что больше по душе. И винцо, и водочку, и коньячок. В зависимости от склонности и состояния здоровья.

Миров тоже выбрал свой стиль. Хлопнув для порядка стопарик горилки с красным перцем, незамедлительно перешел на белое вино.

Разговор, как и полагалось, шел о том о сем.

Миров видел, что здесь собрались издатели, журналисты, писатели, политики. Так называемый «цвет нации». Властители умов. Поэтому он в их разговор не вписывался. Называемых фамилий не знал, переживаемых событий – тем более.

Так что ему оставалось только налегать на закуски и поднимать бокал.

Через некоторое время разговор незаметно выкатился на сегодняшний день. И он поделился своим впечатлением от уличной демонстрации националистов, которую наблюдал на Крещатике:

– Утром видел шествие с портретами Степана Бандеры и Романа Шухевича. Шли очень приличные люди. А я-то думал, что с ними только шарлатаны. А что не понравилось – то, что молодежь на митинге кричала: «Кто не скачет – тот москаль!»

И что тут началось! Как будто участники застолья только и ждали сигнала. Писатель Кузина посмотрел на него хмельными глазами и громко сказал:

– Да, теперь эти гниды повылезали из своих щелей и схронов, где прятались, как тараканы. У них теперь праздник. Но ничего подобного – никто об их подлости и преступлениях не забыл…

Гробовое молчание. Гомошок потеребил рыжую бороду и отпустил шутку:

– Они готовы признать щирым[17] украинцем даже негра, но только не «москаля». Хотя разницы между русским и украинцем нет никакой!

Это, как понял Миров, был вызов. Красная тряпка. В бой ринулся профессор Кульгицкий:

– Как это нет?! Все прекрасно знают, что украинцы произошли от сарматов, арийцев, а русские вышли из азиатских степей. И по крови, и по духу они к монголам ближе, чем к нам.

Хотел Миров по этому поводу выразить свое удивление, да не успел.

– И этот бред вы тиражируете в своих выступлениях?! – возмутился Кузина. – Как будто вы не знаете, что даже Галицко-Волынское княжество всегда было частью Древней Руси. И населяли его русские, которых звали потом русинами… И проблема с идентификацией появилась только оттого, что западные области нынешней Украины слишком долго находились под властью Польши, а потом – Австро-Венгрии. Отсюда и пошли все эти разговоры об особом народе, особом пути…

– Вы хотите сказать, что наше национально-освободительное движение инспирировано поляками и австрийцами? А знаете ли вы, шо первыми начали формулировать национальную украинскую идею в «Книге бытия украинского народа» члены Кирилло-Мефодиевского общества, к которому принадлежали историк Николай Костомаров и поэт Тарас Шевченко?

Понимая, что разговор может затянуться и собеседники-собутыльники могут забраться в такие дебри, из которых вытащить их будет очень и очень непросто, Борис, как главный, шикнул на начавших горячиться братьев. И предложил выпить. При этом он дипломатично сделал комплимент Мирову. Произнес тост за него, представителя талантливого и креативного народа, естественно, подразумевая в этом случае русских.

Они выпили с Борисом на брудершафт. После чего обменялись братским поцелуем. Но этот маневр не погасил разгоравшегося, как пожар в хвойном лесу, спора. И стоило только народу поставить бокалы и рюмки на стол, как Степан Гомошок подбросил в огонь новых дровишек:

– А знаете ли вы, громадяне[18], такой анекдот? Старый анекдот. «Сидят два старых “щирых украинца” в шинке. И пьют пиво. И вот один спрашивает другого: “Петро, а Петро! А знаешь ты, як клятые москали называють наше пыво?” – “Як?” – спрашивает Петро. – “Пи-и-иво!” – “Нэ может быть! Вбил бы гадов!”»

Все засмеялись. А Кузина пояснил высокий смысл этого анекдота:

– Вот в этом и есть правда жизни! Язык украинский – не что иное, как слегка подрихтованный диалект русского. И создавался современный литературный украинский искусственно. Кучкой интеллигентов с Галичины в конце девятнадцатого века. И никому он был не нужен, кроме тех, кто его создавал, а потом насаждал…

Побагровевший профессор в ответ вопил, брызгая слюной:

– Это русский язык является искажением украинского! А наш язык древний, просто возрожденный к жизни!

Борис Ножкин вставил снова примирительное слово:

– В этом нет ничего необычного или унижающего язык. Вот евреи – когда собрались в свое государство, то воссоздали древний язык с помощью ученых. Сделали его общеупотребительным и пользуются.

– Не исказили, а воссоздали, – пробурчал Кузина. – Две большие разницы. И в Израиле язык воссоздали, чтобы объединить народ. А здесь – чтобы разорвать единый народ.

Тут в разговор вступил молчавший доселе пастор Дурчинов. Он принялся объяснять что-то почтительно примолкнувшим спорщикам.

Воспользовавшись паузой, Миров шепнул Борису:

– У вас что, из-за этого до Майдана дошло?

– Нет, конечно, – усмехнулся уголками змеиных губ тот. – Сволочь Янукович достал всех! Ты, наверное, слышал нашу с ним историю.

– Какую? – в этот раз Мирову даже не пришлось притворяться.

– Он вынудил нас с Петром Алексеевичем продать весь медиаресурс своему ставленнику, бандитской группе, приближенной к нему.

– Это кому?

– Есть у нас тут один – Сергей Курченко. Редкий подонок из бывших комсомольских секретарей. За ним стоит сын Януковича.

– Во как? Но хоть за приличные деньги?

– Деньги-то приличные. Но наглость их достала всех. Не только Порошенко. А всех. Эти сволочи даже заплатили нам не своими деньгами, а украденными у государства…

– Так вот? – теперь Миров действительно удивился царящим в Незалежной нравам. – Ну, ладно. Страдают бизнес-интересы. Но те, на площади, националисты? Это тоже не лучший вариант.

– Понимаю, что не лучший. Но других нету. Это ударная сила. Так сказать, расходный материал революции гиднисти.

– Я, конечно, понимаю, что кому-то надо делать грязную работу, но как бы они вас самих потом не взяли в оборот.

– Ну, я надеюсь, что Петр Алексеевич учтет опыт Сталина и Гитлера. Вовремя уберет их со сцены. Помнишь, как Гитлер разделался, после того как стал канцлером, с Ремом и его штурмовиками?..

– Да, Сталин тоже в тридцать седьмом окончательно избавился от своих соратников – перманентных революционеров. Но хватит ли воли у ваших вождей?

– Поживем – увидим! Сейчас главное – любой ценой свалить Януковича. А там посмотрим… С нами – Европа, американские друзья.

– Это вот этот, что ли? – слегка захмелевший Миров кивнул в сторону поплывшего американца в круглых очках.

– Не только этот. Поддержка идет и по другим каналам. Есть советники. Вице-президент.

– А у брата из Америки какой здесь личный интерес?

– Как представитель американского братства, он наблюдает за тем, как на Украине воплощаются в жизнь заветы отцов-основателей. Свобода, равенство, братство. Строится новое государство на этих принципах. Так что он тут с нами общается вечером. А по утрам, судя по всему, передает отчеты своим братьям по ложе – куда, на что и сколько потрачено. Ну и бизнес-партнерам кое-что передает…

– Ну, может, не только братьям, а в ЦРУ? – не выдержав, слегка язвит Олег.

– Может, и так! Только нам на это начхать! Мало ли куда он пишет. Мы будем сами потом решать, как нам жить. Сейчас главное – убрать этого бандюка из Межигорья…

– Слушай, это все высокая политика. А у меня к тебе проза жизни. Нужны наличные, зеленые. Большая сумма.

– Нет вопросов! Завтра позвонишь, я договорюсь в Приватбанке. Тебе отпустят…

В этот момент в дверях нарисовался еще один персонаж. Носатый, широкоскулый, в майдановской полевой форме, с хмурым лицом, красным то ли от ожогов, то ли от мороза, то ли от горилки.

Борис прервал разговор и поднялся навстречу пришедшему с ночного морозца:

– Георгий! Тебе штрафная! Что так долго не появлялся?

– Дела, дела! – ответил тот, пробираясь к столу и пожимая протянутые руки.

– Это кто? – спросил Миров соседа.

– Это Георгий Луценко. Он у нас главный специалист по революциям. Начинал еще в движении «Украина без Кучмы». Сидел при нынешнем режиме. Активный участник Майдана в две тысячи четвертом. В общем, боец!

– Профессиональный революционер! – утвердительно сказал Олег.

– Во-во, профессионал!

Пока практик Луценко руками накладывал себе на тарелку еду, к нему уже обратились с вопросами теоретики. Как, мол, дела на майдане?

Тот, быстро жуя, коротко отвечал:

– Застой! Нужны решительные действия. Иначе мы тут застрянем до весны. Надо думать, как инициировать процесс…

Народ, пообсуждав дела майданные, подлюку Януковича и жестокость «Беркута», готовился расходиться.

Но тут опять сцепились Кузина с профессором Кульгицким. Кузина что-то сказал насчет Бандеры, мол, вы носитесь со своим Степаном Бандерой, как дурак со ступой! И такого героя народ никогда не примет. Профессор, уже крепко выпивший, не стал долго отмалчиваться и с рюмкой водки наперевес бросился в бой:

– Что ты понимаешь, щенок! В деле освобождения украинского народа Степан Бандера – великий герой! И заслуги его надо отметить. Ибо он создал теорию украинского национализма, мобилизовал народ на борьбу и с немцами, и с москалями.

– Хто? Бандера? Да он только котов душить умел и людей! А ты профессор кислых щей после этого! – принял вызов Кузина, сверкая лысиной. Его понесло:

– Эта теория родилась и пошла от коммунистов, потому как сочинил идеологию украинского национализма русский по происхождению Донцов Дмитрий Иванович. Сын торговца с рожей семита. Книгу свою «Национализм» он написал в Вене. И сначала он был членом Украинской демократической рабочей партии. А уже в Австрии перековался в националиста. Причем в создании своей теории Донцов исходил из того, что нация – это явление природное. Мол, как в природе существуют кошки, львы, собаки, так существуют и нации. И они, как и виды, постоянно воюют между собой. Следовательно, войны вечны. Помните, как писал он: «Закон природы – это право силы. Экспансия – не только самоутверждение собственной воли к жизни, а и отрицание таковой у других»? В своем программном труде Донцов высказался о том, как должна строиться украинская нация. Строиться! Как искусственное образование. Нации не было – ее надо было построить, понимаешь ты это, дурья башка?!

– Господа! Братья, – подал голос пастор, чувствуя, что в любой момент дискуссия может перерасти в рукоприкладство, – держите себя в рамках приличий!

– Украинская нация, – поднял указательный палец Кузина и торжествующе оглядел всех, – должна строиться как иерархия! Во главе должен стоять вождь! Править народом должны элита или «инициативное меньшинство». Автор называет его еще орденом. Кстати говоря, Сталин тоже называл большевистскую партию в своих работах Железным орденом. Чувствуешь, откуда ноги растут? А остальной народ Донцов определяет как «массу», «чернь». Над ним элита осуществляет «творческое насилие». Движущими силами строительства нации должна быть воля, отрицающая разум, сила физическая, насилие сильного над слабым. Расизм, фанатизм, беспощадность к врагам, ненависть к чужакам и аморализм под лозунгом «Все хорошо, что полезно нации».

А целью украинского движения является создание фашистского украинского государства от Кракова в Польше до Каспийского моря. То есть создание украинской империи. Так вот. А вы мне толкуете о великом Бандере!

Профессор тряхнул бородкой и, пытаясь сгладить эффект от слов Кузины, выдал:

– Конечно, Донцов формировал свою теорию в тот период, когда зарождался национал-социализм и итальянский фашизм. Поэтому основатели ОУН не могли избежать его влияния. Но чтобы вырваться из того положения, в котором пребывала нация, нужны были экстраординарные теории и усилия.

– Да ладно вам, господин Кульгицкий! Предположим, под Австро-Венгрией и Польшей права украинцев ущемлялись. Но в России они как сыр в масле катались! Вспомните канцлера Безбородко, гетмана Разумовского, писателя Гоголя. Кто их ущемлял?

– Гетмана Мазепу вспомните, – съязвил Гомошок, – он ведь тоже был любимцем Петра Первого. Владел сотнями тысяч душ, замками, поместьями. Но предал…

И опять вспыхнуло. Полыхнуло:

– Хто предал? Мазепа – наш герой! – всей мощью врезался в дискуссию уже поевший Луценко.

– Может, тогда, в прежние времена, народ и не ущемлялся. А при Советах давили украинцев. Вспомните голодомор, репрессии!

– Лучше давайте вспомним Хрущева. Украинца, руководившего империей. С его кукурузой, поднятием целины и поворотом северных рек, – опять вставил едко Гомошок. И добавил: – И подарком в виде Крыма!

– Братья, давайте прекратим наш спор! – пытался остановить затянувшуюся шумную дискуссию Борис Ножкин. – Я предоставляю слово нашему американскому брату мистеру Скотту. Виночерпий, заряжайте пушки!

Американец встал. И все замолкли. Он поднял тост за Украину, за то, что она наконец-таки встает на путь независимого развития. Уходит от России и сможет приблизиться к Европе и европейским ценностям.

– Мы со своей стороны, – добавил мистер Скотт, – приложим немало усилий, для того чтобы такая прекрасная страна вошла в семью цивилизованных народов. На этот путь становились многие страны. Но, к сожалению, так и не смогли его пройти полностью. Россия тоже подавала в девяностые годы большие надежды. Но скатилась к авторитаризму, впала в имперские амбиции и так и не смогла преодолеть свои комплексы былого величия. Надеюсь, Украина избежит подобного сценария. Поэтому предлагаю выпить за будущее процветание вашей прекрасной страны. Мы, ваши братья – вольные каменщики, видим здесь воочию, как воплощаются в жизнь идеалы, заложенные еще отцами-основателями, нашими мастерами в жизнь. И это так прекрасно – видеть нам плоды своих трудов и усилий на этой земле!

И он то ли в шутку, то ли всерьез добавил:

– Слава Украине!

Братья, не ожидавшие такой вольности, нестройно отозвались на призыв:

– Героям слава!

Миров и еще двое-трое, в том числе и Кузина, благоразумно промолчали.

Луценко засобирался обратно на майдан. С ним увязалась еще пара-тройка гостей. Борис пошел провожать его. Пастор стал кому-то звонить.

В углу продолжали спорить Кузина с Кульгицким.

От нечего делать Миров стал прислушиваться к спору.

Говорили о том, как в сорок первом году организация украинских националистов пыталась провозгласить новое государство Украина и что из этого получилось:

– Они хотели поставить немцев перед фактом. Мол, объявим тридцатого июня сорок первого года акт о восстановлении украинской государственности. Создадим временное правительство во Львове. А там, глядишь, и проскочим, – вещал Кузина, – но номер не прошел, потому что немцам они на хрен не нужны были…

– Вот за это и мордовали нашего Степана в лагере. За отстаивание интересов Украины.

– Да кто его мордовал?! Сочинили небылицу! Прекрасно он жил. А потом его отпустили, чтобы использовать против Советов.

– Нет, он воевал потом против немцев.

– Хто воевал?

– УПА. Украинская повстанческая армия, созданная под руководством Бандеры.

– Батальоны «Нахтигаль» и «Роланд»? Так они шикарно воевали с евреями, когда следом за немцами ворвались во Львов. Выскочили, как звери, с ножами, и, засучив рукава, давай людей резать…

– Та то брехня! – видимо, от внутреннего возбуждения профессор начал переходить на суржик.

– Та шо нет! Бандера сидел в Кракове и подавал команды в соответствии со своим лозунгом «Наша власть должна быть страшной!». Даже командир диверсионного полка, к которому были прикомандированы «птичники», как их называли, и тот писал в донесении от первого июля: «В отношении евреев имели место крупные акции насилия, которые отчасти приняли характер наихудшего погрома. Назначенные полицейские силы оказались не в силах выполнить их задачи. Жестоким и отвратительным поведением в отношении беззащитных людей они подстрекают население. Собственные подразделения, как видно из донесений рот, возмущены актами жестокости и истязаний…» Так вот! Запомнилось мне. Забыл, как твои герои заставляли людей перед смертью языком лизать мостовую, носить мусор ртом?.. Как убивали железными ломами, палками, топорами…

– Паны, хватит вам уже! То дела давно минувших дней, – пробовал угомонить схватившихся не на жизнь, а на смерть ученых людей господин-товарищ-барин-пастор-масон и хрен-знает-кто-еще Дурчинов. Но напрасно.

– То все коммунисты сочинили, чтобы облить грязью наших героев Бандеру та Шухевича.

– Это коммуняки сделали Шухевича гаупт-штурм-фюрером СС и заместителем командира батальона, а потом он стал героем Украинской повстанческой армии? И организовал волынскую резню, в которой погибли сто тысяч поляков и тысячи украинцев? Может, тебе показания выживших дать почитать, профессор ты хренов?! Вот они, могу зачитать: «Замучили четверых из семьи мельника Петрушевского, причем семнадцатилетнюю Адольфину тянули по каменистой сельской дороге, пока не умерла». Это брат из Канады пишет: «На наш двор пришли бандеровцы, поймали нашего отца и топором отрубали ему голову. Нашу сестру прокололи штыком. Мать, видя это, умерла от разрыва сердца». Это из Великобритании: «Жена брата была украинкой. И за то, что она вышла замуж за поляка, ее изнасиловали восемнадцать бандеровцев». Я тебе столько могу показать, – Кузина открыл свой портфель, в котором, видимо, лежала рукопись, – столько, что тебе и не снилось!

Видимо, он так разволновался, что вышел из себя. Все оставшиеся участники агапы замолкли и уже старались не вмешиваться.

Ножкин тихо, шепотом, сказал одному из тех, кто охранял застолье:

– Кузину больше в ложу не приглашать…

А писатель продолжил. Видимо, долго человек молчал. И вот выплеснул:

– Тебе прочитать способы, которыми бандеровцы людей убивали? А? На вот, читай! «Вбивание большого и толстого гвоздя в череп головы! Сдирание кожи с головы – скальпирование. Выковыривание глаз. Насаживание младенцев на вилы и выбрасывание в костер. Сдирание с тела кожи и обливание его кипятком. Прибивание маленьких детей вокруг толстого дерева, растущего у дороги. И создание таким образом так называемых «венков». Или излюбленное занятие: «Удавливание людей петлей. Варение людей в кипятке…»

Слегка пришибленный встречей в ресторане на дебаркадере, Олег вернулся к себе в гостиницу. И долго не мог уснуть. Вспоминал разговоры киевских масонов.

Смелый парень этот Кузина. И как он в такой момент, когда у них тут заваруха по полной, не боится?! Какое безрассудство! Хотя кто его знает… А вообще, конечно, история Украины – сплошной сюр. Но, похоже, это судьба всех, кто попадает в исторический переплет, – находиться под влиянием сильных пассионарных народов и не иметь силы им противостоять.

Ведь это изначально Галицкая Русь.

А потом поехало: то они под Речью Посполитой. То Австро-Венгрия ими помыкает. Периодически возвращаются в Россию. И вожди их через одного бегают на поклон к соседям. Хмельницкий Богдан – навеки с Россией. А сын его уже братался с поляками. Вот их интеллигенция и мечется – к кому бы притулиться. Мы-то думаем, что такое только сейчас происходит. А на самом деле так было всегда. И качаться они будут, судя по всему, еще долго. Таков народный характер этой части Руси.

И вот они опять, в который уже раз всем народом, всей громадою собрались в Европу. Нет у них стержня. И истории настоящей нет. Нет опыта государственного строительства. Вот что это сейчас? То ли народная революция, то ли переворот. Но хрен редьки не слаще.

На следующий день Миров, как и планировал, посетил банк и отправился на площадь Конституции.

В противовес майданутым сторонники Януковича отправили в Киев немалое количество людей из Крыма и восточной части страны.

По дороге на антимайдан Олег заметил, что со вчерашнего дня атмосфера в городе как-то изменилась. По лицам прохожих, по какому-то особому тревожному состоянию он почувствовал, что на мирный гостеприимный город что-то надвигается.

Полевой стан крымчан выглядел копией майдана. Украинские и крымские флаги, огромные баннеры «Нет оранжевому перевороту!», «Руки прочь от Украины!». Те же палатки, буржуйки, зимняя февральская сырость.

Наконец он нашел штабную палатку, в которой и обитал его товарищ по службе. Петров был настроен хмуро, но встретил бывшего сослуживца настолько приветливо, насколько смог.

Когда Миров подошел, он беседовал с мужичком в казачьем обмундировании.

Крепенький паренек, слегка шепелявя, докладывал ему о ночном происшествии:

– Сволоши! Они подошли шо шстороны Богомольца, – на темном от мороза лице казака скулы заходили от злости, – и принялись швырять по нашему лагерю камнями ш моштовой. Я проснулся от удара. По палатке вот такой каменюка как дал! Аж прогнулась вся брезентуха… А потом снова как застучит по брезенту. Бум! Бум! Кто-то закричал. В общем, тут град камней пошыпался. Я поднял швоих. Вышкочили на улицу в кашках, жилетах, с дубинками. А их уже и шлед проштыл.

– Пострадавшие есть? – спросил деловито-буднично Петров.

– Двое. Одному попало в плечо через брезент. А второму – по голове. С шотряшением отправили в больницу.

– Надо усилить караул. Расслабились, твою мать! А здесь война. Бандеровцы вот-вот захватят администрацию и Раду…

– А шо тогда нам здесь ждать? – истерично спросил казак. – Надо валить, пока не поздно!

– Янукович – говнюк! Я бы давно разогнал всю эту сволочь войсками! А он все толкует: «Я не можу кровь проливати». Дождется, падла, здесь столько кровищи потечет, что мама не горюй! Ну, ладно. Это не наше дело. Я буду звонить в Крым Константинову. Будем решать, что делать дальше. А ты с казаками начинай барахло потихоньку упаковывать. Палатки не трогай, чтобы не видно было снаружи. А так – собирайте вещи. Я вижу – тут дела плохи намечаются. Мой опыт показывает, что будет большая провокация. Я в Москве в девяносто третьем был. Там тоже заваруха началась с большой провокации, – Петров помолчал, – а я хочу вас всех домой живыми вернуть. Позови Витька! Пусть договаривается насчет автобусов.

Петров отдал еще кое-какие распоряжения. Ну а потом позвал Мирова к себе в палатку.

Стол между двумя походными раскладушками. Каски, жилеты. Присели.

– Значит, ты Татьяну ищешь? Не знаю, чем тебе и помочь! Думаю, что твой поезд ушел. С этим хмырем Мымриным она разошлась то ли через год, то ли через два. Как жила – не знаю. Я потом тоже быстро женился. Поддерживать прежние связи не мог. Жена у меня уж больно болезненно все воспринимала. Ну, это к делу не относится. Так-то, Олег, судьба наша сложилась… Ну, будь! Я тороплюсь. Планерка на день.

«Не густо, – подумал Олег. – Похоже, здесь облом». Но в голове мелькнула шальная мысль:

– А Эдик Доля? Ты о нем сейчас что-нибудь знаешь?

– Ну, конечно. Эдик работал директором регионального крымского предприятия в «Молодежной газете». А сейчас перешел пресс-секретарем к мэру Симферополя. Живой парень. Он женился второй раз. У него двойня родилась. Мальчишки. Не скажу, что процветает, но живет нормально. Тебе его телефончик дать?

– Давай! Может, он что знает?

– Может, и знает. Ну, бывай!

– До скорого!

Олег шагал от лагеря по площади, усеянной сотнями выдранных из мостовой камней. Ими, видимо, и атаковали ночью лагерь антимайдана. И лежали они на асфальте, как пришельцы из другого мира. Как сгустки злобы, ненависти и грязи, скопившейся в душах людей, и брошенные ими в таких же, как они, обездоленных и обманутых.

Он свернул с улицы Богомольца в переулок. Тут картина волшебно переменилась. Дети лепили снежную бабу: трудятся, катят ком, затем со смехом и визгом прикладывают его к туловищу. Один все пытается вставить в снежного человека добытую дома у мамы морковку. Как будто другой город. Другая жизнь. Нет ни дыма пожарищ, ни озлобленных тревожных лиц. Ан нет! Дети остановились и смотрят вдаль. А там, по другой стороне улицы, длинной цепочкой идут силовики в касках и бронежилетах со щитами и дубинками…

Что-то будет!

Езда на хорошей машине по хорошей дороге чем-то напоминает полет на истребителе…

Олег Миров, пониже откинув переднее сиденье, чуть дремал. И вполуха слушал ворчание бессменного «кучера», Андрюхи, истребованного им срочно в Киев вместе со средством передвижения. А тот чертыхался, видя на обочине очередной указатель на мове: «Пост ДАИ»[19].

– Дай им! Дай! – бормотал шофер. – И что за народ такой? Что за страна? Ненасытные хохлы. Отец мне рассказывал про них анекдот: «Звонит телефон. Мужик поднимает трубку. Спрашивает: “Это кто?” Ему отвечают: “Это ми!” – “Кто мы?” – “Ми, хохлы!” – “А сколько вас?” – “Та одна хохля!”»

И он зашелся смехом:

– Одна хохля! А теперь целое государство устроили!

– А они нас называют кацапами! – заметил Миров. – И все равно мы родня.

– Родня-то родня. Но даишники их уж больно жадные!

Но сегодня Бог их миловал. А почему? Да потому что роскошный черный «мерседес» – внедорожник с белыми сиденьями и важным пассажиром – вызывал у доильщиков двойственное чувство. Они застывали при его проезде в недоумении и нерешительности: «А вдруг едет о-о-очень большой начальник? Останови такого. И вместо сотни-другой гривен получишь взбучку».

Так что «мерседес», как черный вихрь, беспрепятственно несся по февральской дороге. Мимо уныло болтающихся на будках желто-голубых державных флагов, мимо трезубцев и прочих символов «незалежности».

Андрюха в хвост и в гриву поносил новые власти Украины. Миров же думал о том, что русскому народу, конечно, по-хорошему не хватает изрядной доли национализма.

«Но, с другой стороны, – крутилось у него в голове, – утонченный национализм, которым отличаются высшие классы общества, спускаясь вниз, к простым и незатейливым людям, неожиданно меняет свою окраску и превращается в грубые рубленые формулы: “Украина понад усе!”, “Слава Украине! Героям слава!”, “Кто не скачет – тот москаль!”, “Москаляку на гиляку!”. А отсюда уже недалеко и до “бей жидов!” и фашизма. Дорожка известная».

Он переключил радио на украинские новости. Приемник выплюнул очередную порцию новостей с майдана Незалежности:

«“Беркут” атакует. Идет вперед. Повсюду горят покрышки. Дым поднимается над городом. Есть раненые как среди сторонников Майдана, так и среди полицейских…»

«Хорошо, что мы вовремя уехали. Бог его знает, что там будет дальше. Тьма египетская. Как теперь повернется колесо истории? Ну, а я скоро буду в Крыму. Найду Татьяну. А там…»

Сердце его сжималось в предчувствии этой встречи. Как она его примет? Что он скажет? Какие слова найдет?

И в душе его то разгоралась надежда, то поднимались опасения и тревога…

Февральская дорога стелилась под колеса. Шипованная резина гудела так, что заглушала почти бесшумную работу восьмицилиндрового двигателя. Шел легкий сухой снежок.

Не лучшее время для езды. Но, как говорится, охота пуще неволи. Так что надо ехать.

А новости по украинскому радио шли одна страшнее другой.

«Восемнадцатого февраля, – вещал неизвестный диктор, – возобновились столкновения митингующих с “Беркутом”. Неизвестные снайперы открыли огонь, который привел к гибели десятков участников протеста и сотрудников правоохранительных органов».

– Твою мать! – ругался Андрей. – Что ж они творят там?

Миров представлял киевские улицы, которые он так недавно покинул: «Что же там сейчас творится? Какая кровавая вакханалия началась?»

И его мирное, добродушное настроение сразу улетучилось.

Он вспомнил встречу на дебаркадере и слова пришедшего с майдана Луценко о том, что там застой и ситуацию надо расшевелить… «Расшевелили!» – думал Олег, зябко поеживаясь.

Дорога была пустой, все как будто вымерло в ожидании чего-то.

– Где мы находимся? – спросил он Андрея.

Тот посмотрел на навигатор и пришибленно ответил:

– Недалеко от Корсунь-Шевченковского. Щас будет пост ихних доильщиков. А там уже выйдем на прямую. Пойдем на Крым.

Начинало смеркаться. Миров заметил впереди на обочине дороги какое-то существо, похожее на большую собаку, и сказал Андрею:

– Смотри, не сбей! Видишь впереди?

Тот чуть кивнул головой и снизил скорость:

– Может, волк вышел на трассу?

Они оба вглядывались сквозь снежок вперед. И оба охнули, как по команде: стоящее на четвереньках на обочине существо начинало подниматься, вставать на ноги.

– Человек?! – воскликнул Миров.

– И что он тут делает в такую погоду? Посреди степи?

А человек поднялся, вышел на середину дороги и начал отчаянно махать руками, показывая, что просит остановиться…

Они медленно подъехали к стоящему. Оба начеку. Мало ли что? Остановишься – а тут тебя и прихлопнут. Теперь человек был ясно виден в свете заходящего солнца и включенных фар.

Стоял на февральской посыпанной снежком дороге. Невысокого роста, в камуфляжной полевой форме, но без головного убора. И в одних носках.

Миров вгляделся в лицо, оно было разбито в кровь. Под обоими глазами – образовавшиеся, видимо, от удара чем-то тяжелым гигантские синяки – такие большие, сине-багровые, что глаза заплыли, и их не видно вовсе. Надорванное окровавленное ухо неестественно торчало на голове, как приклеенное. Камуфляж был порван в нескольких местах и спереди залит кровью.

Андрюха остановил машину. Человек подбежал к боковому окну, Демурин опустил стекло. В салон ворвался холодный зимний ветер причерноморских степей. Одновременно с ним проник в салон и простуженный голос из разбитых синих губ:

– Хорошо, что вы русские! – хрипел человек. – Украинцы не останавливаются. Боятся!

– Ты кто? – строго спросил Миров. – Чего шатаешься в степи?

Мужик по-военному четко ответил:

– Михаил! Сотник крымского антимайдана!

И тут Миров, до сей минуты все пытавшийся понять, где он видел это обезображенное лицо, вспомнил его – на антимайдане! Тот самый казачок, который, когда он пришел, докладывал Петрову о ночном происшествии. Решение пришло мгновенно:

– Садись в машину, Михаил! А то мы тут на дороге раскорячились. Не дай бог, кто-нибудь наедет.

И Андрею:

– Трогай потихоньку.

Казачок устроился на заднем сиденье и попал под град вопросов:

– Так как ты тут оказался-то, в степи? Босой, полуживой… Что случилось-то? Куда путь держишь? И где твои товарищи по антимайдану?

Из не слишком связного рассказа казачка Мирову открылась дикая история.

Сегодня с утра пораньше крымские участники антимайдана снялись из Киева и двинулся на шести автобусах в сопровождении полицейских машин обратно домой. Ехали расслабленные, слегка хмельные – кто спал, кто дремал, кто в окошко поглядывал.

Недалеко от поста даишников, что у города Корсунь, трасса оказалась перекрыта баррикадой с флагами бандеровцев. Автобусы остановили вооруженные люди с дубинками, битами, огнестрелом.

– Я проснулся оттого, что автобус встал. Сижу, как говорится, курю. А тут со всех сторон начали бить окна. Стекла вылетели. В них влетает петарда. Падает в проход. Я ее хватаю. Выкидываю. Она на улице – бух! Они перепугались. Присели. Мы заржали. Это их взбесило… Залетают с дубинками прямо в салон. И мне сразу в лоб палкой! Все закружилось.

Начали выгонять из автобусов мужиков, баб.

А на улице они уже выстроились в коридор. И давай нас бить чем попало. Кидать в кучу, на обочине…

– А где милиция-то ваша была? – спросил Андрюха.

– Менты, как увидели баррикаду и флаги, сразу развернули свои машины. И деру! Вот, значит, они нас в кучу свалили. Подошел один с канистрой то ли бензина, то ли солярки – начал нас поливать и приговаривать: «Ну, шо, москали, ваш Константинов в Москву полетел!» Другой ходит, зажигалкой клацает: «Щас мы вас подпалим!» Потом стали поднимать: «Снимайте обувь! Собирайте стекла. В карманы». Стали гонять голыми ногами по стеклу. Требовать, чтобы стекла в рот клали…

«Вот она, выучка бандеровская, – вспомнилась Мирову жаркая дискуссия, чуть не переросшая в драку в ресторане на Днепре. – Вот она где себя проявила. Так нацики из “Нахтигаля” измывались над львовянами, заставляли людей есть стекло, облизывать тротуары. Вот оно где, зверье, себя проявило. В потомках…»

– Орут как резаные: «Скоро мы к вам в Крым придем! Кровью вас зальем! Будем резать, стрелять, кого не добили. Проклятые москали!» Я с ребятами вижу, что дело швах. Давай драть отсюда. Иначе смерть нам придет… И мы вчетвером кинулись в поле… Врассыпную. Стреляли по нам. Но мне повезло. Спрятался в лесополосе. А они подожгли автобусы. И уехали… Я не стал возвращаться туда. Но холодно. Вышел на дорогу…

– Ясно, – вздохнул Миров. – Андрюха, достань, что там у нас есть поесть, да налей стаканчик человеку. Довезем мы тебя, Михаил, до самого Крыма. Поехали, Андрюха! Надо до темноты, как в том фильме, помнишь, добежать до крымской границы?

Снова включили украинское радио. Теперь уже к тревоге и раздражению примешивалась злость и страх: «Сволочи! Значит и здесь они нам жизни не дадут!»

А радио все вещало:

«Утром Майдан организовал мирное наступление на Верховную Раду. В нем приняли участие несколько тысяч активистов Евромайдана. Шествие возглавили народные депутаты Андрей Ильенко, Олег Тягнибок, Олег Ляшко, Андрей Парубий. Не дойдя сто метров до здания Верховной Рады, шествие уперлось в грузовики. Милиция перегородила Шелковичную улицу. Начались столкновения. Активисты Майдана забрасывают милицию камнями и подожгли грузовики бутылками с зажигательной смесью. Милиция стреляет свето-шумовыми гранатами и использует слезоточивый газ…»

«Мерседес» въехал в очередную лощину, и украинское радио начало тонуть в каком-то эфирном шуме… Только изредка еще прорывались сквозь хрипы какие-то отдельные фразы и слова о сожженных легковых автомобилях… горящих покрышках… убитых сотрудниках «Беркута»… погибших гражданских…

Убитые насмерть крымские дороги. Отпечаток какой-то общей обветшалости и безнадеги. Это первое, что увидел и почувствовал Олег Павлович Миров, когда они въехали на территорию республики.

Миров решил остановиться в лучшей, по его еще советскому мнению, гостинице «Ялта-Интурист».

Вписанная в зеленый склон горы многоэтажная гостиница поражала в прошлом веке воображение крымчан. Построенный югославами из бетона и стали, этот гигантский имперский проект был похож одновременно на лайнер, идущий по зеленому морю, плотину и сюрреалистический город будущего.

Как и на лайнере, здесь оказалось полно лифтов – все маленькие и тесные. Это вызвало у нынешнего Мирова чувство ужаса, которое стало просто непреодолимым, когда на очередном этаже в лифт набились еще несколько человек и он превратился в клетку-ловушку.

Гостиница, конечно, была обустроена – советский бетонный короб начинили электронными устройствами. У входа в отель и внутри, перед гигантским обеденным залом на первом этаже, стояли турникеты, через которые можно было пройти только со специальным электронным ключом.

А в самом зале – рядами голые деревянные столы. Меню – щи да каша – пища наша. А также сосиски и квашеная капуста. Отдельный стол: овощи, фрукты и прочие продукты. Публика суровая. Судя по всему, из регионов. Многие – с северов. Миров определил данное учреждение как фабрику отдыха.

Людей было немного. Да и с теми персонал особо не церемонился.

Утром в дверь к Мирову настойчиво постучали. И тут же в дверном проеме нарисовалась горничная в форменном фартуке – то ли киргизка, то ли представительница малых северных народов, с коротким заявлением:

– Номер! Убирать!

Миров понял и ответил встречным предложением:

– Десять минут! – И для верности показал две растопыренные ладони.

Однако очередной стук раздался уже через пару минут, и Олег решил, что нет смысла во второй раз объяснять, что десять и две минуты – это две большие разницы. А просто быстро оделся, захлопнул дверь и отправился «в пункт питания».

Пошел пешком вниз по лестнице, утешая себя тем, что так спокойнее и для здоровья человеку надо больше двигаться.

После завтрака он спустился к стоянке, где Демурин «запрягал мерина». Они ехали на встречу со старым товарищем Эдиком Долей. Когда-то они вместе учились во Львовском военно-политическом училище. Потом служили в одной газете. Расстались. Но не потерялись.

Миров позвонил ему еще из Киева. Договорились встретиться здесь, в Ялте. В ресторане «История» рядом с морским вокзалом. Эдик гарантировал, что ресторан «вполне».

Пока они петляли в поисках подъезда к набережной, Андрюха восторгался красотами крымской природы. Но восторгался своеобразно:

– Такую красотищу, такую землю, за которую столько веков бились, воевали, дураки Хрущев и Ельцин хохлам за здорово живешь отдали. Ну дебилы! Ну дебилы! – повторял он.

– Положим, Хрущев был сам украинцем. И ему очень хотелось, чтобы многочисленная украинская парторганизация его поддерживала во всех начинаниях. Да и подарок народу своему он делал абсолютно символический, – начал разъяснять Миров, – в то время в СССР особой разницы, у кого Крым, не было. А вот Ельцин, конечно, маху дал!

– Ельцин был полный придурок! – категорично заявил водила. – Уровень его – секретарь обкома. И ни хрена больше.

– Ну, ты так о царях не особо выражайся! – пожурил его Миров, но в душе в целом согласился со своим шофером.

На набережной радовали глаз вечнозеленые кипарисы, пихты, кедры, секвойи, каменные дубы, ели, магнолии, дорогие магазины сверкали витринами.

Народа почти не было. Только неугомонные чайки летали над бухтой. Да какие-то чудаки пытались заработать на фото редких прохожих.

Миров пошел в глубь квартала, прошел мимо часовни, превращенной в церковную лавочку, и оказался прямо на крытой веранде ресторана «История».

День был нехолодный, идти в темное нутро ресторана не хотелось, и он остался на веранде с видом на море.

Ни души. Миров уселся на кожаный диванчик у столика и принялся разглядывать открывавшийся морской пейзаж.

На безмерной морской глади медленно-медленно шла парусная яхта, а вокруг нее ныряли дельфины. Они резвились и играли. И их гибкие блестящие тела то взлетали над волнами у белоснежного борта, то уходили под воду.

Мирова неожиданно охватило такое щемящее, тянущее чувство ностальгии, что захотелось плакать и смеяться одновременно.

Откуда-то из глубины выплыла немолодая, видно, опытная официантка. Стройная, одетая в черное. Оглядела пустоту, подошла к нему. Подала красиво отпечатанное меню.

Еще пару минут – и заработал обогреватель. А рядом с Мировым лег мягкий, теплый плед.

Гулять так гулять! Он заказал черноморских рапанов. И свою с молодости любимую камбалу.

На столе водрузилась в ведерке со льдом бутылка цинандали.

Эдик словно нарисовался из прозрачного воздуха – вышел из-за стоящей перед входом мохнатой пальмы. Миров поднялся навстречу улыбающемуся другу.

Ни одной морщинки. Глаза смотрят все так же весело и лукаво. Полуулыбка на устах. Не человек, а праздник.

А за столом – как всегда: «Откуда? Какими судьбами? Зачем? Почему?»

Немного посидели. Выпили. И пошло.

– А помнишь, – начал Миров, – как в самоход ходили?..

– Одна история с Корнем чего стоит! – подхватил Эдик.

– Ну-ка, освежи в памяти!

– На третьем курсе, я тогда был старшим сержантом, училище привели в повышенную боевую готовность. Ну, из-за польской «Солидарности». Мы думали – придется поляков усмирять…

– А, да-да!

– Никого в город не выпускали. А у Кононова в то время должна была состояться свадьба. В общем, война войной, а свадьба – по расписанию… Отдельным приказом Кононову разрешили сходить на свою свадьбу. А вместе с ним – еще четырнадцати курсантам и сослуживцам. Ну, а я остался в роте. При исполнении. Вечером объявили сбор. Всех собрать в казармы. Ротный дал команду: отправляй посыльного за женихом и гостями. С печальной вестью отправил я курсанта Корнева. Надел он противогаз. Взял жетон посыльного. И вперед. Час прошел. Ни ответа, ни привета. А ротным тогда был капитан Кузьмин. Помнишь его?

– Да!

– Ну вот. Нервничает капитан: «Где? Где все эти твои женихи и алкаши? И посыльный где? Может, ему по башке по дороге дали, а? Отправляй еще двоих! Отправил я еще двоих… Перед самым отбоем эти двое вносят за руки за ноги первого. Голова его обмотана наглухо шинелью одного из «носильщиков». «Труп, – мелькает у меня голове. – Теперь будет парткомиссия и исключение из партии. Потом – трибунал и дисциплинарный батальон».

– Ну-ну? И чем кончилось? – заинтересовался Миров. – Я что-то подзабыл…

– Посыльного Корнева на свадьбе встретили… радостно. «Штрафную – человеку с противогазом! – скомандовал изрядно подпивший к тому времени жених. И, не дав Корню даже закусить толком, потребовал налить ему стакан снова: – Я отменяю все сборы!..» В итоге к моменту появления очередных посыльных первый спал за столом в шинели, шапке и при противогазе через плечо. «Забирайте тело! – распорядился Кононов. – Всех остальных я доставлю позже!»

Таксиста еле уговорили: «Этого не повезу! Он мне всю машину…» – «Ты че, командир! Не понимаешь: война?!» – «А хоть мать родная! – уперся водила. – Вам война, а мне потом тачку мыть? Не повезу!» – «Ты че?! Крепкий военный парень! А если что, мы тебе сами тачилу вымоем!..»

Над телом с замотанной шинелью головой сгрудилась толпа однокурсников, когда сзади послышался приглушенный голос ротного Кузьмина: «Расступись!..» Глянув на тело в двух шинелях, распластанное на надраенном до зеркального блеска паркете спального помещения, он повел себя самым адекватным образом. «Шинель с головы снимите!» – тихо и властно скомандовал капитан Кузьмин. Приток свежего воздуха вызвал джокондовскую улыбку на лице Корня. Слева к губам прилип листик петрушки… «Построить курс здесь, перед этим телом!» – распорядился ротный. Прохаживаясь перед двухшереножным строем, Кузьмин прочел лекцию о вреде алкоголя, делая короткие паузы только при остановке у распластанного на паркете тела. «А Корнев – тихий алкоголик! – подвел итог ротный. – Два с половиной года прикидывался непьющим! Но правда всегда выходит наружу! Доля! Поставишь перед ним на ночь персонального дневального с тазиком! Курсу – отбой!» Утром, едва очухался беспамятный Корнев, его и меня вызвал Кузьмин на разбор «залета».

– Ты лучше молчи! Как труп молчи! Прими смерть стоя и молча! – посоветовал я, хорошо зная характер Кузьмина, нормального и адекватного мужика. – Рта не раскрывай!

Ротный драл Корня, как козу товарища Сидорова. Я слушал это молча, только кивая в ответ – принято, мол. А командир диктовал наказания для «залетчика»: не вынимать его из нарядов по роте с закреплением за ним туалета, сгноить в посудомойке при нарядах по столовой, не выпускать в городские увольнения ни под каким предлогом до лейтенантских погон…

Корень моего совета не послушался, стал возмущаться: «За что вы так?! Я же выпил всего бутылочку пива!..» Наш с Кузьминым гомерический хохот слышала вся рота!.. А потом полтора года вся рота слушала напутствие Корневу от ротного, когда тот доходил до его фамилии в списке увольняемых в город: «Корнев! Пива не пить!..»

Олег и Эдик засмеялись. И выпили холодного цинандали за то доброе время, когда они были молоды, беспечны и жизнь казалась прекрасной.

– Ну, что у вас тут происходит? – расспрашивал товарища Миров, рассказав ему о том, что увидел в Киеве и по дороге в Крым.

– У нас тихая паника. Нашей элите сегодня стало понятно, что в Киеве переворот и надо защищать себя и свой бизнес. А бизнес, поверь мне, очень немаленький. Тут помнят то время, когда президентом Украины был Ющенко. И уже тогда возникла ситуация передела. А сейчас все понимают, что с приходом этих отмороженных никого не пощадят. Не только отнимут, но и посадят, доведут до СИЗО. Теперь они оказались перед выбором. Ну, и страшно всем.

– А люди-то что? Простые люди? Сидят и ждут, когда придет это зверье? «Поездами дружбы»?

– Народ закипает. Знаешь, как вода в котле. Идет пар. И начинается бульканье. Выходят на улицы. Митинги проходят то там, то здесь.

– Ну, это пока нет вожаков!

– Есть! Константинов! Я его ласково зову «Хитрый прораб». Он главный. Он многим предлагал занять должность премьера. Потому что премьер Крыма Могилев решил свалить. Но все отказывались. Должность-то расстрельная.

– Неужто «буйных» мало?

– Есть один. Лидер небольшой такой русской партии Аксенов.

– А как его имя-отчество?

– Сергей Валерьевич!

– Такого не знаю! – сказал Миров. Я знал одного Аксенова, который был заметной фигурой еще с девяностых.

– Это его сын. У него тоже путь извилистый. Учился в Симферопольском военно-строительном. Чуть-чуть послужил. Все рухнуло. Искал свое место в жизни, как и все служивые. Долго искал…

– Да, чего только не довелось пережить в девяностые! – вспомнил о своем отце Миров.

– В общем, карты сошлись у них. У Константинова и Аксенова. Знаешь, сейчас все просто решается. Константинов стоял в коридоре, а Аксенов проходил мимо. Тот пригласил его к себе в кабинет и спросил: «Будешь премьером?» Тот ответил: «Если надо – буду!»

– А в Севастополе кто верховодит? – заинтересовался Олег. – Ты ж, наверное, всех знаешь?

– Севастополь – это всегда отдельная история. Такой закрытый мир. Терра инкогнита – не ведомая остальному миру земля. Но русская земля…

– Там что? Молчат-сопят-терпят?

– У них народ особый! – отпивая холодное вино, заметил Доля. – Там же моряки, отставники. Пробовали украинцы натовцев приглашать. Так народ им и высадиться не дал на наш берег. Крепкий народ.

– Говоришь, крепкий? – слегка захмелевший Олег вспомнил девяностые и скрытую борьбу с украинизацией флота. – А что же на украинский флот они тогда шли?

– Ну, не все были идейными предателями, как Мымрин. Обстоятельства. У кого-то семья. И люди не хотели срывать ее с места. Некоторые только получили квартиры. Кому оставалось год-два до пенсии.

– А где ж этот хмырь сейчас? – перебил Олег.

– С флотом ихним ничего путного не получилось. Так что он перебежал к ним в органы. Внутренние. Служит.

– Там ему и место. Козлу! Да что мы все о нем, о предателе? Ты Лазебникова помнишь? Как мы с ним тогда в пресс-службе зажигали. Не давали спуску хохлам!

Эдик нахмурился:

– Давай за него выпьем!

– Давай! Не чокаясь!

– Вот человек. Меня, значит, отправил на «Адмирале Кузнецове». А сам остался. И погиб на боевом посту. Получается, он меня спас, – задумчиво закончил Миров.

– Ты-то как сам? – не удержался Эдик.

– Да у меня все было хорошо. Как говорится, «богат и знатен Кочубей». Но бизнес не пошел в последние годы. Какая-то маета началась. И вот я здесь. Ищу себя. А если точно, то ищу Татьяну. Хочу встретиться.

– Да, не лучшее время ты выбрал для поисков.

– Какое есть! Другого времени у нас нет!

– Ну, что можно сказать. Последнее, что я знаю о ней, – это то, что она работала экскурсоводом в Херсонесе. Может, там ее следы надо искать? Среди руин?..

– Попробую! – задумчиво говорит Олег. – Ты мне дай еще совет. Я поселился по старой памяти в «Ялте-Интуристе». Но мне там активно не нравится. Может, подскажешь, где можно как-то поудобнее устроиться?

– Не только подскажу, но и помогу! Недалеко санаторий Верховной Рады. «Дюльбер» называется. У них есть современный филиал и бывший дворец в пользовании. Я позвоню директору. Поселишься у них. Там суперски.

– Спасибо! Хорошо.

Они посидели еще. Дождались черноморских рапанов. А Миров, наконец, съел и свою любимую камбалу, зажаренную до хруста на зубах.

Не откладывая переезд в долгий ящик, Олег Павлович отправился в филиал «Дюльбера» – «Морской прибой».

На первый взгляд, отстроенный в советское время «Морской прибой» – достойный памятник имперскому прошлому Крыма. Солидные, облицованные мрамором корпуса. Новая светлая столовая. Прекрасный старый парк, в котором растет все, что может предоставить природа этого благословенного края, проще сказать, русского рая. Но, заглянув поглубже и побеседовав полчасика со словоохотливым привратником в этом раю, Олег обнаружил все признаки вырождения и упадка, которые за двадцать два года правления Незалежной обозначились зримо и грубо.

Многочисленные фонтаны давно пересохли и заросли мхом. А статуи, которые тоже пострадали от времени и небрежения, были отреставрированы грубо и топорно.

Люксовый номер в главном корпусе представлял собой две малюсенькие комнатушки с совмещенным санузлом и только одним древним кондиционером.

Скрипучие кровати были узенькими и короткими. Вдобавок они были продавлены, так что тяжелый и рослый Олег Павлович вполне мог упереться во время сна пятой точкой в щербатый паркетный пол. Кроме того, привратник удивил сообщением о том, что сервис и питание в столовой, мягко говоря, находятся на уровне «совка». И такое пищевое злоупотребление приводит к большому «привесу» среди отдыхающих. Окончательную точку в этом плане поставило известие о том, что часть государственного санаторного парка почему-то продана частным лицам. А неустановленные частные лица построили там свой личный домик. И по вечерам из него слышны крики пьяного загула и непотребные песни.

Впечатленный услышанным и увиденным, Миров направился прямиком в собственно «Дюльбер», что означает в переводе с тюркского «прекрасный, великолепный», как прочитал он в буклете, взятом в «Морском прибое».

Они с Андрюхой спустились с дороги к главному корпусу прямо на машине. И Миров воочию убедился, что наследие внука Николая Первого – Петра Николаевича Романова сохранилось намного лучше, чем наследие коммунистов.

Дворец, построенный в мавританском стиле, открылся им во всем нетронутом великолепии. Белоснежные стены с зубцами наверху, серебристые купола, разного рода выступающие балкончики, резные наличники окон и дверей, цветная мозаика. Все это напоминало Египет, Сирию.

А когда Олег увидел сохранившиеся деревянные двери, над которыми арабской вязью что-то было тщательно выписано, то пришел в восторг.

Он незамедлительно спросил у сидевшей внутри привратницы, что там начертано. И получил достойный ответ:

– Это в переводе с арабского: «Да благословит Аллах вошедшего сюда!»

Далее последовал рассказ о том, что санаторий их – самый что ни на есть настоящий дворец, в котором жили до революции настоящие великие князья. А во время революции и Гражданской войны сидели под домашним арестом многие родственники царя. Главным среди арестованных был Верховный главнокомандующий русской армией в Первую мировую войну – дядя царя Николай Николаевич Романов. При большевиках сюда каждую неделю приезжали комиссары из Ялты. И требовали выдать им Романовых для расстрела. Спасли их от расправы, как ни странно, германцы, занявшие Крым.

– Ну, а после здесь был советский санаторий, в котором отдыхали и лечились такие люди, как вьетнамский Хо Ши Мин, наши министры, члены ЦК. В общем, советская знать, – подвела итог интеллигентная тетенька.

– А сейчас? – поинтересовался Миров.

– Депутаты Рады. И их родня!

И по ее тону, слегка пренебрежительному и чуть вызывающему, Олег понял, что «нынешних» персонал не жалует. Не те хозяева жизни пошли. Измельчали.

Внутренность санатория показалась Олегу солидной. Плотные, настоящие деревянные двери с орнаментом. Витая лестница из дорогого дерева. Диваны простые, обшитые кожей. Люстры кованые с цветными стеклами. Длинные коридоры, покрытые красными ковровыми дорожками. Старинный желтоватый паркет из цельного дерева. Высота потолков в номере – шесть метров. Сами комнаты – произведение искусства. Украшены искусной лепниной – причудливыми восточными узорами.

В центре гостиной – гигантский стол из цельного дерева. Ковер с затейливым орнаментом. Светло-коричневый буфет с гербами.

«В таком номере, – думал Миров, – наверняка жили великие князья. Как минимум!»

Он вышел на огромный балкон, выстеленный плиткой. И с этой площадки поверх деревьев долго смотрел в синюю даль моря.

В эти минуты его снова охватило какое-то щемящее ностальгическое чувство по чему-то утраченному. Как будто это он сам когда-то строил этот прекрасный белый дворец – для себя, любимой жены, детей. А теперь вернулся сюда. И обнаружил в этом путешествии во времени и пространстве, что нет здесь родных ему людей, а в его дворце хозяйничают чужие равнодушные временщики.

Пуст гигантский холл на этаже, украшенный картинами и фотографиями бывших хозяев. И никто не придет туда пить вечерний чай, рассказывать сплетни и анекдоты. И никогда уже не раздастся веселый, молодой смех, который в начале прошлого века оживлял эти пространства.

И еще – он чувствовал – здесь тоже все в прошлом. Дворец увядал, как увядает не поливаемый водой прекрасный белый цветок.

«Империя исчезла! – думал Миров с грустью. – А таким странным образованиям, как Украина, конечно, не по силам содержать исторические объекты».

После обеда Миров взял с полки первую попавшуюся книгу.

Книга повествовала о жизни царской семьи в Крыму. Пролистывая ее, он наткнулся на историю первой любви старшей царской дочери Ольги к молодому лейтенанту с яхты «Штандарт».

Читая ее девичий дневник, где она шифрует своего милого мичмана под буквой «С» (солнце, счастье, сокровище), Миров испытал какое-то потрясение.

А еще он всеми фибрами своей души чувствовал, что Крым неразрывно связан с Россией. Это часть истории его огромной страны. Часть его, Олега Мирова, души. Его жизни. И ему казалось диким, странным и чудовищно несправедливым, что какие-то жалкие людишки вырвали полуостров из России и пытаются лишить его памяти о героях, царях, императорах. Памяти об этой юной девочке, которая из-за своей первой любви к мальчишке-моряку, пришедшей к ней здесь, в Крыму, отказалась выходить замуж за румынского принца. Осталась в России и погибла вместе со всей семьей в Ипатьевском доме в Екатеринбурге.

Миров собрался ехать в Херсонес, в заповедник-музей, где, по полученным от Доли сведениям, работала экскурсоводом Татьяна.

Когда он уже стоял, одетый по-походному, у дверей, раздался звонок:

– Ты вчера спрашивал, что происходит в Севастополе, кто там верховодит? Я постарался навести справки, – вещал Эдик. – Там, как чертик из табакерки, выскочил Алексей Чалый. Я тебе скажу – интересный персонаж нашего заповедника. Столько сделал для Севастополя! В частности, он восстановил и превратил в мемориал Тридцать пятую батарею. Это последнее в городе место, где в Великую Отечественную еще оставались защитники Севастополя. Так вот. Будь в курсе.

– Это что, получается, он – не из власти, а из предпринимателей? А власть-то где?

– Власть попряталась. Наши Константинов и Аксенов – тоже из предпринимателей. Считай, что новые люди берут ответственность на себя. Чиновники, они же без задора живут! У них всегда отношение к тем, кто выше, простое: чего изволите-с? А предприниматели всю жизнь рискуют. И привыкли решать проблемы. А ты чем занят?

– Собрался ехать в Херсонес! Искать там Таню, хотя бы ее следы.

– Ну, давай. Успеха тебе! Будь! Я на связи.

– Будь!

И только он собрался шагнуть за порог, как телефон снова затренькал, пришло сообщение в мессенджер. Миров чертыхнулся. Покинув Петербург, он заблокировал все номера людей, которые могли связаться с ним по сотовому. «Померла, так померла!» – решил тогда он. Поддерживать связь с прежним окружением он не намеревался.

И действительно, кто его разыскивает? Ведь его «тело», доставленное в город на Неве, покоится на одном из кладбищ в закрытом цинковом ящике. Фамилия «Мировой» исчезла из информационного и интернет-пространства. Сам он несколько месяцев назад уехал из страны. А теперь под другим именем ищет свою любовь в Украине.

Несколько нужных ему самому контактов записаны в телефон. А тут – это сообщение с незнакомого номера. От кого? Почему? Может, от того, кто не знает о его «гибели в аварии»? Поколебавшись с минуту, Миров все-таки решил прочитать.

Сначала он вообще не понял, о чем речь.

Текст гласил:

«Уважаемый Олег Павлович! Как вам и обещала в нашем путешествии вокруг Европы, я рассчитала ваш личный гороскоп. С приветом. Мария Бобрина».

Он вспомнил разговор на теплоходе, ему стало интересно, и он решил почитать:

«…Нахождение асцедента в Созвездии Стрельца позволяет определить у него пропорциональное сложение тела, сильный костный остов. Лицо имеет хорошие пропорции, но из-за высокого лба выглядит несколько вытянутым. Цветущий вид способствует сильно развитому чувству собственного достоинства. Это чувство собственного достоинства было в юности сильно подорвано воспитанием (плохие отношения с родителями видны в противостоянии Сатурна и Венеры)».

Миров пробежал еще несколько строк и хотел уже прекратить чтение этого, как ему показалось, ненужного и бессмысленного опуса. Но взгляд его зацепился за слова: «Юпитер в Стрельце дает индивидууму любовь к свободе, справедливости, несвязанность, задушевность, самостоятельность, философские мировоззренческие интересы, религиозные устремления, желание собственности, склонность к спекуляции, желание расширить кругозор, тоска по загранице…»

«Ну, попала пальцем в небо!» – думал он.

Однако чтение продолжил.

«Благодаря своей высокой работоспособности, терпению и практическим талантам он придет к солидному жизненному обеспечению. При этом не исключено достижение ведущих позиций в культурных, политических или религиозных организациях. И не только возможно, а при диспозиторе девятого дома этого следует ожидать. Этот вывод подкрепляется восходящим узлом Луны…»

Миров немного удивился, но решил для себя: «За две недели совместного плавания, наверное, как-то можно составить представление о любом человеке. А уж обо мне – точно!»

Он преодолел еще одну часть:

«Благодаря поведению натива происходит постоянный разрыв связей!..»

«Да, похоже на правду! А вот что-то об эротике».

«В эротическом плане его сущность слишком импульсивна. И его поведение по отношению к партнершам самонадеянно и тщеславно».

«Это что-то новенькое! Да тут еще и предсказания! Ладно, прочитаю подробнее потом. Попозже. И подумаю…»

Миров просмотрел текст до конца и уже хотел закрыть его, но обратил внимание на приписку, сделанную Бобриной:

«P. S. Мы направили данные о вас в Иволгинский дацан известному ламе Кирти Доржиеву, и он попытался определить, чьей реинкарнацией вы являетесь. Результат его расчетов таков. Судя по всему, вы в прошлой жизни были человеком, родившимся в 1777 году в городе Санкт-Петербурге. Некоторые данные вашей нынешней судьбы определенно показывают, что вы можете быть реинкарнацией Александра I».

Миров даже присвистнул, прочитав эту фразу:

«Бред сивой кобылы! Эти бабы совсем сходят с ума от своей астрологии!»

Он сел в машину. Они тронулись по извилистым прибрежным зеленым улицам в сторону Севастополя и через десяток минут стремительно вылетели на трассу.

Дорога петляла по склону горы, открывая то морские, то горные виды. Вот они проскочили знаменитые Байдарские Ворота, возле которых собирался летом неизменный луковый базар со связками красного лука, похожими на заплетенные женские косы.

Но избавиться от мыслей, разбуженных эсэмэс-гороскопом, не получалось.

«И опять же Таганрог! – думал он. – Как же так получилось, что судьба или карма, черт его знает что, привели меня туда? И, сам не зная, как, я, похоже, повторил тот же трюк, что и император? Откуда это все? Почему? Главное – почему?»

– Черт побери! – воскликнул он, чем вызвал недоумевающий взгляд Андрюхи.

– Это я так! Про себя! Ты рули. Не отвлекайся! – успокоил его Миров.

«Ну, предположим, Бобрина со своим ламой правы. Но тогда зачем я снова, правда, в более упрощенном варианте, двигаюсь по этой дороге? Вот вопрос, достойный своего решения».

Не зря Олег выбрал местом дислокации пригород Ялты. Отсюда, как из некоего центра, он мог в течение часа-двух достичь любой точки полуострова. Так что шесть десятков километров до пригородов Севастополя они промчались буквально мухой.

Не доезжая до самого города-героя, они свернули налево по указателю «Херсонес – музей». И, попетляв немного, оказались на небольшой стоянке, которая примыкала к воротам музейного комплекса.

Стоянка была пустынна.

Миров, надо сказать, подготовился и все рассчитал: «Ну, приеду я туда. Начну расспрашивать. Где она? Что с ней? Хорошо, если промолчат! А то могут и послать! Неизвестно кто, неизвестно зачем интересуется в такое время! Поэтому надо заказать самую дорогую экскурсию. По ходу дела за пару часов можно познакомиться поближе. Войти, так сказать, в доверие. И потихоньку навести справки. Ведь сколько лет прошло уже!»

И план удался вполне. Они прошли с Андреем через открытые ворота на территорию городища и присели под деревом на лавочку, ожидая экскурсовода.

Ждали долго. В конце концов он явился.

Похоже, и здесь, как в Европе, стало трендом проведение экскурсий настоящими учеными. На этот раз ему достался целый кандидат исторических наук со старинным и значимым именем Василий.

Этот Василий – длинный, слегка не от мира сего парень лет двадцати восьми – показался Олегу слегка странноватым. Он был погружен в прошлое так плотно, что Миров заволновался: «Интересуется ли он окружающими, знает ли о чем-нибудь, кроме своих черепков?»

Но, как говорится, чем богаты, тем и рады. И они двинулись по развалинам древнего города.

Из рассказа просвещенного экскурсовода Мирову сразу стало понятно, что Херсонес Таврический, или, как его называли предки русских, Корсунь, – место абсолютно уникальное. Здесь сплелись интересы многих наций и народов. Здесь были все.

Уже сто пятьдесят тысяч лет назад на этих землях были стоянки древних людей. Потом волна за волной в Крым приходили новые завоеватели. Доители кобылиц – киммерийцы, потом странные своей дикостью тавры, непобедимые воины-скифы. Затем объявились греки. За греками – римляне. Потомки то ли мифических, то ли воистину живых амазонок – сарматы. Наконец, бич божий – гунны. За гуннами – легендарные хазары…

В конце концов Миров понял, что запомнить все побывавшие в этих краях народы невозможно. Но экскурсовод продолжал: готы, турки-сельджуки, венецианцы, армяне и, наконец, татары. И обо всех – с подробностями…

Олег изнемог под бременем информации и попросил Василия как-то сократить рассказ. Сосредоточиться на более близких временах. В итоге они «сторговались» на греческом периоде.

Мирову, недавно вернувшемуся из Греции, было абсолютно ясно, что древний Херсонес – маленькая копия древних Афин. Он понял эту простую истину и сразу сообразил все про здешнюю жизнь.

Наконец ему удалось остановить поток красноречия Василия. И он стал задавать вопросы о более близких ему временах и людях:

– Конечно, как и афиняне, херсониты поклонялись какой-нибудь местной богине? – наугад спрашивает он ученого гида.

– Да, здесь был культ богини – Девы, посреди города стояла ее статуя. Много сейчас по этому поводу идет разговоров. Что за богиня это была? Некоторые говорят, что Артемида. Другие называют ее Парфенос. Третьи пытаются привязать это имя к какой-то нимфе. И однозначного ответа, в общем-то, нет. Хотя в жизни этого города женщины сыграли немалую роль. Даже если вспомнить легенды и мифы.

С этого момента интерес Мирова вернулся. И он задал следующий наводящий вопрос:

– Очень интересно. И какую роль сыграли женщины в истории этого города?

– Что-то в духе советских сказок о Павлике Морозове. Или фильма «Сорок первый».

– Ну-ну!

– Гикия была единственной дочерью правителя Херсонеса – архонта Ламаха. Ее выдали замуж за сына царя соседнего Боспорского царства Асандра. Зять поселился в доме архонта. И они жили долго и счастливо. Но вот архонт умер. И царь Асандр посчитал, что теперь править Херсонесом будет его сын. И таким образом сбудется его мечта – захватить этот город и присоединить к своему царству. Но не тут-то было. Выбрали архонтом другого. Уязвленный муж Гикии разработал план захвата власти. Под предлогом организации поминок тестя он принимал приехавших с дарами молодых воинов из Боспора и прятал их в подвале огромного дома. Расчет был прост. В день поминок, когда все гости захмелеют и уснут, воины Боспора выйдут из подвала. Перебьют спящих и стражу. Откроют ворота. А там уже будут стоять корабли Асандра…

– Что-то эта легенда мне напоминает! Такой ходячий сюжет! – замечает Миров.

– Вы намекаете на Трою?

– Ну да! «Бойся данайцев, дары приносящих!»

– Только Трою захватили. А здесь все пошло по-другому. Служанка случайно обнаружила присутствие врагов в подвале. И доложила госпоже. Гикия поступила как патриотка своего города. Она сообщила о врагах горожанам. А затем обложила свой дом хворостом и дровами. Подожгла. Итог? Боспорцы сгорели. А кто выбежал из огня – того убили на улице.

– Сожгла вместе с любимым мужем?

– Ну да! За это ей поставили на главной площади две статуи с надписью на постаменте.

– Круто! Но это говорит только о женском коварстве. Надо же, напоила и сожгла. Н-да! – озадаченно произнес Миров. – Не хотел бы я быть мужем такой бабы!

– Я тоже! – согласился с ним Василий.

– Люди мало изменились с тех пор, – продолжал подбираться к современности Миров. – И жизнь наша, в сущности, такая же, как у них. Вот здесь ели! Тут спали! Это надевали. А вот так развлекались!

– Да, хлеба и зрелищ! Как было в эпоху Рима, так происходит и сейчас.

– Ну, все-таки духовный прогресс какой-никакой есть, – заметил, чтобы не казаться пессимистом, Олег Павлович. – Мы стали гуманнее.

– Да, перестали сажать людей на кол и подвешивать, как свиные туши, за ребра. Прогресс в наличии! – сострил Василий.

– Ладно вам! С приходом христианства многое изменилось. И здесь тоже.

– Ну да! Только не все так просто, как нам кажется. Легенды говорят, что здесь проповедовал сам Андрей Первозванный. А факты, – Василий вздохнул, – факты рассказывают другое. Сюда из Византии направляли епископов. Так вот херсониты, прежде чем дали себя окрестить, убили четверых!

– Да, крепкие в своей вере были ребята!

– Мало того, уже после крещения сюда, на окраину Византийской империи, ссылали еретиков. Херсонес, по понятиям византийцев того времени, был местом северным, холодным и унылым. Жизнь тут сама по себе уже была наказанием.

– А для нас, для русских, для северян, оно кажется земным раем.

– Все познается в сравнении. Вот, пожалуйста, уже будучи православными, жители Херсонеса ухитрились уморить голодом папу римского Мартина Первого. У папы были разногласия по поводу христианской доктрины с императором Константином Вторым. Император его осудил за государственную измену. И навечно сослал сюда. Жители города, боясь вызвать неудовольствие императора, не продавали папе продукты.

Мартин так и пишет в своих письмах: «Ни разу не смог бы я купить хлеба… так же как и других продуктов какого-либо рода, если бы… не с суденышек, которые изредка заходят сюда, чтобы уйти с грузом соли». Он еще некоторое время жаловался на жестокосердие херсонесцев: «Те, кто обитает в этой области, все являются язычниками… они не имеют совершенно никакой человечности, кою природа людей даже среди самих варваров постоянно обнаруживает…»

– Люди есть люди! – Олег Павлович уже очень хотел прекратить этот разговор и задать те вопросы, ради которых он сюда приехал. Василий же словно вспомнил, что должен вести экскурсию, и вернулся к своей теме:

– Да, я должен вам показать то, что здесь у нас всегда ищут русские, приехавшие на отдых в Крым. Место, где был окрещен князь Владимир. Так сказать, сакральное место.

– А оно сохранилось? – удивился Миров.

– А как же!

– Это там, где храм стоит? – кивнул Олег в сторону музейного окна, из которого был виден квадратный, украшенный такими же квадратными орнаментами, храм.

– Нет, не в соборе! Раньше господствовала точка зрения, что князя Владимира крестили в соборе или базилике, которая находилась на этом месте. Но впоследствии археологи раскопали так называемый баптистерий, крещальню, которая находится чуть дальше к берегу. И сегодня все сходятся на том, что крещение скорее всего состоялось там.

– Интересно! – нейтрально заметил Миров. И взгляд его упал на монету в витрине. С нее смотрела удивительная по красоте девичья головка.

На несколько секунд он остановился.

– А, и вы заметили? – воскликнул гид. – Вот так же, наверное, стоял у портрета Анны и князь Владимир, когда захотел получить в жены сестру императоров.

– Интересно, – оторвавшись от витрины, сказал Миров, – ведь столько разного пишут о его крещении.

– Конечно, написано много. И о том, что шел «спор о вере». То есть какую веру принять. И о посланцах князя в разные страны. И о том, что он хотел, чтобы племена были объединены в один народ. Все это, наверное, так. И приводятся его знаменитые слова, мол: «Веселие Руси есть пити!» И то, что он был потрясен красотой и величием греческого богослужения. А также убранством храмов. Но я все-таки думаю, что он принял крещение из-за женщины.

– ???

– Видите ли, как и всякое событие исторического значения, крещение князя Владимира и его дружины, конечно, обросло потом легендами, мифами и разного рода домыслами. Но если посмотреть на личность самого Владимира, то сразу станет понятно, что человеком он был абсолютно неординарным. Я бы сказал, творческим, пассионарным, любвеобильным и очень тщеславным.

– Да? И на основании чего можно сделать такие выводы?

– Во-первых, христианство на Руси распространялось и до Владимира. Бабка князя, Ольга, будучи вдовой, крестилась в Константинополе. Потом на киевский престол взошел Ярополк, не скрывавшей своей приверженности христианству. То есть в принципе христианство, хоть и медленно, но верно распространялось по Древней Руси. Это факт. Владимир же был язычником не только формально, но и по сути. Ему было двадцать лет. Он пошел войной на брата, убил его. И стал княжить. Потом он убил полоцкого князя. Женился на дочери убитого Рогнеде. Соответственно, у него был еще и гарем. А о христианстве он и не думал в то время. Наоборот, он выстроил пантеон славянских богов – сродни древнегреческому. И во главе его поставил бога-громовержца. У греков – Зевс. У него – Перун. Все было с религией прекрасно и без крещения. Пока!

– Что «пока»?

– Пока Владимира не попросили помочь константинопольскому басилевсу удержаться на троне. Он согласился. Но попросил за эту помощь сестру императора Анну! В жены. Видно, в своей ненасытности двадцатилетний князь захотел попробовать еще и порфирородную принцессу. У мужчин есть такое, когда очень хочется владеть женщиной, которая выше тебя по статусу.

– Да, бывают такие женщины, ради которых не только крестишься, но и наделаешь много еще чего такого! Точнее, глупостей, – пробормотал Миров, вспомнив Марину Затейкину и свое безрадостное путешествие с нею по Европе.

– Но византийцы никогда не выдавали своих невест за варваров, которых считали людьми второго сорта. До этого к Анне сватался сын германского императора. Но получил высокомерный отказ. По этому поводу император Константин Седьмой даже писал: «Если когда-либо народ какой-нибудь из этих неверных и нечестивых северных племен попросит о родстве через брак с басилевсом ромеев, то есть либо дочь его получить в жены, либо выдать свою дочь басилевсу ли в жены или сыну басилевса, должно отклонить эту их неразумную просьбу…»

– Видимо, положение его было уж совсем, как говорится, хуже губернаторского, раз он согласился отдать Анну?

– Василий Второй был в отчаянном положении. В империи начался мятеж. И бунтовщики уже осадили столицу – Константинополь. Пообещал. Но только поставил условие: Владимир должен был креститься. Ударили по рукам. Но ромеи есть ромеи. Без обмана они жить не могли. Напрасно наш князь ждал невесту. Поняв, что его обманули, Владимир решил показать им кузькину мать. Напасть на них. И осадил ближайший византийский форпост. Это была Корсунь, или Херсонес. И было это летом девятьсот восемьдесят восьмого года. Осада была долгой, изнурительной. В конце концов, после долгих перипетий, голодом и жаждой он сломил упорство горожан. Они сдались на милость победителя. Архонта убили. Дочь его Владимир, как и положено язычнику, «взял на поругание». Город, правда, сильно не грабили. Владимир поселился в Херсоне и поставил Василию ультиматум: или принцессу подавай, или иду войной на Константинополь. Деваться некуда. Отправили двадцатипятилетнюю плачущую Анну к жениху. Есть и другие легенды. Якобы князь ослеп. А когда его крестили – прозрел. И уверовал. В общем, чтобы жениться, он крестился. В христианстве он получил новое имя – Василий, что в переводе с греческого значит «царь». Принял императорский титул. И возложил на себя корону. Так-то вот. Ну а затем состоялось и вожделенное венчание с Анной. После этого венчания с порфирородной принцессой он стал юридически равен византийскому императору. Возвысился неимоверно. А уже из Херсонеса с женой и огромными обозами вывозимого из города добра отправился в Киев. С ним двинулось и духовенство.

– А скажите, что значит «порфирородная»? – спросил Миров.

– Ну, это титул, который получали отпрыски императора Византии, родившиеся во время его правления. Императрица разрешалась от бремени в зале, стены которого были облицованы специальным драгоценным камнем пурпурного цвета – порфирой. Багряный цвет издавна считался символом власти. Таким образом отделяли настоящих наследников от многочисленных узурпаторов.

– А что ж дальше-то было?

– А дальше было Крещение Руси. Князь, вернувшись домой, снес городище языческих богов. Загнал киевлян в Днепр. Где и окрестил их. Потом отправил дружину в Новгород. Там «Добрыня крестил новогородцев мечом, а Путята – огнем». То есть новая религия насаждалась силою.

– Ясненько! – задумчиво протянул Олег Павлович. – Значит у вас двое исторических тезок. Византийский император и русский. И вас самого зовут в переводе с греческого «царь». Так, Василий?

– Выходит, что так!

– А скажите мне, Василий, как император императору: Александр Первый был в этих краях?

– Конечно, он ведь объездил весь Крым, перед тем как вернулся в Таганрог. И ушел странствовать. Здесь он якобы и заболел лихорадкой.

– Значит, вы считаете, что он не умер?

– Боже упаси! Конечно, он ушел из Таганрога странствовать. И, может быть, даже жил где-нибудь здесь первое время. В каких-нибудь пещерах скрывался.

– Вот как! – И Олег Павлович еще раз подумал о странностях судьбы.

– Давайте пройдем к месту крещения. Я вам покажу его.

– А в храм, что, не зайдем? – спросил Мировой, когда они двинулись по песчаной дорожке мимо Владимирского собора.

Василий слегка замялся:

– Да он сейчас закрыт. Наш настоятель отец Сергий Халюта призвал народ на митинг. Поэтому почти все ушли, как говорится, «на фронт».

Олег Павлович остановился у каменной купели баптистерия с возвышающейся над ней беседкой-часовней и вглядывался в голубеющие под неярким зимним солнцем воды бухты. Там, у противоположного каменистого берега, сиротливо стояла пара списанных военных катеров. Но видел он вовсе не их. Перед его глазами трепещут под зимним ветром десятки грубых полотняных парусов. Ему кажется, что именно на них смотрел князь Владимир в тот момент, когда обнаженный окунался в купель. А было это более тысячи лет назад.

Доехать до центра Севастополя им не удалось. Уже на дальних подступах улицы постепенно заполняла густеющая толпа. Миров еще раз прочитал полученный после экскурсии в отделе кадров музея адресок, убедился, что дом находится на Северной стороне. И самый короткий путь туда – переправиться через бухту. Он остановил машину, вышел на площади Суворова и двинулся по направлению к площади Нахимова, надеясь сесть на катер на Графской пристани и оттуда через Севастопольскую бухту добраться до бухты Голландия. В советское время на ее берегу располагалось высшее военно-морское училище подводного плавания.

А пока Олег Павлович шагал по улице Ленина, и его не покидало какое-то странное, двойственное ощущение от города. Севастополь был вроде тот, а вроде и не тот.

Он помнил любимый город как суровую неприступную крепость, военно-морскую базу, оплот великой могучей империи, место стоянки сотен кораблей.

Теперь он видел заштатный городок. В толпе, которая разлилась по улицам, почти не видно морской формы. Хотя по осанке, выправке и, конечно, по какому-то особому взгляду он узнавал бывших моряков. Отставников.

По дороге вспоминал: здесь, в штабе флота, он служил. Сюда заходил после работы попить пивка. За этими окнами находилась комендатура. Однажды его, молодого лейтенанта, забрал сюда за нарушение формы одежды строгий патруль во главе с дурковатым капитаном третьего ранга. Казалось, все это было вчера. Но на самом деле прошло двадцать два года.

Севастополь всегда славился своей сугубо морской чистотой. Сейчас то там, то здесь он замечал сиротливо лежащий мусорок. Обветшание чувствовалось и по облупившимся фасадам зданий, по некрашеным бортам стоящих в бухте кораблей.

А народ все прибывал, толпа густела, так что ему пришлось почти проталкиваться в сторону Графской пристани. Движение его замедлилось. В этот момент кто-то тронул его за плечо и произнес:

– Сколько лет! Сколько зим! Какие люди?! И без охраны!

Он обернулся и увидел смеющееся лицо. Оказалось – его хороший знакомый, зубной врач по профессии.

«Как же его фамилия? – силился вспомнить Олег Павлович. – Улыбкин? Нелюбин? Что-то такое!» Наконец в голове всплыло: «Красавин! Виталий Красавин!»

Они сошлись в походе на крейсере «Москва». Молодой корреспондент был прикомандирован к экипажу для освещения боевой службы. А доктор – тоже молодой, красивый, а главное – постоянно улыбающийся белыми зубами, проходил стажировку на эскадре, отправлявшейся в Средиземное море. Целый месяц они прожили вдвоем в крошечной каюте на крейсере.

Сейчас лицо Красавина округлилось. На висках пробилась седина. Но улыбка была все та же и глаза – озорные, с чертиками.

Они душевно обнялись.

– Друзья встречаются вновь! Только я никак не пойму, что у вас сегодня? Празднование Дня Советской армии и Военно-морского флота? По какому случаю митинг? Или это что…

– Это митинг народной воли! – отчеканил Красавин. – Видишь, – он показал в сторону трибуны, что находилась рядом с памятником адмиралу Нахимову, – наше городское начальство собралось. Вон их сколько! Стоят, как галки на палке.

В это время рядом с ними через толпу к трибуне пробиралась группа людей. Впереди невысокий обросший щетиной человек в кожаной тужурке и черном свитере с высоким воротом.

Народ начал скандировать:

– Чалый! Чалый!

– Это Алексей Чалый, – объяснил Красавин. – Сейчас будем смещать старую власть. И избирать Алексея в мэры.

– Зачем?

– Революция у нас! – улыбаясь, ответил доктор. – Хотим сменить украинских прихлебателей на своего, прорусского. Чалый как раз такой.

Его последние слова потонули в гуле голосов. И приятели переключились на то, что творилось у трибуны.

К микрофону пытались пробиться еще какие-то люди. Судя по хорошей одежде и важной осанке, местные чиновники. Их не пускали то ли дружинники, то ли члены отряда самообороны.

– Я представитель власти! Вы за это ответите! – доносилось оттуда.

– Дайте нам слово! – кричали депутаты.

«Самооборонщики» стояли стеной.

Чалый с соратниками беспрепятственно поднялся на возвышение.

Миров никогда еще не был на таком мероприятии. На его глазах происходило нечто. Революция не революция, но переход власти в городе прямо в ходе митинга.

А с трибуны продолжали:

– Кто за то, чтобы избрать мэром Алексея Михайловича Чалого, прошу голосовать!

Взметнулся лес рук.

В общем, все шло как по накатанной.

Виталий, видимо, был вполне в курсе событий и потихоньку комментировал происходящее:

– Чалый только утром прилетел в Севастополь. Во многом сейчас идет сплошная импровизация. И избрание его, и митинг – это все окончательно проговорили только сегодня на координационном совете его соратники. Для них наступил звездный час. Я думаю, и они, и все мы много лет мечтали об этом.

– О чем? – спросил его Миров.

– О России! – неопределенно, но с совершенно ясным смыслом ответил ему Красавин на этот раз даже без улыбки. – Сейчас ребята будут принимать резолюцию.

Действительно, не тратя времени даром, с трибуны уже зачитывали решение митинга. Миров слушал чеканные слова и думал: «Здесь – как в древние времена. Севастополь сейчас похож на какой-то греческий полис, в котором вот так же правило народное собрание».

С трибуны звучало:

– В настоящее время на Украине произошел государственный переворот. Власть захватили украинские националисты, которые немедленно начали репрессии против работников милиции и политических оппонентов. Деятельность Верховной Рады не легитимна. Севастопольцы ее не признают. Чтобы вернуть ситуацию в законодательное поле, мы требуем от депутатов Верховной Рады… сложить свои полномочия… Поручаем новому избранному городскому голове незамедлительно приступить к формированию городского исполнительного комитета, отрядов поддержки охраны правопорядка и создание муниципальной милиции в целях обеспечения нормальной жизнедеятельности города…

– Кто за?

И снова лес рук.

– Ну, теперь пошло дело! – улыбался Красавин, оглядываясь на серьезные, суровые лица окружающих: люди готовы на все! – Сейчас еще поговорят. А потом начнут запись добровольцев в отряды самообороны.

Официальная часть митинга закончилась, слово дали всем желающим. К микрофону прорвались «бывшие градоначальники». Миров думал, что они начнут кричать о незаконности всего происходящего. Но, как ни странно, бывший мэр, а затем председатель горсовета поддержали выборы и резолюцию.

«Видно, боятся ответственности. Чиновники, они ведь всегда такие. Чуть запахло жареным – и в кусты». И Миров почувствовал брезгливое презрение к этим суетящимся, машущим кулаками после драки людишкам.

– Ну, я пойду записываться! – сказал Красавин, будто даже посмеиваясь над собой. – Я, как врач, должен быть с ребятами. Может, понадоблюсь!

Миров посмотрел на Виталия, на окружающих. Он понимал, что это не его война. Но что-то томило душу, тревожило, задевало. Видно, есть в нас нечто глубоко сидящее, не часто выходящее наружу, не проявляющее себя полностью – что-то общее.

И так, не осознав до конца, что его томит и волнует, он сказал:

– А я, наверное, поеду!

– А ты что в наших краях-то делаешь? – наконец поинтересовался Красавин.

Что он мог ему сказать? «Ищу потерянные смыслы? Радость жизни? Что-то важное в себе самом?»

– Ищу одного человека!

– А-а! Ну, давай, покедова! – с разочарованной усмешкой ответил Красавин и протянул ему пухлую ладонь.

Олег вышел из толпы, которая уже начинала потихоньку рассыпаться, размываться, и быстрыми шагами направился к белой колоннаде Графской пристани.

Пройдя буквально метров двести, он лоб в лоб столкнулся…

Да, это был, несомненно, он. Мирослав Мымрин. «Щирый украинец». Небольшого роста, черный, носатый, сутулый, похожий одновременно на турка, армянина и еврея.

Мымрин, державшийся раньше молодцевато и задиристо, заметно постарел, покрылся морщинками, под глазами чернели круги, свидетельствовавшие, судя по всему, о проблемах с почками. Он торопливо снимал проходящих людей на портативную видеокамеру. Вот на этот зрачок камеры и наткнулся Олег, выходя на свободное пространство.

Сделать вид, что они друг друга не заметили, было невозможно. Так что остановились.

– Ты? – спросил изумленный Мымрин.

– Я! – ответил Олег.

– А что ты здесь делаешь? – напряженно произнес Мирослав.

А Олег не счел нужным лукавить и что-то придумывать:

– Татьяну ищу!

И по тому, как дернулся уголками рот Мымрина, он понял, что попал в больное место.

– Может, по старой памяти подскажешь, где она? – добавил Миров. – Как-никак не чужие.

– Не знаю! – грубо рявкнул Мирослав. И перевел разговор на другое:

– Я слышал, ты в Питере осел?

– Да, есть такое!

– Говорят, хорошо устроился. Бабушка помогла?! Олигархом стал? – и в голосе его Миров узнал те же отголоски зависти и недоброжелательства, что и двадцать лет назад.

– Живу, не жалуюсь!

– А что-то я тебя в списке «Форбса» не видел, – ехидно заметил его бывший сослуживец.

– Значит не заслужил!

– То есть ты – не настоящий олигарх. Так сказать, облегченный вариант. Лайт-версия!

– Ну наверное, так!

– Ты, говорят, и в Государственную думу пытался пройти? Да не получилось? – в его голосе Миров почувствовал нотки торжества. Получается, что за его, Олега, судьбой внимательно следили… Ему стало даже смешно. Двадцать два года. Целая жизнь прошла! Целая вечность. А этот все такой же!

И он весело ответил:

– Да, вот не получилось. Только до питерского горсовета добрался!

– Зря ты сюда приехал! – злобно процедил Мирослав. – Скоро тут порядок будут наводить! Так что может и тебе достаться.

– Я куда хочу, туда и езжу! И никому отчет не обязан давать! – теперь ощетинился Миров. – Смотри, как бы тут тебе не досталось! Видел? Народ-то поднимается за Россию, а?

Мымрин посмотрел на него долгим немигающим взглядом, в котором Миров прочитал откровенную ненависть и бессильную злобу.

Олег тоже посмотрел ему в глаза, внимательно-внимательно, покачал головой. И, плюнув под ноги, пошел дальше в сторону пристани. Шел и чувствовал за спиной тяжелый, полный ненависти взгляд.

А над городом гремел гимн: «Легендарный Севастополь…»

И что-то опять поднялось в его душе. Но на этот раз он сразу узнал это давно забытое чувство – гордость за этот город, за этих людей. За его, города, и свое прошлое…

Он спустился по ступенькам к воде. Тут недалеко, буквально в нескольких метрах от берега, покачивались небольшие катерки.

Да, времена переменились. Раньше причаливать к Графской пристани могли только катера высшего командного состава ВМФ. А теперь – пожалуйста! Водные извозчики наперебой предлагали свои услуги. К Мирову тут же подошла миловидная смуглая девушка с остатками, видимо, египетского или турецкого загара. Предложила экскурсию на катере по Севастопольской бухте (революция революцией, а бизнес страдать не должен):

– Мы можем показать вам корабли Черноморского флота России, а также флот Украины. Провести экскурсию…

Но Миров прервал ее:

– Мне надо сходить на Северную сторону. А через пару часов вернуться сюда обратно!

– Мы бы вас перевезли, – замялась она, – но…

Миров понял заминку юной коммерсантки, беспокоившейся об упущенной выгоде. Экскурсия наверняка стоит гривен с тысячу. А переезд – сотню-другую.

Поэтому он решительно предложил компромисс:

– Я плачу вам как за экскурсию, а вы меня просто доставите в бухту Голландия…

Но девушка была не промах. Что ж, жизнь, а точнее, выживание здесь, в городе, утратившем статус базы, но так и не обретшем средств к процветанию, приучила ее извлекать максимальную выгоду из каждого возможного случая.

– Если вы заплатите за две экскурсии, то мы покажем вам бухту, корабли, проведем экскурсию. Катер подождет вас у причала бухты и через два часа доставит обратно…

Мирова такой расклад вполне устроил.

Девушка позвонила по мобильному, и катер с мягкими сидушками вдоль борта подошел к стене. Рулевой – молодой парень, может даже, ее «коханый», придержал его у стенки, а матрос-мальчишка лет пятнадцати быстро поставил трап – чтобы пассажиру не пришлось прыгать с причала на борт.

Миров легко перешел на чуть покачивающееся на волне суденышко, выбрал место поудобнее.

В эту минуту на берегу к девушке-экскурсоводу подошел какой-то седой человек в форменной шапке и черной куртке, но без погон. Они о чем-то поговорили, и девушка, взойдя на катер, обратилась к Олегу:

– Тут один наш знакомый тоже хочет переправиться на Северную сторону. Вы не будете против, если мы его возьмем на борт попутчиком?

Мирову было все равно. Лишь бы быстрее оказаться на той стороне и найти заветный дом. Мужчина перебрался на катер. Наконец они отчалил от стены, и белые колонны Графской пристани начали удаляться.

Лена-экскурсовод и судоводитель Саша что-то обсуждали. Олег прислушался и выяснил, что какой-то Костя «завис в Южной бухте». И ему надо помочь, так как у него закончилось горючее. Экскурсия, получается, была совмещена еще и со спасательной операцией. А маленький кораблик скользил по водам бухты мимо пристани, здания штаба Черноморского флота, городской мэрии. По ходу между Олегом и его попутчиком как-то так незаметно завязался разговор.

Пожилой – судя по всему, отставной моряк – взял на себя функцию гида, и, когда они шли мимо сгрудившихся в бухте вспомогательных судов, называл стоящие на рейде корабли:

– Это плавучий госпиталь! А вот рядом с ним, видите, возвышаются борта судна экологического контроля? А там во-он, чуть поодаль, стоят суда размагничивания.

– Для чего? – спросил Миров, чтобы поддержать разговор.

– Что для чего?

– Размагничивают?

– Чтобы магнитные мины не срабатывали. Оплетают корабль кабелем. И снимают с корпуса напряжение.

– А вон «Сетунь». Это кабелеукладчик…

Взгляд Мирова скользнул по серому металлу бортов и уперся в белый, прямо-таки лебединый, бок большой гражданской яхты с гордой надписью «Сапсан».

– А это что за чудо? – спросил он собеседника.

– А это посудина сына нашего президента Виктора Федоровича Януковича!

– Да, видно, талантливый бизнесмен у него сын! – усмехнувшись, сказал Миров.

– Видно, талантливый, – вздохнул собеседник и добавил: – Я вижу, вы не местный, раз спрашиваете. Позвольте представиться – капитан второго ранга в отставке Георгий Чикин.

– Капитан третьего ранга… в отставке Олег Миров.

– Позвольте полюбопытствовать, вы случайно не служили у нас на крейсере «Москва»?

– Ходил! Но недолго!

– Вот и я смотрю. Вроде лицо знакомое! А где видел – вспомнить не могу… Какими судьбами?

– Да ищу одного человека!

– Ну, и как вам город, флот?

– Странно все, – вздохнул Миров, – вроде все на месте. Однако все не так. Я покинул Севастополь в самом начале девяностых. И больше здесь не бывал. А теперь вот смотрю – митинг. А в бухтах как-то пустовато. И моряков на улицах почти нет.

– Вот-вот! Пустовато! Потому что, когда флот поделили, украинцам досталось около одной пятой. И что? Они даже это не могли содержать в порядке. Знаете, как в той поговорке: не зъем, так хоть понадкусываю! Большая часть их судов так и стояла у причалов. Пока не сгнила. И их списали на металлолом.

В этот момент прогулочный катер с «экскурсантами» завернул в очередную бухту, и взору Мирова открылась нелепая картина – абсолютно проржавевшая снизу доверху подводная лодка.

– Вот, полюбуйтесь, «великий украинский пидвидный човен “Запорижжя”». За все годы существования ВМСУ они так и не смогли привести его в порядок. Вот он и дошел до такого состояния, что его приварили к причалу. Чтобы не утонул…

Миров уловил в голосе отставника боль и злость.

– Загубили корабли, разложили плавсостав, превратили Севастополь в свалку. Чуть не привели сюда наших исконных врагов. Вы знаете, что Госдепартамент Соединенных Штатов разместил тендер на постройку в Севастополе казарм для экипажей судов НАТО?

– Да ну? Не может быть!

– Я за что купил, за то и продаю! – еще раз вздохнул собеседник, вглядываясь в приближающийся берег бухты.

А Мирову в эти минуты все чудилось: вот сейчас, на стоянке, где стоит борт о борт российский флот во главе с ракетным крейсером, появится авианосная громада «Адмирала Кузнецова». А потом пойдут по глади бухты десантные корабли. Поднимутся в воздух с палуб вертолеты с морпехами…

Он шел в горочку, пытаясь разглядеть учебные корпуса высшего военно-морского училища подводного плавания. Но почему-то видел только жилые дома. Судя по всему, училища на этом месте нет уже давным-давно.

– А училище-то где? – спросил попутчика.

– Тоже разорили украинцы! Ведь там готовили специалистов по обслуживанию атомных установок на подводных лодках. Зачем оно было им нужно? Хрен его знает! Ведь из лодок у них был только этот «човен» «Запорижжя».

– Н-да! А я ведь тут пережил одно немаленькое приключение.

И Миров неожиданно для себя самого рассказал Чикину, как он молодым корреспондентом вместе с курсантами-подводниками практиковался на занятиях. Решил участвовать в учебном выходе наружу из затопленной лодки. Полз по трубе торпедного аппарата. И… застрял в ней. Рассказал, как своему человеку, сослуживцу.

– С тех пор я страшно боюсь замкнутых пространств, – закончил он. – Боюсь ездить в маленьких лифтах. Боюсь самолетов. Да много чего!

Георгий слушал его молча. И, странное дело, Миров теперь чувствовал какое-то давно забытое единение с этими людьми, с которыми его когда-то свела жизнь и с которыми он делил общий тяжелый морской труд и общую судьбу.

Наконец они поднялись на горку. Чикин показал Олегу, куда ему идти.

– Ну, а мне в другую сторону!

Прощались они уже как товарищи.

Улицу он нашел. Дом тоже. Но дверь квартиры открыла совсем другая женщина – молоденькая, миловидная, судя по всему, украинка. На его расспросы ответ один. Кто здесь жил до нее, она не знает. Куда уехали – тоже.

Миров толкнулся к соседям. Но и они не могли припомнить улыбчивую кореянку. В общем, вернулся он, как говорится, несолоно хлебавши. Высадился на пристани и пошел прямиком к оставленному на стоянке авто.

За эти несколько часов атмосфера в городе резко изменилась. Прошла группа людей с российскими триколорами в руках. Кто-то задал ему вопрос:

– Товарищ! Ты не подскажешь, где записывают в ополчение?

В ответ он лишь пожал плечами. Вот и городской Совет. Миров обнаружил, что к зданию придвигается толпа. По виду – казаки, отставники и силовики. Слышались голоса: «Будем брать власть! Займем горсовет!» Люди начали энергично колотить в стеклянную дверь, из-за которой выглядывало лицо испуганной вахтерши. Наконец в ответ на требование толпы дверь открылась. Вышедший чиновник спросил: «Чего вы хотите?»

– Провести совещание!

Двери распахнулись, народ всосался в фойе. Миров заметил среди них Алексея Чалого: судя по лицу, тот был настроен решительно.

«Ну, пошла писать губерния!» – подумал Олег. И даже собрался подойти к ребятам. Но тут зазвонил телефон. Это был Эдик Доля:

– Ну, что? Нашел ты ее?

– Нет! Там она не живет давным-давно!

– А я вот тут надыбал новую вводную. Таня работала в последние годы в бахчисарайском музее, что в ханском дворце. Попробуй там поискать!

– Спасибо тебе, дружище! – обрадовался новой ниточке Миров.

Они поговорили еще какое-то время обо всем происходящем. Эдик поведал:

– Вернулся из Киева наш крымский «Беркут». Все в ужасе. На Украине (Миров заметил, что Эдик сказал не так, как говорят хохлы, «в Украине», а уже так, как говорят русские – «на»…) переворот! Янукович драпанул. Говорят, то ли у нас прячется, то ли в Харьков подался. Или в Донецк… В общем, разворачиваются события. Наши тоже задумались. Что делать завтра? С утра до вечера идут совещания. В городе митинги. Готовимся к похоронам погибших «беркутов». Что будет?!

– Не знаю! – ответил в тон ему Миров. – Поживем – увидим. Тут, в Севастополе, тоже все поднялись на дыбы. Встретил Мымрина.

– А, перебежчика? Ну и как он?

– Физиономия гнусная, весь сморщенный, но так и брызжет ядом. Как змей или паук!

– Он таким всегда был. И в России. И у хохлов.

– Конечно, гарем хана был не таким роскошным, скажем, как гарем турецкого султана. Но во всем остальном его устройство соответствовало восточным канонам. Среди жен была установлена строжайшая иерархия. Мать правящего хана находилась на самой вершине. Чуть ниже стояли четыре, так сказать, официальных жены хана – кадины. Еще чуть дальше по социальной лестнице – икбал-фаворитки. А затем гезде – девицы, замеченные султаном… В общем, система была еще та – можно сказать, как российская вертикаль власти!

– Значит, они здесь жили? В четырех огромных корпусах? И лили слезы? От этого и название такое у фонтана – фонтан слез, о котором писал еще Пушкин? – наивно спросил Олег Павлович.

Его экскурсовод Сергей Малиновский весело рассмеялся, показывая молодые белые зубы:

– На самом деле это не женщины плакали в гареме, а хан плакал. Жестокий хан Кырым Герай вспоминал некую умершую Диляру Бикеч. Тосковал по ней.

– Да, они могут нас довести до слез! – задумчиво заметил на это Миров. – Значит, у него было сотни две женщин, а любил он одну. Интересная история. А вот скажите, откуда они появлялись у него в таком количестве?

– Крымское ханство столетиями занималось работорговлей. Можно сказать – это был главный источник дохода. Татары постоянно совершали набеги на окружающие земли, ловили там людей и гнали целые караваны сюда, на полуостров. Самый большой невольничий рынок был в Кафе. И хотя, с точки зрения мусульманского права, работорговля была незаконна, ни продавцов, ни покупателей это не останавливало. Покупатели не спрашивали, откуда товар. Им было достаточно слова продавцов – мол, это рабы. И тогда они говорили: «Если есть в этом деле грех, да падет он на голову продавца!»

– Человек всегда найдет себе оправдание! – резюмировал Олег Павлович. – Ну что, пойдем дальше? Что там у нас?

– Мы можем подняться к мавзолею той самой Диляры Бикеч! Любимой хана. Пройдем?

От гаремного корпуса по широкому двору они направились к виднеющемуся вдали куполу гробницы. По дороге Миров заметил еще один фонтан. Он стоял на дороге в верхнюю часть дворца.

– А это что за бесслезный фонтан?

– Это фонтан Александра Первого.

– Так он, что, тоже здесь бывал? – удивился Олег.

– Сподобился! Благословенный путешествовал, перед тем как ушел то ли из жизни, то ли из мира. В Херсонесе он велел построить Владимирский собор…

«Как странно, – в очередной раз удивлялся про себя Миров. – Его следы теперь вот в Бахчисарае…»

Вчера после поездки на Северную сторону он вернулся к машине и обнаружил, что его верный «скакун» стоит «на трех ногах». А рядом ходит Андрей и почем зря материт кого-то:

– Твою мать! Сволочи-подонки! Нашли где отметиться!

И рассказал, как, поставив машину в тенек на стоянке, он отлучился к соседнему киоску с шаурмой. Буквально на минуту. И уже шел обратно, когда заметил, что возле «мерса» крутятся два парня в балаклавах.

«Эй, вы что там потеряли?» – крикнул он им и прибавил ходу. Но прежде чем убежать, один из парней ударил в правое колесо чем-то острым.

– Ко мне подходили местные мужики-таксисты. Говорят, такое у них бывает. Есть тут элементы в Крыму, которые не любят российские номера. Иногда пишут краской из баллончика: «Слава Украине!» Или рисуют трезубец. Эта шушера активизировалась сейчас, когда пошла такая сумятица. Говорят, мы легко отделались.

– Нечего сказать – легко! – воскликнул Миров. – У нас запаски нет!

И подумал в эту минуту о Мымрине: «Его выкормыши!»

– Но докатка же есть! – возразил Андрей.

– На докатке далеко не уехать! А залатать, похоже, не удастся. Надо искать новую резину. А такого диаметра, небось, во всем Крыму не купишь! Эксклюзив, понимаешь! Ладно, что-нибудь придумаем.

Но ничего придумать пока не удалось. Они к вечеру доехали до «Дюльбера». А утром разделились. Андрей подался в Ялту искать новую резину. А Олег Павлович начал вызванивать в турбюро транспорт для поездки в Бахчисарай.

Ему предложили машину вместе с экскурсоводом. Он согласился.

Экскурсоводом оказался крепкий, белозубый, как с рекламного плаката, качок со знаменитой фамилией Малиновский. А звали его Сергей.

Первая остановка состоялась у мемориала на Сапун-горе. Там и разговорились. Но не о боях, которые случились в этих краях, не о штурме. Как-то так незаметно разговор перескочил на годы оккупации. Проходя мимо торпедного катера на постаменте, Миров, стараясь аккуратно выражаться, спросил своего интеллигентного качка-экскурсовода:

– Знаете, еще в начале девяностых, когда сюда возвращались из Узбекистана крымские татары, я часто слышал, что они, как бы это выразиться поточнее, позиционировали себя как «коренной народ». Мы, мол, здесь жили испокон веков. А вы все пришлые, и потому никаких прав у вас нет. Это что, так и осталось?

Сергей неожиданно побагровел, и Мирову даже показалось, что слегка вздыбились его кучерявые черные волосы. Видно, он едва сдерживался. Но, в конце концов, ответил вполне вразумительно, культурно:

– Понимаете, говорить здесь, в Крыму о каком-то коренном народе – это, по крайней мере, беспрецедентная наглость. А почему тогда не мы? Вот я – представитель древнейшего населения полуострова. Я караим! Мы тут обитаем с незапамятных времен. И что теперь? Объявим всех пришельцами? Потребуем выселения? Как немцы, оккупировавшие Крым в конце сорок второго года? Гитлер тогда заявил, что из Крыма надо выселить всех «чужаков», то есть негерманское население. При этом нацистские бонзы ссылались на то, что в середине третьего века сюда вторглись племена готов. Они создали здесь свою державу и жили здесь, говорят, до пятнадцатого века. Гитлер сказал Розенбергу, что после окончания войны, когда все вопросы с населением будут решены, Крым будет называться Готеланд. В ответ Розенберг предложил назвать Симферополь Готсбургом, а Севастополь – Теодорихсхафеном.

– Получается, если бы немцы победили, то крымских татар все равно бы выслали?

– Конечно! У СС были планы переселить в Крым этнических немцев из междуречья Днепра и Южного Буга. Были также проекты по переселению сюда южных тирольцев. И Гитлер относился к ним с энтузиазмом. Он говорил: «Я думаю, это великолепная идея. Кроме того, я также считаю, что Крым и климатически, и географически подходит тирольцам, а по сравнению с их родиной это действительно земля, где текут реки молоком и медом». Более того, он подписал директиву, по которой русских надо было выселять из Крыма практически сразу. А чуть позднее – украинцев и татар. Но, как сейчас говорится, что-то пошло не так… Немецкие планы рухнули под натиском Советской армии…

Они прошли от катера на постаменте до самого конца экспозиции. Ее главными экспонатами были корабельные орудия, грузовики, донные мины, гигантские снаряды.

Остановились у круглого здания диорамы «Штурм Сапун-горы 7 мая 1944 года».

«Сколько же здесь народу нашего полегло в войнах! Сколько наших людей продано на невольничьих рынках! И Крым стал наградой за это – раем для русского человека. Не зря же здесь селилась вся знать. Художники, поэты, писатели. И все это… Одним махом. Одним росчерком пера…»

Машина тронулась, поехали дальше. Плыли мимо захватывающие дух пейзажи: горы, долины, сады. Ехали быстро, пока не обнаружили, что на том же самом месте, где в советское время размещался пропускной пункт в «режимный город Севастополь», стоит блок-пост. На трассе бетонные блоки создавали «змейку», которая не давала с ходу проскочить это место ни легковушке, ни тяжелому грузовику. Дальше – полосатый шлагбаум. Возле него стояли вооруженные люди в камуфляже. Проверяли документы. Осматривали подозрительные машины.

Миров вышел из машины, чтобы подойти поближе.

Водитель «газели» открыл задние двери, показывая, что везет, и попутно спрашивал:

– Ну что, когда встали?

– Вчера встали! – ответил ему, видимо, уже привыкший к расспросам мужик с военной выправкой. – По решению горсовета шесть блок-постов вокруг Севастополя мы выставили. Будем держать оборону.

– Молодцы вы! – заметил водитель, закрывая двери. – А наши что-то в Ялте не шевелятся. А тоже бы надо! Укропы обещают направить «поезда дружбы».

– Ну, Севастополю нихто не указ! – ответил мужик и подал команду молодому бойцу у шлагбаума: – Открывай, Петя! Свои!

Когда их машина прошла шлагбаум, Миров снова сел в салон. Малиновский, трогаясь с места «вскачь», сморщил рассудительно нос:

– Быстро они сработали, севастопольцы. Народ у них тут мятежный.

По его тону Миров так и не понял, восхищается он горожанами или осуждает их.

Полусонный Бахчисарай встретил их краснокирпичными крышами ханского дворца. А также двумя стройными минаретами вновь отстроенной мечети. Вполне естественно в таком месте слышался призыв муэдзина на молитву. Тягучий и протяжный глас призывал правоверных мусульман оставить все свои дела и обратиться к Аллаху.

– «Бакче-сарай» в переводе значит «сад-дворец», – прервал молчание Малиновский. – Ханы не зря выбрали это место для резиденции. Видите, вокруг горы, а дворец находится прямо в долине. Так что тут свой микроклимат.

Они вышли из авто и направились мимо каменной колонны, украшенной орлом (так называемой екатерининской мили, какие устанавливались через каждые десять верст, когда Екатерина путешествовала по Крыму), к воротам. Остановились у тяжелых створок, над которыми на красной стене фасада было высечено редкое изображение двух сплетающихся змей. Полюбовались. И вошли.

Оказались на широком, вымощенном камнем дворе. В ханские времена тут, наверное, собирались войска, послы, просители. А теперь – туристы. Купили билеты. И Малиновский начал свой показ. Но не так, как местные экскурсоводы, а сразу – с «запретного», с гарема[20].

И теперь направлялись к гробнице любимой женщины хана.

А ведь Миров уже был в этих местах однажды. В молодости. Вместе с Татьяной. Поэтому Олега абсолютно не интересовали сегодня ни Соколиная башня, ни жилой корпус, ни ханское кладбище. Он вспоминал прошлое. Будто бы вчера все было.

Доехали они тогда автобусом от Севастополя до бахчисарайского автовокзала. А потом пешочком – все дальше и дальше в горы. Была безумная весна. Все цвело и пело. А они шагали мимо ворот этого ханского жилища туда, вверх, к Свято-Успенскому монастырю, к развалинам Чуфут-Кале…

В общем, прошлись они с Сергеем по обновленному ханскому комплексу. Наконец, набрели на здание, которое занимали художественная галерея и сувенирный киоск. Мирову пришлось потратить на памятные мелочи «драгоценные» гривны с изображением князя Святослава. И поговорить со словоохотливой тетенькой-смотрителем – так, слово за слово, о былых временах, о национальном составе экскурсоводов и служащих музейного комплекса, чтобы невзначай, ненавязчиво спросить:

– А вот в прошлый раз нашу экскурсию вела женщина-кореянка. Она у вас еще работает?

– Да, куда она денется?! Конечно. Она сейчас повела экскурсию на Чуфут-Кале. Приехали какие-то важные гости из-за границы. То ли из Финляндии, то ли из Норвегии. Спецзаказ, одним словом. Вот она их и повела.

«Все. Круг замкнулся! – мелькнуло в голове у Мирова. – Мы опять встретимся. И, удивительное дело, опять здесь же!»

И вот он уже чуть ли не бежал вверх по асфальтированной дороге. Туда, где раньше лежали руины. А теперь стояла восстановленная церковь Успения Богородицы…

…Ему двадцать четыре. Ей восемнадцать. У них полные рюкзаки домашней еды. Спальный мешок один на двоих и одеяло. Они молоды и влюблены. Идут верх по дороге – все выше и выше. Пока не натыкаются на пустынные развалины древнего города Чуфут-Кале. Через так называемые малые ворота входят они в этот таинственный город-крепость. Стоят у мавзолея дочери золотоордынского князя Тохтамыша, разглядывают руины мечети, удивляются глубоким колеям, проделанным в камне колесами телег последних жителей города – караимов. Заглядывают в руины караимских молитвенных домов – кенасов.

Наконец решают остановиться. Находят на склоне каменную пещерку. В ней сухо и уютно. А прямо в пещерное окно заглядывает цветущая яблоневая ветка, и открывается дивный крымский пейзаж. Стелют прямо на каменной скамье свой толстенный спальный мешок…

На всю свою оставшуюся жизнь запомнил Олег ее смугловатое, безволосое тело, налитые соками груди с круглыми сосками, опухшие от бесконечных поцелуев мягкие податливые губы.

«Шепот, легкое дыхание…»

Они лежат на каменном ложе, и она спрашивает его:

– Ну, теперь у меня будет ребеночек?

Группу он увидел издалека. Они спускались от Малых Южных ворот.

Сердце колотилось.

Неужели она? Неужели он наконец-то нашел ее?

Он видел издали черные волосы, восточный овал лица. Она! Не она?

Вот они остановились у каких-то руин. Она?

Что-то рассказывает своим спутникам. И…

…И тут он понял, что это восточная женщина, может быть, даже кореянка, но – не она!

Эта явно моложе…

Олег с гидом сидели в кафешке, что примостилась рядом с мостом через речку. Ждали, пока говорливая, полная, круглолицая хозяйка-татарка подаст им лепешки и отварное мясо. Говорили о том о сем:

– Мы, караимы, тут обитаем с незапамятных времен. Наш народ теперь уже совсем немногочисленный, – рассказывал Сергей, попивая чай из большой белой пиалы.

– А вот скажите, пожалуйста, – возвратился к прежнему круговороту мыслей Олег Павлович, – ведь караимов не выселяли из Крыма? А татар, болгар, армян и многих других Сталин отправил к черту на кулички. Смысл какой-то есть в этом? Откуда такой ярлык появился – «народ-предатель»? И что тут правда, а что – ложь?

– Название, такое обидное для татар, дал не Сталин. В Крыму было немало партизанских отрядов во время войны. Вот один из руководителей партизан и дал им такое название. Оно и прилепилось намертво. Сказать однозначно, что это так, конечно, нельзя. Но посудите сами. Серьезные историки считают, что так называемые коллаборационистские формирования в Крыму составляли к концу оккупации всего около сорока тысяч человек. Национальный состав их был разный. Были и русские, и украинские, и казачьи формирования. И даже Восточный легион. Но, конечно, самыми многочисленными были крымско-татарские. Около двадцати тысяч человек. Если принять ту численность населения, что была тогда в Крыму, то получается такая картина: почти все способные носить оружие мужчины крымско-татарского народа состояли в этих формированиях. Кроме того, из них был сформирован батальон «Schuma». А этот батальон занимался охраной главного концентрационного лагеря Крыма. Назывался он Красный. Сначала там держали пленных, а потом – всех врагов оккупационного режима. В нем погибли, по разным данным, от восьми до пятнадцати тысяч человек. И это, как говорится в России, лыко в строку, тоже было записано в вину крымским татарам. Ну, и вы же знаете, в Крыму проходила Ялтинская конференция. Поэтому полуостров «зачистили» от всех неблагонадежных элементов самым примитивным способом. Выслали и крымских татар, и болгар, армян, крымчаков…

– А после войны, говорят, были планы создать в Крыму еврейскую автономию?

– Ходили такие разговоры… Но ничем не закончились. Автономию создали на Дальнем Востоке…

Хлопотливая хозяйка с озабоченным видом подала на накрытый клеенкой стол лепешки и дымящееся блюдо с бараниной. Потом поставила рядом пиалы с сорпой.

– Кушайте, гости дорогие! – торопливо проговорила она и скрылась за дверью, где, судя по всему, находилась кухня (оттуда слышались звон посуды и голоса).

Гости принялись за ароматную баранину, и разговор на время утих.

Проголодавшийся Олег Павлович в этот обеденный перерыв анализировал новые данные. Увы, Татьяны он здесь не встретил. Но у «восточной подруги» узнал, что она перебралась на работу в Симферополь на какую-то ответственную должность в парламенте республики. Телефон подруга не дала. Посчитала, что не вправе.

А Олега грызли сомнения: «Как она воспримет мое появление? Может, я ей и даром не нужен?! Может, она счастлива! А я, как черт из табакерки, со своими воспоминаниями, сентиментальными соплями и запоздалым то ли раскаянием, то ли покаянием. И предложением начать новую жизнь. Да и возможно ли это?..»

Теперь ему стало страшно, что обретенная с таким трудом надежда на новую жизнь окажется иллюзией. И закружится все сначала – без надежды на радость, любовь и счастье.

Так сидел он, задумчиво жевал баранину, вздыхал и сомневался.

Но жизни все равно. Она идет вперед.

Перед глазами его снова встает дразнящая картина. Высоченный водопад. Со скалы срываются струи ледяной воды. И обнаженная Татьяна стоит под этими переливающимися в солнечном свете струями. Она смеется и машет ему рукой. Давай, мол, сюда! Он сбрасывает с себя все и заскакивает под обжигающий поток.

И они стоят, слившись под этим водопадом в сладком, долгом, таком долгом, что вот-вот задохнешься, поцелуе…

В это мгновение грезы его прервались самым прозаическим образом. Хозяйка чайханы принесла написанный от руки на листочке счет.

Олег оплатил его. Малиновский вышел покурить, а Миров отправился мыть руки после баранины.

Когда он собирался уходить, полная хозяйка нерешительно подошла к нему. Видимо, простая и добросердечная женщина хотела что-то сказать.

– Вам все понравилось? – теребя в руках салфетку, наконец, проговорила она.

– Да, спасибо! Все было хорошо!

Он видел, что она хочет еще что-то спросить.

– Мы видим, что вы человек не местный, – наконец решилась она. – И наверное, большой человек. Русский. У нас тут ходят… – она сбилась с тона. Потом поправилась и продолжила:

– Наш мулла и старейшины говорят, что если сюда придут русские, то нас снова выселят в Сибирь. Это правда?! – В ее голосе слышались растерянность и страх.

– Что?! – Миров вскинул брови. – Кто вам сказал этот бред?! Да вы плюньте ему в лицо! Чушь собачья!

И он торопливо вышел на улицу, где его ждал однофамилец маршала и советского министра обороны Малиновский. Миров, возмущенный до глубины души, рассказал ему о состоявшемся разговоре, на что караим задумчиво ответил:

– Это выселение теперь – как родовая травма для крымских татар! На нем теперь спекулируют все, кому не лень. Есть тут у них вожди – запугивают народ. А украинская власть старательно их использует в противовес русской общине Крыма. Политика… Разделяй и властвуй…

Прошло всего несколько дней, с тех пор как Олег приехал в Крым, но даже за это время все разительно изменилось.

В Симферополе уже не было никакой сонливости, присущей любой провинции. Центр города походил на растревоженный муравейник. Люди с растерянными лицами, нахмуренные и беспокойные, суетились, торопились, бежали куда-то. Эдик Доля тоже был занят. У него постоянно звонил телефон, он с кем-то перебрасывался короткими фразами.

– Да, сделаю! Вчера возили к базе песок. Привезли сорок тонн. В мешках…

Отзвонился. Спросил Олега:

– Ты на колесах?

– Машина стоит на стоянке у почтамта.

– Мне шеф поручил выяснить, что происходит сейчас у базы крымского «Беркута». Там начинается заваруха. Наши опасаются, что майданутые захватят базу. Оружие… Давай сгоняем туда?

По дороге заехали в гастроном. Купили омоновцам гостинцы.

У металлических ворот дежурили люди – несколько казаков и молодые парни приблатненного вида. В металлической бочке горел огонь. Все грелись. Они прошли на территорию. Там, прямо за воротами, стоял бронетранспортер. А окна казармы были заложены мешками с песком.

По ходу Эдик разъяснял обстановку:

– В Киеве назначили нового министра внутренних дел. Некоего Авакова. А он отдал приказ: «Беркут» расформировать! И наш, и севастопольский выполнять этот приказ отказались. А чтоб на них не наехали, решили забаррикадироваться прямо у себя на базе.

Они прошли внутрь помещения, прямо в кабинет, где «сидел на телефоне» командир крымского «Беркута».

Не отрываясь от разговора, он протянул им крепкую ладонь, а сам чеканил кому-то в трубку:

– Нет! Нет! Нет!

Миров с интересом разглядывал боевую обстановку. Командир выглядел устало, потный, какой-то запыленный.

Звали его Юрий Николаевич. Наконец он закончил разговор.

– Друг звонит. Говорит – вас больше нет! Вы расформированы. А как это нас нет?! Мы вот они! Стоим!

– Мы тут вам гостинцев привезли! Там, в машине. Заскочили на базар… – сказал Доля.

– О, это хорошо! У нас тут уже шаром покати. Держимся на подножном корму.

– Ну а у вас тут что? Обстановка? Шеф спрашивает!

– У нас абзац полный. Постоянно звонят из Киева. Требуют арестовать Януковича, который якобы сюда прилетел… Я тут вчера своих ребят тренировал. Очень жестко тренировал. Пояснял: вас теперь не бить будут, а убивать вас будут. Так что готовимся. Киев обещает прислать «поезд дружбы». Да тут и местные майданутые зашевелились. Второй день собираются у ворот. Но наш народ тоже собирается. Так что передай: мы держимся! Будем держаться, сколько сможем! Ну, а они пускай там что-то решают… Быстрее. А то, говорят, к нам Аваков должен вылететь. Разбираться…

– Завтра Константинов собирает депутатов на внеочередное заседание Верховного Совета. Будут решать… – обнадежил Эдик.

Они вышли на улицу и с удивлением увидели, что обстановка кардинально изменилась. У ворот базы собралась уже немаленькая толпа майданутых. Кого здесь только не было! Безусые юнцы в балаклавах, штатские, одетые в защитную униформу. Ультрас.

Над толпою реяли украинские «жовто-блакитные» флаги, виднелись плакаты: «“Беркут”, сдавайся!», «За единую Украину!». А возле ворот тоненькой цепочкой стояли малочисленные защитники штаба.

Олег машинально посчитал: восемь одетых в кубанки и камуфляж, судя по всему, крымских казаков. И несколько «ребятишек». Он с удивлением обнаружил среди них и своего дорожного знакомца – того самого горячего, порывистого Михаила, которого они с Демуриным подобрали на дороге из Киева.

Судя по всему, толпа пыталась выполнить указания киевских властей. С ревом подступала к воротам.

Один казак, показывая, будто рвет на груди рубаху, закричал:

– Сначала нас убейте! А потом мы вам позволим к ним прорваться!

Миров и Доля придвинулись поближе, чтобы услышать, о чем идет горячая дискуссия у ворот базы.

Седовласый, важный, в ладно сидящей форме, в фуражке с трезубцем старик лет семидесяти гордо вещал преградившим путь казакам:

– Я бандеровец! Теперь наша власть. Мы вам, москалям, покажем кузькину мать!

– А я – сын Советского Союза! – кричал ему в ответ Михаил, опираясь на черенок от лопаты. – Вы рано стартанули, сволочи! Народ на Юго-Востоке напугали. Теперь не пройдете…

– Мы этот «Беркут» поставим на колени, как в Ровно, как во Львове. Возьмем в заложники их семьи и близких. И поставим!.. – орал стоящий в первых рядах какой-то активный юнец с флагштоком.

– Врешь! Не возьмешь! – пытался ответить ему в перепалке какой-то приблатненный парень с наколками на руках.

«Все смешалось в кучу! И криминал поднялся на защиту “Беркута”, – думал Олег, уже ничему не удивляясь.

А рядом, по улице Куйбышева, тек поток легковых автомашин. Они притормаживали, сигналили. Водилы кричали из окон стоящим:

– Держитесь, ребята!

И – странное дело – Миров, оказавшийся между этими двумя противоборствующими силами практически случайно, явственно осознал, что его дело – вовсе не сторона.

Звонок от Доли прозвучал неожиданно.

– Узнал! Она работает в отделе у Маргариты Пономаренко. Но сегодня отпросилась по каким-то своим делам. А завтра будет на месте. Я дал им твой телефон, чтобы они передали ей. И сказали, что ты ее ищешь. Так что жди!

Но звонка от Татьяны Миров так и не дождался. То ли ей забыли передать, то ли она просто не хотела звонить ему.

Олег провел тревожный день на гудящих улицах Симферополя. Вечером они с Долей, что называется, посидели в гостиничном номере.

Говорили о нынешних делах. Потому что в данный момент им было не до воспоминаний о прошлом. Обоих напрягало будущее.

– Слушай, а что татары? Какой их интерес-то? Что они, извиняюсь за выражение, задницу рвут за Украину? – не удержался, задал вопрос Олег Павлович. – Ведь Украина им ничего не дала. Языка их не признала. И землей не наделила.

– Они всегда себя чувствуют обиженными. И пытаются что-то выгадать при любом историческом повороте. Выторговать. И сейчас тоже.

– И что они сейчас выторговали?

– Их вожак, Рефат Чубаров, в Киеве был. Прискакал сюда. Там ему пообещали пост спикера Крымского парламента. И квоту. Мол, в правительстве на всех постах будут их люди.

– Так уж на всех?

– На всех главных постах! Во всяком случае, половина уж точно.

– Ну, тогда понятно, за что они бьются.

– Более того. Меджлис принял решение под номером одиннадцать. Называется оно длинно: «О создании совместных территориальных штабов по урегулированию общественно-политической ситуации в Крыму региональными меджлисами, районными государственными администрациями и мэрами городов с участием правоохранительных органов». А, каково?!

– Так это же попытка захвата власти с помощью создания ее параллельных органов!

– Ну да! Пользуясь общим хаосом, татары в лице председателя своего меджлиса объявили, что они будут решать все проблемы.

Посидели, помолчали.

– Заварушка намечается знатная. Каша заваривается еще та. Украинская хунта, захватившая власть в Киеве, – с одной стороны. И ее ставленники в органах власти, возглавляемые Могилевым…

– А это кто у вас с такой фамилией грустной?

– Это премьер наш. Глава исполнительной власти… С другой стороны – Константинов с Аксеновым и «Русское единство», которое стало основой для формирования народного ополчения. А с третьей – еще и меджлис, претендующий на власть. Похоже, дело пахнет большой дракой… Татары точно пытаются оседлать волну. Чубаров заявил, что в Сакском районе он уже создал штаб.

– А план? План какой-то есть у Константинова?

– А хрен его знает! Похоже, плана нет. На завтра назначили внеочередную сессию парламента с нейтральной повесткой дня: отчет правительства, принятие постановления об общественно-политической ситуации в стране, восстановление конституционного порядка, гарантий автономии и прав крымчан.

– А поговаривают, что будет назначен референдум о присоединении к России?

– Да бог его знает, что там будет назначено! – махнул рукой Эдик.

«Была не была! Двум смертям не бывать, а одной не миновать! Пусть будет, как будет!» – подбадривал себя Олег, прежде чем звонить.

Мучительная неопределенность положения во всем достала его. И он наконец решился. Набрал заветный номер. Ждал чего угодно. Молчания. Проклятия. Холодности. Нежности.

Она отозвалась сразу. Как будто ждала.

И сразу он узнал ее легкий, веселый голос:

– Слушаю вас!

– Таня! Это я, Олег!

– Какой Олег? – в голосе появилась озадаченность.

– Я, Олег Мировой!

– Олежка, ты?! Какими судьбами? Сколько лет, сколько зим! Хотя чего там «сколько»? Почти двадцать два года. Ну, и как ты? Что?

– Я здесь, в Симферополе! Уже неделю ищу тебя. Хочу встретиться!

– Ну, это сложненько будет. У нас сегодня сессия парламента. И мы тут готовим документы. Ну, никак не удастся. Может, позднее? Завтра! Или послезавтра!?

Олег уже настроился на встречу и находился в состоянии «пан или пропал».

– Таня! Это очень важно для меня! Я не могу ждать. Давай сегодня. Хоть сейчас! Хоть ночью! Мне нужно тебя увидеть!

На том конце провода, хотя никакого провода, конечно, не существовало, похоже, прониклись. Помолчали. И уже другим, не таким легким и смешливым, тоном ответили:

– Ну, я, правда, не знаю! Я нахожусь в Пентагоне[21] с шести утра. Тут полно работы!

– Давай я приду туда. А ты выйдешь, хоть на минуту. Глаза в глаза поговорим. Не по телефону! – настаивал он.

Она задумалась. И, видимо, тоже что-то решила для себя. Скорее всего, ей, как и всякой женщине, стало любопытно, чего это он загорелся?

– Давай! Как доберешься – позвони! Я постараюсь выйти. Но только на минуту!

– Хорошо!

В принципе Олег был доволен. А точнее – ликовал. Главное – встретиться. А там он найдет, что сказать. Личная встреча – не телефон. Собрался быстро. Доехал до стоянки мигом.

А вот дальше пошли неувязки. Всю площадь перед зданием Верховного Совета занимали толпы татар и майданутых. Татары держали украинские «жовто-блакитные» флаги. Рядом с ними развевались красно-черные бандеровские флаги «Правого сектора». Дальше стояли с плакатами: «Я гражданин Украины!», «Я русский – хочу жить в Украине!».

Периодически толпа по команде сотников выкрикивала лозунги:

– Крым – не Россия!

– Банду – геть!

– Крым – Украина!

А затем – неизменное и неизбывное, разносившееся гулким эхом:

– Аллах Акбар! Аллах Акбар!

Кое у кого Миров заметил торчащие из-под полы длинных курток концы бейсбольных бит. У других в рукавах прятались металлические прутья.

Все-таки Олег пытался протолкнуться поближе, но тут его остановил милицейский кордон. А с той стороны кордона, почти у входа, он разглядел русские лица ополченцев и казаков.

Над ними реяли крымские флаги и российский триколор.

Перед толпой татар появился человек с бородой в круглой каракулевой черной шапке и с мегафоном в руке. Он что-то кричал. Толпа отвечала.

«Наверное, это и есть Чубаров!» – подумал Олег.

Все произошло почти в одно мгновение: перепалка, какие-то стычки. И вдруг толпа рвется к входу, разом заполнив все свободное пространство. Жиденькая цепочка невооруженных милиционеров пятится под напором «жовто-блакитников». Начинается чудовищная давка.

Раздается ни с чем не сравнимый вой. Стоны людей. Татары рвутся к входу. Милиционеры и казаки не дают им двигаться. Люди задыхаются, хрипят, кто-то орудует палкой. Пошли в ход флаги.

«Эх, ОМОН бы сейчас сюда!» – думал Миров, наблюдая, как татары таранили всей своей массой жиденькую цепь милиционеров. Рвались по головам, лезли к деревянным дверям парламента.

Но «Беркут» сидел у себя на базе.

А здесь в бой шли пожилые казаки, безоружные ополченцы, отставники. На его глазах смешались в кучу бараньи шапки, папахи, кожаные кепки, балаклавы, бейсболки. В какой-то момент стало ясно, что татары постепенно прижимают к дверям сторонников русского единства. И… вот в этот момент, видимо, поступила команда.

Милиционеры начали сливаться, растворяться, как соль в воде.

Прошло несколько минут, и сторонники русского единства, которые и так были в меньшинстве, оказались один на один со сторонниками меджлиса…

Миров, которого это невольное движение вовлекло само собою, выбрался к краю и отошел в сторону.

Где-то там, у ворот, началось уже ничем не прикрытое столкновение. А проще говоря, драка. Вдруг раздался победный гул.

Татары прорвались в парламент.

Он сидел в кафе неподалеку. Прилизанный официант подал ему чашку с дымящимся чаем. Улица и площадь перед Пентагоном опустели. Только изредка мелькали какие-то люди.

Толпа рассосалась, так как было объявлено, что сессия не состоится, потому что не удалось собрать необходимый кворум депутатов.

Она появилась ожидаемо и неожиданно.

Лицо круглое. Тонкие очки. Фигура стройная. В курточке, в джинсиках. Такая независимая. Ну, конечно, ей никак не дашь и сороковника. Можно даже обратиться «девушка». Что и сделал подошедший официант:

– А что будет ваша девушка?

Сначала он растерялся и забыл про цветы, которые купил в соседнем магазине. Но собрался. Преподнес.

Она попросила официанта поставить цветы в какую-нибудь посудину, тот забрал букет и вернулся через минуту с вазой.

В общем, пока происходили все эти маневры, Олег и Татьяна вели себя так, как будто расстались вчера. А сегодня встретились.

Татьяна, наконец, устроилась и… закурила тоненькую дамскую сигарету. Миров слегка обалдел.

Он нервничал. Он думал, что она заговорит о прошлом, о любви. Но разговор шел о дне сегодняшнем.

– Господи! – торопливо произнесла она. – Что мы сегодня пережили! Ужас какой-то! С утра пришли на работу. Еще темно было. Все в здании боялись снайперов. Представляешь? Само постановление сессии человек писал, сидя в туалете. А печатала его наша машинистка, лежа на полу. Вот такая сегодня была обстановка. Утром стали собираться депутаты. Кто сам пришел. А кое-кого ополченцы привезли. Между кабинетами по коридорам метались посланники Киева. Из Верховной Рады приехал Андрей Сенченко. Тут же Рефат Чубаров из меджлиса. Я его раньше видела. Вполне приличный, сдержанный человек. А тут весь в истерике бьется. По телефону куда-то звонит. К Владимиру Андреевичу заскакивает. И начинает голосить: «Будет море крови!» – Кому-то по телефону: «Вы продались Москве!» Как сумасшедший. Курит! Плюется! Бегает, орет… В общем, дурдом сплошной. Мы, а в аппарате работают в основном женщины, сидим, трясемся. Что будет? Что будет? В окна начали выглядывать. А там дикая толпа. А когда они ринулись на штурм и милиция разбежалась, я поняла: ну, все…

Миров всматривался в ее лицо и только теперь, когда уже прошло несколько минут, заметил, что молодость, красота и уверенность ее – это больше маска, результат усилий парикмахера и косметолога. А за нею скрывается испуганный и даже измученный человек.

И в ту минуту, когда он понял это, его охватило неизбывное чувство жалости и любви. Но он не перебивал, чувствуя, что надо дать ей выговориться.

– Начали регистрировать депутатов. Должно было быть для кворума шестьдесят три человека. А оказалось всего сорок девять. Остальные попрятались. Что делать? Чубаров с Сенченко обрадовались. Нет, мол, кворума. А без него сессия не легитимна. Только отложили сессию, как раздается рев толпы. Это татары, оттеснив наших ополченцев от боковой двери, ворвались в здание. Внизу татар встретили Чубаров и Аксенов. Сказали, что сессия не состоится. Чубаров вопит: «Крым победил! Сепаратистская сессия сорвана! Можно спокойно расходиться!» Тут новость приходит. Двух человек в этой толчее у входа насмерть задавили. Множество раненых. А один татарин прорвался – и сюда, на этаж. В приемную Владимира Андреевича. Глаза стеклянные. Орет как резаный: «Я пришел забрать твою жизнь! Убить тебя! Я – “Правый сектор”! Брал Межигорье Януковича!» Бьется в истерике, как припадочный. С пеной у рта. Похоже, обкуренный… А Владимиру Андреевичу каково?

Она наконец закончила тираду. Глубоко затянулась ароматной сигаретой. Выдохнула:

– Мы дождались, когда все затихло, и тоже стали выбираться. Господи! Что будет? Что будет дальше? Тут такие разговоры идут! Мол, скоро прилетят самолетом и придут «поезда дружбы». Начнут убивать, грабить….

Миров подлил ей в бокал вино и собирался сказать: «Все будет хорошо!» Но так и не сказал, потому что не хотелось врать. Он и сам толком не знал, что будет. А главное – ему самому теперь стало страшно.

Но все-таки решил, что надо переменить тему. Положил свою руку на ее холодную ладонь и произнес:

– Таня! Я к тебе приехал!

Она молча потихоньку убрала свою руку и насмешливо (но губы все-таки дрогнули) произнесла:

– Не прошло и четверти века, как ты о нас вспомнил!

Он потупил глаза. И молчал, пока подошедший официант ставил на столик кофе и убирал посуду.

Он хотел что-то объяснить, посмотрел ей прямо в подернувшиеся влагой глаза. Но она опередила его:

– И куда ты исчез тогда? Я ждала. Писала. А ты пропал! Почему? Отчего?

По ее дрожащим губам, по тому, как обозначились легкие морщинки на переносице, он понял, как ее жжет нахлынувшая старая обида.

– Я ушел тогда вместе с «Адмиралом Кузнецовым». На Северный флот…

– Ну хорошо! У вас, мужиков, долг, служба… Но почему ты не позвонил? Не написал тогда… потом? Я ждала. Спрашивала у ребят. Искала тебя. Господи, чего я только тогда не передумала!

Трудные вопросы. И трудные ответы.

– Мы целый месяц шли в Североморск. А потом… Потом мне сообщили, что ты вышла замуж, – он помолчал секунду, – за Мирослава… – И добавил, чтобы уж все было точно: – За Мымрина.

– Кто же сообщил?

– Были люди. «Добрые»…

– Вот как?! И ты, значит, обиделся? А со мной не надо было поговорить? И у меня спросить, что и как, – в голосе ее опять зазвенела старая боль и обида, – не удосужился за двадцать два года!

Он опустил голову. Что на это скажешь?

– Ты обиделся. И даже не стал интересоваться, что, почему? Хочешь знать, почему я вышла за него? Хочешь? Хочешь?

Он кивнул.

– Я тебе скажу! Когда ты исчез, я, конечно, надеялась. А потом, потом скоропостижно умер папа. От инфаркта. Мне было восемнадцать. И мы остались с мамой вдвоем. В чужом городе. Без поддержки. Без денег. Без работы. И все это, когда мир рассыпался на наших глазах. А я была беременна!

Миров аж подскочил в своем кресле:

– Как?!

– Так! Беременна от тебя! И куда мне было деваться?! А тут он. Мымрин! Танечка! Танечка! Ласковый такой. Помогал с похоронами папы. Мама просила меня. Я ждала. Ждала. Хоть какой-то весточки от тебя… А потом ждать перестала. И вышла за него. Можешь спросить, как мы жили. Сначала ничего. А потом, когда он понял, осознал, что я его не люблю, начал звереть. Жизнь стала адом. И я от него ушла. С годовалой дочкой на руках. Жили из милости на квартире у одной доброй тетки. Торговала на рынке. Чтобы не помереть с голоду… А теперь ты приехал. Благородный, добрый, с цветочками…

Ошарашенный Миров в эту минуту думал об одном:

– Зачит, у меня есть дочь…

– Это у меня есть дочка!

– Тань! Я виноват! Кругом. И не виноват. Так получилось. Все вокруг валилось. Меня вызвал начальник контрразведки и сказал: «Хочешь остаться живым? Вали отсюда, пока все не затихнет!»

– Поздно уже!

И не понятно было, о чем это она: то ли поздно, что уже вечер, то ли он поздно приехал.

– Я устала! Мне надо домой. Надо жить как-то дальше. Ты приехал. И уедешь! А мы тут остаемся. Как и тогда. На съедение этим майданутым! – Она вздохнула: – Видно, такая судьба. Знаешь, как в той песне. Про рябину и дуб. Хотелось рябине к дубу перебраться, да, знать, судьба такая – век одной качаться.

Она ушла. А он остался один. В голове пустота. И какой-то звон в ушах.

Его встряхнул телефонный звонок от Эдика.

– Ну что, встретились?

– Встретились! – вздохнул Миров.

– Судя по тону, хреново все.

– Хреново?

– Да, теперь надо начинать все заново. Кстати, ты где сидишь?

– В кафе. Недалеко от вашего Пентагона.

– Я сейчас подойду!

– Ну, давай! – Миров даже обрадовался живому человеку, потому что как представил, что надо пережить эту ночь одному, стало не по себе.

Доля появился так быстро, что Миров не успел допить свой бокал вина. Эдик был озабочен и деловит. Присел на краешек кресла, в котором до него сидела Татьяна. И взял быка за рога:

– Слушай, тут у меня одно поручение есть от самого, – он не назвал фамилию, но Миров сразу понял, что речь идет о Константинове. – Он попросил меня сейчас отвезти одно письмо. Но так, чтобы оно попало к адресату немедленно. А я что-то с утра заметил: за моей машиной, как приклеенная, двигается еще одна. Судя по всему, это ребята из СБУ. Вот я и подумал: мало ли что? Твое чудо-юдо на колесах?

– На колесах!

– Может, мы на ней рванем? Они ни в жизнь не догадаются! Ты-то здесь не местный, чужой. А догадаются, так и не догонят!

Мирова почему-то укололо слово «чужой». Но он промолчал.

– Давай съездим!

– Только письмо это жутко секретное! – шагая к стоянке, говорил Доля. – Нельзя, чтобы оно попало в руки к кому-нибудь еще, кроме адресата.

– Ну, ты прям темнишь. Кто адресат-то?

– Тут в санатории отдыхает один человек. Из наших. Бывший подводник. Служил на Северном флоте. Сейчас в отставке. Предприниматель. Зовут его Олег Евгеньевич Белавищев. Надо отдать ему это письмо во что бы то ни стало!

– Да ты, Эдик, не нагнетай! Надо – сделаем! А твоя тачка где?

– Да вон стоит! А позади нее через одну стоит их тарантас. Ждут, видно, когда я вернусь к своей машине. Только хрен вам, милые…

Черный тюнингованный «мерседес» тихо скользнул по улицам Симферополя. А на трассе, задействовав все свои шестьсот лошадиных сил, быстро помчал их к воротам элитного закрытого санатория.

За окном дремала столица Крыма. А ему не спалось. Яркий свет от реклам и шум какого-то движения на улицах не давали Мирову заснуть глубоко, по-нормальному. Он постоянно просыпался. И в голову его, как ночные воры в сарай, пробирались беспокойные мысли. Одна за другой. Они будили воспоминания, несбыточные надежды и горькие разочарования.

Этот «круговорот мыслей в природе» начинался с Татьяны. Потом перекатывался к дочке: где она? Кто? Чем занимается? На кого похожа? Знает ли хоть что-то о нем?

Теперь, Олег это хорошо чувствовал, он связан с Крымом не только воспоминаниями юности, но и кровными узами. Здесь его женщина. И дочь.

Покрутившись вокруг дней прошедших, Миров начал, как бусинки на четках, перебирать, перетирать в голове нынешние события. Киев. Крым. Что будет дальше?

«Все они уповают на Россию. Россия, мол, нам поможет».

А вот он лежит, не спит и сомневается: на родине правит бал так называемый либерализм. И люди без гражданского чувства. Люди мира. Что им за дело до надежд и переживаний русского народа! Им бы брюхо набить. Хорошо кушать. Хорошо какать. Это с одной стороны. А с другой? Если верх возьмут бандеровские недоумки, то России как государству тут не остаться. Базу Черноморского флота ликвидируют. А если флот выгонят – куда деваться морякам? В Новороссийск! Там что-то строят, какой-то «запасной аэродром». Но ни климат тамошний, ни местоположение не располагают. А народ куда? Это сколько людей надо будет переселить! Сотни тысяч! Моряки, их семьи. Беженцы. Опять как в девяностых. Да сколько ж могут русские бежать из собственной страны?! А америкосы поставят здесь свою базу. Поднимут свой флаг. И их черные матросики в белых поварских колпаках будут снимать русских девчонок в кабаках… И может, даже его дочь!..

Губы шевелились, произнося ругательства. «Мы тут будем гостями. И бандеровцы в бараньих шапках и свитках, настоящие выбл…ки, будут говорить через губу: «Чемодан. Вокзал. Россия».

От этих мыслей у Мирова голова шла кругом, сжимались челюсти. И закипела в груди давно забытая русская ненависть – к тем, кто лишает выбора.

Он шел по длинной утренней улице мимо скверов и домов, мимо памятника Екатерине Второй.

«Где же выход? – думал Олег Павлович. – Должен же быть какой-то выход? Кто-то должен положить предел этой вакханалии? Этому беспределу! Так продолжаться не может. Эта вечная беготня. А наши-то куда смотрели? Все эти великие дипломаты, политологи… Все профукали, проглядели. Все просрали… Думали, если газ даем дешевый, то за это все нам будут благодарны. Дурачье чертово! Дождались! А те работали. Тихо, тайно. Обрабатывали мозги. И вот теперь…»

Блуждающий взгляд Олега упал на величественный памятник, и ему показалось, что и сама Екатерина, и Потемкин, и Суворов, и все-все они смотрят с усмешкой и даже некоторым презрением на него… да что на него! На всех своих незадачливых потомков!

«И что теперь? Гражданская война? Бойня?! Народ тут настроен решительно. Вожаки есть. Тот же Константинов, Аксенов! Но и с той стороны тоже. Татары опять же… То-то полыхнет, когда пойдут сюда нацики с цепями, кольями, а за ними – орда мародеров, рейдеров, мошенников… И опять – передел власти, собственности…»

На подходе к зданию Верховного Совета Крыма Олег Павлович заметил нечто странное. На обочине улицы в ряд были припаркованы тентованные КамАЗы. А посреди улицы, сколько хватало глаз, бесконечной, уходящей куда-то вдаль линией стояли через каждые пять-семь метров люди. В камуфляже. В новых сферических касках. И с оружием. Но без опознавательных знаков на форме. Просто «зеленые, хорошо экипированные человечки». Стояли и молчали.

«Это сколько же их здесь? До хрена! – думал Миров. – Явная демонстрация силы. Но чьей силы? Кто они?»

Вот и площадка перед зданием парламента. Здесь группами стояли горожане. Тоже думали-гадали, расспрашивали друг друга.

Олег подошел к одной такой группке, которая кучковалась вокруг общительного, небольшого росточка, слегка комичного мужичка с трехдневной щетиной. Он рассказывал:

– Ночью. Ночью они приехали. Зашли в Пентагон.

– Как зашли? Там же охрана? – перебил его длинный, явно политичный старичок, из тех, что названы в романах Ильфа и Петрова пикейными жилетами.

– Да они просто взорвали дверь! И вошли. Охрану, ментов этих вывели на улицу. И отпустили. Потом стали обходить этажи. Я спал в подвале. В подсобке. Они меня разбудили, растолкали…

– Бухой, что ли, спал? – спросил крепкий, спортивный парень в кожаной куртке.

– Ну да! И попросили меня на выход.

– Так уж и попросили? – перебил старик.

– Может, по шее дали?

– Не, вежливо попросили. И даже пожелали хорошего дня.

– И какие они? Кто они?

– Хрен его знает, кто! Но какие-то они слишком вежливые…

Миров отошел от этой группы и двинулся дальше по длинной улице мимо КамАЗов. Странное дело. Каким-то шестым чувством он ощутил незримую связь между событиями нынешнего утра и своей вчерашней ночной поездкой. С письмом к бывшему адмиралу. Но перевести это интуитивное чувство в большее, в какую-то конкретную логическую мысль, ему так и не удалось, потому что его внимание быстро переключилось на новую «сцену у фонтана».

По этой же улице идут симферопольские девчонки, пять подруг, проходят мимо стоящего у обочины тентованного КамАЗа. Возле него на страже стоит молчаливый «зеленый человечек» в полной экипировке, с маской на лице. Девчонки щебечут о своем.

Но вот одна разбитная в коротенькой юбчонке начинает заигрывать, проходя мимо часового:

– Ребята! Вы откуда такие красивые и важные?

– Вы чьи такие суровые? – подхватывает вторая – черноглазая и грудастая.

И, видно, не выдерживает солдатское сердце. Откликается. Зеленый, не зря же он «вежливый», не может не ответить девушке. И так негромко, но звонко, сквозь свой «намордник» произносит:

– Мы свои!

Олег, проходя мимо, услышал это оканье и сразу почувствовал северный вологодский говор. «Господи, – вихрем пронесся у него в голове рой мыслей, – это же наши! Наши пришли! Русские! Россия! Россия пришла на помощь! И демонстрирует силу! Предупреждение всем, кто хочет устроить здесь кровавую бойню».

И сразу потеплело на душе.

– Равняйсь! Смирно! Вольно!

Он стоит в строю. Рядом со всеми. Одетый, как и все. Камуфляж. Бушлат. Кубанка.

И ждет приказа.

С утра Миров вышел из гостиницы, чтобы ознакомиться с обстановкой в городе. А сейчас стоит правофланговым в четвертой роте симферопольского ополчения. Рядом с ним казак Михаил. Тот самый, которого он подобрал в степи под Корсунью. В ряду через несколько человек видна грудь его водителя.

Они здесь. А «мерседес» – на платной стоянке.

А получилось это так. Утром Демурин явился к шефу и заявил: «Хочу записаться в местное ополчение. Чтоб хоть как-то помочь своим». Миров подумал. И разрешил. А потом спросил сам себя: «А что я? С Татьяной пока получилось, как получилось. Уезжать я не намерен. Другие чем-то заняты в эти дни. Так почему бы и мне не помочь по мере сил? Социальное положение здесь мое не определено. Я теперь не “лайт-олигарх”, а Миров. Странник. Человек без определенных занятий.

Да, кстати говоря, у них в ополчении полно богатых и успешных. Приезжают на дорогих иномарках, ставят на стоянку, а сами – в строй. Так чем я хуже их?»

Так он оказался в роте. И нашел свое место в строю. При его росте оно оказалось на правом фланге.

Раздалась новая команда:

– Разойдись!

Командир, бывший офицер Советской армии Самвел Мартоян по телефону выяснял обстановку, а ополченцы, покуривая, говорили о том о сем. Казак Михаил, потягивая зажатую в кулак сигарету, повествовал о вчерашнем деле – встрече «поезда дружбы». В выражениях не стеснялся:

– Они, суки, думали, что будет, как в Киеве. Или под Корсунью. Одначе ошиблись! – Михаил сплюнул желтой слюной на брусчатку и запальчиво, даже с истерической ноткой продолжал:

– Мы их уже ждали! С железными щитами, с дубинами, черенками от лопат. Мужики из исторического клуба даже кольчуги и латы пододели. Выстроились мы на перроне. Тыщи две нас. Стоим. Ждем. Ну, сволочи, зверье, щас мы вам покажем! Думаю, только из вагона рванут – сразу вдарю! В колья возьмем! Подходит поезд. Все подготовились. Подтянулись. Стоим… А никого в вагонах нету. Пусто. Струсили, сволочи! Высадились в степи. Бежали, хреновы вояки! Им только с безоружными воевать. С бабами, стариками и детишками. Бандеры, ё… Это им не Корсунь, где нас в автобусах жгли…

Раздалась команда на построение. Из здания возвратился Мартоян. Вышел. Стал перед их сотней – приземистый, угловатый, крепкий такой. Сказал:

– Сейчас я беседовал с новым премьером. Аксенов сообщил, что в наш аэропорт должны в ближайшее время прилететь каратели. Сергей Валерьевич нам поставил задачу: блокировать взлетную полосу и не дать сесть самолетам из Киева.

– А кто такой этот Аксенов? – спросил кто-то из рядов.

– Сергея Валерьевича утвердили премьером правительства Крыма на проходящем сейчас заседании парламента. Он теперь у нас – исполнительная власть!

– А, это тот, что пытался развести нас с татарами?

– Да.

– А татары-то притихли! – заметил стоящий рядом с Мировым ополченец.

– Притихнешь тут, когда у них зачищают схроны с оружием. Оружие изымают.

– Во как! Молодцы! – восхитился Михаил.

– Разговорчики в строю! – совсем по-военному скомандовал Мартоян. – Сейчас берите во-он там черенки от лопат. И готовимся к погрузке.

Через полчаса тентованные КамАЗы двинулись по вечерним улицам Симферополя в сторону аэропорта. Мужики понимали, что дело их отчаянное, поэтому на душе у каждого была тревога. Но и решимость – не допустить карателей в город, не дать разгромить парламент не дать разогнать людей.

Дорога не заняла много времени. Выгрузились в темноте, молча. Так же молча вышли на освещенную площадку у неказистого «пластмассового» здания аэровокзала. Двинулись в сторону решетки, окружавшей летное поле. Откуда-то из темноты к ним навстречу вышли дежурные милиционеры. Остановили. Отцы-командиры провели свойские, неспешные переговоры. Благо милиция здесь дежурила своя, местная.

Через несколько минут двинулись толпою дальше. Напряжение нарастало. Подошли к металлической решетке, через которую собирались попасть на поле. На воротах замок. Тишина.

– А бочки с горючкой забыли! Оставили в машинах! Надо вернуться. Забрать! – предложил Михаил. – Айда обратно за ними!

Михаил, Олег, Андрей и еще несколько ополченцев вернулись и принялись сгружать бочки. Подтащили их к ограде. В это время люди взялись за ворота.

– Ну, что, начали! – скомандовал Самвэл.

И ополченцы дружно навалились, уперлись черенками в железо. С первого натиска одолеть тяжелые металлические ворота не удалось. Принялись их раскачивать. Туда-сюда. Туда-сюда. Металл выгибался и выкручивался.

Еще раз всей массой, дружно навалились на решетку, и ворота с грохотом рухнули на летное поле.

Рота прорвалась! Вперед! Вперед!

Подсвечивая себе фонариками, торопясь, они бежали по бетонке к взлетно-посадочной полосе. Наконец добрались. Подтащили бочки с дурно пахнущей горючей смесью. Самвел расставил народ по всей длине полосы.

– Зажигай факелы!

Загорелись обмотанные полотенцами самодельные факелы. Задача почти выполнена. Теперь летчики уж точно увидят, что на полосе горят огни. Поймут – садиться нельзя.

Шли минуты. Самвел позвонил Аксенову. Доложил:

– Сергей Валерьевич, я на взлетной полосе! Готов поджечь бочки! Ждем команды!

Время тянется томительно медленно. Наконец приходит ответ:

– В Киеве уже знают, что аэропорт заблокирован. Так что теперь они не сунутся! Можно уходить!

Это известие вызвало у народа неподдельное ликование:

– Ура! Дело сделано! Ну, ребята! Мы молодцы! Можно уходить.

Рота превратилась в толпу и начала обратное движение к светящемуся в темноте зданию аэропорта. Все были радостно возбуждены. Напряжение спадало. Но на подходе к зданию терминала откуда-то из бокового входа навстречу им вышла группа с автоматами.

В толпе поднялся шорох:

– СБУ! СБУ!

Они остановились.

Олег, как и все, крепко сжал свое единственное оружие – черенок от лопаты. Из группы эсбэушников вышел человек. Миров глазам не поверил, даже потер их ладонью: Мымрин! Мирослав!

Вот где в прямом и переносном смысле снова пересеклись их стежки-дорожки.

– Вы хто? – повелительным тоном, не обещающим ничего хорошего, начал разговор эсбэушник.

– Мы – народное ополчение Крыма, – спокойно-примирительно ответил ему командир роты.

– Зачем вы сломали ограду?! – повышая тон и взвинчивая себя, закричал Мымрин. – Вы знаете, что это режимный объект!?

– Мы сломали. Мы и починим! – мирно ответил Самвел.

– Значит, вы местные?

– Мы местные!

– Так вот, местные господа! У вас две минуты, чтобы сдать оружие! – орал Мымрин.

– У нас нет оружия!

– Время пошло!!!

Напряжение росло.

Мымрин заметил среди ополченцев Мирова. На секунду их взгляды пересеклись, и лицо врага перекосила гримаса ненависти. Миров видел, как дрогнула рука, сжимавшая приклад автомата.

– Оружие к бою! – скомандовал Мымрин.

И как в замедленной съемке, поднялись на уровень груди черные стволы. Клацнули взводимые затворы.

«Ну, все, конец!» – как-то отстраненно подумал Миров. Но страха в его душе почему-то не было. Скорее, тихая ярость. Та самая, бессильная, безнадежная русская ярость, которая заставляет рвать в последнюю минуту рубаху на груди. И кричать в лицо врагу: «Стреляй, сволочь!»

Все понимали: сейчас раздастся последняя команда «Огонь!» – и всех их положат прямо здесь, на бетоне, перед терминалом.

Миров слышит позади себя чей-то молитвенный шепот: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий! Помилуй мя, грешнаго! Пронеси чашу сию!» Он тоже мысленно прощается со всеми. Но глаз не опускает… Секунды бегут…

Что это?

Раздается звук двигателей. Позади них загорается свет. Этот свет бьет прямо в лица стоящих впереди с автоматами наизготовку эсбэушников. Слепит их. Они начинают морщиться. Чертыхаться. Ополченцы оглядываются. И видят: один за другим выезжают на поле армейские грузовики. Разворачиваются. Строятся в линию. Из них выскакивают «зеленые человечки» в полной экипировке. С оружием наизготовку. Занимают позиции. Подходят к ополченцам сзади.

Раздается голос:

– Что здесь происходит?

И опять Миров, а вместе с ним и вся сотня чувствует, что это свои. Кто-то кричит в толпе: «Россия, вперед!» Этот крик подхватывает сотня голосов. И начинают скандировать:

– Россия, вперед!

Кто-то истерически смеется. Кто-то заводит песню. Люди обнимаются. Плачут. У Мирова дрожат колени. Он пытается идти навстречу солдатам. И не может. Чувствует, как слезы сами собой текут у него по щекам.

Рядом всхлипывает Михаил. И пока царит радостная сумятица, свет от фар как-то незаметно растворяет эсбэушников.

Они как призраки исчезают в темноте.

Уже сидя под тентом направляющегося в город КамАЗа, Миров задремал. А в гостинице, впервые за много дней, заснул спокойно, с мыслью: «Много еще будет всего впереди. Но теперь ничего не страшно. Что бы теперь ни случилось здесь, теперь мы не одни! За нами Россия!»

Утро туманное. Туман окутывает дома и улицы. Делает призрачными силуэты людей. Заставляет водителей усиленно таращить глаза в поисках зеленого сигнала светофора.

Но этот туман обнадеживает Олега. Потому что он – предвестник весны. Теплый воздух пробивается сюда, смешивается с зимним холодом, повисает пеленой над полуостровом. Пройдет еще час-другой. Ветер развеет туман. И обязательно выйдет солнце.

Они с Андрюхой завтракали в гостинице. Завтрак всегда тут один и тот же: овсянка, яйца, сосиски, хлеб с маслом.

Андрей завел разговор:

– Севастопольский «Беркут» перекрыл въезды в Крым. Все три!

– Ну и что? Это хорошо! – гудел Миров с набитым ртом.

– Шеф! Их всего двадцать четыре человека! Они просят поддержки. На Чонгаре, что к нам ближе всего, – семеро. Если правосеки попрут дуром, они не удержатся! Мы с ребятами хотим выдвинуться туда, чтобы хоть как-то их поддержать!

– Ну и что от меня требуется?

– Да я за разрешением! А вы пока сами поездите здесь!

– Вот что, дорогой, – ни минуты не сомневаясь в своем решении, сказал Миров, – я тоже поеду с вами!

Что-то изменилось в нем после прошедшей ночи, внутри, будто переродился человек. Если раньше Олег Павлович долго прикидывал, сомневался, то теперь в его голове порядок и четкость. После пережитого он точно знал, что надо делать.

Голому одеться – только подпоясаться, говорит русская пословица. Но в данном случае Миров с Демуриным собрались капитально. Загрузили в багажник все, что могло пригодиться в длительном стоянии на Чонгаре. Палатку, спальники, консервы. С собой посадили еще двоих казаков и рванули.

Доехали быстро. Сами не заметили, как впереди показался Чонгарский мост. Перед ним блокпост из мешков с песком. Будка с российским триколором, бетонные блоки. Естественно, шлагбаум. Рядом бронетранспортер.

Командир Севастопольского ОМОНа принял их под свое крыло со сдержанной радостью и озабоченностью:

– Мало нас, – вздохнул он, поправив берет, – а там, – показал рукой за мост, – накапливается «Правый сектор». Если пойдут буром – нам их не удержать. Одна надежда, что подойдут наши. Но когда подойдут, кто знает…

Разъяснил обстановку и сразу поставил на дежурство вместе со своими бойцами. Они уже сутки фильтровали на блокпосту проходящий с Украины поток. Шла боевая работа. Миров, надев повязку и взяв первый раз в жизни милицейский жезл, остановил первую машину. Двое омоновцев взяли ее на мушку. Мало ли кто едет и что задумал… Андрей со своим старым знакомцем Михаилом попросили документы и осмотрели салон и багажник.

Работа спорилась, хотя и слышалось иногда из салонов недовольное ворчание.

Отстояв свою смену, пошли отдыхать в палатку, а на их место заступили новые ребята. Вздремнув, Миров с Демуриным отправились на импровизированную кухню поесть. Сегодня на обед им выдали по банке тушенки с хлебом.

К вечеру ситуация улучшилась: из села Чонгар приехал мужик с продуктами. Селяне, прослышав о том, что «наши» стоят, чтобы не пустить в Крым банды «правосеков», подвезли на «Ниве» продовольственный запас в виде сала, банок с разными соленьями и вареньями, а также свежеиспеченным хлебом.

К ночи движение спало. Останавливать и проверять стало некого. Но старший наряда – усатый, небритый омоновец, «сурьезный» парень Виталий, словно чего-то ждал и постоянно выходил с автоматом по мосту вперед. Стоял там подолгу, прислушивался.

Миров, закутавшись в одеяло, подремывал у костра. Было зябко. Он подтянул под себя обутые в меховые ботинки ноги и подумал: «Эх, надо было валенки купить! Только где ж их тут купишь, когда тут юг!»

Мысли катились плавные, понятные, а главное – простые: «Отстоим Крым. Встретимся с Татьяной снова. И без нее я теперь не уеду отсюда. Своего добьюсь! Конечно, ее обиду понять можно. Но сегодня не девяносто первый. И даже не двухтысячный. И мы другие. И люди другие. И страна наша другая…»

Не заметил, как заснул, и проснулся от громкого голоса Михаила:

– Твою мать! Кто-то едет!

Олег вскочил, посмотрел на мост, погруженный в утренний туман. Но Михаил его поправил:

– Из Крыма едут!

– Кто это может быть?

– Ребята! Тревога! К бою!

Из палатки начали вылезать омоновцы и ополченцы. Все повернули головы в сторону дороги на Чонгар, откуда медленно приближалась вереница огней. Через несколько минут в предрассветном тумане показались пассажирские автобусы с табличками на лобовом стекле «Люди». Все насторожились. Хрен его знает, кого это несет в четыре часа утра? Автобусы остановились. И из первого вышел статный, крепкий мужик, перепоясанный кожаной офицерской портупеей. В кубанке с алым верхом. И, конечно, с пышными усами, в которых пряталась добродушная усмешка.

– Ну, хто тут главный? Кубань идет на помощь!

Вышел вперед командир.

Вновь прибывший приложил руку к кубанке и представился:

– Атаман Кубанского казачьего войска, есаул Сидор Кравченко! – протянул руку. Обнялись.

Через минуту все разъяснилось. Это прибыла на помощь первая сотня казаков. Люди горохом начали высыпать из автобусов. Тащили из багажников баулы с амуницией, палатками, котлами и разной другой утварью, которая требуется для жизни в полевых условиях. Блок-пост ожил. Сотня одетых в камуфляж, организованных и сплоченных бойцов, знающих, что и как надо делать, словно муравьи таскали, ставили, размещали привезенные с собой вещи.

Когда взошло солнце, лагерь кубанцев и донцов предстал перед Мировым со товарищи во всей своей красе. Ровные ряды больших зеленых армейских палаток.

– Что-то наши с полевой кухней отстали, – волновался Сидор и принялся звонить по телефону, объяснять дорогу к лагерю:

– Вы на развилке, похоже, не там свернули. Надо было направо! Да-да, там, где указатель сбит. Во-во! Это и есть дорога на Чонгар. Двигайтесь по ней! И через полчасика будет село. А уже за ним и мы.

И действительно, минут через тридцать на трассе показался большой зеленый «лендкрузер-100» с полевой кухней на прицепе. Чтобы водить такого монстра, требуются права на автобус, так как у него салон на десять сидений. И задняя дверь – действительно дверь. Но в этой машине было не десять человек, а всего четверо.

С интересом всматривался Миров в лица выходящих. Первым выскочил на замороженную дорогу водитель. Широкоплечий прапорщик с белобрысым чубом из-под щегольской кубанки. «Старый вояка», – подумал Миров.

А вот и второй… Белая голова, белая борода, черная сутана. Поверх нее – черная куртка. Это же… отец Анатолий! В миру Казаков! Старец, которого он оставил на Афоне!.. Хочешь верь, а хочешь не верь глазам своим. Миров поверил и устремился навстречу.

Он подскочил к отцу Анатолию и неожиданно даже для самого себя кинулся обниматься – как с родным.

Тот, недоумевая, кто это обхватил его медвежьими объятиями, посмотрел в раскрасневшееся лицо Мирова.

– Боже ж ты мой! Боже мой! Ты здесь?! Вот где довелось встретиться! Вот как Господь управил!

И посыпались один за другим вопросы: «Как же ты уехал? Да когда приехал? Да почему? Да отчего?»

– Когда ты уехал, мне стало так тошненько, – говорил отец Анатолий, – так что я тоже решил выйти к людям. Сначала – в наш монастырь. А потом – к грекам, к их властям. А те уж меня и депортировали, как я и думал, в Россию. А тут такое творится! У всех на устах Крым, Крым! Поднимается волнение народное. Я – к друзьям. Что ж мы, не русские, что ли? А от них к товарищам моим боевым – казакам. Вместе, еще в мою бытность офицером, в Чечне были. И вот так вот решились. А где тут сейчас самое горячее место? Чонгар! А ты-то какими судьбами?

– Ты же сказал тогда – ищи, где потерял. Вот я и ищу.

– Эй, ребята, что стали? Давай разгружаться! – к ним подошел мужик богатырского телосложения, в плечах, как раньше говорили, косая сажень. Стан уже не тонкий, но без пуза. Лицо круглое, а лоб высоченным куполом. С залысинами. Глаза тоже необычные. Спокойные такие. «Твердые», – определил Миров. Твердые, но одновременно теплые, глубоко посаженные, внимательные глаза. Одет просто. Но удобно и дорого. Не в камуфляже, а в цивильной куртке с меховым воротником. Кожаные перчатки. Щегольские меховые канадские сапоги на тракторной подошве.

Анатолий представил их друг другу полушутя:

– Мой друг детства, великий человек Александр Дубравин! А это мой афонский искатель мира – Олег Миров. Я тебе рассказывал о нем.

Поздоровались. Рука у Дубравина оказалась теплая и неожиданно мягкая. Во время этого мимолетного рукопожатия, заглянув Александру в глаза, Миров почувствовал в этом человеке твердое, нерушимое спокойствие: «Странный человек… Кругом напряг, чуть ли не война. Такая дорога. Переправа. А от него веет миром, покоем, тишиной. И силой. Странный!»

Багажный отсек зеленого «крокодила» до самого потолка был загружен вещами – спальниками, одеялами, котлами, газовой плиткой, складными стульями. В общем, всем, что нужно для более-менее комфортной жизни.

Миров привел вновь прибывших в армейскую палатку, где квартировал и сам. Они тут же поставили свои раскладушки в углу. Разожгли чугунную печку-буржуйку. Водитель, назвавшийся Виктором Палаховым, отправился к начальству, чтобы выяснить порядок действий. А Миров, Казаков и Дубравин присели у огонька, чтобы попить чайку, передохнуть после дальней дороги и поговорить.

За стенами палатки кипела жизнь. Казаки развели костры, повара принялись готовить на всех горячую пищу. Где-то чуть поодаль, словно для пробы, робко заиграла гармошка.

Даже по звукам было понятно: это не праздные туристы приехали, не табор цыганский прикочевал – это стали биваком военные люди.

Поговорить друзьям особо не удалось. Раздалась команда на построение. На улице светало. И сотня в лучах рассветного солнца вытянулась в две шеренги вдоль дороги.

Сидор Кравченко, перепоясанный офицерскими ремнями, прохаживался вдоль строя ядреных мужиков. Ставил задачу:

– Не допустить прорыва «правосеков» через мост на Чонгар… Держать оборону до прихода подкреплений… На посту во время дежурства вести себя вежливо и культурно… Показать всем, что донское и кубанское казачество – это дисциплина, порядок… Мы – одна семья…

После построения командиры взводов собрались в штабной палатке, чтобы составить график дежурств, расставить людей по постам. А Миров и его новые друзья-товарищи решили начать день с завтрака. На походный столик, покрытый скатеркой, выставили консервы из рюкзака, достали казачьей домашней колбасы и сала: куда ж без него – Украина!

Только разлили на четверых по рюмашке, как откинулась пола палатки и вошел Сидор. Поприветствовали стоя, как командира. Пригласили к столу, как дорогого гостя.

– Ну, за встречу! – произнес тост Дубравин.

– Друзья встречаются вновь! – добавил отец Анатолий. – Ну, вздрогнем!

Но сам не выпил, отставил рюмку в сторону.

Остальные выпили дружно. Сотник тоже принял стопочку, крякнул, обтер усы и потянулся за сальцом. Ели молча, как едят усталые, много работающие люди. После второй разговор оживился. Сидор перечислил сделанное:

– На посты встали. Сменили ребят. Каша варится. Народ вроде разместился. Надо дать чуть отдохнуть. И начнем рыть окопы. Сразу не получится. Но поспим – и начнем.

– А как вы добирались? – поинтересовался Олег, пытаясь понять, как это казаки успели все сделать так быстро. Ведь там граница.

– На пароме! Из порта Кавказ в Керчь, – ответил ему губастый белобрысый прапорщик. Переправились. Украинцы не препятствовали. Они в трансе. А тут нас никто не ждет. Мы стоим. Холод собачий. Дождь со снегом идет. Транспорта нет. Вымокли. Рядом храм … Андрея Первозванного, кажется. Зашли туда помолиться. Там нас батюшка встретил. Спрашиваем, где бы нам на время разместиться? Обсохнуть… транспорта дождаться. А батюшка: «В храме. Полы у нас теплые. Затопим – согреетесь, отдохнете, и вперед». Так и получилось.

В палатку, видно, сменившись с поста, зашел Андрей. Подрагивая от холода, присел за столик сбоку. Ему налили. Выпил.

– Ну, что там? – спросил на правах начальника Миров.

– С той стороны автобусы подошли. Четырнадцать штук мы насчитали. С флагами «Правого сектора». Мы их остановили. Сказали, что не пропустим. Стоят пока. Думают. Может, готовятся к прорыву. Ребята из разведки пришли. Говорят, они там «Град» подтянули. А у нас что? Одни охотничьи ружья. Да семь автоматов…

– Ты не боись, парень! – прервал его речь Сидор. – За нами в паре километров Российская армия стоит наготове. Так что ничего тут бандеровцам не светит! Там такая техника, что в случае чего их одним ударом смахнут. Как мух…

И, видимо, решив, что сказал вполне достаточно, перевел разговор на другое:

– Опередили мы их, голубчиков! Чуть-чуть, но опередили!

А Миров расспрашивал Анатолия совсем о другом:

– Я вот никак не пойму, откуда вы друг друга знаете? Вроде все люди разные…

– С войны, – ответил отец Анатолий, он же – бывший подполковник. – С Чеченской. Там познакомились. И с кубанцами, и с донцами. Тут есть немало интересных ребят даже из Вешенской, где Шолохов жил.

– Есть даже один потомок его героя, казака Харлампия Ермакова. Ну, который Гришка Мелехов! – заметил значительно Сидор.

– Не героя, а, наверное, прототипа героя? – поправил интеллигентный Олег Павлович.

– Хрен редьки не слаще! – согласился Кравченко. – Главное, сейчас все в одной упряжке, в одном порыве. И белые, и красные. Все за своих поднялись.

– А мы с Алексеичем с молодых лет рядом идем, – подал голос бывший прапорщик Палахов.

– Надо пойти проветриться, – сказал Дубравин.

Все поднялись из-за стола, вышли на улицу: мороза нет. Солнышко светит. Оттепель.

Дубравин оглянулся, радостно так потянулся и, словно улавливая общую мысль, засмеялся:

– Отцы! А ведь сегодня – первое марта! Весна идет. Крымская весна!

День выдался беспокойный. С утра рыли окопы. Долбили мерзлую землю ломами. Вгрызались в грунт. Дежурили по очереди на пропускном пункте. В принципе граждане проезжающие с пониманием относились к их работе. Подавали документы, открывали багажники своих автомобилей.

Однако встречались и отдельные несознательные личности, которые, несмотря на все предупреждения, вступали в дискуссию или пытались как-то проскочить.

Таких останавливали, вели разъяснительную работу.

Но сегодня был один отчаянный случай.

Миров поднял жезл и указал потрепанной «газельке» место, где она должна остановиться. Водитель – молодой, краснощекий хлопец, как потом выяснилось, с Западной Украины, – сигнала не воспринял. А наоборот – с места рванул в карьер и стал резво уходить по трассе в сторону села. Ровно через двадцать секунд была организована погоня. «Патриот», конечно, «газельке» не товарищ. Но пуля летит быстрее. Шины «газели» с шипением опустились до ободов, и фургончик начало мотать по дороге.

Хлопец остановился. Били его недолго. Так, заехали пару раз для острастки в ухо-горло-нос и отпустили душу на покаяние.

«Газельку» обыскали. И нашли в ней обрез да короткоствольный автомат с запасными обоймами. Хлопчика немедленно повязали и отправили в местные правоохранительные органы.

Когда Миров со товарищи отвезли изъятые у «газелиста» вещдоки, то по дороге обратно встретили в степях колонну автобусов. На лобовых стеклах – огромные портреты Рамзана Кадырова. Внутри – бородатые нохчи в камуфляже и беретах.

Подошли. Поздоровались.

И тут в бородатом, огромном, похожем на медведя, чеченце отец Анатолий узнал Вахида Сулбанова. Ну, что делать? Друзья встречаются вновь!

Оказалось, это военнослужащие из бывшего батальона «Восток». Получили задачу – выдвинуться в район Бахчисарая и там приступить к патрулированию в селениях крымских татар. Да вот в ночное время слегка заплутали в бескрайних полях.

Ну, что ж! Это свои, нохчи!

Перекинувшись парой фраз, отец Анатолий показал им на карте верную дорогу. И автобусы, с трудом развернувшись на узкой трассе, двинулись дальше. А они постояли еще немного. Поговорили за жизнь в том духе, что вся Россия поднялась за Крым. И что не только из Татарстана едут проповедники и депутаты, чтобы объяснить ситуацию неразумным здешним татарам, но и другие мусульмане поведут товарищей правильным путем. Укажут, так сказать, дорогу в светлое завтра. Естественно, после этого заговорили о крымских татарах. Об их нелегкой судьбе.

Точка зрения, которую высказал Дубравин, сильно заинтриговала Олега. А сказал он вот что:

– Что ж жалеть и судачить по этому поводу. У каждого народа, как и у каждого человека, есть своя карма, которую он нарабатывает за всю жизнь. Вот и они. Сотни лет их основным промыслом были набеги на земли окружающих их народов. Сотни лет они угоняли в рабство людей. Самые богатые и многолюдные невольничьи рынки были в Кафе, нынешней Феодосии. Отсюда, из Крыма, рабов отправляли в Турцию, Сирию, Египет и дальше. Слезы, страдания, горе невольников накладывались на карму крымских татар. В мире ничего не бывает без последствий. Без наказания за грехи наши. И во время Великой Отечественной многие татарские мужчины пошли на службу к немцам – во вспомогательные войска или полицейские формирования. По всей совокупности и наступила расплата. Все говорят сегодня – почему? За что? Нельзя же обвинять весь народ! Это мы рассуждаем по-человечески. А закон кармы – он неумолим. И Сталин выступил как его человекоорудие. И если народ не хочет понять и принять, как у них говорится, волю Аллаха и изменить свое отношение к миру, он будет подвергаться новым испытаниям. Ведь не зря же в России существует пословица: на обиженных воду возят.

– Конечно, депортация – это психологическая травма для крымских татар, – дипломатично высказался по этому поводу отец Анатолий. – И немало исторического времени пройдет, пока они отойдут от этого шока. И поймут глубинные смыслы всего произошедшего с ними…

– А у судьбы русских есть кармическое? – спросил взволнованный необычным поворотом разговора Олег.

– Конечно! – ответил Дубравин. – Мы слишком добрые! И доверчивые! И за это нас тоже бьют.

– Но разве доброта может быть плохим качеством? – удивился Миров. – Ведь наши классики гордились, превозносили святой русский народ?!

– Классики много чего понаписали, – хмыкнул Дубравин. – Если бы мы не верили всему, что вещали нам западные проповедники, разве бы мы развалили свою страну, чем обрекли себя на мучения? Мы получили урок! И теперь здесь, в Крыму, пытаемся исправить ошибки, допущенные нашими прекраснодушными вождями в лице Горбачева и Ельцина. Конечно, сейчас много желающих от них окреститься, сказать: это они виноваты, а мы ни при чем. Но они – наша плоть и кровь. Они, как и мы все, верили до последнего в то, что нам говорили о цивилизованном Западе. О честном слове, о свободе, равенстве, братстве. Так же, как сейчас украинцы. Тот же Янукович! Подписал соглашение с оппозицией. Европейцы выступили гарантами. И чем все кончилось?.. Его нагло обманули. Да еще чуть не убили после этого соглашения!

Все умолкли. Только гудела по бетону зимняя резина, и утробно урчал ненасытный двигатель «патриота». Наконец Миров снова прервал молчание и спросил Дубравина о том, что волновало всех крымчан на полуострове:

– А Россия, Путин, решится на то, чтоб Крым вернулся в ее состав? Сегодня большинство настроено на это, а не на расширение полномочий и всякие другие косметические меры.

– А вы думаете, что это зависит от Путина?!

– А от кого же? – удивился Палахов, сидящий за рулем. И даже обернулся к ним.

– Ты рули, рули! Не отвлекайся! – сказал отец Анатолий.

Дубравин еще раз усмехнулся, вздохнул. И наконец, как отец неразумным детям, принялся объяснять:

– Это зависит от воли народа!

– ???

– Вот давайте разберемся, как управляется Россия. Как и всякая империя, Россия управляется императорами. Или, если проще для нашего слуха, – царями. А также генсеками, президентами, что в сущности одно и то же.

– Правда, на Западе, – вставил Миров, – никак не могут понять, как управляется наша страна. И некоторые умные головы говорят, что она управляется непосредственно Богом, минуя всякие представительные органы власти.

– Но это не совсем так! – продолжил свою речь Дубравин. – Может, она и управляется Господом, но все же через его помазанников. Система такова. Известно, что у нас воля народа – это глас Божий. Смотрите, как это происходит: воля народа транслируется на Небеса и оттуда должна быть услышана царем. А царь, услышав ее, уже выполняет. Отдает указания боярам и служивым государевым людям. Такая вот конструкция. Простая, но эффективная…

– На Западе воля народа передается его избранникам, депутатам, президентам. И они уже ее выполняют, – попробовал подискутировать Палахов, – без Бога…

– Прошу меня не перебивать! Когда царь эту волю не слышит, его свергают и ставят нового. Так было в семнадцатом. Народ хотел мира, земли, конституционной монархии. А царь, как глухой, сидел и слушал царицу… Ну, это другой случай… Сейчас воля русского народа снова проявлена. Мы хотим снова объединиться в одно государство. И если наш Верховный эту волю не услышит, то дела его будут плохи… И вряд ли он досидит до конца срока. Так я думаю…

– А что нам Крым? Почему Крым? Еще не понятно, какая ему будет цена, – снова влез Витька Палахов, поддавая газку, – ведь так и до войны можно дойти. А не хочется…

Он выразил общую тревогу всех, кто сидел сейчас в машине. И лица как-то сразу поскучнели и посуровели. Дубравин откашлялся. А потом почему-то засмеялся:

– За Крым мы, русские, уже столько крови пролили, что… – он не сказал, что дальше, но попутчики его поняли, что дальше.

– Русские ходили походом на Крымское ханство еще во времена Ивана Грозного. Софья – сестра Петра – отправляла своего фаворита князя Голицына на полуостров. Правда, безуспешно. Бились мы за него при самом Петре. И при Екатерине. Князь Потемкин, Суворов, Румянцев, Ушаков… И он по праву считался бриллиантом в русской короне. Потом была Крымская война. Первая оборона Севастополя… А в Великую Отечественную мы с немцами схватились.

– Отсюда, между прочим, отправились в эмиграцию последние защитники царской России, – вставил свое просвещенное слово Олег.

– Ну, так за что бились? – как бы сам себе задал вопрос Дубравин. – Понятное дело – выход к морю, торговые пути… Но не только это. Если смотреть на нашу страну мистическим образом, а она действительно мистическая, то мы увидим такие интересные вещи!

Что такое Петербург – новая столица? Это мозг России. Культурный, европейский центр, источник прогресса. Не зря Путин у нас питерский. А Москва? Москва – это сердце. Это даже на картах видно. Центр страны. Транспортные артерии идут через нее. Хранительница наших традиций. А вот Урал возьмем. Что это такое? Не зря же бытовала присказка: Урал – становой хребет России. Так оно и есть на самом деле.

– А Крым? – уже понимая, куда клонит Дубравин, спросил Анатолий.

– А Крым – это душа России!

– Почему?

– Да потому, что отсюда пошла наша ментальность, религия и связанная с нею культура. Из Херсонеса с крещением князя Владимира христианство двинулось по Руси. А вместе с ним – архитектура, иконопись, письменность. Отсюда проистекает наша духовность.

Мирова вдохновила эта идея, и, вспомнив Грецию и лекции Алексея Элпиадиса, он подхватил:

– Крым – он для нас не только душа. Он еще и мост во времени и пространстве. Крым связывает нас напрямую с Византией – наследницей Рима и настоящей европейской культурой. Запад не стал истинным преемником Рима. Европейские варвары просто уничтожили ту цивилизацию. Это мы толерантны в лучшем смысле этого слова. Они же нетерпимы. Это у нас народы сохранили свои языки, обычаи, веру.

– И когда вырвали из тела России этот нервный узел, душу, – добавил отец Анатолий, – он стал нашей фантомной болью. Здесь остались два миллиона русских. Остались дворцы и дачи, в которых жили наши писатели, поэты, художники. Остался кусок нашей истории.

– И возвращение Крыма будет закономерным возвращением нашей души, – добавил Дубравин. – Такова воля народа! И если правители эту волю не исполнят, народ их сметет…

– Так уж и сметет?! – задумчиво заключил Анатолий.

– Да ты посмотри, что делается в России! Народ воспрянул духом. Все прилипли к телевизорам. Ждут новостей отсюда. Просыпается у русских забытая гордость. Вернулись надежды на лучшее. Готовность самим определять свою судьбу. Все – и белые, и красные – едины в идее: Крым наш. Когда такое было, а?

– Да, правда. Такое есть! Казаки вот тоже делились, а теперь все заедино, – заметил из-за руля Палахов.

Приехали на место. Сильно взволновал Олега Павловича этот разговор в машине. Мелкими показались на фоне всего происходящего его собственные проблемы. В душе его оставался какой-то осадок, какая-то досада на то, что он не сразу понял значение того, что происходит в Крыму. Слишком уж замкнут был в себе, зациклен на своих переживаниях.

И еще одно его грызло. Как? Для чего? Почему он оказался здесь? В чем какой-то тайный, мистический смысл его ухода из Петербурга, его метаний, странствий по миру? И так взволновал взгляд Дубравина на все эти события, так тронул что-то в его сердце, что Миров решил для себя: «Выберу удачный момент и один на один спрошу обо всем! Может быть, этот человек, от которого так веет внутренней силой и спокойствием, наконец, разрешит мои вопросы и сомнения, поможет найти свой путь?»

Случай подвернулся на следующую ночь. Им выпало дежурить на посту вдвоем с Дубравиным. Казаков и Палахов, которых они сменили, радостно слиняли в палатку спать.

А Дубравин и Миров заняли их место.

Гигантский купол неба раскинулся высоко-высоко. И звезды на его черном бархате сверкали, как бриллианты.

Глухо плескала вода под мостом. Где-то впереди притаился «секрет» из двух кубанцев. А здесь на посту горел костер. Темнели громады армейских палаток.

Сидят они у потрескивающего костерка. Слушают зимне-весеннюю ночь. Ведут неспешный разговор о грядущем референдуме, на который вынесен простой, как валенок, вопрос: «Вернуться в Россию и быть русскими? Или остаться в Украине и стать разменной монетой в большой, чужой игре?»

– Мыслимое ли это дело? – говорил Дубравин. – База в Севастополе. Американская. Да все наши погибшие адмиралы перевернутся в гробах. И проклянут нас навеки за такое!

– Да, – поддержал мысль Миров, – шаг за шагом они шли к своей цели. А мы? Все сдавали и сдавали позиции. Но, Бог даст, все теперь исправится.

– Люди обычно не понимают того, что они участвуют в великих исторических событиях. Вот мы. Ну, приехали. Сидим. Охраняем. Нам холодно. Будет референдум. А на самом деле? Помните китайскую притчу о камешке: «Лежал камешек. Попал в колесо колесницы. Она сломалась. На колеснице ехал на битву император. Из-за поломки опоздал. В результате битву проиграл. История империи пошла другим путем». Крым – это тот самый камешек, из-за которого история мира пойдет другой дорогой. Мы эти двадцать два года находимся под либеральным игом, которое не лучше монголо-татарского. Оно высушило душу народа. А если вернем Крым – возможно, все пойдет по-другому.

– Дай Бог! – согласился Олег. – А я все никак не могу понять свою судьбу, – заговорил он о сокровенном. – Что гонит меня по миру? Почему нет покоя? Я ведь из Петербурга. Все бросил. Ищу!

И неожиданно для самого себя Миров рассказал товарищу всю историю своих метаний. Начиная с тех пор, как покинул в девяностые Севастополь.

– И вот получил я недавно от этой ясновидящей такое сообщение, – он протянул Дубравину свой айфон с письмом, в котором Бобрина сообщала, что, по версии проницательного бурятского ламы, он, Олег Павлович Миров, бывший офицер флота, бывший удачливый бизнесмен, ныне странник и бомж, является реинкарнацией императора Александра Первого, прозванного Благословенным.

Дубравин прочитал, помолчал, подбросил еще пару полешек в костер, поставил неспешно на огонь закопченный чайник с водой. И только вернувшись на свое место, сказал:

– Ну, во-первых, о метаниях. Каждый в жизни занимает свое место. Это не случайность. На это место нас приводит карма прошлой жизни. И совокупность всех поступков и черт характера в нынешней. То есть каждый занимает в обществе ровно то место, которое и должен.

Чтобы изменить обстоятельства жизни, надо измениться самому. Внутри себя. А рывки и скачки – это от лукавого. От темных сил. Ты ушел физически, а мыслями остался там же. Отсюда и раздвоенность. Теперь что касается Бобриной. Я ее немного знаю. Как профессионала. И лама мне знаком. Ему верить можно. Наверное, они посчитали точно. Да и совпадений в твоей судьбе с судьбой Александра Первого много. Для чего же тогда это повторяется? А вот для чего! В прошлой жизни император не решил те проблемы, которые должен был решить. Он победил Наполеона, дал конституцию Польше, Финляндии. А в России так и не сделал того, что был должен. Не освободил крестьян, не отменил крепостное право, не дал стране конституцию. Декабристы на него надеялись, а он обманул их надежды. Высшие силы поставили его на высшее место в мире. Он же не смог реализовать их божественный план. А почему? А потому, что был он человеком сложным, колеблющимся, внутренне противоречивым. И эти метания в конце концов привели его к тому, что он приехал в Таганрог, разыграл свою собственную смерть. И ушел странствовать под личиной старца Федора Кузьмича. Некоторые исследователи говорят, что он совершил подвиг. Отказался от власти. Ну, и все такое. Я так не считаю. Если божественная воля поставила тебя на это место, ты должен выполнить предназначение. И в первую очередь, чтобы это сделать, надо преодолеть самого себя. Изменить. Не уклоняться от пути. Выработать нужные качества души. В данном случае это была решимость, которой ему так и не хватило. Что в результате? Россия, не испытавшая реформ, отстала на десятилетия. И Крымская война показала это. И уже с девятнадцатого века мы окончательно превратились в страну, которая постоянно догоняет… Ну, а что дальше? Дальше происходит вот что. Душа рождается в новом теле. Ставится, конечно, не совсем в те же самые условия жизни. Но близкие. И движется по второму кругу. Она должна наработать нужные качества. Иначе не сможет совершенствоваться дальше. Вот и вы, Олег Павлович, должны были, наверное, преодолеть обстоятельства, сложившиеся в Петербурге… А вы решили уйти. Начать другую жизнь. А она не получается такой, как вам хочется. Впрочем, как говорится, чужую беду руками разведу. Я не сужу, ибо сказано в Писании: «Не суди, да не судим будешь!» Вы спросили – я ответил.

Оба молчали. На костре закипел чайник. Дубравин бросил прямо в него щепотку чая. Подождал с минуту. Налил обоим в зеленые металлические кружки.

Погрели о кружки руки, попили чай.

На востоке небо начало светлеть, а звезды – потихоньку гаснуть. В палатке послышалась возня – просыпались казаки. Вот кто-то шмыгнул на улицу. Потянулся с хрустом…

Начинался новый день.

Небо в дырах между облаками посинело совсем по-весеннему. Облака сказочно-серого цвета казались игрушечными, рисованными. А вдали стояли вертикальные облачные столбы. Будто колонны или стражи, охраняющие синеву.

Ветер утих. Вода под мостом прозрачно искрилась в бурунчиках. Небольшая волна набегала на прибрежные камни.

Весна в Крыму – это самая веселая, самая добрая, ласковая из женщин.

Миров стоял на посту. Прохаживался туда-сюда, а мысли его летали далеко-далеко. Где-то там, с нею. В последнее время Олег, находясь здесь, в замкнутом кругу, как-то заново научился мечтать. Мечтать о счастье. Вроде кругом не пойми что. Напряжение нарастает. А он становится все более мечтательным. Фантазирует. И душа его, успокоенная и обнадеженная этой весной, этой надвигающейся общей для всех радостью, летает. Странно это.

Вот и сейчас, шагая вдоль перил чонгарского моста, он мысленно сочинял письмо Татьяне. И письмо это получалось доброе, наивное. И даже, казалось, глуповатое.

«Ну и пусть, – думал Олег. – Все равно же никто не прочитает! А для себя – можно».

«Таня! Таня! Танечка! Твой облик растворяется в жесткой повседневности. Я лишь рисую тебя в своем воображении. Миленькая, маленькая, улыбчивая. Маленькая, миленькая, хрупкая. Солнечное личико твое, тонкая талия, удлиненные детские ручонки, маленькие стройные ножки. Головка украшена волосами черней ночи, пахнущими весенними травами. Глаза, каких ни у кого нет. С удивительно чистыми, прекрасно плавными линиями. С длинными, сильно загнутыми ресницами. Глаза глубокие и сейчас грустные.

Как приятно мечтать о тепле и ласке. Мечты, мечты. Только одни вы способны согревать и ласкать.

Танечка, почему ты – теплая, добрая, ласковая и совсем настоящая? Почему ты – не миф?

Ведь ты всегда была во мне сказочной и далекой. Ты – далекая и близкая, сказочная и настоящая. Растворила меня в душе своей. Ты – теплое течение. Да, да, ты вся – горячая, но о тебя никто не обожжется. Ты не позволишь, ты добрая.

Твое тепло уже коснулось меня. Мне хорошо. Будто бы маленькие, зеленые почки добродетели и доброты распустились во мне.

В тебе я нашел и утешение от всех бед. И силы для борьбы и действия. Вот ты – маленькая и слабая, хрупкая, но благоразумно наделенная природой властью, то есть красотой…

Да, еще одно открытие. Ты – маленький тиран, всесильный завоеватель. Эти черты в большей или меньшей степени свойственны всем женщинам. Мужчины же, наделенные природой стремлением к красоте, очень быстро оказываются вашими поклонниками, а если вы пожелаете, то и рабами. Подчинение силы красоте – это великое завоевание человечества…

Но даже добрые, любящие люди не способны иногда почувствовать тоску и боль, терзающие другого…

Танька, я приехал к тебе с просьбой об излечении, ибо ты – единственный мой волшебный целитель ран. Ты дышишь для меня энергией, дающей мне силы…»

– Эй, Миров! Олег! Ты что, оглох, что ли? Я тебя зову, зову! А ты – как глухарь. Что-то бормочешь и уходишь все дальше и дальше, – горячий и порывистый казак Михаил догнал его и сообщил, зачем пришел:

– Ты вчера жаловался, что нога ноет. Там на пост приехали врачи. Командир меня послал подменить тебя. Я за тебя постою. А ты сходи. Чай, уже не молоденький!

Мирову в его словах слышалась не досада, чего и следовало ожидать, а нежность и тепло.

– Ну, давай! Я по-быстрому!

И он, прихрамывая, заторопился в сторону палатки с невесть откуда появившимся красным крестом на боку.

Действительно, в последние дни у него ныли суставы. А вчера пошли и прострелы.

Взвоешь тут. Ему предлагали съездить на прием к врачу в Симферополь. Но он решил остаться со всеми. А тут – такая оказия! Медики сами приехали. И он похромал к лагерю.

У палатки стоял зеленый «уазик» тоже с красным крестом на боку. Рядом курил незнакомый чернявый парень, наверное, водитель.

– Кого привез? – спросил его Миров.

– Ополченцы, санитарная рота. Фельдшера и медсестру.

– А где они?

– Фельдшер пошла по делам в штаб. А медсестра здесь. – И водитель кивнул курчавой цыганской головой на палатку.

Он откинул полу входа, зашел внутрь, пошарил глазами в темноте:

– Есть тут кто-нибудь? А то со света не сразу и разберешь!

И вдруг услышал в ответ:

– Олег, ты?

Это был ее голос. Голос Татьяны Ким! Он верил и не верил своим ушам и глазам.

«Великое чудо маниту! Зверь с двумя хвостами!» – мелькнула у него в голове глупая присказка, прилипшая с детства, когда он читал романы Фенимора Купера. Олег посмотрел в угол, где горел огонек фонарика, и ясно увидел ее – в белом халате, накинутом поверх грубого камуфляжа.

– Таня! Я! Я! – от нахлынувших чувств никак не мог выговорить фразу.

Вот ведь какое дело! Он только что на посту сочинял такие пространные, длинные письма, называл ее такими ласковыми словами. А теперь не мог вымолвить ничего вразумительного. Бормотал что-то. И наконец тихо произнес:

– Я не могу без тебя.

И эта короткая фраза, эта прифронтовая обстановка, эта неожиданность встречи наконец-то разбили тот лед, тот стеклянный барьер, что они так и не смогли преодолеть в Симферополе.

Она встала от столика с разложенными на нем какими-то лекарствами, бинтами. Подошла к нему, долго стояла напротив. И молча обняла его вечным женским движением за плечи. Прижалась так близко, что он чувствовал сквозь одежду все ее тело. Они стоят так в обнимку целую вечность. И она тоже шептала что-то убаюкивающее. Из всех ее слов он слышал только:

– Господи! Как долго я тебя ждала!

– Ты же никогда не видел нашей дочки! – Татьяна подняла со столика телефон, нажала кнопочку. – Вот, смотри! Это Вика!

Олег был мало сказать изумлен – растерян. На него смотрело знакомое лицо. Да это же девчонка – экскурсовод из Афин, вместе с которой они ездили в Дельфы! Проверяя себя, он спросил:

– Может, я что-то путаю, но мы знакомы. Я ее видел. В Греции!

– Да?! – теперь изумилась Татьяна. – Она была там в прошлом году. На стажировке в греческой фирме. Учится в академии туризма. Скоро окончит…

И оба они, растерянные и потрясенные такими вот магическими совпадениями, замолчали, осмысливая произошедшее.

А потом пошел разговор. Говорили, говорили, говорили. О том, что есть, видимо, какие-то законы мироздания, которые управляют человеческими судьбами. Что ничто в этом мире не случайно, а все закономерно и целесообразно. Только мы этих законов не знаем. И он снова, как когда-то в юности, чувствовал ток радостной силы, умиротворения.

У входа раздался чей-то строгий и насмешливый голос:

– О, я вижу, что прием уже начался!?

– Софья Андреевна, познакомьтесь! Это мой… – Она на мгновение приостановилась, подыскивая подходящее слово, определяющее характер их отношений. А у Мирова мелькало в голове в эти мгновения: «Друг… Старый знакомый… Любимый? Муж?» И ему страшно хотелось, чтобы она сказала последнее.

И она словно уловила его мысль:

– Мой муж! Олег Павлович Мировой!

И оба торжествующе-радостно улыбнулись строгой седой фельдшерице.

Они лежали на разложенном, даже скорее разваленном напополам, древнем диване в снятой ими избушке в селе неподалеку от переезда. В печи гудел огонь. За окном начинался весенний месяц март.

«Боже мой! – думал он. – Какое поразительное количество деталей о прошлом помнит женщина! Я уже давно все забыл за эти годы. А она помнит».

– А помнишь, как ты пел? И играл на гитаре?

– Я – на гитаре? – Миров удивился почти искренно. Действительно, он тогда знал три аккорда и иногда тренькал на инструменте. Но считал, что выходило это у него плохо. Так плохо, что, уехав из Крыма, ни разу за все эти годы не брал гитару в руки.

А она вот помнила. И не только помнила. Но и благоговела:

– А помнишь, ты говорил, что сразу отличишь моряка-подводника от любого другого?

– Как? – удивился он.

– Ты говорил, что все подводники ходят вперед правым плечом. Оттого, что на лодке привыкли так делать.

– Надо же… А я ни фига…

Зато он помнил другое. Ее круглые очки, делавшие ее похожей на стрекозу. Короткий халатик, туго перевязанный на талии. Прохладное, молодое гладкое тело. И то, как, целуясь, она чувственно приникала своим языком к его языку… Помнит, как, спускаясь по склону в горах, она оцарапала колено. И как он пытался лечить его… поцелуями…

Сейчас он тихонько целовал возбужденные соски ее до сих пор по-девичьи крепких грудей. Поцелуй. Еще поцелуй.

И она немедленно откликнулась на его призыв.

Руки нежно скользнули по его телу. Она мягко перешла наверх.

И ему оставалось только расслабиться и стонать от наслаждения. А она начала качаться – сначала медленно, а потом все мощнее и мощнее.

Пока оба не почувствовали взрыв.

Прошли минуты.

Она опустилась рядом с ним на диван и тихо шепнула:

– Я насытилась. Ты как?

Он молча поцеловал ее в прохладную щеку. И только наблюдал, как она, нагая и прекрасная, искала на тумбочке дамские сигареты. И тихо прикурила в темноте.

Ему хотелось сказать что-то вроде «курить – здоровью вредить». Но она, опять словно поймав его мысль, сказала:

– А ведь это ты научил меня курить! – и протянула к его губам тонкую соломинку дамской сигареты.

Он отрицательно мотнул головой. Мол, другие времена. Другие нравы.

– Нет, ты кури, кури! – играя, настаивала она.

Светало. За окном избы раздался приглушенный звук мотора. Это за ними приехал Андрей.

Олег поднялся с дивана, подошел к креслу. Там в беспорядке лежала их одежда.

Она сидела на диване и с восхищением смотрела на его подтянутое мускулистое тело.

– Боже мой! Какой ты огромный! Как ты был крут тогда! И какой ты красивый, породистый сегодня…

Миров был горд и польщен. Она неожиданно вскочила с дивана, подошла и обняла, обхватила его теплое тело сзади. И прошептала нежно и исступленно:

– Желанный! Мой! Мой!

К бетонному причалу наконец-то подошло огромное, со сдвинутой к корме надстройкой, судно. Загрохотало железо открываемых ворот.

Паром прибыл из России.

Из его утробы один за другим на свет божий выехали армейские грузовики. По длинной лестнице вдоль борта цепочкой спустились «зеленые человечки».

Миров и компания ждали, когда паром освободит трюм и Андрей аккуратно загонит туда черный «мерседес». Тогда они с Татьяной поднимутся на палубу.

А пока прощание. И последний разговор со всеми, кто пришел их проводить.

Эдик Доля, вспоминая прошедший вчера референдум, тихо заметил:

– Моя матушка – чистокровная украинка. Но когда увидела все, что происходит в Киеве, тоже пошла голосовать за Россию.

– Да, – задумчиво проговорил Олег, – теперь новый этап пошел. Теперь начали украинцев разоружать.

– Дубравин со своими поехал в Феодосию. Там, говорят, самые упертые части стоят. Морпехи, которых муштровали натовцы.

– Ничего! С Божьей помощью преодолеем, – сказал отец Анатолий. – Процесс пошел, как говорил Михаил Сергеевич.

– Знаете, кого я встретила вчера на выборах? – спросила Татьяна, чуть жмурясь от солнечных лучей.

– Кого? – Олег почувствовал в ее голосе подвох.

– Угадай!

– Неужели Мымрина?

– Да! Шел голосовать вместе с новой женой. И такой довольный.

– Уже переметнулся, гад! – возмутился Эдик. И махнул безнадежно рукой. – Вот мразь какая! В воздухе переобулся!

Постояли. Повздыхали. Андрей сел за руль. Завел двигатель.

Обнялись на прощание. Теперь уже не на долгое.

Он больше не будет прятаться от жизни. Вернется в Питер. Заново разберется во всех своих делах. Наведет порядок. Теперь у него есть для кого работать. Есть жена. Есть дочь. Есть, в конце концов, страна.

«Мерседес» по железному трапу въехал на паром. Распорядитель с повязкой долго размахивал руками, устанавливая машины так, чтобы не было зазора.

Олег с Татьяной поднялись по металлической лесенке в надстройку.

Они прошли мимо капитанской рубки. И Миров краем глаза заглянул туда – задрав ноги, капитан парома лежал на лежанке. Отдыхал.

Видимо, сейчас они день и ночь мотаются между Керчью и портом Кавказ.

Снова грохот. Заработал двигатель. Дрожь пронзила огромный тяжелый корпус парома.

Короткие гудки.

И крымский берег начал уплывать. Ширилась полоса серо-стальной воды.

В проливе их настигли чайки. Крикливые, большие птицы парили рядом с идущим судном. Иногда бросались вниз, в бурун, который оставляли за собой винты.

Но чаще кидались за крошками и кусочками булок и хлеба, которые бросали пассажиры.

Татьяна тоже достала из сумочки булочку. Отломила кусочек. И держала в руке, выжидая удобного момента, чтобы покормить птиц.

Легкий шарф трепетал на ветру. Лицо выражало спокойствие и умиление этим утром, восходящим солнцем, чайками, недалеким путешествием по воде.

Наконец она бросила свой ломтик. И белая огромная чайка спикировала за ним, подхватывая хлеб на лету у самой воды.

В этот миг вышедший на палубу Андрюха удивленно произнес:

– Ё-моё! Радуга! Смотрите, радуга!

Татьяна и Олег удивленно подняли глаза и увидели, что над проливом с одного берега на другой коромыслом легла разноцветная радуга – уперлась концами в Кубань и Крым.

Они залюбовались ею. И Мирову даже пришло на ум: радуга – это дорога в рай.

Паром уже прошел половину пути. Затерялся где-то вдали Крымский берег. Впереди виднелись железные баки элеватора порта Кавказ.

В этот момент Олег еще раз оглянулся в сторону радуги. Но ее уже не было.

Над гладью пролива белым миражом повис новый мост.

Миров разглядел величественную ажурную арку, под которой медленно-медленно прошел черно-белый огромный, как айсберг, океанский лайнер. Изумленный, он тихо сказал Татьяне:

– Взгляни туда! У меня видение!

Она посмотрела. И ахнула.

– Это же Крымский мост!

Только что вы ознакомились с новым романом известного русского писателя Александра Лапина. Сейчас у вас в голове целый сонм невероятных впечатлений, которые вам еще предстоит уложить в своей человеческой кладовой.

Что это за впечатления?

Роман «Крымский мост» – произведение такого рода, когда высота жанра определяется не сюжетными и смысловыми особенностями, а самой фигурой писателя, который, за какие бы темы ни брался, в какие б дебри ни углублялся, никогда ни переходит грань вкуса.

Лапин относится к той уникальной категории мастеров слова, что познают мир жадно и почти одновременно со своим читателем. Автобиографическое зеркало повернуто так, что в нем повествователь оказывается в ракурсе предельной достоверности, и хоть умом мы понимаем: историческая фактура романа – плод серьезной многолетней изыскательской деятельности, – эффект одновременного узнавания самых прихотливых конспирологических тайн весьма ощутим и сладко притягателен.

Поднятая в романе тема масонства таит в себе немало опасностей. Одна из них – попасться на вульгарности и поверхностности размышлений. Лапин блестяще обходит этот риф: вся масонская тема выписана так тщательно, что иной раз дух захватывает от реальности исторического ветра, от влияния его дуновений на современную жизнь. При этом автору удается, излагая множество фактов, построить их так, чтобы ни капли занудности не проникло в повествование, чтобы эти исторические инвективы не мешали восприятию общего сюжета, не выглядели искусственными.

Если все-таки определять жанр романа, то я бы остановился на историко-политическом триллере.

Пусть жестких детективных канонов здесь нет, но увлекательность присутствует в полной мере. И она не только в развитии отношений главного героя романа Олега Павловича Мирового с миром, но и в трансформации его собственной личности. В этой трансформации одно из главных организующих начал всей идейной и философской структуры текста. В начале романа он преуспевающий бизнесмен, человек из той части общества, что считает себя элитой, он член русской масонской ложи, он меняет женщин как перчатки, при этом он образован, живо интересуется историей и воспринимает судьбу Отечества как свою. В конце произведения ему предстоит стать другим человеком, поменять фамилию на Миров, пройти через духовные испытания, преобразить себя целиком. Да, к переменам его приводят обстоятельства внешние, но мы не сомневаемся, что их корни прячутся в самой личности героя, в его мятущейся натуре, в его интересе к истории, в его желании докопаться до сути даже там, где всем видится тупик.

В пути героя, в его финальном видении Крымского моста в 2014 году, есть и мессианство, и высокое предвидение.

Роман назван, разумеется, не по названию объекта. Это многогранный и многоообразный символ русского воссоединения, возвращения стране своего облика, своей роли и своей настоящей геополитической участи.

Понимая эту авторскую задачу, разберешься и в полифонических хитросплетениях этого примечательнейшего опуса, во всех определяющих развитие цивилизации парадигмах, которые Лапин творит как новую мифологию.

Однако никакое мессианство не сделаешь интересным для читателя, не поместив его в систему мотивировок персонажей, не окунув его в томительный омут детальности, из которого нелегко выбраться писателю, но куда остро необходимо попасть.

Лапин – настоящий мастер. В романе «Крымский мост» всего ровно столько, сколько должно быть, и все существует в строгой и гармоничной пропорции.

К герою привыкаешь, он убеждает в своей реальности, и почему-то возникает уверенность: пока есть такие люди, как Олег Миров, все будет хорошо.

Здесь и далее мистическая терминология относит читателя к философско-религиозному труду Даниила Андреева «Роза мира».

Луфтон – родственник масона.

Услышь. Узри. Молчи (лат.).

Победить или умереть! (лат.)

Радиация – исключение кого-л. из масонства с запрещением упоминать его имя где бы то ни было, будто его не было вообще.

Венерабль – председатель масонской ложи.

Агапа – совместная трапеза в ложе по окончании собрания.

В.Г. Мулявин – известный советский, белорусский музыкант, руководитель ансамбля «Песняры».

Пуля Полева – пуля для гладкоствольного охотничьего ружья, названная по имени ее создателя В.В. Полева.

Костница (синоним лат. слова оссуарий) – место или же здание для хранения скелетированных останков.

Гiднiсть – достоинство (укр.).

Перемога – победа (укр.).

О Януковиче.

Суржик – разговорная смесь русского и украинского языков.

«Украина превыше всего» (укр.).

Внимание! Внимание! Внимание! (укр.)

Щирый – подлинный, настоящий.

Громадянин – гражданин (укр.).

Державна автомобiльна iнспекцiя, ДАИ – государственная автоинспекция (укр.).

Слово «гарем» пришло в русский язык через французский из арабского «харам» – «запретный, недоступный».

Пентагон – неофициальное название здания Верховного Совета Автономной Республики Крым в Симферополе.