Больше года в городе орудует серийный насильник. В чём причина его неуловимости? В редкостном везении или в беспомощности правоохранителей? С каждым разом преступления становятся всё более дерзкими и жестокими. Пик нападений приходится на день образования Следственного комитета. Сможет новый правоохранительный орган оперативно исправить критическую ситуацию? Или реформа следствия ещё больше её усугубит?
Роман продолжает серию произведений, связанных сквозными героями, успевшими понравиться любителям честной полицейской прозы.
1.0 - создание
Предвкушение законных выходных слаще самого отдыха. Особенно, когда пашешь семь через семь и смены — по двенадцать часов. К финишу приползаешь выжатой насухо. Трудовой кодекс тут, понятное дело, не празднуется. Но для продуктового магазинчика на окраине такой график самолучший. Потому, как сдача-приём товара от продавца к продавцу в неделю раз происходит. Меньше пересчётов, меньше бумагомарания, меньше шансов, что сменщица тебя в ежевечерней запарке обмишулит. А за длинные выходные дома можно горы свернуть и отдохнуть попутно.
Подруги донимают: «Как ты, Тамарка, можешь столько лет на азера работать?» А на кого прикажете работать? Русские мужики по части торговли — лохи. Бизнес-вумены русские — отъявленные стервы. Подставят под недостачу, опустят на бабки и выщипанной бровью не поведут. Плавали, знаем! Супермаркеты, типа «Грошика», не прельщают, там за каждым твоим шагом директор по свежести бдит, за малейший косяк — штраф. Лишний раз покурить не выскочишь…
Ну, да, Муслим — нацмен, но осёдлый и семейный. Насчёт глупостей — ни-ни. По крайней мере, к замужним, к таким, как Тамара, не пристаёт. Ему хватает тёлок на вольном выпасе. Зарплату не задерживает, деньги по острожским меркам платит приличные, без дела не гавкает. Чего ещё надо?
Нынче сдача-приёмка затянулась, кондитерку трижды пересчитывали. Поэтому на сигнализацию сдались на полчаса позже. На улице стемнеть успело — как-никак сентябрь месяц на календаре.
Но дорога знакомая, не заблудишься. К дому от их павильона вела торная тропа через пустырь, в народе известный как «Поле дураков».
Этим маршрутом Тамара сотни, если не тысячи раз хаживала. Рельеф местности знала наизусть. Где в непогоду лужа разольётся, где в грязюку можешь вляпаться, и лучше по траве кругаля дать. На развилке — корень из земли торчит, не разгоняйся, не то споткнёшься и загремишь…
Белеющие стволы берёзок служили ориентирами. Деревья на пустыре росли группами, причём не хаотично, а кружками, они словно хороводы водили. Берёзовые оазисы — излюбленное место отдыха весёлых компаний. Но собираются тут, как правило, аборигены, бояться которых Тамаре нечего. Местные её знают, как облупленную, на «комплексе» она живет, сколько себя помнит. Ещё в детсад ходила, когда родители квартиру здесь получили от завода. Двухкомнатную, со всеми удобствами, после коммуналки новое жильё раем земным казалось. Простор!
Зато сейчас теснота, как в загадке про «полну горницу людей». Хотя метры прежние и жильцов столько же. Но у каждого из четверых друг к дружке — длинный список претензий. Громче всех ребёнок фыркает, в пятнадцать лет её высочеству, видите ли, некомфортно в одной комнате с бабулей обитать…
Главная опасность «Поля дураков» — бродячие собаки. От них имеется перцовый баллончик — любимый муж обеспечил. Баллончик баллончиком, но лучше бы не возникло повода за него хвататься.
Дорога с работы — подходящее время для того, чтобы спокойно помечтать-попланировать. Когда ещё? Только порог перешагнёшь, домочадцы накинутся: «Борька опять курил в туалете! Ма-ам, а она опять телик на всю громкость врубила! Чё купила? Чё на ужин будет? В чём мне завтра на работу идти?» И давай шишиться в сумках, которые едва руки не оторвали.
За ужином надо сагитировать мужа в субботу по грибы съездить. И завтра вечером проконтролировать, чтобы он полторашкой пива ограничился. Если у него губу разъест и он за добавкой сбегает, то в субботу утром непременно разноется: «Башка болит, всю неделю пахал, как карла, дай поспа-ать…»
Людка, сменщица, хвалилась — на неделе с сожителем гоняли в Черноситово, два ведра белых привезли.
«Надо успеть, пока слой не сошёл. Супешника наварю большую кастрюлю и замари…»
Мечты оборвались на полуслове. Что?! Что такое?! Первая мысль — зацепилась рукой, дёрнулась, равновесие потеряла, упала…
В следующий миг осенило — напал… мужик напал… Возник он из ниоткуда. Никого ж не было рядом! Глаза к сумраку привыкли, шла по ровному месту…
Шурупить некогда. Дёрганые движения… возня… злое сопенье… Чего ему, гаду, надо?!
Закричать, ан чужая пятерня запечатала рот. У кляпа тошнотный вкус грязной тряпки. Он — в перчатках! Открытие убило надежду на чью-то шутку — плоскую, тупую, идиотскую, но неопасную. Обмерла от ужаса: «Манья-ак!»
Сжимавшую рот вонючую лапу попробовала зубами цапнуть. Не вышло. Злодей стискивал лицо намертво, до хруста челюстей.
— Молчи, сука! Будешь молчать, отпущу домой! — горячей, с брызгами слюней скороговоркой обжёг ухо.
Интонация жуткая, как в ужастике про Фредди Крюгера.
Чуть ослабла хватка, Тамара сразу хапнула воздуха в лёгкие, готовясь к новой попытке закричать.
Не тут-то было. Злодей ловко переместился за спину жертвы, локтем сдавил шею в замок. В глазах почернело. Стало трудно дышать. Кажется, даже случилась секундная потеря сознания. Ослабла Тамара, размякла.
Маньяк воспользовался результатом, не отпуская захвата, поволок в сторону от тропы. За лето на поле вымахали высоченные сорняки, пожухнуть и облететь не успели.
Тащить неудобно, не пушинка, двигались мешкотно.
— Иди сама! А то придушу! — прорычал. — Пойдёшь?
Тамара кивнула, в горле — острая боль, словно рыбья косточка вонзилась в гланды. Куцая мысль в извилинах вспухла: «Не кричит, людей боится».
Дальше засеменили бедро к бедру, со стороны можно подумать — сладкая парочка амурничает. Одна рука злодея обвивала шею, к себе голову кренила, вторая продолжала рот закупоривать.
Через сколько-то метров ему показалось — отошли достаточно. Подножкой уронил на траву. Встряхнул за шиворот. Тамара очутилась на коленках. Нажал на затылок — не ладонью, кулаком, костяшки причинили боль.
— В землю смотри! — выхаркнул новый приказ.
Она попыталась-таки поднять голову, инстинкт самосохранения работал.
«Увижу — узнаю. Узнаю — уговорю отпустить».
За строптивость чувствительную плюху схлопотала.
— В землю говорю!
«Привычно действует. Тренированный», — мысленный комментатор снова включился.
Со стороны тропы донёсся разговор, игривый смешок. Голоса были мужские и женские. Молодые.
Встрепенулась Тамара и заработала новый удар по затылку. Теперь сильный. В глазах белые звезды взорвались. Голова побежала вкруговую…
— Бери сумки! Идём! — командовал отрывисто.
Попробуй, ослушайся! Посеменили, склеившись сиамскими близнецами. Вглубь пустыря потелепали. Туда, где чернота абсолютная.
Ещё на сколько-то шагов переместились. Наверное, место он посчитал укромным, отнял руку ото рта пленницы.
— Попробуй только вякнуть! — пригрозил.
У Тамары заготовлено, что сказать:
— Д-давай в магазин сходим… давай выпить возьмём… пойдём ко мне… я тоже хочу… у меня давно секса не было… ты хоро-оший…
На её лепет мужик не реагировал, действовал целенаправленно. Опять уронил, и не просто на колени, на четвереньки. Сдавил шею, лицом уткнул в траву.
— Так стой!
Рывком задрал подол на поясницу. Колготки вместе с трусами, скручивая в валик, стащил к щиколоткам.
Туман… туман клубился в бедной Тамариной головушке. Мамочка, зачем он это делает?
Злодей прижался к её голому низу, резкий выпад тазом сделал. Причиняя боль, прорвался внутрь. Каменный пестик таранил, толок сухую плоть. Зачем? За что-о?!
Долго или коротко длились мучения — не понять. До-олго…
Вдруг выскочил наружу. Всё?! Нет, вздумал на спину перевернуть, на траве принялся поудобнее раскладывать. Параллельно на голову нахлобучил свою бейсболку. Глаза квадратным козырьком загородил. Навалился, рот раззявлен, прерывисто хрипит, дыханье смрадное…
Снова присунул мерзкую кочерыжку, снова начал дергаться. То замедлялся, то ускорялся. Пытка растянулась на вечность. Тамара хотела потерять сознание, зареветь хотела — ни то, ни другое не получилось.
Когда он отвалился в сторону, не поверила, что страданиям конец.
Излив семя, злодей заметно подобрел. Нашарил в траве колготки, подал — надевай. Пока натягивала, тупо удивлялась — почему на голое тело, почему без трусов…
Туфли обуть никак не получалось. Насильник помог, придерживая за лодыжку.
Она машинально бормотнула: «Спасибо».
— Бери сумки, — теперь он просто говорил, не приказывал.
Взяла. А что делать? Пошагали в третье место. Брела вялая, будто пьяная в умат. Шаталась. Показалось — они обратно к тропе идут. Возвращаемся?
Остановил. Дёрнул за рукав, посадил на корточки. Отобрал сумку, с отрывистым вжиканьем расстегнул молнию, стал шариться по отделениям. Нашёл телефон, повертел в руках. Сунул к себе в карман… Он в синтетических трико, чёрных либо тёмно-синих, без лампасов… Открыл кошелек. Проверил, бросил под ноги…
Защемил сильными пальцами шею, опять больно сделал:
— Лежи. Смотри вниз.
Выполнила приказание. От земли тянуло влажной стужей. Тело затрясло в ознобе. А может, нервы?
— Считай до ста. Ме-едленно. Досчитаешь, можешь идти. Начинай!
— Ра-аз, два-а, три-и, — замогильным голосом завела считалку Тамара.
Злодей резко отпрянул. Странный металлический скрип сопроводил его бегство.
На «десяти» Тамара заставила себя сесть. К чёрту правила урода! Она должна увидеть, в какую сторону он побежал, в каких краях его искать. Крутнулась на полные триста шестьдесят градусов. Видимость при чистом небе и звездной иллюминации была достаточной. Ни-ко-го-шеньки. Как сквозь землю провалился.
И тут тугой комок внутри Тамары размяк. Солёные ручьи из глаз брызнули…
Дата реформы получилась оригинальной. Следственный комитет начинал свою деятельность седьмого сентября, что создавало ряд дополнительных организационных неудобств, самое малое из которых — составление двух отчётов по форме 1ЕМ. Первый — по шестое число включительно — отразит показатели работы следователей прокуратуры, в чьей истории поставлена жирная точка. Второй — с нуля — начнёт учитывать достижения следователей СКП[1].
Лишний геморрой! Но кого и когда наверху заботила факультативная нагрузка на низовых сотрудников?
Скорее всего, историческая дата нарисовалась спонтанно, и отсчёт был взят со дня ознакомления следователей с приказом о предстоящей реорганизации. По трудовому законодательству предупредить обязаны за два месяца.
Седьмое сентября вдобавок пришлось на пятницу. Стартовому рывку крайний день по понятным причинам не способствовал.
Заместитель прокурора Кораблёв на рабочем месте дожидался факса с кадровым приказом.
Ему предстояло вступить в должность руководителя СО[2] по городу Острогу.
Шаг ответственный. С присущей ему обстоятельностью Кораблёв долго кубатурил, прежде чем дать согласие на поступившее предложение.
Несмотря на цветущий возраст, он был консерватором. Стоял на том, что лучшее — враг хорошего.
Сомнение вызывал сам подход к созданию новой структуры. Сплошная импровизация! Каких-либо разъяснений по вопросам первостатейной важности из Москвы не поступало. В области прояснить ситуацию было некому, региональное начальство материализуется также лишь завтра утром.
Ничего не говорилось о базисе. Где разместится отдел? На фоне прозрачных намёков прокуратуры о незамедлительном освобождении её кабинетов вопрос был злободневным. Кто обеспечит оргтехникой, транспортом, бензином, канцеляркой?
Зато не было недостатка в слухах. Чего только не болтали. Якобы СК станет аналогом заокеанского ФБР, обзаведётся собственными оперативными и силовыми службами. Понизив голос до таинственного шёпота, со ссылками на некие высокопоставленные источники, фантазёры по секрету сообщали, будто оклады по сравнению с прокурорскими в комитете вырастут минимум вдвое. А выслугу сделают льготной — год пойдёт за полтора.
Кораблёв к радужным прогнозам относился скептически. О чём говорить, если новое ведомство не имеет бюджета на федеральном уровне?
Реформа затевалась под лозунгом вертикального взлёта следствия, который оно совершит, освободившись от ярма прокурорского надзора. Но на какой качественный прорыв можно рассчитывать, имея в активе те же кадры, в большинстве весьма посредственные?
Персонально для себя Кораблёв рассматривал происходящее как долгожданный шанс взойти на следующую ступень карьерной лестницы. Прокурорство в родном городе ему не светило. Аркадьич корнями врос в кресло под резным двуглавым гербом на стене. Второй пятилетний срок он разменял не так давно, впереди ещё — о-го-го сколько. Да и нет гарантий стать преемником Аркадьича. С началом «нулевых» практика назначения прокуроров из числа их заместителей стала сходить на «нет». Делалось это под эгидой борьбы с коррупцией.
Дважды Кораблёв получал ангажемент ехать на повышение в сельские райончики. Один был депрессивным и внимания не заслуживал, а вот Клеверовский район, граничащий с Нижегородской областью, выглядел вполне пристойно. Заповедная природа, самобытная культура, промышленность на подъёме благодаря совместным предприятиям.
Тормозили бытовые аспекты. В Остроге — трёхкомнатная квартира из тех, что именуются «улучшенной планировки». Рядом с домом — отапливаемый гараж. Родители — пенсионеры, у них дача с двадцатью сотками земли, надо помогать.
Барьеры, однако, не носили фатального характера. Отец с матушкой — люди пожилые, но, слава Богу, не беспомощные. Переезд предстоял не за тридевять земель, подскочить на машине в случае необходимости — вопрос пары часов. И жильё, находящееся в собственности, никто не отнимет. Квартира, гараж, земля под ним — это всё активы.
Главная препона заключалась в Оле. Переезжать в областной центр супруга была согласна, в столицу — тем более, а вот в «дыру» забираться отказывалась наотрез.
«Кем я буду работать в деревне? Ты подумал? Приличная школа там имеется? Ты не забыл — ребёнку скоро в первый класс. В церковно-приходскую я его не отдам!»
С тяжёлым сердцем отклоняя оферты, Кораблёв не забывал поблагодарить руководство за оказанное доверие. Во второй раз кадровичка Алла Тарасовна процедила ядовито: «Больше предложений не жди! Кукуй в замах до пенсии».
Строптивец промолчал, понимая эфемерность прозвучавшей угрозы. Скамейка запасных у отдела кадров коротка. Из резерва его не исключили.
В СК он шёл на должность, равнозначную межрайпрокурору. «Полковничью», как принято говорить во всех организациях, где носят погоны. То есть «старший советник» не за горами. А оклад за счёт того, что отдел будет иметь статус городского, должен получиться даже повыше, чем у Аркадьича.
В здании темно и аномально тихо. Шаги по пустынному коридору рождали эхо.
Прогулявшись из кабинета до мест общего пользования и обратно, Кораблёв раскрыл на закладке ежедневник и дополнил план неотложных мероприятий записью под номером «17».
«Найти и оформить уборщицу».
Вопрос относился к категории суперпроблемных. У госструктур в провинции с санитарией беда. При посещении туалета впору респиратор надевать. Всё упирается в деньги, их у бухгалтерии или очень мало, или нет совсем. Или жаба душит.
От неизбежности скорого отъезда Кораблёва охватила грусть. Без малого четырнадцать лет отпахал он в казённом доме на улице Советской. Масса воспоминаний с этими обшарпанными стенами связана.
Но волшебный пинок судьбы пойдёт на пользу прогрессу. Условия труда в межрайпрокуратуре давно несносные. Теснотища, яблоку упасть негде.
Стало традицией, что молодёжь начинает карьеру с каморки без окон, прямое назначение которой — архив. Один помощник прокурора подселён к машинистке в проходную комнатку. Улучшения «жилищных» условий не предвидится.
Следователей в строю сейчас — восемь штыков. Расширение штата случилось, как полагается, с большущим опозданием. После вступления в силу нового УПК[3], удвоившего прокурорскую подследственность, год надрывались впятером.
Когда, наконец, пополнились, всем на Советской места не хватило. Трое следопытов обитают в бывшем «красном уголке» общежития УТТ[4]. Респект мэру, вошёл в положение: на безвозмездных условиях выделил пустующий флигель. Но расположен он на другом конце города, на Машинке. Много времени съедают разъезды. И контроль за «хуторянами» условный. Не так часто, как хотелось бы, удаётся вырваться, чтобы подтянуть дисциплину в филиале.
Не по нраву Кораблёву соседство его ребят с помощником тюремного прокурора Сверчковым, чемпионом мира по решению шкурных дел. Ветеран не коррумпант и не выпивоха, но он разлагает мальчишек циничными речами о прогнившей системе, из которой надо срочно делать ноги. Притом, что сам демагог, имея максимальную выслугу, сваливать на пенсион не торопится.
В создающемся следственном отделе штат подрастёт дополнительно. Прибавятся зам и секретарь. Плюс водитель, ему тоже угол нужен.
Для полноценной работы требуются комната для хранения вещдоков, сушилка, помещение для опознания, оборудованное стеклом с односторонней видимостью, столовая и душевая.
И это не барские прихоти, всё это действующими приказами Генерального прокурора предусмотрено.
Кораблёв, разумеется, зондировал в горадминистрации насчёт пристанища. Один вариант показался более-менее, но он требовал ремонта системы отопления, а это опять деньги, которых в текущем году не предвидится.
«Чего, спрашивается, я высиживаю? Какой смысл?!» — горечь во рту от кофе и сигарет достигла кризисной отметки, кончик языка не банально пощипывало — жгло.
Неудивительно, ибо суточная норма «курятины» перевыполнена. С утра высмолил полторы пачки «Винстона». Классического, в котором содержание никотина — 0,8 миллиграммов!
Осознавая пагубность привычки, на сегодня Кораблёв оставил себе лимит в одну-единственную сигаретку. Ритуальную, после ужина. Если, конечно, форс-мажора не случится…
Без четверти десять прозвонился Коваленко:
— Мы с шефом решили: всем сидеть — смысла нет. Езжай домой, Александр Михайлович. Но будь на связи!
— Всегда на связи, Виктор Петрович. Правильно, надо отдохнуть. Завтра трудный день.
— Никакой не трудный! Судьбоносный, важный! Новая эпоха грядёт.
— Будем надеяться, — половинчато согласился Кораблёв.
Жизнь в миллионный раз подтверждала закон о неисповедимости путей Господних.
Коваленко — вновь его начальник. Семь с половиной лет назад тогдашний прокурор Трель выдавил Виктора Петровича в область. Со скандалом и понижением.
Многие думали, что в УСО[5] благодаря своему строптивому нраву провинциал сдуется. А он, выказав поистине гладиаторские таланты, пробился в начальники отдела. Набрав аппаратный вес, переквалифицировался в природоохранные прокуроры. Параллельно защитил кандидатскую. По линии науки свёл знакомство с тузами из ГП[6]. Один из них — тоже остепенённый, амбициозный, неприлично молодой — взял верх в аппаратной схватке за пост руководителя СУ области, престижно граничащей с московской. Информации о триумфаторе имелось по минимуму, настоящий кот в мешке. Зато хорошо были известны повадки его правой руки.
Людям меняться несвойственно. Коваленко рубль за сто остался крамольником по жизни. Каково с ним будет работать? Точнее — под ним. Не станет ли он сводить счёты за то, что при его изгнании Кораблёв избрал лоялистскую позицию? Не поддержал коллегу, пострадавшего за правду. Охотно занял неостывшее кресло зама.
«А что я мог? — оправдания неуместны, Кораблёв перенаправил мысли в рациональное русло. — Каяться мне не в чем. А вот ухо надо держать востро. Петрович — жук ещё тот! Смотри-ка, не на мобильник звонит, на городской. Проверяет, реально ли я на работе. Убедился? То-то. За то, что домой отпустил, благодарствую. Покатили!»
Весной Кораблёв поменял «корейца» на новенькую «япошку».
«Тойота Аурис» радовала. Моторчик резвый, экономичный и неприхотливый к бензину. Подушки безопасности добавляли чувства защищённости. Салон удобный, сзади — простор. Плохо, что нет подлокотника и места для мобилки. Но так это и не премиум-класс.
«Премиум-класс — впереди!» — мотивация купировала рефлексии по поводу грядущих трудностей и лишений.
Доехал быстро. Трафик на ночных улицах был лайтовый.
Оберегая сон домочадцев, патер фамилиас[7] перемещался по квартире на цыпочках. Из прихожей — в ванную, оттуда, реанимированный контрастным душем, в набедренной повязке из бамбукового полотенца, — на кухню. Двери за собой закрывал с особой осторожностью.
Ужин разогревал в микроволновке. Так меньше возни. Сервировкой не запаривался.
Вкрадчивый щелчок «лентяйки» оживил на экране телика сериал про следователя Турецкого.
Важняк генпрокуратуры в исполнении импозантного красавца Домогарова суперменничал напропалую. Спорадически натыкаясь на эту киношку, Кораблёв ни разу не видел, чтобы следак по ОВД[8] составил хоть один официальный документ. Вместо скучной писанины, игнорируя нормы УК[9] и УПК, он бил злодеев в грызло. Лихо скакал по крышам и палил из пистолета. О специфике следственной работы сценаристы имели нулевое представление. Впрочем, одна деталька — последствия регулярных возлияний на физии главного героя — выглядела аутентично.
Переключил. На НТВ обнаружились «Хроники убойного отдела». Персонажам оперской саги, бесконечной, как вселенная, старший советник юстиции Турецкий по части крутости не годился в подмётки.
— Чур, меня! Преследуют демоны…
Убежал на следующий канал. Там шёл музыкальный конкурс «Пять звёзд». На сцене гуттаперчево изгибалась губастенькая дива в блестящем платьице. О чём песня — непонятно, зато ноги у солистки произрастали от ушей. Оставил, убавив звук до интимного шёпота.
На ужин — котлета, рис. Не насытившись, соорудил пару бутербродов с маслом и колбасой.
Ингредиентов не жалел, пользовался отсутствием супруги. Та постоянно критиковала за чревоугодие. Попрекала пивным животом. Женщины склонны преувеличивать: никакой мамон через ремень у него не свисал. Пяток лишних килограммов, спору нет, наличествовал. И пивом он, нельзя сказать, что злоупотребляет. Бутылочку-другую за ужином может себе позволить, но не каждый день. Сегодня, к примеру, не причастился, хотя светлый «Туборг» и посылал привет, когда Кораблёв в холодильник за краковской колбаской нырял.
Сама Оля питалась правильно. Регулярно ходила в фитнес-зал и мужа агитировала приобщиться к спорту. Кораблёв обеими руками был «за», для тренировок требовалась малость. Нормированный рабочий день. По занимаемой должности такой привилегии он был лишён, по новой — тем паче.
Подпевая красотке в символическом мини, на столе заворковала трубка «Панасоника». Кораблёв, когда на кухню пробирался, предусмотрительно снял её с базы.
— Слушаю, — тон выбрал сухой (нормальные люди в такое время не звонят), но не раздражённый.
Вдруг это гиперактивное начальство решило порадовать новостью о свершившемся историческом событии?
— Александр Михалыч! Титов — моя фамилия! — годы шли, а мода копировать Глеба Жеглова у милиции не проходила.
Самодеятельное актёрство, натужная хрипотца показались неуместными.
— Слушаю, — интонация Кораблёва каменно зачерствела.
— Женщина заявляет изнасилование.
— Обстоятельства? Кратко.
— Напал сзади, хэбэ перчатки, лица не видела. То ли в маске, то ли в бейсболке. Избил руками, есть видимые телесные.
— Где?
— Пустырь между Кирова и Еловой. «Поле дураков».
Оперативный дежурный, в прошлом хваткий опер, не преминул лично пообщаться с заявительницей. Точечными вопросами выяснил, что обращение заслуживает серьёзного внимания.
— Трезвая. Замужняя. Шла с работы. Нападение сегодня в период с двадцати сорока до двадцати одного двадцати.
Кораблёв мазнул взглядом по часам на стене. Цифровое табло показывало 23:17.
Быстрое обращение в милицию повышало шансы, если не раскрыть преступление по горячему, то хотя бы отфиксировать больший объём его следов.
Титов инициативно направил ГБР[10] объехать пустырь. Из всего арсенала неотложных мероприятий данное было единственно возможным. Надежд на него не возлагали. Трезвый и организованный насильник вряд ли будет колобродить вблизи места преступления.
Применению служебной собаки мешало время суток. Кинолог затребует на пустырь потерпевшую. Та должна показать точно, где на неё напали, и обозначить путь отхода злодея. Ночью с этим неминуемо возникнет проблема.
Кораблёв методику работы специалиста-кинолога знал, поэтому не стал грузить преждевременными задачами. Справился о насущном.
— Нашего следователя поднял?
— Вам первому звоню.
— Знаете, кто у нас дежурит? — зампрокурора вернулся к обращению «на вы», после очередной межведомственной распри отношения с Титовым сделались сложными, былое приятельское общение кануло в лету.
— Так точно. Старший следователь Каблуков.
— Поднимайте следователя. Поднимайте судмедэксперта. Заявление отрабатывайте по полной программе.
Кораблёв дал отбой и вышел на лоджию. Закурил, с алчным всхлипом затянулся.
Второй год в городе совершались уличные изнасилования, остававшиеся «глухарями». Их обстоятельства выглядели, если не идентичными, то сходными. Правоохранители с неохотой произнесли слово «серия» летом, когда нападения участились. Почти каждая неделя добавляла новый эпизод.
Кораблёв с присущей ему методичностью систематизировал изнасилования. По его концепции, сегодняшний эпизод получался тринадцатым. Чёртова дюжина.
Одной сигаретой не накурился. Вытряхнул из пачки добавку, о данном себе обещании не вспомнил.
«Как не вовремя, чёрт», — мысли трансформаторно загудели. Уснуть будет проблематично…
Наверх заявительницу увёл опер Сердюк, в миру известный, как Клон. Прозвище, предмет насмешек, объяснялось настойчивыми попытками Серёги подражать своему боссу.
Когда-то начальник ОУР[11] Калёнов ходил с высветленной чёлкой, фасонно падавшей на глаза. Аналогичный молодёжный причесон соорудил себе Сердюк.
Сменил имидж Калёнов, вернул волосам родной каштановый цвет, зачесал их назад, на гангстерский манер щедро оросил гелем, и Сердюк — туда же.
Теперь у обоих — минималистские стрижки «под ноль».
Рома Калёнов во всех вариациях за счёт экстерьера смотрелся фактурно. Рост — сто восемьдесят три, широкие плечи в комплекте с талией в рюмку, выпуклые бицепсы, текучая пластика заядлого спортсмена.
А щуплый Сердюк без волос был забавен. Череп у него оказался шишковатым, пятнистым, с вытянутым затылком. Суетливыми повадками Серёга напоминал шныря[12] в зоне.
Преданность боссу он доказывал многажды, за что удостаивался преференций.
Когда ушёл на пенсию так и не сумевший восстановиться после инфаркта начальник КМ[13] Птицын, Рома протащил Сердюка на должность старшего оперуполномоченного.
Этот ход в отделе оценили по-разному. Конечно, Серёга не зелёный пацан — с девяносто девятого года в розыске мантулит, но тот же Саня Малов многим казался более достойной кандидатурой на повышение.
Базары дошли до Калёнова, и вывод из них начальник ОУР сделал оригинальный. Перекинул Малова в подчинение Сердюка. Помоги-ка, достойный, боевому товарищу. «Южная левая» всегда была проблемной зоной, в неё входила Эстакада — самый криминогенный район города. Местный Гарлем.
Оперативник Сердюк средний. В меру усерден, в меру пофигист. Заявки жать[14] умеет. Агентура по бумагам у него в ассортименте, выхлоп от неё, однако, слабенький. Раскрываемость на «южной левой» не айс, но она и до Серёги тянула вниз общие показатели.
Объективности ради стоит заметить, что обожаемого шефа Сердюк копирует не досконально. К примеру, не любит распускать руки в отношении жуликов. Он хлипковат, но в стрёмных ситуациях не дрейфит. На задержаниях от него толк есть. Цепкий, чертяка. И с дисциплиной дружит, что немаловажно. Компанию всегда поддержит, при этом в штопор, как некоторые, Шерлоками Холмсами себя мнящие, не срывается. С утреца починится грамотно — и опять к станку.
Вадим Львович Птицын любил проповедовать, что старший опер должен быть организатором и аналитиком. Но Вадима Львовича в системе больше нет. Такие динозавры, как он, сейчас поголовно вымирают. Это в лохматые семидесятые-восьмидесятые должность «старшего» котировалась. Сыщикам за счастье было с неё уйти на пенсию. Как же, майорская!
Теперь расклады другие. У многих вакансий потолки приподнялись. Если клювом не щёлкать, можно даже и без верхнего образования до подполковника дослужиться.
Но Серёге об этом думать рано, до выслуги ему как до Пекина раком.
Короче, чтобы ни шептали за спиной завистники, сидит ст. о/у Сердюк на своей делянке крепко. Роман Александрович верность неофициального адъютанта ценит и в обиду не даёт.
Дежурные сутки начались живенько. СОГ[15], усиленная кинологом с собакой и армейским сапёром, с сиреной полетела на Малеевку по звонку о заминированной школе. Школота обнаглела в корягу! Учебный год только-только стартовал, контрольных пока нету. Какой смысл минировать-то? Собранный материал передали на возбуждение в дознание. «Глухарь» был перспективным. Телефонный номер, с которого звонили, определился.
Пообедав в столовой «Водоканала», Сердюк упал на «потеряшку». Опросил заявительницу и её сожителя, осмотр жилища накатал. Формальный, на полстранички, потому как криминалом в адресе не пахло. Дед, семидесяти пяти годков, поехал во вторник на крутовском автобусе за грибами и, по ходу, заблудился. Дочь заявила на третьи сутки, думала, что папаша у свояка ночует. Материал через канцелярию отправится в Терентьевский ПОМ[16], нехай сельские участковые по лесам рыскают, у них до фига свободного времени.
«Износом» Серый планировал вдумчиво заниматься до пересменки.
Нападение случилось на его зоне, и по всей логике он должен был быть заинтересован в качественной отработке заявы. Но русский человек устроен своеобразно, ему всегда кажется, будто вкалывает он за чужого дядю. Вот и Сердюк злился — по «износам» убойщикам положено работать. Их трое дармоедов на линии. Управленческая структура. Оклады — будь здоров какие! Дежурить их ставят редко. Материалы им вообще не списывают, а у его парней на вчера девять было на руках. По двум — сроки горят!
Несомненное достоинство Сердюка — красивый почерк. Ровненькие строчки, округлые буквы с умеренным правым наклоном. Каждая буковка аккуратненько соединена со следующей. Серёга злился, когда милицейские приколисты называли его почерк женским.
При этом с орфографией у него не фонтан, и он любитель запятых, лепит их по принципу «больше — не меньше».
Начальство на такие пустяки внимания не обращает. В уголовном розыске грамотность — на десятом месте.
Не будучи спецом по половым преступлениям, Сердюк не задал потерпевшей Жилкиной ряд обязательных вопросов.
Но основное выяснил. Злодей женщине незнаком, лица его она не видела. Словесный портрет (Серый придирчиво посмотрел на последнее написанное слово, пожевал губами, как бы пробуя на вкус, и решительно исправил «о» на «а») составить не может.
«Меньше мне возни», — мысленно одобрил данную позицию.
Рост преступника от 170 до 180 см. Он сильный и ловкий. Судя по отсутствию акцента, русский. Ему от 30 до 40 лет, может, чуть помладше или постарше. Алкоголем от него не пахло.
Похищенный телефон марки «Нокиа» имеет корпус тёмно-синего цвета. Стоимость телефона 2900 руб. Коробка из-под него и документы лежат у заявительницы дома, она обязуется их предоставить следствию. Из кошелька пропали деньги, сумму Жилкина назвала вплоть до копеек.
«Торгашка», — понимающе отметил Сердюк.
Потерпевшая плотного сложения, у неё широкая кость, дородная грудь. Круглое лицо зарёвано. Опухлые веки сузили глаза до щёлочек. Вкупе с широкой переносицей и приплюснутым носом это делало её похожей на чувашку или татарку. Вороная шапочка густых волос растрёпана. Ералаш на голове беспокоил женщину, она ежеминутно поправляла волосы. Явно испытывала необходимость привести причёску в порядок перед зеркалом. Ещё она, морщась, массировала горло. Произнося слова, трудно сглатывала. Пожаловалась — больно.
Текст объяснения занял полторы страницы (интимные подробности следак выспросит, его хлеб), почерк разборчивый, а читала Жилкина долго, придирчиво.
Оторвавшись от листка, спросила:
— Извращённым способом, это как?
Подбор благопристойных слов затруднил оперативника:
— Ну, это… это значит… ну-у… Короче, в рот и в задний проход…
— Такого не было!
— Тихо-тихо. Я и пишу: «Извращённым способом в половую связь со мной не вступал». Чтобы отсечь, значит, сто тридцать вторую[17]…
— А-а-а, — судя по интонации, сомнения рассеялись не вполне.
Надумав взбодриться чайком, хозяин кабинета проявил оперское радушие. Со стуком выставил из тумбочки на стол две кружки. Большую опоясывал слоган «В пиве — сила! В воде — микробы!». Вторая, поменьше, безымянная, предназначалась гостье.
Жилкина, поблагодарив, отказалась. Коричневые разводы внутри покоцанной посудинки не внушали доверия.
А сигарету приняла. Нервы требовали анестезии. Защипнув сигаретку двумя пальцами, большим и указательным, с опаской затягивалась непривычной маркой. Чёрный «Пётр I», вероятно, казался ей термоядерным.
Сердюк прихлёбывал из кружки также с предосторожностями. Кипяток! Попутно кубатурил, как утром грамотно свинтить.
Для любого сотрудника МВД переработки — в порядке вещей. Однако завтра Серому кровь из носу надо самое позднее — в восемь сорок — вернуться домой. Потому, что в девять ноль-ноль его дочке предстоит прививаться от дифтерии, столбняка, коклюша и ещё от кучи болячек с пугающими названиями. Пропускать нельзя, прививка — вторая в строгой схеме. Самостоятельно жена с грудничком в поликлинику на Циолковского не доберутся. Подстраховать их некому.
На капризность супруги Сердюку жаловаться грех, со второй половинкой ему повезло. Кто идеальная пара для опера? Правильно, следачка.
Их роман развивался по ментовскому шаблону. Затянувшиеся кабинетные посиделки, медляк под кружащий голову хит «Ах, какая женщина», поцелуй взасос, ночные проводы до дома. Лишку выпитое спровоцировало спонтанный секс в подъезде. В понедельник оба притворились, будто ничего не случилось. Затем была пауза длиною в короткий месяц февраль. Потом мужской поступок, приглашение в кафе. Пара примерочных свиданий. Большой букет белых роз на день рождения. По городу гуляли под ручку, что автоматически возводило отношения в ранг серьёзных.
Всё хорошо, но смущали слухи. Какое-то время Света жила с индусом, студентом политеха. Ещё её видели выходящей из подъезда зампрокурора Самандарова, не пропускавшего ни одной юбки.
— Никого не слушай! — твёрдо заявила подруга, когда Серёга отважился на трудный разговор. — Я — однолюбка. И я — верная.
— Д-давай тогда поженимся, что ли? — без особой уверенности произнёс Сердюк.
Капитану юстиции Поляковой стукнул тридцатник, предложение она приняла без раздумий. Фамилию, правда, оставила свою, документы менять — целая морока.
Ведомственную кухню Светка знает от и до и один хрен устроит скандал, если муж опоздает. Деваха она решительная, раньше готессой была, в чёрных шмотках рассекала. Характер — ух какой! Тихоня только с виду.
Главный риск заключался в ответственном от руководства. Завтра заступит начальник УВД по городу Острогу и Острожскому району. Принимая смену, полковник Коробов дотошно вникает в каждый зарегистрированный материал. На халяву ему не «сдашься». Почти всегда он оставляет старую смену «после уроков». Одну-единственную уважительную причину, по которой подчинённый вправе покинуть управление досрочно, признаёт начмил. Скоропостижную смерть.
По каждому сообщению о преступлении проводится осмотр места происшествия. Но какой осмотр может быть ночью на «Поле дураков», где на расстоянии вытянутой руки — глаз коли?
Соответственно, утром Серого запросто могут погнать на пустырь. Навёрстывать упущенное. Поэтому он и ёрзал на стуле, злился на заявительницу, а заодно на весь остальной мир.
Противно скрипнула дверь, в образовавшуюся щель небритый анфас всунулся.
— Долго ещё?
Сердюк проявил выдержку, всё-таки муж пострадавшей.
— Как только, так сразу, — ответил вежливо.
Любой другой сотрудник на его месте предъявил бы: «Надо, уважаемый, встречать жену с работы! Сейчас бы десятый сон досматривал».
— Мне, так-то, к семи часам на завод, — чепуши́ла, по ходу, сам вознамерился предъявить.
И опять Сердюк, удивляясь своему терпению, не полез в занозу:
— Сейчас следователь прокуратуры подъедет и всё решит. Я — человек маленький.
В силу ветрености характера Гена Каблуков вызову на происшествие не огорчился. Наоборот, хмыкнул — как удачно складывается, отмазку не надо придумывать.
Всё успел пострел Гена: и пивка попить, и перепихнуться. И что важно — без палева.
Звонок дежурного застал его в гостях, обаятельный разгильдяй пользовался популярностью у разведёнок.
Каблуков был моторизован. Три выпитые банки «Балтики» его не смущали, от «гиббонов»[18] охраняли прокурорская ксива и подвешенная «метла».
Припарковавшись возле КПП, Гена подхватил с сиденья обшарпанный следственный чемодан и решительно взбежал на крыльцо. Объясняться не пришлось. Узнав ночного визитёра, постовой с ритуальным «здравия желаю» разблокировал турникет, пропустил в притихший двор милиции.
В дежурке следователь выслушал майора Титова. Понимающе кивал, притворялся сосредоточенным, на самом деле традиционно половину информации мимо ушей пропустил.
Оттуда же, цементируя алиби, прозвонился домой.
— Куда я пропал?! Никуда я не пропал! Ты чего, Зая?! — для порядка наехал на жену. — Я, к твоему сведению, по изнасилованию вваливаю. Опять маньячелло в городе объявился. Спасаю мир! До утра не жди. Спокушки! И я тебя…
Фон был самый аутентичный — наперебой заливались телефоны, хрипела рация, старший автопатруля ППС[19] косноязычно уточнял у помдежа адрес, откуда поступил вызов о семейном скандале.
— Судика[20] подняли? — деловито осведомился Гена.
— Дозвонился до Никульского. Он сказал — у них Перфилов дежурит. А тот не отвечает. Ни по городскому, ни по мобильному.
— Василь Василич в запое! — Каблуков радостно заржал. — Месяц не могу с него заключение по висельнику стрясти. В твоё дежурство, Иваныч, малолетка на Пугачёва вздёрнулся от несчастной любви?
Не дожидаясь ответа, Каблуков в охотку поразглагольствовал на тему, что не знает, как титуловать себя в протоколе после того, как часы пробили полночь.
— То ли старший следователь прокуратуры? То ли уже следователь по особо важным делам следственного комитета?
Гена прекрасно знал — никакой «важняк» ему в новой структуре не светит — и один фиг хлестался.
Главное, что соответствующей инфой не обладали ни Титов, ни помдеж Валера Ушаков, ни притулившийся с книжечкой в углу водитель Юра «Бешеный». Можно было надувать своё эго без риска разоблачения. А когда правда всплывёт, Каблуков придумает, как отбрехаться. На голубом глазу объяснит сорвавшееся назначение предвзятостью начальства.
Гена перехаживал в юристах первого класса[21]. Отряхнуться от выговорешников, цеплявшихся к нему репьями, не удавалось.
Титов знал — «звездобола» от прокуратуры не переслушать.
Оборвал на полуслове:
— Заявительница в «полтиннике» у Сердюка.
— А-а-а, нынче «Клону» подфартило. Пойду, проведаю.
— Наши действия? — дежурный добивался конкретики, утром за отработку материала спросится с него.
— Всё как обычно. Надо тётеньку на комплекс везти, к гинекологу. Мазок брать.
— Сам повезёшь?
— А то. С вами там никто разговаривать не будет, — как многие прокурорские, Каблуков не упускал случая указать ментам на их беспородность.
— Не затягивай. Машину под тебя держу, может понадобиться, — майор вернулся за пульт.
С гордостью своей — пиратскими усищами вразлёт — Титов расстался относительно недавно и что удивительно — без сожаления. А ведь некогда, страшно подумать когда, при советской власти ещё, из-за них разразился жуткий скандал на гарнизонном разводе[22]. Начальник областного УВД генерал Мешков, знаменитый своим носорожьим нравом, дал усачу пять минут на приведение внешнего вида в порядок («Чтоб по срезу губ, старшина!»), а когда тот отказался, с матюками выгнал с плаца.
Ещё у Лёхи с возрастом изменился цвет волос — потускнела красная медь. Теперь это охра, оттенок коричневого. Псевдо «Рыжий Ус» утратило актуальность. Отсутствие растительности обнаружило тонкие бесцветные губы и впалые щёки. Схуднул Титов не только с лица, но и с корпуса. На целый размер сдулся. Грешил на желудок. С февраля (скрутило не по-детски прямо на смене) он собирается и всё никак не решится сходить на обследование.
Согласие на перевод Титова в своё подразделение начальник ДЧ дал не сразу. Медведева обуревали сомнения, сможет ли сотрудник после столь долгой работы на улицах (пять календарей — в ППС, втрое больше — в уголовном розыске) адаптироваться в четырёх стенах. Особенно такой непоседа, как Лёха. Взвоет же от тоски!
Приказ № 255 превратил дежурные части в крепости, осаждённые невидимым врагом. Изнутри на окна были установлены бронированные ставни с бойницами. Они назывались складными, но как замуровали дежурных весной 2002 года, так те больше белого света и не видели. Одна спецоперация плавно перетекала в другую. «Вихрь-Анти-террор» сменялся «Вулканом». «Вулкан» — «Тайфуном»… Двадцать четыре часа при мёртвом люминесцентном освещении. Вечно спёртый воздух, обещаньями поставить кондиционер бугры продолжали кормить, никто в их басни давно не верил. Личный состав дежурки устал мечтать насчёт человеческих условий для отдыха и приёма пищи…
Вопреки прогнозам скептиков Титов в дежурной части прижился. Клаустрофобией не заболел, в специфике нашёл бытовые плюсы. Сутки отпахал — двое свободен (положено — трое, но такая лафа, в связи с тем что кто-то постоянно находился на больничном, в отпуске или на сессии, случалась редко).
Конечно, драйва ему, оперу по жизни, здесь не хватало. Но в ОУР дорога Титу заказана. По крайней мере, пока там рулит Каленов. Лёхин исход из родного розыска имел одну причину: мудак-начальник. Ветеран опасался, что при очередном конфликте не сдержится, уроет кичливого сопляка. Но обижаться майору не на кого. Он упустил журавля, который уже в руках трепыхался. Имея все шансы, поленился идти на заочку в ведомственный институт.
Обязанности начальника розыска Титов исполнял длительное время, серьёзных претензий к нему не было. Птицын держал его до последнего, пока не лопнуло терпение областного руководства. В одно прекрасное майское утро начальник УУР[23] по телефону поставил ультиматум: «Без обид, Львович, если в течение суток не дашь своего кандидата, завтра пришлю варяга. У меня есть парочка прожегших кафтан. Бьют копытами, жаждут реабилитироваться “на земле”».
Эффективный менеджер Птицын судьбу испытывать не стал. Руководствуясь критерием «лучший из худших», отправил представление на Калёнова, у которого с образованием был порядок.
Описанные события также успели стать историей…
Покидая дежурку, Гена тормознул около водителя, с головой погрузившегося в чтиво. Технично отогнул потрёпанную обложку, покетбук оказался из серии «Кошки-мышки».
— У-у, старьё! Я думал, продолжение. Себя-то, Юрец, в одноимённом персонаже узнал?
— А когда продолжение будет? — прерывая чтение, прапорщик заложил страницу заскорузлым пальцем. — Не знаешь?
— Я всё знаю. Мне по должности полагается. Николаич сказал — ко Дню милиции. Он мне все свои книжки задарил. С автографами! Мы ж с ним по корешам!
Стремительное восхождение Каблукова в кабинет № 50 едва не закончилось плачевно. Опасность поджидала на переходе из старого здания, памятника архитектуры, в типовое новое. Планировка тут была мудрёная, несколько ярусов и ступеньки в каверзных местах. Дощатый пол застелен раритетным линолеумом, во многих местах продранным. За один из торчащих клочков впотьмах и споткнулся Гена. Но запрыгал на одной ноге, цапнул рукой перила и устоял. Естественно, выругался, но не зло. Куражливо, хваля себя за ловкость.
В конце длинного коридора третьего этажа (по правую руку — кабинеты ОУР, по левую — ЭКО[24] и актовый зал) возле окна скрючился силуэт человека. Он оказался мужским. Локтями и грудью гражданин возлежал на подоконнике.
— Долго ещё? — угрюмо бросил он через плечо.
Невразумительный вопрос ответ заслужил симметричный, но с прозрачным намёком на мораль:
— Скоро сказка сказывается!
С порога Каблуков протянул руку Сердюку:
— Здоров!
Представился женщине, сидевшей у торца стола:
— Старший следователь межрайонной прокуратуры Каблуков Геннадий Викторович. Можно просто — Геннадий.
— Тамара, — заявительница оживилась, в её понимании приход следователя обязан был придать динамизма происходящему.
Прокурорский, однако, с пустяка начал:
— Чего курим?
В эллипс света, отбрасываемый настольной лампой, переместились хозяйские сигареты. Чёрную коробочку украшал жёлтый двуглавый орёл.
Каблуков съёжил губы:
— Фу! Как ты, Серый, куришь эту вату?
— Привычка, — отозвался оперативник. — Но от твоих не откажусь.
Гена охлопал себя по карманам джинсов, из заднего вытянул измятую пачку «Золотой Явы». Откинул клапан, прикинул наличность.
— До утра не хватит.
Но Тамару, перехватив её просительный взгляд, угостил. Привычно джентльменствуя, поднёс огня.
— Чайковского? — Сердюк щёлкнул пальцем по пластиковому корпусу дешёвого электрочайника.
— Водички лучше. Сушняк чего-то напал.
— Поня-атно, — происхождение кислого запашка, принесённого Каблуковым в казённые шесть квадратов, в объяснениях не нуждалось.
Тамаре Жилкиной следователь с первых минут внушил надежду. Был он крупным головастым брюнетом с выразительными чертами лица. Тёмная рубашка в клетку, чёрные джинсы, кроссовки «Nike» большого размера. Мужик! Сразу видно — этот знает, что делать. В отличие от худосочного оперативника, которого, судя по безучастному виду, обуревали личные заботы, затмевавшие собой Тамарину беду.
Да и прокуратура — организация покруче ментовки!
Промочив горло, Гена сказал:
— Тамар, сейчас к гинекологу съездим. Ну, ты понимаешь. Чтобы потом в душ смогла сходить, смыть с себя всю дрянь…
— Больше всего хочу в душ, — призналась женщина.
— Я с вами поеду, — встрял Сердюк.
— Думаешь, без тебя не справимся? — помощник не помешает, Каблуков троллил опера для порядка.
— На обратном пути осмотр проведу, — Сердюк уже облачался в ветровку, пряча от лишних глаз табельное в оперативной кобуре.
— Да я с утра сам сгоняю. Ты понапишешь, пожалуй…
— Лишним не будет, — признаваться в истинной цели своего рвения опер не собирался.
— Ты что думаешь, Серый, я на комплексе от заката до рассвета собираюсь зависать? Образцы берём и разбегаемся. Тамару — домой, я — на базу дело возбуждать. Утром собираемся и с новыми силами в бой! Ну, чего ты ночью на «Поле дураков» разглядишь-то?
— Фарами посветим.
— Упрямый какой. Смотри, я тебе не начальник. Погнали. Главное зафиксировать объективные доказательства, чтобы потом урод этот не отвертелся! О! — следователя осенило. — Титов про собачку говорил. Собачку-то тоже с утра хотели. А давай-ка мы сейчас, пока след не остыл. Тамар, ты место, где на тебя напали, помнишь? Покажешь?
— Там не одно место. Три.
— Ещё лучше. Три всегда лучше, чем два.
Сомнительная шутка Тамару не обидела. Как можно обижаться на человека, собирающегося покарать твоего обидчика?
День важного события обязан запомниться. Во вчерашней фразе Виктора Петровича Коваленко про «новую судьбоносную эпоху», если отбросить её выспренность, имелся резон. Нельзя относиться к повышению, как к рутине.
— Особому дню надо соответствовать! — подтвердила утром Оля. — Гардеробом в том числе.
В безукоризненности вкуса любимой супруги можно было не сомневаться.
Костюм предлагался не парадный, но и не повседневный. Оттенком светлее мокрого асфальта. Сорочка, разумеется, белая. Разумеется, сто процентов хлопка. С классическим остроугольным воротником.
Галстук тёмно-синий. Тот пример, когда сдержанность освежает. Аксессуар имел оптимальные параметры. По длине достигал ремня, по ширине равнялся лацкану пиджака.
Саша Кораблёв считал себя докой по вязанию галстуков, однако по части двойного «Виндзора» превзойти жену не мог. Узел получался у неё идеально треугольной формы, с твёрдым основанием и в меру выпуклый.
Касаемо обуви Оля проявила либерализм. Не стала налагать вето на любимые «оксфорды» мужа, носимые второй сезон. Отдала приоритет комфорту. Минимум десять часов у Саши не будет возможности разуться, а в последние месяцы у него отекают ноги. К тому же, если не придираться, туфли выглядели сносно. Английская обувная школа. Оптимальное соотношение простоты и элегантности плюс качественная мягкая кожа.
Брился «именинник» с сугубой тщательностью, предварительно поменяв в станке кассету.
Своё отражение в зеркале оценил на «четвёрку с минусом». Всё-таки пяти часов сна маловато. Подглазины никуда не делись, разве что сменили колер на менее насыщенный. Уже не такие набрякшие, как на финише рабочего дня. А вот намёк на второй подбородок пропадать не желал. Продолжали ползучую экспансию лобные залысины, исподволь выпалывая вьющиеся волосы, тесня их к затылку. Единственно возможный способ законспирировать неотвратимый процесс алопеции[25] — короче стричься…
В остальном — пристойно, следы излишеств отсутствуют. Наметившаяся полнота может быть подана, как признак пышущего здоровья.
На кухню босиком принёсся проснувшийся Антошка. Распахнув руки, обнял, мягонький, тёплый, родной.
— Попался, который кусался!
Вечером он опять не дождался папу с работы, хотя разными наивными хитростями и оттягивал укладывание в кровать.
Кораблёв любовно потрепал кудрявую русую головку. Шесть с половиной лет, а волосы, вопреки ревнивым прогнозам супруги, не распрямились. Наша порода!
Окинул сына взглядом быстрым и внимательным. Поездка на море с Олиными родителями пошла на пользу. Заметно подрос, обветрел, загорел в меру, правильно, что солнцепёком не злоупотребляли. Вроде даже щёчки появились.
В этом году планировалось отдать Антошку в первый класс. Идея принадлежала Оле, безапелляционно заявившей, — их сын переростком в школу не пойдёт. Четыре недостающих месяца — некритично. Сейчас дети развиваются быстрее. Двадцать первый век на дворе! Терять целый год — недопустимая роскошь.
С местом в привилегированной гимназии проблем не возникло. Иначе и быть не могло, заместитель прокурора — не последний человек в городе. Дошкольную подготовку Оля взяла на себя. Помимо систематических домашних занятий, возила Антошку в детский центр к Нине Сергеевне Добровольской, о ней были наилучшие отзывы. Сейчас первоклашка должен переступить школьный порог, умея и читать, и писать. Учителя такой ерундистикой не утруждаются. Возможно, они просто не способны научить азам…
Всё шло по утверждённому плану, но в январе сынишка занедужил. Началось с банального ОРЗ, тревоги не вызвавшего, со всеми бывает. Бедолажка сперва сухонько покашливал, потом кашель разошёлся, в груди появился нехороший мокрый клёкот. Врач диагностировал бронхит, назначил лечение. Лечились старательно, но никакие импортные лекарства и процедуры не помогали. Бухающий кашель по часу сотрясал худенькое тельце. Температура не спадала. Раннее утро начиналось с тридцати семи! Приняли решение лечь в больницу, в областную, естественно, в Остроге медицина загибалась, грамотные специалисты сбежали в столицу за достойной зарплатой. От воспаления лёгких Антона уберегли. Без антибиотиков обойтись не удалось. Ребёнок истаял, сделался плаксивым, вялым. После выписки из стационара Оля трижды уходила с Антошкой на больничный, причём светлые перерывы не превышали недели.
Единогласно решили: школа — не избушка на курьих ножках, в лес не убежит. На следующий год пойдёт учиться, в семь с хвостиком. Ничего страшного! А за год укрепим здоровье. С нетерпением ждали и, наконец, дождались лета.
В июле внучок гостил в деревне у бабы Капы и деда Миши. Под пристальным контролем Оли. По её мнению, свекровь нуждалась в постоянных напоминаниях не закармливать ребёнка клубникой, помнить о диатезе. Свёкор же был серьёзно предупреждён насчёт недопустимости варварских методов моржевания, типа обливания холодной водой. Кораблёвы-старшие давно привыкли к строгостям красавицы невестки, её наказы блюли, но потихоньку народные методы закаливания применяли. И небезуспешно: Антон под их опекой перестал хрипеть и почти не сопливился.
Следующий этап реабилитации — поездка в Анапу с другими бабушкой и дедушкой. На очереди — санаторий дыхательных путей в Ивановской области, куда мальчик отправится с мамой в последней декаде сентября. У папы, увы, как всегда аврал на работе, отпуск ему не дают, но он обязательно вырвется к семье на выходные.
Время поджимало. Кораблёв извинился перед Антошкой, который с пулемётной скоростью делился важными детсадовскими новостями, и отправил его, моментально надувшего губы, умываться.
На завтрак подавали овсяную кашу. В теории — полезную, на практике — пресную, хотя земляника по замыслу автора блюда и должна была полноценно компенсировать сахар. Бутерброд с твёрдым сыром показался микроскопическим. Кофе на низкокалорийном молоке не пришпорил мозга. Слабоват кофеёк…
— Ночью опять кто-то вредными продуктами увлекался! — Олина реплика, шутливая по содержанию, по форме была нотацией.
Кораблёв дипломатично отмолчался.
Экипировавшись, причесавшись, слегка надушившись, предстал он пред ясны очи супруги. Та оценила жестом, в колечко соединив наманикюренные пальчики — указательный и большой.
— Ок! Будь умницей, — шепоток сопроводила поцелуем. — Обедать приедешь?
— Вряд ли получится. В «Славянке» перекушу.
— Обязательно — первое! И никаких десертов! Надеюсь, вечером сабантуев у вас не намечается?
— Какое там? Куча оргвопросов, и по закону подлости вчера опять маньяк нарисовался, — произнёс и в ту же секунду пожалел о сказанном.
Каждый новый эпизод в затянувшейся серии автоматически рождал посыл — ни одна женщина в городе не застрахована, в том числе и…
Резко оборвал дурную мысль. Мысли, они, как известно, имеют способность материализоваться.
На улицах люди вели себя до обидного буднично. Реформа отечественного следствия их не интересовала, подавляющее большинство о ней не знало и знать не желало. Если что-то и придавало оптимизма спешащим на работу горожанам, так это предчувствие выходных. Пятница — она и в Африке пятница!
Зато денёк можно было признать подходящим. За каждодневными хлопотами недосуг было обращать внимание на природу, у которой, как негромко поёт Алиса Фрейндлих, «нет плохой погоды».
А ведь золотая осень воцарилась. Совсем ненадолго, надо ловить момент. Красные, багровые, лимонные, оранжевые цвета. Буйство красок! Самый яркий макияж среднерусской флоры, обычно скромница к косметике прибегает символически. В этом году деревья рано начали осыпаться, лето выдалось засушливым. Бульвар «Стометровка» усеян морщеной сухой листвой, дворник ленится или запил на лирической ноте…
Об эту пору в девяностые отмечали праздник «Золотой осени». Нечто вроде традиции сложилось. Закатывались на природу тесной компашкой — Веткин, Маштаков, Аркадьич. Кораблёв, младший по возрасту, и должность в те годы занимал рядовую. Раз к ним присоединялись оперативники — краповый берет Титов с фиксатым хитрованом Сан Санычем Борзовым, а ещё рубоповцы[26] — Давыдов, фактурой похожий на дрессированного бурого медведя, и Комаров Паша, двойник актёра Гойко Митича, исполнителя ролей индейцев в вестернах киностудии ДЕФА[27]. Локации варьировались — ротонда на берегу Клязьмы, березовая рощица на склоне Жориной горы. Шашлыки, водка, для трезвенника Давыдова — слабенькое сладенькое винцо «Сангрия». Шуфутинский, Розенбаум, группа «Лесоповал» — стандартный плейлист сотрудников правоохранительных органов. Наиболее точно тогдашнее состояние можно определить банальным словом «душевно». Дружба казалась нерушимой…
Возле здания прокуратуры, чей архитектурный стиль остряками классифицировался, как «барачный» или «казарменный», одиноко приткнулся «Рено Логан». Он не мыт так давно, что заводской цвет кузова идентификации не поддавался. Расколотый задний бампер замотан скотчем.
Хозяин авто на боевом посту. Форточка его кабинета распахнута, из неё тянет табачным дымом, слышны голоса. Мужской напорист, второй, женский, возражает. О, засмеялись оба. Коммуникация установлена.
Проходя по коридору, Кораблёв подавил желание заглянуть к следователю, узнать, как развивается ситуация. То, что изнасилование не удалось раскрыть на халяву, — сто пудов. Появись малейшая зацепка, прозвонились бы ночь-полночь.
У себя Кораблёв первым делом включил чайник. Ударная доза чёрного кофе была жизненно необходима.
Контрольный взгляд на циферблат. Восемь двадцать семь. Уже! И встал рано, и Оля всё приготовила заранее, а приехать, как планировал, на час раньше, не получилось. Умом Саша понимал, что стреноживает привычка делать всё обстоятельно, однако, скорректировать modus operand![28] было выше его сил.
День начал с мероприятия, приобретшего характер ритуала.
Из барсетки извлёк пухлую записную книжечку в кожаном переплёте. В ней датирована каждая страница. Отлистал до «7 сентября». Ниже даты почерком, достоинства которого — не каллиграфия и завитушки, а убористость и разборчивость, вписаны ФИО и телефоны именинников. Причём, все известные телефоны — мобильный, служебный, домашний.
Сегодня новорожденных двое. Под цифрой «один» — однокурсник Володя Лебёдкин. Дружны не были, но жили в одной общаге. Учился Вовка средненько, мутил какие-то дела с кавказцами, любил по кабакам зажигать. Распределился в прокуратуру в своём Ярославле. Стартовал стандартно — помощник, старпом, прокурор отдела. Потом, в начале «нулевых», вдруг перевёлся в Астраханскую область. Крайний раз созванивались под Новый год, и тогда Лебёдкин похвастал, что назначен прокурором одного из районов в самой Астрахани. А это юг, там должности за одни высокие показатели не достаются!
Другой именинник, точнее именинница, — бессменная начальница отдела по надзору за следствием, дознанием и ОРД[29] Воронина Генриетта Саркисовна.
Как она по первости гнобила Сашу! Писала ругательные письма, снижала премии.
На одном проблемном продлении стражного срока фамилию исковеркала:
— Коробейников!
— Я — Кораблёв, — поправил твёрдо и взгляд не потупил.
С годами по ходу пьесы друг к дружке притёрлись. Генриетта разглядела в поднадзорном квалификацию и желание работать. Благодаря её поддержке Кораблёв дважды признавался победителем конкурса профмастерства.
Воронина звала его к себе в отдел. Предложи она должность «зама», Саша согласился бы, не раздумывая. Но вакансия имелась «старшего прокурора», а это понижение и потеря в деньгах.
Эх, да, у Генриетты не простая днюха. Юбилей! Пятьдесят пять!
Ей звонить рановато, а вот астраханскому прокурору приемлемо. «Лебеда», наверное, уже дары принимает в просторном служебном кабинете.
Кораблёв отыскал в мобильнике нужный номер. И в этот момент надо было распахнуться двери. Со словами «тук-тук» ввалился Гена Каблуков.
— Александр Михалыч, разрешите доложить?!
Следователь бесцеремонен на правах трудяги, честно отпахавшего ночь и собирающегося вваливать до победного. Щёки надувать он мастак.
Пятерня у Гены увесистая и липкая, последнее малоприятно. Его обычная стиляжная небритость трансформировалась в щетину, утяжелившую нижнюю часть лица. Во внутренних уголках глаз, сутки напролёт не смыкавшихся, загустела желтоватая слизь.
— Ситуёвина, короче, такая…
— Присядь, — остановил его Кораблёв. — Дай материал.
Получив взъерошенную стопочку листков (разнокалиберных, присутствовали даже в клеточку из школьной тетради), подровнял её с боков. Растасовал по степени информативности.
Начал с объяснений заявительницы. Первичное, отобранное оперативником, изобиловало ошибками. Кораблёв стоически воздерживался от исправлений, но ляпсус «паставил на калени» вверг его в оторопь. Такой шедевр не каждому соцпедзапущенному третьекласснику по плечу! Поочерёдно почеркав на перекидном календаре несколькими ручками, Кораблёв выбрал подходящий колер и осторожно округлил брюхатые буковки «а», глумящиеся над азами отечественной орфографии. Если особо не приглядываться, корректура глаз не резала.
Дополнительное объяснение распечатано на принтере. Его начинка дала больший объём информации. За десять лет даже медведя можно научить кататься на велосипеде, неудивительно, что Каблуков за указанный срок освоил методику отработки преступлений, предусмотренных восемнадцатой главой[30] УК РФ.
«Угрозу убийством с учётом агрессивного поведения преступника и безлюдного места я восприняла реально».
«Преступник закончил половой акт семяизвержением мне во влагалище».
«Последний половой акт с мужем у меня был неделю назад».
Лёгкими кивками Кораблёв одобрял содержание документа.
— Освидетельствовал потерпевшую? — спросил для проформы, отрицательный ответ не предполагался.
— Дык, я и хочу объяснить, Александр Михалыч. Медэ́ксперта ж не нашли! Василь Василич в штопоре, на дежурство забил. Никульский не поехал. Ну, я, как ты учил, рванул в гинекологию. Выписал направление. А там мадам Зудина дежурит. И она, сучка драная, на порог нас не пустила. «У вас, — говорит, — свои спецы есть. А я — доктор, я не обязана». Полчаса её уговаривал. Бесполезняк. Ты ж знаешь, какая она наглючая.
— Покажи направление.
— В материале.
Среди бумаг Кораблёв отыскал бланк, им же в связи с не вчера возникшими проблемами разработанный. Со ссылками на УПК и предупреждением об ответственности за игнорирование законных требований следователя. Бланк был заполнен от руки.
— Ты вручил Зудиной документ?
— Дык, она отказалась брать. Чего мне за лифчик ей пихать?!
— Кто-то присутствовал при вашем разговоре?
— А как же?! Потерпевшая и Клон… ну, этот, как его… Сердюк с уголовного розыска. Они всё слышали.
— У обоих отбери объяснения. Хватит расшаркиваться. Будем привлекать Зудину по семнадцать-семь[31], — Кораблёв старался не заводиться, день длинный, нервы пригодятся. — Протокол осмотра места происшествия где?
— Осмотр Сердюк написал, у себя оставил. Да, там ради галочки. Я нормальный проведу с потерпевшей, с фотографированием. Шмотки вот только изыму и поеду.
Листок из школьной тетради оказался актом о применении розыскной собаки.
— Темрюкова работала?
— Янка. Стара-алась! Бард сначала след взял и шагов десять тащил уверенно, потом, бац, всё оборвалось. Крутится на месте, скулит. Янка и так его уговаривала, и сяк. Ноль по фазе!
Тот редкий случай, когда сомнения в добросовестности исполнителя будут излишними. Кинолог Яна Темрюкова — фанат своего дела. В её активе не один десяток реально раскрытых преступлений. Два факта Кораблёв мог подтвердить, как очевидец, на их примере он внушал молодёжи целесообразность применения служебной собаки.
— Постановление о возбуждении дела напечатал?
— Так точно. По новому образцу, без прокурора![32]
— Дай гляну. А сто шестьдесят первую[33] где потерял?
— Я думал, изнасилования хватит. Чуть чего — потом возбудим, соединим…
— Нет. Грабёж налицо, возбуждаем сразу по двум статьям. У милиции будет больше стимула раскрывать. За глухие грабежи с насилием с них спрашивают. Хватит в поддавки играть. И ещё. В объяснении дату поставь и распишись.
— Сде-елаю!
— Прямо сейчас, — Кораблёв двинул листок по столу.
Гена нуждался в постоянном контроле. Любитель нарушать обещания, путаник, выпивоха и бабник, непревзойдённый собиратель и распространитель слухов, из достоинств он имел лёгкий нрав и завидную коммуникабельность. Не комплексовал от того, что застрял в следаках. Не подличал и подставить мог исключительно по дурости. Периодически ему потворствовала удача.
В июле на пару с убойщиком Сутуловым они раскрыли зависшую уличную «мокруху». Раскрыли в порядке импровизации, отдыхая семьями на турбазе. Этот случай разрешил сомнения, стоит ли тащить Каблукова в СК. В других районах от аналогичного балласта, пользуясь реорганизацией, избавлялись.
Кораблёв, прежде максималист, в последние годы стал руководствоваться принципом, что работать надо с теми людьми, которые есть. Клок шерсти можно состричь и с Генки, при правильной эксплуатации балбеса.
Их давнишняя распря поросла быльём. А по молодости казалось — прощать публичное унижение нельзя.
На новогоднем корпоративе (уходил в историю 1998 год), когда все уже были тёпленькие, лучший следователь области Кораблёв А.М. стал учить аутсайдера Каблукова Г.В. уму-разуму. В ответ Гена заехал самозваному наставнику в нос. При всей честной компании, на треть состоявшей из представительниц прекрасного пола! На рубашку чемпиона хлынула кровь, алое обильно замарало снежно белое. Кораблёв ринулся в контратаку, схлопотал хук в ухо и, возможно, получил бы ещё, не вмешайся Александр Николаич Веткин, выученик школы Киокусинкай[34].
Протрезвев, Гендос каялся, виноватил палёный коньяк. В качестве моральной компенсации выставил литр «Абсолюта» и закусь. Кораблёв, скрепя сердце, выпил мировую. Сакраментальную фразу «Ладно, проехали» сопроводил мысленным обещанием поквитаться. Но время лечит любые раны. Зарубцевалась и эта.
— Ногтевые срезы изъял? — Кораблёв вернулся к насущным проблемам.
— А как же? Срезал, упаковал. Сейчас понятых вызвоню, выемку одежды дооформлю.
— Всё она принесла? Юбку, кофту, колготки, трусы?
— Хм, — Каблуков полез пятернёй в затылок. — Тру-селей нету.
— Почему?
— Сейчас уточню, Александр Михалыч. Дома забыть не могла. Така-ая продуманка, двадцать лет в торговле! Это что же получается…
— Преступник унёс трофей. Явный признак серийщика. У нас в прошлогоднем, в июльском эпизоде, жертва тоже трусов не досчиталась. Как её фамилия? Ну, же… Белорусская, на «ич» заканчивается…
— Якубович! — репутация всезнайки обязывала выдавать ответы без задержки.
— Не Якубович, конечно, но похожая… Блин, полгода от вас не добьюсь сводной таблицы по глухим изнасилованиям!
— Я не при делах! У меня сейчас, кроме Жилкиной, ни одного «износа» в производстве, — Гена знал, оправдываться надо решительно, не то запишут в крайние.
Диалог прервал телефонный звонок, настырность которого выдавала межгород.
Кораблёв поспешил снять трубку:
— Слушаю.
— Факс примите! — на другом конце провода экономили на приветствиях.
— Стартую, — дождавшись ноющего писка, Кораблёв старательно выжал зелёную кнопку «start».
Бэушный факс поселился в кабинете неделю назад. Громоздкий аппарат занимал на столе много места, его исцарапанный корпус умалял и без того скромную эстетику служебного помещения. Неудобства приходилось терпеть ради оперативности обмена информацией, чья цена в переходный период возросла кратно. Принять документ на штатный канцелярский факс-модем — целая проблема, там всё время занят номер, люди часами не могут дозвониться. А чтобы отправить факс, надо в очередь становиться.
Старичок «Panasonic» натужно загудел, из паза с поскрипываньем поползла бумага. Текст на ней располагался вверх ногами.
Накренив голову, Кораблёв изготовился к чтению. Убеждал себя — волноваться нечего, вопрос решённый, Москве фиолетово, кто займёт должности в тьмутараканских провинциях. Тем более, что назначения происходят оптом в масштабах огромной страны. Какая тут может быть скрупулёзная селекция? Кого представили с мест, тех и узаконят.
И всё равно тревога посасывала сердце. А вдруг? А если?
Наконец объявились вставшие на голову фамилия, имя, отчество…
… назначен руководителем следственного отдела по городу Острогу следственного управления Следственного комитета при прокуратуре РФ по Андреевской области…
Аж из семнадцати слов состояла должность! Трижды в ней повторялось слово «следственного». Какой мудрила нагородил огород, запоминанию не поддающийся?
Слух царапнуло слово «руководитель». Показалось заимствованным с чужого плеча. «Начальник» — понятнее, привычнее, и потому солиднее звучит.
Термобумага продолжала выползать, скручиваясь в тугой свиток.
Следующим по иерархии шёл зам руководителя отдела. Для статуса его тоже сделали креатурой Председателя Комитета. Вот и первое отличие от прокуратуры, с виду позитивное.
Строчка дрогнула и сломалась ступеньками. Кораблёв напряг зрение. Прописная буква фамилии точно была не «Г». Что за чёрт?
Заместителем наз…
назнач…
назначен…
— Какой на фиг Щеколдин? — новорожденный руководитель СО окаменел.
Пробный шар насчёт упомянутого субъекта кадровичка прокатила в середине августа. Кораблёв тогда взвился на дыбы: «Только через мой труп!» «Поня-атнень-ко», — попытки переубедить не последовало.
Оторванный свёрток с приказом похрустывал в руке, бумага хранила тепло термокамеры.
Новость ошарашила до такой степени, что забылось о присутствии в кабинете любопытного подчинённого. А тот вытягивал шею, как гусак, тщась через плечо подглядеть новость, ввергшую босса в шок.
Кораблёв выудил из барсетки мобильник. Нужный абонент отыскался в группе недавних звонков. По закону подлости номер был занят. Повторный вызов дал аналогичный результат.
Тягомотная минута прострации… Кораблёв встряхнулся — нет времени зависать — и для порядка задал ещё пару уточняющих вопросов Каблукову.
— Иди, работай, — интонация подошла бы траурной речи на похоронах. — С тебя — осмотр, освидетельствование. Зудину вызови ко мне на понедельник. На девять утра.
Только хлопнула за Геной подпружиненная дверь, как мобильный на столе вздрогнул и пополз к краю, импульсивно вибрируя. На дисплее высветилась фамилия звонившего.
— Виктор Петрович, день добрый! — воскликнул Кораблёв в надежде, что сейчас недоразумение выяснится.
— Самый добрый! Ну, чего, Александр Михалыч?! Поздравляю с назначением! — Коваленко ликовал.
— Спасибо. Взаимно.
— Звонил? Какие-то вопросы к нам? Давай побыстрее. Цейтнот.
— Виктор Петрович, у меня по поводу зама вопрос, — Кораблёв старался обуздать эмоции. — Я не понимаю…
— Тактический ход! Сам знаешь, чей он свойственник. На стадии становления мы остро нуждаемся в помощи исполнительной власти. Потерпи полгодика, ему до выслуги всего полгода осталось.
— Но мы же с вами договаривались… Мне этот бездельник не нужен… У меня свой кандидат… достойный… Что я теперь ему скажу?
— Скажешь, что всё у него впереди. Будет твой Гальцев заместителем. Какие его годы? Не гони лошадей, не то оглянуться не успеешь, как он тебе «лыжню!» закричит. Хорошо, что позвонил, надо технические подвижки сделать. Важняком, как я понимаю, ты теперь Гальцева поставишь, а Максимова обратно в старшие задвинешь? Так? Чего молчишь?
— Думаю.
— Правильно, подумай. Но не тяни. Времени у тебя час, пока мы в приказ последние правки вносим.
— Виктор Петрович, ну как же так?
— Тема закрыта! Лучше навались на «износы». Подними, наконец, свою серию. По сводке прошло, что у тебя очередной эпизод. Покажи, что новая метла лучше метёт. Мы с шефом на твоём примере планируем продемонстрировать преимущества чистого следствия. Извини, у меня звонок из центрального аппарата. До связи!
В динамике «трубы» зачастили короткие гудки. Кораблёв отрешённо закурил. Такой подставы он не ожидал. Вместо хваткой правой руки получил корявый протез.
Щеколдину трудно дать объективную характеристику. Даже обидное определение «Пирожок ни с чем» ему польстит. В системе он держался благодаря женитьбе на дочери вице-губернатора, непонятно что в нём нашедшей.
Крым и рым прошёл Щеколдин, и везде от него норовили избавиться. Около года он был острожским зональником. Тормознутый, растяпистый, при этом амбициозный до хамства. Не единожды приходилось Кораблёву давать отпор его наездам. А квалификация — на уровне табуретки, дельного совета не дождёшься.
В отделе криминалистики, последнем своём пристанище, Щеколдин эксплуатировался, как носильщик видеокамеры. Снимал чужие следственные действия. Казалось, что может быть проще? Однако он умудрялся косячить и здесь. Начальник отдела Пасечник, большущий продуман в силу национального менталитета, поставил начальству ультиматум: «С этим дундуком в СК я не пойду!» Попытка затолкать Щеколдина в прокуратуру потерпела фиаско.
И вот, значит, какой компромисс изобрели вожди. Дать «дундуку» отсидеться в районе до дембеля. Заодно на его погоны ещё по звезде упадёт, благо, замовская должность — «подполковничья». Ну, а потом сиятельный тесть подыщет бездарю тёплое местечко на гражданке.
Кораблёв порывисто затягивался «Винстоном», не понимая вкуса. Дотянулся до успевшего остыть чайника, стукнул по клавише. Кофе! Терапевтическую дозу — незамедлительно! Прочистить мозги!
Коротая минуты, завладел трубкой стационарного телефона. Набрал убойщиков, должны уже быть на работе, Сутулов жил в шаговой доступности от УВД, в доме, где городская библиотека.
— С-слушаю! — подполковник откликнулся со второго гудка.
— Приветствую, Владимир Борисыч.
— Д-доброе у-у…утро!
— У нас новый эпизод. В курсе?
— В к-курсе, в-в курсе. С-собираюсь ка-ак раз к Ка-блу-укову. М-материал у не-его, — заиканье не лишало Сутулова бойкости. — И-из к-коридора ве…вернулся на ва-аш звонок. Подумал… хе-хе… м-может, ва-ажное че… чего…хе…
Кораблёв игривого тона не поддержал:
— Что собираетесь делать?
— П-п…пока не з-знаю… хе-хе… я ж ещё н-не в-владею…
— Вас не поднимали ночью?
— Не-ет. Ни м-мне, н-ни Олегу н-не зво…звонили. П-приметы там к-ка…какие?
— Пересказывать не буду. Сами прочитаете. Вам не кажется, Владимир Борисыч, что вяло у нас идет работа?
— П-почему?
Кораблёв вздохнул. Ох, это фирменное острожское «почему». Дебильнее ответа не найти. Лексически правильно ответить с вызовом: «Не кажется». Или, наоборот, сокрушённо вздохнув, согласиться: «Может быть».
— С-с-с…следователь вы-ыпишет п-поручение, б-б… будем и-исполнять.
— Ну, а оперативным путём подработать? Инициативно?
— А ч-чего тут о-о…опер-ративным м-можно?
— Активизируйте общие мероприятия. Отработайте ранее судимых за аналогичные преступления.
— А мы чего д-делаем?! Ба…балду бьём? — убойщик привычно показал зубы. — С-судимых отра…отрабатываем… ках-кх-кх, — фразу разорвал клокочущий кашель, — ре-егулярно… С-сегодня тоже о-одного гу-уся п-планируем…
В чайнике заклокотал кипяток. Клавиша автоматически отщёлкнулась. Срочно порцию кофеина!
Поход к фтизиатру Сутулов откладывал до последнего. Пока после затяжного приступа кашля сгусток крови на платке не обнаружил.
Раньше он списывал недомогание на банальную простуду. Ну, поднялась вечером температурка до тридцати семи и пяти. Что с того? Причина понятна — за день вымотался, не мальчишка, полтинник не за горами. Хроническое покашливание тоже тревог не вызывало.
«Просквозило! Рязанцев у нас любитель форточки расхлебенивать. Не нравится ему, видите ли, что мы с Олегом курим».
Кашель по утрам мучает? Так и этому объяснение нашлось, стаж курения-то за четверть века перевалил.
Когда стало больно дышать, отправился на «больничный». В ведомственной поликлинике мало того, что кучу таблеток прописали, так еще и всю задницу антибиотиками искололи. Полегчало. Неделю проработал и снова — здорово: одышка, кашель, ночью в холодный пот бросает.
От жены кровь на платке скрыл, чего расстраивать. Но Наталья нашла вещдок, когда перед стиркой бельё разбирала. Надо было выбросить, а он пожалел, младшей дочки подарок на двадцать третье февраля. Жена напала с расспросами. Отбрехаться не вышло. Настырная, зря что ли всю сознательную жизнь замужем за опером.
Фтизиатр выписал направления на анализы. Тут Сутулов тянуть не стал, сразу покатил в тубдиспансер, работа — не волк, в лес не убежит. Кровь из вены сдал и анализ мокроты.
Ещё флюорографию прошёл. Рентген-лаборантка отказывалась сообщать результат. Не её, мол, компетенция. Отсылала к доктору, он и снимок описывает, и заключение делает. Сутулов подкупил девушку протезированной улыбкой и услышал: «У вас проблемы, мужчина».
Степень проблем узнается в среду, когда результаты анализов будут готовы. В одиннадцать часов назначен повторный приём у врача.
Если подтвердится «тубик», что тогда? Стационар? А может, операция? Инвалидность? Выпихнут на пенсию по здоровью. Два инвалида станет в семье, у жены-то — третья группа по сердечному заболеванию. Хорошо, старшую дочь успели выучить. Пошла по отцовским стопам. Месяц как стажируется в следственном отделе родной милиции. Говорит — нравится. Младшей всего тринадцать, ещё поднимать и поднимать её.
На базу Сутулов вернулся в начале двенадцатого. Миновав КПП, стрельнул глазами на запасный выход. Увы, закрыто. Попасть к себе коротким путём не судьба. Пришлось идти в обход, мимо дежурки, петлять по коридорам и коридорчикам. Кабинеты убойщиков располагались в торце старого здания. Плюсом были выходившие во двор окна, весь милицейский движняк как на ладони.
Дверь в тамбур оказалась заперта. Условный стук активировал шаги внутри, щёлкнула задвижка.
— Обет…обстановка? — вопрос носил дежурный характер.
— Норма́с, — у флегматика Олега всегда всё ровно, камни с неба посыплются — он не придаст значения.
Олег заменил ушедшего на пенсион Валеру Петрушина. Смотри-ка, вроде, только вчера молодой нарисовался, а уже два с половиной года, как корова языком… Олег, разумеется, блатной. Фамилия Белобрагин в городе на слуху, папаша — хозяин торгушника на площади «Трёхсотлетия».
Протекцию пацану устроил начальник ОРЧ-1[35] Сапега. Нехило, с институтской скамьи и сразу — в штат облуправления. Раз, два — и в дамки! Раньше, чтобы в уголовный розыск попасть (на «землю», не в УУР!), надо было минимум пару лет в патрульно-постовой отмантулить, себя показать. С младших инспекторов начинали, с сержантских лычек. Выпускников специальных средних школ милиции, таких, как Сутулов (он закончил Чебоксарскую), были единицы. Ещё приходили по комсомольской путёвке с завода, но это совсем уж давно, в лохматые семидесятые происходило. И все, как на подбор, армейцы, причём в путных частях служившие. Котировались погранцы, десантура, вэвэшники. Особо приветствовались прошедшие Афган.
Теперь играют по новым правилам. Главная задача у Олежки — откосить от армии на законных основаниях. До двадцати семи лет проколачивает груши в ментуре и на гражданку свалит. Набравшись жизненного опыта, с кое-какими связями, они в бизнесе ох как пригодятся.
Сутулов не завидует, у каждого свои гонки. Утешается — ладно, хоть с ним Олега не уравнивают, старшего опера не дают, а ведь вакансии имеются. Но очередное звание юниор получил по сроку, уже целый старлей.
Олежа Белобрагин — большой, рыхлый, модный, вальяжный. На пухлой розовой щеке — ямочка. Когда улыбается, ну милота.
В профессиональном плане он — телёнок. Зато с первого дня тянет мазу за Сутулова. Всегда на его стороне в тёрках с праведником Рязанцевым.
Другое достоинство новобранца — личные колёса, и не какой-нибудь чермет, а «Крузак» трёхгодовалый. Водит он сносно, по крайней мере, в серьёзные ДТП не попадал.
Отдельная история про то, как Олежкина родословная помогла убойщикам улучшить жилищные условия.
Изначально Белобрагин-старший на евроремонт замахнулся. Создам, дескать, доблестным борцам с преступностью человеческие условия. Однако фронт работы заценил и включил заднюю. Столь космических вложений он не предполагал.
И поступил папа Белобрагин рационально. Решил наиболее приоритетные задачи. Заменил электропроводку и радиаторы отопления. Теперь хлопцы не сгорят и не замерзнут. В остальном ограничился бюджетной косметикой. А ещё купил сынуле письменный стол, офисное кресло, ноутбук и принтер.
Олег с утра весь в трудах и заботах. Ему поручена проверка лиц, ранее судимых за изнасилования, освободившихся из МЛС[36].
Один из представителей означенного контингента сидит перед его столом. За счёт того, что одно плечо у него выше другого, выглядит он перекошенным. Правая рука неловко прижимает к бедру деревянную трость с обшарпанной изогнутой ручкой и чёрным резиновым наконечником.
Напустив на младенческое лицо суровости, Белобрагин выспрашивает, где был мужик, что делал. Перед Олегом — листок, на котором в столбик выписаны даты.
— Одиннадцатого мая чем занимался?
— В фу-у-утбол игал, — мужик оказался косноязыким, одно слово растянул, второе сжевал.
Через плечо молодого коллеги Сутулов прочёл фамилию гражданина.
«Железкин Владимир Степанович, 1960 г.р. Осужден в 1987 году по статье 117 части 3 УК РСФСР[37] к 10 годам лишения свободы. Признан ООР[38]».
Подполковник присел на край соседнего стола, пустовавшего по случаю нахождения в отпуске Рязанцева. Закурил. Уставился на мужика.
Тому разглядывание не в нюх, заёрзал на рваном сиденье шаткого гостевого стула. Исподлобья зыркнул на нового мента. В линялых глазах всплыл риторический вопрос: где я тебя, «мусор», видел?
— П-по с-сроку о-о-о…освободился, Же…Же…Железкин? — с усмешечкой осведомился Сутулов.
— Та-ам написно, — можно было подумать, что рецидивист вздумал передразниваться по части фонетики.
— Ты ч-чего ка-акой к-к-красивый?
— Инсульт! — ударение (так заведено в народе) пало на первый слог.
— К-когда тря-ахнуло?
— Три го-ода бдет.
— Т-ты и-инвалид, что ли?
— Вот, — рецидивист выложил ветхую книжечку. — Тре-етья группа.
В июле восемьдесят седьмого Железкин с двумя кентами, тоже судимыми, сцапали на улице возвращавшуюся с танцев несовершеннолетнюю девушку. Затащили в фабричную общагу на Северном проезде. Всю ночь насиловали. Девственность досталась паскуде Железкину.
«Текстильщик» был «землёй» о/у Сутулова. Железкина и второго урку, чья фамилия стёрлась, Володя установил на раз, подсветил «источник». Память запечатлела момент — они с Серёгой Капустиным в кильдыме[39] на Набережной крутят бухого Железкина. Тот брыкается, рычит, плюётся, матерится, неохота гондону на зону возвращаться…
Третий насильник был залётный, его искали год. Нашли в Ивановской области. Процесс по третьему вышел проблемным, оперативников вызывали в суд, где адвокат замордовал их наводящими вопросами.
Что-то щёлкнуло в замутнённых мозгах Железкина. Судорожно дернулось обвисшее плечо, «клюшка» грохнулась на пол. Инвалид переморщился, потянулся за ней, страдальчески кряхтя. Тело ему повиновалось плохо.
Подполковник с полнейшим равнодушием взирал на ужимки убогого.
Он помнил Железкина другим. Наглым, развинченным, цепким, как шимпанзе. У него были рандолевые[40] фиксы и густая смоляная чёлка по брови. Сейчас — коричневые пеньки во рту и обсыпанная псориазной шелухой плешь. Татуированные перстни на фалангах пальцев выцвели и казались баловством, ребяческой данью дворовой моде.
«Не наш клиент. Наш ловкий, сильный», — констатировал Сутулов, но Олежку расхолаживать не стал.
Тренинга ради протестировал формирующийся оперской интеллект:
— Н-ну че-его? По…п-подходит?
— Владимир Борисыч, я по хронологии иду, — старлей напряг кожу на лбу, к образованию морщин усилие не привело. — На две даты у него есть алиби, на другие две — нету, ещё три остались. Надо проверять, короче.
— З-занимайся, — одним выстрелом Сутулов убивал пару зайцев.
Попрофилактировать Железкина стоило, овечкой ООР только прикидывался. И дело оперучёта надо набить. Велено отрабатывать судимых, значит, будем отрабатывать.
Сутулов прошёл к себе. На правах ветерана он располагал отдельным кабинетиком. Угловым и тесным, но, как говорится, лучше маленький, да свой.
На окне — грязноватые кремовые жалюзи, на тумбочке — телевизор «Philips» с пыльным экраном. Телик спонсоры задарили в комплекте с видеоплеером «Aiwa», травмировавшимся при падении с высоты собственного роста в процессе одной культурной офицерской посиделки.
Двухтумбовый стол накрыт стеклом — зелёным и толстым, таким стеклят витрины магазинов. Столешница под ним сплошь выложена копейками, каждая монетка — кверху аверсом. Оригинальный мельхиоровый пазл из сотен крохотных Георгиев Победоносцев декларировал, что упорства хозяину кабинета не занимать.
Зазвонил городской телефон. В отличие от внутреннего, сигнал у него приятно воркующий. Номер, определённый АОНом, был незнаком.
— С-слушаю.
— Бонжур! Андрея Владимировича я могу я услышать? — судя по тембру, голос принадлежал молодой женщине.
Сутулов прикинулся дурачком:
— Ка…какого?
Женщина предсказуемо смутилась:
— Простите, это — два девятнадцать тридцать семь? Я правильно набрала?
— Н-ну, да.
— Рязанцева можно к телефону пригласить?
— П-по какому во-опросу? — подполковник не унимался.
— По личному.
— По ли…личному на м-мобильник зво-оните.
— Я звонила, он не отвечает.
Ясный-красный. Следующую реплику Сутулов выдал виртуально. В Турции роуминг, вот Андрюха и отрубил телефон. Чтоб, значит, на «бабки» не попасть.
— Скажите, пожалуйста, он работает? — зондаж продолжался.
— В-в отпуске, — убойщик решил сделать одолжение.
— Да-а?! — дамочка удивилась, и, похоже, что искренне. — А когда выйдет?
— Де-евушка, в-вы ели…слишком л-лю…любопытны. Что-то е-ему пе…передать, е-если о-объявится? Кх-кх-ккаах! — под конец разговора на старшего опера, как назло, напал кашель.
— Не утруждайтесь, — у звонившей также имелся опыт темнить. — Спасибо, до свидания.
Откашлявшись, отплевавшись, Сутулов записал в ежедневник номер, с которого поступил звонок. Начинался он на «двойку», то бишь точка расположена в старой части города. Номер показался знакомым, какая-то бюджетная организация. Собес?
Чтобы не забыть, после цифр подполковник сделал приписку: «Р. звонила мутная баба». Поставил дату и время.
Чуйка бывалого сыскаря подсказывала — пустяковина эта впоследствии может прорасти в нечто полезное. Поможет, если не намордник надеть, то хотя бы поводок накинуть. А то качок борзеет, главным хочет стать.
Недовольство плохим работником начальство часто выражает фразой: «Набрали по объявлению». Заскорузлый штамп не лишён резона, однако аксиомой не является. Наглядное доказательство тому — новый форвард острожского следствия Алёша Гальцев.
После вступления в силу УПК РФ[41] в прокуратуре разразился кадровый кризис.
Поддержание обвинения в суде стало обязательным по каждому делу. Эту прореху заткнули в первую очередь, расширив штат помощников прокурора.
Проблемы следствия носили внутренний характер, поэтому сроки их решения не озвучивались. Так и продолжали следаки барахтаться впятером, увязая всё глубже и глубже.
Чрезмерные нагрузки исчерпали запас прочности прокурорской долгожительницы Клары Мироновны Чудаковой, давшей зарок работать, пока не вынесут из кабинета вперёд ногами. Не успевая за новеллами законодательства, бабушка доставляла массу проблем. То она получала дело на «доп»[42], то суд удовлетворял жалобу адвоката на проведённый ею обыск. Горечь неудач Клара Мироновна втихую заливала водочкой. Однако ж выход она давала. Усердно расследовала бытовуху, отказывала материалы, наравне с молодёжью выезжала на места происшествий.
Отчаявшись дотянуть до круглого юбилея, младший советник юстиции Чудакова отправилась на заслуженный отдых со словами: «Вот она — людская благодарность!»
Открывшуюся вакансию будто заколдовали. Преемникам никак не удавалось пустить корни. Сначала пробовался племянник одной областной «шишки». Мальчик-одуванчик, которому влиятельная тётя предрешила судьбу. Через неделю «одуванчик» сбежал, причём в прямом смысле. Шапку в охапку, и, как в хите Алёны Апиной, умчался прочь на ночной электричке. Последовало разбирательство, нагрянула комиссия из отдела кадров. Психолог, вязкая женщина с не сходящей с лица гуттаперчевой улыбкой полдня мониторила климат в коллективе, отвлекала от работы. Надуманные подозрения в неуставщине бесили, но Кораблёв на провокации не поддавался и твердил, как мантру: «Дайте, дайте мне человека».
Следующий кандидат, имевший в активе дневное отделение юрфака ивановского универа, показался толковым. Но на ноябрьские праздники, в дымину пьяный, он учинил хулиганство в пригородном поезде и был ссажен транспортной милицией на станции Шуя. Инцидент замяли, дипломированного спеца отправили укреплять следствие МВД, где с кадрами была полная задница.
Зима — мёртвый сезон по части кадров. Выпускники вузов давно разобраны. Перетащить из других правоохранительных органов некого.
И тут дельный совет подкинул фээсбэшник Яковлев:
— Михалыч, а ты дай объявление в газету. Многие думают, что в прокуратуру только по блату можно устроиться. Волосатой лапы нет, они и не дёргаются. Активируй спящих. Должны быть в городе хорошие ребята.
Кораблёв засомневался, инициатива сулила проблемы, на призыв непременно откликнутся шизики. Но другие варианты отсутствовали, он сочинил текст и лично отнёс его в редакцию «Уездного обозрения».
Претенденты откликнулись стремглав. Заведомо негодные преобладали. Каких только экземпляров не подвалило!
Бывший прокурорский следак, много лет назад изгнанный за дружбу с зелёным змием, ныне работающий таксистом.
Юрисконсульт милиции по прозвищу Пьеро, хрестоматийный интроверт или даже аутист, способный смертельно обидеться на невинный вопрос «как дела».
Попавший под сокращение военный лётчик, переученный экстерном на юриста, торгующий шмотками на Первомайском рынке. Этот соискатель с порога предложил Кораблёву презент в виде кожаного плаща.
Робко поскрёбся в дверь отставной дознаватель пожарной части — безвредный добряк и толстяк, мечтатель и растеряха.
По адресу, указанному в объявлении, на улицу Советскую шли не все. Особо целеустремлённые двигали прямиком в прокуратуру области. Их паломничество вызвало гнев начальницы отдела кадров. «Что за самовольство! Я уже поставила в известность о вашей выходке руководство! К вам будут приняты меры!» — верезжала в трубку Алла Тарасовна.
Кораблёв отвечал твёрдо: «У меня некому работать. У каждого моего следователя по пятнадцать дел в производстве. Семь дел областной подсудности. Я сам расследую дела».
ФСБ подтвердила реноме конторы, умеющей делать верные прогнозы. В толще пустой породы обнадёживающе проблеснула крупинка драгметалла.
Уже не мальчишка, двадцать пять стукнуло, отслужил в армии, работал в милиции, сейчас в Сбербанке трудится, причем не охранником, а операционистом, то есть мозги активированы. Институт закончил в текущем году. Женат, детей пока нет. Местный, жильём обеспечен.
Договорились о встрече. Кандидат явился минута в минуту.
Роста повыше среднего, спортивного сложения, светловолосый, стрижка «полубокс», внешность обычная. Одет неброско и опрятно. Держится скромно.
— В милиции в каком подразделении работали, Алексей Юрьевич? — предложив присесть, зампрокурора задал разминочный вопрос.
— В конвойном взводе.
— Почему ушли?
— Начальнику не нравилось, что я учусь на заочном. Положено отпускать на сессии, а людей постоянно не хватает. Судов много.
Интервью, включавшее вопросы на знание УК, УПК и основ криминалистики, превысило академический час.
Благословение на поездку в губернию соискатель получил после того, как Кораблёв побеседовал с начальником ИВС Аббасовым.
Кавказец отрекомендовал бывшего подчинённого положительно. Но по большому секрету, цокая языком, поведал: «Скуповатый, деньги на дни рождения сдавал неохотно».
Ремарка была принята к сведению. Погоды она не меняла. С чего быть расточительным парню, выросшему в неполной семье?
В отделе кадров, разумеется, возникли рекламации:
— Это как понимать — «старший конвой»?
Ксерокопия анкеты лежала перед Кораблёвым. Он терпеливо разъяснил коренной обитательнице тёплых кабинетов, о живой жизни знавшей понаслышке, в кадровички модифицировавшейся из особо доверенных секретарш:
— Не «конвой», а «конвоя». Чего, кого? Родительный падеж. Арестантов в суд доставляет конвой. Там есть старший милиционер.
— Конвой, овчарки, бр-р… Архипелаг Гулаг какой-то, — Алла Тарасовна неожиданно выказала знание диссидентской литературы. — Что-то такое очень грубое.
— Поэтому он и ушёл на умственную работу в банк.
— Банк — это серьёзно, — почтение к финансовой сфере не помешало заподозрить претендента в лукавстве. — Чего он тогда из банка-то бежит? Там зарплаты хорошие. Набедокурил, поди?
— Зарплаты там поменьше наших. Управляющая сказала, что его уход будет для них потерей. Причина? Он — юрист, а работы по специальности банкиры предложить ему не могут. В обозримом будущем.
— Ну, ладно, — Алла Тарасовна смилостивилась. — Пусть приезжает на тестирование.
Казённая машина заскрипела. Благодаря сметливости кандидата, проворно собравшего пакет документов и с первой попытки заполнившего многостраничную анкету, в которой категорически недопустимы исправления и подчистки, процедура оформления ограничилась месяцем. Пример вполне заслуживал занесения в книгу рекордов Гиннесса.
На второй день работы Гальцев выехал на место происшествия.
Случай был штучный. Работая по глухому убийству новорожденного, чьё тельце было найдено бомжом в мусорном баке, опера вышли на молодуху девятнадцати лет, скоропостижно лишившуюся главного признака беременности — большого живота, и дитём при этом не обзаведшуюся.
Раскололи играючи. Блудница созналась в том, что скрыла залёт от предков, якобы перед фактом хотела их поставить, но младенец родился мёртвым, так что надобность каяться отпала. Плод она тайно похоронила в гаражах на улице Пугачёва. Соорудила там подобие могилы — крестик, иконка, веночек. Беда эта стряслась ещё в октябре.
Когда Сутулов с гордым видом принёс Кораблёву явку с повинной, прокурорское следствие находилось в жёстком цейтноте. Поэтому инструктаж Гальцева ограничился считанными фразами.
Дебютный ОМП[43] — всегда событие. Далеко не каждый сдаёт экзамен на оценку «удовлетворительно» (оценок «хорошо» и «отлично» зачётная ведомость не предусматривает).
Скрипел крещенский морозя́ка, ветер злобствовал, снега в гаражах было по колено.
Кораблёв отметил — Гальцев действует осмысленно. Сам допетрил взять на выезд пластиковый планшет. Положил на него бланк протокола, прижал зажимом. Писать собрался графитным карандашом. Шариковая и гелевая ручки на таком холоде не помощники.
Трупик нашли быстро, девица регулярно проведывала могилку, локацию указала уверенно.
Кораблёв подсказал следователю, как привязаться к месту, проконтролировал, чтобы милиционеры привели нормальных понятых.
Судмедэксперт наличествовал, и что важно, трезв был, как стёклышко. Розовощёкий и бодрый, Василий Васильевич щеголял интеллектом. Он квалифицированно надиктует ключевой блок документа — описание трупа.
Затем куску оледеневшей плоти предстоит разморозиться в морге, процедура это небыстрая. Василий Васильевич — противник ускоренного оттаивания путём обливания мертвеца тёплой водой. Вскрытие ответит на вопрос о причине смерти. До разгадки ребуса фигурантка будет находиться под призором убойщиков.
Задачи поставлены, Кораблёв засобирался к себе на Советскую. Там горели стражные сроки по групповому делу, надо было пытаться выскочить из засады с минимальными потерями. Отделаться потерей квартальной премии, избежав дисциплинарки.
Садясь за руль, заместитель прокурора заметил растерянность, мелькнувшую в серых глазах Гальцева, но было не до сантиментов. Должен справиться! И ведь справился.
Установить причину смерти младенца судебная медицина оказалась не в состоянии. Соответственно, в возбуждении уголовного дела было отказано. Пустые хлопоты ни на шаг не приблизили к раскрытию основного дела, того, где труп в контейнере…
Новичка Кораблёв подселил к Самандарову, который был на пике формы. При этом на педагогические таланты Рафы зампрокурора не рассчитывал. Ожидал, что, находясь возле профи, Гальцев абсорбирует всё положительное. Научится, прежде всего, рациональной организации следственного процесса. Надежды оправдались. Как губка, впитывал Гальцев фирменные приёмчики старшего товарища.
Первые результаты выдал быстро. К аттестации подошёл с красивыми показателями. В кои-то веки удалось острожцам в отдельно взятом случае выполнить негласно установленный норматив, пресловутые два дела в месяц на человека.
Спустя год работал наравне с опытными следаками. Поручались ему, правда, только дела общеуголовной категории.
Конечно, проблем хватало. Были и осечки, и досадные промахи, периодически случались авралы, на следствии без этого никак. Порой Кораблёва подводили нервы, он повышал голос. Гальцев отвечал сердитым сопеньем, оправдываться не пытался.
В нём обнаружился редкий для современной молодёжи талант — грамотно и легко писать. Лёгкость порождала избыток текста, получавшегося витиеватым, что затрудняло восприятие.
Кораблёв внушал — формула обвинения должна быть ёмкой, в суде прокурор оглашает её вслух. Гальцев соглашался, но стилистики кардинально не менял. Упёртый наставник надеялся, что не мытьем, так катаньем подгонит парня под свой стандарт, который он, без ложной скромности, считал золотым.
Гальцев окончил курсы повышения квалификации в Питере, где не транжирил время на пьянки-гулянки. Привёз из северной столицы много полезного, в голове — знания, в пластмассовом «дипломате» — ведомственные методички, в розничную продажу не поступающие.
Настал его черёд расследования должностных преступлений.
Первое такое дело было мудрёным — зам главного архитектора Темляк подозревался в получении взятки в крупном размере у Рога, активного участника катаевской ОПГ[44]. Рожнова защищал маститый адвокат Сизов. Дело досталось Гальцеву в виде хитро и туго запутанного клубка. Концов, за которые можно потянуть, видно не было. Тем не менее, история окончилась приговором, вступившим в законную силу. Пять лет лишения свободы получил коррумпант. Фээсбэшники, закопёрщики многоходовой разработки, остались довольны[45].
К середине «нулевых» острожское следствие котировалось высоко. Удалось выпестовать сильный состав. Кого ни возьми, фигура! Моторный Самандаров, выученик рубоповской школы. Усидчивый середняк без вредных привычек Вася Максимов. Мегамозг Февралёв Кирилл Сергеевич. Пробивной, как стенобитная машина, Гальцев. Даже неунывающий разгильдяй Каблуков общей картины не портил, добавлял в неё колорита.
Период стабильности длился, увы, недолго. Самандаров рвался наверх и в итоге пролез в замы. Место лидера занял Февралёв, следователь по ОВД. Алёша Гальцев дышал важняку буквально в затылок. Золотому медалисту, обладателю красного диплома Февралёву не доставало жизненного опыта, склонность теоретизировать порой уводила его в сторону.
Конкуренция, впрочем, была здоровой. Грызни в коллективе удавалось избежать за счёт непререкаемого авторитета Кораблёва. Он проповедовал принцип: любимчиков не праздную. По итогам одного года на лучшего следователя выдвинул Февралёва, и Кирилл в конкурсе победил. На следующий год поддержал кандидатуру Гальцева, тот пришёл к финишу вторым, тоже достойный результат. Приказ о поощрении — в личное дело, почётную грамоту — в рамку и на стену, премию в размере оклада с классным чином — в карман.
Когда слухи насчёт реформы перестали быть слухами, грядущее руководство начало выстраивать кадровые схемы. Локомотив реновации Коваленко Виктор Петрович обналичил виды на Февралёва. Последнему предлагалось возглавить территориальный отдел по соседству с острожским. За счёт того, что тамошний райцентр входил в Золотое кольцо России, должность считалась перспективной для заведения полезных знакомств. Февралёв, однако, отказался. Решил сохранить верность прокуратуре, где его также ценили. Ему было обещано замовское кресло в родном Остроге, после того как седьмого сентября оно освободится.
Кораблёва такой расклад устраивал.
«О́кей, пусть Кирюша за мной надзирает. Сработаемся. Вредить ему воспитание не позволит. И добро он должен помнить. Интеллигенция! А силёнки свои парень правильно оценил, рано ему ещё отделом рулить».
На лакомую вакансию в сопредельном районе положил раскосый глаз Самандаров. Он был из тех, кто не стесняется себя рекламировать. Рафаил получил отлуп. Его подвела пошатнувшаяся репутация. В доверительной беседе с Кораблёвым первый зам поведал — есть информация, что Самандаров «окучивает коммерсов».
«Поделом, — подумал Кораблёв. — Надо быть поскромнее. «Я» в алфавите — последняя буква».
Итак, определился безальтернативный кандидат в замы. Гальцев Алексей Юрьевич.
Кораблёва он устраивал на сто процентов. Молодой, энергичный. Не поперечник и не стукач. Ему будет доверена ответственная роль играющего тренера. Одно-два дела в производстве, всегда есть щепетильные, основной же функционал — отказные материалы, бич прокурорского следствия. Пудовая гиря, привязанная к ноге. В милиции в этом плане следаки — белая кость, материалы за них отказывают участковые, розыск, дознание, ОДН[46].
Раньше было проще. Прокуратура сама за собой надзирала. Закрывала глаза на нарушения сроков, носившие, что скрывать, хронический характер. Какие трое суток? Особо злостные волокитчики, типа Бори Винниченко, не сдавали материалы в канцелярию годами! Слава Богу, ходячую проблему удалось выпихнуть на пенсион. Пускай себе адвокатствует на здоровье.
«Дежурить от руководства станем по очереди. Неделю — я, неделю — Алексей. Вот только воспримут ли следователи его, как начальника? С молодёжью проблем точно не возникнет. А вот те, у кого срок службы подлиннее, могут заерепениться. Здесь не армия, здесь «есть, так точно» гаркать не принято. Того же Каблукова обуздать Алексею будет непросто. Дурён! Ничего, вздумает Генка бычить, выгоню на улицу. Сложнее с Васей Максимовым. Он исполнительный, тихий, но упря-а-менький. Запросто коса может на камень найти. Но кто виноват, что он лишён карьерных амбиций? Миллион раз ему было говорено: «Вставай в резерв на повышение!» Отказывался. «Не умею никем командовать», — так себе отговорка. Не в командовании дело, лишнюю ответственность ты на себя, Василий, брать не хочешь. Раз так, изволь подчиняться тому, кто этой ответственности не боится. И не бурчи, что ты на пять лет больше Гальцева в следствии!»
Другой штамп, укоренившийся в прокурорских аттестациях, гласит: «В работе не считается с личным временем». С точки зрения начальства он носит комплиментарный характер. Жены сотрудников оценивают его с прямо противоположным знаком.
Негатив аккумулируется исподволь. Сперва жены радуются, как повезло их благоверным с престижной, стабильной и высокооплачиваемой (по меркам провинции) работой. Наивные, они уверены, что переработки мужей носят временный характер.
«Вот освоится мой на новом месте, и всё вернётся на круги своя. Снова будет возвращаться домой не позже семи, и с ребёнком погуляет, и по хозяйству поможет, и выходные семье посвятит».
Однако служебная рутина, она же опасная трясина из песни «Постой, паровоз», засасывает супруга всё глубже. Его обязанности множатся в арифметической прогрессии, и, чтобы не пустить пузыри, авралить ему приходится систематически. Раньше уходить на службу, позже возвращаться. Брать работу домой, до полуночи стучать по клавиатуре ноутбука на кухне. Наведываться в прокуратуру каждые выходные.
История Алёши Гальцева подтверждала общее правило. За четыре года полноценно сходить в отпуск ему не удалось ни разу. Брал по паре недель и то почти ежедневно заскакивал на Советскую, сдавал долги.
В семье тем часом росло напряжение, с которым незримый «стабилизатор» уже не справлялся. Пререкания стали нормой, периодически закипали ссоры. В однушке по углам не разбежишься. Дело закономерно докатилось до крупного скандала. У Лорки характер взрывной, по гороскопу она — Близнецы. На эмоциях пригрозила разводом.
— Детей нет! Делить некого! Ты их никогда не хотел! Хрущоба твоя мне даром не нужна! Завтра же выпишусь! Живи со своей работой!
Спохватившись, что нагородила лишнего, особенно в части детей, Лариса разрыдалась. Гальцев поспешил пожалеть дурынду. Помирились в постели. Секс был особенно бурным и, как обычно, без контрацептива.
Неделю ворковали, как новобрачные голубки. В субботу запланировали съездить на кладбище, покрасить ограду на могиле Лоркиной бабули. Как у нормальных людей, в канун Пасхи по понятной причине не срослось, но лучше поздно, чем никогда. Бабуля добрая, простит.
Идиллию семейного завтрака нарушила телефонная трель. Лорик содрогнулась и вперила обречённый взгляд в беспечно заливающийся аппарат.
Случился очередной форс-мажор. С разницей в полчаса в двух адресах были обнаружены трупы с признаками насильственной смерти. Классический пример закона парных случаев.
На один труп (Сосновая, 15/1, малосемейка с отвратной репутацией) по дежурству выехал Каблуков, криминал подтвердился, соответственно, Генка застрял надолго. Кораблёв попросил Гальцева съездить на другое место происшествия.
— Лёш, ты везучий, вдруг там суицид? За час управишься. Квартира изнутри заперта. Ну, чего? Выручишь?
Как можно не выручить Александра Михайловича?
— Лор, одна нога там, другая здесь, — Гальцев подхалимски погладил жену по голому плечику.
Пресловутая «одна нога», вероятно, угодила в волчий капкан, из которого её удалось вызволить лишь на исходе воскресенья.
Алексей собирался облечь извинения в шутливую форму, дескать, всё равно бы с оградой ничего не получилось. Оба выходных хлестал дождь.
Открыв дверь, увидел зарёванную жену, яростно швыряющую вещи в распахнутый чемодан.
— С меня хватит! Достала твоя работа! Я возвращаюсь к родителям…
С тяжким вздохом Гальцев опустился на обувницу. Дотянулся до заляпанной грязью кроссовки, которую для экономии времени, не расшнуровывая, наступив другой ногой на задник, стащил в дверях.
— Ты остаёшься. Уйду я, — язык от усталости едва ворочался. — Ложись спать, Лор, тебе завтра на работу.
Как будто у самого очередная трудовая неделя начиналась с отгула.
Хорошо, были ключи от «филиала». На всякий пожарный прибрал к рукам лишний комплект, невзирая на бурчание Васи Максимова, тот был у «выселенцев» за старшего. В «филиале» несколько помещений пустовало. В одном, используемом как столовая, а эпизодически — в качестве банкетного зала, стоял угловой диванчик. Его привёз из дома Кораблёв, когда мебель на кухне менял. Барское ложе по сравнению с вихлявыми казёнными стульями, составляемыми в рядок при необходимости перекантоваться в кабинете.
Первый, наиболее трудный шаг к примирению сделала Лорик. Сама ли додумалась, мама ли подсказала, не суть. Важен результат.
Ход был за Алексеем, и он вытребовал у начальства отпуск. Вытребовал, впрочем, громко сказано. В органе, надзирающем за соблюдением законов, полагающееся тебе по закону надлежит выпрашивать.
«Как не вовремя», — Кораблёв отреагировал досадливой гримасой.
— У меня по графику! — следователь зыркал исподлобья, суженные глаза стеклянно блестели, трепетали ноздри.
Таким волчонком Маугли зампрокурора его не видел.
— График — святое дело. Пиши рапорт. И сразу давай, Лёш, прикинем, какие дела ты успеешь закончить, какие на сохранение передашь. Кому вот только передавать? Охо-хо-хо. У всех под завязку…
Гальцев накинулся на личные проблемы с тем же усердием, с каким всю дорогу решал служебные. В рекордный срок, задействовав связи, выправил загранпаспорт. За пределы РФ он собирался впервые, поэтому по части организации дирижировала Лорик, имевшая опыт. До замужества она ездила в Турцию с родителями.
Курорт Сиде, отель «четыре звезды», «all inclusive», первая береговая линия — все эти фигуры речи Алексею ничегошеньки не говорили, но Лорка заверяла, что ему понравится.
Она обманула. Глагол «понравится» слишком бледен и невыразителен. Увиденным Гальцев был поражён. Если рай существует, он обязан выглядеть именно так.
Щедрое солнышко, безмятежное небо без единой помарки. Пляж идеален, кромку его ласковая волна облизывает. Золотистый песочек мягок, как тальк. Территория отеля утопает в ярких цветах, везде чистота, учтивый персонал старается как можно меньше попадаться на глаза. Празднично одетые, весёлые, дружелюбные люди. Ни одной угрюмой рожи, ни одного пьяного гопника, ни одной матерной тирады. Привыкший выдвигать версии, Гальцев предположил — в отеле мало соплеменников. И не ошибся, в «Square Hotel» преобладали немцы.
В ресторане от изобилия блюд разбежались глаза. Так вот ты какой, «шведский стол», аналог сказочной «скатерти-самобранки»! Излишества дебютного обеда привели к досадным последствиям по части физиологии. Но Алексей — быстро обучаемый, ему одного урока хватило, чтобы перестать жадничать.
Впечатлили экскурсии. К своему стыду и удивлению, Гальцев только сейчас узнал, что на территории современной Турции до нашей эры хозяйничали древние греки, увековечившие память о себе уникальными памятниками архитектуры.
Десять беззаботных дней, девять сладостных ночей. Вернулись загорелые, просоленные, довольные, как слоны. Эмоции переполняли. Настроение — на пятёрку с плюсом.
Гальцев явственно ощущал, что перезагрузился и готов к новым свершениям в качественно новом статусе. Карьеристом он себя не считал, но ценник свой знал и хотел, чтобы его ударный труд был оценён по достоинству.
Над кадровой «офертой»[47] думал серьёзно, но недолго. Просчитав риски, дал согласие. Лорку, естественно, в известность поставил, и та запрыгала от радости. Вообразила дурашка, что седьмого сентября муж нарядится в костюм, повяжет красивый итальянский галстук и пустит корни в тёплом кабинете. А по местам происшествий тёмными ночами будут мыкаться чужие дядьки…
После дальней дороги первым делом — в душ. Волнения перелёта-переезда помаленьку отпускали. Присев на корточки, Алексей обдирал с чемодана прозрачную плёнку, которой они, на других пассажиров глядя, в аэропорту обмотали багаж. Практический смысл процедуры равнялся нулю, только деньгам перевод.
Зазвонил мобильный, от чьей вездесущности Гальцев успел поотвыкнуть.
— Кто ещё там? — проворчал.
Разогнулся, взглянул на экран и поспешил ответить на входящий.
— Здравствуйте, Александр Михайлович. Слушаю внимательно.
— Приве-ет, Алексе-ей. Верну-улись? Как слета-а-ли? — судя по тому, что Кораблёв довольствовался мимоходным ответом «замечательно», вопрос был задан для проформы.
Тягучая интонация выдавала состояние шефа. Он был под градусом. Час дообеденный, значит, поправился со вчерашнего. Аномальное поведение обязано было иметь вескую причину.
Гальцев почтительно слушал.
— Тут такая байда! — распираемый хмельным куражом, Кораблёв ввернул жаргонное словечко.
Перейдя к сути, он в ещё более обстоятельной манере, чем обычно, поведал новость про крутой кадровый поворот.
Не делая паузы, принялся утешать:
— Никакой трагедии! Какие, Лёш, твои годы! Поставим на паузу. На самую короткую! А сами накинемся на маньяка. Я тебе завтра передам все глухари по «износам». Систематизируешь, как ты умеешь. Составим рабочий планчик, сделаем несколько осмысленных ходов и раскроем. Не такое раскрывали! Покажем товар лицом! И они тебе сами принесут на блюдечке. Как Остапу Бендеру…хе-хе…
Гальцев покладисто поддакивал: «Да, Александр Михайлович, конечно, Александр Михайлович», но внутри его всё задубенело. Конца разговора дождался с трудом. Дотерпев, матюгнулся коротко и зло. Сглазил! Не надо было Лорке рассказывать…
Возникло острое желание локализовать очаг вспыхнувшей обиды. Огнетушитель был под рукой. Бутылка виски, купленная в домодедовском дьюти-фри, откровенно предлагала себя.
Зависимости от алкоголя Алексей не испытывал. Однако соблюдал правило «Попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй». В прокуратуре, как и в других правоохранительных органах, питейные традиции процветали. Жаль было денег, а ещё больше — времени. Трата ресурсов абсолютно нерациональная, поэтому с товарищеских посиделок Гальцев смывался при первой возможности. Тем не менее, седативный дар алкоголя он распознать успел.
Взвешивал в руке пузатую бутылку, прикидывал «за» и «против».
— Это что такое? — из ванной некстати выпорхнула Лорик.
— Любуюсь дизайном, — криво усмехнулся Алексей. — Умеют же буржуи.
Доводы «против» победили. Их скромная меблировка не предусматривала бара, поэтому в качестве конюшни для литровой «White Horse»[48] Гальцев определил прикроватную тумбочку.
Хандру решил купировать инъекцией адреналина. Но сперва — выспаться.
Усталость отключила мозг моменталом. Событийным, остросюжетным получилось сновидение. Каким-то образом он проник в чужую квартиру и что-то там искал. Вдруг в личине замка мерзко заскрежетал ключ. Дверь распахнулась. Хозяин, бородатый и гривастый, в жёлтой бабской дублёнке до пят, вернулся неурочно. Гальцев отпихнул здоровяка и стреканул наутёк. Бежал на удивление резво, и это породило довод о реальности происходящего, во сне со скоростью Усэйна Болта[49] не носишься, во сне нога всегда заплетается за ногу. Удрав, профессионально озадачился. В чужом жилье он оставил уйму отпечатков пальцев. Вопрос установления его личности — плёвый. Как быть?!
Встрепенулся в холодном поту, с колотящимся сердцем.
Всё-таки не наяву — не банальное облегчение испытал, радость.
Воскресным утром вёл себя как ни в чем ни бывало. Нагладил к завтрашнему якобы знаменательному дню брюки и любимую рубашку. Слушал «Кино», напористо вторя мрачному оптимисту Цою: «Перемен! Мы ждём перемен!»
Старательно имитировал бодрость духа, считая минуты до половины одиннадцатого. Такое время обозначила Лорик. Она убежит к родителям, где с гарантией пробудет до вечера. Соскучилась. Надо поделиться массой впечатлений от поездки, вручить сувениры, помочь с заготовками, перемыть кости общим знакомым и вернуть доверие собаки, оставлявшейся на попечение молодых пенсионеров.
— Какие планы, юноша? — поинтересовалась Лорка, втискиваясь в тесные джинсы, энергично вжикая молнией гульфика.
— Вернуться на грешную землю, — ответ, несмотря на его туманность, не содержал ни грамма лжи.
— Не озорничай. Обед на плите, — прощанье сопровождалось нежным поцелуем. — У, колючка!
Обретя свободу, Алексей проворно экипировался по-походному. Пятиминутные сборы, и он с сумкой через плечо зашагал дворами в направлении линейки гаражей, обязательной составляющей микрорайона застройки шестидесятых-семидесятых годов прошлого века.
Современный следователь не даст результата, не будучи моторизованным. На прокурорскую «Волгу» надежды никакой, на милицейский служебный транспорт — слабая.
Означенную истину Гальцев познал с порога. Поэтому влез в долги и приобрёл «десятку» с пробегом 125 тысяч к/м. Прежний владелец был мужик технически грамотный и заботливый. Алексей старался брать с него пример, благо «матрёшка» отличалась простотой в обслуживании.
Проскучав одиннадцать суток на приколе, она не подвела. Двигатель завёлся послушно.
Правда, стрелка уровня топлива близилась к красному значку «бензоколонка».
«На обратном пути заправлюсь», — обижать топливный насос Гальцев не хотел, но времени у него было реально в обрез.
После красот турецкого курорта «красоты» родного города удручали. Какое убожество! Проезжая часть испещрена выбоинами, их теперь бутили обломками красного кирпича. Уже и банальный щебень попал в разряд дефицита. И это при наличии в районе своего карьера по добыче нерудных полезных ископаемых! Девятое сентября на календаре, а ремонт многих улиц, их Чехова в том числе, ещё не начинался. У мэрии вошло в традицию асфальтировать дороги глубокой осенью, в чём обыватели резонно усматривали злой умысел. На долгие пять месяцев свежий асфальт уйдёт под снег, а весной его благополучно смоют потоки талой воды. В отсутствии ливнёвки бурливые острожские ручьи сродни горным рекам. Новые ямы обусловят новый бюджет, который мэрии надлежит в пожарном порядке осваивать. Бег по кругу.
Алексей держал путь в аэроклуб «Икар», куда не наведывался стыдно сказать сколько. Но взносы платил аккуратно, не хотел порывать связь с тем, что именуется хобби. Формально экстремальное увлечение имело армейские истоки, Гальцев эту версию поддерживал, утаивая, какой мукой были для него прыжки с парашютом во время службы.
Военком загнал его в Бурятию, тот ещё медвежий угол. Отдельная гвардейская десантно-штурмовая бригада дислоцировалась в окрестностях Улан-Удэ.
В орденоносном ЗабВО[50] экстримом пропитано всё — рельеф, климат, флора, фауна, люди. Бочку дёгтя судьба подсластила ложкой мёда, позволив Алексею заскочить на подножку поезда с «полторашниками». Следующему призыву вернули полновесный двухгодичный срок службы.
Нагрузки в десантуре достались лютые. Физо, рукопашка, кроссы, марш-броски по полной выкладке, стрельбы, строевая. Прыжковой подготовкой изнуряли в расчёте довести действия до автоматизма. Дрессура порой давала обратный эффект — отупляющий. Такое стряслось с Гальцевым. Он «на зубах» вынес тяготы и лишения, гарантированные присягой, но когда дело дошло до прыжков, за малым не вылетел в пехоту.
Первый прыжок с парашютом (на лексиконе голубых беретов «прыг») снится Алексею до сих пор, а ведь если округлить, двенадцать лет минуло. И всякий раз накрывает кошмар, по сравнению с которым сегодняшний сон — детский сад, штаны на лямках.
Норматив для срочников был щадящим — три «пры-га» за учебный период (период — шесть месяцев). При том, что планы воплощались в жизнь не всегда. То дожди зарядят, то туманы повиснут, то наряды, то понос, то золотуха…
С трудом Гальцев исполнил семь «прыгов», иначе не кинули бы на погоны две заветные лычки. Каждый прыжок — стресс.
Комплексы он преодолел уже на гражданке, распрыгавшись до победителя областных соревнований.
На краю взлётки Алексей натянул комбез и переобулся в ботинки с толстой подошвой и высоким, оберегающим голеностоп, берцем. Торопился не зря. Вовсю кипела подготовка к посадке на борт. Выручило то, что инструктор не до конца разочаровался в его спортивном потенциале. Укоризненно покачал плешивой головой Анатольич, но к прыжку допустил, аэроклуб был на хозрасчёте. Пролистал книжку парашютиста, отобрал подписку за текущий инструктаж по ТБ[51]. Со словами «укладывал лично» выдал парашюты, основной и запасной. Шлем у Гальцева был свой — фирмы «Cloud», made in Нахабино.
В очередь на посадку инструктор определил Алексея предпоследним. Следовательно, прыгать ему предстояло вторым.
Застрекотал двигатель, фюзеляж охватила дрожь. Модернизированный «кукурузник» Ан-2ТД тряско покатил вперёд. Ускоряясь, скакнул резвым козликом, жестковато приложился колёсами о грунт. Следующий подскок увенчался отрывом от земли. Взлетели!
Гальцев смежил веки, затаил дыхание, прислушался к себе. Мандража не уловил.
— Зацепить карабины! — команда означала, что поднялись на высоту двести метров.
Анатольич лично зафиксировал каждый карабин за кольцо удлинителя.
Отрывисто взвыла сирена, зажёгся жёлтый плафон.
— Приготовиться!
Сидевшие по левому борту парашютисты, Гальцев в их числе, встали.
Анатольич открыл дверь, внутрь с разбойничьим посвистом ворвался ветер.
Выброска начиналась с законных восьмисот метров, в «Икаре» на безопасности не экономили.
Сирена загудела непрерывно, плафон теперь горел зелёный.
— Первый пошёл!
«Первый», коренастая смурная тётя лет сорока с гаком, сиганула образцово-показательно. Гальцев без промедления шагнул на освободившееся место, утвердил одну ногу в углу двери, пригнулся и резко оттолкнулся от порожка.
Пять секунд провала со стабилизирующим парашютом дарили иллюзию свободного падения. Земля притягивала со скоростью тридцать метров в секунду, шутка ли!
Каждая клеточка тела восторженно отзывалась на упругий встречный поток воздуха, он был живой, он пальпировал множеством проворных пальчиков.
Внутри победным басом ликовал Фёдор Иванович Шаляпин: «Вдо-оль по Пите-ерской, по Тве-ерской-Ямской, да, ээх!»
— Ур-ра! Я умею летать! — ощущение самостоятельного полёта нахально противоречило законам физики.
Основной парашют раскрылся в назначенный миг. Полёт-падение трансформировался в плавное, управляемое скольжение вниз. Лёгкое разочарование шильцем кольнуло: «И это всё?!»
Гальцев опустил взор на пейзажик из детского конструктора «Лего». Брусок аэроклубовской «газельки», около неё — россыпь муравьишек. Друзья и родственники «перворазников» с любопытством взирали, как в синеве над ними один за другим вспухают белые купола.
Натянув правую стропу, Алексей направил себя ближе к месту сбора. Зачем на горбу таскать парашюты? Не пушинки, на круг — тридцать пять кг.
Ощущение родившегося заново свидетельствовало — наступил катарсис. Всё будет хорошо!
Что за хрень?! На высоте пятьдесят метров вдруг расшалился ветер. Налетел ниоткуда вихрь, раскачал, как марионетку. Рефлекторные попытки унять качку и повернуться по ветру успеха не имели.
Гальцева закрутило юлой, понесло боком. Земля приближалась рывками, приближалась быстрее, чем полагалось. Алексей инстинктивно зажмурился. Удар, хруст…
Процесс вхождения в руководящую должность представлялся иначе. Злой, как чёрт, Кораблёв изо всех сил пытался не взорваться. Возмущение распирало. Тупо ломило в затылке, дёргался глаз.
Вдобавок привязалась прибаутка Маштакова, одна из киноцитаток, которыми тот любил пересыпать разговор:
— В понедельник дела не делаются!
Многие находили фразочку прикольной, Кораблёва же она раздражала. Оправдание собственного безделья на старте недели — удел лузеров.
Спусковым крючком послужил фортель, выкинутый накануне Гальцевым. У несостоявшегося зама хватило смелости положить повинную голову на плаху.
Прозвонился он поздно вечером, страдальческим голосом поведал о чэпэ:
— Перелом лодыжки… Наложили гипс… Велели лежать… Срок не говорят, недели две минимум…
— Какого х*я тебе не сиделось дома?! Какие на х*й прыжки с парашютом?! — гневная реакция Кораблёва была адекватной случившемуся. — Ты кто?! Супермен?! Чего тебе не хватало? В отпуск захотел — на тебе отпуск! Балдел в Турляндии, пока я тут уродовался. Жду его не дождусь, а он, понимаешь, в солдатиков играть вздумал! В армии не наигрался!
Гальцев удручённо вздыхал в трубку:
— Виноват, Александр Михайлович…
Вдобавок выходные преподнесли труп с подозрениями на криминал. В реанимации умер молодой парень, подобранный «скорой» на улице. Множественные кровоподтёки на лице и теле исключали падение с высоты собственного роста. Материал неделю провалялся в службе участковых. Менты тупо ждали, когда избитый придёт в себя и расскажет, что с ним случилось. Наработок по сообщению — с гулькин хрен. Зацепок — ноль. Сейчас они подпишут сопровод у своего начальства, притащат материал в СК, с себя ответственность скинут. Кому поручить проверку?! У всех завал…
Пять копеек в копилку проблем добавила родная прокуратура. Спозаранку позвонил Аркадьич.
— Не стал на уик-энд тебе настроение портить, комиссар Каттани. Ты там своих шефов крутых активируй. Чего вы с переездом думаете? Меня трясут, как грушу. Надо, бляха-муха, решать вопрос.
Какой переезд, коллеги? Нам от роду три дня, а вы нас на улицу гоните!
Был повод сердиться и на себя, но своему девиантному поведению Кораблёв нашёл оправдание. Довели! Оттого и позволил он себе в пятницу расслабиться в компании с военкомом. Культурно посидели с Даниилом Никитовичем на соседском деле. С утреца товарищ полковник подбил его поправиться. Не имевший привычки лечить подобное подобным Кораблёв согласился выпить по бутылочке 0,33 светлого. В результате накачались пивом до хорошего. Любимая супруга, соответственно, учинила разбор. Декларировала, что отказывается сочувствовать проблемам, которые лечатся запоем.
«Запоев ты, Олечка, не видела, — мысленно обижался воскресным утром Кораблёв, размешивая в стакане с водой таблетку «Алкозельцера». — Как у вас, баб, всё просто. Всё вам вынь да положь. А какой ценой достаются должность, зарплата и уважение, вам начихать».
Телесно к понедельнику он выходился, но в мозгу ещё клубилась похмельная муть.
По озвученным причинам утренняя оперативка вышла скомканной. На единственном вопросе Кораблёв заострил внимание. Каждое уголовное дело надлежит безотлагательно снабдить постановлением об его изъятии из производства следователя прокуратуры и о передаче следователю СК — физически тому же человеку. Добуквенная казуистика — конёк уголовного процесса.
Отпустив парней, Кораблёв вытащил из-под лежавшего на столе оргстекла шахматку. Воткнулся взглядом в разграфлённый листок, решая задачу, как перетасовать колоду, чтобы разгрузить одного следопыта под новый материал, по которому сегодня же надо возбуждать «глухую» сто одиннадцатую четвёртую[52].
Перспектива при этом пострадать не должна. Восемь квадратиков по периметру обведены красным. Эти дела в сентябре обязаны уйти в суд. После утверждения обвинительных заключений Кораблёв с чувством честно выполненного долга по линейке заштрихует квадратики красным фломастером.
Убывает всегда медленнее, чем прибывает. За декаду на стол прокурора легло только одно оконченное дело. Правда, это не была банальная бытовуха. Эксклюзив! Парочка безбашенных гаишников обвинялась в похищении человека. Личный мотив вытекал из разборок на коммунальной кухне. Обвиниловку по отморозкам в погонах Кораблёв планировал подписать сам. Не срослось. Иногородние адвокаты бессовестно затянули ознакомление с делом и подписали протокол «двести семнадцатой»[53] в прошлую пятницу, когда процессуальные полномочия у игроков изменились.
Оставалось надеяться, что претензий у «ока государева» не возникнет. Дело было вылизанное.
На стук в дверь руководитель СО отозвался рефлекторно:
— Приём граждан в первом кабинете!
— Мы по повестке, — голос принадлежал адвокату Стрельниковой, вступившей в борьбу с неподатливой дверью. — Какая пружина у вас тугая, Александр Михайлович.
Сложив два плюс два, Кораблёв смекнул, кто составляет компанию Инге Юрьевне.
«Всё-таки явилась тётя доктор. А я думал, начнёт выпендриваться».
Вплывавшие через порог особы, судя по замашкам, претендовали на статус «леди».
— Бонжур! — неформальное приветствие использовалось адвокатессой в качестве лакмусовой бумажки.
Не обнаружив улыбки на лице хозяина кабинета, лицедейка отыграла назад:
— Извините, Александр Михайлович. Никак не могу привыкнуть к тому, каким большим начальником вы стали. Здравствуйте. Мы присядем.
Вопросительной интонации крайняя фраза не содержала.
Усаживаясь, женщины демонстрировали опасения за сохранность брендовых одеяний. Стрельникова провела пальцем по сиденью стула, чисто ли.
Скромно, однако, живёт главный следователь, такой, вероятно, вывод ими был сделан в результате изучения обстановки.
Как будто тётеньки прямиком с приёма в Букингемском дворце пожаловали.
А ведь замовский кабинет по отделке не уступал прокурорскому. Мебельная стенка кустарного производства, привет из эпохи застоя, но сработана мастером. Четверть века эксплуатации, а жёлтые панели, покрытые прозрачным лаком, сохранили блеск. Ни одна дверка не провисла, ни одна полка не покоробилась.
В интерьере многое изменилось стараниями Кораблёва.
Место монструозного телевизора «Рекорд» заняла элегантная видеодвойка «Sony». Крепкий письменный стол сменил расшатанного пращура, а солидные венские стулья с велюровыми сиденьями — разномастных колченогих инвалидов.
Помещение в позапрошлом году подверглось косметике. Что удивительно, финансировала ремонт прокуратура области.
Стены тогда перекрасили в успокаивающий нервы голубенький цвет. Потолок освежили побелкой. Ущербный паркет замаскировали линолеумом, который в силу дешевизны, к сожалению, успел кое-где протереться.
Люминесцентные лампы, гудящие и мигающие, на цивильные светильники Кораблёв заменил на свои деньги.
Бич кабинета — оконная рама, древняя, рассохшаяся, щелястая. Вставить вместо неё стеклопакет не удалось. Теперь она — головняк нового хозяина.
Жалко будет съезжать, невзирая на сырость в межсезонье и дефицит естественного освещения. К слову, после того, как был выкорчеван кустарник в палисаднике, стало посветлее. Насколько, конечно, это возможно в помещении, окно которого глядит на северо-восток.
Вот портьеры, согласен, изветшали до неприличия. Некогда кремового цвета, сейчас они пятнисто-коричневые и вдобавок пропитались горчайшим табачным дымом. Забредший в гости уродец факс (корпус исцарапан, трещина заклеена скотчем), оккупировав полстола, презентабельности также не добавлял.
Спектакль с фамильярным «бонжур» предназначался для клиентки. Сто пудов адвокатесса намекнула на особые отношения с «большим начальником», утаив, что отношения эти поросли быльём.
Инициатором разрыва был Кораблёв, вовремя сообразивший — ещё чуть-чуть, и брачная удавка на его холостяцкой тогда шее затянется намертво. Все попытки возобновить связь он отвергал, несмотря на то, что воспоминания Инга оставила сладостные.
На момент их знакомства Кораблёв имел репутацию городского плейбоя, но первым полноценным минетом его одарила именно Стрельникова. Мастерски владея техникой орала, Инга и сама получала от него удовольствие. Если последнее и было притворством, то весьма искусным.
Весёлая и безотказная, она прилетала на такси ночь-полночь. Без разницы, вызванивал её любовник на потрахушки или на срочный допрос заведомо неплатежеспособного подозреваемого. У неё постоянно водились деньжата.
Все достоинства перечеркнуло маниакальное стремление уволочь партнёра в загс. Разница в возрасте была сопутствующим фактором. Позднее, когда Кораблёв шагнул вверх по служебной лестнице, он похвалил себя за решимость, проявленную к Инге. Жена-адвокат — наихудшее подспорье для прокурорской карьеры.
Страница перевёрнута окончательно, однако постпохмельное состояние пробудило фантазии. Глядя на коралловое сердечко губ экс-подружки, Кораблёв почувствовал томление в паху.
Не время — решительно прогнал похотливые мечты. Переключился на производственную тему.
Квалификацию Стрельниковой, как адвоката, он ценил невысоко. Даже странно, что за её плечами маячил юрфак МГУ. За изменениями в законодательстве она следила от случая к случаю, документы писать была не мастерица. Но за десять лет практики освоила ряд приёмчиков, обеспечивающих приток клиентуры. Умела блефовать, и в цепкости ей не откажешь. А главное — Инга в совершенстве освоила искусство отъёма денег у клиентов, являющееся залогом успешности адвоката.
Пауза затягивалась, Кораблёв тактически не начинал первым.
Стрельникова не выдержала:
— Александр Михайлович, мы к вам по повестке.
Протянула бумагу, сохранившую след от складывания пополам. Если быть процедурно точным, это была не повестка, а приглашение для беседы «по кас. вопросу». Старший следователь Каблуков Г.В. предлагал Зудиной Раисе Александровне явиться к руководителю СО.
— А вы причём? — Кораблёв разыграл удивление.
— Я представляю интересы Раисы Александровны.
— Ордер, пожалуйста.
— Пожалуйста, — адвокатесса полезла в сумочку.
Начала копаться в содержимом «Gucci», озадаченно хмыкнула.
«Не подтвердит полномочий, придется её выставить. Но тогда не получится разговора с Зудиной».
Ордер нашёлся. Оформлен он был корректно. Дата, исходящий номер, круглая печать юрконсультации № 1, знакомый росчерк Ростислава Андреевича Сизова, с недавних пор переквалифицировавшегося из вольного стрелка в заведующего консультацией, отчего его опасность как процессуального противника возросла.
Пощёлкав «мышью», Кораблёв вывел на экран монитора бланк объяснения.
«Сейчас ты, красотка, сообщишь и точную дату своего рождения, и семейное положение, и адрес, и телефон».
Карамельной шатенке Зудиной оказалось тридцать пять, на них она и выглядела.
«На пять лет моложе Инги. Самый смак».
Зудина усердно напускала на себя беспечный вид. Нервоз выдавали сжатые в нитку губы. Да и взор изумрудных глаз был излишне насторожен. При округлых пейзанских щёчках у неё был великоватый для дамы полусвета подбородок с глубоко прорезанной ямочкой. Причёска, косметика, маникюр, одежда, аксессуары, украшения — из категории «дорого-богато».
Кораблёв пролистал материал. Рапорт Каблукова, отпечатанный на раритетном матричном принтере. Рапорт ст. о/у Сердюка — фирменные каллиграфия и орфография. «Генекалогия», прелесть какая… Коротенькое объяснение гр-ки Жилкиной. Зудину изобличали трое. Если вздумает отпираться, три всегда больше, чем один.
— Раиса Александровна, предлагалось вам старшим следователем Каблуковым освидетельствовать потерпевшую Жилкину и взять образец её влагалищного содержимого? Если да, почему вы этого не сделали? — Кораблёв решил ставить конкретные вопросы, подобный приём практиковался с проблемными фигурантами.
— В мой функционал это не входит! — Зудина выпалила, будто с цепи сорвавшись. — У вас свои специалисты есть! Знаю, знаю, что вы скажете! Их мало, и они, бедняжки, не справляются. Меньше бы ваш Никульский халтурами разными промышлял, а Перфилов ваш поменьше бы лопал, справились бы за милую душу. Мне за их работу деньги не платят!
— Тем не менее, по закону вы обязаны провести освидетельствование по поручению следователя. Статья сто семьдесят девятая уголовно-процессуального кодекса. Адвокат проконсультировала вас по данной норме?
Зудина отвернулась к окну. Кораблёв расценил молчание как трещину в глухой обороне.
— Раиса Александровна, — из его интонации исчез металл, — проблемы только с вами. Остальные гинекологи по дежурству в ночное время осматривают потерпевших без вопросов. И зав отделением осматривает.
— Врачи вас боятся, а заведующая за должность держится!
Последнюю реплику Кораблёв оставил без реагирования, продолжил гнуть свою линию:
— С вами одной, Раиса Александровна, постоянные заморочки. Раньше я не поднимал вопрос об ответственности. Надеялся решить миром. Поэтому и официальный документ раньше вам не вручался. Сейчас старший следователь Каблуков…
— Хм, старший следователь! — Зудина бесцеремонно перебила. — От него алкоголем несло, как из бочки…
— Следователь был трезв, — Кораблёв парировал со скучающей миной.
Голословное обвинение не имело силы, однако позволить ему повиснуть в воздухе было нельзя.
— Отчего же у него глаза косили? Хотя, может, у него страбизм…
— Не переходите на личности, Раиса Александровна. Некрасиво. Вернёмся к опросу. Вы помните, как выглядела потерпевшая Жилкина?
— Я бы оценила её состояние, как удовлетворенно удовлетворительное! — Зудина сверкнула изумрудами глаз, явно гордясь своим остроумием.
Кораблёв поборол возмущение, решив записать ответ дословно.
Пускай судья, когда будет рассматривать административку, полюбуется на цинизм этой цацы, матери двоих малолетних детей!
Всё-таки он отвлёкся от документирования. Сделал попытку достучаться до совести.
— По вашей милости освидетельствование было отложено надолго. Потерпевшая, положительная, замужняя женщина, не могла сделать гигиену. Вынуждена была много часов носить в себе сперму насильника.
— Это почему она не могла? Подмывалась бы себе спокойненько.
— Но тогда она уничтожила бы доказательства. И преступник ушёл бы от ответственности.
— Ничего бы не уничтожила! Вы вообще представляете, как устроены внутренние половые органы женщины? Можно бумагу и карандаш? Я набросаю схему.
Наглость перешла допустимые границы.
— В этом нет необходимости, — Кораблёв пробежал глазами по набранному тексту, выровнял поля, переместил курсор на печать, кликнул.
Принтер загудел, недолго подумал и выдал красиво отпечатанный документ.
Стрельникова хранила несвойственное ей молчание. Заподозрив в этом подвох, руководитель СО гадал, в чём он может заключаться.
Единственный вопрос возник у адвокатессы перед подписанием объяснения:
— Кто будет составлять протокол?
— Постановление о возбуждении производства об административном правонарушении, предусмотренном статьей 17.7 КоАП РФ, вынесет прокурор, — длинную казённую фразу Кораблёв отчеканил без запинки.
По опыту знал — на таких, как Зудина, юридический официоз действует отрезвляюще.
— Кстати, в статью в июне внесены изменения. Теперь санкция для должностных лиц, а ваша клиентка, Инга Юрьевна, относится к упомянутой категории, — штраф от двух до трёх тысяч рублей.
Зудина сузила глаза. Её характеризовали, как жадную. Говорили, она берёт деньги даже за анестезию, которая пациенткам полагается бесплатно.
«Максимум не дадут, но пару «штук»[54] выложит. Плюс за услуги адвокату. Если, конечно, она с Ингой не бартером рассчитывается. В следующий раз задумается, прежде чем моих следаков на три буквы посылать».
Оставшись в кабинете один, Кораблёв сцапал трубку телефона. Сто важнейших организационных вопросов заморозила профилактическая процедура, перепоручить которую в отсутствии зама было некому.
Дежурные сутки ползли к финишу. Смена готовилась «сдаваться». Помдеж и телетайпистка приводили в порядок документацию. Инженер-электронщик с озабоченным видом обновлял антивирусную защиту на компьютере. Должностные обязанности этой единицы, включённой в штат в текущем квартале, пока были малопонятны.
Из коридорчика, ведущего в каморку отдыха, позёвывая, вышел начальник ДЧ. На ходу Медведев гребешком приводил в порядок густые русые усы.
Ему подфартило поспать аж три часа. Он вычистил зубы, умылся холодной водой (на лице поблескивала влага), но был ещё вяловат. Остро нуждался в чашке крепко забодяженного «Nescafé».
Владимир Николаевич привычно занял место за пультом оперативной связи. Вообще-то ему, как начальнику, заступать на сутки не полагалось, но что прикажете делать при хронической нехватке людей.
Весной Медведев наконец получил подполковника. Его ответственейшую должность, вопреки логике, стреноживал майорский потолок. Понадобился кадровый финт с временным переводом на пост замнача службы участковых. Такие исключения делались только для особо ценных сотрудников. С каждым годом проворачивать их становилось всё труднее.
На пульте загорелась пластмассовая клавиша, гнусаво заныл телефон. Звонили по линии «02».
— Здравствуйте. Чем милиция может вам помочь? — авторство креативного приветствия приписывалось самому министру, фраза должна была способствовать доверительному общению с гражданами. — Говорите, женщина, я вас слушаю.
Подняв глаза на висевшие под потолком круглые часы, Медведев записал в рабочем журнале время звонка. 06:14.
— С какого номера вы звоните? Во сколько она к вам обратилась? Трубочку ей можете передать? Рыдает? Не в себе? Что она вам рассказала? Какие у неё телесные повреждения? Медпомощь ей нужна? Как лучше к вам проехать? До связи!
Вернув тяжёлую трубку в гнездо, подполковник сделал несколько пометок в журнале. Важно было не потерять детали.
Под конец относительно спокойной смены стряслось ЧП.
— Опять маньяк. Петя, кого мы можем оперативно загнать в коллективный сад номер четыре? Это который рядом с автоколонной.
— Николаич, у нас на «Машинке» — ГБР. По окружной — пять минут, — белокурый крепенький помдеж, идеальный типаж на роль немецкого танкиста в военном сериале, поднёс ко рту тангеиту радиостанции, — «Сто первый», ответь «Клёновке»!
… В голове начальника ДЧ разворачивался план первоначальных действий. Сбор следственно-оперативной группы, включая кинолога, обзвон прокурора, начальников розыска, КМ и СК. Доставка на базу комитетского следака и судмедэксперта. Доклад в обл-управление…
Но работа по горячему следу была приоритетней. Если верить звонившей сторожихе, нападение произошло не более десяти минут назад.
— «Клёновка», я — «Сто первый»! — слышимость была суперской, не единой помехи в эфире.
— Переключи на меня, — приказал Медведев помощнику…
— Вас понял, — старший группы Кирьянов хлобыстнул дверью «уазика». — Батя, гони! Коллективный сад. Сразу за «Галеоном»!
— «Галеон» — чё за зверь? — водитель сморщил толстый, седыми волосками поросший нос.
— Колонна «11–57» бывшая.
— Так бы и сказал, — аксакал баранки туго усваивал новшества. — Вован, бензин на нуле! Упреждаю!
— Гони! Кроме нас некому!
В эту пору во всей южной части Острога не сыскать милиционера при исполнении. «Пэпсы»[55] и «гиббоны» снялись в четыре утра. За Павловским мостом возле банка тихарился экипаж ОВО[56], но это уже «ближний север». У машин дежурной части под конец смены баки сухие. С каждым месяцем отрезок времени, на который с улиц исчезали менты, удлинялся. В наружных службах та же беда, что и в ДЧ. Кадровый голод. Зато штаб с бухгалтерией умудрялись размножаться почкованием.
В спальный микрорайон на Машиностроителей ГБР примчалась по указке помдежа. Тот реагировал на звонки жителей (два подряд), жаловавшихся на огромного алабая, который носился по дворам и шугал людей. Великан напал на мирную таксу, её одна бабулька у подъезда выгуливала. Едва не загрыз, малявке повезло выскочить из шлейки и удрать.
Кирьянов выехал на заявку с тяжёлым сердцем. Алабай — собачина здоровенная, свирепая. Бродячими такие не бывают. Убежал, видать, со двора. Что с ним делать? Службы по отлову собак в городе давно нет. В кандей[57]такого монстра не запихаешь. Применять огнестрельное оружие в соответствии с пятнадцатой статьёй закона «О милиции»? Формальные основания имеются — защита граждан от нападения, опасного для жизни или здоровья. Но уже рассвело, люди на работу идут. Густонаселённый жилмассив. Не дай Бог, кто под рикошетную пулю угодит. Тогда — тюрьма без вариантов!
В батальоне водились любители пошмалять по бродячим псам. Бахвалились потом и патроны под это дело списывали. Вова Кирьянов их политику не разделял.
На удачу всё разрешилось само собой. К приезду милиции продрал зенки хозяин алабая, прибежал в трениках, майке и сланцах на босу ногу. Перегарищем от него несло, хоть закусывай.
— Всё нормуль, командир. Ложная тревога! — возвестил он, когда Кирьянов с напарником выскочили из «уазика».
Вова козырнул, представился и вынул служебную книжку, чтобы записать данные мужика. Рапорт составлять один фиг придётся.
Лобастый белоснежный зверюга, басисто гавкая, рвался с поводка, размахивал похожим на кривую саблю хвостом. С виду грозный, а глаза умнющие, человечьи. Кирьянов понял — чуть чего, на спусковой крючок нажать не смог бы.
Вызов по рации закруглил перебранку с борзым собачником, который не только не признавал за собой косяка, но ещё и жалобой прокурору стращал.
— Свидимся! Шарик не квадратный, — миролюбиво посулил Кирьянов.
Старшим группы Вова стал после ухода на пенсию его наставника-напарника Паршина. Антоныча заждались в ЧОПе «Оберег», там он тоже — в автопатруле. Форсит теперь в красивой чёрной форме, как Штирлиц из кино. Служба похожая, только дурдома меньше, и на боку вместо табельного «пээма» — ИЖ-71. С виду — вылитый «ма-кар», но по характеристикам слабее. Антонычу в частной охране нравится. Появилось время с внучкой погулять.
На погоны Кирьянова после повышения упали звёздочки. Правда, пока не лейтенантские. Но звание «прапорщик» — оно покруче «старшины». На шаг ближе к офицерскому. В июле Вова подал рапорт на заочку в среднюю школу МВД, со дня на день ждёт вызова на установочную сессию. В большие боссы он не метит, но до комроты дослужиться планирует. Не тупее других. Надо навёрстывать, девять лет запрягал.
По окружной дороге, мимо коттеджного поселка до «Галеона», обнесённого высоким бетонным забором, УАЗ-469 долетел шмелём. Правая полоса практически пустовала. Шпарившая в попутном направлении «Газель» с номерами соседнего региона послушно приняла к обочине, когда Батя моргнул ей фарами.
Не сбрасывая газа, лихо свернули в тесный, как ущелье, проезд меж заборами. Левая ограда, дощатая, с натянутой поверху ржавой колючкой, оберегала фазенды садоводов. Мальца не проскочили мимо ворот. Резко дав по тормозам, водитель тут же заглушил двигатель. Горючего осталось на донышке.
С низкого старта Кирьянов с напарником рванули в сторожку. Там обнаружились три лица женского пола.
Уточнять, кто пострадавшая, не пришлось. Жертву нападения идентифицировал свежий кровоподтёк под левым глазом. Наливающийся яркой синькой бланш женщина опасливо пальпировала мокрым полотенцем. На скуле, тоже левой, кровоточила ссадина.
— Голова не кружится? Не тошнит? Сознание не теряете? — прежде, чем приступить к опросу, важно было выяснить самочувствие.
— Сотрясения, кажется, нет, — у потерпевшей оказался низкий грудной голос.
— Где он на вас напал?
Женщина сморщилась, говорить было больно. При избиении явно пострадала челюсть.
— Там линия… бывшая линия электропередач… подходит к забору….
— Знаем, — живший неподалёку Кирьянов в пацанские годы облазил лесопосадку вдоль и поперёк.
— Как он выглядел? Приметы?
Пострадавшая замялась. Физиономия милиционера — перебитый нос, колючие глаза, острые, как у чёртика, уши — не располагали к откровениям.
— Дайте хоть что-то.
— Среднего роста, — женщина сглотнула застрявший в горле комок. — Худощавый. Сильный. Мускулы у него такие… твёрдые. Лет сорока, с погрешностью два-три года в обе стороны, — разговорившись, жертва проявила умение изъясняться грамотно. — Фиолетового цвета трико… материал — синтетика… ветровка короткая, тёмная… цвет не запомнила… Я его коленом в пах ударила, — признанию сопутствовала виноватая улыбка.
— Куда он побежал?
— Через лес… в направлении Гридино.
— Славян, остаёшься здесь до «скорой». Поспрошай ещё. Мы прочешем округу, — каким бы мизерным ни казался шанс раскрыть по горячему, Кирьянов никогда им не пренебрегал.
Зря что ли они первыми прилетают на место происшествия? Участковые, опера, дознаватели, следаки, все потом будут гадать на кофейной гуще, шарить в потёмках, делать уйму лишней работы, если гэбээровцы не сцапают злодея, пока он, сука, тёпленький.
«Уазик» покатил дальше по «ущелью». Бетонный периметр «Галеона» с тыла граничил с линейкой частных гаражей. Смельчаки, оставлявшие тачки в этой глухомани, рисковали реально. Впрочем, сообщений о кражах автотранспорта отсюда Кирьянов не помнил.
От гаражей брала начало тропа. Огибая небольшой пруд, она уходила в частично облетевшую и оттого полупрозрачную берёзовую рощицу.
— Давай прямо!
Лавируя промеж деревьев, выбрались к забору другого коллективного сада. Если потерпевшая ничего не попутала, шагала она в город вдоль него.
Здесь была накатанная дорожка, даже «жигуль» пройдёт.
— Стопэ!
На том участке, где в ограду перпендикуляром упиралась лесная просека, на измятой траве лежало красное пластмассовое ведёрко, из которого выкатились полосатые яблоки сорта «штрифель». В неглубокой колее — яркая мозаика, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся растоптанными астрами, белыми и фиолетовыми. Под самым забором — женская сумка, расстёгнутая, она словно рот в изумлении растяпила.
Кирьянов открыл дверцу «уазика», нагнувшись, дотянулся до сумки. Защипнул её за угол пальцами, как пинцетом. Бюджетная, из кожзама, выглядела она, тем не менее, прилично, потому как новая. Внутри — обычный бабский ералаш. Кошелек (важная деталь) был зафиксирован на липучку.
Оказавшись первым на месте тяжкого преступления, сотрудник ППС обязан принять исчерпывающие меры, дабы сохранить обстановку в неприкосновенности. Скудость сил и средств не позволяла группе разделиться для параллельного выполнения двух задач. Каждый старший расставляет приоритеты сам. Не хочешь гемора на свою пятую точку — вставай на прикол и карауль разбросанные шмотки.
Но Вова твёрдо решил объехать округу. Поэтому и нарушил обстановку, переместив на борт наиболее ценный предмет. Иначе, пока они ищут злодея, какой-нибудь мудрила, грибник или собачник, запросто приделает ридикюлю ноги. А вдруг на нём маньяк пальчики оставил? Поверхность-то гладкая, годная.
ЛЭП на просеке давно не было. Демонтировали её в девяностые вместе с опорами, вероятно, за ненадобностью. В детстве прикольно и одновременно страшновато было стоять под висячими гроздьями толстых проводов, издававших тревожный инопланетный гул. Старшие пацаны говорили — по проводам идёт ток во много тысяч вольт, приблизишься на метр, вспыхнешь, как фантик.
После того, как линию убрали, просеку перестали очищать от флоры. На ней успели подрасти елочки, симпатичные и пушистые. Возможно, их специально высадил леспромхоз.
Вдоль опушки оставался проезд. По нему беспрепятственно доехали до шоссе, оно изгибалось серпом и шло по высокой насыпи.
Батя повернул к Кирьянову мясистую «будку»:
— Вылазим на асфальт, командир?
— Не. Тут ещё одна тропа есть. Широкая. Углубимся по ней, сколько сможем.
— Смотри, Вован, тебе толкать, если чё.
По служивым прикидкам Кирьянова, злодей изначально планировал уходить в город кратчайшим путём. Тем, которым они сюда приехали, мимо бетонного галеоновского забора. Отпор, оказанный интеллигентной огородницей, спутал маньяку карты, и он чесанул в противоположную сторону.
Чего ему в Гридино ловить? Там одни дачники, каждый на виду. Там — тупик, дальше лесная глухомань. Пригородные автобусы в Гридино не ездят. Рядом — железнодорожная ветка на Муром, но она мёртвая, дважды в сутки проползает по ней состав из пары древних вагонов болотного цвета, за «комфортабельность» прозванный «поросятником».
Маньяк со страху рванул куда глаза глядят. Когда он малость успокоится, он попробует проскользнуть в городскую черту. Здесь промзона, все предприятия огорожены, проходы между ними наперечёт…
И тут прапорщик его срисовал. Мужик, одетый в спортивный костюм, на голове — капюшон, руки в перчатках, трусцой бежал по тропке, как и прогнозировалось, в направлении окружной дороги. Слева — направо.
— За ним!
Двигатель автомобиля послушно забормотал, затем вдруг поперхнулся на полуслове, закашлялся и умолк.
— «Бобик» сдох!
Кирьянов высигнул наружу. В правой руке он сжимал АКС-74У. Автоматы ментам однозначно навялили «сапоги», пробравшиеся в верхушку МВД после сокращения армии. Машинка, способная выплёвывать семьсот выстрелов в минуту, — оружие войны. Зачем она в мирном городе? Ни одного случая применения острожской милицией автоматического оружия Кирьянов не помнил, а он замужем не первый год. Правонарушителей крутить АКС мешал конкретно. В их роте был случай — при преследовании через кусты у сотрудника отсоединился магазин, потом до утра искали. Оставить автомат нельзя даже на напарника. Начальство узрит, сразу — неполное служебное.
— Стоя-ать! — таиться смысла не было. — Мили-иция!
«Капюшон» услышал. Оглянулся. Замедлил ход. Остановился. Встретился глазами с окрикнувшим.
Кирьянов был экипирован по форме. На груди — жетон, на кепаре — кокарда, на рукаве — шеврон с триколором.
Вдобавок Батя проявил смекалку, закрякал сиреной, заголосил в СГУ:
— Вы окружены! Сдавайтесь!
Кирьянов не удержался, прыснул: «Старая школа!»
«Капюшон» сорвался с места и ломанулся через кусты орешника. Вова за ним.
— Стой!
По лесу бегать — тот ещё квест. Сплошные препятствия — валежник, стволы упавших деревьев, ямы, канавы. Треск сучьев, топот. Из-под ног серая птица порскнула. Напугала! Заросли густели. Согнутая спина грозила затеряться меж ними. Кирьянов обмер: «Упущу гада».
В следующую минуту беглец обнаружился. Он явно начал уставать. Расстояние между ним и преследователем более не увеличивалось. Правда, и не сокращалось.
И тут «Капюшон» проглядел очередной поваленный ствол. Споткнулся, полетел рыбкой на землю. Ладони, наверное, ободрал в кровь. Поделом! Но вскочил, как пружиной подброшенный, и вновь стреканул.
Вова на соревнованиях так не выкладывался. А он, между прочим, в армии три кэмэ за двенадцать минут делал, норматив «отлично» перекрывал.
Разрыв съёжился метров до пяти. На спине беглеца стал различим белый принт «NATIONAL TEAM».
— Сто-ой! — сбитое дыхание уже не позволяло кричать, горло рождало хрип.
Сердце рвалось наружу, сотрясая грудину. Собрав волю в кулак, Кирьянов из последних сил исполнил длиннющий прыжок, которому кенгуру бы позавидовал. Понимал при этом — всё, батарейке — капец. Ноги ртутью налились.
Выкинул вперёд руки с автоматом и стволом ткнул «Капюшона» под лопатку. Толчка хватило, чтобы соперник потерял равновесие, а тут ёлка на пути возникла. И полетел беглец мордой в её кусачие объятия.
— Добе…. Добегался, — упыхавшийся Вова навалился сзади.
Взял руку на болевой, повернул к себе. На одном ухе маньяка висели очки, одно стеклышко было мутным, испещрённым трещинками. В довесок к очечкам в тонкой стальной оправе — козлиная бородка и седые усики.
— Под профессора косишь, извращенец! — Кирьянов замахнулся.
Задержанный трусливо вжал голову в плечи. Но русский солдат ребёнка не обидит. Вова перебросил руку на пояс, отстегнул наручники.
— Клешни назад.
Победно щёлкнула нержавеющая сталь с оцинкованным покрытием.
Американские киношные копы в такие моменты говорят: «Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, будет использовано против вас».
Прапорщик российской милиции Кирьянов отёр с лица паутину, налипшую во время погони, смачно харкнул в сторону, шмыгнул десять лет назад перебитым в драке с датами носом, и прорычал:
— Коли-ись, с-сука!
Совещание забуксовало на первом вопросе.
Мнение консолидированного милицейского большинства выразил начальник КМ:
— Надо закрывать по «сотке»[58] этого Солёнова!
— Сальнова, — поправил Кораблёв.
— Неважно! Понятно, о ком речь, — Сан Саныч оседлал скакуна и выхватил шашку. — Отработаем по полной! Как только Сальнов увидит, что всё по-взрослому, сразу запоёт. А то, ишь ты! Его высочество не желает объяснять, что оно делало в лесу в капюшоне и в перчатках. Зарядим камеру! Проведём квалифицированную ВКР[59]. Александр Михалыч, не таких кололи!
Резон уголовного розыска был понятен. Задержание на сорок восемь часов поставит на паузу фрикции областного начальства, с утра до вечера трахающего район за серию «глухарей».
— Работаем с реальным подозреваемым, товарищ генерал! — отрапортуют с молодецкой бодростью, как они умеют.
Но отвечать за холостой выстрел будет не милиция, а СК.
Придётся оправдываться. Цитаток из девяносто первой статьи УПК РФ[60] надёргать, конечно, можно.
…Лицо застигнуто непосредственно после совершения преступления… Лицо пыталось скрыться…
Даже если клиент вздумает жаловаться, больно не накажут. Учтут конъюнктуру. Но в отчёте появится отрицательный показатель, который по итогам года икнётся.
За предыдущие полчаса ситуацию разобрали по косточкам. Дальнейшие дебаты сулили переливание из пустого в порожнее.
Прокурорско-следственный опыт говорил Кораблёву — задержание бесперспективно.
Сцапанный «пэпээсниками» неподалёку от места преступления Сальнов однозначно был мутным типом. И поведение его с обывательской точки зрения вызывало большие подозрения.
Он отказывался говорить, что делал в лесу. Не давал даже простейшего объяснения. Оздоровительным бегом занимался? Но живёт Сальнов на Малеевке, на другой окраине Острога. В шаговой доступности от водоёма Гидромуть, где по бережку побегать от инфаркта — любо-дорого. Зачем тащиться на общественном транспорте через полгорода? Тем более с пересадкой!
Почему он в тёплую погоду в перчатках? Ещё один вопрос без ответа. То, что не в хэбэ, а в кожаных, не суть. В перчатках, как наш неуловимый маньяк!
Зачем удирал от сотрудников милиции? Законопослушные граждане так себя не ведут.
Тем не менее, доводы «против» выглядели убедительнее.
Жертвы определяли возраст насильника в тридцать-сорок лет. Плюс-минус. Сальнову, на одну минуточку, в августе исполнилось шестьдесят два. Как говорится, почувствуйте разницу!
Ни одна из допрошенных женщин не упомянула о наличии у преступника очков, а ведь они вступали с ним в фулл-контакт[61]. Пенсионер же Сальнов был очкариком, постоянно носил окуляры «минус шесть».
Ещё оказалось, что потерпевшая по вчерашнему эпизоду Сальнова знала. Давным-давно они учились на одном курсе местного политеха. В последующем не общались, но при встречах на улице здоровались, иногда вступали в короткие диалоги.
Вопрос в лоб ошарашил женщину: «Что вы… Что вы! Это был не Костя Сальнов!»
Оперативники ставили под сомнение как объективность, так и искренность её слов.
Или бабушка в стрессе не узнала голос Сальнова. Или крутит. Возможно, у них с Сальновым было свидание, которое пошло не так, такие версии выдвигали.
Определённая логика в милицейском скепсисе имелась. Годы службы научили — выворачиваясь из позорной ситуации, люди превращаются в людишек, гораздых на любое враньё.
Кораблёв взял за правило беседовать с потерпевшими лично. Галина Тимофеевна Шорох производила впечатление серьёзной женщины. Она трудилась ведущим инженером-конструктором на механическом заводе. Имела учёную степень «кандидат технических наук». Порядка десяти лет вдовствовала. Её взрослая дочь проживала за тридевять земель, в Красноярске. Будучи завзятой огородницей, Шорох до холодов проживала в щитовом «скворечнике» на своих четырёх сотках, откуда по утрам ездила на работу. До конечной остановки троллейбуса добиралась пешком через лесок.
Несмотря на твёрдый характер, переживала она сильно. Когда разговор добрался до полового акта, надолго умолкла.
Кораблёв не подгонял, для установления контакта нужна деликатность. На часы, не удержавшись, покосился, со временем было, как всегда, швах.
— Так унизительно говорить на эту тему. Особенно с мужчиной, — Галина Тимофеевна приподняла на лоб тёмные очки (огромные, пластмассовые, они делали её похожей на Черепаху Тортиллу), платочком осторожно коснулась заплывшего глаза. — Я думала, что с сексом в моей жизни покончено. Возраст. И тут в такой мерзкой форме… Пока в голове не укладывается, как я переживу позор. Вы мне объяснили про тайну следствия, Александр Михайлович… Правильно я ваше имя-отчество запомнила? Тайна следствия… Но шила в мешке не утаишь. Живём-то не в мегаполисе.
Женщину поколачивал озноб, её костлявый, бурый от огородного загара кулачок сжимался и разжимался, мятый платок удерживался в нём чудом.
Если это была игра, то роль исполняла профессиональная актриса.
Теперь о Сальнове. После доставления в УВД он пожаловался на жгучую боль в области позвоночника. Сказал — избит милиционером, чью внешность обрисовал, как «типично уголовную». Дежурный, слуга закона, вызвал «скорую». Фельдшер диагностировал ушиб грудной клетки и для исключения перелома рёбер выписал направление на рентген.
То есть в случае задержания Сальнов наверняка заявит об ухудшении самочувствия. Что дальше? Дальше его госпитализируют в травму, где пристегнут наручниками к спинке кровати. В палате выставят пост. На сутки потребуется три смены, в каждой — по два сотрудника. Конвой, разумеется, милицейская проблема, но за её решением начальник ИВС Аббасов, эмоциональный, как все горцы, примчится к Кораблёву.
Колоть в оперском смысле этого слова больного человека нереально. Подозреваемый будет на законных основаниях валяться на койке и глотать прописанные ему пилюли. Сорок восемь часов сгорят впустую. Оснований для выхода в суд с арестом не прибавится.
— Закрываем вопрос! — Кораблёв хлопнул ладонью по столу. — Сейчас задерживать Сальнова не на чем. Никуда он не денется. Одежду у него изъяли, ногти срезали. Назначим экспертизу на переходящие микрочастицы. Её недолго делают. Будет положительный результат, закроем вашего протеже без разговоров. Давайте решим, как изъятое побыстрее развезти по экспертизам. Василий Сергеевич, с нашей стороны всё готово?
— Всё, ну, то есть почти… Вещи я упаковал… Осталось сопроводиловку напечатать, — на последнее изнасилование выезжал следователь Максимов.
Прибабахнутый вид Василия объяснялся дурной вестью, полученной буквально за минуту до совещания. Прокуратура официально вернула на «доп» уголовное дело по гаишникам!
Дело это ознаменовалось изнурительной борьбой со стороной защиты. Адвокаты, имевшие в анамнезе солидный прокурорский стаж, лишний раз подтвердили правило о том, что самые зловредные процессуальные противники вылупляются из бывших коллег. Бессовестно затягивая расследование, они превращали каждое следственное действие в грызню. Придирались к запятым, заваливали жалобами, уклонялись от явки. Чтобы уложиться в стражные сроки, ознакомление с материалами дела пришлось ограничивать судом.
Причиной «допа» была техническая ошибка в формулировке обвинения. Пустяковая с позиции здравого смысла, судебной практикой она, к сожалению, возводилась в абсолют.
«Допник» грозил освобождением фигурантов из-под стражи. Оказавшись на свободе, они найдут миллион причин для саботажа. А бедолага потерпевший, и без того проклинающий тот день, когда он обратился в прокуратуру за защитой от ментов, перемокает окончательно и изменит показания.
Преступники получат шанс отделаться лёгким испугом — увольнением из органов.
Дополнительное расследование — серьёзный брак в следственной работе, хуже только «оправдашник»[62]. Депремированием тут не отбояриться, как пить дать влепят выговор. Дисциплинарка автоматически зарубит присвоение очередного классного чина, долгожданный срок которого у Максимова подходил в ноябре.
ЧП окропило солью свежую рану от несостоявшегося повышения. Ещё больше Вася закручинился: «Видать, так старшим следаком до пенсии и прокукую».
Вопреки мнению окружающих, амбиции в характере симпатяги Максимова присутствовали, просто он имел привычку ставить перед собой маломасштабные задачи.
Со стороны глянуть — ребёнок обиженный. Нижняя губа оттопырилась, сочная, она имела яркую влажную изнанку. Вообще, у Максимова наружность простака из русской сказки. Нос картофелиной, мягкие широкие чуткие ноздри. Густые вьющиеся волосы светло-русого цвета длинноваты для служивого человека, закрывают уши, старомодно разделены на прямой пробор. Большие серые глаза выразительно печальны.
— Василий Сергеевич! — Кораблёв окликнул витавшего в облаках подчинённого.
Тот встрепенулся:
— А?!
От следственного отдела их двое. У милиционеров, как обычно, численное превосходство. Поэтому встреча происходила на их территории. Кабинет начальника КМ достаточно просторен, чтобы не толкаться локтями.
Откинувшийся на высокую спинку кожаного кресла хозяин «апартаментов» барственен. Он в приличном сером костюме и однотонной бордовой сорочке. Сан Саныч объявил войну лишнему весу, его союзники — диета и фитнес-клуб. Пару кило подполковнику удалось скинуть, но из размера «ХХХ1_» он пока не выкарабкался. Двойной подбородок, идеально выбритый, лоснящийся, не позволял оценить идеальный узел модного галстука с этническим рисунком. Золотой перстень-печатка с чёрным камнем претенциозно обосновался на указательном пальце правой руки.
За приставным столом, напротив друг друга — следственники. Офицеры милиции — на отшибе, за длинным столом для совещаний.
Бритоголовые, как скинхеды, начальник ОУР Калёнов и его «клон» Сердюк рвались в бой. Этим всё ясно — надо колоть гада Сальнова. До проса́ка!
На плутовской физии старшего опера «южной правой» Кобылянского — печать удивления: что я тут забыл? «износы» — убойщиков тема! Мина выглядела искренней, несмотря на то, что Феликсу прекрасно известно — на его «земле» маньяк отметился дважды.
Убойщики за минусом отпускника Рязанцева явились в полном составе. Они пока отмалчивались. Обычно разговорчивый Сутулов будто язык проглотил, морщил лоб, хмурил брови. Юный увалень Белобрагин изображал усердие, черкая паркеровской ручкой в вип-ежедневнике (переплёт — рециклированная кожа, золотой срез).
Милицию общественной безопасности представлял замнач службы участковых Смирнов — маленький, похожий на задиристого птенца. Несерьёзные габариты майора компенсировались усердием и опытом.
Перед Смирновым — внушительная стопка рапортов и справок о работе, проделанной сотрудниками наружных служб. После нападения на Галину Шорох начальник УВД отрядил личный состав для прочёсывания лесного массива и отработки микрорайона, граничащего с местом нападения.
Смирнов торопился на другое совещание по своей, мобовской линии. Поэтому попросил разрешения доложить первым.
Сразу выяснилось, что изучить бумаги он не успел. Сути вычленить не смог и начал читать подряд. На первом же рапорте запутался, почерк у составителя был — курица лапой пишет разборчивее.
На следующем опусе Кораблёв тормознул докладчика:
— Виктор Иванович, давайте сэкономим время. Ваши наработки надо проанализировать вдумчиво. Шлак — в сторону, интересное — в работу. Отксерокопировать документы для меня сможете?
Смирнов с сомнением взвесил бумаги в хрупкой руке-лапке:
— Ну, не знаю, ксерокс у нас на ладан дышит…
— Василий Сергеевич, откопируйте на нашем, — Кораблёв перевёл стрелку на следователя.
Замнача ОУУМ[63] отпустили, совещание покатилось дальше.
— Заслушаем профессионалов ОРЧ! — бодро возвестил Сан Саныч.
Фирменная фраза перешла ему по наследству от прежнего начальника криминальной милиции Птицына, только тогда были — «профессионалы МРО[64]».
— Мы о-отраба-атывали, значит, кх-кх-ках, — хмурый Сутулов с мокрым хрипом откашлялся в кулак, — ра-а-нее су…судимых за из…изнаси-илование. П-провели ко… комплекс ОРМ по г-группе Же…Железкина, с-склонной, значит, к со…совершению п-половых пре-еступлений.
— Что за группа? — заинтересовался Кораблёв.
— Восемьдесят седьмой год. Групповое изнасилование несовершеннолетней на Текстильщике, — память на события и фамилии была коронкой Борзова.
На секунду задумавшись, Сан Саныч громко щёлкнул пальцами и продолжил:
— Железкин, Курицын. Третий — Минеев сдернул в Ивановскую область. В Юже его брали.
— Результат отработки? — Кораблёва интересовал день сегодняшний.
Наука криминология не знает примеров, когда сексуальные маньяки сбивались в группы. Но один из кодлы отмороженных насильников вполне может трансформироваться в серийщика.
— Железкину сколько лет?
— С-сорок семь.
— Уже теплее. И что? Не интригуйте, Владимир Борисович!
— П-после о…отработки ис…исключаем. Ж-железкин с-сейчас инва-алид п-после инсульта. Одна…одна с-сторо-на у него, значит, п-п-парализована. Х-ходит с к-клюшкой.
— И чего тут было проверять? — Кораблёв не сдержал разочарования.
— Ка-ак ч-чего?! За…запрашивали в по-оликлинике д-данные о со-остоянии з-здоровья. С-своими си…силами у-у-установку по м-месту жи…жительства д-делали. Олег, отдай с-справки! Из ка-абинета, п-понятно, всё п-п… просто ка-ажется. Нас не с-сто ч-человек! Двое!
Сутулов раздухарился не на шутку. Минуту назад ведь сидел тише воды травы ниже. Резкий перепад его настроения удивил. Подполковник и внешне выглядел необычно. Был странно румян. Причём румянец проступил на впалых щеках неровными пятнами. На лбу поблёскивали капельки пота. Можно было подумать, будто в кабинете африканская жара, хотя с обеда погода раскапризничалась. Уныло задождило, ветер с северов принёс резкое похолодание.
Поведение убойщика объяснялось диагнозом, который ему сообщил фтизиатр. Рентген показал уплотнения в обоих лёгких и скопление в них жидкости. Туберкулёз! Первичное заражение с локальным воспалением в области проникновения.
Жизнь разделилась на «до» и «после» неутешительного диагноза. Переваривая шокирующую новость, Володя утешался одним: «Форма не открытая. Палочку я не выделяю. Домашних, стало быть, не заражу».
Кораблёв предложил обобщить данные о приметах преступника.
Галина Шорох сообщила интересную деталь — от насильника пахло свежей древесной стружкой.
— Такое и по другим делам было, — вставил Сердюк, потёр бугристую черепушку и добавил. — Кажется.
— Всё у нас приблизительно! — Кораблёв страдальчески сморщился. — Давайте, наконец, объединим все дела этой серии в одних руках!
Он вторые сутки просчитывал и почти просчитал вариант, кем заменить «парашютиста» Гальцева, так сильно его подведшего. Дублёра надлежало разгрузить от других дел, и это было самым сложным условием для решения задачи.
— Фамилию следователя озвучу завтра утром. Оперативникам тоже надо сконцентрировать ОПД[65] в одних руках.
— 3-зачем?! У нас з-зо…зональный п-принцип. Все-ег-да т-так ра…работали. Та-ак и в у-управлении нам г-г-говорят! — примолкший Сутулов вновь активизировался.
Кораблёв увернулся от навязываемого спора. Подумал, что вопрос следует решать в кабинетах повыше.
— У нас с вами четырнадцать эпизодов, — вернулся к обсуждению
— П-почему это че…четырнадцать? В-восемь! — Сутулов и здесь решил поерепениться.
На руках Кораблёва имелся хронологический список, над которым они с Максимовым накануне прокорпели допоздна. Перечень был примерным, но на сегодняшний день самым конкретным.
Начали по нему сверяться.
— Альбиновскую на Н-набережной не…нечего с-счи-тать, т-там и-и-изнасилования нету, там т-только гра-а-бёж! — Сутулов жирно зачеркал ручкой позицию № 5.
— Там чистое покушение на изнасилование, — Кораблёв понуждал себя сохранять хладнокровие.
— Оно н-не во…возбуждено!
— Хватит пререкаться, Владимир Борисович! — руководитель СО, наконец, дал волю эмоциям. — Дело не возбуждено незаконно! Зря я с Альбиновской пошёл у вас на поводу. Признаю! Завтра же возбудим изнасилование через тридцатку[66]! Следующее совещание — послезавтра. Время согласуем. Предварительно надо выверить список преступлений. Изучить наработки участковых и ППС. Составить и утвердить план оперативно-следственных мероприятий. Чтобы формализмом в нём не пахло!
— Лариса Николаевна, последнюю фразу не записывайте, — ремарка Сан Саныча Борзова адресовалась к секретчице, протоколировавшей совещание.
Молчунья Лариса, за пятнадцать лет службы научившаяся безошибочно отделять мух от котлет, отреагировала на необязательное указание начальства дисциплинированным кивком головы.
Известием о возвращении дела на «доп» Кораблёв, естественно, был обескуражен, однако ситуацию проигрышной не считал.
Горемычный двухтомник лежал в канцелярии прокуратуры. Забирать его оттуда Кораблёв своим запретил строго-настрого. Он рассчитывал решить вопрос с Аркадьичем.
Прокол, спору нет, допущен. Стыд и позор для такого опытного следователя, как Максимов.
«И моей вины есть доля. Прошляпил в запарке, — каялся Кораблёв. — Но случай отнюдь не летальный! В суде с похищения легко можно перейти на менее тяжкий состав незаконного лишения свободы».
Обидно было, как повёл себя новоявленный надзирающий прокурор. Самандаров принял скоропалительное решение за спиной, даже переговорить не удосужился. Что это? Эмоции? Или сведение счётов за то, что его прокатили с должностью в СК?
«Но разве я в этом виноват? На фига в крайности бросаться?! Вполне могли разрулить мирно. Такую плюху в первые дни реформы преподнести! Быстро же Рафик забыл, кто его за ручку в прокуратуру привел и тепличные условия для карьерного роста создал».
Разговор с Самандаровым получился неприятным. Рыская глазами по углам кабинета, красный, как помидор, зампрокурора сказал, что неофициально отдать дело для исправления ошибки не может, адвокаты склочные, устроят скандал. По его словам, с прокурором «допник» был согласован.
В том, что Аркадьич в курсе, Кораблёв не сомневался. Важно, насколько объективно доложил ему Рафаил.
Разговор откладывался до возвращения прокурора из губернии, куда его срочно дёрнули на очередное совещание. На эсэмэску Аркадьич откликнулся, пообещал по возвращении заехать на работу, предупредив, что может припоздниться.
Кораблёв решил ждать до упора. Собственные доводы казались убедительными, поэтому он переключился на другие проблемы.
Заварил кофейку покрепче, вскрыл упаковку крекеров и приступил к анализу справочного материала, обналиченного давеча «птенчиком» Смирновым.
Читал, как всегда, внимательно. В мероприятиях были задействованы участковые, пэпээсники, овошники и даже сотрудники ОДН. На выходе гора родила мышь. Что ни справка, то — пустышка. «Информации, представляющей оперативный интерес, не получено».
Кораблёв заскучал, но тут наткнулся на рапорт старшего участкового Муравьёва, где шла речь об отработке персонала автопредприятия «Галеон».
Сторож, диспетчер, механик, мойщица, водители, слесари… Добросовестный Юрий Анатольевич открыжил крестиками тех, с кем ему удалось побеседовать. Ноликами — тех, кто на момент рейда покинул предприятие.
Напротив фамилии «Чепцов» стояла понятная каждому правоохранителю пометка «р/с»[67], а через запятую приписочка: «Часто отлучается за территорию».
Замнач ОДН Торопыгин накатал обстоятельный рапорт, который, не поленившись, снабдил для наглядности схемой. Спорщик и демагог, дока по части профилактики подростковой преступности обнаружил шалаш на пересечении лесных тропинок. Убежище было замаскировано еловыми ветками, в связи с чем одээнщик предположил, что это наблюдательный пункт преступника.
Рапорты Муравьева и Торопыгина легли в сторону с резолюциями: «Максимову В.С. для дальнейшей отработки».
Скрипнула дверная пружина, в кабинет с бодреньким «тук-тук» заскочил Гена Каблуков.
— Александр Михалыч, вы когда мне указания напишете по делу Жилкиной? — интонация была озабоченно-укоризненной.
Кораблёв помолчал, переваривая. В целях профилактики наглости счёл необходимым возмутиться. Контролируемо, без расходования нервных клеток.
— Ты — нахлебник! У тебя стаж следственной работы — десять лет! Де-есять! Ты должен быть мэтром следствия! С закрытыми глазами должен планы сочинять. А указания я тебе дам, если ты до какого-то нюанса не дотумкаешь. Хотя обязан дотумкать!
— Как скажете, — Гена покладисто кивнул.
Обижаться на выволочку он не подумал. Цель достигнута — начальник увидел, что по окончании рабочего дня Геннадий Викторович на месте, трезвый и думает исключительно о работе. Значит, с чистой совестью можно сваливать домой с заездом в кабачок «Услади друзей».
Кораблёв отхлебнул из чашки, поморщился. Остыв, кофе потерял аромат, зато приобрёл водянистость. Разочарование пришлось срочно зажёвывать крекером. Солёненький…
В следующей справке, экономно исполненной на четвертушке серой бумаги, взор примагнитила знакомая фамилия. Маштаков? Ну-ка, ну-ка! Михал Николаич! Дорогой! Сколько лет, сколько зим! Ты тут с какого бока?
Гр-н Маштаков М.Н., 1965 г.р., был остановлен милиционерами ОВО, отрабатывавшими лесной массив. Он ехал по тропке на велосипеде марки «Stels» в сторону города. Документов при себе не имел. Данные о его личности были установлены со слов, при проверке по «адресному» несоответствий не выявлено. Своему нахождению в лесу гр-н дал банальное объяснение: «Катаюсь». Находился в трезвом виде, предметы одежды загрязнений не имели. Серийный номер «Stels» в списке похищенных велосипедов не значился. Основания для доставления гр-на в УВД отсутствовали.
Тесен мир…
Маштаков с недавних пор проживал в новостройке на проспекте Маршала Устинова. В феврале Кораблёв, движимый больше любопытством, чем ностальгией, заглянул к старому приятелю на день рождения. Гости оказались преимущественно ментами, ни с одним из них не хотелось общаться в быту. Интересы разные, да и панибратство ни к чему. Посидев из вежливости полчасика за столом, Кораблёв придумал уважительный предлог и смотался. Это была их крайняя встреча, затем общение свелось к редким телефонным созвонам, периодичность которых неуклонно шла на убыль.
Справка овошников дала пищу для размышлений.
В большинстве эпизодов серии присутствовала загадка. Маньяк неожиданно появлялся и также внезапно исчезал. Как это ему удавалось?
Потерпевшая Жилкина во время отхода насильника слышала металлический скрип.
Не велосипедная ли каретка это скрипела? А что? Злодей подруливает в облюбованное им место на велике, кладёт велик в траву, залегает рядом, из засады нападает, насилует, грабит, приказывает лежать лицом вниз. Пока ошеломлённая жертва приходит в себя, ублюдок вскакивает в седло и жмёт на педали. Минута, другая, и ищи ветра в поле! Особенно когда преступление совершается в тёмное время суток и в безлюдном месте.
Догадка окрылила. Свежая идея сулила перспективы.
Если абстрагироваться от былых симпатий, Маштаков вполне подпадал под обобщённое описание маньяка. Возраст, телосложение, физическая подготовка. Живёт сравнительно недалеко от района, где совершена значительная часть нападений.
Сюда можно добавить так и неразгаданные выверты дяди Мишиной судьбы. Три года пропадал он неизвестно где. Вернулся, мягко скажем, странноватым. На теле — следы пулевых ранений, которые их обладатель неубедительно объяснял фурункулёзом.
Идём дальше. Маштаков ведёт уединённый образ жизни. Женщины у него нет. Хотя раньше до тётенек был охоч. А под градусом, прямо-таки озабоченным становился. Сейчас, правда, он не пьёт, на днюхе пробавлялся минералкой. Ни одной рюмки за своё здоровье не опрокинул. Впрочем, это тоже в цвет. Маньяк-то у нас всю дорогу трезвый.
Кораблёв закурил, затянулся с жадностью. Тихонько, но отчётливо затрещала тончайшая бумага, багровый огонёк, алчно раздувшись, пожрал четверть сигареты. Резкость мыслей обострилась.
Если суммировать все слагаемые, фигурант определённо заслуживает внимания. Нигде не работает. После увольнения из лесокомбината заделался вольным стрелком. Писателем! Книжки пишет, и, смотри-ка, печатают его. Якобы гонорары зашибает нехилые. Ну, да хрен с ними, с гонорарами-то. Здесь важно, что у него свобода перемещения. На завод по гудку не бежать. И дома отчитываться не перед кем.
Разгорающиеся подозрения в отношении человека, с которым когда-то дружил, вызвали скверное послевкусие. Чтобы от него избавиться, Кораблёв свернул на мирную тему.
Утром он пытался поздравить с повышением одного уважаемого товарища, а у того абонент оказался не абонент. Вероятно, за пределами региона товарищ находился, в дороге. Хотел перезвонить ему позже, но закрутился. Недоработку надлежало срочно исправить. Знакомство полезное.
«Надеюсь, к двадцати часам тридцати пяти минутам новоявленный управляющий коммерческим банком ещё в состоянии работать на приём? Не накидался на радостях до хорошего? Помнит, что завтра — рабочий день?»
Мелодичный перелив домофона вызвал у меня противоречивые чувства.
С одной стороны, незваный гость — хуже татарина. С другой — появился повод прервать работу над неподдающейся сценой, в которой появляется антагонист главного героя.
— Кто? — вопрос задан в пластмассовую трубку, легковесностью напоминающую игрушку.
— Хит продаж в пальто! — откликнулся задорный голосок из динамика.
Ну, да. Мы же договаривались.
Нажатие крохотной кнопки на «игрушке» породило комариный писк. Пшепрашам[68], пани!
Правила приличия предполагают номинальный дресс-код. Джинсы, чистая, хотя, пардон, неглаженая футболка. Плюс носки. Босоногим всё-таки не комильфо принимать пани.
Быстренько экипировавшись, я отворил входную дверь. Прислушался к басовитому гудению лифта в шахте. Сопровождаемый полязгиванием тросов лебёдки, он приближался бодро. Техника новая, гарантийный срок ещё не вышел.
Двери лифта отворились под реплику, произнесённую поставленным женским голосом. В интонации присутствовала торжественность.
— Шестнадцатый этаж!
Когда я въехал сюда, не понимал, зачем лифт разговаривает. Так бы, наверное, и не догадался, если бы не старшая дочь.
— Это помощь людям с ограниченными возможностями, — Дашка переняла у своей мамули, моей бывшей жены, манеру разговаривать с отцом снисходительно, как с умственно отсталым.
— A-а, для слепых! — шлёпнул я себя ладонью по лбу, клоунским жестом подтверждая диагноз.
По отсеку, цокая по кафелю каблучками, дефилировала гостья.
Узкие брючки. Дутая курточка жёлтого колера, делавшая её похожей на цыплёнка. Клетчатая клоунская кепка с большим козырьком, повёрнутым набок.
По фигуре — девчушка, младшенькой моей Маришке — ровня. Возраст обнаружился лишь на расстоянии вытянутой руки. Носогубные складки глубоки и уже плохо поддаются маскировке. В уголках глаз — «гусиные лапки». Под глазами залегли тёмные полукружья. Зато фирменная улыбочка после недавнего протезирования соревнуется с Голливудом. Выставленный напоказ комплект белоснежных зубок — второй предмет гордости моей визитёрши. Первый — объём талии пятьдесят шесть сантиметров, как у Людмилы Марковны Гурченко.
— Где цветы и оркестр?!
Её вопрос я расценил как риторический, ответа не требующий.
— Заходи, раз припёрлась, — отступил в прихожую, впуская. — Ноги не забудь вытереть.
Вероника театрально всплеснула руками, жест должен означать удивление:
— Маштаков! А поцеловать?!
— Чмоки, — я плямкнул губами образовавшийся сквознячок. — Обойдешься. Профилактика птичьего гриппа.
— Ну, хотя бы курточку прими, джентльмен. О-о-о! Да у тебя баба появилась? Но-овые тапочки! Фи, с какими пошлыми розовыми пушками. У неё дурной вкус! Да тут ещё пара! Голубенькие, с покемончиками! Групповуху планируешь, затейник?
— Дочерям купил. Жду в гости, — оправдываться не стоило, но я буркнул, шпилька достигла цели.
Раскованность, визитка Вероники, в данный момент переросла в бесцеремонность. Причина объяснялась специфическим выхлопом. Свежак! Мне, абстиненту с двухлетним стажем, коньячное амбре, словно нож острый. Крепнущая день ото дня дружба панночки с трёхзвёздочным «Араратом» меня беспокоит. Как профи граненого стакана, я знаю — кто встал на наклонную плоскость, тот будет катиться.
Пока я вешал куртку, Вероника ужиком проскользнула в комнату, где была застигнута за чтением файла, открытого на экране монитора. Ореховые глазёнки её разгорались.
— Маштаков, ты никак уже третью серию катаешь? Дай почитать! Ну, да-ай!
Я решительно согнал её с кресла. Указал пальцем на диван:
— Место!
— Может, сразу разложим? — Вероника с разбегу плюхнулась на мягкое.
— Перебьёшься.
— Согласна. Меня и догги-стайл устроит.
Мне трудно не вестись на провокации ниже пояса, но я сжал волю в кулак. Промолчал.
— Я тебя, Маштаков, хочу по дружбе предупредить. Опасайся своего шоураннера[69]. Ты, извини, по натуре лоховат. А он — по-деревенски хваток. Обдерёт тебя как липку. Сколько он тебе обещает за серию?
— Не твоё дело! — отлуп, чем грубее, тем доходчивее.
Словесный пендаль отфутболил агрессоршу на другую половину поля.
— Дочитал мою нетленку? Устраивай разбор. Ты обещал сегодня.
Я не обещал, но доказывать это бесполезно. Я сам автор, знаю, как обижает творца игнор его писанины.
— Вероник, ну кто я такой, чтобы судить? Критик Виссарион Белинский? — попытку отмазаться я всё же предпринял. — К тому же, вещь не завершена. Развязка — самое трудное.
Вероника впилась, как бультерьер. Отмазки не прокатили.
— Ну, ладно, — я пошёл на тактическую уступку. — Тогда не взыщи. Пройдусь пунктиром. У тебя в повести много чего из категории: «Так не бывает». Например, су-дик называет суперточное время смерти — «двенадцать часов сорок одна минута». Или мобильник звонит в желудке трупа во время отпевания. А как он туда попал?
— В этом интрига! Она в финале раскроется, — Вероника сощурилась, как хищница-пантера в мультфильме про Маугли.
— Ну, ты придумала объяснение? Колись!
— Пока нет. В процессе.
— Если разрешишь дружеский совет — уйди от главного героя судмедэксперта. Ты в этом — не Копенгаген. Пиши от имени crime reporter[70]. Эту кухню ты знаешь. Автомат киллера нашла![71]
— Не хочу про автомат. Боюсь, — на миг птичье личико Вероники исказилось гримасой страха.
В её жизни, с виду игрушечной, как трубка моего домофона, было что-то страшное, надломившее стержень. Однажды в минуту постельных откровений она подступилась к своей тайне вплотную, но так и не решилась излить душу. Не настаиваю и, тем более, не осуждаю. Её право.
— Хочу написать детективную сказку, не связанную с нашим депрессивным городком, — вновь она настежь распахнула улыбку, сахарно-белую. — Слушай, Маштаков. Я согласна взять тебя в соавторы. Допиши повесть. Ты такой плодовитый. Гонорар — по чесноку пополам!
— Не буду.
— Почему?
— Не владею методикой соавторства. А главное — некогда. У меня договор, сроки.
— А когда я допишу, поможешь с изданием?
— Сделаю всё от меня зависящее, — я пообещал с лёгким сердцем, потому как знаю, окончание повести — за горами, за долами, за зелёными лесами.
Сотню страниц, напечатанных через два интервала четырнадцатым кеглем, Вероника Гернольдовна ваяла лет пять.
Сейчас ей точно не до литературного творчества. Она продвигает свой новостной сайт. С любимой газетой распрощалась. Заявляет: будущее — за интернетом, и я ей верю. Непонятно только, как из пресловутой «всемирной паутины» вынимать наличные. Она мне объясняла, но я, честно говоря, не уразумел.
— Где твоё хвалёное гостеприимство, Маштаков?! — Вероника снова решила разыграть удивление. — Предложи бокал вина.
— Ты знаешь, я бухла не держу. Да и тебе, думаю, хватит.
— О-о, я забыла, что ты у нас заклятый трезвенник. Слушай, давно хотела спросить — на потенцию кодировка влияет? Нет? Почему же мы больше не трахаемся? Я тебя не возбуждаю? Или всё-таки у тебя другая баба появилась?
— С тобой много проблем, Вероник. Зачем ты мужу про меня рассказала?
— В пример привела. Он — бездарь, хотя и «Бауманку» одолел, а ты талантлив. Не парься, он рохля, на поступок не способен.
— Тем не менее, вздумал разбираться. Телефон мой точно не стоило ему давать.
— Отчего же? Дуэль есть дуэль. Мужчинам пристало драться из-за дамы на дуэли.
«Так то из-за дамы», — я съехидничал виртуально, оставляя лицо каменным.
— Алкоголя не держишь, хоть чаем напои.
— Чёрный? Зелёный? С лимоном? Без?
Когда пять минут спустя я вернулся с кухни с подносом в руках, Вероника сидела на диване голая, с распущенными по хрупким плечикам рыжими волосами. Тонкие ножки скрещены по-турецки, напоказ выставлена эпиллированная промежность — распахнувшая створки речная раковина. Перламутр её изнанки подувял, но не утратил манкости.
Я сделал «налево, кругом», расплескивая чай на овсяное печенье.
— Одевайся, уходи!
Вслед мне летели эмоциональные возгласы:
— Если женщина просит, отказывать нельзя! Забыл? Да-а, Маштаков, что-то с тобой не так. Последний раз у тебя не получилось. Помнишь? Значит, это не случайность! Сходи к сексопатологу. Имей в виду, ты меня обидел!
Входной дверью — металлической, второго класса прочности — она саданула так, что вздрогнула капитальная стена.
Я смотрел на заваренную чашку чая. Сам я пью исключительно чёрный «Lipton». Зелёный держу для гостей. Выливать жалко. Что с ним делать?
Мои окна смотрят на юго-восток. Соответственно, будильник у меня естественный. Мне в кайф просыпаться с первыми лучами солнца.
На пике лета, выдавшегося аномально знойным для средней полосы, я всё же вынужден был защищаться от чрезмерной солнечной активности. Классических штор не хотел, они замуруют творческую мысль в четырёх стенах. Решил ограничиться тюлевой занавеской. Тюлькой! Вероника, с которой я поделился замыслом, обозвала меня деревенщиной и порекомендовала современный аналог — органзу.
— Говори размер и гони тугрики. Сама куплю!
Приобрела красивую, с изумрудным отливом, гармонирующую с обоями. Есть, есть от женщин польза. Я разве спорю?
Когда я приладил карниз, а Вероника (ей сподручней, у неё тоненькие, пронырливые пальчики) со стремянки нанизала на пластмассовые крючочки прозрачную занавесь, свет извне рассеялся. В обстановке жилища появилась лирическая загадочность.
В теории дизайна выходящие на юго-восток окна исключают возможность любоваться закатами. На практике в ясную погоду я наблюдаю их зеркальные отблески. Розовые, сиреневые, фиолетовые. Иногда — зловеще багровые, словно напитанные венозной кровью. Последние будоражат воспоминания.
Шестнадцатый этаж вознесён от земли на высоту сорок пять метров. Поселившись на верхотуре, я частично реализовал давнюю мечту воспарить над суетой.
Вторая декада сентября. В девять вечера уже темень. Тем более, что небо наглухо обложено хмарой. После дождя промозгло, я накинул на плечи куртку. Тепла от импровизированной бурки — чуть, но продевать руки в рукава и застёгивать молнию мне в лом.
По окончании отопительного сезона, который, к слову, ещё не стартовал, я собираюсь застеклить лоджию и вывести на нее радиатор. Сделать здесь вторую комнату. Терраску. Ноу-хау я подглядел в квартире Птицына Вадима Львовича, признанного прагматика и гедониста[72].
После скандалезного бегства Вероники я вновь в раздрае. Опять раскидываю костяшки на счётах, как бухгалтерша «совкового» райпо[73]. С одной стороны, с другой стороны…
Я пренебрёг старым ментовским правилом — не отказывайся от того, что само идёт к тебе в руки. Может, зря? Сделай я барышне хорошо, от меня бы не убыло. Проблем с потенцией у меня — ноль! Тьфу, тьфу, тьфу через левое плечо, чтоб подольше не сглазить.
Но сучка Вероничка обладает редким талантом умножать проблемы. В арифметической прогрессии причём. Это я помню с тех приснопамятных времён, когда она травила меня, старшего опера УР, на страницах жёлтой газетки. Как извилиста история наших с ней отношений, однако…
Я устал от заморочек, остро нуждаюсь в стабильности. Поэтому и хвалю себя за проявленный стоицизм и вообще нахожу лестное сходство с сюжетом культовой повести Льва Николаевича Толстого. У него затворник отец Сергий тоже не поддался плотскому соблазну. Вот только пальцы я себе отрубать не стану. Пригодятся.
Из ритма я всё же выбит. Пытаясь убаюкать нервы, закуриваю лишнюю, одиннадцатую за день, сигарету. В городе я разбаловался, приохотился к «Яве Золотой» лёгкой. У неё вкусный, в меру крепкий дым и приемлемая цена.
Из «Дубравы» я уволился в начале апреля, закруглив зимний сезон. Почти три года отработал там смотрителем загородного гостевого дома.
Купить квартиру меня надоумил Савельев Леонид Юрьевич. Микрорайон застраивал его ДСК. Сфера бизнес-интересов Савельича разрослась вширь, он давно уже не только лес под корень рубит.
Савельич — редчайший экземпляр гомо сапиенса, умеющего быть благодарным. В моём случае поводом было героическое (не побоюсь этого слова) спасение его недвижимости от злодейского поджога[74]. Повод достаточно серьёзный, однако всё в этой жизни имеет сроки давности. Добрые дела в том числе. Тем не менее, в исчислении мецената Савельича срок моего льготного абонемента не истёк по сей день.
Несколько его предложений обзавестись жильём я вежливо отклонил. Но когда узнал, что на краю города рядом с лесом будет возводиться шестнадцатиэтажка, не удержался от соблазна.
Выдвинул условие — верхний этаж! «Ноу проблем», — широко улыбнулся Савельич и предложил мне рассрочку.
Я выбрал иной вариант платежа, независимый. Ходить в должниках надоело.
Происхождение моего капитала — фантастика, научного объяснения не имеющая. Если я когда-нибудь надумаю рассказать свою историю, из категории безобидных в общем-то придурков меня быстренько переквалифицируют в полные шизики.
Наличие крупной суммы денег я обставил легендой.
Ну, во-первых, работая в лесокомбинате, я имел легальный источник доходов в виде белой заработной платы. Скромной, но не копеечной. Существенную экономию давало халявное жильё. Расходы на питание периодически компенсировались харчами с барского стола. Одевался-обувался я в секонд-хенде, по этой статье выручала спецодежда. Какие ещё траты? Алименты — двадцать пять процентов. Ну, алименты — святое дело. В общем, скопить энную сумму реально.
Не впрямую, намёками, я давал понять, что основа моего благосостояния — гонорары от изданных книг. Моё окружение составляли люди, далёкие от литературной кухни. В их понимании писатели рубили бешеные бабки. На деле гонорары мои пока были скромны. Надеюсь, что ключевое слово в последней фразе — «пока».
Расписался я на пленэре. Вдали от городской колготни времени оказалось в избытке, в особенности зимой. Световой день зимой куц. Я совмещал обязанности дворника, грузчика, экспедитора, истопника и сторожа. Работёнки хватало, но она не напрягала, а какая-то, например сбрасывание снега с крыш, доставляла удовольствие.
Вечера начинались рано, тянулись долго. Телевизор я включал, если шёл какой-нибудь старый фильм про милицию, лучше чёрно-белый, типа «Ко мне, Мухтар» или «Дело Румянцева». Новоделы не заходили (у молодняка образное словцо подслушал).
Читал мемуары белогвардейцев из шикарной по форме и содержанию серии, изданной под научной редакцией доктора исторических наук Волкова С.В. Подтягивал теорию.
Однажды рука потянулась к перу и бумаге. Открыв школьную тетрадь, с замершим сердцем вывел одноразовой ручкой «Bic» первую фразу. Короткая, из пяти слов, она хлестнула меня наотмашь.
Перед глазами ожил знойный июнь двадцатого года прошлого века. Армия генерала Врангеля вырвалась из Крымской «бутылки» в Северную Таврию…
За несколько ночей я исписал тетрадку с учётом обложки. Выдёргивая, как зазубренные занозы, слова из сердца, марая строчки кровью и лимфой, изнурил себя. Выдохся. Чудом удержался, дабы не ринуться в деревню на поиски самогона.
Я поставил гражданскую войну на паузу и перекинулся на криминал. Полицейско-прокурорская проза пошла много легче, былая жизнь воспринималась странно. Как будто и мною она была прожита, но в гипнотическом сне, понарошку.
В удачные вечера я доводил до чистовика по пять страниц убористым почерком. Писательство быстро сделалось физиологической потребностью. Если я невзначай пропускал день, меня реально начинало ломать. Под кожей темени нестерпимо свербел череп.
Скопив деньжат, я купил бэушные комп и монитор, а затем и принтер. С оргтехникой я вышел на новый уровень. Творческий процесс сделался комфортнее — печатный текст на экране смотрелся наглядно, появилась возможность крутить фразы, править без пачкотни, перекидывать местами слова и целые фрагменты.
Законченную вещь я отправил почтой в несколько издательств. На удивление быстро откликнулись сразу два адресата. Если первый контакт оказался пустышкой, то в другом издательстве, довольно крупном, на связь вышел заместитель главного редактора, почтенный член Союза писателей СССР. В качестве творческой визитной карточки он назвал свою самую известную книгу, её я не читал, поддакнуть: «Ах, как же, как же, помню, сильная вещь» — не мог. Интересно, что собственное творение звонивший оценил критически, сказал — повесть слабая, добавив: «А вот фильм по ней был снят интересный, главную роль таксиста-алкоголика сыграл Алексей Жарков». Увы, и фильм с любимым актёром прошёл мимо меня, завзятого в прошлом киномана.
Крепко обнадёжив на старте, замглав кормил меня завтраками почти год. Сперва поздравил с включением книги в план на третий квартал, затем обнаружилось, что одна из его подчинённых, кулёма, посеяла рукопись в метро. Я выслал ещё экземпляр. Мы перешли на стадию обсуждения достоинств и недочётов произведения, я тратил много денег на телефонные переговоры. Потом вдруг словоохотливый король печати пропал с радаров. Прошёл месяц, и почтальонка вручила мне письмо с московским штемпелем, в нём редактор отдела по работе с авторами извинялась за то, что издательство не имеет возможности издать мою книгу, и высказывала надежду на плодотворное сотрудничество в будущем, сроки которого почему-то обозначены не были.
Особого разочарования я не испытал. Лёгкие победы — удел других. История только начала приобретать волокитный характер, а я уже понял: это ж-ж неспроста. Сиднем не сидел, продолжал писать. Разродился ещё парой повестей, «двойней». У меня получилась мини-серия со сквозными персонажами.
Разбросал рукописи веером по издательствам, специализировавшимся на детективах. Подчиняясь их капризам, спрессовывал тексты в лаконичные синопсисы. Господа редакторы, видите ли, слишком заняты, чтобы прочесть вещицу целиком, им подавай дайджест.
Я подвязывал облетевшие кусты смородины, когда позвонили из популярного столичного издательства «Кошки-мышки». Там выходили покетбуки, карманные книжечки в мягких переплётах и аляповатых обложках. Бюджетное криминальное чтиво на один раз.
Бойкий редактор, по голосу — молодой, ухватил быка за рога. С разбегу озвучил условия сотрудничества. Спросил адрес электронной почты, на который он скинет проект договора. Напор литреда меня смутил. Какая у меня, летучего голландца, почта? На деревню дедушке Ивану Макарычу[75]? Прикидываясь понимающим, я бодреньким тоном пообещал оперативно уточнить и перезвонить.
Связь с москвичами установил через офис лесокомбината, благо суровая с виду кадровичка Елена Анатольевна мне симпатизировала.
Опускаю производственные моменты, их было достаточно. Пришлось поавралить. И вот под самый Новый год мальчик Миша за хорошее поведение получил гостинец от деда Мороза. Двадцать авторских экземпляров романа «Ностальжи по девяностым».
Я шелестел пахнущими свежей типографской краской листами, жадно вдыхал их аромат.
Остап Бендер, добившись заветной цели, помнится, вздохнул: «Сбылись мечты идиота». Разочарование и меня кольнуло. Увидела свет моя книга, теперь я — самый настоящий писатель, а мир остался безучастным. Хотя с чего ему аплодировать ремесленнику, слепившему тривиальный ширпотреб?
В феврале вдогонку вышли повести «На полном фарше» и «Киллер-сюрприз». Тираж каждой равнялся полутора тысячам экземпляров. Для дебютанта — предел мечтаний.
Продажи были успешными. Предприимчивые «Кошки-мышки» требовали продолжения банкета, но я был не в состоянии угнаться за их аппетитами, физически не мог ежеквартально выдавать на гора триста страниц.
Я честно объяснился с куратором, в результате чего интерес ко мне, как к дойной корове, утух.
Вздох облегчения вырвался из моей небогатырской груди. Обязательная программа отработана, я получил возможность вернуться к прозе о гражданской войне.
Нахватавшись верхушек в издательском промысле, я более не лелеял надежд на быстрый коммерческий успех.
Книгу выпустил на свои кровные. События, изложенные от имени офицера-пулемётчика Корниловского ударного полка, описывали разгром конного корпуса товарища Жлобы[76].
Мне пришлось напрячься финансово, чтобы обеспечить тираж в пятьсот экземпляров, офсетную бумагу, твёрдый переплёт и цветную ламинированную обложку.
Выход этой книги меня окрылил. Без ложной скромности могу заявить — я сказал то, что до меня не говорили.
Роман был замечен исследователями Белого движения. Они почему-то дружно решили, что повествование базируется на документальной основе.
В узком кругу знатоков разгорелась дискуссия — откуда дровишки.
Военный историк Горчилин Сергей Андреевич, мужчина завидной аристократической наружности, ценитель русского балета и увлечённый нумизмат, родившийся, к слову, со мной в один день с разницей в три года (он младше), предположил, что в руки автора попала та часть воспоминаний летописца ударников полковника Левитова[77], которая значится утерянной.
А доктор исторических наук Арсений Янович Лепестков — тот вообще учинил критический разбор моей книги на интернет-форуме. Мэтр указывал на ошибки в датах и географии. Пенял на отсутствие научного аппарата. Серьёзный тон маститого спеца меня позабавил, я ведь и не помышлял раскачивать академические устои.
Форумчане пригласили меня на конференцию в дом Русского Зарубежья имени Солженицына. Оказанная честь льстила, от поездки остановило отсутствие гардероба. На такое мероприятие по протоколу, вероятно, полагается смокинг.
Волна поднялась, чтобы вскоре улечься. Так бывает всегда. Но я успел подзарядиться позитивными эмоциями. Они помогли справиться с навалившимися хлопотами по обустройству приобретённой квартиры.
Савельич подогнал бригаду рукастых мастеров. Задумал отделать мою хатку под дуб и под ясень. Но я возразил. Сколько можно злоупотреблять хорошим отношением?
Я ограничился бюджетным ремонтом. Линолеум — на пол, обои — на стены, побелка потолков. Даже от плитки в ванной отказался под предлогом того, что дом должен пережить усадку фундамента.
Квартира у меня из тех, что в провинции именуются элитными. Насколько, конечно, может по определению быть элитной однушка. Комната — двадцать квадратов, шестнадцать — кухня. Большая прихожая. Просторная, пока открытая всем ветрам, лоджия.
Обстановка — в стиле минимализма. Одну стену занял стеллаж с книгами. Высокий, под потолок. Сбережению библиотеки в период моих скитаний я обязан Вадику Соколову. Друг детства у меня — кремень.
Из мебели присутствует угловой диван «анаконда», напротив него стоит телевизионная тумбочка, на которой — «Samsung» с диагональю сорок два дюйма и DVD-плеер. Ещё есть шкаф-пенал, письменный стол и офисное креслице к нему.
Справив новоселье, я планировал устроиться в ДСК претензионистом. Понимал, что полноценным юристом не потяну, квалификация утрачена. Планировал трудиться потихонечку на ниве народного хозяйства, восполнять душевную энергетику, а, когда заряжусь процентов хотя бы на семьдесят пять, хотел, помолясь, браться за главную книгу. Мой персонаж, штабс-капитан ударного полка, требовал предоставить ему слово на тему трагического исхода Русской армии Врангеля из Крыма.
И тут приключилось знакомство с моим будущим шо-ураннером (значение этого англицизма я узнал позднее).
Мобильный заиграл бодренькое вступление новиковского «Извозчика» в двадцать один час десять минут. Время звонка уже характеризовало абонента определённым образом.
Номер высветился неизвестный, я ответил. Литературное ремесло обязывало перманентно расширять круг знакомств. Среди читателей находились активные, желающие обсудить с автором его творчество. Это было приятно. Каким макаром выведывали они номер телефона, можно только догадываться. Отдельные граждане проявляли назойливость, на таких я старался не серчать. Полных дураков пока, к счастью, не попадалось.
— Не разбудил?! — напористо вопросил баритон с хрипотцой а-ля Владимир Семёнович Высоцкий.
Подобную бесцеремонность мог позволить себе лишь хороший приятель.
— Гена? — я осторожно предположил армейского дружка с Алтая, с которым не виделся с самого дембеля.
— Почти угадал! Рома! — с пионерским задором отозвался абонент. — Ладно, не парься, Михал Николаич. Не угадаешь. Уделишь минуту?
— Давай, — язык не повернулся произнести «вы», по ситуации оно показалось несимметричным.
— Роман Ротмистров! Слышал про такого?!
Здесь я подумал — чувак, по ходу, на кочерге, прикалывается. Ротмистрова я только одного знаю, маршала бронетанковых войск времён Великой Отечественной, давно покойного. Причём наше знакомство носит сугубо односторонний характер.
— Сериал «Пэпсы» смотрел?! — однофамилец маршала дал подсказку.
— А должен? — моя реплика была из недавно взятых на вооружение.
— Обязан! Ха-ха! Короче, Мишаня, я к тебе с предложением, от которого нельзя отказаться. Ха-ха! Оцениваешь классику? Предлагаю стать моим соавтором в новом проекте. Заработать можно прилично. Ну, как? По рукам?!
Я не врубался, кто это и о чём конкретно идет речь. Но жизнь научила меня не шарахаться от непоняток.
Вместо условленной «минуточки» проговорили мы около часа. Я не парился, входящий звонок был бесплатным.
Московский сценарист из отставных ментов звал меня в соавторы телепроекта. Жанр сериала, разумеется, был криминальным.
О моём существовании Ротмистров узнал по книжкам, изданным «Кошками-мышками». Контакты ему предоставило издательство.
— Гляжу, Мишаня, в службе ты шаришь. Пишешь складно. И с юмором у тебя нормуль, — приводимые доводы гладили меня по шёрстке.
Я признался, что в написании сценариев не волоку.
— Не Боги горшки разбивают! — авторитетно успокоил Ротмистров. — Два года назад и я в этом не петрил. Почитаешь методичку, я подсоблю мудрым советом. Потом над нами тут — редакторы, режиссер, продюсер. Они говорят, чего им конкретно надо, мы делаем. Ну, ты как, брателло?
Я осторожно, с оговорками высказал предварительное согласие.
Роман радостно заржал:
— Ха-ха! Если масть не пойдет, я тебя в любой момент уволю. Не боись, трудовую на испорчу, дам уйти по собственному! Бери билет в город-герой Москву. Жду тебя послезавтра. От вас на какой вокзал поезда приходят? На Ярославский? Я тебя встречу.
За лето мы выдали первые результаты. Заказчик, коммерческий телеканал, в целом был доволен продуктом. Претензии имелись лишь по части сроков. Мы шли с отставанием.
Я обещал Ромке нагнать листаж до конца недели. По закону подлости под ногами путалась бытовуха. То одно отвлекало, то другое. Теперь вот Вероничка с её либидо…
Я удручённо смотрел на остывший зелёный чай. Его я пить точно не буду. Непроизводительные расходы вызывают у меня чувство досады. Даже копеечные. После того, как я перебрался в город, моя жизнь подорожала в разы, а доходы перестали быть регулярными. Соответственно, пошатнулась уверенность в завтрашнем дне. Подкожные имеются, но они неприкосновенны.
Надо заварить чёрный «Lipton» покрепче. Взбодриться горяченьким и поупираться за компом хотя бы до полуночи. Нужно из носу кровь добить сцену, в которой появляется антагонист главного героя, уголовный авторитет, арестованный по подозрению в рэкете.
Только что в голове была пустота, и вдруг её осеняет идея, рождённая одной из бесчисленных историй моего словоохотливого шоураннера.
Собранного на этап авторитета конвоируют по продолу[78]. У арестанта мало того, что руки не за спиной, а в карманах чуть ли, не по локоть, так ещё за ним дежурный, уподобившись халдею, кряхтя от усердия, тащит тяжеленные баулы, набитые «приданым» титулованного уголовника.
Главный герой, честный мент, завидя такой наглёж, обоснованно выходит из себя. Какой будет его реакция? В реале матерной тирады хватило, дабы устыдить записавшегося в «шестёрки» прапора, и заставить авторитета подхватить свои котули[79]. Но для зрителя надо придумать действие. Удар в «солнышко» будет перебором, сериал у нас не чернушный. Нужен эффектный жест…
13
Отработка информации старшего участкового Муравьёва была поручена ОРЧ.
Сутулов, разумеется, крайне недоволен остался:
— Они п-перхоти из п-под но-ногтей н-на…наковыряют, а мы-мы в-в…время тра-ать, п-проверяй. Са-ам бы и п-проверял, Мураш, если та…такой у-умный!
Убойщики планировали сгонять в «Галеон» на пару, но Сутулову позвонили из тубдиспансера, велели срочно подъехать. Согласовывалась дата госпитализации.
Подполковник отправил молодого одного. Олежка не артачился. Тема гнилая, но всё быстрее время идёт, чем когда в кабинете штаны протираешь. К тому же в свободном поиске удобней было выцепить на обед студенточку Настю, к ней он подбивал клинья с празднования дня города. Совместить, так сказать, служебное с приятным.
С какого бодуна убойщики, управленческая структура, пашут по «износам», Олег Белобрагин понимать отказывался. Разъяснения коллег, что так обеспечивается лучшее взаимодействие с прокурорским следствием, которое и убийства расследует, и половые преступления, его не убеждали.
Не солидно элите розыска про сиськи-письки выспрашивать, да трусы рваные изымать. Но куда деваться, если все на генерала кивают? Дескать, персонально его указание.
Сейчас, правда, расклад серьёзнее. Маньяк, неуловимый серийщик в городе орудует. Если не остановить, пойдёт в разнос, так говорят старшие товарищи.
Стало быть, при удачном раскладе есть шанс попасть в приказ о поощрении.
Олежка считал (и не без оснований), что лепту в общую копилку вносит. Он бил ноги на поквартирных обходах, устанавливал и опрашивал свидетелей, доставлял фигурантов в отдел, подолгу беседовал с ними, ездил по поручению следователя на обыски, «показы»[80] и другие мероприятия… Если пальцы загибать, много чего наберётся.
Но пока не подвернулось ни одного случая, чтобы его роль в раскрытии оказалась решающей. Такой, как, например, у Сутулова, когда тот в июле месяце размотал глухой уличный убой, или, как у Рязанцева, по весне поднявшего убийство беременной женщины, труп которой муж зарыл в лесу полтора года назад.
Белобрагину дико хотелось совершить подвиг. Поэтому в последнюю неделю он буквально лез из кожи вон.
Группа насильников-рецидивистов казалась ему заманчивой целью. Рожа у её главаря была наигнуснейшая, вылитый маньячелло. Олег подозревал, что Воха Железкин только косит под немощного, и надеялся расколоть его до задницы. Увы, все болячки уркагана подтвердились. Трое суток ударной работы полетели псу под хвост. То, что Сутулов в первую же минуту общения с Железкиным определил бесперспективность этой версии и дал молодому команду «фас» ради имитации активности подразделения, Олег не просёк.
Сейчас он также настраивал себя на результат. Должно и ему наконец подфартить! Не глупее других!
В «Галеон» Белобрагин отправился на своём крутом внедорожнике. Свеженамытом и натёртом полиролем. Ехал аккуратно, вчерашние дожди оставили на убитых дорогах уйму грязных луж. Небо хмурилось и нынче, но порывистый ветер сулил растащить тучи.
Припарковаться рядом с КПП не вышло, пипл навтыкал чермета аж до самой заправки. Покинув салон и отойдя на десяток шагов, Олег оглянулся.
«Land Cruiser» контрастировал с остальными гостями стоянки. Хищная решетка радиатора, брутальные колесные арки, высоко посаженные бамперы. Дорожный просвет подошёл бы и танку. С таким зверюгой определённо лучше не связываться.
На проходной седенький вахтер попытался воспрепятствовать законным действиям милиции:
— Вы кто? Вы куда? Нельзя-а!
Перед вислым носом «божьего одуванчика» распахнулась краснокожая ксива.
— Испугайся!
Оказавшись внутри обнесённого бетонной оградой периметра, Олег озадаченно почесал в затылке. Не ожидал, что автоколонна занимает такую большую территорию, и строений тут завались.
Пока вертел головой, едва не оказался раздавленным всмятку. В последнюю секунду успел сигануть из-под колёс рычащего «КамАЗа». Наглец водила, вписываясь в створ ворот, не подумал сбавить скорость, наоборот, газанул, как бешеный.
Оправившись от испуга, старлей начал приставать к аборигенам. После нескольких «хер его знает» выяснил-таки, что слесарь Чепцов вроде как в боксе. Заодно узнал, что бокс — это не только мордобойный спорт, а также огромный, сумрачный, воняющий бензином, отработанным синтетическим маслом и краской гараж с длинными смотровыми ямами в бетонированном полу.
Там расспросы пришлось возобновить. Работяги злостно тупили. Понадобилась настойчивость. Наконец, из-под стоявшей на яме «Газели» высунулся мужик в грязнущей лыжной шапочке, небритая физия извазюкана чёрным, блестящим.
— Чепцов Владимир Вячеславович?
— Чё надо? — грязнуля двинул вперёд нижнюю челюсть.
— Шоколада! — два оперских года научили Олега адекватно парировать идиотские вопросы.
С покряхтыванием опустился он на корты, раскрыл удостоверение.
— Убойный отдел. Вылазь!
Требование произвело нулевой эффект. Может, гражданин не расслышал? Так-то, в гараже шумно. Гремело железо об железо, компрессор для накачки шин надсадно гудел. Старлей терпеливо повторил команду.
Тут к яме подвалил ещё один гоблин. Морда — вылитый силикатный кирпич, только усатый. Комбез на голое тело. На плече — татуха, от времени расплывшаяся и побледневшая до голубизны. Щит, меч, цифры и набор букв.
Олег напрягся, в армии он не служил, армейских татуировок от зоновских не отличал, аббревиатура КСАВО[81]была для него тарабарщиной.
— Мы так-то работаем! — впрягся за кента «Силикатный кирпич».
Заявившийся мент явно не внушил пролетариям почтения. Большой, но рыхлый и неуклюжий. Перекормленный. Физия гладкая, розовая, ямочка на щеке. На поросёночка с банки тушёнки смахивает. И, главное, один!
«Ну, чё ты нам сделаешь?» — читалось в наглючих зенках слесарюг.
В кино брутальный коп в подобной ситуации небрежным жестом откидывает в сторону полу куртки и многозначительно демонстрирует рифлёную рукоять, торчащую из наплечной кобуры.
Кобура у Олежки имелась, и не «дубовая» казённая, прошитая дратвой, а итальянская, из кожи мягонькой, тоненькой, но при этом суперпрочной. Состояла она из собственно кобуры, дополнительного подсумка и подвесной системы. Последняя была с «икс»-образным креплением ремней. Ценно, что широкие и плоские ремни не пропечатывались через одежду.
Вся эта красота скучала в сейфе из-за проблем, возникших задолго до прихода Белобрагина в ОРЧ. Областная управа на пустом месте закусилась с районной. Острожцы заявили, будто у них дефицит «пээмов», предложив областникам обеспечивать табельным оружием оперов, состоящих в их штате, из собственного фонда. В области ситуация со стволами также оказалась напряжённой. Начались тёрки, завязалась бюрократическая переписка. «Пээмы» и у тех, и у других наличествовали, жмотились стороны из вредности. Бодяга тянулась уже несколько лет.
Голь на выдумки хитра. Убойщики наладили ездить на «показы» с муляжами пистолетов. Что интересно, их белыми нитками шитую хитрость никто из дежурных ИВС, выдавая следственно-арестованных, не разоблачил по сей день.
Заступая на «сутки», оперативники ОРЧ одалживались «макарами» у территориалов. Тут уже муляж не прокатывал. Аналогично выходили из ситуации на контрольных стрельбах.
Дело сдвинул с мёртвой точки новый зампотыл областного УВД. Стволы для ОРЧ выделены, для их получения надо сдать дополнительные зачёты. Сутулов с Белобрагиным ждали выхода из отпуска Рязанцева, чтобы съездить втроем. Как говорят в народе, за один хлоп.
Однако будь Олег в «Галеоне» при оружии, пугать им мужиков он не стал бы. Понимал — пугаешь, будь готов использовать, а то и применить.
Градус перепалки снизило появление нового персонажа. Был тот постарше работяг, под полтос, и одет почище. Из нагрудного кармашка его спецовки рядком торчали синенькие колпачки дешёвых авторучек «Bic».
— Проблемы? — спросил он деловито.
Белобрагин объяснил цель своего прихода. С приходом третьего отпала надобность показывать зубы.
Успокоившись, Олег зашел с проверенного козыря:
— Не хотите тут говорить, Чепцов, как хотите. Ваше право. Я сейчас вызываю наряд, едем в отдел и там занимаемся. До упора!
— У Володи, вообще-то, работа срочная, — видно было, что старшего озвученная перспектива не вдохновила.
— Я тоже не груши болтом околачиваю. По маньяку работаю. Повестку вашему работнику отмечу на целый день. Ну, так чего? Звоню? — подкрепляя слово делом, старлей извлёк из барсетки большой плоский чёрный телефон.
Вряд ли работяги поняли, что им посчастливилось лицезреть смартфон года, первый фон от Apple, официально ещё не появившийся в России, но дизайн мобильника их впечатлил. Крутизна!
Чепцов оперся руками об окантованный металлическим углом край ямы. Сделав выход силой, на зависть легко выбросил тело наружу.
«Ловкий, — Олег сделал зарубку в уме. — Одна примета сходится».
— Выйдем, — предложил.
Изображая равнодушие, Чепцов пожал плечами. Почему нет? По дороге он прихватил со стеллажа кусок ветоши, с преувеличенной тщательностью начал вытирать руки.
За воротами бокса Олег протянул сигареты.
— Тут нельзя, — пояснил Чепцов, осторожно (не сломать бы!) запуская корявые пальцы в элегантную коробочку «Lucky Strike».
— А где можно?
— Вон там, — Чепцов бросил взгляд на курилку, оценил, много ли она в данный момент приютила дымокуров.
Лишних ушей ему явно не хотелось.
«Стремается», — Белобрагин укреплялся в подозрениях.
Место, специально отведённое для курения, представляло собой беседку, изнутри, за исключением входа, вдоль стен опоясанную лавочками. Противопожарную безопасность обеспечивали ящик с песком, ведро с водой и огнетушитель, висевший на столбе.
От милицейской зажигалки слесарь отказался. Чай, не побирушка. Громыхнул спичечным коробком, на автомате проверяя, не пуст ли. Испытующе затянулся, прислушался к вкусу дыма.
— Ништяково. Но раньше «Лаки» крепче были. Я их после армии курил.
Чепцов не уточнял, что от него требуется. Надо будет менту, сам спросит.
Белобрагин тем временем гадал, с какого бока ловчее подступиться. Ничего умнее простейшего хода «е2-е4» не придумал.
— Говорят, ты, Володя, регулярно за забор отлучаешься?
— Кто говорит?
— Люди.
— Конкретно назовите, — Чепцов окончательно перешёл на «вы», признав в собеседнике представителя власти.
— Разные. Тебе пока знать необязательно.
— Никуда я не отлучаюсь. Брехня! — докуренная до нервно изжёванного фильтра сигаретка, очертив снайперскую параболу, улькнула в ведро с водой.
— По-хорошему не хотим, — укоризненно качнул модной причёской оперативник. — Поехали!
Олег понимал — угроза доставить клиента в милицию трудно осуществима. Наряд придется ждать не просто долго, а очень долго, и всё это время слуга закона будет находиться в идиотском положении. Везти чумазого на своей тачке, марать салон, вычищенный вчера с универсальным средством «Walze», не хотелось. Да и глупо после выданных авансов. Вдобавок, Чепец может заартачиться. Парень он нехилый, заломать его будет затруднительно. И дерзкий, раз по молодости судим за хулиганку!
Снова в ход пошли «Lucky Strike», подкреплённые разговором за жизнь, на второй минуте которого зазвучали обещания проблем.
И тут старлей, сам того не зная, наступил на больную мозоль собеседника. Чепцов был переведён в слесаря из водил после того, как лишился прав за пьянку. Годичный срок наказания, наложенного мировым судьей, истекал в ноябре. Для восстановления прав предстоял поход в ГИБДД, где придется покланяться.
«Менты, они, суки, все заодно. В моих гонках напаскудить легко. Даже этот жиртрест сможет», — к такому неутешительному выводу пришёл Чепцов.
Он знал, что позавчера милиция не только в их автоколонне побывала, но также прочёсывала ближний лес. В курилке мужики разные причины шмона называли — изнасилование, грабёж, убийство… Судя по тому, какую толпу ментов нагнали, происшествие и впрямь было серьёзным.
— Ничего не часто, — слесарь поднял колючие глаза на оперативника и тут же потупил взор. — Может, раз в день и выйду за забор. Нельзя?
«Поплыл, собака», — обрадовался Олег, спеша развить успех лобовой атаки:
— А зачем выходишь?!
— Морды проверяю.
— Какие морды? — старлей опешил.
— Ну, морды, — Чепцов руками нарисовал в воздухе нечто продолговатое, формой напоминающее дыню.
Мучительно кривясь, он попытался подобрать слова. Нужных не нашёл и сделал отчаянный жест, означающий: «Была не была!»
— Пошли, покажу!
— Пошли, — без энтузиазма согласился Олег.
Нестандартная ситуация его озадачила. Инициатива перескочила к фигуранту, который, вроде как, надумал колоться, но при этом оставался мутнее мутного.
— Давай только начальству твоему скажемся. Чтоб не потеряли тебя, — старлей придумал меру предосторожности.
«Не захочет же он вырубить сотрудника при исполнении? Сделает ноги, ему хуже. Значит, точняк при делах. Долго не пробегает, а ответит потом по полной».
Мирно, чуть не под ручку, вышли за периметр «Галеона».
— Может, подъедем? — Олег зондировал намерения спутника.
— Тут рядом.
Чепцов зашагал прытко и вырвался вперёд шагов на пять. Он словно не хотел своим рубищем компрометировать броско прикинутого Белобрагина.
Двигались между оградой коллективного сада и глухим бетонным забором предприятия. Прогон был узок, приходилось жаться к бровке. Одна за другой в направлении Гридино проносились автомобили, и каждый обдавал тугой волной волглого воздуха. Разъездились, как будто не рабочий день сегодня!
В непривычной роли пешехода старлей чувствовал себя беззащитным.
Завернули за угол. Мимо гаражей взяли курс на берёзовую рощицу. Асфальт кончился, шли по тропе, чавкали раскисшей торфяной грязью. Олег переживал за фирменные «найки», попавшие в крайне некомфортную для них среду.
— Далеко ещё?
— Почти пришли.
Чепцов сошёл с тропки, трава затруднила шаг и вымочила ноги до щиколоток. Поворачивать вспять было поздно. Олег пытался ступить туда, где посуше. Примерялся, отказывался от варианта, выбирал другой и отставал всё больше.
Цель похода, наконец, прояснилась. Пруд! Издали водоём казался крохоткой, но, приближаясь, Белобрагин увидел, что он загибался вправо. Изгиб маскировали заросли камыша. Конца аппендикса видно не было.
Под ногами теперь не просто жамкало, хлюпало утробно. Будто рьяная хозяйка вантузом засорившийся унитаз прочищает. Хлюп! Уп! Хлюп! Правый кроссовок зачерпнул холодной жижи, носок в момент промок насквозь. Гадство! Атмосферу усиливал гнилостный душок, распространяемый баклушей.
Конечная, троллейбус дальше не идёт! Олег вспрыгнул на подвернувшуюся кочку.
Для того чтобы удержать равновесие, пришлось балансировать руками.
Чепцов находился впереди и опасности не представлял. Непонятно, какой сюрприз он готовил.
В убойщике боролись противоречивые чувства. Логика вопила: «Не просто так слесарюга затащил тебя в болотину! Что-то важное хочет показать!».
Но что конкретно? И поможет ли это «что-то» розыску маньяка?
Вот Чепцов нагнулся и начал шарить руками в воде. Чего он ищет? Ага, нашёл. Выгнув спину, напрягшись и быстро перебирая руками, слесарь что-то тащил на себя.
Минута, и на илистом берегу оказалось непонятная штуковина, облепленная синеватыми «соплями» водорослей. Она и впрямь имела продолговатую форму. Олег привстал на носки, стараясь рассмотреть лучше.
Изготовлена «штуковина» была из пятилитровой пластиковой бутыли. Верхняя треть емкости отрезана, образовавшаяся воронка вставлена в основание горлом вперед. Детали, видимо, скреплены меж собой. Стенки бутыли издырявлены множеством отверстий, через которые баклажка заполнилась водой. Дно устилал слой щебёнки, груз. Поверх камней трепыхалось несколько маленьких, меньше ладони, рыбёшек.
— Вот! — объявил Чепцов, легонько пиная ногою бутыль. — Это «морда». «Мордушка».
— Ты го-онишь, — протянул Олег разочарованно.
Он уже понял, что работяга говорит чистую правду и что все надежды отличиться снова обломались. Чепцов ловил в пруду рыбу с помощью кустарной ловушки. Дитя асфальта Белобрагин ничего подобного не видел, но рассказ, сопровождаемый показом, снимал все вопросы.
— И на фига тебе эта мелочь?
— Коту, — криво усмехнулся Чепцов. — А чего? «Мордушка» — не браконьерское орудие! Пруд ничейный.
Разочарование Олег компенсировал очередной сигаретой. Чепцову на сей раз предложено не было. Пусть свою дешманскую «Тройку» курит!
Убойщик выпустил из ноздрей дым — пару густых сизых струй.
— Тут за просекой шалаш есть. Не знаешь — чей?
Чепцов знал. Он был не только рыбак, но также ягодник и грибник, округу облазил в рабочее время досконально. Шалаш соорудили бомжи. Один из них Чепцову был известен по имени и фамилии, когда-то учились в одной школе. Самодуров Минька, раньше он в крайнем немецком доме жил.
— Без понятия, — мотнул головой Чепцов.
Помогать «мусорам» уважающему себя человеку — впадлу. Особенно, когда тебе от этого никакого барыша.
13
Осадок от разговора всю ночь бередил душу, отгоняя сон. Густел, горькими токсинами напитывался. К утру концентрация обиды превысила терапевтический индекс[82], трансформировав нематериальную субстанцию в злой яд. Кораблёв поднялся с трудом, голова трещала. Пока умывался, брился и без аппетита завтракал, вновь и вновь прокручивал содержание вчерашней встречи.
Тщательно продуманный сценарий полетел в тартарары на первой же минуте.
Инициативой с порога завладел Аркадьич. Он объявился в двадцать один с копейками, здание прокуратуры давно пустовало.
— Привет! — встряхнув кистью, протянул растопыренную мясистую пятерню. — Виделись, не виделись, не помню. Бесконечный день. Уфф… В общем, делищи такие, Сань. В понедельник начинается долгожданный ремонт. Будут сносить стенку между четвертым кабинетом и твоим. Вот эту. Здесь будет большой кабинет с двумя окнами. Посажу сюда весь общий надзор. Так что ты в эти выходные переселяйся.
Удар пришёлся ниже пояса.
— Куда переселяться?
— Не знаю. Ты теперь сам себе хозяин. Про ремонт я много раз предупреждал.
— Конкретная дата не называлась.
— Теперь называю.
— К чему такая спешка? Именно в этот понедельник надо ломать?
— Да. Смета утверждена, договор заключен. Сроки сжатые! Слушай, сгоноши кофейку. Чего-то меня мутит с дороги.
Кораблёв заглянул в чайник — пусто. Пока ходил за водой, придумал блиц-вариант решения проблемы.
«Я могу переселиться в кабинет Гальцева. Нет худа без добра. «Рэмбо» мой на больничном. Вставать ему врачи не разрешают. Неделю, минимум, на вытяжке проваляется. Потом двоих следаков переселю в «филиал». Миронова с Филаретовым, наверное. Они посамостоятельнее. Миронов — на колёсах. Да и кабинет у них не такой затрапезный, как шестой».
Вернувшись, высказал соображения вслух. Типа, на обсуждение вынес.
— По общаге утэтэшной, Сань, чтоб ты знал, областная с первого октября расторгает аренду. Хотите, перезаключайтесь своей конторой, — Аркадьич выкатил очередной сюрприз.
— Как не вовремя, блин!
— А вовремя никогда не бывает. Сам знаешь. Духота у тебя какая! Проветрил бы, что ли.
Прокурор избавился от куртки, свернул её подкладкой наружу и небрежно бросил на спинку стула.
Он был в мундире, значит, мероприятие, на которое его экстренно дернули, носило официальный характер.
В голове Кораблёва, ошарашенного новостями, торпедировавшими планы на обозримое будущее, всплыла сценка из прошлой, кажущейся сейчас безмятежной жизни.
На одной посиделке (все были уже весёлые) Миша Маштаков, тогдашний заводила прокурорской команды, деланно обомлел:
— Стоп-кадр из фильма «Свадьба в Малиновке»!
Взгляды устремились на Аркадьича, тот был в форменной рубашке с погонами. Один просвет, четыре звёздочки. Юрист первого класса.
Крупные правильные черты лица, широкие смоляные брови, выразительные глаза, чёрные волосы повыше виска расчёркнуты безукоризненным пробором, крепкий подбородок с глубокой ямочкой. Вылитый актёр Владимир Самойлов в роли белогвардейского штабс-капитана Чечеля. Нехватка усов аутентичности не умаляла.
— Аркадьич, скажи: «У барона Врангеля — всё английское!»
Благостно хмельной Аркадьич ерепениться не стал. Нужную реплику выдал с выражением. Природа не наградила его тем выразительным баритоном, что обладал знаменитый артист, но всё равно вышло классно. От взрыва хохота задрожали стекла.
— И шо я в тебя такой влюблённый? — Маштаков изобразил другого харизматичного персонажа из упомянутого фильма.
… Кофеином Кораблёв пресытился, в висках звенел тончайший зуммер, но полчашки себе позволил. Через силу, за компанию.
Зато прокурор крепко заваренный «Nescafe» смаковал. Потягивал сигарету. Блаженно жмурился. Трудный день позади, вес взят…
Агитировать его просить у области отсрочку ремонта, достаточную, чтобы найти приют для СО, бесполезно. Сергей Аркадьевич, несмотря на брутальное обличие (уже давно не штабс-капитанское, полковничье!) начальству перечить не смел. Слушаюсь! Будет сделано! — вот весь его лексикон на ковре.
К тому же сроки переезда определить нельзя. Ещё и локации подходящей нет. Та, к которой Кораблёв примеривался, имела проблемы с отоплением, а на носу — зима.
«Может, и тут к лучшему? Уступив по одному вопросу, получаю больше шансов преуспеть по другому, злободневному».
Свою позицию Кораблёв облёк в предельно уважительную форму. Собеседник обожал реверансы. Но дипломатия — блестящий фантик, начинкой были прагматические доводы. Очевидная целесообразность скорейшего направления резонансного дела по гаишникам в суд. Приоритет общих интересов. Задел на дальнейшее конструктивное сотрудничество двух ведомств (здесь Аркадьич саркастически хмыкнул, выделение следствия прокурорским было не в нюх).
— Я консультировался с Молодцовой. Она говорит — на сто двадцать седьмую[83] суд перейдёт без проблем.
— Э-э-э, Сань, не всё так просто. Многоуважаемая Евгения Марковна — хромая утка. Одной ногой — в облсуде. Со дня на день указ по ней подпишут. Исполнять обязанности председателя будет Белецкая. У которой на сей счёт другое мнение. Рафа с ней говорил…
— Смотря, как объективно он доложил. Он мастер искажать, ты знаешь.
— А чего тут можно исказить? Вы квалифицирующий признак просрали. Стопроцентный «доп». Я не понимаю, Сань, в чём проблема-то? Одним днём перепредъявите обвинения, переознакомите с новыми бумажками и вернёте дело мне на стол.
— Одним днём не получится. Ты знаешь, какие там обвиняемые и какие адвокаты. На всю голову отмороженные. Заволокитят, а стражных сроков нет.
— Дык, продлевай стражу! Какие проблемы? Вам теперь для этого прокурор не нужен. Вы теперь у нас процессуально самостоятельные.
— Тебе как будто коррупционная «палка» не нужна по кварталу? — израсходовав основные доводы, Кораблёв скрёб по сусекам.
— Не особо она коррупционная, Сань. Преступление общеуголовное.
— Но сотрудники же, в отчёт включишь.
— Включу. Однако топор на ногу себе ронять не буду. Кому попадёт дело? Стасику Глазову? Он, бляха-муха, устроит суд скорый и правый. К нему адвокаты быстро тропу протопчут. Коттедж-то ему достраивать надо, как считаешь?
— На Глазове свет клином не сошёлся.
— А кому такое «гэ» отдадут? Манюне Горобец? Она ещё маленькая. О! Окуневу Алексею Романычу! Отмороженных — к отмороженному. Он порвёт нас с тобой, как Тузик грелку! Хе-хе-хе… И ещё частник в область загонит!
Просунув ладонь за борт пиджака, Кораблёв мял левую сторону груди. Там было горячо, там клокотала обида.
Неужели их многолетняя дружба для Серёги — пустое место? Неужели он не поможет? Сколько водки выпито вместе! Сколько тайн сердечных друг дружке доверено!
«Миллион раз я его выручал!» — негодовал следственник и не грешил против истины.
В разгар масштабной кампании по борьбе с укрывательством преступлений, дал возможность уйти в отпуск и отсидеться в тихой гавани.
Когда с приходом нового генпрокурора началась охота на других ведьм, фсиновских[84], тоже основной удар на себя принял.
«А не по службе? Когда ты, Серёга, бухой, отоварил мужа любовницы, кто статус-кво восстанавливал? Я скандал замял. Тебе даже услуги стоматолога для пострадавшего оплачивать не пришлось».
Язык не поворачивался выпрашивать поблажку. Товарищеские отношения предполагали, что Аркадьич по интонации, по взгляду обязан понять, как необходима его помощь.
Прокурор отмалчивался, прикидываясь, будто тема разговора исчерпана.
Вместо того чтобы ниже склонить голову, Кораблёв выпалил зло:
— Самандаров продал дело. Помяни моё слово, Аркадьич, подведёт он тебя под цугундер.
— Какьие вашьи доказателства?! — прокурор сымитировал акцент Шварценеггера из «Красной жары».
Он развалился в кресле, уверенный в своей правоте и силе. По дороге домой, следуя традиции, он завернул в придорожное кафе к Фирузу. Хозяин подал почётному гостю фирменный шашлык, к нему — сто пятьдесят армянского. Оттого Аркадьич благостен.
Но скажи ему слово поперёк, взорвётся, как порох. Оправдывая свою фамилию, попрёт буром. Перед начальством робок Аркадьич, но с остальными прочими бывает буен. Особенно, когда подвыпьет.
Так и разъехались, каждый при своей правде.
…Кораблёв счистил растерзанные лепестки глазуньи с тарелки в мусорное ведро. Тарелку с резким звяканьем поставил в мойку.
— Саша, ты с гостями определился? В «Бегемоте» спрашивают количество мест, — видя настроение мужа, Оля проявляла максимум деликатности.
Кораблёв насупился. Ещё один гемор. Как некстати этот день рождения! Но закукливаться в коконе нельзя. Правила приличия обязывают быть компанейским. Уважаемые люди обидятся, если их не пригласить. Они и подарки, и добрые пожелания приготовили.
— Пока не могу сказать, — интонация у виновника неотвратимо надвигающегося торжества отстранённая.
— Когда скажешь?
— В обед позвоню.
— Позвони обязательно. Ну, что ты какой грустный, Шур ик? Всё образумится, — Оля сзади мягко обняла мужа, прижалась, подбородок доверчиво устроила на плече.
— Ага, — замогильным тоном согласился Кораблёв.
Его так и подмывало съязвить: «Вместо днюхи буду барахло из кабинета перетаскивать! Аркадьич гонит, как собаку! Прикидывается, будто забыл, что в субботу у меня днюха! Хотя забыть не мог. Каждый год за праздничным столом ест за двоих, пьёт за четверых. И сейчас зван! Мстит! За что?! Я что ли придумал этот СК?»
На работу Кораблёв помчался наэлектризованный. Гнал, шугая пешеходов на «зебрах», зло сигналил мешкающим на светофорах «чайникам».
— Напокупали прав!
На стоянке у прокуратуры «Nissan Almera» Самандарова, чёрный, как мавр Отелло, с литыми дисками, соседствовал с незнакомым сереньким трёхдверным хэтчбеком «Opel Astra», имевшим транзитные номера.
Благодаря открытой форточке Кораблёв, дефилируя мимо здания, уловил обрывок разговора.
— … зимняя резина в подарок, — бубнил глуховатый голос.
— Щедро! А-ха-ха-ха! — в ответ рассыпался дурашливый смешок Рафы.
Весело ему — гондону. С утра уже кого-то окучивает, вспомнилось хлёсткое словцо, употребленное Коваленко.
Виктор Петрович к «допу» отнёсся на удивление лайтово.
— По факту это прокурорское дитятко. Погрозим тебе, Александр Михайлович, пальцем. Наказывать не будем. Следопыту твоему кварталку подрежем. В отчёт «допник» придётся поставить. Куда деваться? Ты мне серийщика, серийщика возьми!
Очередной день понесся вскачь. Бесконечные звонки, то тюлень позвонит, то олень. Люди, люди, люди. И каждому чего-то надо. Причём незамедлительно — вынь да положь. Ни один не собирался помогать в решении проблем, только обвешивал и обвешивал новыми.
Пачугу милицейских материалов притаранила прокурорская секретарша Эля, плюхнула на стол.
— Александр Михалыч, вы насчёт меня решили? — наращенные, загнутые кверху ресницы делали её похожей на белочку с конфетного фантика.
Кораблёв вздохнул, ещё один вопрос, требующий срочного ответа.
Эля просилась на должность специалиста. Ожидалось, что в СО при меньшем объеме бумажной работы зарплата секретаря будет выше, чем в прокуратуре.
Кораблёв пребывал в раздрае. Деловые качества Эльвиры его устраивали. Она — многоопытная, трудолюбивая, моторная, сто раз проверенная.
Их былая связь, оборвавшаяся, когда Элька отчаялась женить его на себе, не смущала. У неё давно своя семья, работяжка-муж без особо вредных привычек, сынуля, над которым она квохчет, как наседка.
Любовь-морковь — в прошлом, намерений тряхнуть стариной, хотя бы разово, у обоих нет. Проехали.
До вчерашнего вечера Кораблёв не хотел обижать Аркадьича, умыкая у него ценный кадр. Теперь моральные обязательства потеряли актуальность.
Проблема заключалась в образовательном цензе. Столичные мудрилы постановили, что кандидат на секретарскую должность обязан иметь любое высшее или среднее специальное юридическое образование.
А у нашей Эли с «корочками» — засада. После десятилетки девушка не захотела продолжать обучение, хотя возможность, причём самую реальную, имела. В просвещённые «девяностые» в их областном центре аж два юрфака открылось. Один, доморощенный, в педе, другой, ещё более кондовый, в политехе. Ноль проблем было выучиться заочно в одном из этих «гарвардов»! Половина преподов — совместители из родной системы.
Специальное образование было ещё доступнее. В городском колледже транспортного строительства, в народных массах известном как «жэдуха», расположенном в шаговой доступности от межрайпрокуратуры, появилась специальность «правоохранительная деятельность».
Означенными шансами Эльвира пренебрегла, о чём сильно пожалела, когда её должность причислили к госслужбе. Соответственно, появились требования к образованию. Ушлая Элька раздобыла справку, будто учится на юрфаке, на втором что ли курсе. Липовой бумажке уже лет пять исполнилось, она протёрлась на сгибах. В отделе кадров Эльвиру не разоблачали. Смысл? Жалованье у секретарши копеечное, должность неаттестованная. Какая дурочка с высшим образованием такой «синекурой» прельстится?
Ввязаться в авантюру в расчёте впоследствии выкрутиться, конечно, можно. Но начинать новое дело с заведомого вранья не хотелось.
Секретарь необходима, как воздух. Одной недели не просуществовал отдел, а бумаг уже гора. КУСП[85] надо вести, журналы входящей-исходящей корреспонденции, контрольные производства, да много чего.
— Вечером скажу, — после долгой паузы с тягостным вздохом выдал Кораблёв.
— Буду ждать, — показная кротость женщины маскировала досаду.
«Наверное, думает — я динамлю её. Веду двойную игру. По старой памяти обнадеживаю, а сам секс-бомбу с ногами от ушей вербую».
Начал перебирать бумаги и сразу засопел сердито. В почте преобладали материалы по некриминальным трупам. Глубокие старики, неизлечимые больные… С упорством, достойным лучшего применения, территориальный орган МВД — одних только офицеров насчитывающий несколько сотен — пытался свалить рутину на подразделение из восьми бойцов, расследующих дела о наиболее тяжких преступлениях.
Ментовский довод о том, что любой смерти надлежит давать юридическую оценку применительно к сто пятой статье[86], «а это не наша подследственность», навяз в зубах.
— Поймите, Илья Владимирович, — раз за разом доказывал зампрокурора Кораблёв начальнику УВД по городу Острогу и Острожскому району, — если мои следователи целыми днями будут отказывать трупы бабушек, на расследование криминальных смертей у них времени не останется! Раскрываемость убийств очень быстро упадёт. Не обессудьте тогда!
Полковник Коробов, эталонный строевик, брал под козырек, щёлкал каблуками, уходил и… продолжал гнуть прежнюю линию.
Масса усилий понадобилась, чтобы пробить управленческое решение на уровне областного руководства.
Теперь ситуация вернулась на круги своя. Прежние договорённости похерены в одностороннем порядке. Милиционеры тестируют, что за зверь СК и насколько он кусач. На первый взгляд, новорожденный не так опасен, как прокуратура, которая и надзор осуществляет, и срок в суде просит.
— Александр Михайлович, разрешите? Вы мне к десяти велели подъехать. Обвинение по Чечевицыной показать, — на пороге возник следователь Петя Бондарь, стаж работы три года.
Долговязый, улыбчивый, понтово прикинутый юноша с bluetooth-гарнитурой в ухе был сыном генерала, занимающего видный пост в Министерстве обороны.
Изначально Кораблёв предполагал — двухзвёздный папа отправил Петю на «землю» для того, чтобы заложить трамплин для последующего карьерного рывка. Выбор региона объяснялся близостью к Москве. В отделе кадров генералу порекомендовали Острог. «Не совсем деревня, сто тысяч населения, троллейбусы ходят, а главное, в тамошней прокуратуре есть подходящий наставник для вашего мальчика».
Вопреки общим ожиданиям Петя загостился в провинции. Он оказался пофигистом и наверх не рвался. По заслуживающей доверия информации папу вполне устраивало, что его отпрыск, в отрочестве и студенчестве не друживший с дисциплиной, теперь при деле и даже при погонах. Сынок был от первого брака, давно распавшегося, отсюда опека по остаточному принципу.
Петя — славный парень, и глупым его не назвать, но с ленцой. Развиваться профессионально ему неохота. На фига, если можно довольствоваться навыками, обретёнными на старте? Малейший отход от шаблона его озадачивал, но в уныние не ввергал. Чего париться? Всегда же можно попросить помощи у многомудрого Александра Михайловича!
Сейчас в Петином производстве по его меркам дело повышенной сложности. УУМ Цепляев на своем участке выявил торговку суррогатным алкоголем. Фигурантка была из особо отъявленных. Свою квартиру она превратила не просто в цех кустарного производства водно-спиртовой смеси, не отвечающей, говоря языком протокола, «требованиям безопасности жизни и здоровья потребителей», а в цитадель. Железная дверь, два замка, мощный засов, стальная цепочка.
Милиционеры прибыли к Чечевицыной во всеоружии: с постановлением суда на обыск и письменным поручением следователя. Представились, разумеется, страждущими опохмелиться. Лицедействовали убедительно, маркитантка купилась, залязгала запорами. Приоткрыв дверь, увидела кокарды, ахнула и бросилась закупориваться, чему Цепляев воспрепятствовал. Завязалась яростная борьба за инициативу. Лейтенант просунул руку в проём, пытаясь нащупать цепочку. Чечевицына сбегала на кухню, вернулась с ножом и дважды полоснула лезвием по запястью участкового, присовокупив к имеющейся двести тридцать восьмой[87] статью о применении насилия в отношении представителя власти. Учитывая особую дерзость, сорокапятилетнюю несудимую тетку арестовали.
Вину злодейка не признавала по обоим составам. Отрицала очевидное. Мало ей было своей дури, так её ещё подпитывала сумасбродная адвокатесса Агнесса Витальевна Ранжина, оплачиваемая государством.
Срок следствия близился к концу, пора предъявлять обвинение в окончательной редакции. Сегодня первая «примерка». Кораблёв зримо представлял, каким малосъедобным полуфабрикатом его угостит подчинённый.
С учетом жёсткого цейтнота так и подмывало перебить аудиенцию на другой день. Но Петя только обрадуется отсрочке. С него взятки гладки. Он дисциплинированно явился с делом наперевес, а занятой начальник не соизволил его принять. Можно с чистой совестью возвращаться в тихую заводь «филиала» и до конца рабочего дня резаться в «Кваку»[88].
— Давай флешку! — метнув взгляд на часы, Кораблёв установил себе лимит времени.
По ходу чтения исправлял ошибки, сырые места выделял цветом, неудачные фразы — жирным шрифтом.
— Здесь не то… Надо так… Мысль вот такая будет… развивай… В слове «категорической» зачем три «и»? А тут нужна ссылка на закон «О милиции»… Где ты потерял мотив? Похожие ситуации у тебя, Пётр, были… Действуя на почве личной неприязни к сотрудникам милиции, возникшей в связи с привлечением к уголовной ответственности, а также, чтобы не допустить проведение обыска, умышленно… И так далее. Всё понятно? Иди, дорабатывай!
В норматив уложился. Следующую «примерку» назначил на завтра. Хоть на одну клеточку, но двинул фигуру вперёд. Как мешкотно они двигаются…
Закурил, и тут вновь тягучий стон дверной пружины. В притвор бочком всунулся следователь Холодков. У этого юниора типаж «мальчиша-плохиша». Прозрачные глаза с нагловатым прищуром, белый шрамик разорвал левую бровь, щербина меж верхних резцов, косая челка, оттопыренные уши. Он тоже пассажир не случайный, хотя его блат уровнем ниже. Родня в макушке облздрава. Его плюсы — шустрый, контактный, не обидчив на критику. Минусы — верхогляд и по части теории хромает.
— Слушаю тебя, Антон.
— Александр Михайлович, вчерашнего бомжа вскрыли. Причина смерти — ЧМТ.
— Падение с высоты собственного роста исключается?
— Он покоцанный капитально. Кровоподтеков на лице полно.
— А рёбра?
— Рёбра целые.
Щурясь от дыма лихо закушенной сигареты, Кораблёв дотянулся до факса (перспектива вернуть нормальный телефон вместо оккупировавшего четверть стола «гроба» пока отсутствовала). По памяти набрал номер. Хотел лично поговорить с судмедэкспертом, но лаборантка Надюша, обладательница медового голоска, поведала, что Василий Васильевич в морге, вскрывает. Трубка вернулась в гнезда громилы «Панасоника».
— Дай постановление о возбуждении. Так…. Место, время, данные о личности, телесные, причина смерти… Антон, какой у нас месяц на дворе?
— Сентябрь, Александр Михалыч, — странный вопрос вызвал удивление.
— А почему у тебя до сих пор февраль?
— М-м-м, — секундная заминка, и ушлый Холодков придумал отмазку. — С прошлого постановления осталось!
— Ну, это в корне меняет дело, — усмехнулся Кораблёв. — Ладно. Перепечатывай и возвращайся. Нет, замазать нельзя. Приходи сразу со статкарточками. Не суетись. Мне всё равно с Василь Васильичем надо пообщаться. Ты когда его видел?
— Полчаса назад.
— Как он?
— Захмелённый, но в уме.
— Надо его выцепить, пока под стол не свалился.
Мэтр судебной медицины квасил вторую неделю. Мудрёная система, по которой он обычно выходил из пике, на «полтешок» уменьшая ежедневную дозу, на сей раз холостила. К обеду Перфилов неизменно оказывался пьян в лоскуты.
Областное начальство закрывало глаза на прегрешения Василия Васильевича. Учитывались квалификация, старые заслуги и золотой характер.
Почему-то добрые люди, приятные в общении, спиваются гораздо чаще мерзавцев, вывод Кораблёва основывался на личных наблюдениях.
Саданув дверью, Холодков умчался. Спринтер!
Вот таким вундеркиндам и предстоит поднять следствие на качественно новый уровень.
Телефон забормотал специфической трелью — долгой и монотонной. Межгород — сто пудов.
— Слушаю.
— Щеколдин, — звонивший не соизволил поздороваться.
Кораблёв изменился в лице. Зажав трубку ладонью, прошептал свистяще: «ссука».
— Что? Вас плохо слышно, — вернулся на линию. — Кто это? Говорите громче!
— Щеколдин.
— А-а-а, — с языка едва не слетела колкая фраза: оказывается, у меня зам есть!
— Я завтра приехать собираюсь, — отменная слышимость позволяла разбирать музычку и игривый женский смех на заднем фоне абонента.
— Приезжайте. Четвёртый день вас жду.
— Это, типа, предъява? — Щеколдин насторожился. — Мне так-то дела надо сдать, кримтехнику.
— Приезжайте, — односложно повторил Кораблёв.
— Вы ещё в прокуратуре сидите? На Советской? А то тут говорят вас выгнали, — ехидство было перемешано с надеждой на отсрочку, дескать, какой смысл ехать туда, где тебя не обеспечат рабочим местом.
— Приезжайте на Советскую.
— Александр Михалыч, мне с жильем чёй-то надо решать в вашем, хм, мегаполисе. Найдешь, где поприличней меня устроить? Ну, и чтоб по деньгам.
— Приезжайте. Придумаем, — Кораблёву всё труднее становилось сдерживаться.
— Чёй-то голос какой-то грустный, Александр Михалыч. Всё у тебя нормально, дорогой?
— Всё отлично. Жду, — трубка с грохотом полетела на аппарат.
Кораблёв вскочил, толкнул кресло, откатившись, оно с хрустом врезалось в угол. Тигром в клетке заметался по кабинету. Три стремительных шага в одну сторону, три — в обратную. И, как разъяренный тигр, рычал. Переполняла злость на вице-губернаторского зятька и ещё больше — на себя.
«Он мне тыкает, а я комплексую. Ссыкун! Не мог приструнить наглеца!»
Впереди — неизбежная сшибка лбами. Чей окажется крепче? Щеколдин до сих пор мнит себя работником облаппарата, вышестоящим надзорником.
Периферическим зрением Кораблёв срисовал движение за окном. Чтобы не отсвечивать, встал за шторой. Пригляделся.
На стоянке в серый «Opel Astra» с транзитными номерами усаживался седовласый мужчина. Возрастной, конкретно за шестьдесят, но поджарый живчик, в старики такого не запишешь.
Это был бывший старпом прокурора области по статистике Батанов Леонид Иванович. Коллегами за глаза именовавшийся Леонидом Бананычем.
Непревзойденный знаток инструкций. Властитель цифр и логических равенств. Гроза районных прокуроров в дни сдачи отчетов. Выявляя ошибки, ликовал. Требовал письменные объяснения, строчил рапорты о депремировании.
Кораблёв помнил, какую унизительную выволочку устроил ему Батанов при дебютной сдаче годового отчета. Объективности ради нужно заметить, что накосяпурил тогда и.о. зампрокурора масштабно.
Со временем Кораблёв нашёл к старпому подход. Леонид Бананыч уважал штатовский «Бурбон». Каждый приезд гурману делался презент. Не в руки, упаси Бог, бутылочку надлежало деликатно определить под стол.
На маневр Леонид Бананыч реагировал учительским взором поверх узеньких очечков, едва заметным кивком и репликой:
— Та-ак! Острог со своими дутыми показателями пожаловал. Сейчас я выведу тебя, Александр Михайлович, на чистую воду!
Венчающее последнюю фразу «хе-хе» означало, что это шутка, притом с претензией на остроумие.
Бананыч ушел на пенсион пару лет назад. Когда сказали, что он подался в адвокаты, Кораблёв скептически пожал плечами. Какой из Бананыча адвокат? От законодательства он безнадежно отстал. По новым УК и УПК не работал. Судебная практика для него давно лес дремучий. С судейским сообществом контакты утратил. Двадцать лет назад работал в УСО, с тех пор о-го-го сколько воды утекло.
Он же защищает одного из гаишников. Этого, как его, Мулина! Значит, это он с утра раннего сидел у Самандарова. Вот с кем Рафа про зимнюю резину базарил. Интересно девки пляшут.
Ещё в годы прокурорства Бананыча ходили разговоры, будто его младший брат промышляет перегонкой машин из Германии и их последующей растаможкой. Якобы Бананыч помогал брательнику с решением вопросов в ГИБДД.
Интересно, повторил Кораблёв, цапнул лист бумаги, карандаш, прищурился, ругая себя, что никак не сходит к окулисту, вдаль давно видел плохо. Разглядел-таки цифры и буквы транзитного номера, записал. Пригодится.
Часы показывали без четверти двенадцать. Кошмар! Полдня пролетело, а кроме текучки, в которой по уму его участие было факультативным, не сделано ничего.
К аналитике по серийщику не притронулся. С кем анализировать? Вариант один — Каблуков. Как там в рекламе? «При всём богатстве выбора другой альтернативы нет!»
Быстро набрал номер:
— Гена, что делаешь? Продление следствия пишешь? Отложи. Обойди наших, собери все дела по глухим изнасилованиям, включая приостановленные. Жду тебя через пятнадцать минут. Нет, не после обеда! Через пятнадцать минут. До обеда ещё, как до Пекина раком.
В пять часов совещание в милиции. Идти надо подготовленным, иначе опять всё сведется к переливанию из пустого в порожнее.
По крайней мере, одну конкретную мысль на обсуждение вынести можно. Преступник использует велосипед. Оттого он так мобилен. Сомнения насчет Маштакова озвучивать преждевременно.
Чёрт! Оле обещал число кувертов сказать.
Так и подмывало назвать приблизительную цифру. Не с потолка же! Но такое было не в характере Александра Михайловича Кораблёва.
Придвинул чистый лист бумаги. Сверху крупно вывел печатными буквами: «СПИСОК ГОСТЕЙ НА ДР».
Поставил цифру «1», отделил её круглой скобкой и написал: «Аркадьич».
Чтобы распознать нужного человека в пассажиропотоках, очищающих платформы Ярославского вокзала по прибытии нескольких поездов дальнего следования, надо иметь поистине соколиный глаз. Задача усложнится стократно, если человека этого ты прежде не видел.
Тем не менее, мой новый знакомый умудрился отыскать иголку в стоге сена.
— Мишаня! — над стриженой головой корпулентного бородача, плечом подпиравшего киоск «Роспечати», приветственно взлетела рука.
Ага, это меня встречают. Импровизированный пароль — переиначенное на корефанский лад имя. Правда, саунд не как позавчера в динамике телефона. Хрипотцы в голосе на порядок меньше.
— Роман! — я выдохнул с облегчением.
Столичная сутолока напрягла мне нервы уже при выходе из вагона. На каждом шагу мерещился подвох.
Прожжённого вида таксеры с показным безразличием предлагали свои услуги, тарифы были сто пудов баснословные. Тощие прокопчённые бродяги, дети гор, алчно рыскали зенками, малейшую оплошность гостей Москвы готовые использовать, чтобы облегчить их багаж. Тянули чумазые клешни бомжи-попрошайки, к одному, в силу отсутствия ног стационарному, меня притерла толпа. Содрогнувшись от брезгливости, я отпрянул в сторону и натолкнулся на жирную цыганку с дутыми золотыми серьгами в ушах и чернущей, как у шахтёра, шеей. Выудив из пакета жменю чипсов «Lay’s», гитана ловко отправила её в раззявленный червоннозубый рот. Чур, меня!
Новый друг Рома не довольствовался банальным рукопожатием. Он подломил мою кисть, вроде шутейно, но работая на результат. Его намерению я воспротивился. Ушёл от загиба и попытался высвободить руку из хваткого мясного капкана. Не вышло. Последовала еще пара финтов. На сноровку он меня что ли проверял?
— Здоррово! — бородатая «репа» треснула в улыбке.
Щедрая у него улыбка, от одного характерно поломанного уха до второго, деформированного аналогично. Борцовское прошлое также выдавала фигура. Гены предоставили широкому в кости, долгорукому Ромке шанс дорасти до кэмээса, не ниже. С возрастом он отяжелел, разъевшись, пожалуй, до полутора центнеров. Но мамон у него налитой, отнюдь не студень. Я это оценил, когда от полноты чувств он меня к себе прижал и по спине лопатообразной ладошей похлопал.
Янтарные шарики глаз, не обученных мигать, ему достались от кота охотничьей породы.
Яркая болоньевая куртка распахнута. Под ней — чёрная джинсовая рубаха. Навыпуск, в наивном расчете задекорировать пузо.
Стрежневое течение толпы вынесло нас на Комсомольскую площадь.
— На метро поедем? — я указал на павильон станции, который опознал по античной колоннаде.
— Обижа-аешь! — театральный всплеск руками обозначал укоризну. — Как я могу на дорогом госте экономить? Правда, прогуляться придётся децл[89]. Тут хрен припаркуешься. Таксистская мафия!
Автомобиль оказался хозяину под стать. Большой, с округлыми боками. Иностранный, разумеется. Я — профан в современных марках. Советский автопром знал назубок, благо ассортимент его был скромен. И первые иномарки различал — «мерс», «бэха», «форд». Потом, когда улицы заполонили япошки и корейцы, запутался. Все они друг на дружку похожи. Прошу быть ко мне, профессиональному пешеходу, снисходительным. В молодые годы по причине инфантильности не выучился вождению и на права не сдал, теперь уже поздно пить боржом. Так что тема тачек для меня — тёмный лес.
Сели, поехали. Наискось перечеркнутый ремнем безопасности, я зырил в окно. Щурился от получившего карт-бланш апрельского солнышка, но не сердился на его озорство.
Москва меня гипнотизировала. Катили по широченному проспекту, окантованному величавыми шедеврами сталинского ампира. Наши острожские аналоги в сравнении с этим шикардосом — халабуды.
Плотные потоки красивых машин, нет им конца. На перекрёстке стада вдруг замерли. Из перпендикуляра, пошатываясь на стыках рельс, позвякивая, выворачивал красно-жёлтый трамвайчик. Элемент декорации из фильма про иную эпоху.
Из-за плеча девятиэтажки выглядывали блескучие луковицы церковных куполов. Мне показалось — стеснительно.
Я не пытался запомнить названия улиц и, тем паче, маршрут. Банально глазел. Контролируя, чтобы не отвалилась нижняя челюсть.
Крайний раз («последний» из суеверных соображений в провинции говорить не принято) я навещал Москву в прошлом веке. Если без литературного кокетства, то почти одиннадцать лет назад. Устроил себе и старшей дочке Даше экскурсию. Маришка была ещё кроха для дальних поездок.
В то лето я, кряхтя, вскарабкался на следующую карьерную ступеньку в иерархии — вторую. Получил должность старшего следователя. Милицейского, стоит уточнить. Старшим следователем прокуратуры я был много раньше. Вторично входя в ту же реку, я самонадеянно рассчитывал опровергнуть известную мудрость.
При расследовании головоломного дела по бригаде залётных лохотронщиков я завёл знакомство с другими мошенниками, в ту пору узаконенными. Они с успехом впаривали трудящимся чудо-средство для похудания. Местечковые верховоды возили своих адептов в столицу на промывание мозгов. Целый «Икарус» набрался страждущих. Я упал к ним на хвост.
Замечательная вышла поездка, и фотки в память о ней остались классные. Снимал я на цветную пленку «Кодак». И не примитивной «мыльницей», а зеркалкой «Зенит 122». Помимо обязательных локаций, Красной площади и Зоопарка, мы с Дашей наведались в «Макдоналдс». Последний поразил меня инопланетным сервисом. «Свободная касса!» — зайчиками прыгали мальчишки и девчонки в красных футболках. Нашествие посетителей вопреки нормам общепита не приводило к образованию километровых очередей. Невероятно, но факт. А стерильный, как операционная, туалет заведения едва не лишил меня дара речи.
Даше я купил её розовую мечту — розовый домик Барби, ухнув на безделушку половину премии. Дочка порывисто обняла меня, чмокнула и прошептала: «Папка, какой ты у меня хороший!» Тогда она не разговаривала со мной снисходительно, как с воспитанником интерната для отстающих в развитии.
Удача, помнится, улыбнулась и мне. В книжном на Новом Арбате я приобрёл мемуары генерала Туркула «Дроздовцы в огне». В те годы тема Белого движения ещё не набила оскомину широким массам, тиражи выходили солидные.
…Поездка, занявшая почти час, финишировала возле длинного панельного здания. Девять этажей скучной казёнщины, лишенной балконов и цветов на подоконниках. На моей памяти так выглядели корпуса НИИ времен СССР.
Наука побоку, теперь здесь бизнес-центр. Всё по-взрослому — полосатый шлагбаум, огороженная стоянка для избранных. На входе — чоповец из отставных, одет по форме, на рукаве — шеврон с изображением обязательной для данного рода войск оскаленной морды то ли волка, то ли медведя. Секьюрити спросил, в какой мы офис. Усердно вытягивая губы трубочкой, записал в гроссбух Ромкину фамилию.
— Товарищ с вами? — осведомился.
Мы поднялись на лифте на пятый этаж. Планировка напоминала общагу — сквозной коридор, на обе стороны — двери. На каждой — табличка. ООО, ОО, АО, ИП.
Напротив таблички «Диорама» Рома зазвенел ключами. Название студии нашего работодателя я уже знал.
Комната прямоугольная, квадратов двенадцать. В торце — окно с вертикальными жалюзи. Перед ним — два составленных вместе письменных стола.
Слева от входа — диван, обтянутый кожей цвета «горький шоколад». Неужели натурпродукт? Попробовал на ощупь, нет, всё-таки кожзам. Но выглядит респектабельно.
Синими панелями МДФ отделаны стены. Над столом — аляповатый плакат к сериалу «Пэпсы». Анфас — скуластое лицо милиционера в форменном кепи с кокардой. Старлей, а не молод. Стало быть, ветеран. Актёр известный, но фамилию с ходу не вспомнить. Ну, как же его? Он в «Интердевочке» снимался, в эпизоде…
Ниже постера прикноплено распечатанное на принтере «дацзыбао»[90]. На нем мудрость от некой Эллен Гилкрист[91].
«Первое, что должен сделать писатель, — найти другой источник дохода».
— От прежнего квартиранта осталось, — перехватив мой взгляд, пояснил Рома. — Я сперва содрать хотел, шняга какая-то. Тоже мне мудрила! Фамилию хрен выговоришь. А потом прорюхал — мадам-то в корень зрит! Я ж нашёл себе доходное ремесло.
Здесь резиною потянулась пауза.
— Тебе интересно — какое? — новый друг оказался дотошен.
— Какое? — интереса я не испытывал, но хозяев привык уважать.
— Сценариста!
— А-а, — что-то подобное я и ожидал.
Рома набулькал в чайник воды из пластиковой полторашки, щёлкнул клавишей. Присев у тумбочки, добыл из её недр коробочку пакетированного чая, сахар-рафинад, стеклянную вазочку с глазированными пряниками. Постучал одним пряником о тумбочку, звук родился дубовый.
— Размочить можно, — подкинул идею.
В моей сумке дожидался своего часа дорожный хавчик. Я выложил сверток и разорвал целлофан. Чесночный аромат проинформировал об ингредиентах перекуса.
— Сальдо! — Рома потер лапы. — Ты — гений, Мишаня! Давай подкрепимся и выработаем стратегию.
Просчёт стратагем[92] был предварён выяснением весовых категорий:
— Ты какого года? Шестьдесят пятого? Сыняра! Я — шестьдесят третьего! А по званию кто? Капитан? Смирно! Цельный подполковник с тобой разговаривает! Ладно, ладно, не фыркай! Чита-ал про тебя в «тырнете». Парень ты геройский. Бандосов пострелял на «Эм-7»[93]. Орден Мужества заработал. Молодчик! А из конторы чего свалил? Ну, не хочешь — не говори. Сколько тебе до выслуги оставалось? Семь «пасок»? М-да. На одной ноге не простоишь…
Под второй забодяженный пакетик Рома разоткровенничался. По паспорту он оказался Редькиным.
— Эх, не писательской фамилией меня батя наградил, хотя сам был мужик мировой. На острове Даманском воевал! Всыпал там китаёзам из «Града»[94]! Не-не, помер он в девяносто втором, «Рояля»[95] перекушал. А ротмистр, это такое звание было у офицеров царской гвардейской кавалерии. Равно майору! — поучительно вздел палец-сардельку.
Я не сдержался, уточнил:
— У всех кавалеристов Российской императорской и Белых армий, не только гвардейских. А ещё у пограничников и жандармов. И это не звание, а чин.
— О-о-о! Так ты, Мишаня, «Копенгаген» в табели о рангах? Респект! Будет, о чем потрещать. Я раньше много чего по истории читал. Пикуля обожаю. Ты как к Пикулю? Роман «Честь имею» — шедевр!
— Крепкая проза, — я отделался скупой оценкой, не желая подвергать сомнению репутацию Валентина Саввича.
В студенческой молодости я им зачитывался. Пикуль был страшенным дефицитом. «Моонзунд», помнится, мне дали на одну ночь. В зрелом возрасте пытался вернуться к тому же «Моонзунду», и не зашло. Показалось, что в книге нет жизней, а только сухая графика.
Рома перешёл к изложению своей биографии. Москвич он в первом поколении. Лимита из Рязани, где грибы с глазами. Завербовался в столичную милицию после армии. Стартовал в патрульно-постовой. Пять лет на улицах по чесноку отмантулил. Невесту привёз из родного Ряжска. Заочно, но не заушно одолев среднюю школу МВД, получил «летёху» и перешел в участковые. При этом стимулов имел два. Служебное жильё — главный, а заодно решил извилины прокачать, чтоб с мускулатурой гармонировали. Вырос до старшего УУМ, дважды признавался лучшим по профессии. Когда в райотделе открылась вакансия начальника ИВС, удостоился соответствующего кадрового предложения. Задницу на британский флаг не рвал, просто добросовестно впахивал.
Попутно окончил «вышку». Увенчала его карьеру должность заместителя начальника МОБ.
— Крым прошел и Рим!
Поправлять «Рим» на аутентичный «рым» я не стал. Обидится ещё товарищ подполковник.
Честно говоря, жизнеописание показалось мне отлакированным. Оно не вязалось с анархистской фактурой рассказчика. По моим прикидкам, в анамнезе Романа Батьковича должно наличествовать с десяток выговорешников, пара неполных служебных и, как минимум, одно уголовное дело о превышении полномочий, прекращённое за недоказанностью вины. А то с чего бы ему, такому молодому и красивому, на пенсион с хлебной должности сваливать? Впрочем, мне его история с географией по барабану.
— Везде как рыба в воде! — Рома задрал голову, поскрёб кадык под дремучей бородой.
На заслуженном отдыхе он третий год. Во время службы взял в привычку коллекционировать ментовские байки. Знакомый журналист их литературно причесал. Другой знакомый, коммерс, спонсировал издание пары нетленок.
— Зацени на досуге! — Ротмистров-Редькин ловко выхватил из ящика стола книжки, метнул одну за другой в мою сторону.
Первую я успел поймать, вторая, шелестя страницами, пролетела мимо и врезалась переплётом в стену.
Названия мне понравились. «Куда мента не целуй!» и «Почему милиция такая круглолицая?»
На бурной волне успеха проныре повезло заделаться соавтором сценария. Сериал живописал будни сотрудников ППС. На киношедевр продукт не претендовал, но получился увлекательным, в меру злободневным, с юморком и что важно — не чернушным. Первый сезон удостоился высоких рейтингов. Новоявленный сценарист поднял хорошие деньги и решил, что поймал Бога за бороду.
А что прикажете думать, коли проект продлили на следующий сезон и уже на шестнадцать серий?
Продолжение провалилось с треском. После четырёх серий «Пэпсов-2» сняли с прайм-тайма и запихали в сетке на послеполуночное мёртвое время. Рома обвиноватил в неудаче соавтора. Не рубящий в материале очкарик выхолостил все его креативные задумки! Продюсер встал на сторону обвинителя и сделал очкарику ручкой.
Была у камуфлета и другая причина. Игравший роль главного героя актер зазвездился и заломил несусветный ценник. «Звезду» пришлось убирать из сюжета. Экстракция прошла коряво.
— Хотя бы грохнули его что ли при героических обстоятельствах! Не разрешили. Ограничились фразочкой — перевёлся, дескать, Александрыч по семейным в Череповец. Какой на фиг Череповец? Из Москвы — в Череповец?! Какое повышение может быть у комроты, которому под полтос?
Проект испустил дух, царствие ему небесное. Но Рома без работы не остался, сейчас он корпел над запускающимся в производство сериалом о буднях сотрудников ИВС. Родную тему предложил сам и получил благословение на пилот. Быстренько наваял сценарий, отдал на проверку.
— Смотри, Мишаня. Три листа замечаний умники накатали. Первое. Отсутствует саспенс[96]. Знаешь, что за зверь такой? Нет? То-то. Я сам недавно узнал. Мы ж с элементами триллера снимаем. Заказчику подавай этот самый чёртов саспенс. Ну, над этим ты не парься, молодой ишшо. Эту замутку я сам буду разруливать. Тебе другие задачи нарежу. Глянь, что дальше пишут. Провисает сюжет. Экшена им мало. Тут я согласен. Будем вместе мозговать. Проблема в том, что сцен на натуре запланировано — на одной руке пальцев хватит, чтоб перечесть. Бюджет ни фига не Голливуд.
А вот задачка персонально для тебя. Надо ввести в сюжет трёх героев. Прокурорскую следачку, через неё развить любовную линию с «гэгэ»[97], это у нас начальник изолятора, правильный мент, мой прототип. Ещё — оперативника. У меня-то он есть, но велят ему биографию подрихтовать. Будто он из зоны перевёлся, причём с северов. Я говорю: «Так не бывает, не переводятся в ментуру из ФСИНа, во ФСИНе выслуга льготная», но бугры настаивают. Куда деваться? Колода в их руках. И ещё адвоката надо такого коварного, но ни в коем разе не еврея. Чернухи-порнухи у нас в проекте не будет. И милицию чморить не будем. Серёдка наполовинку, как в жизни. Все герои и плохие, и хорошие в одном флаконе. Закавыка с названием. Как тебе — «ИВАСИ»? Мне — самое то, но не разрешают. А просто «Изолятор» — говорят «скучно».
— А если «Трюм»? — Маштаков деликатно отодвинул чашку с чаем, одолеть не смог и половины, на вкус — ошпаренный веник, на запах — завонявшая рыба. — У нас ИВС, это самое, в цокольном этаже находится. Отсюда — «трюм».
— Беру на карандаш. Я всё записываю. Ты тоже, Мишаня, возьми в привычку. А то в другое ухо вылетит, а за каждую идейку можно заработать копейку. Хм, в рифму. Тоже надо записать. Ну, чего, берёшься?
— Уже взялся.
— Тогда проштудируй внимательно синопсис и пилот, — Рома вынул из сумки ноутбук. — Садись, читай, а я отскочу по делам. Часикам к шести подгребу, сгоняем в одно кошерное местечко поужинать. Доложишь, какие твои первые впечатления. Я бы хотел, чтоб ты остался здесь на ночку и покумекал над предысториями персонажей. Тут, Мишаня, такая кухня. Если тупо начать придумывать историю про Ивана, не помнящего родства, через пару ходов упрёшься лбом в стенку. Ты на берегу должен знать, что у твоего героя за душой. Нету начинки, и ты не знаешь, какой финт твой выкормыш в следующей сцене выкинет. Набросай на каждого по три странички биографии. И помяни моё слово — у тебя в голове сразу начнут копошиться разные идеи, сюжетные ходы по ранжиру выстроятся, характеры оживут.
После этой тирады я взглянул на Ромку по-другому. Передо мной был не ушлый шабашник, решивший на халяву срубить бабла, а вполне себе профи, имеющий теоретический фундамент.
Мои округлившиеся глаза докладчик оценил по-своему:
— Не, если хочешь, я тебя в отель заселю. Просто тут тихо, и ноут никуда таскать не надо. Спать на диване ляжешь, в шкафу — плед с подушкой. Наволочку чистую для тебя благоверная моя припасла, — погладил сумку рукой, она у него активно участвовала в коммуникативном процессе. — Туалет с умывальником в конце коридора. Чтоб не скучно было, пиццу тебе закажу. Ты как?
— Без проблем, — предложение пришлось мне по душе.
Из него прямо следовал вывод, что я принят если не в штат, то в команду.
Вечером в «одном кошерном местечке» Рома, делая заказ, щёлкнул ногтем по ламинированной винной карте.
— Ты на меня не смотри, Мишаня. Я за рулём. Заказать тебе соточку коньяку для аппетита? Или ты по водочке?
Я отрицательно мотнул головой. Настаивать Ротмистров не стал. Когда уцокали каблучки симпатичной официантки, налёг грудью на край стола:
— Не пьёшь? Почему?! Закодированный? О как! Не одобряю, но и не осуждаю. Есть плюс в таком раскладе. Значит, в паре с тобой работать можно, не забухаешь.
Вдумчиво отхлебнув томатного сока из высокого стакана, он справился:
— Когда у тебя кодировка кончается? Ещё год? Добре. Как раз доведём проект до ума. А уж после премьеры оторвёмся!
Хорошо прожаренный стейк сделал Ромку благостным. Он развалился в кресле, руки закинул на полукруглую спинку.
— Мы с тобой, Мишаня, в писатели опоздали. Надо было лет десять назад начинать, как Андрюша Кивинов в Питере. Сейчас народ книжки читать разучился. В сети скачивают, а авторам — ни копья не перепадает. Сейчас сценарии — тема. Наши русские сериалы пошли качественные. «Бандитский Петербург» — видал, какие рейтинги? Особенно у первых сезонов. Дальше, как водится, сдулось. Или вот «Ментовские войны» казали по НТВ. Не видал? Обязательно посмотри. Да, я тебе завтра утром диск подвезу. Есть чему поучиться. Там сценарист — наш брат, милиционер, Макс Есаулов. Кстати, тоже псевдоним. Зацени, я — Ротмистров, он — Есаулов. Кто старше званием? Я ведь?
— Ротмистр и есаул — равные офицерские чины, — в уютной атмосфере кафе я рассолодел, язык ворочался трудно.
— Это как? Растолкуй.
Так отворилась новая страница моей истории. Привкус авантюры не смущал, бывали в моей жизни затеи куда более рискованные. Не получится, переквалифицируюсь в младшие юрисконсульты. Савельич забронировал мне вакансию на ДСК.
К концу дня Кораблёв был выжат до цедры. Такое ощущение, что тело покинул скелет, включая мельчайшие косточки, и осталось одно филе. Желеобразная плоть безвольно растеклась в скрипучем офисном кресле. Руки-ноги варёными макаронинами обвисли. Горечь от кофе и сигарет оккупировала слизистую рта. Тонюсенький звон, пронзительнее и противнее комариного писка, дзинькал в левом ухе. На осунувшемся лице застыла страдальческая гримаса.
Двенадцать часов пролетели в беспрерывной суете. Ежеминутно разгадывались головоломные ребусы, но в итоге ни одна проблема принципиально не была решена. Это даже не назовешь бегом по кругу, он эффективнее. В чистом виде топтание на месте.
Единственный крохотный шажок вперёд дали часовые посиделки с Каблуковым. В четыре руки перелистали все дела по нераскрытым изнасилованиям. Открыживали на полях значимые моменты, нужные страницы помечали закладками. Для наглядности свели основные параметры в таблицу.
Под диктовку шефа Гена вбил фактуру в столбцы и графы. Время, место, приметы злодея, способ совершения преступления, похищенное имущество, включая то, которое с учетом копеечной стоимости логично было классифицировать, как трофеи.
Определённая закономерность проявилась. Серийщик нападал или ранним утром, или поздним вечером. Почти никогда — днем. И ни одного изнасилования не было совершено в выходные.
Но и здесь Кораблёв остался недоволен. Аналитика требует библиотечной тишины. А тут в кабинет периодически врывались люди, трезвонили телефоны — то городской, то мобильный. Дважды пришлось принимать факсы из областного управления.
«Угораздило же меня связаться с этой бандурой! Надо её кому-то скорее сбагрить. Но кому? Ни зама, ни секретаря!»
Совещание по «износам» в целом прошло беспонтово. Милиционеры бодренько доложили о своих наработках, и упрекнуть их в безделье было нельзя. Тем не менее, КПД на выходе равнялся нулю.
В свою очередь Кораблёв поделился соображениями следствия, в том числе о вероятном наличии у маньяка велосипеда. Для использования в работе вручил розыску и убойщикам копии сводных таблиц.
Оперативники восторга не выразили. В их понимании заумные бумажки практической ценности не представляли.
ОРЧ сегодня была представлена в лице мажора Белобрагина. Сутулов уехал в ведомственный госпиталь.
Кораблёв насторожился:
— Он что у вас, на больничном?
— Нет, — сказал мажор, — с диспансеризацией связано.
Кораблёв не понял, в чём срочность поездки, но всё равно кивнул, здоровье — причина уважительная. Оно и лучше, подумал, а то Вовка снова бы полез в бутылку.
…За дверью грузно затопали шаги. Раздались шорох, стук, затем — грохот вперемешку с руганью. Что за бедлам?
Усилием воли Кораблёв придал бескостному тулову вертикальное положение. Толкнул дверь, она не поддалась.
— Э, кто там?! Дошутитесь у меня!
Вместо ответа получил возню, натужное кряхтенье и глухие увесистые шлепки. Дверь всё-таки приотворилась, явив взору двоих работяг в испачканных побелкой спецовках. Кроме них, в тамбуре громоздился штабель бумажных мешков с цементом марки «Портланд».
— Вы чего тут?
— Стройматериалы привезли! — в сиплом голосе присадистого крепыша отчетливо слышался вызов.
Кривая настроения и без того нисходящая устремилась к оси абсцисс.
Ремонт же в понедельник начинается!
Подмывало выругаться, но Кораблёв взнуздал нервы. Рабочие не виноваты. Да и небезопасно срывать злость на пролетариате, получишь ответку.
— Мужики, вы уж меня заживо не замуровывайте, — подпустил с юморком.
На двери кабинета на месте таблички темнел прямоугольный след с дырочками по углам. Тем не менее, работяги смекнули, что предъявивший им претензии пижон не последняя фигура в прокуратуре.
— Если в фойе складируем? — интонация коренастого окрасилась почтением. — Ничё?
— Нормально. Никто не утащит. Заведение на ночь закрывается.
Вернувшись в кабинет, Кораблёв решил: «Надо отчаливать, ничего не высижу». Опечатал сейф. Повыключал и позакрывал всё, что положено.
В притихшем здании оставался Аркадьич. Кроме него, контролировать строителей некому, завхоза штат прокуратуры не предусматривал. Попрощаться Кораблёв не заглянул, бормотнув: «Обойдётся, иудушка».
Когда вставил ключ в замок зажигания «Тойоты», понял: не попытаюсь развеять сомнения, не усну.
В дороге конструировал схему грядущего разговора. Проехал мимо своего дома, на перекрёстке свернул на Ватутина, протяжённая сквозная улица вела в восточную часть города. Прежде от центра её отделял пустырь, заросший сорняками. Теперь пустошь плотно застроена панельными девятиэтажками. Стройка финансировалась по программе переселения северян.
Воркутинцы принесли в Острог и хорошее, и дурное. Наряду с трудолюбивыми, закалёнными суровым климатом тружениками понаехала клыкастая молодежь с криминальными задатками, в ряды которой затесалось немало наркоманов. Естественному отбору хватило десяти лет, чтобы устаканить ситуацию. Отморозки спились, сторчались или надолго сели. Законопослушный элемент адаптировался и пустил корни.
На окраине возводился совсем новый микрорайон. Жильё тут было куда более комфортабельным, поэтому цена квадратного метра достигала заоблачных высот. Шаг за шагом стройка наступала на лесной массив. Её темпы приобрели поистине рекордный характер после того, как бенефициаром ДСК стал Леонид Юрьевич Савельев, а его извечный конкурент Катаев спешно продал активы и умотал в Москву.
В погоне за сверхдоходами Савелий застраивал свободные площади, избегая обязанности сносить старые дома и расселять их обитателей.
Однобокая стратегия вела к умиранию исторической части города, высившейся на живописном берегу Клязьмы. Стремительно ветшали авантажные постройки девятнадцатого века, которые при рачительном уходе могли привлечь в город туристов. Особняки-сироты, потерявшие хозяев, разрушались на глазах.
А ещё власти игнорировали бараки, построенные для рабочих механического завода в канун войны с фашистами. До сих пор в них проживали сотни людей. «Нет ничего более постоянного, чем временное», — лучше Козьмы Пруткова не скажешь.
Но бревенчатые бараки выглядели дворцами в сравнении с насыпными каркасными халабудами, что когда-то были сооружены для работников текстильной фабрики. «Насыпухи» созидались из отходов — горбыля и опила. Внутрь полых стен засыпался шлак. С годами благодаря зыбким фундаментам домишки вросли по окна в землю. Чтобы проникнуть в подъезд, надлежало согнуться в три погибели.
Генплан развития города перестал учитывать интересы простолюдинов.
Савелий, этот друг всех друзей, меценат и альтруист, обернулся изощрённым византийцем. Он провёл в мэры отставного полковника Индейкина и теперь управлял им, плечистым и речистым, как марионеткой. В несколько грамотных ходов создал в горсовете депутатское большинство, радеющее за его бизнес. Игра после этого пошла в одни ворота.
Много жилья построил Леонид Юрьевич, ещё больше строилось. И на достигнутом останавливаться он не собирался. Вовсю раскручивался проект по расширению городских границ за счёт сельхозугодий района. На голубом глазу было заявлено, что без этих земель муниципалитет развиваться не сможет.
Люди, неравнодушные к судьбе малой родины, Кораблёв, в их числе, досадовали:
— Зачем строить жильё на новых территориях, если половина квартир в новостройках остается непроданной?
Разговор шёл за рюмкой, сидевший визави Яковлев перевёл его в практическую плоскость:
— Дорабатывай до пенсии, Михалыч, и баллотируйся в мэры. Госбезопасность тебя поддержит.
С застенчивой улыбкой Кораблёв отнекивался:
— Какой из меня мэр?
А мысленно продолжал: «Всяко уж не хуже Индюка!» Микрорайон, именуемый ангажированными властью СМИ элитным, выглядел хаотично, социальной инфраструктуры в нём было — кот наплакал.
Кораблёв подрулил к стоявшей на отшибе высотке. С неё начинался и ею же пока заканчивался проспект Маршала Устинова. Новой улице предстояло увековечить память видного государственного деятеля эпохи застоя. В свою бытность министром обороны СССР он представлял Острог в Верховном Совете. Используя административные рычаги, Дмитрий Фёдорович принёс городу немало добра. По маршальскому хотению был отстроен больничный комплекс и пущены троллейбусы. Ни то, ни другое райцентру не полагались по статусу.
Стоянка у подъезда была загромождена автомобилями. Судя по маркам, народ тут обитал богатенький.
Предупреждать по мобильному о своём визите Кораблёв не стал. Решил, по меткому выражению Виктора Петровича Коваленко, нагрянуть «нежданчиком».
Петрович, кстати, звонил сегодня. Вагон и маленькую тележку новых задач нарезал.
Напрягаться, чтобы вспомнить номер квартиры, в которой бывал лишь раз, надобности не возникло. Кораблёв обладал завидной памятью на цифры.
На вызов домофона откликнулся настороженный баритон:
— Да.
— Николаич, гостей принимаешь?
— А-а, — предшествовавшая ответу пауза не превысила секунды, — это ты. Привет.
Разблокировку магнитного замка сопроводил звук, похожий на отрывистое мычанье.
Деликатности Маштакова следовало отдать должное, он не стал выяснять цель спонтанного прихода человека, отношения с которым давно перестали быть не только дружескими, но и, пожалуй, приятельскими.
На пару с Кораблёвым в подъезд попытался просочиться кошак дымчато-серой масти, до этого подхалимски тершийся об ноги позднего гостя. Техничным финтом бродяжка был оставлен на улице.
Подъезд встретил «благоуханьем» новостройки. В букете, содержащем половину таблицы Менделеева, доминировал едкий душок аммиака.
Дожидаясь лифта, Кораблёв ознакомился с содержанием доски объявлений. Собранию собственников предстояло выбрать председателя ТСЖ.
Молодцы какие! Прогрессивную форму управления жильем внедряют.
С бодреньким завываньем лифт вознес визитера на последний этаж.
Архитектура шестнадцатиэтажки была мудреной, лестничная площадка представляла собой полукруглый холл с тремя филенчатыми дверями. Каждая вела в отсеки с квартирами. Один из дверных проемов был открыт, в нём дожидался Маштаков в трико, майке и шлепанцах на босу ногу.
Протягивая руку, он ступил вперед, чтобы не здороваться через порог.
— Какими ветрами?
— Здорово! — Кораблёв приязненно улыбнулся. — Если скажу, что мимо проезжал, наверное, не поверишь.
— Мимо только на Троицкое кладбище! Пойдём в хату, а то сквозняк.
— В дом много народа въехало?
— Заселяются потихоньку. В нашем отсеке, это самое, я один кукую. Соседи ремонт никак не закончат. Достали сверлить.
В тамбуре к стене прислонился велосипед. На чёрно-синей раме крупно белела стильная надпись «STELS».
— Твой аппарат?
— Ага.
— Крутой. Сколько скоростей?
— Написано — двадцать одна. Мне трёх хватает за глаза.
Поджарый, жилистый Маштаков двигался бесшумно и упруго, словно пританцовывал. Когда согнул руку в локте, чтобы закрыть дверь, бицепс напрягся внушительный.
На его левом плече синела татуировка — гранёный стилет напополам рассёк лицо человека и волчью морду. Надпись под картинкой годилась как для девиза, так и для эпитафии. «Человек человеку — волк!»
Выпендрёжную наколку Маштаков привёз из Советской армии. По истечении двадцати с лишним лет солдатская кустарщина сохранила исходную чёткость. Интересно, дают ли аналогичный гарантийный срок своим картинкам современные тату-салоны?
История татуировки была одной из маштаковских коронок, редкие посиделки без неё обходились.
— Миш, выручай. Коваленко Виктор Петрович у нас в СК теперь большой босс. Помнишь Виктора Петровича? До меня замом был. Ну, так вот. Он хочет заполучить твой бестселлер с автографом, — повод, придуманный по дороге, звучал правдоподобно.
Жёсткая линия рта Маштакова дрогнула. Подкат сработал.
— Уважим биг босса. Минуточку, Саш, я дельце одно закончу.
Маштаков переместился в санузел, дверь в который была распахнута. Достал из пластмассового тазика тренировочные брюки, отжал и забросил в барабан стиральной машины. Туда же отправил ещё несколько вещей. Защёлкнул люк.
Кораблёв отметил, как ловко Миха управляется с навороченной итальянкой «Ardo». На раз-два засыпал в лотки химозу. Безошибочно выбрал программу.
— Ты настропалился, однако!
— Жить захочешь — не так раскорячишься! — Маштаков ответил цитатой из «Особенностей национальной охоты».
Кораблёв понимающе кивнул. В свое время оба фанатели от кинокомедии Рогожкина.
— Это женатым машинная стирка мудренее квантовой физики кажется, — Маштаков заметно отмяк.
Ностальгия — верный ключик к запорному устройству души.
— Чем бы, Саш, тебя попотчевать-то? Спиртного не держу, в завязке. Кофе, извини, не праздную. Чёрный чай с лимоном?
— Можно.
— Проходи в комнату. Я быстро сгоношу.
В комнате заметно прибавилось меблировки. Когда в феврале хозяин справлял днюху, а заодно и новоселье ни дивана, ни письменного стола не было в помине. Стеллаж с книгами теперь занимал почти всю стену. Массивные полки источали запах свежей древесины.
Одорологический[98] моментик гость намотал на ус, в придачу к велосипеду и отправленному в стирку спортивному костюму.
Цепочка совпадений или пазл сам собою складывается? Охотничий азарт в Кораблёве мешался с чувством неловкости.
Если откинуть благие намерения, получалось, что он предает учителя. Формулировка при всей её высокопарности суть вопроса отражала верно.
На заре своей следственной карьеры Саша многое перенял у Маштакова.
Их знакомство случилось осенью девяносто третьего. Общая атмосфера после известных октябрьских событий была не столько гнетущей, сколько туманной. Не понять было, то ли всё самое страшное миновало, и можно с облегчением перевести дух, то ли надо готовиться к наихудшему сценарию.
По хронологии схватка исполнительной и законодательной властей совпала с обновлением надзорного ведомства. К сожалению, реформа принесла первые плоды, когда её локомотив, молодой генпрокурор Степанков, был изгнан из системы за отказ потворствовать беззаконию. Окрепнув материально, прокуратура на скорую руку залатала дыры в штатном расписании. Прорехи, тем не менее, остались, и студенты юридических вузов продолжали пополнять ряды «Ока государева».
Одним из таких рекрутов был Саша Кораблёв. Он перевёлся на заочку по окончании третьего курса. Захотелось самостоятельности, да и родителям надо было помочь материально. У отца, главного добытчика в семье, завод из-за отсутствия заказов перешёл на трёхдневку, и это сильно ударило по бюджету.
Саше повезло трудоустроиться в родном городе. Прокурорствовал тогда в Остроге Алексей Валерьевич Данилов. Вкрадчивыми повадками и голосом «с песочком» он был один в один актер Калягин. Так и казалось, что Данилов повторит за милейшим котом Леопольдом: «Ребята, давайте жить дружно!»
Маска мультяшного персонажа обманывала. Мягкая перчатка скрывала острые когти, а барственная флегма — молниеносную реакцию. Именно Алексей Валерьевич вернул острожской прокуратуре авторитет. Отучил борзого начмила Махоркина выбрасывать в мусорную корзину меры прокурорского реагирования и обзывать их «бумажками». При Данилове в содействии с ОРБ[99], предтечей РУБОПа, местная оргпреступность получила несколько увесистых оплеух.
Первый рабочий день глубоко врезался в память Кораблёва. Прокурор по телефону вызвал к себе сотрудника, которого определил в наставники к новобранцу.
Пара минут, и в кабинет энергично вошёл худой среднего роста парень лет под тридцать. Необычной деталью его облика был чёрный мундир с серебряными погонами. Один просвет и три маленькие звездочки обозначали классный чин «юрист второго класса».
— Маштаков Михаил Николаевич, мой заместитель, — промурлыкал Данилов, вальяжно откидываясь на спинку кресла. — Михаил Николаевич, вам долгожданная подмога, принимайте под свое крыло.
Зам хмурым взором смерил новичка с головы до ног. Выглядел тот франтом, хоть сейчас на подиум. Наутюженные брюки, элегантный пуловер цвета беж, обувь в идеальном состоянии. Причёска, будто прямиком из парикмахерской пожаловал — чёткая окантовочка, косые височки, укладочка с фиксацией.
Когда вышли в коридор, Маштаков, по-хулигански цыкая зубом, бросил через серебряный погон:
— Сейчас, это самое, в Терентьево поедем. Трупеш-ник выкапывать. Осмотр места происшествия оформлял когда-нибудь?
Саша обомлел. Так сразу? Он предполагал, что стажировка будет сродни ознакомительной практике, которую он проходил после второго курса в прокуратуре Советского района города Иваново.
Его швырнули на самую глубину. Не хочешь тонуть? Барахтайся! Он нахлебался воды, натерпелся страха, но выплыл. Надо отдать должное наперснику, страховочную лонжу Саша чувствовал постоянно.
Экзотическая форма, делавшая Маштакова похожим на моряка-подводника, вскоре вышла из прокурорского обихода. Креатив заменил унылый синий мундир со сливавшимися на его фоне синими же погонами.
…К чаю хозяин настрогал бутербродов с любительской колбаской, чему оголодавший гость возрадовался. Угрызения совести на его аппетите не отразились.
На кухне господствовала похвальная для холостяка чистота. Мебель ограничивалась столом и тремя табуретками, плюс старомодная алюминиевая сушилка для посуды над раковиной. Остальная утварь в весьма ограниченном ассортименте была складирована на крыше реликтового холодильника «Саратов-2», издававшего монотонное урчание.
Стену украшала большая (тридцать на сорок) цветная фотография в рамке под стеклом, на которой для истории были запечатлены участники презентации романа «Ностальжи по девяностым».
На снимке центральное место в переднем ряду занимал автор. Наводя красоту на виновника торжества, репортёр-любитель конкретно переусердствовал с фотошопом. Волосы зализаны, глаза обведены, щеки нарумянены, губы ядовито-морковного колера. Представитель нетрадиционной ориентации, да и только.
Маштаков смотрелся подростком по соседству с величавой заведующей городской библиотекой Ариной Антоновной, любезно и безвозмездно предоставившей конференц-зал для светского мероприятия.
Публика преобладала милицейской масти. Титов — ещё Рыжий, но уже не Ус. Сан Саныч Борзов — поперёк себя шире. Суровый, как гладиатор, атлет Рязанцев. Наимудрейший и наилукавейший участковый уполномоченный Муравьёв Юрий Анатольевич. Громила Капустин, этот завинтил ржаными кольцами казачьи усищи. «Акула пера» Голянкина остренький нос шкодливо задрала. Смотри-ка, и она с Мишкой якшается, а раньше ведь облаивала его на каждом углу. Похожий на вставшего на задние лапы медведя Денис Давыдов, бывший начальник РУБОПа и действующий начальник службы безопасности градообразующего предприятия. Скромно в сторонке — друг детства писателя, Вадик Соколов, закабаневший сообразно возрасту, а вот полысевший со лба — фатально. Ради важного повода дядя Вадя залез в парадный вельветовый пиджак и нацепил галстук на резинке. Остальные персонажи навскидку не идентифицировались.
«А меня не пригласил на праздник», — Кораблёв съёжил губы, обидно.
Глаз его, намётанный по части вычитки, узрел ошибку в подписи.
— Почему у тебя инициалы «А.С.»? Псевдоним?
— К Титу вопрос, его творение, — Маштаков смущенно потупил глаза.
— Кося-ак! — с видимым удовлетворением констатировал Кораблёв. — Ничего, — жест рукой был преисполнен начальственного покровительства. — В принципе, понятно, о ком идёт речь.
Лёха Титов, гордясь тем, что в романе он выведен одним из главных персонажей, не просто напечатал в студии фотографию, он доставил её самолично и, не откладывая дело в долгий ящик, просверлил в стене дырочку, вогнал пластмассовый дюпелёк, ввернул шурупчик, вставил снимок в им же приобретённую багетную рамку и повесил красоту на стенку.
— Знаю, знаю тебя, скромнягу! — прищурился, выравнивая экспонат. — Заныкаешь куда подальше, даже перед дочками не похвастаешься.
…Кораблёв чтение беллетристики полагал пустой тратой времени. Сам он читал только то, что могло принести практическую пользу. Изменения в законодательстве, специальную юридическую литературу, судебную практику, ведомственные приказы и тому подобное. Требовал их знание от подчинённых.
Писательство Маштакова он считал попыткой завуалировать руины жизни. Мишка по своей дури потерял семью, работу и уважение в обществе. Скатился до запойного пьянства, бродяжничества и судимости за неуплату алиментов.
Невзначай ему удалось приподняться за счет своих книжек. Удивительно, но какой-то чудак сподобился финансировать их издание. Кораблёв был уверен — случайный взлёт продлится недолго. Осуждал он и способ, к которому прибегнул Маштаков для обуздания алкоголизации. Все эти кодировки заканчиваются одинаково печально.
Экземпляр книги для Коваленко сыскался. Маштаков надписал его на форзаце и передал Кораблёву.
— Мало пишу рукой, почерк стал куриный, — повинился.
Действительно, от былой каллиграфии осталось одно воспоминание. Корявые пляшущие краковяк буковки придали словам неуклюжий вид. Строчки изогнулись гусеницами.
«Виктор Петрович, надеюсь, моя самодеятельность прощена. Она была необходима. С уважением, автор».
— Он поймёт, — упредил Маштаков напрашивающийся вопрос.[100]
И машинально потер пальцем морщеную круглую блямбочку пониже кадыка.
По общему мнению, авторитетно поддержанному ветеранами боевых действий, то был след пулевого ранения. Маштаков, когда его спрашивали, со злостью отвечал, что шрам на шее оставлен фурункулом.
«Сколько раз можно одно и то же талдычить?! Надоели, это самое, хуже грыжи!»
— Курить не бросил? — чужая территория обязывала Кораблёва спрашивать разрешения.
— Лишить себя всех удовольствий сродни мазохизму. Пойдём на лоджию.
Упавшая на землю тьма лишала возможности полюбоваться видом на осенний лес с высоты шестнадцатого этажа.
Поговорили про реформу следствия. Успевший за час изголодаться по никотину Кораблёв, прожорливо затягиваясь «винстоном», сообщил главное. Он не скрывал гордости и, надо признать, повод ходить гоголем имел законный. У каждого нового начинания бывает только один первый руководитель, его помнят долго.
Маштаков сдержанно поздравил. Сначала он притворялся, будто тема ему малоинтересна, он, дескать, давно отошел от правоохранительной кухни. Но природная любознательность взяла верх. Из уточняющих вопросов стало ясно, что за становлением СК он следит, знает фамилию, имя, отчество председателя и даже его жизненные вехи.
— Начинал как комсомольский функционер, — ухмыльнулся криво. — Пфф!
Кораблёв, разумеется, помнил негативное отношение Маштакова к упомянутой категории людей.
— Много кто через эту школу прошёл. Такое было время, — свою позицию обозначил твёрдо, но без диктата.
Маштаков промолчал, презрительной миной демонстрируя, что остаётся при своем мнении.
— Закрывай окошко! Холодрыга! — выходя на лоджию, Кораблёв не удосужился попросить у хозяина тапочки и теперь приплясывал на стылой цементной стяжке.
Продрог, как цуцик, зато барометр настроения показывал «ясно». Причина объяснялась просто — Кораблёв осознал, что все его подозрения — чушь и дичь.
«Кто — маньяк? Миха? Да ни в жизнь!»
И тут его взор споткнулся о жестяной подносик, расписанный под хохлому. Поднос лежал на подоконнике. На красных и чёрных листьях, ягодках и цветочках, стильно выстланных по золоту, коричневела женская заколка для волос.
— О! Тётеньки всё-таки сюда заходят, — Кораблёв хохотнул чисто по инерции, беззаботно, чтобы в следующий миг оцепенеть.
Фотографию точно такого же, ну или очень похожего пластикового «крабика», которому грош цена в базарный день, он видел сегодня в уголовном деле о нераскрытом изнасиловании.
Эпизод датировался маем текущего года. Потерпевшей по нему проходила Певчих Елена, тридцати трёх лет, не работающая, разведённая, имеющая на иждивении малолетнюю дочь. Певчих собирала сморчки в лесопосадке на выезде из города. В протоколе место нападения было привязано к сто восьмому километру Горьковской железной дороги.
Деляга Каблуков обязал женщину поискать дома фотку, на которой присутствовала бы пропавшая в процессе борьбы заколка. Наудачу нужный снимок, притом цветной, нашёлся, Гена отнёс его в ЭКО, где изображение аксессуара вычленили по правилам детальной съемки и увеличили.
…На шуточку про тётенек Маштаков не отреагировал, в контексте это показалось неестественным.
Мысли в голове Кораблёва застряли, забуксовали, а потом понеслись бешеной каруселью.
Как же так?! Как так-то?! Не бывает, не бывает таких совпадений! Получается, что…
Двумя пальцами он зацепил в барсетке мобильник и потянул его наружу. Хотел незаметно сфоткать потенциальный вещдок, но ладонь от волнения взмокла, телефон из неё выскользнул и плюхнулся обратно в сумочку.
Манипуляция не укрылась от глаз Маштакова. Пришлось Кораблёву делать вид, будто он смотрит время.
— Половина десятого всего. Я думал — позже. Темнотища-то какая на улице.
Его слова, похоже, были расценены, как намерение посидеть ещё.
— Пора отбиваться. Отбой в войсках ПВО[101]! — Маштаков зевнул и с хрустом потянулся.
— Так рано?
— В пять ноль-ноль подъём.
— И чего в такую рань будешь делать?
— Ваять роман века. Шучу, халтурка есть срочная. А с утра, это самое, голова ясная. Ты чего, Саш, посмурнел? Плохо себя чувствуешь?
— Всё нормально. Ну, ладно, давай.
Серьёзное усилие понадобилось Кораблёву, чтобы попрощаться за руку, а вот взглянуть в глаза хозяину он не смог.
В такие моменты в кинофильме, снятом в жанре триллера, оказавшийся на грани разоблачения злодей вкрадчиво говорит жертве: «Никто не знает, где ты сейчас».
Холодок щекотнул промеж лопаток, ватно ослабли ноги, в горле тугой ком застрял.
Перевести дух получилось только в лифте. Кораблёв устыдился, было, своих страхов, но тут же выдвинул веский довод в собственную защиту. В отличие от подавляющего большинства сограждан хозяин квартиры, которую он покинул минуту назад, не понаслышке знал, что такое убить человека. Погибший от его руки был вооружённым преступником, данное обстоятельство освободило Мишку от наказания, но, вероятно, сформировало навык. При следующем удобном случае он спустил курок без раздумий.
Как знать, ограничивается ли его практика стрельбы по живым мишеням эпизодами на федеральной трассе М-7 и на базе отдыха лесокомбината?
С учётом экстренности вводной первый этап её исполнения заслуживал оценки «четыре с минусом» по пятибалльной шкале. Минус принёс опоздавший на двадцать минут участковый.
— Я ребёнка в школу отводил, жена на сессии! — возможные упреки Зыков пресёк на подходе.
— У в-всех же…жены, у-у в-всех д-дети! — Сутулов не собирался входить в положение.
Но от Зыкова извинений не жди. Про таких, как он, говорят: «Спереди — костист, сзади — говнист».
— Меня персональный водила, ёпт, на «крузаке» не катает! На троллейбусе добирался! С пересадкой!
Шпилька адресовалась старшему убойщику, которого с ветерком и комфортом доставил золотой мальчик Белобрагин.
Сутулову в лицо ударила краска, он напряг губы, ругательство начиналось с проблемной для него согласной, возникла мучительная заминка.
Опережая ссору, Гена Каблуков забасил примирительно:
— Чё ж ты, Алексей Палыч, не позвонил, я б заехал за тобой. Санька вон у торгушника подобрал и за тобой бы на Кирова заскочил.
— Целую армию собрали. Банду что ли берем? — в голосе белобрысого живчика Сани Малова сквозило презрение. — Нашли бандоса!
— Ка-ак в…велено, так и де…делаем, — Сутулов и сам не испытывал восторга от подъёма по тревоге, лишившего его завтрака, но повлиять на ситуацию не мог.
Приказ исходил от начальника УУР Волчукова, а того в свою очередь набушмачила областная прокуратура. Как информация взлетела на эдакую верхотуру, оставалось гадать.
— Борисыч, тачки оставляем и дальше пёхом? Огородами? — Каблуков взял манеру строить из себя суперсыщика.
— Е-едем к-к до-ому. Т-так ме…меньше ша-ансов спа…спалиться.
Оборудованная домофоном мощная дверь подъезда оказалась заперта.
— Есть тут у тебя добровольные помощники, шериф?! — перспектива отличиться наполняла Каблукова кипучей энергией.
— Откуда, ёпт? — унылый Зыков пустился в оправдания. — Дом новый, народу мало въехало. Ни одной заявки от жителей пока не заштамповал.
Зональный опер Малов аналогичный вопрос следака отбил односложно:
— Голяк!
Прозвон начали с квартир первого этажа. Только в пятой откликнулся боязливый женский голос, судя по скрипучести, старушечий:
— Кто?
— Здравствуйте. Ваш участковый капитан милиции Зыков. Откройте, пожалуйста. Профилактический обход.
Законопослушная пенсионерка отворила.
— С-скажи ба-аушке, ч-что по-опозже за…зайдёшь. Не то ки.„кипеж п-поднимет! — подполковник отправил Зыкова в квартиру номер пять.
— Краской воняет! — Белобрагин сморщился, защемил ноздри пальцами.
— Чего ты хотел, Олег? Новостройка! А хатки тут шикарные! — позавидовал Каблуков.
Сам он застрял в хрущобе. Двое маленьких детей, жена работает медсестрой, зарплата у неё — курам на смех, правда, случаются подработки, укольчик там на дому поставить, перевязочку сделать, массажик. Родители материально не помогают, только урожаем с огорода. Потому в ярмо ипотеки влезать стрёмно. Можно пуп надорвать. Одна надежда — в отечественном ФБР оклады будут пожирнее прокурорских.
Лифт Гена вызвал грузовой:
— В обычном застрянем ещё. Пять рыл!
Плавно взлетели на верхний этаж. Дверь в нужный тамбур тоже была закрыта.
Сутулов нажал и долго не отпускал кнопку звонка под табличкой «120». Сигнала, как уши ни навостряли, не услышали.
— Работает ли?
Ещё несколько минут терпения, и ответ получили положительный. В отсеке обнаружились признаки жизни — щелчок замка, шлёпанье шагов. Вопросов «кто» да «зачем» не поступило. Просто приотворилась дверь.
— Михаил Николаевич! Доброе утро! — бодро поприветствовал жильца сто двадцатой квартиры Каблуков.
Его, как лицо процессуальное, милиционеры выставили вперёд.
— Здорово, коль не шутишь, — Маштаков ни удивления не выказал, ни тревоги. — Какими судьбами?
— У меня постановление на обыск в вашем жилище, — следователь встряхнул заготовленным документом. — Ознакомьтесь!
Листок формата А4 повис в воздухе. Маштаков левой рукой фиксировал со своей стороны дверную ручку, правой упирался в стену. Позиция позволяла ему захлопнуть дверь в мгновение ока. Привстав на носки, он из-за плеча Каблукова оглядел его свиту.
Оперов — Сутулова с Маловым — знал как облупленных.
Сотрудника в форме с капитанскими погонами помнил визуально, фамилию припорошили годы. Разлапистая металлическая бляха на груди, бюджетный аналог звезды техасского шерифа, только с восемью лучами, классифицировала его как участкового.
Молодой, розовощёкий, откормленный бутуз был незнаком. Модно и дорого прикинутый, он смахивал на коммерса.
«Терпила. Должен указать на обидчика, — решил Маштаков. — Попутали меня с кем-то бывшие коллеги».
— Представительная делегация. Ну, давай, это самое, почитаю, — продолжая удерживать дверь, принял документ.
Напряг зрение, освещение было скудноватым. И тут иронию с его худощавого лица смыло. Маштаков дёрнулся так, словно получил разряд электрошокера под ребра.
— Дела, возбужденного по факту изнасилования? Что за хрень, мужики?!
— По факту изнасилования гражданки Певчих! — обеспокоившись за сохранность важного документа, Каблуков цапнул бумагу за уголок и вывинтил из чужих рук.
Вперёд решительно выступил Сутулов:
— М-может, п-п…про-опустите в ква-артиру?!
«Вовка ко мне на «вы»! Ни фига себе!» — Маштаков продолжал обалдевать.
Протиснувшись боком, убойщик оказался в тылу рубежа обороны. Примеру старшего товарища последовал Олежка Белобрагин. Мягкий, будто тюфяк, и такой же тяжеловесный, он вдавил Маштакова в стену.
Тот затрепыхался:
— Алё! Вы хотя бы удостоверение предъявите!
Каблуков в ответ заржал, как Лёлик из «Бриллиантовой руки»:
— Го-го-го! Не узнаешь меня, Михал Николаич?!
— Сто лет прошло… Вас миллион раз уволить могли, — Маштаков бормотал, осознавая, что несёт беспомощную чушь.
Бордовая книжечка с полустёртым гербом распахнулась перед его носом и тут же захлопнулась.
Пока следователь подтверждал свои полномочия, Сутулов беспрепятственно проник в квартиру. Хозяину ничего не оставалось, как поспешить за ним.
— Дайте-ка ещё раз бумагу! — на пороге Маштаков крутнулся волчком. — Есть там разрешение суда?
— Обыск безотлагательный. Чисто по моему постановлению! — с важным видом изрек Каблуков.
По новому УПК Маштакову поработать не довелось. В прежнем, рэсэфэсээровском, следствие аналогичными правами обладало. О проведённом без санкции обыске надлежало в суточный срок уведомить прокурора.
«Теперь, наверное, экстренный обыск узаконивает суд… Блин, о чём это я?!» — Маштаков встряхнулся, гоня прочь неактуальные помыслы.
Ресурс сопротивления напору людей, облечённых властью, у одиночки ограничен. Фактор неожиданности и численный перевес сыграли нужную роль.
Минута, и все сгрудились в прихожей. Маштаков сдернул с вешалки ветровку, она первая попалась под руку. Натянул на голое тело. Поддернул треники, хваля себя за то, что не в трусах выскочил.
Из незваных гостей только Малов удосужился вытереть ноги о коврик. Санёк, похоже, чувствовал себя не в своей тарелке. С Маштаковым, когда тот работал в розыске, они не кентовались, но и не бодались. Как-то раз, проверяя один стрёмный притон на Текстильщике, угодили в переплёт, выпутаться из которого сумели исключительно благодаря Маштакову. Не прояви он тогда смекалку, сейчас бы Малов трудился не в ментуре, а на базе «Посылторга» в «престижной» должности ночного сторожа.
— Алексей Палыч, с тебя понятые! — Каблуков озадачил участкового.
Капитан (Маштакова осенило: «Зыков, Зыков его фамилия!»), недовольно бурча, пошоркал в подъезд.
Сутулов совершал променад по квартире, прикидывая объём предстоящего шмона.
«Мебели мало. Это хорошо. А вот книг до херищи. Зачем столько книжек? Только пылюгу собирать».
Когда подполковник скрылся в санузле, Маштаков сделал попытку защитить свои конституционные права.
— Завязывайте без понятых шастать! Я не вижу, что вы делаете!
Сутулов выглянул из дверного проёма, как из часов кукушка — проворно:
— М-мы р-рядом с-с то-обой с-стоим! Та-ак, Олег?
Белобрагин с охотой поддакнул:
— Как вкопанные!
Схема отработанная и беспроигрышная. Если гражданин вздумает жаловаться, его слово легко побьётся словами государевых людей. Их козыри старше.
Следователь вспомнил про документирование процедуры:
— Пока ждем, распишись, что ознакомлен.
Маштаков заставил себя прочесть постановление ещё раз, внимательно. Буквы плясали, строчки двоились, смысл улавливался с трудом.
«Старший следователь… юрист первого класса… рассмотрев материалы уголовного дела… номер… учитывая исключительные обстоятельства… производство обыска… не терпит отлагательства… имеются достаточные основания полагать, что в жилище гр-на… по адресу… находятся предметы, которые могут иметь значение…»
«Глупо сразу лезть в занозу. За ознакомление, так и быть, распишусь. А там сориентируюсь… по ходу пьесы».
— На! — Каблуков щёлкнул понтовой авторучкой.
— Своя есть, — упрямство, проявленное Маштаковым, заслуживало лучшего применения, он понимал это, но перебороть себя не мог.
Удостоверить факт производства следственного действия предстояло парочке пенсионеров. Кого ещё мог отловить участковый по месту жительства в восемь утра пятницы?
Пожилую женщину с первого этажа Маштаков знал, они не только здоровались при встрече, но иногда также обсуждали животрепещущие темы роста коммуналки и обустройства придомовой территории. Клавдия Егоровна подкармливала бездомных кошек, сердобольно приговаривая: «Мне их, сироток, жалко». Продуманка-дочь повесила на неё контроль за масштабным евроремонтом в купленной для своего семейства квартире. По выходным дочурка наведывалась на красной «мазде» с инспекторской проверкой.
Вторым понятым был сосед снизу — тщедушный колченогий дедок. Сизым губчатым носом, лохматыми бакенбардами и суетливыми манерами он напоминал одного из персонажей Чарльза Диккенса. Всякий раз, сталкиваясь с ним возле лифта, Маштаков зарекался если не перечитать, то хотя бы пролистать «Записки Пиквикского клуба», чтобы вычислить наконец литературного двойника забавного соседа.
Каблуков накоротке растолковал понятым суть их миссии. Вторя тезисам блюстителя закона, Клавдия Егоровна кивала головой. При слове «изнасилование» она испуганно ахнула, запечатала рот сморщенной ладошкой и прошептала «Господи Иисусе». Отныне в её патриархальном сознании одинокий вежливый сосед сделается олицетворением темных сил.
«Диккенсовский персонаж» реакции не проявил, вероятно, он был глуховат.
— До начала обыска предлагаю добровольно выдать предметы, документы и ценности, которые могут иметь значение для уголовного дела! — какие именно Каблуков не конкретизировал. — А также предметы, изъятые из гражданского оборота. Наркотики, оружие, боеприпасы. Пистолетиков больше не находил, Михал Николаич?[102] Не слышу?!
— Выдавать нечего. Противоправных действий не совершал, — Маштаков отчеканил угрюмо и категорично.
Процесс пошёл. Следователь выбрал себе делянку по профилю. Усевшись за столом, с видом заправского ревизора начал листать бумаги. Щёлкал «мышкой» компьютера, открывал, быстро просматривал и закрывал файлы.
Сутулов шмонал библиотеку. Выбирал книгу потолще, опрокидывал корешком вверх и усердно тряс, держа обеими руками за «корки». Шелест страниц, к варварскому обхождению не привыкших, человек с воображением мог воспринять, как проявление недовольства.
Взор подполковника притянула стоящая на полке открытка-раскладушка. На гладком белом картоне золотом были вытиснены обручальные кольца, а под ними — целующиеся голубки.
Сутулов раскрыл открытку. Каллиграфическим почерком (буковки украшены засечками и затейливыми завитушками) «Дорогой папа», в скобках уточнённый, как «Михаил Николаевич», приглашался на церемонию бракосочетания. Подписантами значились Дарья и Павел. Дата торжества была не за горами.
«На тюрьме тебе свадебку устроят. Сойдёшь за невесту», — ухмыльнулся Сутулов, небрежно швырнул приглашение обратно на полку и подмигнул хозяину квартиры.
Тот стоял, опершись о подоконник поясницей и туго заплетя на груди мускулистые руки. На происходящее Маштаков заставлял себя взирать с чёрствым выражением лица. Ситуация, когда чужие лапы бесцеремонно роются в твоих вещах, была омерзительна. Хотелось или в грызло заехать самому борзому из сыскарей, чтоб не подмигивал, или, как минимум, обложить всех матом.
Нельзя. На провокации поддаваться нельзя. Малейшая агрессия будет квалифицирована как административка. Материал состряпают — пальчики оближешь, самый добрый судья меньше десяти суток ареста не нарежет.
Локация «грязное белье» досталась Малову. Начал он со спального места, которое хозяин, видимо, не успел убрать. Простыня была сгружена, измята подушка, плед — в шотландскую, красно-чёрную клетку — сполз с дивана на пол.
Надо отдать должное Саньку, шурудил он деликатно. Простыню эффектным взмахом за угол, чтоб парусом надулась, не сдернул. Сложил постельное на подлокотнике. Бельишко, к слову, оказалось чистым. Впрочем, Малов небрезглив, при необходимости он и обоссанное наизнанку вывернет.
Выученик оперов старой школы, он привык работать на совесть. Оправдывая прозвище «Мужичок с ноготок», перемещался легко и практически бесшумно. Скользнув вдоль стены, заглянул за диван. Приподнял сиденье, под которым обнаружился вместительный ящик, перебрал его содержимое. Снял крышку с картонной коробки. Там оказалась зимняя обувь, и только. Вернул крышку на место, сиденье плавно опустил.
Ладонью проинспектировал, нет ли нычки в теснине под выпуклыми диванными подушками. Хоп! Из щели между основным сиденьем и оттоманкой двумя пальцами, как пинцетом, извлек скомканную тряпочку чёрного цвета, встряхнул. Тряпица оказалась женскими трусиками.
— Вот, — глухо прокомментировал находку. — Надо? Не надо?
— Михал Николаич, чьи труселя? Не твои? — как малое дитятко, возрадовался Каблуков.
— Не-а, — Маштаков хотел изобразить пофигизм, но рот его перекривило от напряжения. — Я стринги предпочитаю.
— Господи, срам-то какой, — Клавдию Егоровну постигло новое потрясение.
— Шутить изволите? Ну-ну, — следователь многообещающе хмыкнул и дал отмашку Малову. — Изымаем! Вот сюда клади.
Сутулов, завершив выборочный досмотр книжного стеллажа, обнаружил, что Белобрагин с Зыковым простаивают. Отозвал их в сторонку пошептаться. Молодой убойщик сказал: «понял» и мухой покинул квартиру. Участковый покобенился, давая понять, что подполковник ему не начальство, но в итоге тоже ушлёпал.
На поквартирный обход, сложил два и два Маштаков.
Рвение экс-коллег ему не нравилось. И это мягко сказано.
В нижнем ящике письменного стола Каблуков обнаружил старый кнопочный «Samsung» в чёрном пластмассовом корпусе.
— Документы есть на сотик?
— Были, потерял при переезде.
— Значитца, изымаем для проверки. Зарядник этот к нему?
— Да.
Следователь озадаченно потер колючий подбородок. Видимо, наличие у фигуранта зарядного устройства в формируемую им систему доказательств не укладывалось.
— Индивидуальных признаков не имеет. Интереса по делу не представляет! — поразмыслив, Гена прикрылся казённой формулировкой.
Этим его находки не ограничились. В том же ящике стола Каблуков отыскал металлический крест на ветхой матерчатой колодке невнятного цвета. В центре креста имелось миниатюрное изображение бородача в церковном облачении.
— Верой спасётся Россия, — включив настольную лампу, следователь умудрился прочесть едва видимую гравировку на кресте. — Тоже изымем.
Здесь Маштаков встревожился:
— На каком основании?! Вы мне, вроде, «износ» шьёте. Причём тут орден?
— П-проверим по у-учетам по-охищенного, — за Каблукова вписался убойщик.
— Не беспокойся, Михал Николаич, всё, что не имеет отношения, вернём, — следователь привычно играл в объективность.
Сутулов с Каблуковым, очевидные закопёрщики обыскового мероприятия, искали нечто конкретное. Усердствовали всерьёз, даже расписанный под хохлому поднос, новогодний подарок сестренки, в косопадающем свете осмотрели.
Напряжённо перешептывались:
— Там глядел?
— Глядел.
— А там?
Волнение поулеглось в душе Маштакова, вернулась способность анализировать. Разумеется, он понял, каким ветром надуло эту «зондеркоманду».
«Ай да Александр Михалыч! Ай да лицедей! Но с какой скоростью они сорганизовались! Шумахер позавидует».
Не найдя желаемого, Сутулов с Каблуковым не расстроились. Всё равно обыск получился результативным, есть, что в клюве начальству принести.
К женским трусам и кресту присоединились глянцевый журнальчик «Наши жены» с голой красоткой на обложке и DVD-диск с фильмами Тинто Брасса.
— Любим порнушку, Михал Николаич? — игривое настроение Каблукова не покидало.
В ответ — тишина, густо настоянная на презрении.
Ещё забрали непросохший после стирки спортивный костюм.
Маштаков контролировал, чтобы изъятое упаковали. Причём, раздельно. И чтобы понятые расписались на бумажных полосках с оттисками круглой печати для пакетов, ими следователь опечатал свертки.
— «Адидас» мой не сгноите по забывчивости. Влажный ещё.
Вернулся стиляга Белобрагин и припал к уху Сутулову: «шур-шур-шур».
Подполковник встрепенулся:
— А п-по-очему в-вы с-скры…скрываете, ч-что у ва-ас есть га-араж?
Резкие переходы Сутулова от приятельского «ты» к официальному «вы» подчинялись правилам игры в «холодно-горячо». Сейчас, вероятно, потеплело.
— Кто меня спрашивал?! — фыркнул Маштаков. — И никакой это не гараж, а хозблок.
— Его то-оже н-на…надо о-обыскать, — убойщик адреснулся к Каблукову.
— Какие проблемы? Отражу в протоколе — обыск продолжен там-то и там-то, — Гена, процессуально независимое лицо, седалищем чуял, что сегодня конкретно его день.
Ситуация развивалась по трафаретной схеме.
Когда был подписан протокол обыска, прозвучала фраза:
— Поехали в отдел!
Множество раз Маштакову доводилось произносить эти слова самому. Возражений от граждан, как правило, не поступало. Артачились или пьяные, или чересчур умные. Остальные в поездке в милицию опасности не видели. В самом деле, почему бы не ответить на вопросы, возникшие у представителей власти? Но в половине случаев торная дорожка приводила в камеру спецприёмника или даже ИВС. Комфортность апартаментов зависела от серьёзности претензий принимающей стороны.
Маштаков размышлял над линией поведения. Можно упереться рогом. Сказать: «Вызывайте повесткой». Однако следователь под боком, он десять повесток на коленке выпишет и постановление о принудительном приводе в придачу. И милиционеры получат полное право скрутить неслуху ласты. Артачиться — не вариант.
— Дайте хоть одеться что ли.
— С-со…сорок пя-ать с-секунд. В-время по-ошло!
Наряжался под приглядом убойщиков. Остальные к этому времени свалили.
Выключил компьютер, притворил окно на лоджии.
— Надолго уезжаю? Газ перекрывать стоит? — пустил пробный шар.
— Бе-ез п-понятия, ск…сколько у-у сле-едователя во…вопросов. М-мое де-ело ма-аленькое, — Сутулов с понтом подобрел.
Тёртый калач, он знал — до приезда на свою территорию драконить клиента не стоит. Зачем создавать лишние проблемы? Пусть всё идёт по любви и согласию. До нужного момента.
— Вот это я понимаю! Вот это сервис! — притворно восхитился Маштаков на улице, увидев, на каком лимузине ему предстоит прокатиться.
Уселся он позади водителя, Сутулов, покряхтывая, залез на соседнее сиденье.
— А с другого бока кто меня зафиксирует? Вдруг, это самое, выпрыгну на ходу? — Маштаков не унимался.
Ответом шутнику был щелчок — сухой и резкий. Кнопки блокировки дверей сработали синхронно.
Сидевший за рулем Белобрагин, рванув с места, включил магнитолу. Стереосистема по крутизне соответствовала тачке. Чистый и мощный звук пролился из динамиков, установленных в передних дверях. Акустика рождала иллюзию живого звучания, раскладывала инструменты так, что, если закрыть глаза, ощутишь сцену на расстоянии вытянутой руки.
Сперва лирично текла классическая композиция. Её прервал забойный рэп. Напористый мужской речитатив начал доказывать что-то супер-пупер важное поверх гитары и барабана. Вникнуть бы в суть претензий, ан слишком давно окончил Маштаков школу с углублённым изучением английского языка. Из багажника выдавал объемные басы сабвуфер. Бумм… бумм… бумммм…
Музло негритянских кварталов избавило от попутной вербальной разминки. Подарило возможность сэкономить силы для грядущей схватки.
Удивительно, что рэпу не воспротивился Сутулов, хотя формат однозначно был не его. Ему бы под газмановских «Господ офицеров» скупую слезу пролить или оторваться под разухабистый блатняк группы «Бутырка».
Припарковались на Ворошилова. Въезд личного транспорта сотрудников на территорию УВД был запрещён. Кроме узкого круга избранных, разумеется.
Ворота закрыты, прошли через КПП, наискось пересекли двор. Антураж в нём прежний, только раньше все казалось масштабнее. Странно, ведь не ребёнком здесь обитал.
По-прежнему сумрачно в фойе. По левую руку — огромное, в потолок, тонированное стекло, на котором над ставшими символом МВД цифрами «02» изогнулась надпись «ДЕЖУРНАЯ ЧАСТЬ». Для придания объема жёлтые буквы по контуру обведены коричневым колером.
На противоположной стене закреплена мемориальная доска в честь погибших при исполнении. Крайней высечена фамилия инспектора ДПС с датой смерти 10 марта 2000 года.
Маштаков на ходу отметил — мысли о том, что замыкать список могла его фамилия, не возникло. Прежде такая сентиментальная думка срабатывала на автомате. Правильно говорят: «Время — лучшее лекарство».
Ужасно не хотелось пересечься с кем-то из знакомых. Пусть и не в браслетах ведут, но спереди и сзади — деловитые оперативники. Классика жанра. Мимолетная встреча непременно обрастёт слухами: «Приволокли пьяного, с разбитой мордой, позорище». В ментуре каждый второй — сказочник похлеще Андерсена.
Убогость интерьеров, не знавших ремонта с прошлого века, удручала. Когда проходили мимо туалета, аммиачная вонь понудила зажмуриться. Призовое место в конкурсе на самый загаженный сортир гарантировано…
На площадке меж этажами милиционер, вооружённый отверткой, копался в розетке. Ого, Гошан Алебастров уже майор!
Алебастров начинал участковым на Эстакаде, потом каким-то макаром с сохранением должности прибился к службе тыла. Возможно, переводу на теплое местечко профильная фамилия поспособствовала.
По стечению обстоятельств он стабильно попадался Маштакову именно в этой точке. И каждый раз был занят починкой розетки. Вечно напряжённый затылок, аденоидное сопенье, обмундирование второго срока носки. Менялись только погоны. Летёха, старлей, капитан и вот теперь целый майор. Нехилую карьеру можно построить вокруг одной розетки.
Флегматичный Гоша был неимоверно силён физически. Раз в год он напивался до зелёных помидоров. И тогда зверел. Бросался в драку и лупил жертву с намерением искалечить. Протрезвев, каялся и слёзно молил о прощении.
Убойщики не к себе отвели Маштакова, а на третий этаж. В кабинет оперов «южной левой» зоны.
Там эстафету принял Малов. Географически он ютился в углу, зато был владельцем персонального стола. Точнее столика — однотумбового, маленького, какие покупают для первоклассников. Ободранную стену над ним декорировал красочный глянец с Криштиану Роналдо. Великий футболист был запечатлен в момент празднования очередного забитого гола. На смуглом лице потомка конквистадоров — взрыв эмоций.
Санёк Малов — не диванный болельщик, в «нулевые» он катал мяч за сборную областного УВД.
На тумбочке блямкнула крышка чайника, мутная струйка пара из-под неё косо вырвалась.
— Горяченького, Николаич? Завтрак-то мы тебе обломали, — фразу оперативника можно было расценить, как реверанс.
— Наливай! — пить из залапанного стакана отдающую ошпаренным веником жидкость, прикинувшуюся чаем, не хотелось, но отвергать руку дающего нельзя.
— Сколько вас, Саня, сейчас на зоне? — к главной теме следовало перекинуть нейтральный мостик.
— Живых трое, один некомплект.
— Ты — старший?
— Заточкой не вышел, — Малов горько усмехнулся. — Простой опер.
— Ни фига себе. А старший кто тогда?!
Удивление Маштакова было искренним. Санёк десятку чистыми оттянул на оперативной работе. И годами он не пацанчик.
— Сердюк у нас старший.
— Не знаю такого деятеля.
— Да знаешь. При тебе, Николаич, он стажёром бегал. Серёга Сердюк. Ну?!
— Что-то припоминаю, — общая тема обозначилась, её следовало распедалить.
Не судьба. Мысли материализуются, а слова тем паче. В кабинет ввалился пресловутый старший о/у Сердюк.
— Чаи гоняете?! — предъявил с порога.
Малов в ответ хмыкнул и закинул ногу на ногу.
— Здравия желаю, Сергей Тимофеевич! — Маштаков почтительно привстал со скрипучего стула. — Поздравляю, это самое, с заслуженным повышением.
От неожиданного пассажа Сердюк смутился. И ничего лучше не нашёл, как присоединиться к чаепитию.
Его большую кружку украшал девиз: «В пиве — сила! В воде — микробы!»
— Совершенно нечего возразить, — одобрил слоган Маштаков, игнорируя красноречивые взгляды Малова.
Тот одновременно возмущался и восхищался лицедейством бээсника.
«Вот исполняет старый! Реально волк в овечьей шкуре».
Маштаков предположил, что здесь плющить его не будут.
Не то амплуа у старшего опера «южной левой». И фактура не та. Щупловат, плечики вперёд вывернуты, шея, как у цыплёнка. Ещё под машинку подстригся по кой-то хрен. Типаж «бухенвальдский крепыш».
Но строит из себя грозу преступного мира. Бровки хмурит, глазки щурит, пальцы — веером, через слово — жаргон.
Щелчком по дну пачки Сердюк выбил сигарету. Прикусил хищно фильтр, клацнул зажигалкой. Маштакову пыхнуть не предложил. Некурящий Малов с бурчаньем распахнул скрипучую форточку.
На столе Сердюка на самом виду — фото пухлощёкого младенца в фигурной рамке. Похерены, стало быть, мудрые заветы Вадима Львовича Птицына, запрещавшего подчинённым афишировать уязвимые места перед визитёрами служебных кабинетов, судимых среди которых — половина, а то и больше.
Ход событий подтвердил, что в пятидесятом Маштаков чисто на передержке. Сердюк с Маловым его не грузили, не разогревали, не нагоняли жути. Стратегия однозначно разрабатывалась в других кабинетах.
Маштаков решил протестировать длину поводка. Встал. Шевельнул лопатками, поморщился, дескать, спина затекла.
— Схожу, отолью.
— И я за компанию! — подхватился Малов.
«Ясненько, — вздохнул экспериментатор. — Ладно хоть к батарее не пристегнули».
Для служивых людей часики тикают особенно быстро. Чтобы не гробить рабочее время вхолостую, Сердюк взялся приводить в порядок ОПД по зависшим грабежам, а Малов — отказывать материал, по которому истекал срок.
— Николаич, подскажи, как на малозначительность соскочить? — если выпадал шанс воспользоваться чужими мозгами, Санёк им не пренебрегал.
Пожаловал, наконец, следователь, упыхавшийся до испарины на лбу, щёки цвета перезрелой малины. Извинился, что заставил ждать. Якобы он по другому делу «пожар тушил».
— Пошли в ОРЧ, — перевёл дух Каблуков, — там… уф… места больше.
Зональники выдохнули с облегчением. Баба с возу — кобыле легче.
Старательно зарабатывая включение в сводку о раскрытии тяжкого преступления, Малов набился в провожатые.
В сумраке изгибистого коридорчика Маштаков запнулся о торчащий клочок линолеума. На правую ногу! Обесценивая дурную примету, торопливо поплевал через левое плечо. Тьфу, тьфу, тьфу!
В МРО ему указали на гостевой диванчик, и он послушно опустился на сиденье — низенькое, засаленное до блеска и варварски продавленное. Сжал коленями сцепленные в замок руки, потупил взор. Серьёзность ситуации не располагала к разглядыванию интерьера, а тем более к хохмочкам.
Напротив за столом обустраивался следователь. Пискнул, а затем угрожающе загудел компьютер, наглядно демонстрируя возросший уровень материально-технического снабжения МВД.
Сутулов в тамбурочке пошушукался с Маловым, после чего Санёк слинял. Смачно лязгнула защелка врезного замка. Отсек задраен. Никто не помешает разговору по душам.
«Десять часов сорок семь минут», — отметил Маштаков по наручным.
Он пытался сохранить голову холодной.
— Будете допрошены в качестве свидетеля, — Гена ненадолго включил функцию «официоз». — Предупреждаю об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний и дачу ложных показаний.
В идеале предупреждение по статьям 307–308 УК РФ доводится под роспись незамедлительно. Так и делали, когда допросы протоколировались на бумажных бланках. Сейчас текст, как правило, набирается на компьютере. По окончании допроса следователь распечатывает протокол, и свидетель расписывается во всех нужных графах. Соответственно, если фигурант впоследствии вздумает отказаться от показаний, он может на голубом глазу заявить, что предупреждался о необходимости говорить правду не до, а после допроса. Его инсинуации создадут проблемы, но на одном таком утверждении суд не признает доказательство недопустимым.
Своим процессуальным статусом Маштаков не обольщался. К простым свидетелям СОГ спозаранку с обыском не заваливается. Простых свидетелей оперативный сотрудник, у которого табельный ствол в кобуре, в гальюн не водит. Так работают потенциального подозреваемого, которого считают весьма и весьма перспективным.
Каблуков начал с общих вопросов. С кем живешь, один, понятненько, где работаешь, занимаюсь творческой деятельностью, нет, официально не трудоустроен, понятненько, на какие средства существуешь, сбережения, понятненько… Какой у тебя обычный распорядок дня, какие обычные маршруты движения…
От общего перешёл к конкретике, держа перед глазами вопросник. Смотри-ка, основательно натаскали балбеса понимающие люди.
Две конкретные даты текущего года интересовали следствие. Одиннадцатое мая (утро) и шестое сентября (вечер).
— Вот это задачка!
— Может календарь тебе дать?
— Зачем? Я на завод не хожу, у меня все дни одинаковые. Одиннадцатое мая и шестое сентября, значитца? Оба дня — пятницы? Не-а, ничем эти числа мне не знаменательны. Находился дома один. Выходил на прогулку и в магазин. Закупаюсь по утрам. Не каждый день, по мере надобности. Велосипед в собственности имею. Вы ж его в протокол вписали. Катаюсь всегда утром, можно сказать, ежедневно. Не езжу, если только погода плохая. Ну, там дождь или грязь.
Шаг за шагом добрались до женских трусов, найденных в диване.
— Не знаю чьи. Да, я разведён. Давно, шесть лет назад. Побольше даже, шесть с половиной что ли. Живу один. Есть ли постоянная женщина? Хм. Не буду отвечать на этот вопрос. Почему? Не хочу. Имею ли случайные связи с женщинами? И на это отвечать не стану. Да, вот так категорично. Будете ставить вопрос об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний? Бога ради. Не считаю, что нарушаю закон. Вы сами только что разъяснили мне пятьдесят первую статью[103]. Давал ли я кому-либо в этот период ключи от своей квартиры? Не давал. Полагаю, что в моё отсутствие никто проникнуть в мою квартиру без моего ведома не мог. Откуда тогда взялись трусы? Не знаю. Какие у меня предположения? Ну, может, на мебельной фабрике засунули. Или в магазине. Типа, прикололись…
Дописав очередную фразу, следователь перестал барабанить по клавиатуре и уткнулся в шпаргалку. Повисла тишина, в которой совсем рядом раздалось сдавленное покашливание, а затем — возня.
Маштаков рефлекторно обернулся. Никого. Подумал: «глюки», но спустя минуту шебуршанье повторилось. Маштаков навострил слух. Звуки однозначно доносились не из коридора, их бы не пропустила запертая дверь. Источник был близко.
Пока Каблуков, наморщив ум, протоколировал ответы, Маштаков аккуратно озирался. В полутора метрах от него находился встроенный шкаф кустарного производства. Дверцы его были прикрыты, в узкой щели чернел мрак. По ходу дела, подозрительное копошение доносилось из недр означенной мебели. Можно, конечно, списать на мышку-норушку, их в родной милиции хватает. Однако мыши не обучены кашлять. Внимание! Тишина в студии! Очередное «шу-шу» раздалось конкретно в шкафандре. Его сопроводил тягучий человеческий вздох.
Сутулов к таинственным звукам отношения не имел. Он находился во втором, большом кабинете убойщиков, отделенном тамбурком. Судя по блямканию ложечки о стекло, сменившимся блаженным хлюпаньем, подполковник мирно чаевничал.
Отдельно был задан вопрос:
— Совершали ли вы (опять ввинтилось официальное обращение!) когда-либо нападения на женщин с целью их изнасилования?
Ответ поступил отрицательный, в категоричной форме.
Дело близилось к финишу. Разговорить допрашиваемого следователь не пытался, соответственно, у Маштакова не возникло повода набросить, чем же вызван повышенный интерес к его скромной персоне.
Гена кликнул курсором на печать, принтер в ОРЧ был старенький, но лазерный, погудев, он исправно выдал три листа, испещрённых шрифтом «Times New Roman».
— Читай.
Маштаков погрузился в чтение. Погрешности орфографии и пунктуации игнорировал, вникал исключительно в содержание. Показания изложены были корявато, но суть их не искажена. Места, где надо расписаться, следователь для удобства пометил «галками».
— Под текстом пиши — «с моих слов записано верно, мною прочитано».
— Я помню.
Пересев к столу, Маштаков вооружился ручкой.
Каблуков, вознаграждая себя за усердие, закурил. Дымил безмятежно и спохватился только, когда процедура написания клиентом фразы из семи слов, из которых одно — предлог, а два — местоимения, затянулась до неприличности.
Порывисто встал, заглянул в документ:
— Ты чего там строчишь, писатель?
— Замечания. Вы мне сами разъяснили такое право.
Гена озадаченно засопел. С трудом дождался, когда Маштаков поставит точку. Сцапав протокол, читал и, будто клоп, наливался изнутри кровью.
— Байда какая-то! Зачем байду такую писать?! «Во время допроса из встроенного шкафа отчётливо раздавались кашель и…» Не понимаю, чё за слово… Это ты «ша» так пишешь? «…кашель и шевеления. Полагаю, что в шкафу находился человек, которому я был негласно предъявлен для опознания». Ты чего, в натуре, с дуба рухнул?!
На шум прибежал Сутулов, прочёл и тоже осерчал.
— К-какое т-тайное о-опозна-ание?!
— Покажите, что у вас в этом шкафу. Если я не прав, с меня литр!
— Еще ч-чего те…тебе по….показать? Б-борзометр, г-гляжу, з-за-ашкаливает! В н-на…натуре!
— К отоларингологу сходи, писатель! А лучше к наркологу! Белочка к тебе пришла! — нештатная ситуация сулила следователю проблемы. — Давай так. Я перепечатаю последний листок, и ты подпишешь по-человечески. Без вот этих фантазий своих.
— Нет… Не буду, — волнение теснило грудь, Маштаков урезонивал нервы, зная, что следующая стадия — выплеск эмоций, состояние, когда тебе сам чёрт не брат.
Каблуков ждал подсказки от Сутулова, но убойщик развел руками, вопрос в его понимании был чисто следственный.
С учётом обилия задач, стоявших на повестке дня, одна срочней другой, правоохранители решили не обострять ситуацию. Пускай дитятко потешится!
— У-уши п-про….про-очисти, — снисходительно усмехаясь, дал совет Сутулов.
— Я сейчас выпишу постановление об отобрании у тебя… у вас образцов крови для биологической экспертизы, — объявил Каблуков.
Он уже настроился на вязкий спор, в котором его шансы победить были заведомо невелики. Закон прямо не запрещает принуждать свидетеля к сдаче экспериментальных образцов. Загвоздка в том, как эту норму реализовать. Вариант представляется единственный — милиционеры приёмами «самбо» фиксируют брыкающегося свидетеля, а специалист с помощью шприца забирает у него из вены кровь. Но ни один медик на подобную процедуру, очень смахивающую на гестаповскую пытку, не подпишется. Да и сотрудники милиции тоже. А вдруг игла сломается? И наступят негативные последствия для здоровья гражданина, который по уголовному делу свидетель всего-навсего. Кто крайним будет?
Удивительно, но Маштаков в занозу не полез.
— Где сейчас кровь берут?
— В КВД[104], с ними договоренность.
— Чего с вами делать? Поехали.
В провожатые ему определили убойщика-мажора. Тот прибежал откуда-то, дожевывая венгерскую ватрушку. Замаранные творогом губы возводили в абсолют его сходство с игрушечным пупсом.
Когда Белобрагин с Маштаковым ушли, подполковник распахнул створки шкафа.
— Ты ч-чего на-ас п-палишь, Та-амара!
Женщина, багровая, насупленная, держась за широкую поясницу, трудно поднималась с перевернутого ведра.
— У вас тут пылища, а у меня аллергия, к вашему сведению. И духота… уфф… За малым сознание не потеряла. Помогите-ка вылезти. Затекло все…
— Д-давай ру…руку, — Сутулов проявил галантность.
— Ну, чего скажешь, Тамара? — следователь заглядывал потерпевшей в глаза. — Он?
— Вроде-ка голос похож, а вроде и нет. Он такие слова, как тогда, нынче не говорил. Если б вы заставили его такие же слова говорить… Ругаться там, обзываться…
— Но всё-таки похож по разговору?
— Немножко. Ой, ребята, дайте водички, в горле пересохло.
В кабинете межрайпрокурора стартовал мозговой штурм. Инициировал рабочее совещание Кораблёв, креативная версия принадлежала ему.
Аркадьич, избравший для себя роль мудрого арбитра, вольготно развалился в высоком кожаном кресле под двуглавым символом государственности. Пиджак расстегнут, верхняя пуговица кремовой рубашки — тоже, узел брендового галстука ослаблен.
Прокурор не в восторге от напряга в канун выходных. При этом особых причин для беспокойства не видел, что логично, ведь персонально ему аврал не грозил.
Есть, есть плюсы в том, что следаки отделились, виртуально констатировал Аркадьич, не без ехидства продолжая: самостоятельности захотели? Дерзайте! Если ошибётесь, мы поправим. Ну, а накосячите — накажем, не обессудьте. Мы теперь — надзор в чистом виде, за раскрываемость не в ответе.
За приставным столом, на том месте, где много лет восседал Кораблёв, обосновался на правах первого зама Самандаров. Больше прежнего полысел Рафаил и заметно округлился, тугие щеки превратили в щёлки и без того раскосые глаза. Он тоже в костюме и при галстуке, должность обязывает. Пора растянутых свитеров с кожаными заплатками на локтях и потёртых джинсов канула в лету.
«Допник» по гаишникам накалил межведомственные отношения. Тем не менее, собравшиеся усердно делали вид, будто в состоянии отделять мух от котлет. Сфокусировались на серийщике.
Перед Каблуковым — стопочка тощеньких дел в бэушных корках. У Гены репутация посредственного следопыта, ставить на него вынудили обстоятельства.
Оперативные службы представлены Сутуловым, единственным и неповторимым.
Личность фигуранта обязывала сузить круг посвящённых. Старые симпатии могли на корню загубить отработку версии.
— Абстрагируемся от персоналии, — предложил Кораблёв, — и от рассуждений, мог или, наоборот, не мог хорошо нам всем известный Маштаков Михаил Николаевич совершить эти изнасилования. Сделаем вид, будто его не знаем, и будем препарировать фактуру. Имеются у нас основания подозревать конкретного гражданина? Имеются доказательства? Наверное, на данном этапе я обладаю максимумом информации, поэтому начну. Нет возражений?
— Назначаю тебя докладчиком, Александр Михалыч, — прокурор напомнил о своём статусе координатора правоохранительных органов.
Его рука, завершая барственный жест, нырнула за борт пиджака от «Venzano». Осторожненько Аркадьич помял живот под рёбрами. За обедом он переусердствовал с острым и солёным и сейчас «выслушивал» упрёки поджелудочной.
Монологруководителя СО получился содержательным:
— Маштаков живёт в том районе, где зафиксировано большинство нападений. Живёт один, не работает, то есть полностью бесконтролен. У него есть велосипед, а мы сошлись во мнении, что преступник передвигается именно на велосипеде. Сочетает, так сказать, мобильность и бесшумность. Общие приметы Маштакова — возраст, рост, телосложение, физическая подготовка — бьются с теми, что нам дали потерпевшие. Совпадает даже такая мелочь, как абсолютная трезвость. Женщины по всем четырнадцати эпизодам говорят — запаха алкоголя от злодея не было, а Маштаков больше года на кодировке. То есть, пальцем в небо мы не тычем. Алиби по тем эпизодам, которые к нему примеряются, у Маштакова нет. Таким образом, основания для подозрений вполне достаточные. Перехожу к доказательствам. Вчера я своими глазами, в здравом уме и твёрдой памяти будучи, видел в его квартире заколку для волос. Такая же, пластмассовая, коричневая, пропала у потерпевшей Певчих, это майский эпизод. При обыске заколку не нашли. Наверное, Маштаков заподозрил неладное и избавился от улики. Спрашивается, если ты чист, зачем поспешно заметать следы? Вместо заколки нашли другой вероятный трофей — женские трусы, они были спрятаны в диване. Аналогичные, тоже чёрного цвета, пропали в эпизоде от шестого сентября, где потерпевшая у нас Жилкина. Что это за трусы, Маштаков не может объяснить. Ключи от квартиры имеются только у него. Он сказал под запись, что посторонние проникнуть к нему не могли. Сваливать не на кого. Это не все. В его сарае обнаружены белые хэбэ перчатки с пупырышками пэвэха[105]. Такие же фигурируют во всех эпизодах. В сарае Маштаков строгал доски. А от маньяка, это нам по последнему эпизоду Шорох говорит, да и не только она, как раз пахло свежей древесиной. Сколько я уже пальцев загнул? Пять? Идем дальше. Маштакова негласно показали Жилкиной. Владимир Борисович, что сказала потерпевшая по результатам оперативного опознания?
— Г-голос по…похож, — о сомнениях, высказанных женщиной, подполковник умолчал.
— На официальном опознании Жилкина не подкачает?
— С-скажет, как на…надо.
— Но смотрите, безо всяких там подсказок.
— С-само собой.
— Геннадий Викторович, — Кораблёв повернулся к следователю, — нужно срочно провести с Жилкиной опознание трусов. Она где сейчас?
— В кабинете у меня.
— Запиши.
Каблуков, зная, что шеф не принимает ответа: «я запомнил», крупно вывел в ежедневнике «труселя».
— Мы, конечно, назначим экспертизу по выделениям на трусах, чтобы привязать их к Жилкиной объективно. В понедельник увезём в Андреевск. Но сделают её не быстро. Идем дальше. Кровь у Маштакова взял, Геннадий Викторович?
— Да.
— Как он отреагировал?
— Никак. Молча поехал.
— По какому из дел есть сперма, пригодная для сравнения?
— Э-э-э… Не помню, Александр Михайлович…
Кораблёв раздул ноздри, но от выговора подчинённому воздержался, не одни были.
— Быстро выясни и назначь дополнительную биологию. Я через криминалистов договорюсь, чтобы её без очереди сделали, ну или хотя бы в начало очереди продвинули.
Следственники углубились в дебри своей кухни. Остальные заскучали.
— Всё-всё! — спохватился Кораблёв. — Наши вопросы отдельно будем решать. Давайте просчитаем, что даст задержание, если мы на него, конечно, пойдем.
— В-внутрика…к-камерная р-ра-азработка! — Сутулов смотрел на мир просто.
— Как его разрабатывать? Он же бээсник.
— Сотрудником он был сто лет назад, — уставший молчать Самандаров ворвался в разговор, не смущаясь, что оперативная работа предметом прокурорского надзора не является. — Бээсником его можно не считать. Тем более, он судимый. Ничего не мешает кинуть его в общую камеру. Владимир Борисыч, готовьте рапорт, я подпишу. «Человек»[106] есть под него?
— За-акажем в о-области.
— Хорошо. Готовьте на всякий случай, — Кораблёву идея не особо понравилась, но отвергать инициативу он счёл непедагогичным. — Геннадий Викторович, нам с тобой ещё до конца дня обыск узаконить надо.
— Как я все успею-то, Александр Михалыч?!
— Подключай Ливанова. Скажешь — моё указание. В одном кабинете сидите, он должен быть в теме. По ходу пьесы у меня ещё одна идея возникла! Шорох коленкой ударила злодея по яйцам. Маштакова надо освидетельствовать. Если обнаружим кровоподтёк на гениталиях, это будем хорошим доказательством. Записывай, записывай, Геннадий Викторович. Это тоже сегодня надо сделать.
Погрустневший Каблуков нарисовал в столбике мероприятий большую цифру «7» и начал её яростно заштриховывать. Наполеоновские планы на пятницу-развратницу накрылись медным тазом. Без него верные друзья и веселые подруги будут катать шары в боулинге, петь в караоке и пить крафтовое пиво.
Аналогичную проблему поднял Сутулов:
— Мы т-т…то-оже в-вдвоём с-с Олегом не п-потянем. Н-надо р-розыск при…привлекать.
— Не навредим, Владимир Борисович? — Кораблёва данный вопрос беспокоил. — Борзов — близкий приятель Маштакова. Как начальник КМ, он может изнутри поломать нам всю затею. И сделает так, что потом ему хрен предъявишь.
— Однозначно Сан Саныч поломает! — всплеснул руками Самандаров. — Надо Каленова задействовать. У него зуб на Маштакова, тот в двухтысячном в своём кабинете, в дымину пьяный, изнасиловал Олесю Семёркину из дознания. Которая сейчас, если, кто не знает, Калёнова. Олеська заявлять тогда не стала, побоялась позора. Информация стопудовая!
Зампрокурора вывалил дурно пахнущий компромат в своём безапелляционном стиле. Зная его любовь к гиперболе, Кораблёв в достоверности усомнился, но рациональное зерно из услышанного извлёк.
— Согласен, зайдём через Калёнова. Он преподнесёт ситуацию Борзову в выгодном ключе. Геннадий Викторович, вызывай начальника уголовного розыска.
— Ко мне он быстрее прискачет! — Рафаил принялся тыкать коротким заусенчатым пальцем в сенсорную панель телефона.
Опять у него новый мобильник, механически отметил Кораблёв. Теперь андроид. Такие, вроде, и продавать-то в России ещё не начали?
Самандарова стремительный аллюр скачки устраивал. Его планам не смог помешать бы даже камнепад.
В восемнадцать ноль-ноль он полетит на мойку, где в связи с цейтнотом ограничится «экспрессом» — кузов, колёса, диски.
Потом доскочит до высотки на Маршала Устинова. Заценит парочку квартир, выставленных на продажу застройщиком. Почему, спрашивается, нигде не работающий, ранее судимый, закодированный от пьянства Маштаков в элитном доме проживает, а заместитель прокурора ютится в однушке с восьмиметровой кухней?! Несправедливо. Давно пора сделать решительный шаг к улучшению жилищных условий!
Финиширует вечер визитом к даме сердца. Мадам лелеет мечты на законный брак с достойным членом общества, в связи с чем пытается такового приручить. Она, безусловно, заслуживает внимания как вариант. При разводе дама не была обижена материально, заведует маленькой, но рентабельной турфирмочкой, так что иждивенкой на шее не повиснет. Мальчишка её учится в одном из столичных вузов, на втором что ли курсе, ломоть практически отрезанный. Красивая, ухоженная. Сорок два года, заводить ещё одного спиногрыза не потребует, поезд ушёл. Дом у неё полная чаша, всегда уютно в нём и вкусно. Лишковато заумного трёпа про искусство и эзотерику, но Рафа рассчитывает отучить женщину от пустословия, направив энергию в русло прагматизма. Для начала собирается убедить её весной распахать половину приусадебного участка под картошку. Какой прок от всех этих подстриженных газонов? Мы же не англичашки какие-нибудь…
Калёнов себя ждать не заставил. Вошел с уважительным «разрешите, товарищ полковник», переводя классный чин хозяина кабинета в соответствующее его погонам офицерское звание. Держался настороженно, знал, на какие подлянки горазды синие мундиры. Проверки в отношении начальника ОУР по жалобам о применении незаконных методов дознания проводились регулярно. Пальцев на обеих руках не хватит, чтобы подсчитать, сколько раз Роман Александрович прожигал кафтан. Пока ему удавалось отделываться малой кровью — дисциплинарками. Последний строгач спровоцировала также прокурорская бумага. Расписываясь в отделе кадров за ознакомление с приказом о наказании, Калёнов бравировал: «Фигня, до подпола[107] мне ещё долго, успею грехи искупить».
Поздоровавшись со всеми от двери, Калёнов присел на крайний стул. Разумеется, верный нукер Сердюк успел ему доложить об открывшемся сезоне охоты на Маштакова.
В проблематику майор врубился с полуслова:
— Так, Саныча сегодня не будет. Он в губернию уехал. Там Волчукова же на пенсию провожают.
— Юрий Фёдорович на пенсию уходит? — гримаса недоверия исказила симпатичное лицо Кораблёва.
— Ну, да.
— Странно, я вчера вечером с ним по телефону долго говорил, он даже не обмолвился.
Калёнов пожал плечами, резоны высокого начальства были ему неведомы.
— Кого на место Юрия Фёдоровича прочат? — вопрос напрашивался, не задать его руководитель СО не мог.
— Обязанности Сапега исполняет. Кого назначат, не знаю.
По основной теме начальник розыска так высказался:
— Двоих человек дам с «южной левой» и свою «ниву». Хватит? Сам — на звонке. Задерживать этого чертилу будете? Если чего, у нас агентос сильный с этапом заехал. Он пока в простое, можно задействовать.
— Посмотрим, как пойдет, — и вновь Кораблёв дипломатично уклонился от острого вопроса. — Роман Александрович, надо найти судмедэксперта и привезти в отдел. Прямо сейчас.
— Сделаем, — Калёнов огладил ладонью бритый череп, делавший его похожим на персонажа Юла Бриннера из «Великолепной семёрки». — Разрешите идти?
Ассоциация с Бриннером спровоцировала у Кораблёва укольчик совести. Легендарный вестерн он посмотрел с подачи Маштакова, подаренная тем видеокассета недавно попалась при разборе кладовки. В коробку с пыльным старьём, обречённым на выкинштейн, сто восьмидесятиминутная TDK не улетела, вернулась на полку. История…
Запланированное сочли более чем достаточным. Прокурор объявил совещание оконченным, Кораблёва попросил остаться.
Оба схватились за сигареты, как за палочки-выручалочки.
— Ты сам-то как думаешь, — истово затянувшись, Аркадьич густыми струями выпустил дым из ноздрей, — и вправду — Мишка? Чего интуиция подсказывает?
— Да хер его знает, — состояние Кораблёва выдавали жадные затяжки, багровый огонек раздувался и проворно полз к фильтру, сжирая табак. — Мне самому это всё противно. Но доказуху ты сам видишь.
— Вижу. Я при всех не стал говорить. Рафе потом отдельно скажу. Никак он, бляха-муха, свои рубоповские замашки не выкинет. Рапорт на содержание Маштакова в камере с рецидивистами подписывать я не разрешу. Проблемы мне не нужны, а Мишка их устраивает на раз. Выбьет глаз «наседке» или вообще придушит, и отписывайся потом полгода. Завтра всё в силе, Сань? — Буров круто свернул на мирную тему. — В пять в «Бегемоте»? Форма одежды парадная?
— Матч состоится при любой по погоде, — шуточкой Кораблёв закамуфлировал кислое настроение.
— Ты переезд из своего кабинета организовал? Не забыл, что ремонт в понедельник начнется?
— С тобой забудешь, — у Кораблёва от обиды свело зубы, дисконта от старого друга не дождешься.
Прощаясь, обменялись рукопожатием, обоюдно вялым. Смотрели при этом в разные стороны. Трудная неделя опустошила энергетику.
Аркадьич утешался планами на вечерний релакс. С работы он собирался улизнуть пораньше и отправиться всем семейством за город. Его дачный домик, вполне себе скромный, хотя и двухэтажный, при двадцати сотках земли притулился в живописнейшем месте на берегу Святого озера. Программа намечена стандартная — расслабон после трудов праведных. Попариться с дубовым веничком в баньке, смыть негатив и людскую зависть. Жаль босиком по травке уже не походишь, середина сентября на дворе. После бани испить травяного чайку на веранде. Со свойским медком. Набраться сил для субботнего застолья. На сон грядущий глянуть какой-нибудь американский фильмец, наподобие того, под который всплакнул в прошлые выходные, про добрую ушастую собаку с трудной судьбой. И отойти в царство Морфея в неправдоподобной тишине с открытой форточкой, очистив мозги до младенческого состояния. Рядом тихонько посапывает супруга, хранительница домашнего очага…
«А я не дежурю эту неделю?!» — спохватился Аркадьич.
В следующую секунду от сердца отлегло. Кирюша Февралёв дежурит. Его первая недельная вахта в роли зама, пусть мальчишка руку набивает. Впрочем, дежурства теперь у прокуратуры вегетарианские. На криминальные трупы ночь-полночь выезжать не надо. На то есть СК и менты. Согласовывать экстренное возбуждение уголовных дел также надобность отпала. Следаки процессуально самостоятельными стали. Мог ли кто себе представить такую халяву ещё год назад?
К шести вечера Маштаков постиг, что своими ногами из милиции не уйдёт. Ему велено было — сидеть и не возбухать. Коротко и неясно.
Густая чёрная аура, исходившая от «злодейского» диванчика, чьё сиденье до сального лоска отполировали задницы сотен душегубов и насильников, прошедших через убойный отдел со дня его образования, вынуждала ерзать.
Разве усидишь спокойно, когда на параллельных орбитах вершатся события, грозящие определить твою судьбу не на дни, а на месяцы, а возможно, и на долгие годы?
Активное движение шло за стенкой. С резким пристуком захлопнулась дверь в маленький кабинет «убойщиков», изолировав гостя. Через тамбур начался «крестный ход» в кабинет, что побольше. Первый пошёл… второй… третий… четвёртый, судя по цоканью каблучков, оказавшийся четвёртой… Затем донёсся глухой бубнёж — ни слова не разобрать, ни полслова. Сквозь преграды прорвался женский голос, визгливый, на нерве. Похоже, размолвка вышла. Новый скрип двери большого кабинета, Маштаков уже научился различать звуки на слух. Давешние каблучки, торопясь, зацокали к выходу. «Тамара! Я тебя не отпускал!» — толстым басом гавкнул Гена Каблуков.
Куковал Маштаков, понятно, не один. Кто ж его, подозрительного такого, без призора оставит? Надсмотрщик, закинув ноги в фирменных «найках» сорок пятого размера на стол, резался в «Game Boy». Трещали автоматные очереди, рвались гранаты, игра сопровождалась музычкой, в зависимости от сюжета то бодренькой, то тревожной, то похоронной.
Страсти в соседнем помещении улеглись. Рассосалась по щелям честная компания.
Тревога кратно усиливала чувство голода. Подташнивало, и голова кружилась.
— Олег, — Маштаков решил, что возраст старлея позволяет демократичное общение. — Внизу раньше буфет был. Сообразим похавать? Пирожков каких-нибудь, кефирчика. Я при деньгах.
Милиционеры отобрали у него только мобильник. Причину озвучили формальную — в режимном здании по телефону разговаривать запрещено.
— Я, это самое, не буду разговаривать, в карман спрячу. — Маштаков прикинулся простачком, вдруг прокатит. — Верните, пожалуйста, мою частную собственность.
Пустой номер. Сиди и не возбухай!
Продовольственный вопрос надзирателя озадачил. Он поставил игрушку на паузу и убрал со стола «копыта». К образованию морщин на лбу, гладеньком, как попка младенца, мыслительный процесс не привел, но всё равно Олегу надо отдать должное. Он вспомнил, что оперу полагается налаживать контакт с контингентом, и сообщил — буфет в пятницу работает до пяти.
— Облом! — в меру скромных актёрских способностей даже сожаление обозначил.
— А если в «Луч» сбегать? Через дорогу? Или в «Мечту»? Тётя Оля ещё обслуживает стражей порядка в кредит?
Ноль реакции в ответ. В силу нежного возраста Олежка не застал легендарную тётю Олю из подвальчика на углу Абельмана и Ворошилова, любезно выручавшую поиздержавшихся ментов в канун получки и не только. Долги продавщица записывала в тетрадку, которую у неё однажды изъяла налоговая полиция. Новорожденная оперативная служба решила щёлкнуть МВД по красному носу. Пострадали, как полагается, стрелочники.
— Ч-чего шу…шумим? — вошёл Сутулов.
— Жрать хочу. Сгоняли бы в лавку, господа.
— Б-бабки на б-бочку! — подполковник, адепт старой школы, знал, что едой наказывать нельзя.
Вся маштаковская наличность, сто пятьдесят рублей бумажками и тридцать «щебёнкой» пошла в оборот. Её хватило на молоко, пирожки с капустой, плавленый сырок «Дружба», упаковку «Доширака», пачку «Тройки» и коробок спичек.
Перекусывали сообща. Чемпионский результат показала молодость. Три пирога Олег умял играючи. Маштаков — пару, Сутулов не одолел и одного.
— Н-не ле…лезет ч-чего-то, — посетовал, морщась и потирая грудь.
Выглядел он, надо сказать, под конец дня не ахти. Осунулся, лицо отливало зеленью.
После эрзац-ужина случилось новое событие, о нём возвестил кипеж в пустынном коридоре. Здание УВД нынче обезлюдело раньше, чем обычно. Закон пятницы!
Во исполнение указания Кораблёва зональники доставили судмедэксперта. «Доставили» в буквальном смысле слова. Сердюк с Маловым вели под руки нетвердо державшегося на ногах мужчину. Ростом тот превосходил своих нянек на голову. Ожила иллюстрация к знаменитому роману Джонатана Свифта — лилипуты тащат взятого в плен Гулливера.
Возмущённый голос «Гулливера» слышен был издалека:
— Только быстро! В семнадцать тридцать у меня важная встреча! Консультация!
— Василь Василич, так-то восьмой час уже, — деликатно проинформировал Малов, выглядывая из подмышки долговяза.
— Брысь! — конвоируемый встрепенулся, выказывая решительное намерение освободиться от поводырей.
Оставшись без подпорок, он принял свою фирменную позу. Левая рука плетью повисла вдоль тела, её в локте зафиксировала правая, согнутая за спиной. Таким приёмом конструкции была придана необходимая жёсткость.
Сухопарый, малость ссутуленный Василий Васильевич Перфилов — человек туманного возраста. Ему можно было дать как сорок, так и шестьдесят. Учитывая, что в заключениях он исчислял свой стаж экспертной работы в двадцать семь лет, нижний показатель всё же следовало приподнять. Малолетних «судиков» история отечественной медицины не знает.
Стеклянно-металлический взор доставленного гармонировал с очками в тонкой стальной оправе.
Завотделением СМЭ привычно имитировал трезвого. Малознакомый человек таковым бы его и воспринял, незнакомый — тем паче. И только профи мог диагностировать дозу, потреблённую мастером с утра. Семьсот-восемьсот граммов крепкого, причём на старые дрожжи.
Эксперт воззрился на сидевшего на низеньком диванчике Маштакова. Долго и трудно наводил на резкость. В итоге в его дипломированном мозгу щёлкнуло нужное реле.
— Миха-ал Никола-аич! Здравствуйте! Как я по вас соскучился. Ваш последний исторический труд поразил меня до глубины души!
Перфилов выбросил вперед рычагастую руку, отчего крепёж разомкнулся, и эксперта резко мотнуло. Чудом успел Маштаков предотвратить его падение. Узкая длинная пятерня Василия Васильевича защелкнулась на запястье визави. Освободиться из костистого капкана без слесарного инструмента было нереально.
— Михал Николаич, как ваш успехи в поисках золота адмирала Колчака?! — судмедэксперт тряс руку Маштакова так рьяно, словно хотел её оторвать. — На сей счёт имею эксклюзивные соображения. Уда-ачная встреча! Вы, пожалуйста, минуточку подождите. Освидетельствую сейчас одного человека, и мы побеседуем. Кого осматривать?
— Его, — указательный палец Сердюка ткнул в Маштакова.
— Кого-о?! — эксперт обомлел, до отказа распахнув зубастый рот. — Михал Николаич — насильник?! Да вы ещё не родились, юноша, а мы с ним уже… Мы с ним… Да мы, — так и не вспомнив славного подвига, свершённого в те приснопамятные времена, когда Сердюк отсутствовал в проекте, Перфилов ограничился пренебрежительным жестом, как будто от назойливого насекомого отмахнулся. — Кончайте ёрничать, юноша. Кого смотреть? А то нам с Михал Николаичем золото Колчака искать надо!
— Василий Васильевич, я вам говорил, вы, видно, подзабыли, — мой театр военных действий — юг России, а адмирал на востоке оперировал, — несмотря на драматизм ситуации, у Маштакова хватило сил пошутить.
— Его, его смотри, кому говорят! — Сердюк разозлился.
Зря он повысил голос. Аскетическое лицо Перфилова сменило умильное выражение на оскорблённое.
— Не смейте на меня кричать!
Горделиво встряхнув головой, судмедэксперт одёрнул полы куртки, развернулся и ушагал вон. Чеканная поступь каблуков родила эхо от стен. Потом раздался грохот.
— Упал, — констатировал Малов. — Пойду, гляну.
Освидетельствование сорвалось по уважительной причине. Форс-мажор в чистом виде. На зональников легла обязанность транспортировать мэтра домой. Отпускать его своим ходом было нельзя. Изобьют и ограбят. То, что самим потом придётся искать злодеев, это полбеды. Из строя выйдет ценнейший спец, без которого не уйдёт в суд ни одно дело о насильственном преступлении.
За окошком царствовала тьма. Дождь шелестел по жестяному отливу. Неумолимо тикали часы, а громоздкая машина следствия и сыска буксовала.
Оперативники заёрзали. Смириться с переработками можно, издержки неблагодарной профессии, к систематичным авралам можно даже привыкнуть, но любому человеку нужен отдых. Особенно после такой ломовой недели, какая выпала убойщикам.
Сутулов принялся вызванивать следователя. Тот упорно сбрасывал звонки, в связи с чем удостоился дистанционных «комплиментов». Подполковник изобретательно матерился, и что интересно, при этом не заикался.
Затопившие кабинет клубы дыма — сиреневые, причудливо узорчатые — казались недвижными. Появилась реальная возможность экономить на сигаретах. А что? Затянулся воздухом поглубже, и порция никотина, способная убить лошадь, обеспечена.
— Идёт! — у окна, выходившего во двор, караулил молодой опер.
— Пу…пускай ч-четвёртую в-в…врубает! — Сутулов шмякнул кулаком по колену.
Исполнительный Белобрагин по-разбойничьи свистнул в открытую форточку.
«Смотри, как умеет пухлый», — удивился Маштаков.
Персонально его долгая пауза устраивала. Она вселяла хрупкую надежду. Вдруг тот, кто уполномочен принимать решения, не санкционирует шаг, после которого система не способна включать заднюю?
Из сумрачных недр коридора донеслось тяжкое шарканье. Как будто по наждачной бумаге на несмазанных лыжах бегемот ехал.
«Лыжником» оказался Каблуков, и был он запыхавшийся, такое состояние приобретало для него характер традиции. Мокрые волосы слиплись, чёлка прилипла к вспотевшему лбу.
— Тебя то-олько з-за сме…смертью п-посылать! — подскочил на стуле Сутулов.
— Гражданин Ма… Маштаков, — дыханье следователя прерывалось, в бронхах слышались сипы, — вы задерживаетесь… уф… задерживаетесь в порядке девяносто первой УПК по подозрению в совершении преступлений, предусмотренных статьями… уфф… сто тридцать первой части второй и сто шестьдесят первой части второй УК РФ… Изнасилование и грабёж!
У Маштакова студенисто задрожал подбородок. Стиснутые челюсти не вернули крепости нижней части лица.
Гена плюхнул на стол забрызганный свежей грязью следственный чемодан, расстегнул молнию и вывалил пачугу бумаг. Заполненные документы вперемешку с чистыми бланками. Принялся в них шишиться. На удивление быстро нашел нужный протокол, типографским способом отпечатанный на скверной бумаге.
— Вы имеете право на защиту адвоката. Есть у вас кто-то конкретный?
Маштаков тёр ладонью подбородок. Время, достаточное для того, чтобы подумать, сформулировать ответ и озвучить его, истекло.
— Есть у вас адвокат?! Маштаков! Алё, гараж! — следователь форсировал голос.
— Нет.
— Не слышу?! Громче!
— Нет у меня адвоката.
— По пятьдесят первой[108] приглашать? Бесплатного?
Маштаков неопределённо пожал плечами. Номер статьи действующего УПК ему ничего не сказал, смысл, тем не менее, был понятен. Мысли в голове крутились хаотично, подтверждая наличие броуновского движения. За хвост одной, замешкавшейся, Маштаков сумел ухватиться: лишняя пара глаз не помешает.
— Приглашайте.
— Точно? Ты ведь всё равно ничего не признаёшь, — лимит официального обращения у Гены иссяк, сколько можно метать бисер.
— Точно.
— Хозяин — барин. Э-хе-хе-хе. Так бы ты через пятнадцать минут в камере дрых, а так — пару часов ещё провозимся. Ла-адно, сейчас глянем, кто у нас дежурит. Где у меня их график? Ой, мама! Борюсик. С этим до утра проколупаемся.
Начались телефонные переговоры. Адвокат нашёлся сразу, но вахту он нёс дома и был «безлошадным».
Обращение в ДЧ окончилось ничем. Весь наличный транспорт находился в разгоне.
Затык был в Титове. Другому дежурному Сутулов объяснил бы особую важность ситуации, извернуться можно было. «Гаишников» напрячь или ОБО. Довериться Титу убойщик не мог, Рыжий не просто напарником по группе «тяжких» Маштакову доводился, они кентовались.
Так и пришлось отправлять Белобрагина на его крутом внедорожнике. Насколько уж Олежка безотказный, но и его ангельскому терпенью подходил конец. Молодой начал ныть: «Я вам не такси, бензина мало, в эту жопу мира через весь город тащиться». Пришлось подполковнику использовать метод кнута и пряника. Сначала недетские проблемы посулить, а потом — послабления.
Муторно потекли минуты ожидания. Сутулов с Каблуковым коротали их за попытками расколоть клиента. Главным доводом были обещания проблем «на тюрьме».
— Можешь оказаться в общей «хате». Вопрос с арестом решен. Доказухи на двоих хватит! — по части распальцовки следователь не уступал бывалому сидельцу.
Маштакова подмывало поинтересоваться доказательствами. Однако ж он заставлял себя молчать. Понимал — его затаскивают в разговор, в котором на эмоциях можно наговорить лишнего.
Туго заплёл руки на груди, молчал. Прикрыл глаза, и сразу правое веко затрепетало, как крылышко пойманной в кулак бабочки. Это было неприятно.
Наконец, материализовался очередной процессуальный персонаж. Его появление уместно было прокомментировать сакраментальным: «Ба! Знакомые всё лица!»[109].
В прошлой жизни Маштакову довелось сосуществовать с Борей Винниченко в различных ипостасях. На старте карьеры они были коллегами-следаками. Потом по должности заместителя прокурора Маштаков года полтора ходил в непосредственных Бориных начальниках. А в девяносто девятом, когда Винниченко вёл дело по милиции, он проводил обыск в кабинете Маштакова, в ту пору — старшего опера со скандальной репутацией, допрашивал его и грозил камерой.
Теперь Борис Сергеевич — адвокат, и ему предстоит защищать безработного гражданина Маштакова, докатившегося до подозрений в изнасиловании.
Старого знакомца подследственный идентифицировал быстро, но не сразу. У нового Бори появились округлые розовые щечки, зато исчезли знаменитые мочальные усы, а главное, он был опрятен. Чисто выбрит, надушен. Подстрижен простенько, но аккуратно, в связи с чем лысина утратила основание именоваться плешью. Траурных каёмок под ногтями не было и в помине. Одежда современная и по размеру. Ради исполнения профессиональных обязанностей Винниченко при галстуке, причем не в любимом своем регате-коротышке, залоснившемся до блеска, а в самовязе сдержанной расцветки и полагающейся длины — край аксессуара касается пряжки ремня. Перестав горбиться, он сделался заметно выше ростом.
Боря, вероятно, был предупреждён, какой клиент ему уготован. Подобный вывод следовал из того, что удивления он не выказал. Поздоровался суховато, рукопожатьем не удостоил.
— С какими материалами дела я могу ознакомиться? — осведомился.
— Ни с какими! — тыкнул Каблуков.
Дурацкое тыканье означало, что собственный ответ показался Гене остроумным.
— То есть дело возбуждено не в отношении моего подзащитного?
— Дело возбуждено по факту. Ещё вопросы?
— Каким документом мой подзащитный приобрел статус подозреваемого? — адвокат последовательно гнул свою линию.
— Он задержан в порядке девяносто первой, ну, то есть, задерживается.
— Хорошо, ознакомьте с протоколом задержания.
— Заполняю! — Гена тряхнул серым листком, на котором записи имелись лишь в первых графах.
— Я подожду. Предоставьте мне возможность пообщаться с доверителем наедине. Это наше право.
— Да на здоровье. Я пока писаниной займусь, — Каблуков сгрёб бумаги и отправился в другой кабинет.
Сутулов обвел критическим взором свои владения. Проверил, заперт ли сейф. Вынул торчавшие в письменном приборе ножницы.
— Б-без глу-упостей, — предупредил, уходя.
Дверь оставил приотворенной. Боря, дотянувшись, её захлопнул.
— Здорово, Ми-ишк, — проскрипел он, превращаясь в прежнего чудика, пятнадцать лет назад аналогичным образом приветствовавшего и.о. межрайпрокурора Маштакова в присутствии убийцы, доставленного на арест конвоем.
Не дожидаясь ответа, не нуждаясь в нем, Боря посунулся вперёд и убавил громкость до шепота:
— Ты должен рассказать мне всё, как на исповеди. Адвокатская тайна, она покрепче церковной. Я должен знать правду, чтобы грамотно выстроить стратегию твоей защиты.
Маштаков кивнул — понимаю.
Оба не понаслышке знали про оперские мульки. Вряд ли бюджет позволял оборудовать кабинет ОРЧ стационарной прослушивающей аппаратурой, но оставить включенный диктофон убойщики могли запросто.
— Я ни в чём не виноват. Признаваться мне не в чем, — Маштаков произнёс максимально внятно, чтобы запись, если она велась, получилась качественной.
— Но как так все вышло-то? Не могли ж они тебя безо всяких оснований схватить? — Боря продолжал шептать.
— Не знаю. Посмотрим, что предъявят. Скажи, пусть оформляют. Я устал. Херово соображаю. Показания давать не буду. Возьму пятьдесят первую.
— Завтра утром я тебя обязательно навещу.
— Как хочешь.
Маштаков озаботился. А не комбинашка ли разыгрывается? Подсовывают подставного… Мол, мужик жил в лесу, от жизни отстал, схавает подставного… С другой стороны, исполнение больно уж добротное. Адвокаты, видно, теперь по графику назначаются, график этот у Гендоса на руках. Выглядит бумага вполне себе убедительно. За Борей реально домой ездили. Вряд ли хватит у них таланта ломать такую сложную комедию.
Адвокатское удостоверение Винниченко предъявить не сподобился. Или, что вероятнее, не догадался.
Можно, конечно, попросить его засветить ксиву, но он парень обидчивый. Ни к чему его против шёрстки гладить.
Боря позвал Каблукова. Действо возобновилось.
— Ордер в понедельник занесу, — пообещал защитник.
— Мне завтра надо, — настал черёд следствию качать права. — Как я человека на арест без ордера повезу?
Когда о тебе в твоем присутствии говорят в третьем лице, это верный признак дурного воспитания докладчика. Каблуковское воспитание Маштакову до фонаря. Он услышал в реплике другое — прагматизм ремесленника.
По ходу, вопрос решенный. Генашка не блефует.
Указанное в протоколе время задержания спровоцировало кривую усмешку Маштакова.
Адвокат на гримасу среагировал чутко:
— Во сколько вас доставили в УВД, Михаил Николаевич?
— Утром. В девять двадцать.
— Почему не указываете реальное время? — Винниченко обратился к следователю с взыскательной интонацией, но при этом разглядывал гирю, двадцать четыре кэгэ, притулившуюся в дальнем углу кабинета.
— Задерживается он в двадцать один ноль девять по Москве! — Каблуков «поставил блок». — До этого с ним просто беседовали.
— И он, конечно, мог уйти, если бы захотел?
— А то!
— Михаил Николаевич, мы напишем замечание. Укажем, что отсчёт надлежит брать от девяти часов двадцати минут. Согласны?
— Согласен.
Пикировка развеяла сомнения в окраске адвоката. Запись в протокол однозначно была Каблукову не в нюх. И без того у него на всё про всё сорок восемь часов (спасибо творцам нового УПК!), а тут ещё сторона защиты вознамерилась оттяпать изрядный ломоть времени. Ну и как, спрашивается, бедолаге-следопыту провести перечень мероприятий из семнадцати аж пунктов, вменённых ему многомудрым начальством? Ведь он — человек не только государев, но ещё и живой, ему поесть-попить-поспать надо.
Оперативники нюансами следствия не заморачивались. Их главная задача — определить злодея в камеру.
Наконец, канительные формальности позади. Сопровождающим назначен Олежка Белобородов. Он присобачил наручником к своей левой руке правую конечность задержанного и потянул к выходу.
— Шевели копытами!
Адвокат в прострации. Цеховые правила хорошего тона рекомендуют проводить доверителя в темницу, поддержать морально.
Однако не чрезмерны ли подобные требования к защитнику по назначению? Который, вполне возможно, от клиента, навяленного следствием, ни копейки впоследствии не получит.
Впрочем, в данный момент Боря меньше всего думал о своем реноме. Его беспокоило, как домой добраться. Путь предстоял неблизкий, через весь город. На милицию адвокат не надеялся, казённый трансфер всегда в один конец. Трат на такси бюджет многодетной семьи Винниченко не предусматривал. Одна надежда оставалась — на общественный транспорт. Следовало поторопиться. После девяти вечера число троллейбусов, выходящих на линию, сокращалось до мизера. Экономика должна быть экономной![110] Если не подфартит, полчаса, а то и больше можно проплясать на остановке. На ветру, под дождем, брр…
Прихрамывая, ковылял Борис Сергеевич в арьергарде процессии, потом бормотнул: «Утром зайду», совершил стремительный спурт, обогнал Белобрагина с Маштаковым, скатился по лестнице и растаял в сумраке коридора.
Сутулову напоследок предстояло решить пару серьёзных задач.
Популярно объяснить оперативному дежурному щекотливость ситуёвины и предостеречь его от любого вмешательства в ход следствия.
Шила в мешке от Тита не утаишь. Во исполнение приказа о профилактике побегов изолятор на ночь сдан под сигнализацию, на решётчатой двери висит амбарный замок, ключ от которого — в дежурке.
Ещё надо написать дополнение к сводке. Задержание подозреваемого — это пока что не раскрытие, но однозначно событие. О динамике по резонансному делу область должна знать.
Первым номером в бумаге заслуженно пойдет ОРЧ — ст. о/у Сутулов, о/у Белобрагин, вторым — ОУР. Прокуратуру тоже надо упомянуть… Тьфу, не прокуратуру — СК!
Конечно, генералу, когда тот утром примется крыжить суточную сводку о происшествиях, фамилия Сутулов не скажет ничего. Из варягов новый генерал, питерский. Однако тот, кому надо, внимание обратит. Сапега Василий Иванович, исполняющий обязанности начальника УУР, отреагирует обязательно. Ага, скажет, Сутулов Володя отличился! Выходит, рано его на живодёрню волочь. Пускай старый ещё годик поработает…
В обычном состоянии я бы сгорел, реально сгорел бы от угрызений совести. Спас автоматически сработавший предохранитель. Вовремя отключил функцию «стыд». По его щелчку творящийся кошмар утратил для меня актуальность.
Я с детства подвержен мнительности, причём в гипертрофированной форме. Всегда боялся выглядеть смешным. Комплексовал от косо брошенного взгляда, переживал, что про меня плохо скажут, пусть даже и за спиной. До сих пор хронически зависим от чужого мнения.
А тут вдруг всё мне стало по барабану. Но ведь это не постороннего дядю, меня опер тащит на стальном буксире в «трюм». Это на меня составленный протокол задержания следак вручает дежурному по ИВС. А в протоколе — чёрным по серому — позорная сто тридцать первая статья. «Износ»! «Пушнина»! «Шерстяная кража»![111]Анестезии способствовало поведение Гены Каблукова. Чемпион по словесному поносу вёл себя на удивление лояльно. Вероятно, сомневался в тёплом приеме здешней публики. Всё-таки бээсник я не из последних.
Дежурный стопудово узнал меня, но выражение лица сохранил бесстрастно-суровое. У него погоны старшего прапорщика, две планки наградных колодок над левым карманом кителя, вороные усы скобой и белые, как снег, виски. Ветерана зовут Всеволод, гордое древнеславянское имя ему очень подходит, а вот фамилию я забыл. Что-то простецкое.
Гендос помалкивал, но едва за мной с отрывистым лязгом захлопнется дверь камеры, он распишет мои подвиги в цветах и красках. С плохо скрываемой гордостью поведает, что сцапал того самого неуловимого маньяка, который год — или сколько там — терроризировал город…
Мне велено раздеться до трусов. Я повинуюсь. Топчусь босыми ногами по холодному цементному полу, не смущаясь тем, насколько он грязен. По команде спускаю до колен трусы. Нагибаться и демонстрировать содержимое ануса меня не заставили, спасибо и на том.
Юнец постовой осматривает меня голого. Диктует прапорщику Всеволоду особые приметы: татуировка на левом плече, шрамы. Перечисляет: на боку — резаный, правее кадыка — пулевой. Став городским жителем, я завёл причёску, она скрыла «гусеницу» рубца на темени.
Наркоз безразличия всё-таки носит местный характер. В камере выясняется, что эмоции не атрофировались. Я с облегченьем перевожу дух — меня на какое-то время оставили в покое…
Приятно удивило отсутствие соседей и привычного интерьера в виде сплошных дощатых нар, именуемых «палубой» или «сценой». Вместо них — цивильные двухъярусные кровати. Их ножки вмурованы в пол. На одной из нижних коек — тоненький матрасик, с виду новый, и подушка без наволочки. Подушка выглядит непрезентабельно, она испещрена специфическими разводами, такие оставляет слюна, при заложенном носе вытекающая изо рта во сне.
Лампочка в зарешеченном матовом плафоне под потолком достаточно яркая. Семьдесят пять ватт верных. Если встать около двери, можно читать.
Полка на стене предназначена для скарба. Мне есть, что разместить на ней, я — арестант зажиточный.
В измятой коробочке «Золотой Явы», распечатанной утром, осталось… одна, две, три сигареты… Плюс целая пачка «Тройки», купленная на мои трудовые рубли опером-мажором. Коробок спичек. Имеется и провизия — упаковка «доширака» и плавленый сырок. Живём…
Я закуриваю и со смаком затягиваюсь. В течение долгого дня я смолил беспрестанно, но удовольствия не получал. Потому что табакокурение — занятие вдумчивое, практически интимное. Соглядатаи ему не нужны.
Вместо того чтобы препарировать аховую свою диспозицию и кубатурить, как из неё выпутаться, я предался воспоминаниям. Наверное, это вновь запустился защитный механизм, оберегающий мозг от закипания.
Память начала демонстрацию сюжетной короткометражки. Бойко застрекотал кинопроектор. События фильма датированы мартом 1993 года. Главные действующие лица — Боря Винниченко, Сутулов, судмедэксперт Перфилов и я. В эпизодах — участковый и эксперт ЭКО, их ФИО в титрах не указаны.
Мы выехали на труп, обнаруженный в лесополосе, которая де-юре относится к городу, но территориально простирается за железнодорожной веткой, что ведёт на Муром. Следственно-оперативную группу по тогдашней своей должности заместителя прокурора возглавлял я.
«УАЗ-452» затормозил у рельсов. Дальше извольте пешкодралом. Путь предстоял недальний, променад затрудняла городская обувка. Снежный покров в лесу достигал щиколоток.
Курс держали на рычанье бензопил. Находке мы были обязаны бдительным лесорубам.
Под можжевеловым кустом ничком лежал мёртвый мужчина, экипированный по-зимнему. Документы в карманах его одежды отсутствовали.
Осмотр места происшествия носил характер фиксации. Об изъятии следов не шло и речи, снег вокруг покойника был истоптан в рыхлую кашу.
Полежав на холодке не день и не два, труп превратился в стылый монолит. Тем не менее, нам удалось обнаружить сквозные повреждения на куртке, свитере и майке, а соответственно им — раны на поверхности передней брюшной стенки, оставленные ножом с узким лезвием и односторонней заточкой. Когда неизвестного перевернули на спину, под ним обнаружилась лужица крови. Прежде чем замёрзнуть, она протопила снег до земли. Стало быть, смерть жертвы наступила здесь.
Световой день прибавил заметно. Было солнечно при небольшом минусе по Цельсию и каверзном ветерке. Помню, что обнадеживающе пахло весной.
Сидя на корточках, Боря строчил протокол. Усердие следователя (к тому времени старшего) носило символический характер, ибо прочтению его каракули не поддавались.
По окончании осмотра участкового оставили охранять труп до прибытия транспорта, который по распоряжению ДЧ предстояло отловить гаишникам.
Двинули обратно. Мы с Перфиловым затеяли дискуссию на очередную историческую тему. Трезвый, Василий Васильевич — великолепный собеседник.
Винниченко отставал на пару шагов, боковым зрением я его держал. Придавленный грузом житейских и служебных тягот, прокуренные усы разъерошены ветром, под мышкой — обшарпанный «дипломат-мыльница», у которого по закону подлости за минуту до выезда сломался замок.
— Сейчас догоню, — исполнив «налево кругом», Боря широко зашагал в направлении мёртвого тела.
Ну, догонишь так догонишь, я предположил, что растеряха забыл изъятый вещдок.
Мы перевалили через насыпь, дошли до нашей болотной масти «буханки»[112] с синей полосой вдоль борта. Укрывшись за автомобилем от ветра, обстоятельно перекурили. Сутулов по рации сообщил в дежурку приметы трупа.
Пора возвращаться на базу, хвать, куда-то запропал Борюсик. Поругиваем его, высматриваем на опушке леса. Расстояние — километра полтора, обратно бить ноги неохота. Мобильников тогда не было.
Водитель принялся сигналить. Гневное бибиканье растревожило окрестных ворон. Убивая время, мы опять дымим. Ругаемся уже по-взрослому. Продрогли.
Сутулов, вязкий, как расплавленный гудрон, меня теребит: «П-поехали, п-поехали». Правильно, ему за потеряшку не отвечать.
Главное, внятного объяснения не находится исчезновению взрослого и абсолютно трезвого человека. Выдвинутая Сутуловым версия — укатил на подвернувшейся попутке — была из категории «барахло». Но не инопланетяне же его умыкнули в самом-то деле?
Рассудив логично, что долг службы приведёт моего безалаберного подчинённого в дежурку, я скрепя сердце дал отмашку — едем.
В милиции Винниченко не оказалось. Тут же я позвонил ему домой, трубку сняла жена, сообщившая, что Борис ещё не пришел с работы. Мать троих, мал мала меньше ребятишек, обладала на удивление звонким, прямо-таки девчоночьим голоском.
Милиционеры — мастера клеить меткие прозвища. Боря на заре своей следственной карьеры удостоился сразу двух. Первое — «Чокнутый профессор», второе было неприличным. Если при мне кто-то из ментов обзывал Винниченко этим самым «профессором», я неизменно одергивал наглеца. Сугубо из корпоративных соображений одёргивал. А тут сам выдал тираду с употреблением второй клички, обидной до чрезвычайности. Прилюдно!
Смена была Андреича. В списке лиц, пропавших без вести, старый лис уже облюбовал подходящего кандидата, некого Балдова. Надо же, сколько лет прошло, а фамилия вспомнилась с лёту! Совпадали возраст и одежда. Балдов исчез после мотокросса, проводившегося двадцать третьего февраля. Мероприятие это, трескучее, многолюдное, провоцирующее нарушения общественного порядка разной степени, каждый год на Жориной горе заводчанами устраивается. Родня не сразу обратилась с заявлением в УВД, думали — загулял парнишка. Материал был на руках у участкового, который в данный момент принимал граждан в своём опорнике.
Первоочередной шаг к раскрытию убийства — установление личности трупа. Мы с Сутуловым подхватились и покатили на Малеевку, тоже свет не ближний. Пролистали там тощенький материалец. По одежде-обуви Балдов с найдёнышем бился капитально. Фотка, на которой белозубо лыбился стриженный ежом скуластый качок, ясности не внесла. Слишком долго пролежал мертвец тычком в снег, лицо его, сплющившись, стало похоже на брикет магазинного фарша.
Вернулись в УВД, на улице — тьма, в пустых желудках — революция. Я снова за телефон. Опять звоню пропащему на домашний, слушаю унылые гудки. Чуда не происходит, и я склоняюсь к мысли, что надо, блин, докладывать прокурору. Рефлексирую, оттягиваю принятие решения и потому не кладу трубку. Тут вдруг динамик выдаёт невнятное «алё».
— Борис Сергеевич? — уточняю, боясь услышать «не туда попали».
— Слу-ушаю, — человек на другом конце провода явно недоволен тем, что его потревожили.
— Чего делаешь?
— Я вообще-то ужинаю, Мишк, — ответ сопровождается чавканьем.
— Ты как, это самое, дома оказался?!
— Ну, я, — повисла мхатовская пауза, увенчавшаяся глубоким вздохом, — уфф… пошёл пешком на Эстакаду, там… уфф… сел на троллейбус…
— На хрена?! — от табуированных выражений меня останавливает присутствие сотрудников поднадзорного ведомства.
В ответ — сопенье. Профессиональные неувязки умеют занимать глухую оборону. Горазды выводить из себя партизанским молчанием.
— Ничё, что я за тебя по убийству вваливаю?
— А чего сегодня делать? Личность не установлена…
— Личность, товарищ следователь, я за тебя установил. Зачем ты свалил? Можешь сказать?! Я думал, с тобой беда какая случилась!
— Да что со мной, Мишк, случится…
— Зачем ушёл?!
Новый тайм игры в молчанку. Объяснений нет, и не предвидится.
Я думаю, «налево кругом» Винниченко исполнил в лесу по причине физиологии. С каждым может случиться. Но мало кто способен на фортель, аналогичный тому, что выкинул Борюсик.
Он не признал тогда своей неправоты. Не извинился за очевидный косяк. Тупо отмолчался.
И этому «гению» я должен исповедоваться в надежде на то, что он защитит меня от обвинений в тяжких преступлениях?
Не внушающую доверия подушку я перекинул на верхний ярус. Упал на матрас, заставив панцирную сетку издать жалобный стон. Закинул под голову локоть. Поочередно стряхнул с ног кроссовки, лишившиеся шнурков при водворении в ИВС.
Мысли самопроизвольно изменили направление. Потекли в иное русло, тоже ретроспективное.
Мне не единожды довелось побывать в шкуре невольника.
На втором году службы в СА[113] я отсидел восемь суток на «губе» у лётчиков в Тагиле. «Отсидел» — фигура речи, мы пахали по двенадцать часов, как каторжные, на разгрузке щебня. Средства механизации ограничивались совковыми лопатами.
Полгода спустя отмантулил неделю в Свердловске. Тамошней «губой» заведовали артиллеристы. Им по кайфу было истязать нас, краснопогонников, многочасовой строевой подготовкой, а по ночам — уборкой территории.
В обоих случаях формулировка в записке об аресте была обтекаемой: «нарушение распорядка дня». Скрывавшиеся за ней «подвиги» изначально заслуживали наказания строже, чем трое суток, отмеренные командиром батареи. Гуманизм здесь ни при чём, большего капитану Кузьмичеву по должности не позволял дисциплинарный устав. Накручивали срок начкары[114], выполнявшие заказ на дармовую рабсилу для своих полков.
Восьмого марта 2001 года по протекции жены и тёщи я угодил на офицерскую гауптвахту окружного учебного центра. Министерство обороны открывало двери ведомственной каталажки для провинившихся ментов в порядке взаимодействия. Рейс был транзитным, с пересадкой в медвытрезвителе. Означенная «ходка» подвела черту моей службе в органах. На следующий день меня вышвырнули из системы по отрицательным мотивам.
То благоухали цветочки. Ягодки созрели попозже — ядовитые, волчьи…
Рассудок мой слабеет. Образы становятся расплывчатыми, зыбко дрожат, балансируют на грани реальности.
…Когда меня посадили под замок в отбитом у большевиков селе Чёрная Гать, я не успел испугаться, потому как не протрезвел. Хотя со мной не в бирюльки вовсе играли. Сокамерник мой, прапорщик Оладьев, из импровизированной темницы прямиком на небо отправился…
…Вот в харьковской контрразведке я натерпелся страху. Отмудохали меня там меня жестоко. Чудесному спасению я обязан благороднейшей из женщин, любви которой изначально был недостоин…
…Дисциплинарная гауптвахта в Галлиполи[115] сделалась притчей во языцех среди покинувших Россию врангелевцев. Туда попадал каждый, соблазнившийся вылазкой в город. Не миновал этот удел и меня, шатуна. Впрочем, условия содержания на «губе» были сносными. Пища не отличалась от общего пайка. Дважды в неделю нам дозволяли купаться в море и стирать бельё. Если бы ещё не кусачие блохи…
…Куда менее комфортабельной оказалась тюрьма в болгарском городишке Казанлык. Харч сиротский, теснота, сквозняки, прогулки запрещены. Зато какая компания подобралась! Цвет ударного полка — полковник Дашкевич (для своих — Миша Чёрный), подполковник Васька Челядинов, полковник Гордеенко, прозвище которого — «Король кожи» — посвящённым говорило многое. За Гордеенко я впрягся, когда болгарский солдат толкнул его прикладом. Братушки затеяли обыск в нашем лагере, разбитом в живописной долине Роз, раскинувшейся меж старых и новых Балкан…
Бог мой, какая контрразведка? Какая, к дьяволу, долина Роз?! Я что, уверовал в подлинность своих фантазий? В то, что сюжет сновидений, непостижимым образом растянувшихся на годы, на реальных событиях основан?
Когда меня арестуют, я тотчас заявлю ходатайство о проведении мне психиатрической экспертизы. И не формальной «пятиминутки», а полноценного стационара, обязательно в Сербского. Провинциальным мозгоправам тараканы в моём «котелке» не по зубам.
Я тонул в трясине дремоты, счастливо улыбаясь. Сколько ценного материала собрал я нынче для нашего с Ромкой сериала «Трюм»…
Немногие умеют, каждодневно расширяя круг общения, не терять связи с людьми, оставшимися на перевёрнутых страницах жизни. К этим «немногим» относился Александр Михайлович Кораблёв.
Его привычка поздравлять знакомых с памятными датами давно приобрела характер потребности. Оборотной стороной многолетней традиции была обязанность выслушивать прорву здравиц в собственный день рождения. Пожелания, как правило, звучали стандартные, однообразие утомляло, но каждого следовало терпеливо выслушать (включая любителей закатывать цветистые спичи), с каждым накоротке обменяться новостями, каждого поблагодарить за внимание.
Звонки пошли с раннего утра (первый — в 06:03!), кадры, игнорирующие правила хорошего тона, неискоренимы.
Кораблёв и бесцеремонным отвечал приветливо, не выказывая ни малейшего недовольства.
Тридцать семь лет — не юбилей, но преуменьшать значение некруглых дат не стоит. У каждого человека они считаные.
Изоляция за двумя закрытыми дверями тишины не обеспечила. Мобильник стоял на беззвучном режиме, а о существовании городского телефона Кораблёв, как назло, запамятовал. Мурлыкающая трель разбудила супругу. Эх, не судьба бедняжке компенсировать недельный недосып…
Сердитая гримаска на чудноватом без макияжа лице в тот же миг сменилась милой улыбкой. Окончательно пробудившись, Оля вспомнила, какой сегодня день. Нежно обняла, тёплая и мягонькая после сна, одарила поцелуем.
Прагматичность, отличавшая чету Кораблёвых, не распространялась на взаимные подарки. Семейный презент обязан быть сюрпризом. Вопрос: «что тебе подарить» — из лексикона унылых зануд. Ничего нет приятней, чем угадать желание любимого человека.
С гордым видом Оля протянула имениннику перевязанный шелковой ленточной годовой абонемент в фитнес-центр «Спарта». Заведение в городе котировалось. Столичная франшиза гарантировала сервис на европейском уровне. Естественно, удовольствие было не из дешевых.
Кораблёв поблагодарил, соглашаясь:
— Давно пора размять старые кости…
Не удержался, посетовал:
— Где бы ещё время найти…
— Часы посещения без ограничений, — отговорки у Оли не прокатывали. — Не усердствуй сегодня на банкете, завтра вместе сходим в бассейн. Поплаваешь, расслабишься, восстановишься. Ладушки?
— Замётано.
Босиком пришлепал из детской Антошка.
— Папа! — кулачком протирал глазенки, в другой руке — подарок, яркая акварелька, летний пейзаж в красивой рамке.
Сынуля посещал изостудию. Интерес к рисованию имел обычный, детский. Особых способностей не проявлял, но ходил с желанием, и это главное. Не случись из-за болезни долгого перерыва в занятиях, прогресс однозначно был бы ощутимее. Навык пригодится в жизни — мама с папой сходились во мнении.
Трогательно до влаги в глазах и чертовски приятно. Вот они, самые родные, самые близкие люди — Олечка с Антошкой. А ещё родители, бесценность которых осозналась только в зрелом возрасте.
— Живо обуйся! Опять заболеть хочешь? — Оля приструнила сынишку.
Резковато, пожалуй, но объяснимо, материнской заботой вызвано.
Завтрак, помимо банального омлета, порадовал праздничными вкусняшками. Тарталетки с красной икрой, бутербродики с яйцом, зеленью и твёрдым сыром — симпатичные на вид и обалденно вкусные.
— И очень маленькие! — облизывая пальцы, высказал хозяюшке Кораблёв.
Оля вложила ему в ладонь салфетку:
— Какой пример подаёшь ребёнку, Шурик?
Пунктиром пробежались по планам на день — что ещё подкупить, во сколько забросить Антошку к дедушке с бабушкой…
Кораблёв основные заботы брал на себя, оговорившись:
— Обороткой слетаю на работу.
Оля насупила тонкие брови, но опять не дала волю эмоциям. Такой муж, как у неё, заслуживал преференций.
Именинник помчался на Советскую. С Каблуковым они вчера забились на десять. Геннадий божился, мол, будет как штык. Однако подвёл. Пришлось вызванивать. Откликнулся следователь на втором гудке: «еду, еду», но судя по тому, что объявился лишь через двадцать три минуты небритый и всклокоченный, в уголке рта засохла зубная паста, рубаха застегнута неправильно, звонок начальства его разбудил, и собирался он впопыхах.
Ожидая, Кораблёв время попусту не терял — укладывал в коробки «приданое», завтра же переезд, будь он неладен.
Параллельно отвечал на звонки и эсэмэски. Народ пробуждался, активность поздравлений возрастала.
Гена плюхнул на стол дело в бэушных «корках». Бумаги, уже солидная пачка, разъехались. До их систематизации руки у следопыта, понятно, не дошли.
— Э! Тасуй сам! — Кораблёв отодвинул от себя ворох документов. — Дай-ка мне протокол задержания Маштакова и его допрос. Протокол опознания трусов давай. И всё, что касается обыска.
Углубился в протоколы. Последовательно препарировал ситуацию. И сразу вылезли огрехи, грозящие превратить немногочисленные доказательства в мякину.
Путаник Генка заслуживал нагоняя, но отчитывать единственного бойца прямо сейчас было нерационально. Парень старается, как может. На тройку с плюсом. Заменить его некем.
Думай, думай, голова, колпак куплю! Кораблёв пришпоривал извилины.
Надлежало предугадать ходы защиты. Винниченко — не супер-адвокат, тем не менее, следственную кухню он знает досконально. Недооценивать Борюсика не стоит. Его тактика — отговаривать клиента от признания вины, цепляться к формальностям, строчить жалобы. Склонность к сутяжничеству за ним замечалась и прежде, когда были по одну сторону баррикад.
У Бори имелся личный мотив насолить бывшим коллегам. На пенсию его выдавили с минимальной выслугой. Ускорение придала одна паскудная история, вспоминать которую недосуг. Подобру-поздорову Винниченко на гражданку не свалил бы ещё лет «надцать». В прокуратуре у него была гарантированная зарплата, с его выслугой приличная. Троих детей — их прокормить нужно.
Ладно, не таких переигрывали! Настраиваться всегда нужно на победу. Если не на чистую, то хотя бы по очкам.
Гена получил порцию вводных. Под запись, разумеется.
Кораблёв отправился в ИВС. Неспокойно было у него на сердце. Игра велась по-честному, а внутри зудело. Требовался личный разговор, ибо случай выпал эксклюзивный.
В изолятор повезло попасть коротким путем. Открытой оказалась не только калитка, ведущая в огороженный бетонным забором дворик, но и дверь-решётка в торце здания УВД. Не пришлось давать кругаля через дежурную часть, терять время на приветствия и объяснения — чего да зачем.
Приход не остался незамеченным. Из каморки, что делили начальник ИВС и его зам, выглянула чубато-усатая физиономия майора Капустина.
— Кто там шарится?! — грозно вопросил он, сощурясь.
Контросвещение ограничивало видимость.
— Алекса-андр Миха-алыч! — интонация стража сменилась на кунацкую.
Руководитель СО прошагал в кабинет громогласного усача. Там было не развернуться. На полу теснились набитые до отказа клетчатые китайские баулы — инвентарь «челноков», массово принятый на вооружение арестантами. Стол завален продуктами и шмотками, на подоконнике высилась внушительная пирамида сигарет без фильтра. Пачками, из которых их вылущили, была заполнена мусорная корзина в углу.
— Передачки дербанишь? — давнее знакомство допускало шутки на грани фола.
— А то! — Капустина взять на понт было трудно. — Здравия желаю, Александр Михалыч! — он протянул огромную пятерню.
— Со всей дури не жми, — предупредил Кораблёв.
Лапища у Капустина шершавая, как наждак. В жёстких мозолях от грифа штанги и черенка лопаты.
Двухметровый бродяга, вечный майор десять последних лет грозил свалить на пенсион, «садить капусту и разводить курей». Зимой и летом он был одного цвета — серо-голубого — за счёт спецназовского камуфляжа «Ночь».
Грубиян и авантюрист, замнач ИВС по оперработе периодически прожигал кафтан. Многое ему прощалось за успехи ВКР по особо тяжким преступлениям.
— С Маштаковым потолковать пожаловали?
— Ты догадлив.
— А то! — новомодная фразочка привязалась и к усатому. — Он всю дорогу был мутный. Ваших кровей, прокурорских! Га-га-га! Правильно я говорю?
— Добрый ты человек, Сергей Евгеньич.
Капустин рад комплименту. Засмеялся беззвучно, притворив набрякшие веки, а рот накрыв загребущей ладонью, кожа на тыле руки сморщилась. Вылитый гриф-стервятник — изрядно постаревший, но ещё грозный.
— Пойдемте, провожу, — «гриф» крутнул на указательном пальце связку циклопических ключей.
Зарабатывая очки показной лояльностью, майор привычно играл на два кармана.
Час назад он устроил сдавшему дежурство Титу встречу с Маштаковым. Записка следователя «С/з[116] без моего разрешения не выдавать никому!» устрашить Капустина не могла априори. Изолятор был его вотчиной.
Друзья шептались в пищеблоке, вдали от камер наблюдения. О чём шептались — их дела. Главное, уложились в оговоренные десять минут. Титов оставил узнику сигареты, чай, печенье. Предметы первой необходимости в неволе.
Путь в ИВС преградила дверь «предбанника». Вставляя ключ в замочную скважину, Капустин свободной рукой нажал на кнопку звонка. Предупредил своих орлов — иду не один.
— В какой вывести? — уточнил он, когда спустились в «трюм».
— Сюда, — Кораблёв указал на левую дверь.
Помещение за ней было оборудовано двумя рабочими местами, а не четырьмя, как соседнее, не придётся сидеть нос к носу.
— Как скажете.
Обстановка в допросной убогая. Древние, обшарпанные, чиненые-перечиненные столы то ли письменные, то ли хозяйственные, по обе стороны каждого — табуреты, привинченные к бетонному полу. Стены вымазаны масляной краской грязно-зелёного цвета. Бугристый потолок закопчён, хотя его не так давно освежали побелкой. Ничего удивительного, изолятор — вагон для курящих. Воздух напоен подвальной затхлостью. А чем ему отдавать, если кутузка в нарушение всех эмвэдэшных приказов расположена в цокольном этаже?
Скрипуче проныла дверь, впуская Маштакова, хмурого, с заложенными за спину руками.
Над его плечом топорщились соломенные усищи майора.
— Ну, вы погутарьте тут. Я — на кухне, если чего. Требованьице дежурный заполнит от вашего имени, Александр Михалыч. Черкнёте, где надо, когда уходить будете.
Выводя Маштакова к Титову, Капустин такой формальностью, как требование на вывод, не запаривался.
— Здравствуйте, — обратиться на «ты» у визитёра не повернулся язык.
— Здрасьте, — сквозь зубы процедил Маштаков и, не дожидаясь разрешения, не нуждаясь в нём, упал на стул, ухарски забросил ногу на ногу.
Его выходка покоробила Кораблёва. Зачем же хамить так откровенно?
Он поочередно выложил из барсетки сигареты и зажигалку. Когда стал закуривать, движения были чрезмерно основательными, как у сапёра над обезвреживаемой миной.
— Бери, если хочешь, — подвинул коробочку «Винстона».
В ответ удостоился презрительного хмыканья.
«А ты чего ждал? — упрекнул себя Кораблёв. — Он понимает, откуда надуло, не дурак».
Заговорил в примирительном тоне, приглашая к диалогу:
— Я очень надеюсь, что ты развеешь мои сомнения. У меня это не получается. Совпадений слишком много, чтобы списать их на случайность. Послушай.
И он начал загибать пальцы:
— Место проживания рядом с районом, где совершаются изнасилования. Сходство по приметам. Велосипед. Белые перчатки. Запах свежей древесины. Наконец, трофеи. Заколка для волос с одного эпизода и трусы с другого. Что скажешь?
Кораблёв вперил в подозреваемого фирменный немигающий взор. Отработанный прием, как правило, не давал осечек. Смущал, вселял неуверенность, делал собеседника уязвимым.
Не на того напал. Маштаков умел направить взгляд на правую бровь визави, и у того создавалось впечатление, что ему смотрят прямо в глаза. При этом не было нужды играть в гляделки.
Полицейский финт был заимствован Маштаковым из романа Ирвина Уэлша. Шпаги скрестились.
— Есть что сказать? — Кораблёв имел ограниченный лимит времени.
Не всё обстояло так гладко, как он изложил. Перчатки из системы доказательств можно было выкидывать. Их нашли в хозблоке, а «вундеркинд» Каблуков узаконил в суде только обыск, проведённый в жилище. Адвокат гарантированно узрит несостыковку.
— Молчишь. Объясни хотя бы про трусы и заколку в твоей квартире.
— Никакой заколки не знаю.
— Я лично у тебя её видел. Своими глазами!
— Тебе, это самое, показалось.
— Вот значит, как?!
— А ты думал?
— Хорошо, оставим заколку. Трусы чьи? Скажешь?
— Панночка одна оставила.
— Любовница?
— Партнёрша, хм, эпизодическая.
— Назови её данные.
— Проблем не хочу. От вас или от ментов утечет полюбасу, а у неё муж. Только-только с ним объяснился, неохота тратить время на новые разборки. Работы по горло.
— Мне кажется, тебе сейчас важнее снять с себя подозрения и выйти отсюда.
В ответ вялое пожатие плечами. Тягучий вздох. Сонная флегма в глазах.
И без перехода — стремительное движение вперед. Нырок!
Кораблёв инстинктивно вздрогнул.
Сцапав «Винстон», Маштаков вытряхнул сигарету. Начал терзать колёсико зажигалки, из-под кремешка сыпались искры, но огонь не вспыхивал. Зажигалка полетела обратно на стол. Стук! Маштаков суматошно охлопал себя по карманам. Вытащил из джинсов спички.
Наконец ему удалось поджечь сигарету. Алчно, со всхлипами затягиваясь, он глотал дым.
— Сутулов, это самое, старые счёты со мной сводит! — заговорил Маштаков возбуждённо, его прорвало. — Каблуков — просто балда! Но ты-то должен понимать, что серийщик не остановится. Закон парных случаев никто не отменял! С новыми эпизодами что будете делать?!
Тоже на меня вешать?! Вы, господа хорошие, натягиваете сову на глобус!
— Ты сидишь, и вчера изнасилования не было. О чём это говорит?
— Ни о чём! Я статистику вашу не знаю, но рубль за сто, каждую пятницу по графику на промысел серийщик не выходит. А может, и вышел вчера, а жертва по какой-то своей причине не заявила.
— Объясни про заколку и трусы.
— Сука, опять за рыбу деньги! Я всё сказал.
— Я так не считаю. Потерпевшая опознала изъятые у тебя трусы, как свои.
Маштаков отвернулся, изображая, что его заинтересовал деревянный ящик на стене. Короб скрывал туго скрученный брезентовый рукав для пожарного крана, а ещё — сверхчувствительный микрофон, использующийся в оперативных целях.
Мини-камера была вмонтирована в стену, распознать объектив в слюдяном зернышке мог только посвященный.
«К бабке не ходи, пишут меня, — Маштаков пытался и не мог остановить бурное дыхание. — Им признанка нужна. В любом виде».
— Ну, что ж, — Кораблёв сгреб со стола сигареты. — Фэци квод потуи, фациант мэлиора потэнтэс[117].
Маштаков криво усмехнулся:
— О, как римскому праву доцент Бибиков нас выучил. До сих пор помним!
Разговор на тему альма-матер Кораблёв не поддержал. Поднялся, кивком головы обозначил прощание.
— Александр Михалыч! — оклик догнал его в дверном проёме.
Кораблёв обернулся. Сочувственное выражение лица означало готовность выслушать исповедь.
— С днём рождения, — у Маштакова резиновая полуулыбка шла в комплекте с выражением глаз а-ля Пьеро.
Кораблёв раздражённо фыркнул, не подобрав нужных слов.
— Не я его тебе испортил! — получилось так, что последнюю фразу задержанный оставил за собой.
Федеральный судья Окунев слыл оригиналом. Следственник в прошлой жизни, он имел собственное видение судебного контроля над предварительным расследованием.
Отпахав семнадцать лет следователем ЛОВД[118], на закате карьеры Алексей Романович перевелся в СУ[119]территориального облуправления. Там он, с его слов, вёл большие хозяйственные дела, из которых, впрочем, по утверждению злых языков, в суд не ушло ни одно. Подполковника, тем не менее, по должности «важняка» Окунев получил, милицейскую пенсию выработал.
Вершину юридической карьеры пенсионер МВД покорил при активном содействии теперь уже бывшего председателя городского суда Холкина, противившегося засилью женщин в своей «епархии».
Новоиспеченный судья заявил о себе очень скоро. Он принялся выдёргивать к себе милицейских следаков и поучать их уму-разуму. Вызывал помимо надзирающего прокурора. Его советы шли наперекор сложившейся практике и были облечены в форму указаний.
Следователи, разумеется, адреснулись к Кораблёву. Тот выразил категорический протест «их чести» по поводу его просветительской деятельности.
Окунев не смутился:
— У нас на «железке» квалифицировали так! Пусть так делают!
Аргументированные доводы Кораблёва, имевшего куда более обширный и разнообразный следственный опыт, отскакивали от упрямца как от стенки горох.
Постепенно, однако, отношения выровнялись. Положительную роль сыграло то, что Алексей Романович, в отличие от ряда своих коллег, оказался не подвержен коррупции. В понимании современного «государева ока» не подвержен.
С ним хорошо сработался в качестве госбвинителя аксакал острожской прокуратуры Веткин Александр Николаевич. В тандеме они рассмотрели много проблемных по части доказывания дел о тяжких и особо тяжких преступлениях. По некоторым из них проходили члены ОПГ, недостреленные или недопосаженные в девяностые.
Окунев не испытывал пиетета перед адвокатами, включая причисленных к местной «золотой пятёрке».
Даже чарам Ростислава Андреевича Сизова он оказался неподвластен.
А нашумевший случай с адвокатессой Панкратовой! Окунев вытолкал зловредную «Шапокляк» из своего кабинета, куда та ломилась в законный обеденный перерыв судьи, игнорируя просьбу подождать в коридоре, пока он облачится в мантию. Скандалистка Панкратова стремглав нажаловалась в квалификационную коллегию. Было разбирательство, в котором прокуратура Алексея Романовича поддержала. Кляуза была оставлена без последствий.
При всём при том Окунев оставался человеком малопредсказуемым. Экстравагантных поступков числил за собой изрядно. Его присловье «Порву, как Тузик грелку» стало афоризмом.
…По воскресеньям в казённом доме на улице Чапаева непривычно тихо. Коренное население представлено дежурным судьей и секретарем.
Окунев ещё возится с заедающим замком двери (зачем, спрашивается, держим бездельника-завхоза?!), а в кабинете вовсю надрывается телефон.
Алексей Романович знает, кто его домогается.
— Ну, чего? На арест везём? — спросит старший прапорщик Зевакин, когда судья, преодолев преграду, снимет трубку.
В извещении, накануне отправленном по факсу в УВД, время указано чёрным по белому. Десять ноль-ноль. Но конвой один хрен из кожи вон лезет, дабы поскорее прогнать выпавшие на выходные аресты и продления стражи.
«Теперешние милиционеры дорожат личным временем, — сокрушённо вздохнёт Окунев. — То ли дело мы раньше!»
Диалог произойдёт стандартный. Судья напомнит прапорщику, что конвою за переработку, вообще-то, доплачивают. В ответ он услышит пренебрежительное: «Да чего там доплачивают? Копе-ейки».
Выторговывав четверть часа в свою пользу, Зевакин утешится.
Подозреваемый доставлен. Черёд за остальными участниками процессуального действа.
От прокуратуры явился Февралёв. Дебют в роли зама для него событие. Он словно с праздничной открытки сошел. Обмундирование вычищено и отутюжено, рубашка горного снега белее, нулевый форменный галстук заколот позолоченным зажимом с двуглавым орлом.
Окунев поздоровался с Февралёвым за руку, указал на свободный стул.
Надо привыкать к новациям УПК, напомнил себе судья. Инициатор ареста теперь — следователь. А прокурор только мнение высказывает насчёт законности и обоснованности.
«Инициатор» на фоне рафинированного Февралёва выглядел гопником. Так и не удосужился Гена побриться. Джинсы мятые, всё та же рубаха в красно-черную крупную клетку, на правом манжете пуговица болтается на нитке, того гляди оторвётся.
— Четвёртые сутки не сплю, — пожаловался Каблуков секретарю Марине.
Симпатуля участливо кивнула. Ходатайство об избрании меры пресечения прошло через её миниатюрные ручки, Марине ведомо, какого зверя поймал отважный Геннадий Викторович.
В другое время она засыпала бы героя дня вопросами, и тот под большущим секретом поделился бы парой-тройкой пикантных подробностей резонансного дела.
Сейчас Марину заботило иное. У неё задержка, и она на измене. Гоняет мысли хороводом: «Как же так, я же предохранялась, хотя, конечно, стопроцентной гарантии даже презик не даст, может простудилась в выходные на фазенде, такой был ветрище, а потом дождик пошёл, сдался мамуле этот долбаный картофан… Как же так, я предохранялась…»
Термоядерная реакция на кислое облако пота, распространяемое трудягой Каблуковым, качнула маятник сомнений в худшую сторону. Точняк залетела!
Ждали адвоката, который был известен, как хронический «опоздун».
Когда-то прокурор Данилов в воспитательных целях сказал опоздавшему в бесчисленный раз на планерку Боре: «Встань в угол». И тот покорно встал.
Трудно поверить, что подобное унижение числится за солидным мужчиной в галстуке, вошедшим в кабинет судьи.
— Только вас ждём! — не преминул укорить Окунев.
Боря тут же сверился с наручными часами:
— Три минуты до десяти.
— Все готовы к заседанию? — судя по тому, что Окунев поднялся с кресла, вопрос был задан для проформы.
Примеру хозяина кабинета синхронно последовали Февралёв с Каблуковым.
— Мне надо ознакомиться с материалом, — Винниченко набычил лобастую голову.
Каблуков отреагировал экспрессивным жестом, который, вероятно, предназначался адвокатской совести:
— Да ты там всё видел!
— Мне надо, — Боря был в своём праве.
Следователь лукавил. Главное на сегодняшний день доказательство — протокол опознания предметов — защитник видеть не мог.
Усевшись поудобнее, Винниченко изготовился к обстоятельному знакомству с документами.
— Покурить успею! — подхватился Каблуков.
— Далеко не уходите, — предупредил его судья. — Потом вас ещё искать придется.
— Я на крыльцо.
Адвокат тихой сапой добрался до последнего листа. Хотел ещё раз — на закрепление — перечитать само ходатайство, но бдительный Окунев отобрал у него материал.
— Всё будет оглашено в заседании. Поднимайтесь в зал.
Чем хорош выходной, не надо бороться за место под солнцем. Залы свободны. Прошли в ближний на втором этаже.
Подозреваемый уже томился в клетке. Понурый, вялый, по виду — не настроенный сражаться за свою свободу. В животе у него противно урчало, за прошедшие двое суток толком Маштаков не ел. Голодом его не морили, просто ничего не лезло, чаем обходился и курёхой.
Винниченко сел за стол, стоявший перед клеткой. Обернулся, начал нашёптывать клиенту. Инструктаж с колёс. Маштаков соглашался, кивал, кивал. При этом усваивал плохо, свидетельство чему — отсутствующий взгляд.
Зампрокурора расположился напротив, по соседству с секретарем. По логике вещей тут же должен был обосноваться второй представитель стороны обвинения, но ему банально не хватило места. Следователь приземлился на скамью в первом ряду. Обычно на неё усаживали подсудимого, не находящегося под стражей. Гена на сей счёт не парился. Из всех участников процесса он выглядел самым расслабленным. Свою обязательную программу он отработал.
— Прошу встать! — скомандовала Марина.
Решительной походкой вошёл Окунев. На нём, высоком, плечистом, чёрная мантия смотрелась выгодно. Не превращала в комического персонажа, как некоторых других служителей Фемиды.
По диагонали он пересёк зал. Взошёл на подиум. Опустился в кресло, образцово прямой, словно аршин проглотивший.
— Прошу садиться. Слушается ходатайство старшего следователя, — завёл привычную шарманку.
Прогнал вступительную часть. Перешёл к установлению личности подозреваемого.
Маштаков стоял, опустив голову. Глухие ответы уходили в пол.
— Погромче, пожалуйста! — приободрил его судья.
Отвечая на вопрос о месте регистрации, Маштаков забыл номер квартиры. Стушевался, покраснел густо.
Затем слово получил следователь, этот на язык был боек:
— Подозревается в совершении тяжкого преступления против половой неприкосновенности и тяжкого преступления против собственности… Совершив дерзкие преступления, скрылся, принял меры к уничтожению доказательств… Выстирал одежду, в которой был во время нападения… Ранее судим за умышленное преступление… Ранее объявлялся в розыск… Нигде не работает… Может скрыться от предварительного следствия и суда… Может продолжить заниматься преступной деятельностью…
— Подозреваемый, встаньте! — Окунев построжал костистым лицом. — Ваше отношение к оглашенному ходатайству?
Маштаков поднимался медленно, словно через силу.
— Я это… кх, — он сморщился, хрипло кашлянул в кулак, — извините. Я ничего такого не совершал. Не скрывался и скрываться не намерен. И я, это самое, не судим…
— Как это не судим? — судья мысленно записал очко в пользу следствия. — Вот копия приговора от седьмого июня две тысячи четвертого года. Статья сто пятьдесят семь часть один[120]. Возможно, конечно, судимость погашена. Надо уточнить в инспекции исправительных работ, отбыли ли вы наказание. Присядьте пока.
Окунев стал оглашать приложенные к ходатайству документы.
Постановление о возбуждении дела… о приостановлении следствия… о возобновлении… об установлении срока дополнительного следствия… о возбуждении другого дела… о соединении уголовных дел…
Маштаков не пытался найти прореху в цепочке процессуальных решений. Диагностика на слух невозможна.
— Протокол опознания предметов… Считать оглашённым? Все знакомы?
— Я незнаком, — голос у человека в клетке дребезжащий, подбородок дрожит, как студень, глаза снова по полу шарят.
Эталонный облик хлюста, стыдящегося за совершённые им паскудства.
Документ лаконичен. Потерпевшая Жилкина Т.И. из трёх однородных предметов опознала принадлежащий ей предмет нижнего белья. По цвету опознала и по ткани. Чёрный, вискоза.
При аресте суд не обязан просчитывать перспективу рассмотрения дела по существу, но должен вникнуть в обоснованность подозрений. Соответственно, следствию нужно предоставить хотя бы одно доказательство. Оно в наличии. Судейская совесть спокойна.
Осталось уточнить насчет рукописных замечаний в протоколе задержания. Если им верить, сорок восемь часов, отведённых УПК на изоляцию подозреваемого, уже истекли.
— Маштаков, встаньте. Во сколько вы были задержаны?
— Утром. В девять с чем-то. Я там написал.
— Во сколько подозреваемый был задержан? — тот же вопрос Окунев адресовал следователю.
— В двадцать один час девять минут.
— А он говорит — в девять утра.
— Мало ли, чё он говорит. Вызвали его утром, это да. Но в любой момент он мог встать и уйти, — Каблуков говорил с напором. — Наручниками к трубе его не приковывали. Дверь кабинета не запирали. Сотрудники уголовного розыска могут подтвердить. Да, он в магазин с ними ходил! За перекусом.
Стоять железобетонной сваей Гену настропалил Кораблёв:
— Пусть попробует опровергнуть. Он один, нас много!
Судья возвратил протокол задержания в общую стопочку, выровнял её ладонями.
Фраза, которой он оговорит замечания, будет звучать так: «Утверждения стороны защиты о более раннем времени задержания носят голословный характер».
— Защитник, вам слово, — от адвоката по назначению сюрпризов не ждали.
Винниченко встал, шурша какими-то бумагами.
Окунев настороженно прищурился: «Приобщать что-то хочет?»
— Ваша честь, — произнес Винниченко вкрадчиво, мяукающе. — Следствие вводит вас в заблуждение.
— Чего-о?! — возмутился Каблуков.
Судья поднял указательный палец — уважайте оппонента.
— В ходатайстве написано, что мой доверитель якобы ранее судим. Но это неправда, ваша честь. И дело не в том, отбыл он или не отбыл наказание. Приговор мирового судьи отменен в порядке надзора президиумом областного суда. В связи с отсутствием состава преступления. Вот вам, пожалуйста, постановление.
Боря прошагал к столу судьи и протянул несколько листочков, сцепленных жёлтенькой скрепкой.
Ксерокопии, видимо, были не вполне качественными, судье понадобились очки. Извлеченный из футляра аксессуар был из бюджетных, в чёрной пластиковой оправе. В очках Окунев стал похож на сотрудника НИИ из кинофильма времён хрущевской оттепели.
Просканировав документ, председательствующий убедился — внимания он заслуживает.
— У вас ещё что-то? — пламенный взор адвоката декларировал, что предъявленный козырь в загашнике не единственный.
— Да, ваша честь. Следствие также пытается обмануть вас, утверждая, будто мой подзащитный — тунеядец. Ложь! Михаил Николаевич — писатель. Вот, пожалуйста, официальный договор с киностудией на написание сценария к телесериалу. Это подлинник.
Бумага с круглой фиолетовой печатью перекочевала в руки судьи.
— А утверждение о том, что Михаил Николаевич будет совершать преступления, вообще нонсенс. В прошлом он — офицер милиции. Награждён за задержание вооружённых преступников орденом Мужества. Вот удостоверение к ордену. Для обозрения, ваша честь, для обозрения. Это тоже подлинник, если надо, я сниму ксерокопию, не успел просто утром. А вот газета, тут подробно описан подвиг моего доверителя.
Судья взял ветхую на сгибах газетку, развернул и углубился в чтение. События относились к 2000 году. В ту пору Окунев служил в транспортной милиции, чья компетенция ограничивалась железнодорожными перегонами в пределах полосы отвода. О перестрелке с бандитами на трассе М7 «Волга» Окунев не слышал.
Оторвавшись от передовицы, он по-иному взглянул на человека за решеткой, пять минут назад ничего кроме брезгливости не вызывавшего.
— Мнение следователя и прокурора о приобщении документов?
— Разрешите ознакомиться, ваша честь? — высоколобая идеально причёсанная голова Февралёва склонилась в почтительном полупоклоне.
— Знакомьтесь.
Каблуков с Февралёв встретились у стола.
Гене секунды хватило на всё про всё:
— Копия не заверена. Филькина грамота! Не приобщать!
Не умей Февралёв просчитывать ходы, он бы никогда не добился первого спортивного разряда по шахматам. А он получил его в шестнадцать лет! Фланговую угрозу Кирилл узрел издалека. Опыт расследования дел обл-подсудности научил заблаговременно стелить соломку.
Февралёв знал — доводы защиты игнорировать нельзя, проблема сама не рассосется. С другой стороны, негоже показывать слабину.
С теми доказательствами, что есть, в суд не пойдёшь. Опознание нижнего белья — слабый аргумент. Но следствие ещё в самом начале. Если не рисковать, не раскроешь ни одного преступления.
— На усмотрение суда, — вместе с пониманием ситуации к заместителю прокурора вернулся вальяжный бархатный баритон.
Лежавшие на столешнице руки судьи, рычагастые, с широкими волосатыми запястьями, пришли в движение. Они начали перекладывать футляр для очков, перьевую ручку, сотовый телефон. Снова и снова проворно меняли их местами. Так в недавнем прошлом тасовали на фанерке перевёрнутые стаканчики уличные напёрсточники, норовившие обмануть лоха.
— Вы присядьте, — сказал Окунев стоявшим подле стола.
Когда представители власти вернулись на свои места, председательствующий прекратил «крутить напёрстки» и спросил:
— Прокурор, вы можете предоставить суду требование о судимостях подозреваемого?
Февралёв встал, соображая, куда дует ветер.
— Э-э-э… в данный момент нет, ваша честь. Потребуется разумное время.
— Сколько вам понадобится?
Подсказку Февралёв ухватил влёт.
— Прошу, ваша честь, продлить срок задержания на семьдесят два часа.
Судья кивнул головой, одобряя услышанное, и безразличным тоном произнес:
— Получить сведения в информационном центре УВД области, собрать полные данные о личности подозреваемого, в том числе характеристику с места жительства…
Этими словами сообразительная Марина дополнит ходатайство прокурора.
— Вот, и фиг-то! — Окунев увенчал заседание одной из своих многочисленных коронок.
Занесению в протокол фраза по понятным причинам не подлежала.
Адвокат лучился от счастья. Достигнутый результат в условиях, когда суд привык занимать обвинительный уклон, можно было зачесть за победу в первом раунде.
Винниченко откровенно гордился собой. Как он вытаскивал из рукава козырные карты! Одну за другой! На! На!! На!!!
Когда только Борюсик успел все это нарыть? — чесал репу Каблуков.
Ларчик открывался просто. Маштаков во время тайной встречи с Титовым дал тому чёткие инструкции, где и что взять в его квартире. Ключи с «вещей» задержанного позаимствовал Капустин. Тит в субботу наведался в адреса, всё нашел. Заодно прихватил мыльно-рыльные принадлежности. Сегодня утром майор пересёкся с адвокатом.
Боря выступил в роли фронтмена, легализовавшего результат чужого оперативного замысла. Тем не менее, делиться лаврами победителя он ни с кем не собирался.
«Пускай теперь прокурорские кусают локти за то, что меня на улицу выгнали! — злорадствовал Винниченко. — Профукали ценный кадр, дилетанты!»
Бенджамин Франклин приравнял три переезда к одному пожару. У русских людей расклад диаметрально противоположный. У нас, адептов импровизации, один переезд котируется, как целых два пожара. Гипербола в отечественной версии присутствует, однако ж, в допустимом объёме. Принципиально формула верна. Кораблёв имел возможность в очередной раз убедиться в этом на собственном опыте.
Накануне его имущество было перемещено из замовского кабинета во временно пустующий кабинет следователя Гальцева. Событие, прямо скажем, не космического масштаба, и тем не менее оно грозило парализовать привычный ход вещей.
Критически оглядывая вытянутое, как школьный пенал, помещение, Александр Михайлович гадал, не умалит ли более чем скромный антураж кабинетика его нынешний статус. Отсюда он срулил после назначения на должность заместителя прокурора. В абсолютной уверенности, что съезжает безвозвратно. А вот, смотри, как обернулось…
За семь прошедших лет «пенал» сменил нескольких квартирантов. Последний, он же действующий, отличался домовитостью. Гальцев вернул на место отвалившуюся дверку встроенного шкафа, добыл и повесил жалюзи. В вымытое на пасху окно беспрепятственно проникал солнечный свет. Обе лампы под потолком были исправны. Линолеум, правда, отвечал стандартам госучреждения — затёрт, продран, не подвластен моющим средствам. Но тут вложения требовались более серьёзные, чем мог выкроить из своего жалованья российский следователь.
Кабинет в спешном порядке благоустраивался под нового хозяина. Один из следаков, Славик Ливанов — плотненький егозливый брюнет со стиляжной эспаньолкой, соображавший в компьютерах, — оборудовал шефу рабочее место. Системник он втиснул под стол рядом с гальцевским. Получилось — в тесноте, но не в обиде. Подсоединил монитор, клавиатуру, «мышку».
— Александр Михайлович, инструмент настроен!
— Спасибо, Слава. Иди, работай, — желания пошутить в ответ не возникло.
Раздражало, что всё чужое, непривычное. У себя каждая вещь находилась на отведённом ей месте. Руку протянул, взял.
Телефон был запараллелен с соседним кабинетом и не имел межгорода.
Надо срочно перетащить сюда свой номер, который каждая собака знает. В районном узле связи бюрократы потребовали письменную заявку на перенос точки и гарантию оплаты.
— Сегодня подвезёте?
— Сегодня не получится. Я перезвоню.
Хуже с бумагами. При сборах Кораблёв не поленился, подписал маркером коробки, и всё равно приходится разгадывать шарады насчёт содержимого каждой.
Вот, например, подшивка бюллетеней Верховного суда как сквозь землю провалилась. Гадство! Именно сейчас, когда надо срочно освежить практику по делам об изнасилованиях…
Мебель в покинутом кабинете стояла сильно бэушная, но выбрасывать её жалко. Неизвестно, когда Комитет обеспечит новой. Что-то оставили в коридоре, сузив его дополнительно. Ущелье превратилось в щель, преодолевать которую надлежало бочком. Тумбы от письменного стола с милостивого разрешения Аркадьича вынесли в гараж.
Сожрав полдня, текучка волчьего аппетита не умерила. Наперекор ей после обеда Кораблёв инициировал рабочее совещание.
Собрались узким кругом. Аркадьича не было. На дне рождения прокурор выступил ударно, с великим трудом его угомонили. В воскресенье он неоднократно звонил «новорожденному», уже хорошо захмелённый, зазывал к себе на дачу, пел песни.
На восстановление «гусару» потребуются сутки. Алка-Зельтцер, чай с лимоном, контрастный душ, прогулка на свежем воздухе, куриный бульончик, сон-тренаж. Схема проверенная.
Прокурора подменял Самандаров. Рафу распирало от важности, он теперь на правах первого зама. Ему оказано доверие прикрывать «прихворнувшего» босса перед областниками. То ли ещё будет!
Рафаил обвёл взглядом прибежище руководителя СО. Яблоку негде упасть. Картонные коробки одна на другую наставлены. Сейф в углу громоздится. Тяжеленный! У мальчишек, пока его кантовали, чуть пупки не развязались.
— Возвращение на круги своя, — с ухмылочкой прокомментировал Самандаров.
Кораблёв, наступив на горло хлёсткому ответу, смолчал. Не сейчас.
Февралёв посочувствовал:
— Неудобно-то как, Александр Михайлович. Может, что-то пока ко мне переставить?
— Спасибо, Кирилл. Обойдусь.
Каблукову стула не хватило. Уподобившись скульптурному атланту, он подпёр плечом стену.
Милиционеров дёргать не стали. Сутулов, если понадобится, на телефоне. Белобрагина утром отправили в областной центр за экспертизами, быстрым проведением которых острожцы были обязаны Виктору Петровичу Коваленко.
В пятницу Кораблёв доложил первому заму о динамике по делу, и тот со свойственным ему азартом засучил рукава:
— Везите объекты в экспертные учреждения. Буду решать вопрос!
Для того чтобы мотивировать гражданских людей поработать в выходные, даром убеждения надо обладать незаурядным. Торопиться специалистам некуда — на производство экспертизы закон отвёл целых тридцать дней.
Лабораторные исследования не терпят суеты, и господа биологи сподобились только на экспресс-анализ. Спасибо и на том.
«В тампоне с содержимым влагалища потерпевшей Жилкиной обнаружена сперма, происхождение которой от подозреваемого Маштакова не исключается».
Вывод носил вероятностный характер, и, тем не менее, это было осязаемое доказательство. Точнее, исследование станет им после того, как будет оформлено предусмотренным УПК документом.
Криминалистическая экспертиза обнаружила в подногтевом содержимом Маштакова две микрочастицы хлопковых волокон белого цвета общей родовой принадлежности с волокнами хэбэ перчаток хозяйственного назначения.
Здесь — холостой выстрел, ведь перчатки принадлежали подозреваемому. Вот если бы под его ногтями нашлись микрочастицы с одежды Жилкиной, причем не заурядные хлопковые, а какие-нибудь фильдеперсовые…
— Ничего-ничего! Хоть что-то объективное получили! — телефонный разговор с Коваленко состоялся час назад, о результатах заведующая судебно-биологическим отделением проинформировала его напрямую. — Первая положительная группа крови, конечно, самая распространённая. Но для разбега тебе, Александр Михайлович, хватит. С генетикой не тяни. Загоняй прямо на этой неделе!
— В Иваново отвозить?
— Теперь в Рязань. Нашу область к Рязани прикрепили.
— Не ближний свет. Когда уже у нас генетику будут делать? Надоело попрошайничать.
— Департамент здравоохранения планы строит, но пока без конкретных дат. Что ещё? Сбил ты меня с мысли… A-а! Хочешь, я тебе следака из важняцкого отдела подгоню? Друга твоего Шкодникова? Ему как раз подвиг надо совершить, чтобы от выговорешника избавиться.
Кораблёв вежливым смешком оценил юмор начальства. С упомянутым следователем по ОВД они не раз серьёзно закусывались по делам.
— Справимся своими силами.
— Ты подумай, Александр Михайлович, подумай. Комфортно тебе с Маштаковым работать? Ты с ним, помнится, дружбу водил?
— Наши прошлые отношения на объективность расследования не отразятся.
— Я не подвергаю сомнению твою объективность. Боже упаси! Закопёрщик смелой версии — ты, я это прекрасно помню. И тем не менее. У тебя самого есть внутреннее убеждение, что серийщик — Маштаков?
— Стопроцентной уверенности нет. Но слишком много на него указывает.
— Прямой доказухи маловато. Я его, конечно, хуже знаю. Но помню, что парень он ярко выраженного авантюрного склада. Способен на выкрутасы. Кстати, ты книжечки его читал?
— Когда, Виктор Петрович? Своего криминального чтива — вагон!
— Найди время, почитай. Может, подсказку обнаружишь. Как сказал один умный немец, забыл какой: «Любой пишущий пишет автобиографию, даже если этого не хочет»[121]. Я это на себе проверил, когда последнюю монографию ваял.
Говорить первому заму о книге, выцыганенной для него у Маштакова, Кораблёв не счёл нужным. Самодеятельность могла быть превратно истолкована.
Любая инициатива наказуема. Автограф маньяка — сомнительный презент.
…Совещание выявило единодушие мнений.
— Чего тут рассусоливать?! — Самандаров, как всегда, рубил с плеча. — Биология положительная. Смело продавливаем арест. Предъявляем обвинение. Этапируем в СИЗО. Там с ним работает оперчасть. Через неделю штампуем явку с повинной!
— Но Окунев мудрит. Арестует ли? — засомневался Кораблёв.
— Арестует! Я сейчас почту распишу и слетаю к Алексею Романычу. Объясню, какую рыбину мы тянем.
Ну, несудимым гражданин Маштаков оказался. И чего? Несудимых арестовывать что ли запрещено?!
Вступивший в законную силу приговор за неуплату алиментов и в самом деле был отменён в надзоре. Событие датировалось июлем текущего года. Свершилось оно на удивление реактивно. Президиум облсуда сразу принял жалобу к производству. Без волокиты было назначено рассмотрение дела. И это летом, в разгар отпусков!
— Прихват какой-то есть у него, — констатировал Самандаров. — И «бабки» имеются. Московский адвокат бесплатно хлопотать не будет. Буду в суде, заодно и эту тему провентилирую.
Разговор прервал громкий стук в дверь.
— Мне нужен Кораблёв Александр Михайлович! — провозгласил заглянувший мужчина.
Его натиск не вызвал энтузиазма у новосёла.
— Я вас разве вызывал?
— Вы — Кораблёв? Меня к вам из канцелярии направили. Я могу войти?!
Не дожидаясь ответа, мужчина решительно шагнул через порог. Было ему за шестьдесят, на носу очки в массивной роговой оправе с толстыми линзами. Клин бородки красиво посеребрён, за усы седина только взялась: они как будто пеплом присыпаны. Одеяние винтажное. Долгополый плащ цвета хаки, белое кашне, на голове фетровая шляпа. Амплуа — представитель советской технической интеллигенции, доскрипевший до пенсионного возраста. Трезвый, при этом откровенно перевозбужденный. Впалая щека подёргивалась, ёжились бесцветные губы.
— У меня заявление! — жестом регулировщика, запрещающего переходить дорогу, интеллигент вскинул над головой скрученные в трубку бумаги. — Я требую завести дело на милицию. Меня жестоко избили!
Увертюра зацепила. Такую новость надо брать в оборот сию секунду, пока она не сделала вертикального взлета.
— Как вас зовут? — Кораблёв профессионально изобразил участие.
— Сальнов Константин Брониславович, — тональность посетителя, настроенного на то, что его попытаются отфутболить, смягчилась.
Кораблёв напрягся. Этого чудака он ждал почти неделю, в глубине души надеясь, что он не придёт.
— Я не имел возможности заявить своевременно. Меня госпитализировали в травматологию с переломами рёбер. В пятницу я был выписан. Выписан преждевременно, об этом я тоже указал. В выходные, насколько мне известно, прокуратура не работает. Поэтому явился сегодня. Заявление у меня в двух экземплярах. На втором, пожалуйста, поставьте входящий…
Находись Кораблёв в кабинете один, он предложил бы жалобщику присесть. Без спешки прозондировал бы его настрой. Попытался бы снивелировать остроту ситуации. В деликатной форме разъяснил бы уважаемому Константину Брониславовичу, что, не подчинившись тогда в лесу законным требованиям сотрудника милиции, он дал достаточный повод для применения физической силы. Сотрудник милиции полагал, что преследует опасного преступника, сексуального маньяка. И тэдэ, и тэпэ…
Беседа по душам в присутствии Самандарова и Февралёва исключалась. Вчерашние подчинённые оборотились надзирающими прокурорами. Табачок теперь врозь. И выйти их не попросишь, точка в совещании не поставлена.
В щёлках глаз Самандарова вспыхнуло любопытство. Деловару надобно знать все.
— Из какой службы был милиционер?
Заявитель набрал в грудь воздуха, готовясь к обстоятельному рассказу.
Кораблёв успокоительным жестом остановил его, а Самандарову пояснил:
— Рафаил Ильич, я вам потом отдельно… Зарегистрируем заявление, опросим Константина… э-э-э…, — мудрёное отчество не отложилось в памяти.
— Кому поручите? — и в эту щель Самандарову хотелось сунуть нос.
Его вопрос активировал Каблукова, который тут же перестал притворяться «атлантом» и зашелестел листами дела, выказывая крайнюю занятость. Лицедействовал Гена напрасно. На него у руководства иные виды имелись.
— Мой заместитель вас выслушает, — Кораблёву понадобилось усилие, чтобы встать с кресла.
Потирая поясницу, он обогнул пирамиду, возведённую из коробок, и направился к выходу.
— Пойдёмте.
В условиях цейтнота лучшего варианта на ум не пришло. Блатной зам соизволил наконец-то пожаловать к месту службы. В данный момент Щеколдин валял дурака в соседнем кабинете. Где его разместить на постоянку, идей пока не возникло.
Объяснение возьмёт, направление на СМО[122] выпишет, не облезет.
Вернулся Кораблёв не похожим на себя минуту назад. Брови насуплены, ноздри трепещут.
— Что случилось, Александр Михалыч?! — Самандаров выпучил глаза.
Эмоции на его лунообразной физиономии менялись стремительно.
Во время отсутствия врио хозяина кабинета Самандаров украдкой покопался в бумагах на столе. Счёл, что не воспользоваться шансом — грех.
Белая кость, голубая кровь, Февралёв сделал вид, будто не заметил своеволия старшего коллеги.
От глазастого Каблукова шмон также не укрылся, вылезти с замечанием следователь не отважился, но зарубочку в памяти сделал: не забыть сказать шефу.
— Давайте закругляться, — кислая мина на лице руководителя СО была прямым следствием обмена «любезностями» с наглецом Щеколдиным.
«Ничего, ничего, я этого гастролера обломаю», — обещал себе Кораблёв.
Тут в его ладони затрепыхался неразлучный мобильник. «Дежурка» — высветилось на экране.
— Слушаю.
— Александр Михалыч! Титов — моя фамилия! — бодрость, рвавшаяся из динамика, показалась совершенно неуместной.
«Они что — сговорились терпение моё испытывать?»
— На городской звоню-звоню, не дозвонюсь никак! — оперативный дежурный источал жизнерадостность.
— У меня там ремонт, — знать причину оставления кабинета посторонним было ни к чему.
Самандаров на лукавство отреагировал ехидным «хе-хе».
Чтобы не видеть его кривляний, Кораблёв отвернулся. В окне открывался вид на мусорный бак, ржавый и измятый. На краю ёмкости висела женщина. Она копошилась в помойном чреве, выгнувшаяся спина натянула вытертую плюшевую кацавейку, ноги-спички, обутые в рваные тапки, болтались, не доставая мокрого асфальта. Контейнер раскачивался, грозя экстремалке крупной неприятностью.
— У нас новая заявительница! — чеканил бравый дежурный. — Нападение было в прошлую пятницу вечером. Там же на «Поле дураков», только ближе к телевышке. Почерк тот же. Напал сзади, взял в замок шею. Избил, изнасиловал и ограбил. Снова хэбэ перчатки.
— Почему она только сегодня заявляет? — собственный голос показался Кораблёву деревянным.
— Так она и сейчас бы не пришла. Её муж за ручку привёл. Он дальнобойщик, ночью вернулся из рейса. Видит, под глазом у супружницы «фонарь». Раскрутил её на признанку — и к нам. Сама-то она не хочет огласки, не верит, что найдем урода. Вы кого из следователей подключите?
— Везите её сюда. Сначала сам с ней побеседую.
— Нет проблем. Они на колесах. Я им опера в качестве гида дам, чтобы мимо не проехали! — майор петросянил напропалую.
Кораблёв нажал отбой, туго переваривая услышанное.
— Новая заява?! — ну как без Рафы такое важное событие обойдется. — Кто дежурит? Титов? Он, чертила, Маштакову ложное алиби делает! Правильно, Александр Михайлович, что хотите лично с бабёнкой поговорить. Обязательно спросите у нее номер мобильного и «имей»[123]. Теперь операторы по «имею» привязывают мобильники к вышкам. Зуб даю, она в это время в другом месте была!
— Я разберусь, — вышло недружелюбно, Самандаров это уловил, ну, да аллах с ним.
Здесь была бы уместна немая сцена, наподобие той, что у Гоголя в «Ревизоре». Однако участники совещания (кроме интеллигента Февралева) ограничились вербальным выплеском табуированной лексики. Их душевная организация не была такой тонкой, как у персонажей бессмертной комедии.
Бог — не фраер, он правду видит! Жизнь в бесчисленный раз подтвердила золотое правило, в равной степени уважаемое как блатными, так и ментами.
Ублюдка, виновного в бедах Сутулова, постигла заслуженная небесная кара.
«Это из-за него я уйду на пенсию рядовым исполнителем. А я себя не на помойке нашел. Стаж оперативной работы на «земле» — двадцать три годика. Чистыми! Таких сыщиков, как я, надо в Красную книгу заносить».
Не с улицы пришел в милицию Володя Сутулов, из Чебоксарской спецшколы МВД СССР, готовившей оперативных сотрудников уголовного розыска. Какие там были преподаватели… Зубры сыска!
В восьмидесятые среднего специального образования розыскнику за глаза хватало. Когда начальство стало требовать вузовский диплом, Сутулов не отмахнулся, как многие другие опера. Поступил на заочное, и никуда-то, а в Горьковскую вышку. В положенный срок её окончил.
За первые десять лет службы он заслуженно дорос до начальника отделения МРО, местного убойного отдела. Прицеливался на должность начальника ОУР, с которой вполне реально было подняться до начальника КМ.
По поводу дефекта речи, любого другого сделавшего бы интровертом, Сутулов не парился абсолютно. Он же не диктором работал. Главное, чтобы в голове масла хватало и очко не играло в острый момент.
«Да, Борзов Сан Саныч по сравнению со мной — шпингалет! Когда на одной зоне работали, на «севере», самое ответственное, что я ему поручал, это сгонять за разливным пивом в «Голубой шарик» для нас с Серёгой Капустиным. А сейчас, смотри, какой важный! На пальце — гайка с брюликом, дорогой костюм, чёрная «Волга» — под жопой. Первый замнач УВД! А за ним столько всякого! Все мы не без греха, но я, по крайней мере, велосипедистов пьяный не давил. И жулики у меня в окошко с третьего этажа не вылетали».
Толща лет исказила картину давнишних событий. И уже не Ваньку Пшеничного, угоревшего на «мошелове», винил Сутулов в крахе своей карьеры, а исключительно Маштакова.
Больше всех ему тогда надо было! С какой самодовольной рожей ввалился он к ним в кабинет с постановлением на обыск. В чёрной прокурорской форме с серебряными погонами, вылитый эсэсовец. Лично шмонал столы, сейфы. И допрашивал самолично, молодому следаку не доверил. Мало ему было одного Пшеничного, под остальных убойщиков рыл. Хотел доказать, что они крышевали ларёчников на привокзальной площади.
Волну поднял до неба. Через областную прокуратуру загнал «телегу» генералу, в которой облил Сутулова помоями с головы до ног. Дескать, тот, как начальник, поощрял шашни оборотня.
Кадровый вопрос встал ребром. Или на улицу по собственному, или рапорт на нижестоящую должность. Сутулов выбрал второе, а потом жалел, что дал слабину. На понт ведь взяли!
«Не застрял бы я в операх, не лазил бы по притонам, не заразился бы тубиком, не ложился бы сейчас под нож. Все из-за этой суки Маштакова!»
Пшеничного осудили по трём эпизодам, но посидел он недолго. Президент Ельцин помиловал его как афганца.
На гражданке хитро выделанный хохол выбился в люди. Заделался начальником службы безопасности в «Монолите». Юрца Ковальчука к себе пристроил. Обещал и Сутулову со временем тёплое местечко найти. Лафа Ванькина кончилась, когда хозяин «Монолита» продал бизнес и свалил из города. Сейчас Пшеничный работает охранником в школе, получает копейки. Желания общаться не проявляет. Видятся они раз в год на улице. «Привет!» «Здорово!» И говорить-то не о чем.
Приговор эскулапов по первости вверг Сутулова в шок. Зарежут! Ступор сменился возбуждением, которое переросло в злобную весёлость. Что ж, операция так операция! Определённость всегда лучше тумана.
С таким настроением он вернулся из госпиталя домой. Выговорился на кухне при закрытой двери, жена поддакивала, боялась сглазить боевой настрой любимого.
«Прорвёмся, опера!» — это же про нас поет Коля Расторгуев».
В том, что на следующий день начали работать по Маштакову, однозначно усматривался перст судьбы.
Выкристаллизовалась уверенность в исходе хирургического вмешательства. Всё будет пучком!
Виновен или не виновен Маштаков, Сутулову было фиолетово. Пусть за это у следователя и прокурора голова болит. Они деньжищи лопатой гребут.
А его задача — проводить ОРМ, направленные на изобличение серийного насильника. Работает он честно. Улики не подбрасывает, левых свидетелей не подгоняет.
Ну, пришлось мальца потерпевшую повоспитывать, чтобы она признала своими труселя, изъятые у Маштакова. Грех невелик.
«Не твои трусы, так другой жертвы», — так объяснили Тамарке. К тому же, её больше Генка трамбовал. Хорошо, когда следак попадается с понятием.
Всю субботу прокурорские менжевались[124] — достаточно оснований, недостаточно оснований…
В воскресенье Маштакова повезли на арест, и Сутулов облегчённо выдохнул. Знал потому что — на их шахматной доске фигуры назад не ходят.
Хвать, звонит Олежка. Борисыч, беда! Не арестовали! Как так?! А вот так. Отложили на семьдесят два часа. Зачем? Искать дополнительную доказуху, вроде…
Каблуков утешил — никакой трагедии не произошло. Техническая заминка. Но Сутулов поболе его прожил на свете, поэтому расслабляться не стал.
Собака тут в другом порылась. Видать, нашлись у Маштакова влиятельные заступники. Без них как бы он умудрился детективы свои в Москве напечатать? Пишет он, конечно, складно, наподглядывал, пока работал. Но до Кивинова, который «Улицы разбитых фонарей» сочинил, ему далеко.
В конце девяностых Сутулов ездил в Питер задерживать умотавшего туда убийцу-расчленителя Дёмкина. Фартовая вышла командировка. Помимо того, что мокрушника взяли без шума и пыли, повезло им пересечься на Невском со знаменитым писателем Кивиновым. Тот оказался высоченным мосластым парнем, одногодком Сутулова. Был он тогда на пике славы, на всю страну гремел, а в общении оказался прост. Свой брат убойщик! Не посчитал зазорным подождать, пока Сутулов слетает в книжный и купит там новинку «Умирать подано». На титульнике Кивинов размашистым почерком написал: «Коллеге Володе от автора. Крепко жму руку!» Книжечка та до сих пор занимает почётное место в серванте среди чешского хрусталя, подаренного Наташе и Вове Сутуловым на свадьбу, страшно сказать в каком году.
Утро понедельника ознаменовалось затишьем. В кои веки выпал шанс спокойно пораскинуть мозгами. Поразмышляв, подполковник решил для верности слить инфу в СМИ. Контрольный выстрел, типа. Кандидатка для этой цели была одна — Вероника Голянкина. Раньше она специализировалась на криминальных новостях. Дневала и ночевала в УВД, заныривала и к убойщикам. «Подвиги» их клиентуры — самая замануха для читателей. Журналистская благодарность носила символический характер — растворимый кофе в пакетиках, чай Akbar, печеньки. На день розыска Вероника притаранила литровый пузырь водки.
Потом она пропала с радаров. Куда и почему, выяснять нужды не было.
Как её найти? Когда хороводились, мобильников в обиходе не существовало.
Первый ход — типовой. Е2-Е4. Звонок в редакцию «Уездного обозрения». Там сухо ответили, что Голянкина у них давно не работает.
— Понятия не имеем, где её искать…
Кладезь полезной информации старого опера — его записные книжки. Пухлые, истрёпанные. Кого тут только не сыщешь. Половины, наверное, уже и нет в живых.
Сутулов листал, листал с усердием, попутно ругая себя за то, что не утруждался записывать контакты по алфавиту и злоупотреблял сокращениями. «ВолИР38», к примеру, кто такой? Или кто такая?
Есть! Надыбал номер домашнего телефона. Раньше Вероничка жила — Ленина, одиннадцать. В «сталинке» с башенкой на углу. Пару раз её туда подвозили из отдела. Давно это было, сто раз могла переехать. Ну, да попытка не пытка…
Оперское счастье вновь улыбнулось Сутулову.
— Слушаю вас, — голосок быстрый, цепкий, не перепутаешь.
— П-п…привет, Ве-ероника.
— Вау! Владимир Борисыч собственной персоной! Даже боюсь предположить, что стряслось.
— Т-ты п-про ма…ма-аньяка с-слышала? Мы, п-по хо… ходу, в-взяли его. П-пе…персонаж т-тебе и-и-известный. Ма-аштаков М-мишка. И-интересно? Слу-ушай…
— Владимир Борисыч, извини, пожалуйста, — Голянкина перебила. — Убегаю! Но мне очень-очень интересно! Давай я тебе перезвоню на сотик через пять минуточек? Какой у тебя? Записываю.
Когда Сутулов принял входящий звонок, динамик выдал гул улицы. Женщина определённо покинула квартиру.
В реале «лиса» имитировала уличный фон, приоткрыв окно. Трафик главной транспортной артерии города обеспечил правдоподобность.
Перекинуть разговор на мобильный понадобилось для того, чтобы задействовать диктофон. Вероника почуяла крупную дичь, в подобных случаях страховка обязательна.
Дослушав, Голянкина закидала собеседника уточнениями.
Сутулов посмеялся в ответ. Информацией для избранных делиться он не собирался. Ограничился той, что прошла по суточной сводке происшествий.
В милиции к ней имели доступ многие. Помимо того, копии сводок направлялись в прокуратуру, ФСБ, администрацию города. Пойди найди, где утекло.
— Ну, Влади-имир Бори-исыч! Фактурки подкинь для оживляжа, — от привычки изображать капризную девочку Вероника не избавилась.
Лицедействовала адресно, помнила, что Сутулов относится к категории мужиков, на которых бюджетная уловка действует без осечек.
— П-пре…преступник и-использует хо…хозяйственные пе…перчатки. Т-та-акие с пу…пупырышками.
— Класс! Это чтобы не оставлять отпечатков пальцев? А подозреваемый признал себя виновным?
— Х-хорош, Be…Вероника. P-расскажи лу-учше, к-как са-ама?
Пару минут поболтали на отвлеченные темы. Вдаваться в конкретику намерений не выказали обоюдно. Договорились больше не теряться, понимая копеечную цену такого рода обещаниям.
Профессия научила Голянкину беречь время. Она проворно набрала на ноутбуке «рыбу».
Щекотливый момент заключался в данных о личности подозреваемого, их разглашение было чревато проблемами вплоть до судебных тяжб.
Но в конкретике гнездился самый смак. «Гр. М.» никому не интересен, а вот писатель имярек такой-то привлечет внимание подписчиков по любому.
«Героя дня» надо обязательно произвести в популярные или даже в известные литераторы. На знаменитого Маштаков при всем желании не потянет, а жаль…
На своем сайте выкладывать не с руки. Останавливал этический моментик. Пресловутые личные отношения, которые, вроде бы, исчерпали себя, но воспоминания о них еще свежи.
Инициативу полгода назад проявила она. Захотелось докопаться до сути явления.
«Что в Маштакове есть такого особенного, что его незамысловатые повестушки, написанные босяцким языком, печатают тысячными тиражами, а мою прозу, куда более качественную, издательства игнорят?»
Любопытство сподвигло на близость, шаг для Вероники ответственный. В ее жизни было страшное событие, убившее влечение к противоположному полу. Годы зарубцевали рану, однако полного выздоровления не наступило.
Сложно оказалось и с Маштаковым. Напрягло обилие шрамов на его теле, а татуировка на плече без преувеличения вогнала в панику.
После первого раза Вероника настаивала на абсолютной темноте во время секса. Остроту фобии притупляла алкоголем.
Наманикюренные пальчики зависли над клавиатурой.
«Жалко его? А как он со мной обошелся? Унизил! Выгнал, как собаку!»
Оправдание выглядело веским.
Буксовать — непозволительная роскошь, новости в век интернета — продукт скоропортящийся. К тому же, такой продуман, как Сутулов, мог для верности слить информашку в несколько мест. Ему явно надо пришпорить ход событий.
«Сварить кофе покрепче, коньячку плеснуть в чашку, — Голянкина задавала себе программу. — Пара глотков, затяжка сигаретой. Мозги прояснятся, и оптимальное решение созреет непременно. Ничего личного, Михасик! Это моя работа».
Облаявшая меня овчарка в своей лютости была искренна на двести процентов. Дюжий сержант с трудом удержал её за ошейник.
— Зэком пахнет, — нервически хихикнул я.
Трое суток в ИВС — срок достаточный для того, чтобы капитально замариноваться в соусе неволи, чьи основные компоненты — кислый пот, липкая грязь, дым дешёвых сигарет, миазмы неисправной канализации, прогорклое амбре низкосортного общепита — гарантируют качество продукта. Фирменное блюдо приправлено острыми специями тревоги, горя и хронических болезней. Приправлено от души, дефицита упомянутых пряностей обитатели «трюма» не знают.
Я полез в карман за бумагой об освобождении, но милиционер махнул рукой.
— Проходи!
Вряд ли ему дали команду из дежурки — предоставь, мол, зелёный коридор вольноотпущеннику Маштакову.
Служивый элементарно опасался не совладать с беснующимся псом. Видок тот имел адский. Шерсть на загривке встопорщена, настежь распахнута саблезубая пасть, вывален алый дрожащий язык, истекающий слюной — блескучей и тягучей. Рычал зверюга горлом, вылитый актёр Никита Джигурда.
Я знаю, как кусаются собаки. Подло и больно, а если до кости прокусит, заживает потом очень долго. Есть чего бояться. Однако (и это странно!) кипучее буйство «фашиста» в панику меня не ввергло.
Тем не менее, совету представителя власти я внял. Шагу добавил.
Хорошо, что световой день скукожился. А как ему не скукожиться, коли Петр и Павел — час убавил, Илья-пророк — два уволок, а канальи — Адриан и Наталья — три стянули и глазом не моргнули[125]. Стемнело, есть шанс ретироваться втихаря. Или нет такого шанса? Опасения, впрочем, оказались напрасными, я, как обычно, преувеличил значимость своей персоны. Папарацци за воротами меня не караулили, а личный состав территориального органа внутренних дел в массе своей успел разбежаться по домам.
Когда я поравнялся с «Экспресс-закусочной», во мне шевельнулось забытое желание. Нырнуть в обожаемую ментами забегаловку, взять сотку, жахнуть залпом.
По ходу, система начала сбоить. Полных два года не тянуло, и вот тебе здрасьте.
Инициатором, а попутно спонсором моей кодировки выступил Савельич. Так он реабилитировался за то, что сбил меня с панталыку на День дурака. А я ведь предупреждал, по чесноку предупреждал: «Леонид Юрьевич, я — человек увлекающийся. Давайте посижу с вами насухую. Поверьте — задушевность общения не пострадает. Гитарка настроена, я — в голосе».
Гендир предостережениям не внял и в итоге едва не лишился смотрителя гостевого дома.
До начала терапии я попытался узнать, за счёт чего достигается чудодейственный эффект. Подозревал шарлатанство. Услышав, что гипноза не будет, в сомнениях укрепился.
— Спиртное для тебя перестанет существовать, — высокий тариф обязывал доктора, владельца множества почётных дипломов в красивых рамках, быть коммуникабельным. — Вот идёшь ты летом мимо пивной, видишь — мужики стоят, пивко потягивают. У тебя внутри задрожало: «Эх! Махну-ка я для драйва кружечку свеженького, холодненького!» И ты делаешь первый шаг к пропасти… Вот эту цепочку я порву.
В ответ он удостоился скептического хмыканья. Но, как оказалось, хмыкал я напрасно. Бухло реально выпало из сферы моих интересов. Гипноза не было, но процедура запомнилась смутно. Помню, как корифей наркологии надавил большим пальцем мне ниже пупка, сделал больно. Велел открыть рот и быстро прыснул туда спиртягой, спровоцировав спазм в горле…
Навестить рюмочную я не смог по объективной причине. Респект господам убойщикам, потратившим мою наличность на пирожки!
Алкогольный зуд утих, вытесненный другой, гораздо более важной темой. Я вывинтил из тесного кармана джинсов телефон. Надо срочно позвонить Голянкиной, натолкать ей болтов. Это же она заныкала трусы в диване. Больше некому! Чего она, коза драная, добивалась? Скомпрометировать решила перед мифической соперницей? Шалавские феромоны свои вздумала распространить по квартире? На кошачий манер место пометила? Что у неё в башке творится? Пускай объясняет!
Не пофартило и тут. За время лежания «на вещах» у мобильника сдох аккумулятор.
Мертвый серый экран окропили капельки влаги. Окропили, но не оживили. Это дождик вздумал накрапывать, превращая и без того неуютную погоду в гадостную. Ветер требовательно пихнул меня в спину: «Проваливай!»
Я застегнул куртчонку на все пуговицы, задрал ворот. Так себе утепление…
Путь предстоял дальний. Для начала нужно выбраться из старого города, перейти через мост, прошагать весь проспект до площади трёхсотлетия, потом по Комсомольской через «Машинку» доковылять до Строителей. Час с гаком в хорошем темпе.
К марафонам мне, пешему пехотинцу, не привыкать. Главное — я на свободе.
На извилины присел тяжкий рой мыслей. Взбудораженные, они сумбурно шевелились, басовитое жужжанье слилось в гул на одной ноте — низкой, резонирующей.
Злоба на бывших коллег охватила меня. Внагляк притянули! По беспределу! Ни хера не могут, не умеют! Разве так серию разматывают?!
Раззадорившись, я стал загибать пальцы — первый ход, второй, третий… И тут обмяк. Я — сто лет некомбатант[126]. Пускай сами рыщут! Им за это деньги платят! Меня не гребёт! Девчонки мои, слава Богу, свалили из этого тухлого городишки…
По закону подлости небо прохудилось окончательно, когда я чапал по горбатому мосту. Спрятаться-то негде! Я рванул в направлении кособокой остановки. Условный тротуар — яма на рытвине, асфальта — децл — мгновенно превратился в болотину. В кроссовках утробно захлюпало.
Под навес нырнул уже здорово промокший. Студёным компрессом прилипла к лопаткам футболка. Ветер распоясался, охапками зашвыривал воду справа и слева. Торчать тут — простудное заболевание гарантировано. Возобновлять движение — аналогичный результат.
На удачу подкатил троллейбус. Распахнул со скрипом двери-гармошки. Я нырнул в заднюю без раздумий. Хоть одну остановку «зайцем», а преодолею. Всё ближе к цели.
Кондукторша профессионально отреагировала на стрёмного пассажира. Краснолицая, щекастая, аппетитно плотненькая, хорошо за сороковник, решительной поступью двинулась ко мне. А может, и полтос ей уже, просто модельная стрижка омолаживает.
На потёртом ремне сумки, диагональю перечеркнувшей женские выпуклости, в рядок приколоты октябрятская звездочка, пионерский и комсомольский значки, символизирующие детство, отрочество и юность вождя мирового пролетариата. Ностальгическую линейку продолжали рубиновая солдатская звёздочка, гвардейский знак, значок ГТО юношеской ступени, стройотрядовский значок и трёхцветный флажок, из тех, что вошли в моду на заре правления Ельцина Б.Н.
— Только из спецприемника выпустили, — я решил воззвать к женскому милосердию. — Сидел «на сутках». Провезите, Христа ради, в порядке спонсорской помощи…
Креативщица смерила меня глазом-алмазом с ног до головы. Небритый, в мятой, жёванной одёжке я был трезв. Причем, трезв хронически, а не как забулдыга, краткосрочно просохший в камере. Вероятно, этим я и заслужил доверие тетки, немало повидавшей в этой жизни.
— Што с тобой сделаишь? — говор она обнаружила южный, местные не шли работать в УТТ из-за лузерской зарплаты. — Езжай уж.
— От души, сестра.
Рогатый электростарикан рывками набирал скорость. Задняя площадка вздумала подпрыгивать.
На следующих остановках салон заполнился. Промокшие пассажиры костерили погоду. Бессловесная, та не могла ответить симметрично: «Сами вы плохие!»
— Вылазий на «Машинке». На конечной контроль пасёт, — предупредила любительница фалеристики.
— Как скажешь, — я шагнул к дверям, пытаясь удержать равновесие в условиях разыгравшейся кормовой качки.
Над выходом синела оттиснутая через трафарет надпись: «Держитесь только за изолированный поручень!» За изолированный! Но разве может в общественном транспорте попасться оголённый, при касании которого тебя шандарахнет током? Данное предостережение много лет озадачивало меня своей алогичностью, и вот, наконец, выпал шанс получить разъяснение компетентного человека.
Я обернулся к кондукторше. Увы, и тут оказалось мимо кассы.
Моя краснощёкая подружка увлечённо болтала с водителем. А тот притопил на полную, благо светофор на Комсомольской дал зелёный свет. К концу тягомотной смены настроение у экипажа приподнялось.
На остановке «Улица Машиностроителей» я десантировался. Километра полтора осталось до точки «Б», фигня какая…
Финишная кривая не оставила на мне сухой нитки. Причём торопиться не имело смысла.
В школе всезнающая физичка Прихожева утверждала — если под дождем бежать, промокнешь сильнее, чем если идти шагом. Чем выше скорость тела, тем больше струек оно пересекает!
Жизненный опыт заставил усомниться в этой догме. Ведь когда бежишь, меньше времени находишься под осадками!
Впрочем, учёные разных стран до сих пор спорят по поводу упомянутой задачки. Делать нечего бездельникам.
В моём случае скорость непринципиальна, с учётом расстояния я один чёрт вымокну насквозь. А если побегу — упаду, руки-ноги поломаю.
Хлюпая носом, дошлепал до поворота на наш элитный микрорайон. Асфальт туда ещё не проложен. Чавкаю по жирной скользкой глине, дрожащие ноги разъезжаются. Темень тьмущая. Вспоминаю, где затаился котлован, ловушка для полуночников. Стройка поселилась в нашей акватории на долгие годы. Девелоперы (умное слово у Савельича подслушал) — бегуны на длинную дистанцию.
Доползу до дома, сразу под горячий душ. Буду отогреваться, пока кровь не забурлит в жилах, а из естественных отверстий не повалит пар.
Под козырьком подъезда я перевёл дух. И услышал жалобное мяуканье. На ступеньках дрожал котишка, сырой, хоть выжимай, шерсть слиплась в сосульки тёмного колера.
Извернув шею, он таращил на меня янтарные блюдца глаз. Заглядывал прямиком в душу. Зрелище оказалось не для моих нервов. Нагнувшись, я взял зверька на руки, он затрясся сильнее, но попытки вырываться не предпринял. Я расстегнул куртку и сунул добычу за пазуху, снаружи оставив ушастую головешку. Биение сердечка сотрясало утлое тельце котейки.
Домофон отказался подчиняться влажной «таблетке». Пришлось осушать её дыханьем. Насилу пустила меня в подъезд тяжеловесная дверь — железная, с порошковым напылением. Такой позавидовал бы средневековый рыцарский замок.
Шагая к лифту, методом телепатии я грозил подъёмному механизму неприятностями на случай, если он вдруг вздумает саботировать.
— Вот ещё собственник! Для кворума как раз одного не хватает! — сверху прилетели радостные женские возгласы.
Я поднял голову. На межэтажной площадке, у почтовых ящиков толпился народ.
— Мужчина, поднимитесь к нам, пожалуйста!
Цепляясь за перила, я покорно затащил себя пролётом выше.
Людей было с десяток, в том числе милые моему сердцу понятые. Достопочтенная Клавдия Егоровна с первого этажа, завидев меня, испуганно ахнула и спряталась за спинами соплеменников. Сосед снизу, персонаж Диккенса, взъерошил пегие бакенбарды, приосанился и важно произнес: «Приветствую вас!» Для полной аутентичности с прототипом ему не хватило обращения «сэр».
— Переходим к голосованию. Кто за то, чтобы избрать председателем правления ТСЖ Честных Софью Ивановну, то есть меня, прошу поднять руки.
Я вздел конечность первым. Фамилия безальтернативного кандидата вызвала у меня неоспоримое доверие.
— Где расписаться?
Капля, сорвавшись с моего носа, шлёпнулась на разграфленный листок. Заверила неразборчивый росчерк.
Добросовестно выполнив общественный долг, я вошёл в лифт. Там-то меня и торкнуло. В квартире первым делом я не под душ должен лезть, а избавиться от грёбаной заколки, которую срисовал глазастый Санёк Кораблёв и которую потом умудрились не найти сыскари. Хотя лежала она под носом.
Если бы нашли, ответить на вопросы, как оказался у меня этот «крабик» и зачем я его храню, мне было бы затруднительно. От стыда язык бы не повернулся рассказать правду.
СКП — Следственный комитет при прокуратуре.
СО — следственный отдел.
Уголовно-процессуальный кодекс РФ вступил в силу с 01 июля 2002 года.
УТТ — Управление троллейбусного транспорта.
УСО — уголовно-судебный отдел.
ГП — Генеральная Прокуратура.
Отец семейства (лат).
Следователь по особо важным делам.
УК — Уголовный кодекс РФ.
ГБР — группа быстрого реагирования.
ОУР — отдел уголовного розыска.
Шнырь — дневальный, уборщик (жарг.).
КМ — криминальная милиция.
Жать заявки — укрывать от регистрации заявления о преступлениях (сленг).
СОГ — следственно-оперативная группа.
ПОМ — поселковое отделение милиции.
Статья 132 УК РФ предусматривает уголовную ответственность за насильственные действия сексуального характера.
Сотрудники ГИБДД (сленг, жарг.).
ППС — патрульно-постовая служба.
Судик — судебно-медицинский эксперт (сленг).
Юрист первого класса — классный чин сотрудника Прокуратуры РФ, эквивалентный специальному званию «капитан» в других правоохранительных органах.
Гарнизонный развод нарядов милиции, заступающих на службу по обеспечению общественного порядка и дорожной безопасности, — публичное организационное мероприятие МВД.
УУР — управление уголовного розыска.
ЭКО — экспертно-криминалистический отдел.
Алопеция — облысение.
РУБОП — региональное управление по борьбе с организованной преступностью МВД РФ.
Киностудия ДЕФА — ведущая кинокомпания ГДР.
Образ действия (лат.).
ОРД — оперативно-розыскная деятельность.
Глава 18 УК РФ объединяет преступления против половой неприкосновенности и половой свободы личности.
Статья 17.7 КоАП РФ предусматривает ответственность за невыполнение законных требований прокурора и следователя.
В период с 01.07.2002 по 07.09.2007 все уголовные дела возбуждались с согласия прокурора.
Статья 161 УК РФ предусматривает уголовную ответственность за грабёж.
Киокусинкай — стиль контактного карате.
Оперативно-розыскная часть, специализирующаяся на раскрытии убийств и изнасилований.
МЛС — места лишения свободы.
Статья 117 УК РСФСР предусматривала уголовную ответственность за изнасилование группой лиц и изнасилование несовершеннолетней.
ООР — особо опасный рецидивист.
Кильдым — притон (жарг.).
Рандоль — металл, по цвету и блеску напоминающий золото, со временем темнеет и окисляется.
До 01.07.2002 действовал УПК РСФСР.
«Доп», «допник» — дополнительное расследование (проф. сленг).
ОМП — осмотр места происшествия.
ОПГ — организованная преступная группировка.
События описаны в романе М. Макарова «Реверс».
ОДН — отдел по делам несовершеннолетних.
Оферта — предложение о заключении сделки.
«Белая лошадь» — марка шотландского виски.
Усэйн Болт — ямайский легкоатлет, 8-кратный олимпийский чемпион и 11-кратный чемпион мира.
Забайкальский военный округ.
ТБ — техника безопасности.
Статья 111 ч. 4 УК РФ предусматривает ответственность за умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего.
Статья 217 УПК РФ устанавливает порядок ознакомления обвиняемого и его защитника с материалами уголовного дела.
«Штука» — тысяча (жарг.).
«Пэпсы» — сотрудники патрульно-постовой службы, ППС (сленг, жарг.).
ОВО — отдел вневедомственной охраны.
Кандей — задний отсек в спецавтомобиле, предназначен для задержанных лиц (сленг, жарг.).
Сленговое название задержания подозреваемого, сохранявшееся в течение ряда лет после принятия нового УПК. В старом УПК оно регламентировалось статьёй 122, отсюда — «сотка».
ВКР — внутрикамерная разработка.
Статья 91 УПК РФустанавливаетоснования задержания подозреваемого.
Полный контакт (спорт, сленг)
Оправдательный приговор (сленг).
Отдел участковых уполномоченных милиции.
Межрегиональный отдел.
Оперативно-поисковые дела.
Статья 30 УК РФ устанавливает понятие покушения на преступление.
«Р/с» — ранее судимый.
Входите, пожалуйста (польск).
Шоураннер — главный сценарист проекта.
Криминальный репортёр (англ.).
События описаны в романе М. Макарова «Эффект присутствия».
Гедонист — человек, стремящийся получить всё самое лучшее.
Райпо — районное потребительское общество.
События описаны в романе М. Макарова «Реверс».
Цитата из рассказа «Ванька» А.П. Чехова.
Жлоба Д.П. (1887–1938) — советский военачальник, участник гражданской войны.
Левитов М.Н. (1893–1982) — участник Белого движения на Юге России, автор книг по истории Корниловского полка.
Продол — тюремный коридор (жарг.).
Котуль — нагруженная вещами сумка (местн.).
«Показ» — проверка показаний на месте (сленг).
КСАВО — Краснознамённый Среднеазиатский военный округ.
Терапевтический индекс — отношение максимальной дозы лекарственного средства, не проявляющей токсичности, к дозе, дающей нужный эффект.
Статья 127 УК РФ предусматривает ответственность за незаконное лишение свободы.
ФСИН — Федеральная служба исполнения наказаний.
КУСП — книга учета сообщений о происшествиях.
Статья 105 УК РФ предусматривает ответственность за убийство.
Статья 238 УК РФ предусматривает ответственность за производство и сбыт продукции, не отвечающей требованиям безопасности.
Quake — серия компьютерных игр в жанре «стрелялка» от первого лица.
Децл — немного (жарг.).
Дацзыбао — рукописная стенгазета в Китае, используемая для пропаганды.
Эллен Гилкрист — американская писательница и поэтесса
Стратагема — военная хитрость (древн. греч.); просчитанная последовательность действий, направленных на решение конкретной задачи.
М-7 — автомобильная дорога федерального значения Москва — Уфа.
«Град» — реактивная система залпового огня калибра 122 мм.
Спирт «Royal» — питьевой алкоголь, продававшийся в России в 1992–1995 годах.
Саспенс — художественный прием, приводящий к возникновению у зрителя чувства тревоги.
ГГ — главный герой.
Одорология — наука о запахах.
ОРБ — оперативно-розыскное бюро.
Извинения отсылают к романам М. Макарова «В понедельник дела не делаются» и «Эффект присутствия».
ПВО — противовоздушная оборона.
Объяснение фразы следователя — в романе М. Макарова «Реверс».
Статья 51 Конституции РФ закрепляет право гражданина не свидетельствовать против себя.
КВД — кожно-венерологический диспансер.
ПВХ — поливинилхлорид — прозрачная пластмасса.
«Человек», «эксперт» — секретный сотрудник оперативной службы (сленг).
Подпол — подполковник (сленг).
Статья 51 УПК РФ предусматривает обязанность следователя обеспечить участие защитника в уголовном деле.
Цитата из комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума».
Политический лозунг 80-х годов 20-го века авторства генсека ЦК КПСС Брежнева Л.И.
«Пушнина», «шерстяная кража» — изнасилование (жарг.)
Народное название автомобиля УАЗ-452.
Советская армия.
Начальник караула.
Галлиполи — полуостров в европейской части Турции, на котором в 1920–1921 годах размещались части Русской Армии генерала Врангеля, эвакуированные из Крыма.
С/з — следственно-задержанный.
Я сделал все, что смог, пусть те, кто сможет, сделают лучше (лат.).
ЛОВД — линейный отдел внутренних дел, транспортная милиция.
СУ — следственное управление.
Статья 157 часть 1 УК РФ предусматривает ответственность за неуплату алиментов.
Искаженное высказывание Фридриха Кристиана Хеббеля, знаменитого немецкого драматурга 19-го века.
Судебно-медицинское освидетельствование.
IMEI- уникальный номер для идентификации мобильного телефона.
Менжеваться — сомневаться, бояться (жарг).
На Руси праздник апостолов Петра и Павла отмечается 12 июля: день святого Ильи — 2 августа; день святых мучеников Адриана и Натальи -8 сентября. На широте Москвы пословица преувеличивает время сокращения светового дня.
Некомбатант — фр. non-combattants — «невоюющие».