Я снова ойкаю и зажмуриваюсь от страха, а Наташка рядом ржёт.

— Ты чего! Люба! В этом же весь кайф!

Ну не знаю, какой для кого кайф, а мне наблюдать, как мужики друг другу морды чистят такое себе удовольствие.

— Смотри! Смотри, как он его! — Наташка подскакивает со своего места и кричит вместе с остальными зрителями. — Браво! Мирон! Браво! До-ро-фе-ев!

— Раз! Два! — слышу, как рефери начинает отсчёт, значит, похоже, один из боксёров в нокауте. — Три! Четыре!

— До-ро-фе-ев! До-ро-фе-ев! — скандирует толпа, и моя Наташка вместе со всеми.

Я же решаюсь наконец приоткрыть глаза и посмотреть, что происходит на ринге.

— Девять! Десять! Победа за Мироном Дорофеевым! — выкрикивает судья, и вокруг начинает происходить что-то невообразимое.

На самом ринге поверженный боец продолжает лежать, а второй — высокий громила в красных перчатках и зелёных шортах, вскидывает вверх руку и победно рычит, широко расставив ноги.

Как зверь, ей-Богу.

Взгляд волчий, мышцы буграми, кожа блестит от пота. Только что клыков нет и рот не в крови поверженного врага.

Бр-р-р-р. Мурашки от него по всему телу идут.

Пока толпа продолжает скандировать его имя, громиле надевают чемпионский пояс, обозначая победителем боя и нарекая чемпионом России по боксу в тяжелом весе.

— Пошли! — Наташка хватает меня за руку и тащит за собой.

— Куда?

— Сейчас расскажу, — шикает заговорщицки.

Сопротивляться Наташке бесполезно. Я и на бой идти не хотела, не моё вот это всё. Книгу новую вчера в книжном купила, ждала вечера пятницы, когда приду домой, сделаю себе какао, отложу ученические тетрадки и провалюсь в чтение.

Но Наташка была неумолима. Заявила, что у неё есть два билета на самый крутой бой года, и что я обязана пойти с ней.

Так мой тихий пятничный вечер с книгой превратился в наблюдение, как два орангутанга лупят друг друга, а вокруг орёт толпа.

— Наташа, да остановись ты уже! — дёргаю подругу за руку. — Куда мы идём?

Она вытащила уже меня из основного зала с рингом, а потом повела по какому-то коридору, но явно не в сторону вестибюля.

— Слушай, — Наташка останавливается и поворачивается ко мне. Её глаза горят предвкушением. — У меня суперские новости, у-и-и!

— Да говори уже, что случилось, — вскидываю брови, удивляясь каждый раз её манере держать интригу.

— Люб, помнишь, я тебе рассказывала про парня из клуба? Ну, того рыжего, с которым…

— У тебя всё было в первый же день знакомства. Помню.

— Мы же с ним и потом несколько раз виделись, короче, он официально ничего не говорил, но вроде как всё идёт к отношениям.

Угу, в который раз. Да всё никак не доходит. Ну Наташка!

— Короче, — она принимает серьёзный вид. — У Родиона есть друзья, и они позвали его сегодня на тусовку.

— Круто. А восторг такой у тебя от чего?

— Да не перебивай ты! — Отмахивается от меня рукой. — Короче, тусовка эта будет с Дорофеевым, прикинь? С тем самым, что сегодня получил титул чемпиона! В вип-зоне, там посторонних не будет. И Родион и нас с тобой зовёт. Тут клуб прямо под Домом Спорта, в подвале. Сейчас нас Родион встретит.

— Чего? — хмурюсь. — Наташа, какой клуб? Я домой хочу. вообще-то не планировала допоздна…

— Ой, Люб, — перебивает подруга. — Ну что тебе делать дома? Кошку ты покормила, тетрадки завтра свои проверишь. Пятница же! Сколько можно сидеть с этими тетрадками да контрольными. Месяцами никуда не выходишь. Пойдём!

— Нет, — складываю руки на груди.

— Ну Любочка, ну пожа-а-а-алуйста, — Наташка меняет подход и складывает руки в молитве, а брови домиком. — Ну ты прикинь только — с Дорофеевым в одной компании потусоваться. Сфоткаться! Мои подписчики пищать будут!

Ага, все двести тридцать в кулинарном блоге, который начала вести Наташка в Телергамме.

Она продолжает канючить, и я, слабачка, как всегда соглашаюсь.

— Ладно, — закатываю глаза. — Но только ненадолго. Полтора часа посидим и домой поедем.

— Хорошо! — она бросается мне на шею и крепко обнимает.

Качаю головой и вздыхаю. Уже ругаю себя за мягкотелость, потому что я так и не научилась отказывать людям. Особенно Наташке. Да и на работе не забывают этим пользоваться, нагружая чем только можно и нельзя.

Но если честно, как-то внутри тревожно. Кто вообще этот её Родион? Кто ещё там будет? Да и Дорофеев — ну горилла же, стоять рядом с ним страшно, наверное.

Но даже если я откажусь, Наташка всё равно пойдёт. Оставить её одну я не могу.

— А вот и Родион, — говорит она, когда к нам по лестнице снизу поднимается рыжий высокий парень.

Наташка вся сразу приосанивается, губки навыпуск, улыбка медовая.

— Родя, привет, — скромно подставляет ему свою щёку для поцелуя. — Познакомься, это моя подруга Люба.

— Очень приятно, — улыбается рыжий. — Ну пойдёмте, девчонки, там уже все почти собрались.

Спускаемся за Родионом на два пролёта вниз. Получается не только в цоколь, а даже на минус первый этаж. И этот факт тоже почему-то коробит.

Но обратно уже не повернёшь, потому что Наташка точно не настроена поворачивать обратно. Она вся в предвкушении тусовки и классного фото для блога с чемпионом по боксу.

Парень толкает тяжёлую металлическую дверь, и приглушённое уханье клубной музыки врывается в уши, сотрясая перепонки.

Клуб не сказать, что большой. Людей немного. Всего человек тридцать, может. Кто-то сидит у барной стойки, которая благодаря магии подсветки будто парит в воздухе, несколько человек на танцполе, ещё за столиками.

Клубная атмосфера давит на меня. Неуютно. Я не часто бывала в таких местах — родители не одобряли. Даже когда уже в университете училась. Отец всегда твердил, что раз я выбрала педагогику, должна понимать важность своей репутации и не шастать по злачным местам, где можно встретить нерадивых старшеклассников или их братьев-сестёр-родителей.

Чего нельзя сказать о моей университетской подруге Наташке. Она в таких местах как рыба в воде.

Родион идёт прямо через танцпол, а потом мы поднимаемся по винтовой лестнице на что-то наподобие второго этажа. Колонки на другой стороне, и тут не так сильно отдаёт в ушах и за грудиной низкий бас.

Мы заходим в некое подобие комнаты. От общего пространства клуба нас отделяют тонкие стены, и музыка не глушит. Внутри обстановка весьма необычная — словно в капсуле космического корабля. Вокруг двух полностью стеклянных столов по периметру с трёх сторон комнаты стоят тёмно-фиолетовые бархатные диваны, у свободной стены что-то типа невысокой сцены с шестом посередине. Борт сцены приглушённо подсвечен. Тоже фиолетовым.

За столиками расположились несколько парней. А точнее пятеро. И с ними столько же девушек.

Красивые, все как с глянца, будто фильтр из Инстаграмма* прилип к лицу. Губы у всех пухлые, скулы высокие, подбородок джоли.

На фоне их я себя в джинсах и белой рубашке-оверсайз почувствовала сильно не к месту.

— Привет, — улыбается одна их них, вытаскивая изо рта мундштук кальяна. — Я Аля. Это Эльвира, Рената, Милана и Ольга.

— Очень приятно, — с достоинством кивает Наташка. По её виду сейчас и не скажешь, что она сюда бежала, что пятки сверкали. — Я Наталья, а это моя подруга Любовь.

— Красивое имя, — один из парней, что приобнимает Эльвиру-Ренату-Милану (я не запомнила, если честно), проходится по мне взглядом, после которого хочется протереться хотя бы влажной салфеткой, раз уж душа нет.

— Спасибо, — киваю, изобразив что-то хотя бы отдалённо напоминающее улыбку.

— Девчонки, присаживайтесь, — Родион кивает на диванчик. — Сейчас ещё принесут шампанское и фрукты. Вы что будете? Или что-то покрепче предпочитаете.

— Я не… — договорить не успеваю, потому что получаю болезненный тычок от Наташки локтем прямо в рёбра. Коза, блин.

— Спасибо, Родь, шампанское самое то. Тем более повод такой.

— Отлично, — растягивается в улыбке рыжий и берёт два бокала и уже открытую бутылку.

Я присаживаюсь на диван рядом с Наташкой. Чувствую себя словно на иголках. Думаю только о том, как бы продержаться тут обещанные Наташке полтора часа. Расслабиться и чувствовать себя комфортно вряд ли получится.

Эх, где же моя книжуля там скучает на подоконнике, где я ещё утром её оставила. Успела только плёнку снять, чтобы по-быстрому перед работой запах свежей печати вдохнуть.

Жди, книжуля, полтора часа быстро пролетят.

Надеюсь.

Только бы этот гвоздь программы, он же чемпион-орангутанг побыстрее явился, чтобы Наташка сфоткалась и душа её на этот счёт успокоилась.

Только я об этом думаю, как дверь в вип-ложу распахивается и тяжёлой поступью входит Дорофеев.

— Мирон! — Анна аж в ладони хлопает. — Чемпион!

Все присутствующие начинают хлопать ему, скандируя “Чемпион!”, а я зависаю, рассматривая этого здоровилу. У Наташки хоть и были удачные билеты, но всё же далековато мы сидели, я со своим зрением особо шансов не имела в погоне за деталями.

Выглядит Мирон Дорофеев сейчас иначе. Не так уж он и похож на орангутанга. Между прочим весьма симпатичен на лицо, если не считать небольшой ссадины над правой бровью.

На нём тёмные джинсы, белые кроссовки и легкий светлый свитер. Груда мышц спрятана под одеждой, но утаить ткани такую мощь не под силу.

Он делает лёгкий поклон, приложив ладонь к груди, благодаря за овации, и ухмыляется.

А потом его взгляд падает на меня и въедается кислотой.

— Эта для меня? — бесцеремонно кивает в мою сторону, глядя на Родиона, а потом снова переводит взгляд на меня. — Пошли детка, отойдём ненадолго. Мне сначала надо пар спустить после боя, а потом уже тусоваться будем.

Я давлюсь воздухом и буквально теряю дар речи.

ЧЕГО-О-О-О?!

* Запрещенная в РФ соц. сеть

Я вскакиваю с дивана и застываю, ощущая, как всё моё лицо начинает пылать. Чувствую, что у меня аж нижняя губа начинает дрожать от возмущения. Несколько раз открываю рот и захлопываю его обратно, потому что и слов внезапно на такую наглость подобрать не могу.

Боковым зрением отмечаю, что Наташка рядом замирает в шоке, она не меньше меня поражена, кажется, но мне сейчас не до неё. Я строго смотрю на этого наглого орангутанга, но он почему-то совсем не тушуется под моим взглядом.

— Ну ты чего так распереживалась, скоро вернёмся, — этот гад хватает меня за локоть своей лапищей и бесцеремонно тянет за собой.

— А ну руки убери, ты! — вскрикиваю гневно, выдёргивая локоть. Сердце в груди ухает так, что пульсом басы клубной музыки глушит в моей голове. Мышцы на ногах и руках дрожат, в животе становится нехорошо.

Дорофеев от неожиданности выпускает мою руку и разворачивается. Смотрит с таким удивлением, как если бы его поверженный противник вдруг резко вскочил во время счёта рефери и начал танцевать тарантеллу или жок.

Я же обхватываю себя руками в попытке перестать так дрожать. Выдерживаю его взгляд, в котором шок сменяется раздражением.

— Родь, я же просил без специфики бабу подогнать. На кой хер мне сейчас эти ролевые игры? Я уже наигрался на сегодня, — потом снова смотрит на меня, проходится с головы до ног и обратно так, будто на мне одежды совсем нет. — Всё, я понял, отлично в роль вжилась, но давай без игры в училку-недотрогу.

Он снова хватает меня за руку, на этот раз за запястье и тянет на себя. А далее мир в момент переворачивается, потому что этот неандерталец просто поднимает меня и забрасывает себе на плечо. А потом ещё по заднице прилетает ощутимый шлепок.

Мои очки сползают, повисают на одной дужке и падают на каменный пол, разбиваясь вдребезги.

Чёрт, мои новые очки за шесть тысяч рублей! Я всю премию за участие в олимпиадах и конкурсах спустила на них!

— А-ну отпусти, медведище ты неотёсанный! — верещу, а потом со всей силы вцепляюсь ему зубами в спину. Точнее в бок. Ну а если быть точнее… то чуть ниже.

Ох и твёрдые у него мышцы, аж зубам больно. Будто камень укусила. Но ему, кажется, больнее.

— Ах ты ёб твою мать! — рычит Дорофеев.

Он практически роняет меня, едва поймав перед самым полом. С такой высоты и расшибиться немудрено, но благодарить его я точно не буду!

— Отпусти, сказала! — выцарапываюсь из его рук. Слышу, как под подошвой ботинок хрустят остатки мои очков. Всё вокруг становится нечётким. — Ни стыда ни совести, блин!

— Эй, Мирон, ты видимо не так понял, — с дивана с запозданием подскакивает Родион, которого Наташка зло сверлит взглядом. — Это…. это подруга моей знакомой, она не… Просто девчонка.

— Знакомой?! — на этот раз уже по вип-ложе разносится громогласный голос Наташки, которая подскакивает с дивана как ужаленная. — Ну охренеть! Ты со всеми знакомыми…

Она осекается и густо краснеет. Губы дрожат, глаза мечут молнии. Остальные присутствующие в ложе просто молча хлопают глазами, переводя взгляд то на меня и громилу, то на Наташку и рыжего.

— Знаешь что…. — выплёвывает она рыжему, прищурившись, а потом резко поворачивается ко мне. — Пошли отсюда, Люба!

Подруга хватает меня за руку и решительно тащит к выходу.

— Ой, стоп! А как же подписчики? — останавливается уже у двери, а потом делает несколько шагов к обалдевшему боксёру, вытаскивает телефон, наводит камеру и, мило улыбнувшись, щёлкает селфи. — Вот теперь точно пошли, — кивает удовлетворённо. — А ты, чемпион, торчишь моей подруге очки новые. И смотри, чтобы с защитой от монитора были.

Высоко вскинув подбородок и расправив плечи, Наташка снова берёт меня за руку и мы покидаем это жуткое место. Пусть сами тут друг с другом пар спускают.

Мирон

— И…. что это, блядь, было? — смотрю на Родиона, а тот явно конфузится, втягивая тощую шею в плечи. — Чё за дебильный подгон, Родь?

— Слушай, Мирон, ну ты поздно попросил, и как бы… ну я думал, чемпион, победа, все дела — девчонка и растает, — пожимает плечами ржавый.

— Растает? — смотрю на него в полном ахуе. Он правда, что ли, дебил? — А если она журналистка или блогерша-хуёгерша какая-нибудь, то скоро мы ждём громкий материал о попытке изнасилования чемпионом по боксу в тяжёлом весе и иски в суд? Ты в своём, мать твою, уме?!

— Не, ну, Мир, ты тоже, блин, нормальный? — ржавый начинает размахивать руками. Бесит придурок, так и хочется заткнуть его пищащую пасть. — Ты зашёл и такой: эй, тёлка, пошли потрахаемся, а то я что-то в напряге после боя. Потом вернёмся побухаем!

— Родя, не беси.

— Ну реально!

— Парни, ну хватит, — одна из баб грациозно встаёт с дивана и улыбается, раздвигая губы-сосиски в подобии улыбки. — Мирон, может, выйдем покурить? Расскажешь, как у тебя дела.

Смотрит по-блядски, кажется, будто хоть тут при всех встать на колени и отсосать готова.

— Нет, спасибо, не курю, — бросаю девке и усаживаюсь на диван. — Наливай, Юра, значит, бухать буду. Что поделать.

Шмара, поджав сосиски, возвращается под бок Авдеева, а Юрец наполняют мою рюмку водкой. Другое бухло я не признаю. Понты то всё — коктейли эти, шампанское и прочая лабуда. Даже коньяк и тот херня. Бухло должно обжигать и пробивать на дрожь, а не оставлять привкус мороженого или конфеты на языке.

Выпиваю рюмку и бросаю в рот оливку. Прикрываю глаза и выдыхаю.

Устал.

Тяжёлые тренировки перед боем, режим, питание строго по калориям. Заебало. Теперь есть время немного расслабиться, нормально пожрать и выпить.

— Родь, ты мне пробей про эту тёлку. Я так понял, подружка её визгливая имела неосторожность с тобой спутаться, значит, найдёшь быстро. Мне адрес там, как зовут.

— Понравилась? — ржёт Юрец, затягиваясь дымом из кальяна.

— Нет, бабла предложу, чтобы не болтала, где не нужно. Ну вышло у нас недопонимание, что поделать. Но мне не надо, чтобы она языком молола.

— А ты не боишься, что она оскорбится на твоё предложение денег и ещё раз за зад тебя укусит? — спрашивает Витёк и начинает ржать, а за ним и остальные.

— Может, она бешеная, и тебе теперь уколы надо, — выдаёт одна из баб, манерно скривившись, но мне почему-то её шутка не заходит. Бросаю на неё недовольный взгляд, и она давится собственным смехом. Все остальные тоже с темы съезжают.

Но надо признать, упорола меня эта девчонка прилично. До сих пор задница болит. По-хорошему, стащить бы с неё джинсы где-то в укромном уголке и в отместку так укусить, чтобы потом три дня сидеть не смогла.

С удивлением понимаю, что при этой мысли у меня…. встаёт. Перед глазами возмущённая моська с курносым носом и здоровенными ярко-синими глазищами.

И голос этот звонкий. Странно, но даже не противный, как обычно бывает, когда бабы верещат.

Алкоголь внедряется в кровь, и я, наконец, чувствую, как мышцы расслабляются. Это, конечно, не самый полезный способ расслабиться, но иногда то, что надо.

Настроение выравнивается, Родион уже так не бесит своей тупостью, а губы-сосиски не кажутся столь неповоротливыми, и я даже думаю, что кое для чего могут вполне сгодиться.

Одна, вторая, третья рюмка. Музыка, хохот, блядство.

В вип-кабинке остаюсь только я, Родион, тёлка с длиннючими ресницами и губы-сосиски. И я предлагаю Родиону и ресницам прогуляться, а сам закидываю руки за голову и прикрываю глаза, откидываюсь на диван, чтобы сосиски могли заняться своим делом.

— Только молча, детка, окей? Я совсем не настроен на поболтать.

— Как скажешь, — улыбается и опускается на колени, прикусив губу, а я гадаю, не прыснет ли из той силикон или что там они закачивают, если она прикусит её сильнее?

— Ой, чуть не порезалась, — охает она. — Очки этой дурочки там и валяются.

— А-ну дай сюда, — забираю у неё их рук покорёженную тонкую чёрную оправу, и пока силиконовые губы приступают к делу, крепче сжимаю остатки от очков истерички в руке.

Блядь, смешно это или нет, но в голове всплывает образ… Прямо в моменте, когда силикон скользит по стволу.

Вот бы соединить этот образ и те ощущения, которые сейчас испытывает тело.

Да, девчонку надо обязательно найти.

Завтра отосплюсь и займусь этим.

Мирон

Утро после боя добрым не бывает.

И то ли дело в алкоголе, то ли в нервах, то ли в самом бое — уже не разобрать.

Встаю с кровати, а точнее, отскребаю себя от неё. Морда вся болит, ссадина над бровью тянет. Запах от меня пиздец какой — вчера после клуба сразу спать завалился, как домой пришёл.

Иду в душ, горячую даже не включаю, потому что надо в себя прийти. Даже как-то легче становится.

Стоя у зеркала, с удовлетворением отмечаю, что синяков почти и нет, хотя по корпусу пропустил я пару ударов. А вот на заднице… вот мать твою — отпечаток зубов той тёлки. Кому покажи — ржать будут.

Хотя, кому я там собрался зад свой демонстрировать? Только если массажистке или бляди какой. Но их чесать не должно, откуда у меня такая медаль на память.

Сам с себя ржать начинаю. Надо же кошка какая оказалась — сразу зубы в ход пустила. Ну хорошо хоть за задницу, а не…

Курьер привозит жратву минут через сорок. Жареные куриные крылышки и лапша — я такое себе только в первые дни после боя позволить могу, расслабон небольшой поймать, а потом снова тренировки-подготовка-тренировки-пиздливый менеджер.

Ну ладно, работа у него такая, я ему сам за это же и плачу.

Пока жру, на телефоне пиликает сообщение. Ржавый.

Пёс вонючий, вчера меня здорово с девчонкой подосрал. Надо шлюху нанять, чтобы и ему на жопе зубы оставила.

“Мирон, прости, но по бабе той смог только адрес пробить и то только номер дома. И что зовут Любовь Макеева”

“Родя, херовый ты сыщик. Давай что есть уже”

Пока доедаю последнее шестое крылышко, ржавый присылает адрес. Так, улица Ленина, дом семь. Это ж вроде совсем близко, за школой ещё минут пятнадцать ходу. Значит, почти соседи, считай.

Ладно. Надо с этим разобраться.

Но как я найду её без номера квартиры? Придётся сидеть и караулить, пока не появится.

Ну а что ещё делать. Надо, значит, надо. И чем дольше я буду ждать, тем больше буду желать ушатать Родиона. Так что пусть молится, пакля морковная.

На тумбочке в прихожей нахожу оправу от разбитых очков девчонки. Зачем-то кручу в руках, а потом засовываю в карман.

Алкотестер показывает нормальное значение, к моему собственному удивлению. Хера себе я хороший мальчик. Так что на Ленина еду на тачке.

Седьмой дом на Ленина — старая пятиэтажка, возле подъездов ебучий стрит-арт из машинных покрышек в виде лебедей, ваз, пальмы из пластиковых бутылок и прибитые к деревьям, как в фильмах ужасов, мягкие игрушки. И какой-та бабке, видимо, ёбнула в голову креативная идея прибить детские яркие резиновые сапожки к спинке одной из лавочек.

Пиздец, кунсткамера. В чьей башке это вообще выглядит красиво?

Паркуюсь между деревьями у первого подъезда. Отсюда видно все четыре, так что пропустить не должен. Только вопрос в том, сколько нужно будет ждать.

Ну да ладно. Втыкаю в уши наушники и врубаю музыку. Любимые “Холивуд Андэд” рвут перепонки жёстким музлом. Кайф. Люблю под них тренироваться.

Минут через сорок терпение истончается и мне уже не кажется такой пиздатой идеей караулить девчонку. А что если она вообще свалила из города? Выходные как-никак.

Но только представлю всю эту дурно пахнущую вонь в СМИ, то продолжаю сидеть и высматривать, барабаня пальцами по рулю, когда вдруг из третьего подъезда выруливает знакомая фигура.

Оно конечно невысоких баб с длинными тёмными волосами дофига, и как золушка туфлю, я примерять зубы каждой к своей отметине на заднице не собираюсь. Но эту я узнаю сразу.

Вздёрнутый нос, круглая задница (да, это тоже запомнилось), маленькие торчащие сиськи, ну и очки. Другие, понятное дело.

Засунув конверт в карман, выпрыгиваю из машины и иду навстречу. Ну давай, Любовь Макеева, быстренько порешаем и закроем вопрос.

— Привет, солнце, — торможу прямо перед девчонкой. — Есть разговор. Пройдёмся? Или можем поболтать в моей машине, например.

Эта Люба-Любовь останавливается как вкопанная и поднимает на меня ошалелые глаза. Смотрит, прищурившись, несколько секунд.

Не узнаёт, что ли? Или дома остались очки с меньшим плюсом, а нормальные вчера разбились?

Когда наконец до неё доходит, она отшатывается, набирает полные лёгкие воздуха и мне уже на мгновение сдаётся, что она вот-вот заверещит во всю глотку.

Блин, как бы её затащить в тачку, чтобы нормально поговорить?

Но не хватало, чтобы мне потом пришили к попытке изнасилования ещё и похищение.

— Вы! — шепчет рьяно. — Вы меня преследуете, что ли?!

— Эм…. нет….

Не хватало ещё.

Вместо того, чтобы сказать по делу, я внезапно начинаю тупить. Залипаю на её розовый пухлый аккуратный рот, на чуть сморщенный в гневе нос и понимаю… что, кажется, у меня снова начинается движение в штанах.

Да, ладно, Мир, всего лишь от взгляда на бабью морду?

Не ну, я, конечно, здоров вполне, но ладно бы на сиськи, но на сердитую моську уж как-то совсем по малолетски.

— Серьёзно? — складывает руки на груди, но на шаг всё-таки отходит. Боится? Правильно делает, коза. — Откуда вы узнали, где я живу?

— А ты тут живёшь? — выгибаю бровь, на что она реагирует предсказуемым ступором, типа сама только поняла, что спалилась. — Ладно, шучу. Я пришёл извиниться за вчера. Я всё не так понял и все дела. Ну короче, прости, что перепутал тебя с проституткой.

Лицо её каменеет при слове “проститутка”, как если бы я произнёс сейчас в её адрес древнее кельтское проклятье.

— Это… я бы хотел загладить вину, — продолжаю, и Люба-Любовь снова прищуривается. — В общем, на, держи. Это типа моральный ущерб, — протягиваю конверт с деньгами. — И давай забудем про это досадное недоразумение.

Её глаза расширяются при взгляде на конверт.

В точку. Баба есть баба — бабки решают все проблемы.

Даже где-то в глубине души почему-то расстраиваюсь немного, что она оказывается такой же, как все.

— Что это? — её голос подрагивает. — Деньги, что ли?

Могла бы обойтись и без восторгов таких откровенных.

— Ну да, — пожимаю плечами. — Компенсация так скажем.

Не знаю почему, но она вдруг краснеет до кончиков ушей. Вскидывает на меня горящий взгляд, а потом неожиданно замахивается своей сумочкой.

— Знаешь что, чемпион-орангутанг?! Да пошёл ты со своими деньгами! — успеваю поставить блок от удара сумочкой по морде, но Люба-Любовь не успокаивается и совершает ещё одну попытку нападения.

— Да что не так-то?!

— Да всё не так! Мало того, что проституткой обозвал, так ещё и деньги свои принёс! Хам! — раздухаривается девчонка, напоминая мне визгливую чихуашку моей бабушки.

— Да блин!

— Вот тебе и блин! Вали отсюда!

Отступать я не привык, но сейчас приходится ретироваться, пока на визги этой припадошной вся округа не сбежалась.

— Понял, понял, успокойся ты уже! — делаю шаг назад и поднимаю руки, а девчонка, обратив меня в позорное бегство, так сказать, разворачивается и, вздёрнув нос, топает в другую сторону. Совсем не в ту, в которую шла до нашей беседы.

Я же, отойдя на безопасное расстояние, стою, охуеваю и качаю головой. Кошка дикая. Надо, что ли, после её укуса от бешенства привиться. На всякий случай.

Итак, попытка номер три. Ну в этот раз же должно точно получиться!

Несколько раз моргаю и снова прищуриваюсь, почти утыкаясь носом в зеркало.

Да не дрогнет рука моя.

Бинго! Наконец-то вторая стрелка получилась похожая на первую.

Поправляю новую блузку, в десятый раз задумываясь, не слишком ли она прозрачная. Ну вроде бы нет, бельё не просвечивает, на груди как раз и ткань присобрана. Только родинку крупную над левой грудью немного видно через тонкий шёлк.

Натягиваю любимую тёмно-бордовую юбку-миди, обуваю лоферы, набрасываю жакет и в путь.

Так, стоп! Чуть пакет с тетрадями не забыла.

В школу прихожу без двадцати восемь, как раз успею приготовить доску и раздать листочки с индивидуальными заданиями.

Открываю окна на форточки, впуская в кабинет свежий воздух.

Первым у меня шестой “В”. Это, как говорится, в понедельник первым уроком, чтобы на всю неделю разгон взять. Те ещё засранцы. Их мало того, что много, так ещё и двадцать мальчишек из двадцати восьми учеников. Честно говоря, не завидую их классной руководительнице Зое Михайловне, которая от директора и соцпедагога не вылезает. Объяснительные у неё уже по форме распечатаны, остаётся только вписать дату, фамилию сорванца и заполнить строку сути происшествия.

Ближе к восьми, за дверью начинается шум — дежурные уже на входе пропустили рвущуюся к знаниям толпу.

— Любовь Андреевна, можно? — раздаётся звонкий голос в приоткрытую дверь.

— Входите, ребята!

Шумный поток врывается в тишину кабинета, ребята рассредотачиваются между партами, грохочут стульями, снимая их со столов и опуская на пол, шумно обсуждают местный матч по дворовому футболу, что состоялся в эту субботу.

— Да эти придурки из восемьдесят второй просто черепахи! — выкрикивает Белов — задира и вечный спорщик. — Мы их потом натянули во-о-от так!

Пытается показать неприличное движение, но тут же осекается, скосив глаза на меня.

— Любовь Андреевна, а у нас новенький, — к столу подходит Лена Кувшинова — красавица и умница, да только любит тихонько шепнуть, кто шалил в отсутствие учителя. За это её дети в классе недолюбливают. — Он ещё в четверг к нам перевёлся из другой школы. Просто у вас на биологии не был в пятницу. Зое Михайловне сказал, что по семейным обстоятельствам, но кто его знает…

Лена выгибает бровь и многозначительно смотрит.

В полку охламонов прибыло.

Хотя, может, этот мальчишка прилежный и старательный. Учителя всегда на это сильно надеются, когда в классе новенькие дети поступают.

— А вот и он, — щёки у Лены становятся розовыми. — Дорофеев, ты теперь сидишь за третьей партой. Зоя Михайловна тебя от Бурого пересадила.

Меня аж поддёргивает от фамилии Дорофеев. Сразу вспоминается этот боксёр-орангутанг, который сначала принял меня за проститутку, а потом решил извиниться, впечатав в руки конверт со своими деньгами. Хамло натуральное!

Но, конечно, на мальчика-однофамильца моё отношение распространяться не должно и не будет, поэтому я улыбаюсь новому ученику, приветствуя.

Мальчишка достаточно высокий для шестиклассника, крепкий. Тёмные волосы острижены по-модному и на макушке разбросаны, как будто он только-только проснулся и сразу помчался в школу, преодолевая порывы шквалистого ветра на своём пути.

Рубашка заправлена только с одного бока, брюкам бы не помешал ремень. Кривоватая улыбка, хулиганский взгляд.

Со вздохом понимаю, что, кажется мои надежды на прилежного нового ученика становятся всё прозрачнее и тают.

Мальчишка сначала здоровается с другими мальчиками, и только потом снисходит до короткого “здрасьте” в мою сторону.

Та-а-а-ак. Похоже, придётся ставить говнюка на место.

Фамилия Дорофеев что, нарицательная?

Звенит звонок, ребята встают возле своих парт. Я тоже встаю у стола и жду, пока они перестанут возиться и чесаться, а двое опоздавших спешно выложат на стол учебники и тетради.

— Добрый день, ребята, — говорю громко и как можно позитивнее, чтобы настроить ребят не только на урок, но и вообще на день и на неделю. — Присаживайтесь, пожалуйста.

Дети усаживаются, ещё минуту даю им угомониться и приступаю к уроку.

— Так, ребята, подскажите, вы любите наблюдать за природой?

Большинство включается и тянет “да-а-а-а”, я вижу, что всего несколько ребят ещё переглядываются и игнорируют начало урока. Даю им ещё пару минут подключиться самостоятельно, не прибегая к порицанию и замечаниям.

— Вот! И сегодня мы с вами поговорим о том, как же учёные наблюдают за природой, про методы изучения, про такую штуку как микроскоп! А на следующем уроке даже посмотрим через него на образцы из луковой шелухи.

Биология — интересный предмет. Дети приходят в пятый класс, и для них открывается эта замечательная наука, словно волшебный мир. Большинство на уроках слушает внимательно, с интересом.

Но это не про шестой “В”. Уже через пятнадцать минут в классе начинает нарастать гул. Стоит мне отвернуться к доске, так и вообще — громкие смешки, выкрики, кто-то швырнул линейку.

Поворачиваюсь и строго смотрю на класс. И если большинство притихают, то вот новенький, этот Дорофеев, даже не думает. Продолжает вертеться, открыто зовёт Булавкина через парту, что-то ему пытается важного поведать.

— Дорофеев, встань, — говорю строго. Кажется, кому-то придётся объяснить правила поведения на моих уроках популярно. — Ты почему позволяешь себе такое поведение на уроке? Ты разве не знаешь, как нужно себя вести?

Мальчишка лениво встаёт и дерзко смотрит мне прямо в глаза.

Так, Хьюстон, кажется, у нас проблемы.

— А чё такого? — дергает плечом. — Ну я просто спросил.

— Спрашивать во время урока можно только у меня и то, сначала подняв руку.

— А мне надо было у Булавкина.

Атмосфера в классе накаляется. Устанавливается абсолютная тишина. Все смотрят то на Дорофеева, то на меня.

Я понимаю, что мальчик пытается выстроить себе авторитет среди одноклассников, но я не позволю ему сделать это через попрание моего.

— Мне кажется, или ты мне хамишь, молодой человек?

— И чё? — криво усмехается.

Понимаю, что вступаю в перепалку с пятиклассником, и пора остановиться. Не в первый и не в последний раз в моей практике дерзкий ученик, и тратить на разборки целый урок я не стану.

— Ладно, Дорофеев, разговаривать дальше будем после уроков в кабинете директора в присутствии твоих родителей. Садись.

— Пффф! Легко! — он шлёпается обратно на стул и демонстративно захлопывает учебник и отодвигает от себя.

Весь урок его подчёркнуто игнорирую, а он так и сидит без дела до самого звонка. И домашнее задание записывать совсем и не собирается, просто встаёт по звонку и уходит.

Пишу Зое Михайловне сообщение с просьбой пригласить родителей Дорофеева для беседы в кабинет директора после уроков, та в ответ шлёт несколько страдающих смайликов. Знаю, достали её уже, а на календаре только начало октября так-то.

Дальше весь день как-то не задаётся. Десятый класс приходит половиной состава, потому что вторую половину забрала завуч по воспитательной работе для репетиции к какой-то патриотической линейке. Восьмой класс пришёл очень слабо подготовлен к уроку, а мой шестой “А” перепутали заявку на питание и не то подали в столовую.

К пятому уроку приходит сообщение от Зои Михайловны, что придёт отец Дорофеева к двум часам дня, и я заранее готовлюсь к беседе. Вообще, оно и хорошо, что отец придёт. Обычно мамы больше жалеют своих сорванцов и часто пытаются доказать правоту ребёнка даже в ситуации, где это совершенно не так.

После шестого урока успеваю выставить в электронный журнал оценки, проверить срез на листочках у восьмого класса и проконтролировать своих дежурных, чтобы сменили воду в ведёрке для доски.

Без десяти минут два беру блокнот и спускаюсь на второй этаж к кабинету директора. Она уже ждёт нас, предлагает присесть и рассказать ситуацию сначала без присутствия мальчика и его отца.

— Так, ну всё понятно, — говорит Марина Викторовна. — Ну что ж, ждём. Там, насколько я понимаю, семья обеспеченная и царит тотальная вседозволенность. Зоя Михайловна говорила, мальчика воспитывает отец, матери нет. Наверное, работает постоянно, а этот сорванец вытворяет, что ему заблагорассудится.

Буквально через пару минут в кабинет стучат, а потом входит Зоя Михайловна, мальчик и…. О! Вот блин!

Кажется, Дорофеев-орангутанг и Дорофеев-наглец из шестого “В” совсем не однофамильцы.

Они отец и сын.

Мирон

— Ба, да не суетись ты, — забрасываю в рот последний кусочек блинчика, уже мысленно прикидывая, сколько в нём калорий и как же мне сейчас на них похер. А вот уже через пару дней уже так похер не будет, когда херачить в зале надо будет.

— Да как же, Мироша, ну ты посмотри на его рубашку-то! Ну, Игорёк! Ну засранец! Снова пошёл в школу в неглаженной рубашке. Мирош, ну как так можно-то?

— Бабуль, — встаю и обнимаю за плечи. Похудела моя баба Шура в последнее время что-то, надо её заставить доктору показаться, — ну чего ты колотишься всё, а? Заберу сегодня его рубашки из прачечной, а Валентина всё перегладит. Не топчись ты у доски, я тебя прошу.

— Ой Мироша, — качает бабушка головой, а потом обхватывает меня за корпус, обнимая. Только руки едва сходятся — она мелкая у меня, совсем миниатюрная. — Тяжко вам с Игорёшей вдвоём, жену бы тебе надо, внучек. Девочку хорошую нашёл бы.

— Да сдалась она мне, ба, — кривлюсь. — Была уже одна и что? Смотыляла.

— А Игорь как? Сам растишь его с годка. Ему мамка нужна, ты посмотри, каким охламоном растёт. Лену он видит раз в год и то по интернету.

— Ба, ему уже двенадцать, никакая мамка ему не поможет уже. Я ж как-то вырос без мамки, ты вырастила. Вот и Игорёше хватит любви твоей.

Сложно мне представить, как какая-то из тех блядей, что вьются возле меня, будет сыну моему рубашки гладить да уроки с ним учить. Этим шлюхам только бабки подавай, ни одной доброй мысли или эмоции за душой. Куклы рисованные одни вокруг.

Мать же самого Игоря ушла, когда ему был год. Мелкий у нас случайно получился, но обратно ведь уже не засунуть. А ей свободы хотелось, картины у моря писать, жить без привязки к месту. Отпустил. Сына сам растил. А потом оказалось, что сучка свободолюбивая через два года замуж в Испании выскочила и на этот момент уже троих родила мужу новому.

А Игорь так для неё…. ошибка прошлого. Приветы иногда передаёт и ватсапе открытки на день рождения шлёт.

А для меня сын нихрена не ошибка. Он кровь моя. Человек. А людей не выбрасывают, как ненужные вещи.

Хорошо, что Ленку я никогда и не любил, но за сына душа долго болела. А сейчас уже всё — отпустило. Нормально нам и двоим. И бабуля моя ещё есть у нас. Так и живём.

Качает только баба Шура головой да вздыхает.

— Ладно, ба, мне ехать пора. Ты у нас ещё побудешь или тебя домой отвезти?

— Да я сама дойду, Мирош, сейчас суп доварю. Игорёк же из школы придёт скоро.

— Ну снова ты за своё, ба, говорю же, еду готовую заказать можно, купить.

— Ну так своё же оно вкуснее.

— Бесспорно. Но ты же ноги все истопчешь у плиты, ба. Давай суп доделывай, а котлеты и винегрет я закажу, договорились?

— Ладно, — вздыхает бабуля. — Только кашу сама сварю. Я вон гречку уже водой залила.

— Договорились. Кстати! — вспоминаю, что когда ехал за рулём, поймал пропущенный от классухи Игоря из новой школы. На светофоре был, не ответил, потому что какой-то пиздюк на скутере чуть не врезался мне в бочину. Она, кажется, ещё сообщение присылала. — Из школы чёт звонили, надо глянуть.

— Опять, что ли, Игорёша вытворяет.

— Ща узнаем.

Открываю сообщения — таки да, говнюк снова косячит, теперь уже в новой школе. Вызывают к директору на ковёр. Ясно всё.

— Ну что там, Мироша? — беспокоится бабуля.

— Да нормально всё, ба, — решаю лишний раз не беспокоить её. — Там это…. на шторы сдать надо короче.

Отписываюсь классухе, что подъеду к двум. Забираю куртку и еду на встречу с менеджером, вроде как неплохой контракт предлагают представители бренда спортивной одежды по коллаборации. Снова фотосессия, бесят они меня, но бабки, как говорится, не лишние.

К двум еду в школу. Уроки у Игоря уже закончились, и он должен ждать меня в кабинете у классухи.

Встречает она меня не шибко радостно. Только и успевает загибать пальцы, что мелкий успел натворить только за день. Третий в новой школе, между прочим.

— На русском в портрет Александра Сергеевича Пушкина через трубочку с Варфоломеевым бумагой плевался! Это в Пушкина-то!

Ага, нет бы в Некрасова, а то аж в Пушкина.

— В столовой с Булавкиным забежали первыми и весь белый хлеб забрали!

— Голодный, что ли? — строго смотрю на сына, и тот закатывает глаза. Сейчас точно подзатыльник получит, чтобы не кривлялся мне тут.

— А на биологии! Он так дерзил Любови Андреевне! Я честно скажу, я просто в шоке. Мирон Максимович, ну это никуда не годится. Я, конечно, не любитель выносить сор из избы, сами бы поговорили, но Любовь Андреевна сказала, что так это не оставит. Теперь нас ждут у директора в кабинете, — Зоя Михайловна говорит это с таким прискорбием, будто мне и мелкому не менее, чем казнь назначена.

— Ну идёмте, будем разговаривать, — пожимаю плечами.

Что там за карга эта Любовь Андреевна? Чуть что, так сразу через директора. Ну вызвала бы меня, сами пообщались, разобрались.

Поднимаемся на второй этаж и идём с мелким и классухой к директору. Я уже мысленно настраиваюсь на флэшбеки из собственной школьной жизни. Я, мягко говоря, примерным мальчиком не был. Поэтому и сына сильно за школьные проделки стараюсь не крепить. А то как-то нечестно получается.

Классуха стучит и открывает дверь. Кивает секретарю в приёмной и со скорбным видом ведёт нас в святыню школы.

И едва мы только заходим, у меня брови ползут на затылок.

Кажется, я уже знаю, что за биологичка у Игоря.

Да это же та самая дикая кошка, следы от зубов которой до сих пор красуются на моей заднице!

Вот так встреча. Огонь, блядь.

У неё и самой глазищи на лоб лезут. Она подскакивает со стула и впивается в меня взглядом. Бледнеет, отчего её пухлые розовые губки становятся ещё более выразительными.

Сейчас она не в рубахе-распашонке и не в плаще. На неё юбка чуть ниже колен, блузка бежевая. Угадывается тонкая талия, ножки стройные, а сиськи не такие уж и микроскопические, как мне показались в первую встречу.

Замечаю, как под тканью блузки над левой грудью родинка крупная просвечивает. И блядь, только бы не встал у меня сейчас. Дружище на эту Кошку у меня странно реагирует.

Конфуз будет так-то.

Она несколько раз быстро моргает, но слова проглатывает, и мне внезапно становится весело.

Что это ты, Любовь Андреевна, язычок свой дерзкий проглотила, что ли?

— Мирон Максимович, день добрый, — важно говорит директриса. — Мы вас пригласили на беседу по важной причине.

И она излагает суть конфликта, возникшего между моим пиздюком и дикой кошкой.

— Вы только можете себе представить вообще? — давит директор. — Так разговаривать с учителем! Это нонсенс какой-то!

— Игорь, ты ничего не хочешь сказать? — подключается классуха.

— Неа, — кривится малой, опираясь спиной на шкаф. Вот хамло, хотя бы немного при бате приструнился.

— Извинился, — киваю ему. — Шустро.

— Чего? — смотрит с удивлением.

— Того, — влепляю подзатыльник. Лёгкий, для проформы. Но чтобы осознал, что батя не шутит. — Извинился, я сказал.

Все три училки задерживают дыхание. Кошка моя вообще глазищи вылупила.

— Ну Мирон Максимович, — смягчается директриса. — Хорошо, что вы реагируете, но всё же давайте как-то словами. Без рукоприкладства.

— Ты не понял? — смотрю на Игоря. И теперь он уже по взгляду понимает, что игры закончились. Вытягивается, делает морду попроще, брови сдвигает и мямлит извинения Кошке.

Она как-то дёргано кивает в ответ.

— Любовь Андреевна, — обращаюсь к ней, максимально вкладывая пиетета в голос и глядя ей прямо в глаза. — Я от всей души прошу прощения за…. своего сына. Мы что-то можем сделать, чтобы сгладить ситуацию?

Бля, кажется, дружище всё же оживает. Ну хрен знает, почему.

Хочет он эту Кошку.

Училку, ха-ха.

Сколько блядей на нём перескакало, а теперь училку подавай.

Ладно, дружище, думаю, что-нибудь мы придумаем с этим.

— Нет, этого достаточно, — говорит слегка севшим голосом. Мне даже кажется, что она вот-вот задрожит. А потом поворачивается к директрисе и на одном дыхании выдаёт: — Конфликт исчерпан, Марина Викторовна. Извините, мне нужно идти. Дети ждут.

И почти пулей вылетает из кабинета.

Беги, Кошка, беги. Далеко не убежишь — мой дружок запал на тебя.

Люба

— Всегда было интересно, скелет настоящий? — раздаётся сзади, и я аж подпрыгиваю от неожиданности. — Не, сейчас-то я знаю, что нет, но раньше думал, что реально человеческий.

Резко оборачиваюсь и смотрю на незваного гостя. Дорофеев-старший стоит в дверях и смотрит на меня снизу вверх.

Почему снизу вверх? Да потому что я взобралась на стремянку, чтобы достать чистые ватманы из самых высоких антресолей над доской.

И теперь надо как-то спуститься. А в присутствии орангутанга мои ноги почему-то отказываются стоять твёрдо и устойчиво.

— Что вы здесь забыли? — спрашиваю строго и, вцепившись в стремянку максимально крепко руками, осторожно сползаю вниз.

— Как что? Пришёл подробнее узнать, как учится мой сын. Я же имею на это право? — нагло выгибает бровь.

Ясное дело, зачем же ещё. И не выгонишь же!

— Мне пока нечего сказать, — складываю руки на груди. Между мною и орангутангом мой учительский стол, и это даёт мне хоть какое-то разделение границ. Потому что, кажется, этому Дорофееву неведомо о них в принципе. — Ваш сын был сегодня на моём уроке в первый раз. И если судить даже по этому уроку, то ничего положительного сказать не могу: сначала он дерзил, а потом весь урок показательно не работал, закрыв тетрадь и учебник.

— Ну что ты так сразу, Любовь Андреевна, — делает ещё несколько шагов в мою сторону, заложив большие пальцы ладоней в карманы джинсов, а у меня возникает внезапный импульс сделать шаг назад, что даже приходится ухватиться рукой за спинку стула, чтобы не поддаться ему. — Может, стоит дать ему шанс? Чему вас там в педагогическом учат: индивидуальный подход там, шанс каждому ребёнку.

О-о-о-о! Он решил меня учить, как мне работать?

Методистом заделался?

Я же не учу его морды другим мужикам расшибать.

— У вас есть претензии к моей работе? — смотрю на него, вскинув брови. — Можете оформить в письменном виде и отнести на стол к директору.

— Ну чего сразу к директору-то, — Дорофеев ведёт себя в моём кабинете, словно у себя дома. Проходится вдоль стенда с палеозоем, рассматривая всё так, будто ему интересно. Приподнимает двумя пальцами за лучевую кость руку скелета и отпускает. — Можем и сами обсудить. Общий язык, так сказать, найти.

Вот он вроде бы говорит обычные слова. Такие говорили мне и другие родители. Но именно от Дорофеева они звучат с каким-то пошлым подтекстом.

— Не трогайте, пожалуйста, демонстрационные материалы. Они стоят недёшево.

— Предлагаю сходить в соседнюю кофейню и всё обсудить, что тут сколько стоит и чем я мог бы пополнить этот ваш фонд демонстрационных материалов, — поворачивается ко мне и упирается своим взглядом прямо в моё лицо.

Мне от его этого взгляда совсем неуютно становится. На спине испарина появляется, в кончиках пальцев лёгкое покалывание. Сразу вспоминается вечер пятницы — сначала его дикий победный рык на ринге, а потом голодный взгляд на меня и это его бесцеремонное: “Эта для меня?”

Он привык получать то, что хочет, и сейчас не стоит обманываться его миролюбивой улыбкой.

— Вы мне взятку предлагаете? — выше поднимаю подбородок.

А как назвать это иначе? Чтобы потом этот туз лежал у него в рукаве и он мог мною помыкать?

— Ну какая взятка, Кисуля? Мы просто не с того начали как-то, и я хотел бы это исправить. И это… за очки я тебе ещё торчу.

Я чувствую, что у меня даже кончики ушей жжёт от возмущения.

Он совсем, что ли, не в себе? Вообще никаких берегов не видит?

— Вы что себе позволяете? — у меня аж дыхание сбоит от возмущения. — Вы вообще не отдаёте себе отчёт, что разговариваете с учителем вашего ребёнка?

— Ну не кипятись ты так, что я такого сказал-то? — разводит руками, а у меня вдруг крышу сносит. Я бы не назвала себя истероидной личностью, но этот неандерталец вызывает во мне такие эмоции, о наличии которых я у себя даже не подозревала!

Я просто хватаю учебник шестого класса и запускаю в него. И тут же понимаю, что пересекла черту.

Дорофеев ловит учебник так, будто заранее знал, что я это сделаю. И начинает ржать. А я понимаю, что вот теперь-то у него есть все шансы взять меня на крючок и без всяких взяток.

Так и представляю его жалобу директору: “Ваша неадекватная биологичка швырнула в меня — отца-одиночку трудного ребёнка, учебником! Что тут в вашей школе творится?!”

И всё равно всем будет, что сначала он принял меня за проститутку, потом пытался откупиться деньгами, решил, что может учить меня, как мне делать свою работу, а потом ещё и хамить, называя Кисулей.

— Хороший бросок, кстати, Любовь Андреевна, — ухмыляется и вертит учебник в руках. — Чёткий, целенаправленный, мощный и скоординированный. Вы, случаем, вечерами не тренируетесь?

— А как же? — я вся горю от злости, пульс явно превышает норму, но этот гад настолько спокоен, что даже обидно становится. — Каждый вечер минимум десять бросков учебником. Желательно в чью-нибудь наглую морду.

— Хорошие навыки надо развивать, — он вот-вот заржёт в полную глотку. — Приходи ко мне в зал — поработаем над твоим броском.

Мне просто нужно перестать реагировать. Он же провоцирует.

Вопросы к его сыну отпадают сами собой, ведь видно, кто его воспитывает. Ещё и без матери.

— При случае воспользуюсь вашим предложением, — отвечаю ему максимально спокойно и выдержано. — Это всё, Мирон Максимович? Или могу ещё чем-то помочь?

Орангутанг прищуривается, вцепляясь взглядом, словно клещ. Я же выдерживаю его без эмоций. Хотя это стоит больших трудов, когда этот его взгляд липко, словно слайм, сползает по мне, задерживаясь сначала на губах, а потом и на груди.

— Не буду вас задерживать, если вопросов больше нет, — переминаюсь с ноги на ногу, не выдержав статичной позы.

— Окей, — улыбается уголками губ, вернув свой взгляд к моему лицу. От блеска в его глазах, азартного огня, горящего в них, мне хочется сорваться и бежать как можно быстрее. Чувствую себя мышью, зажатой в угол большим, уверенным в себе котом. — На сегодня, пожалуй, закончим.

Навсегда, пожалуй, закончим, господин орангутанг неотёсанный.

— Всего доброго, — рисую подчёркнуто неискреннюю елейную улыбку и киваю на дверь.

— И тебе не хворать, — подмигивает и наконец удаляется.

Ну наконец-то! Свалил!

С трудом выдержав хотя бы полминуты, бросаюсь к двери и дрожащими руками закрываю её на замок изнутри, а потом настежь распахиваю все четыре окна. Ощущение, что этот тип своей подавляющей энергетикой высосал весь воздух в кабинете, и мне нечем дышать. Сердце в груди лупит ощутимо громко, отдаваясь в горле, в пальцах тремор, в животе вообще непонятная пустота.

Достаю из пакета бутылку с водой, о которой забыла и так и не прикоснулась за весь день, открываю крышку и, игнорируя стакан, прямо с горлышка залпом выпиваю почти половину.

Я-то всего один предмет у шестого “В” преподаю, а представляю, как эта семейка Дорофеевых достанет бедную Зою Михайловну.

Закрутив крышку на бутылке, выдыхаю. Пора собираться домой, всё равно нервная система взвинчена и не получится сосредоточиться на проверке работ. У меня завтра уроки начинаются с третьего, лучше приду пораньше и всё проверю.

Закидываю в сумочку блокнот, забираю зонт, закрываю все окна и выхожу. Но едва успеваю спуститься на первый этаж, как меня окликает Ольга Матвеевна — наша завуч по воспитательной работе.

— Любовь Андреевна! Вы уже уходите?

Этот замечательный тон с акцентом на “уже” — будто я решила с уроков сбежать. Почему некоторые коллеги считают, что чем дольше мы сидим в школе, тем качественней и усерднее работаем?

— Да, уже собралась.

— Задержитесь на минутку. Директор просит вас зайти. Я писала вам в ватсап, но, смотрю, вы не прочитали.

И снова укор. Телефон у меня на беззвучном. Но по мнению нашей администрации, все должны быть ежесекундно на связи. Я как-то ушла дома в уборную без телефона, а по старому — с книгой, так за эти десять минут у меня было три пропущенных: один от родителей и два от завуча. Потом ещё взбучку получила.

— Сейчас поднимусь.

Завуч возвращается к себе в кабинет, не раскрывая причин вызова к директору, хотя, как мне кажется, она в курсе. Но да ладно, сейчас сама узнаю.

— Вызывали? — стучусь и потом, получив приглашение, заглядываю в кабинет директора.

— И снова здравствуйте, — улыбается Марина Владимировна. Она уже отставила туфли на высоком каблуке в сторону, переобулась в тапочки и как раз поливает фикус, не доверяя это важное дело секретарше. — Любовь Андреевна, заберите у меня на столе папочку с личным делом вашего нового ученика.

— Оуу, у меня новенький? — с интересом подхватываю папку. Только бы не такой, как этот Дорофеев.

— Да, мы с Ольгой Матвеевной посоветовались и решили перевести к вам в шестой “А” Дорофеева Игоря.

— Как? — выдыхаю сдавленно.

Шок!

Только не это!

— Ну давайте уже пожалеем Зою Михайловну, — поворачивается ко мне, отрываясь от любимого фикуса. — У неё не класс, а взрывоопасная смесь. Она у меня в кабинете в день раза по три. А вы вроде бы с отцом Дорофеева общий язык нашли. Он мне так сказал после беседы с вами. Выглядел спокойным и удовлетворённым.

— Марина Владимировна, а может в “Г” его? Или в “Б”? Там классные руководители поопытнее, — предпринимаю попытку спастись.

— Вы тоже вполне профессиональны, Любовь Андреевна, несмотря на небольшой стаж. Поверьте, у вас отлично получится наладить отношение и с ребёнком, и с его отцом. Я в вас верю, дорогая.

Обалдеть просто.

“Наладить отношения”.

Вот только я в себя как-то совсем не верю.

Капец мне с этой семейкой.

— И вот это возьмите, Любовь Андреевна. И это тоже. Посмотрите — проанализируете.

Тамара Степановна — наш социальный педагог и гроза всех малолетних курильщиков, скидывает на мою флешку, воткнутую в её компьютер, нужные документы.

— Это характеристика. Изучите, пожалуйста, характеристики Дорофеева с предыдущих мест учёбы и составьте свою первичную. Это до пятницы.

— Угу, — киваю, вздыхая. Ну какую я могу ему характеристику написать? Только что хам невоспитанный, такой же, как и его папаша.

— Это бланк сводной ведомости по успеваемости за прошлый учебный год и отдельно за сентябрь этого года. Как данные внесёте, отправьте в электронном виде на почту делопроизводителя, завучу по учебно-воспитательной работе и мне. И в распечатанном виде в двух экземплярах тоже сдайте.

— Хорошо, — изо всех сил пытаюсь подавить вздох.

Эх, так я домой и не ушла. А ведь уже была почти-почти.

Поймала меня Ольга Матвеевна на выходе уже, и вот уже скоро час как закрутило. Сначала директор новостью о новом ученике в классе огорошила, потом долго пыталась убедить, как же мне повезло!

Ведь папа у него — не просто кто-то, а целый чемпион России по боксу в тяжёлом весе.

А то я не знаю. Вот бы ещё Марина Владимировна видела, как этот чемпион в тяжёлом весе с девушками обращается, считая их проститутками!

От воспоминаний одного его пренебрежительно-хамского “Эта для меня?” в дрожь бросает.

И вот теперь я у соцпедагога торчу уже почти сорок минут. Вся школа разбежалась, кроме тех, кто работает по ставке с восьми до пяти. Как наш соцпедагог как раз, ей спешить некуда.

— А вот это бланк обследования условий проживания обучающегося, — перетаскивает с рабочего стола мне папку на флешку. — Постарайтесь за выходные, хотя бы чтоб до понедельника, посетить семью Дорофеевых и составить акт посещения.

О, нет!

— Мне домой к ним нужно идти? — спрашиваю упавшим голосом.

На мой вопрос Тамара Степановна поднимает глаза и приспускает очки, чтобы посмотреть прямо в глаза.

— Конечно, Любовь Андреевна, это ваша святая обязанность как классного руководителя. Посещение обучающихся на дому в рамках всеобуча хотя бы раз в год никто не отменял. Вы должны иметь более полную картину о том, в каких условиях проживает ребёнок и как это на него влияет.

О, да! Я и так имею уже весьма определённое представление о том, с кем проживает Дорофеев-младший, и могу вполне уже предположить, как это на него влияет.

— Это всё?

— Пока да, — важно кивает Тамара Степановна. — И не забудьте внести изменения в социальный паспорт класса.

— Конечно.

Больше я вопросов не задаю. Как говорится, меньше вопросов — меньше ответов. Мне уже всего и так выше крыши с этим новеньким.

Кладу флешку в сумку и выхожу в коридор. Хочется начать красться к выходу, пока меня ещё кто-нибудь не заметил и не решил пригрузить работой.

Выдыхаю только когда оказываюсь за воротами школы, да так, чтобы и из окон охраны не было видно, но и тут меня настигают — телефон начинает булькать в кармане сообщениями.

Я какой-то из чатов забыла поставить на бесшумный?

Очень непредусмотрительно, Любовь Андреевна.

Достаю телефон и смахиваю блокировку. Сообщения в мессенджере с незнакомого номера.

“Привет, Любовь Андреевна, мне сказали, ты теперь классуха у моего пиздюка? С чем я тебя и поздравляю”

О, ну конечно. Какая неожиданность!

“Номер твой мне Зоя Михайловна скинула, сказала любить и жаловать. Когда можно начинать? И отлюбим, и пожалуем”

Ну козёл!

“Хотя, слушай, а может он под твоим чутким педагогическим началом пай-мальчиком станет? Я, как ответственный родитель, готов взаимодействовать”

Закатываю глаза в жутком раздражении. Ну кто бы сомневался, что ты готов взаимодействовать.

“Можем начать с личной беседы в кофейне недалеко от твоего дома. Расскажешь, что к чему, дашь рекомендации. А я тебе очки верну новые взамен разбитым? Как смотришь на это?”

Как я на это смотрю? С сожалением, дорогой орангутанг.

И сожалею только о том, что сегодня учебником не попала тебе прямо в глаз. Чтобы и второй был подбит, для симметрии.

Ну где я в профессиональном плане так провинилась, что мне досталось в класс вот такое?

И одно дело, что ученик проблемный, тут ладно, сложно, но меня учили с такими работать. Но когда и родитель у него из-за угла мешком прихлопнутый, то ничего тут не попишешь.

Деваться при этом мне некуда.

А вот очки, кстати, пусть вернёт. Хорошая идея.

Делаю глубокий вдох, борясь с диким желанием послать ему смайл со средним пальцем, и набираю ответ.

“Мирон Максимович, ваш контакт сейчас добавлю в родительский чат. Там в закрепе сможете посмотреть требования к школьной форме, график дежурств детей и табличку, в которую нужно внести данные по посещаемым кружкам. Вышлю вам бланк с данными, которые нужно заполнить”

Зажмуриваюсь на секунду, понимая, что на следующее сообщение он обязательно ответит что-то эдакое в своём орангутангском стиле:

“В выходные или в пятницу между пятнадцатью и семнадцатью часами приду к вам по месту жительства ребёнка для инспекции условий проживания ученика. Это требование социальной службы школы”

Фух.

“Очки верните. Оправа чёрная тонкая”

Молчит в ответ. Прочитал и молчит.

Ну взрослый, в конце концов, человек. Должен же понимать рамки приличия.

“Ещё никогда так сильно не ждал инспекцию. Даже ту, которую мне заказали друзья на тридцатник”

Ясно. Рамки приличия, похоже, для некоторых понятие сильно растяжимое.

Мирон

Смарт-часы на руке вибрируют, и я, разлепив один глаз, смотрю, что там на экране.

Сообщение от Дикой Кошки.

“Доброе утро. С инспекцией буду через два часа”

Та-а-а-ак. Значит, пора подрываться.

И где там малой? Вчера остался у бабы Шуры с ночёвкой, говорил, к десяти притащит свой мелкий зад.

Рядом что-то ворочается, и я уже жду мохнатую длинную морду, которая уткнётся мне в плечо и лизнёт языком в ухо, но вместо этого обхватывают мой член под одеялом.

Чёрт!

Это нихрена не моя колли по имени Линда.

Баба.

В моей кровати.

Когда уже должен вот-вот вернуться сын от бабули и прийти училка!

— Мир, может ещё раз? — мурлычит у уха хрипловатый женский голос, окутывая перегаром.

Откидываю одеяло и смотрю на гостью.

Какого хрена она вообще ещё здесь? Я ведь вызвал ей такси около двух часов ночи и ушёл спать.

— Ты какого ляда тут забыла? — сдёргиваю её руку со своего дружка.

Чёрные кружки из размазавшейся косметики разлепляются, являя покрасневшие щелки глаз.

— Ты чего? — баба дует губы. — Грубый такой…

— Я не грубый, — сажусь на кровати и натягиваю трусы. — Я не понял, что ты делаешь в моей постели утром. Как там тебя? Настя?

— Наташа, — девка тоже садится и натягивает свои кружевные полоски. — Я хотела сделать тебе сюрприз, думала, утром ещё потрахаемся.

Чем ты там думала, блядь?

— Сюрприз удался. Всё, можешь проваливать.

— Слушай, Дорофеев, — пытается изобразить обиженку. — Думаешь, если ты звезда спорта, так можешь так со мною разговаривать?

— Вот! — засовываю ноги в домашние шорты и натягиваю футболку. — Не станешь же ты терпеть такое отношение к тебе скотское? Не по принцессе холуй. Так что давай, обидься уже и свали.

— Да с радостью! В душ только схожу.

— Дома сходишь.

Иду в душ сам, очень надеясь, что когда выйду, этой бляди в моей квартире уже не будет.

Что вообще за херня? Я вроде чётко вчера сказал: выпили вина, поебались и давай до свидания. В следующий раз придётся ждать и не идти спать, пока дверь не закрою.

Когда выхожу из душа, этой Наташи, слава Богу, и след простыл.

Дома при этом пиздец. А через два, а точнее уже полтора часа, придёт Кошка.

Беру мусорный пакет и заталкиваю туда остатки от вчерашнего ужина — бутылку из-под вина, коробки от роллов, прейзик.

На клининг уже времени нет, так что приходится самому.

— Эй, Игорь, ты там где? — звоню мелкому. — Скоро твоя училка придёт проверять, как ты живёшь, я что, сам должен срач дома убирать?

— Ну а чего мне будет-то? — недовольно ворчит малой.

— Чё-чё — через плечо. В детдом отправят, скажут, папаша не справляется. Будешь знать тогда, там тебе ни айфона, ни плейстейшн. Будешь жрать макароны с дерьмовой сосиской и квашеную капусту, понял?

— Да понял, иду уже. Бабе Шуре воды сейчас принесу и приду.

— Жду. Шурши давай. Ещё Линду выгулять надо.

Линда, кстати, уже поскуливает у порога. Я-то и с вечера её, кажется, не выгулял.

— Жди, подруга, сейчас Игорёк придёт и выведет тебя. А мне с пылесосом пробежаться надо. И давай шерстью тут не труси.

Собака смотрит на меня как на идиота. Только что бровь скептически не поднимает, увидев, как я достаю пылесос.

Баба тоже, короче, чего с неё взять.

Но родная. Уже седьмой год с нами, с тех пор, как щенком мне её в Питере после соревнований по дзюдо среди юношей подарили, когда был там приглашённым гостем. Единственная верная баба, которой можно доверять, хоть и тоже не без загонов.

Поправляю подушки на диване, убираю кружку с подлокотника и даже влажной салфеткой протираю оставленное от неё колечко следа. Куртки в шкаф, кроссовки в обувницу, сломанный зонт в мусорку.

А тут и Игорь приходит.

— Бать, да чего ты так кипишуешь? Ну придёт училка и придёт. Тоже мне, из-за какой-то курицы так напрягаться.

— За базаром следи, понял? — смотрю на него хмуро и бросаю мяч ему, чтобы убрал в кладовку. — Ещё раз услышу в сторону учительницы что-то, что мне не понравится — получишь по усам, ясно?

Игорь вскидывает брови в удивлении и смотрит на меня насмешливо.

— Ты чего, пап, втюхался в неё?

Что-то мелкий мой стал слишком смелый и борзый.

— Ты сейчас подзатыльник отхватишь. Давай иди с Линдой, а то она сейчас обоссытся уже, а потом шуруй к себе в комнату прибирайся.

— Окей, — закатывает глаза, на что ему прилетает тренировочная боксёрская лапа в башку. — Ладно-ладно, хватит, пап! Я понял.

— Вот и славно.

Но когда он выходит за дверь, слышу приглушённый бубнёж:

— Чай с печеньками ещё не забудь….

Вот засранец. Договорится у меня.

Через час в квартире вполне себе сносно, мелкий в чистой одежде после душа сидит у себя и делает уроки грустно, пока его планшет лежит у меня на комоде в спальне. Линда разлеглась на диване, проигнорировав лежанку снова. Но да ладно, ей можно.

Не то чтобы я парился перед приходом Кошки, но… похоже, что всё-таки запарился.

Не, ну а кому приятно, чтобы к тебе в гости пришла сексуальная училка, а у тебя срач?

Так не годится.

В домофон раздаётся звонок.

А вот, кстати, и она.

Люба

— Серьё-ё-ё-ёзно? Уи-и-и-и! — пищит Наташка в трубку, а я закатываю глаза. Она как всегда. — Прямо к нему домой идёшь? Да? Вот прям туда, где он живёт?

— Наташа, — качаю головой, хоть она и не видит.

— Да что Наташа-то?! — звонко возмущается подруга. — Ты идёшь домой к чемпиону России по боксу! Ты хоть знаешь, как у меня просмотры взлетели, когда я фотку с ним в день боя выложила? В два раза!

— Наташ, он подумал, что я девушка лёгкого поведения, если ты не забыла. Из-за него разбились мои новые очки, оторвалась пуговица с мясом на блузке, а пятно на чести не вывести даже кислородным отбеливателем.

Прижимаю телефон к уху и внимательно смотрю по сторонам, чтобы перейти дорогу. Я, признаться, что-то нервничаю.

В пятницу так и не решилась пойти к Дорофеевым, хотя уроки из-за посвящения в пятиклассники немного сократили, а пятый “Б”, который был у меня шестым уроком, ещё и отпросила их классная руководительница, чтобы успеть ещё раз прорепетировать выступление перед мероприятием. Я освободилась пораньше, но струсила и не пошла на обследование жилищных условий к новому ученику.

Но тянуть-то уже некуда. Надо ещё бумажки заполнить все, распечатать и разослать по запросу.

Успокаиваю себя, что просто иду к ученику, рутинная процедура, но всё равно нервничаю. За грудиной щекотка противная как поселилась с утра, так и не хочет проходить. Стрелки снова пришлось с утра три раза перерисовывать.

Вот решила Наташке позвонить по пути, чтобы отвлечься.

На свою голову решила, блин.

— Ой, ну слушай, Люб! — не унимается подруга. — Ну он же не знал! И потом пытался извиниться, вину свою как-то загладить.

— Ага, деньги предлагал!

— Ну как умеет, знаешь ли, — цокает Наташка. — Ты тоже хороша, давай там униженную и оскорблённую строить. Он тебя в кафе приглашал, а ты давай выпендриваться.

— Наташа, он меня кошкой назвал! Прямо в школе!

— Ну и? Сексуально же! Надо было мяукнуть в ответ.

— Ой, да ну тебя, — качаю головой безнадёжно.

— Вот ты не нукай, а присмотрись. Мужик-то хороший. И одинокий между прочим! А пресс у него, м-м-м-м, Любаш, — тянет Наташка. — Вот бы потрогать. Ну или ты хоть потрогай да расскажешь потом. Там сталь, наверное.

— Наташ, всё. Пока.

Зажмуриваюсь и отключаю звонок.

Спасибо, Наташа. Я думала, ты меня расслабишь и успокоишь, а вместо этого я теперь буду ещё сильнее краснеть у этих Дорофеевых после твоих стонов по прессу орангутанга.

Дохожу до шлагбаума местного дорогущего жилкомплекса, который выделяется в нашем микрорайоне. Сверяюсь с адресом — ну точно, где же ещё будет жить звезда спорта Мирон Орагнутанг-Дорофеев, если не в самом дорогом доме во всей округе.

У них тут и школа своя имеется, почему же его сын в неё не ходит? Хотя да, это же уже его четвёртая школа — я в документах прочитала. Притом, что переезд у них вроде бы был только один. Просто что сынишка невоспитанный, что папаша привык откупаться деньгами, а не решать проблемы, похоже.

— Мужик-то хороший, — передразниваю Наташку себе под нос и снова закатываю глаза.

Ладно. Дело надо сделать.

Сообщаю охране цель визита, и меня пропускают. Топаю через идеальный двор с ухоженным газоном, современной низовой подсветкой и аккуратными лавочками, у которых в спинке есть отверстия для зарядки телефона. Новая, современная детская площадка, спортивная площадка, аккуратно остриженные кустики и невысокие деревца. Есть даже качели для взрослых и небольшая закрытая площадка со странными сооружениями — оказывается это площадка для тренировки собак. Это я понимаю, когда вижу, как какая-то девушка выгуливает там своего французского бульдожика, заставляя его, кряхтящего и подхрюкивающего, взбираться на разные деревянные лесенки и перепрыгивать препятствия.

Словно другой мир. Никаких тебе лебедей из машинный покрышек, никаких старых ковров возле входа в подъезд, кашпо из виниловых пластинок и комодов между этажами.

Ну а лифт, на котором я поднимаюсь на нужный этаж, и вовсе не сопоставить с теми, что в старых домах. Тихий и быстрый, без надписей, выражающих оценочные суждения и заданные направления. И в нём ещё приятно пахнет, даже не нужно задерживать дыхание.

А вот и нужная мне дверь. Выдохнув, уверенно нажимаю на звонок. Пытаюсь прогнать из головы Наташкины вздохи и образ Дорофеева-старшего, который такой открывает двери…. бёдра обмотаны полотенцем… по фигурному прессу стекают капли воды…

Тьфу ты! Наташка! Со своими…. пфф.

Дверь мне действительно открывает Дорофеев-старший, и я, дурочка, первое, на что чисто на автомате смотрю — на его пресс. Который, к счастью, прикрыт свободной футболкой.

— Приветики, — криво ухмыляется Дорофеев. — Мы вас уже тут заждались, Любовь Андреевна. Проходи, не стой в дверях.

— Добрый день, — киваю, привычным движением поправив очки сбоку, и вхожу в квартиру.

И стоит мне сделать шаг за порог, как я тут же громко вскрикиваю!

Потому что огромная лохматая псина вылетает из-за угла, подбегает ко мне и ставит свои лапищи мне на плечи, а потом протаскивает свой слюнявый язык по моей левой щеке от подбородка и аж до виска.

Фу-у-у-у!

— Ох ты ж мать твою! — вскрикиваю громко. — Убери собаку, Дорофеев!

— Ну точно кошка, — ржёт Дорофеев, оттаскивая псину, а та смотрит на меня так, словно точно собирается сделать так ещё раз. — Линда, фу! Нельзя.

Эта Линда уныло скулит, но отходит назад.

Огроменное мохнатое чудовище с длинной тонкой мордой. И взгляд внимательный такой.

Терпеть не могу собак. Они… громкие, активные, от них пахнет, шерсть сыплется и эти слю-ю-юни. Бр-р-р-р.

Я больше люблю кошек. Моя маленькая британочка Кася воспитанная девочка и никогда вот так на гостей прыгать не станет.

Хотя о чём это я…. у Дорофеевых это, похоже, семейное.

Вытираю рукой щёку и искоса поглядываю то на собаку, то на Дорофеева. Едкое чувство внутри хихикает, напоминая, что я только что вручила орангутангу ещё один козырь против себя, выругавшись так неподобающе.

— Извини за это, — хмыкает Дорофеев, явно наслаждаясь ситуацией, но тут же машет рукой в сторону квартиры, приглашая меня пройти. — Линда обычно так не ведёт себя, но ты уж очень ей понравилась.

Вся эта ситуация, конечно, поставила меня в неловкое положение. Я пытаюсь сохранить серьёзность, но внутри бурлит раздражение. Вспоминаю, что главная задача сейчас — осмотр условий проживания ученика, а не разборки с его нагловатым отцом.

— Где Игорь? — спрашиваю, стремясь сосредоточиться на своём деле и как можно скорее закончить это визит.

— В своей комнате, уроки делает, — отвечает он, кивая в сторону коридора. — Пойду позову, пусть покажет свою крепость.

Он разворачивается и уходит, оставляя меня стоять посреди просторной гостиной. Несмотря на внутреннее сопротивление, я начинаю разглядывать интерьер. Квартира очень просторная, дорогая, но без излишеств, в сдержанных тонах. Стена в коридоре имени хозяина квартиры — украшена фотографиями Дорофеева с различных соревнований, на полке стоят трофеи.

И снова всплывает Наташкин голос в голове, восхищающийся его прессом и статусом.

Но я не собираюсь поддаваться этим мыслям. Как ни крути, я здесь по работе. Нужно провести осмотр и составить отчёт.

Дорофеев возвращается с Игорем, который не выглядит сильно впечатлённым моим визитом. Мальчик, сложив руки на груди, стоит рядом с отцом и бросает на меня хмурые взгляды.

— Ну что, показывай свои владения, Игорь, — улыбаюсь ему, стараясь наладить контакт. Подавить вызванный им на прошлом уроке негатив оказалось непросто, но я справилась. Как-никак, работа у меня такая. Если держать зло и обиду на ученика, то нечего работать в школе. Взрослая из нас двоих я.

Мальчик нехотя кивает и ведёт меня в свою комнату. Она оказывается довольно опрятной, с постелью, заправленной почти идеально, и столом, заваленным тетрадями и учебниками. В углу турник, на полу под ним небольшие гантели, а на небольшом диванчике лежит гитара.

— Всё у тебя тут нормально, — говорю ему, разглядывая комнату. — Как с уроками справляешься?

— Да нормально, — отзывается он без особого энтузиазма.

— Музыкой занимаешься? — киваю на гитару.

— Ну типа, — пожимает плечами. — Ходил в музыкалку, но не зашло. Сам немного подбираю песни.

— Отлично, — улыбаюсь ему. — Значит, я знаю, кто на новый год будет участвовать в мероприятии.

— Ой не-е-е-е, — передёргивает плечами. — Я на публику не буду.

— Ладно, — решаю не давить, но галочку себе в голове ставлю. — Вернёмся к этому вопросу позже.

Тем временем Дорофеев продолжает стоять в дверях, наблюдая за нашим разговором с выражением, которое я не могу понять. Смотрит на меня так, что мне хочется застегнуть кофту под самое горло, хотя она у меня и так достаточно закрытая, а сверху ещё какой-нибудь старушечий платок набросить.

Я делаю несколько записей в своём блокноте, подмечая, что в комнате всё чисто и опрятно. Когда я заканчиваю, чувствую, как за спиной начинает нарастать напряжение. Дорофеев словно ждёт чего-то.

— Ну, кажется, всё ясно, — говорю, убирая блокнот в сумку. — Спасибо за гостеприимство.

— Не за что, — отвечает он с лёгкой усмешкой. — Может, чайку напоследок?

Я вздыхаю, понимая, что сейчас главное — не попасться на удочку его провокаций.

— Спасибо, но мне надо идти, — говорю максимально ровно, потому что знаю, что Дорофеев зацепится за любой виток в моей интонации и потом отыграет этим в мою сторону.

— Слушай, Любовь Андреевна, ну я серьёзно, — идёт рядом, когда я выхожу из комнаты Игоря и иду к двери и своим туфлям. — Там в клубе… вышло очень некрасиво. Бой — это такой вкач адреналина в кровь, что крышу просто рвёт. Логика, мозги — отключаются.

Ага, и включается кое-что другое, похоже.

— А ты была такая красивая. Ну и короче…. Ну прости.

Я так старательно ищу внутри опору из своей злости на него, чтобы она меня поддержала и подпитала, но внезапно не нахожу. Его слова звучат… искренне. И комплимент, конечно, цепляет девочку внутри меня, заставляя тут же ощутить жар на щеках.

— Я потом… полночи вспоминал, — и пошло подмигивает.

Вот же мать твою, засранец.

— Супер, — складываю руки на груди, потому что понимаю, что ему, видимо, по приколу меня в краску вгонять. — Мечтала узнать, о чём вы там вспоминаете половину ночи, Мирон Максимович.

— Я знал, что тебе интересно, — ухмыляется. — А ты та ещё кошка, да, училка?

Козёл.

Не реагируй, Люба. Не реагируй!

Просто скорее бы свалить отсюда.

— Открывайте, — киваю на замок, вдев ноги в туфли.

Но, кажется, Дорофеев совсем не спешит делать это. Он упирается рукой в косяк двери рядом с моей головой, и я чувствую, как внутри всё превращается в желе. Его запах — свежий, резкий, с нотками ментола, окутывает меня, заставляя сделать глубокий вдох. По плечам бегут мурашки, а вставший в горле комок требует его громко сглотнуть.

— Так что насчёт извинений?

Поднимаю на него глаза. Чувствую себя под нависающим Дорофеевым какой-то слишком мелкой. Зачем-то отмечаю про себя, что ресницы у него длинные и тёмные, любая бы девушка за такие лет пять жизни отдала.

— При одном условии, — снова складываю руки на груди в попытке как-то от него отгородиться.

— Мм? — он вопросительно вскидывает брови, но отходить так, похоже, и не собирается.

— Раз уж вы отец ученика нашего класса, да ещё и целый чемпион России по боксу, то придёте на классный час и выступите перед ребятами.

— Зачем это? — он тут же меняется в лице.

— Неделя здорового образа жизни. Спорт это же вполне себе ЗОЖ. Вот и расскажете.

— Это обязательно?

— Моё условие для извинений, — выгибаю бровь. Кажется, у нас тут кто-то боится публичных выступлений. Упс.

Дорофеев вздыхает и морщится. Ну и руку, наконец, убирает.

— По-другому ты, Кошка, дуться не перестанешь, да?

— Именно.

Дорофеев качает головой и тоже складывает руки на груди. Прищуривается в своей манере (и когда это я уже успела выучить его манеры?!).

— По рукам, — усмехается так, будто только что победил он, а не я.

— Вот и отлично.

Он, наконец, открывает двери и выпускает меня, а я торопливо спускаюсь по лестнице в диком желании наконец вдохнуть свежий воздух, чтобы рассеять этот странный туман в голове и стоящий в носу запах свежести и ментола.

— Отстань, Кася.… — бормочу сонно, когда мокрый кошачий нос тыкается мне в лицо. — Я ещё сплю.

Но если Кася решила, что мне пора вставать, то будет добиваться этого всеми способами. Для начала она включает громкое, как трактор, мурчание, потом начинает играть с прядью моих волос, а потом и вовсе прикусывает кончик носа.

— Ах ты, коза такая! — обхватываю крякнувшую кошку рукой и утаскиваю к себе под одеяло. — Я же тебе оставила с вечера в миске корм. Ты уже всё съела, что ли?

Мягкий большой комок явно недоволен, что его затолкали под одеяло и начинает активно сражаться. Ну и побеждает, конечно, потому что я всё-таки продираю глаза, напяливаю очки и смотрю на экран смартфона.

— О, блин!

Десять минут восьмого!

Вот бли-и-и-ин!

Я опаздываю!

— Кася, ты не могла меня раньше разбудить, что ли? — спрыгиваю с кровати и несусь в ванную, под недовольное мяуканье кошки, которая из-за моей спешки рискует остаться без завтрака.

Мне в семь сорок пять в школе нужно быть! Ещё и классный час первым, на который должен прийти Дорофеев, чтобы выступить перед ребятами. Если он, конечно, не решил спрыгнуть.

Хорошо хоть волосы вымыла вчера с вечера, теперь только утюжками протянуть и на голове порядок.

Быстро принимаю душ, подкрашиваю ресницы, натягиваю одежду и хватаю сумку.

— Мя-я-я-яу! — Кася с истерически-обречённым воплем бежит за мною в коридор.

— Ох да, секунду, дорогая. Если бы не ты, я бы точно проспала.

Обутая бегу на кухню, выхватываю из шкафа пакет с сухим кормом для кошки и сыплю ей в миску, а потом вылетаю из квартиры.

В школу забегаю без десяти минут восемь. Прохожу мимо дежурящего в коридоре завуча, втянув голову в плечи. Она смотрит строго на меня, потом на часы в холле, а я складываю молитвенно руки, извиняясь, и бегу на третий этаж к своему кабинету.

— Ребята, доброе утро! — говорю громко, окружившим меня моим шестиклашкам. — В кабинет пока не заходим, минуточку!

Открываю дверь и просачиваюсь через детей в кабинет. Надо успеть открыть форточки, загрузить компьютер и мультимедийную доску и вывести презентацию.

— Помощь нужна? — дверь приоткрывается, и в кабинет, как всегда вальяжной походкой победителя, входит Дорофеев-старший.

О нет, я и так вся несобранная, а тут ещё он, который ну точно не способствует моему стабильному состоянию.

— О, вы всё-таки пришли! — отвечаю нервно, пытаясь попасть флешкой в гнездо уже раз эдак третий.

— Да уже минут двадцать как, — подходит ближе, прямо к моему столу, и я чувствую, что руки у меня начинают немного дрожать. С чего бы, спрашивается? — Я никогда не нарушаю своих обещаний. Это вы, Любовь Андреевна, что-то опаздываете.

— Будете замечания мне делать? — выгибаю бровь, глядя на него с иронией.

— Никак нет, — вижу, что этот гад едва сдерживает улыбку.

Дурацкая презентация, наконец, запускается, и я ищу нужный мне слайд, чтобы выпустить его на мультимедийную доску. Краем глаза посматриваю за Дорофеевым, который разглядывает кабинет.

В первый раз, что ли, не всё рассмотрел? Или скелета моего не доломал?

— А что это с доской? — прищуривается и смотрит на деревянную доску. — Перекосило, что ли?

— Держится слабо. Десятый класс сломали, — отмахиваюсь. Мне сейчас не до доски, пора детей уже впускать в кабинет, а у меня снова мультимедийка зависает.

Дорофеев подходит к доске и…. снимает её одной рукой.

Я аж зависаю. Она же тяжёлая! Я конечно, понимаю, что он мужчина — сильный, крепкий, спортсмен, но… не думала, что настолько, чтобы снять одной рукой со стены тяжёлую трёхстворчатую доску!

— Потому что на соплях сделано, — хмыкает и ставит доску на пол, а потом бьёт кулаком по стене, вбивая глубже дюбель.

Кулаком.

Офигеть.

Я вздрагиваю и сглатываю, представляя, как эти огромные мощные кулаки наносят удары по лицу противника на ринге. Там же у зубов нет шансов, если не дай Бог капа выпадет или с места съедет. Да и с капой как бы….

— Готово, — Дорофеев вешает доску обратно и поправляет, выравнивая.

— С-спасибо, — почему-то заикаюсь.

— Обращайся, — подмигивает пошло, заставляя вспыхнуть и осознать, что я в упор просто пялюсь на него сейчас.

Звенит звонок на урок, которому я, кажется, ещё никогда не была так рада. Дети шумно заполняют класс, рассыпаясь между рядами. Последним заходит Игорь Дорофеев. Зыркает на отца и поджимает губы.

Кажется, ему совсем не по нраву, что отец будет выступать на классном часе.

— Ребята, присаживайтесь. Давайте настроим тишину, — обращаюсь к детям, когда шум начинает стихать. — У нас сегодня на классном часе гости, так что не позорьте меня, покажите, как хорошо вы умеете себя вести.

— Это же чемпион России по боксу! — выкрикивает Дима Романов. — Мы с отцом смотрели бой в интернете!

— Именно, — киваю головой. Понимаю, что сейчас если их не успокоить, то дисциплина на возбуждении пойдёт под откос.

— Стоп, Игорёк, это же твой батя? Да? — выкрикивает Давид Вахтангов. — Кру-у-у-уть!

Дорофеев-младший закатывает глаза, развалившись на стуле и я вдруг очень чётко осознаю, что, возможно, он не хотел светить в классе этот момент. Потому что на него это накладывает определённый отпечаток, а сам он, наверное, не особо желает соответствовать своему именитому отцу-спортсмену.

Чувствую внутри укол совести.

Я ведь, как педагог, должна была об этом подумать. Взвесить решение пригласить Дорофеева-старшего на классный час сразу, как мальчик перешёл в класс.

Это, конечно, хорошо — познакомить детей со звездой спорта. Полезно и для ребят, и для красивого отчёта. Но…. хорошо ли это для Игоря?

Однако, дело уже сделано, и нужно выходить из ситуации.

Я начинаю вести урок. Рассказываю ребятам о важности здорового образа жизни, о том, как важно заниматься физкультурой и спортом. Дорофеев-старший же всё это время сидит в моём кресле, вальяжно развалившись, и покачивается туда сюда. Я чувствую его взгляд на себе и ничего не могу поделать с возникшим в мышцах спины напряжением. Говорить становится тяжело, воздуха будто не хватает, хотя все форточки открыты, и в кабинете достаточно свежо.

— Ну а теперь вам, ребята, расскажет о важности спорта действующий чемпион России по боксу и отец одного из ваших одноклассников — Мирон Максимович Дорофеев.

Предоставляю слово орангутангу, а сама выдыхаю, ощущая себя обессиленной. И впереди, между прочим, ещё семь уроков.

К моему удивлению, Дорофеев рассказывает вполне интересно, без излишнего бахвальства. Говорит о различиях профессионального спорта, о его минусах и плюсах, о стремлении к достижению цели. Я даже заслушиваюсь. А его слова о том, что нужно идти вперёд даже если никто в тебя не верит, вызывают отклик где-то в груди.

Но вот звенит звонок с урока, и на лицах ребят я читаю разочарование — настолько им понравилось общаться с чемпионом по боксу. Я беру на себя ответственность пообещать ещё одну встречу через время и выпроваживаю их на следующий урок.

— Спасибо большое, — искренне благодарю Дорофеева, когда мы остаёмся в кабинете вдвоём. — Детям очень понравилось. Только вот Игорь как-то остался не в восторге…

— Ну Игорь вообще не в восторге от того, что нужно ходить в школу, — усмехается Дорофеев, и я даю себе мысленную пощёчину, потому что вдруг зависаю на его улыбке. И да, этот запах ментола я чувствовала весь урок.

— Что ж, постараемся изменить его отношение к школе, — сдержанно улыбаюсь и как бы намекаю, что ему уже пора. — До свидания. Спасибо, что пришли. Я уже буду готовиться к следующему уроку.

— Не за что, — разворачивается и идёт к двери, а я его провожаю. — Ты до скольки сегодня работаешь? Я заеду.

Мне на секунду даже кажется, что у меня слуховые галлюцинации.

— В смысле?

— В коромысле, Кошка, — вскидывает брови. — Я свою часть договора выполнил — с пиздюками пообщался. Теперь твоя очередь, ты ведь обещала принять извинения.

— Эмм.… — я действительно теряюсь от такой наглости и смены риторики, даже не сразу нахожусь, что ответить.

— Короче, заеду в два. Тут кафе недалеко, там и поболтаем.

И уходит. А я так и стою ещё несколько минут в пустом классе у двери, пытаясь осознать, как легко он меня взял на крючок.

Я стою, растерянно уставившись на дверь, которую только что закрыл за собой Дорофеев.

Как он вообще это делает? Вроде бы всё чётко: он вымотал меня за несколько минут своей наглостью, я хочу, чтобы он скорее исчез, но стоит ему уйти, как я продолжаю стоять тут, пытаясь осознать, что он снова выиграл этот странный бой, в который я даже не соглашалась вступать.

— Орангутанг, — бормочу себе под нос, нервно поправляя очки.

Сажусь за стол и пытаюсь собраться перед следующим уроком, но мысли так и возвращаются к его последним словам.

"Я заеду".

Как это так? Просто "заеду"? Мы же вроде договорились о извинениях, а не о встречах в кафе! Я уже вижу, как Наташка прыгает от счастья, если ей об этом рассказать. Но нет уж, не буду подкидывать ей ещё один повод для стеба.

Глубоко вздыхаю и пытаюсь отвлечься, открывая журнал. Впереди ещё длинный день, и мне надо сосредоточиться на работе, а не на том, что этот орангутанг снова намеревается ворваться в мою жизнь. Да, пусть он чемпион, да хоть трижды чемпион! Но ко мне это никакого отношения не имеет. Я учитель, и у меня куча других дел, помимо того, чтобы распутывать, что у него там за мысли на уме.

Проходит несколько уроков, и я погружаюсь в привычный школьный ритм. Но время идёт, и когда часы показывают начало второго, в животе снова появляется эта странная щекотка.

Я ведь не договорилась с ним о встрече, но вдруг он действительно появится?

Всё-таки его натиск — это нечто. С таким характером его, наверное, не только на ринге побаиваются.

В два часа, когда последние ученики уже покидают класс, я стою у доски, машинально стирая мел, хотя там почти ничего не осталось. Задумавшись, снова представляю себе Дорофеева — его слишком самоуверенный взгляд, наглую ухмылку, руки, которые так легко справляются даже с тяжелой школьной доской.

И тут…. стук в дверь.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Ну, конечно. Кто же ещё.

Дорофеев стоит в дверном проёме, как и обещал. Во взгляде — абсолютная невозмутимость. И как бы я ни пыталась сохранять холодную серьёзность, внутри меня всё-таки вспыхивает это странное чувство — смесь раздражения и…. чего-то ещё.

— Ну что, Кошка, — говорит он, наклоняя голову и смотря прямо на меня. — Ты готова к нашему "чайку"?

Его голос в пустом кабинете звучит слишком громко. Мне становится страшно, что нас могут услышать, а уши тут везде.

— Чайку, говоришь, — выдыхаю я, заставляя себя не поддаваться его игривому тону. Сама себе не сразу отдаю отчёт, что перехожу на ты. — А мне показалось, что речь шла об извинениях, а не о чае.

Мирон лишь хмыкает в ответ, пристально глядя на меня из дверного проёма. Его спокойная уверенность в себе раздражает до зубного скрежета, но я не собираюсь показывать это. По крайней мере, не сейчас.

— Ну так что? Пойдём? — он кивает в сторону коридора, явно намекая, что время поджимает, а я опять пытаюсь тянуть.

Вдохнув глубже, беру свою сумку и жестом показываю ему, что готова идти. Да, я могу разрулить этот странный диалог, выдержать его насмешки и уговоры. В конце концов, он сам предложил это — пусть и разберётся.

Мы выходим из школы, и я внезапно осознаю, как тихо стало на улице после шума школьных коридоров. Осень обволакивает нас своим холодом, листья шуршат под ногами, а я, вцепившись в ручку сумки, вдруг понимаю, что просто молчать рядом с ним кажется даже более неловким, чем разговаривать.

— Там в кафе такие десерты, что твоя диета может пострадать, — говорит он неожиданно, ломая тишину.

— Спасибо за заботу, — кидаю ему в ответ. — Но у меня нет диеты, если уж на то пошло.

Дорофеев усмехается, и мы продолжаем идти молча. Конечно, этот его язвительный стиль общения — просто игра. Ему нравится выводить меня на эмоции, проверять на прочность. Но я не собираюсь вестись на это, потому что уже знаю, как сложно потом будет выбраться из его провокаций.

Кафе оказывается маленьким, но уютным — с мягкими креслами, приглушённым светом и дразнящим ароматом кофе. Мирон уверенно ведёт меня к столику в углу, что-то говорит официанту, который тотчас исчезает за стойкой.

— Ты сюда часто ходишь? — спрашиваю я, усаживаясь на мягкий диван и пытаясь понять, как начать этот разговор, чтобы не потерять контроль над ним.

— Иногда, — он усмехается, чуть понизив голос. — Нравится обстановка. Спокойно, никто не лезет с расспросами.

— А, то есть, поклонники не осаждают за каждым углом? — спрашиваю с едва заметной иронией.

— Иногда осаждают. Но здесь уже привыкли, — он пожимает плечами, будто это действительно не проблема. — Плюс к этому, здесь хороший чай. Для тебя — только лучшее, — растягивается в улыбке, как Чеширский кот.

Я прищуриваюсь. Это точно. Вот так, легко и без лишних слов, он снова пытается сбить меня с толку. Но я не собираюсь позволить ему это сделать.

— Так ты ведь извиниться хотел, — напоминаю я, когда официант приносит наш чай. Дорофеев ухмыляется, поднимая на меня свои внимательные тёмные глаза, и делает небольшой глоток, прежде чем ответить.

— Ну да, — протягивает он. — И я помню об этом. Просто не хочу делать это на бегу. Давай спокойно посидим, поболтаем. А там — и до извинений доберёмся.

— Я уже начинаю сомневаться, что ты вообще собирался извиняться, — говорю я, осторожно пробуя чай. На удивление, он действительно вкусный, с мягкими нотками мяты и чёрной смородины.

Дорофеев улыбается шире, слегка откинувшись на спинку кресла. По его лицу, на котором постоянно мелькает эта самоуверенная ухмылка, сложно понять, что у него на уме. Он привык играть на нервах, точно как на ринге — только здесь не физическая схватка, а психологическая.

— Слушай, я уже сказал, что виноват. Я был неправ, — начинает он, и я замечаю в его голосе искренность, которой раньше не слышала. — В тот день я был на эмоциях, адреналин зашкаливал, и, честно говоря, не ожидал, что так отреагируешь.

Я молчу, слушая его, но в груди что-то слегка отпускает. Его слова звучат иначе, чем привычные подколы и скабрезные шутки. Он смотрит на меня внимательно, почти изучающе, будто пытается что-то понять. И этот взгляд… Он меня нервирует. Словно он видит больше, чем я готова показать.

— Ты меня оскорбил, ты понимаешь это? Я не хочу продолжать разборки, но мне важно, чтобы ты осознал: то, что ты делал, было… унизительно. В том числе, когда предложил деньги.

Он замолкает на мгновение, и его взгляд становится серьёзнее. Я замечаю, как он потирает подбородок, будто думает над чем-то важным.

— Да, — наконец признаёт он, уже без ухмылки. — Я облажался. Не спорю.

Я немного расслабляюсь. Кажется, до него всё-таки дошло. Но не успеваю насладиться этим, как он снова резко меняет тему.

— Слушай, давай без этих формальностей. Я понял, что был неправ. Но зачем эти длинные разговоры? — он наклоняется вперёд, и его глаза сверкают вызовом. — Лучше скажи, зачем ты так огрызаешься? Ведь явно же нравлюсь тебе.

— Что?! — я едва не давлюсь чаем, когда я слышу это. — Ты совсем?

— Совсем, — кивает он, снова ухмыляясь. — Я же вижу. Признайся, Кошка, ты ведь сама уже не знаешь, что с этим делать.

Меня охватывает возмущение. Это что за игра такая? Он что, думает, что может прочитать меня, как открытую книгу? Внутри всё кипит от его наглости, но одновременно я чувствую, как этот дразнящий тон пробуждает во мне что-то…. другое. Желание доказать ему обратное.

— Ошибаешься, — спокойно говорю я, хотя голос чуть-чуть дрожит. — Ты мне совсем не нравишься.

— Правда? — его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на губах. — Уверена?

Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент он внезапно наклоняется ещё ближе, и от его движения у меня перехватывает дыхание. Кажется, время замедляется. Всё вокруг словно исчезает, остаются только мы двое и его глаза, которые смотрят на меня с такой уверенностью, что я теряю дар речи.

— Ты можешь отрицать сколько хочешь, Кошка, — шепчет он, его голос становится ниже, почти интимным. — Но я вижу, как ты на меня смотришь. И знаешь что? Мне это нравится.

Я чувствую, как всё внутри переворачивается. Его близость и этот уверенный тон вызывают бурю эмоций. Сердце стучит так, что я боюсь, он его услышит.

Какой же он странный человек! Вот сейчас на тебя смотрит взрослый и серьёзный мужчина, и уже через минуту через эту серьёзность прорывается какой-то хамоватый пацан.

— Ты…. просто самоуверенный… — начинаю я, но он перебивает.

— Самоуверенный? Возможно. Но скажи мне, — его голос становится почти шёлковым, — почему ты тогда здесь, если я тебе так не нравлюсь?

— Так, всё. Спасибо за чай, — встаю, хватаю сумочку и делаю быстрее отсюда ноги, пока Дорофеев довольно ухмыляется.

В возмущении я вылетаю из кафе, и пока быстро иду в сторону дома, внутри что-то царапает.

Его последний вопрос. Он.… как будто попадает в точку. Потому что я и сама не могу ответить на него.

— Слушай, ну и денёк сегодня, — жалуюсь по телефону подруге, пока закрываю кабинет. — Забыла в школе методички, а в электронке у меня их нет. Пришлось бежать вечером, а то как к урокам готовиться?

— Да как, — Наташка что-то с аппетитом жуёт, — с вечера забиваешь, а утром приходишь на урок и говоришь: ребята, взяли двойные листочки, подписали вверху фамилию и класс, а теперь конспектируем на оценку параграф.

— Да конечно, — смеюсь, — а потом эти листочки ещё проверять.

— Зачем? — ржёт Наташка. — Берёшь и выбрасываешь, а потом говоришь: ребята, листочки остались дома, но оценки я выписала.

— Наташа! Ты учишь меня плохому, — тоже хихикаю, понимая, что она несерьёзно.

— Ну кто-то же должен научить тебя плохому, Любаша. Ты уж слишком правильная девочка. Вот Мистер Идеальный Пресс пытался, но ты в отказ пошла.

Закатываю глаза, сдавая ключ от кабинета сторожу на вахте. Снова она за своё. Сколько можно меня эти Мистером Прессом уже стращать? Три дня прошло после его извинений в кафе, до сих пор отойти от этой незамутнённой наглости не могу.

— Так, Наташ, давай, я уже выхожу из школы.

Прощаюсь с подругой и отключаю звонок. Вместе со мной на порог выходит сторож, намереваясь выкурить сигарету.

— До свидания, Пётр Викторович, — прощаюсь с ним.

— До свидания, Любовь Андреевна. А вас что, никто не встречает? Уже поздно, одной не страшно ходить?

— Да всё же освещено, — улыбаюсь на его заботу. — Мне тут через сквер, там фонари горят, молодежь гуляет, и через десять минут буду дома.

— Ну счастливенько вам, — кивает пожилой сторож, махнув мне рукой.

Я сбегаю по ступенькам и выхожу за калитку школы, и десятка шагов не делаю, как улица внезапно погружается во тьму.

Ни окна домов не светятся, ни фонари. Небо хмурое, тяжёлое. Ни луны, ни звёзд. Вокруг ложится такая мгла, что не по себе становится.

— Блин…. — озираюсь растеряно. — И что теперь?

Утром писали, что на одной из подстанций авария, мощности перебросили на вторую, но, видимо, вечером, когда все вернулись домой и включили электроприборы, она не справилась.

Неуютно. Глаза к темноте привыкают медленно, да и всё равно это не особо помогает, потому что источников света просто нет.

Я достаю мобильный телефон и включаю фонарик, свечу себе им под ноги, чтобы хотя бы видеть, куда ступать.

Иду по привычному пути, но внутри тревога медленно разрастается — будто что-то в воздухе подсказывает, что нужно быть осторожнее. Пустынный сквер, по которому я решила пройти, казался идеальным коротким путём до дома. Но сейчас я уже сомневаюсь, стоило ли через него идти.

Каждый шорох, каждый хруст ветки под ногой вызывает у меня нервное напряжение. Я сжимаю сумку покрепче и стараюсь идти быстрее, но чувство опасности только усиливается.

И вот за спиной раздаются шаги. Сначала тихие, словно кто-то нарочно идёт медленно, затем — быстрее. Сердце начинает бешено стучать.

Я бросаю взгляд через плечо — двое мужчин идут за мной. Шаги становятся всё громче. Паника начинает подниматься к горлу, затрудняя дыхание.

У меня нет времени думать, что делать, я просто ускоряюсь, пытаясь не бежать, чтобы не привлечь внимания, но они тоже начинают двигаться быстрее.

— Эй, девочка, стой! — доносится голос одного из них, и я замираю от страха. — Ты чего убегаешь? Давай пообщаемся!

— Не трогайте меня! — выкрикиваю я, вцепившись в сумку так, что побелели костяшки пальцев. Продолжаю двигаться, дыхание стынет.

— Да ладно тебе, что ты такая нервная? — смеётся другой, и в этом смехе слышится что-то угрожающее.

Я бросаюсь наутёк, сердце колотится в груди так, что кажется, я сейчас просто рухну. Пытаюсь бежать быстрее, но ноги заплетаются, а шаги позади всё ближе.

Боже, что делать?! Они почти догнали!

Мой взгляд мечется по сторонам в поисках выхода, но народу в парке, как на зло нет. Наверное, тьма разогнала даже шумную молодёжь. Только я и эти два придурка за мною.

Луна на несколько мгновений выходит из-за облаков, и я замечаю в стороне спортивную площадку. Без раздумий сворачиваю туда, ноги сами несут меня вперёд, хотя дыхание уже сбивается.

Я вбегаю на площадку, не видя, кто там. В отчаянии смотрю вперёд и едва ли не врезаюсь в чью-то крепкую фигуру. Пахнет потом и чем-то свежим, знакомым. Я в панике хватаюсь за эту незнакомую спину, не соображая, кто передо мной.

— Помогите! — мой голос дрожит, а руки цепляются за плечо мужчины. — Пожалуйста, они… они преследуют меня!

Только спустя мгновение до меня доходит, что я знаю этот запах. Я поднимаю взгляд и вижу знакомое лицо, на которое падает свет экрана моего смартфона.

— Дорофеев? — выдыхаю я, не веря своим глазам.

Он резко разворачивается ко мне, нахмурившись, явно не ожидая увидеть меня в таком состоянии.

— Кошка? — его голос удивлённый, но в нём сразу звучит беспокойство. — Что случилось?

Я не успеваю ответить — позади нас слышатся голоса тех самых парней.

— Ты чего, мужик, встаёшь у нас на пути? Девочка наша, иди сюда, не бойся!

Я зажмуриваюсь, пытаясь унять дрожь, но Мирон уже стоит передо мной как стена. Он шагает вперёд, заслоняя меня своим телом, и его фигура мгновенно становится угрожающей. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки.

— Какое у вас дело к неё? — его голос звучит низко, почти рычаще. — Валите, пока ноги целы.

Парни замолкают на секунду, явно оценивая ситуацию, и один из них, видимо, решает, что силы неравны.

— Ладно, мужик, не кипятись. Мы просто пошутили. — Один из них пятится назад, а второй кивает, не сводя глаз с Мирона. — Пошли отсюда.

Они разворачиваются и исчезают в темноте, оставляя меня с Дорофеевым посреди площадки. Я сглатываю и только сейчас понимаю, что всё ещё дрожу. Мои ноги словно ватные, я едва держусь на них.

— Ты в норме? — Мирон поворачивается ко мне, и я чувствую, как его рука мягко ложится мне на плечо. Это прикосновение внезапно не раздражает, а кажется таким… таким надёжным и желанным сейчас.

— Я… да…. — шепчу я, но голос предательски дрожит.

Рядом слышится мягкое рычание, и я резко поворачиваю голову. Из тени появляется Линда — огромная колли, которую я уже видела у Дорофеева дома. Она останавливается рядом. Настороженно принюхивается в ту сторону, в которую ушли парни, и снова глухо и угрожающе рычит.

— Так вот чего ты занервничала, Линда, — кивает Дорофеев. — Испуганной Кошкой запахло? Умница.

Мирон усмехается, видимо, уловив мою реакцию.

— Она тоже тебя защитит, если что, — говорит он с улыбкой, но в его голосе всё ещё остаётся лёгкое напряжение. — Если раз признала за свою, то всё, теперь ты её человек. А она редко к кому так с дружбой бросается.

Я наконец делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Его присутствие, этот сильный, уверенный человек рядом, да ещё и собака, которая так преданно стоит около хозяина, помогают вернуть контроль над собой.

— Спасибо, — выдыхаю я, понимая, что мои ноги всё ещё дрожат, но уже не так сильно. Смотрю на собаку и понимаю, что к ней тоже испытываю признательность. — Я… не знаю, что бы я сделала, если бы не ты.

Он качает головой.

— Не нужно благодарить. Просто не ходи одна в таких местах. — Он внимательно смотрит на меня, и его голос смягчается. — Давай я провожу тебя домой.

Я киваю, осознавая, что не хочу сейчас идти одна.

До моего дома совсем недалеко, поэтому доходим мы быстро. Разговариваем немного, просто перебрасываемся парой фраз про успехи Игоря в школе, о том, как у него складывается в классе с ребятами и с на уроках с учителями. Линда плетётся рядом с моей стороны, и я даже, прости меня Кася, несколько раз глажу её по длинной, шелковистой шерсти.

Когда подходим к моему подъезду, я останавливаюсь и поворачиваюсь к Дорофееву.

— Мирон, спасибо большое, — закусываю губы, чувствуя себя смущённой. — Я правда не знаю, что было бы, если бы не вы с Линдой. И.… там в кафе я была слишком груба. За это тоже извини, ладно?

— Угу, — кивает он и идёт в подъезд, кивнув мне.

— Эмм.… — хлопаю глазами растеряно. — А ты куда?

— Проведу до квартиры, — пожимает плечами и смотрит так, будто не понимает, чему я удивляюсь. — Вдруг с тобой ещё что-то случится. Надо проверить, насколько у вас тут безопасно вообще в подъезде.

Внезапно мне совсем не хочется спорить. Я послушно иду за ним в свой подъезд, ощущая, как лицо начинает заливаться жаром смущения.

Мы поднимаемся по лестнице, и с каждым шагом я чувствую, как внутри меня нарастает напряжение.

Ну вот, теперь Дорофеев окажется у меня дома.

Всё будто пошло не по плану, и я уже не знаю, как вести себя. Я украдкой поглядываю на его спокойное лицо. Кажется, его ничто не смущает. Линда идёт рядом, тихо ступая мягкими лапами по ступеням подъезда.

Вот и моя дверь. Я останавливаюсь, достаю ключи и неуверенно поворачиваю их в замке, стараясь не выдать дрожь в руках. Мирон стоит рядом, наблюдая за мной с видом, будто его не смутить ничем.

— Ну всё, я дома, — говорю, откашлявшись.

— Я буду без сахара.

Смотрю на него вопросительно, на что он повторяет абсолютно невозмутимо.

— Чай буду без сахара. А пока ты делаешь, проверю замки на твоей двери. На первый взгляд они выглядят дерьмовыми.

Супер. Так ещё мои замки никто не оскорблял.

Но отказать в гостеприимстве мне не позволяет то ли благодарность за спасение, то ли воспитание, то ли ещё что-то, и я вхожу и, открыв дверь шире, приглашаю Дорофеева.

— Входи.

Он кивает, заходя в квартиру, пока я клацаю выключателем, и лишь потом вспоминаю, что электричества нет во всём районе. Поэтому приходится снова включить фонарик на смартфоне.

Взгляд Дорофеева скользит по прихожей, а затем он поворачивается к двери, закрывает её и тут же проверяет замок. Ощущение, что Мирон просто обязан всё контролировать, усиливается, когда он хмурится, изучая дверной замок.

— Ты серьёзно? — его голос звучит с ноткой недовольства. — Этот замок вообще держит что-то? Тут любой его откроет, даже не стараясь.

Я чувствую, как лицо снова начинает гореть от смущения. Почему мне вдруг так важно, что он думает о моём замке?

— Ну, он был здесь, когда я въехала… — бормочу, опуская взгляд. — Я как-то не задумывалась, что нужно менять.

— Тебе надо его заменить, — Мирон смотрит на меня серьёзно. — Я займусь этим. У меня есть ребята, кто могут сделать это быстро. Не стоит рисковать.

Я молча киваю, понимая, что спорить с ним бесполезно. Мы стоим рядом с дверью, и тишина нависает над нами. Источник света — только фонарик смартфона.

Воздух в квартире кажется густым, будто заряженным чем-то странным и напряжённым. Я нервно переминаюсь с ноги на ногу, не зная, как разрядить обстановку.

— Пойду поставлю чайник? — наконец вырывается у меня, и я тут же кусаю губу, чтобы лёгкой болью отвлечь себя от наплывших странных ощущений.

— У тебя газ? Везёт, у нас когда нет электричества, и чаю не попьёшь, — усмехается Мирон, его глаза вдруг теплеют, и на секунду мне кажется, что он смотрит на меня не так, как раньше. Или это просто моё воображение?

— Маленький плюс старых домов, — смущённо улыбаюсь и отвожу глаза.

Я иду на кухню, и тут внезапно раздаётся недовольное мяуканье. Кася, моя маленькая британочка, выходит навстречу, и, заметив Линду, тут же напрягается. Её хвост становится как кисточка, уши прижимаются, и она начинает тихо шипеть.

— Ой, Кася, ну не начинай, — вздыхаю я, пытаясь её успокоить. Но моя кошка явно не в восторге от большого пушистого чужака в доме.

Линда, стоящая у порога, опускает голову и тихо рычит, но не двигается с места, будто понимает, что вторглась на чужую территорию. Зато Кася, словно забыв про собаку, неожиданно проявляет интерес к Мирону. Она осторожно подходит к нему, трётся о его ноги, ласково мурлыкая.

— Кася! — говорю я, удивляясь. Она обычно не доверяет незнакомцам. Но Мирон только улыбается, наклоняясь, чтобы погладить её по голове.

— Хорошая кошка, — произносит он с мягкой улыбкой, почесывая её за ухом.

Линда снова тихо рычит, как будто ревнует. Мирон смотрит на неё с лёгкой укоризной.

— Линда, фу, — произносит он, и та послушно замирает, но продолжает следить за кошкой.

Чувствую себя странно в этой ситуации: мой дом, моя кошка, моя жизнь, а тут Дорофеев…. и кажется, что он неожиданно и с лёгкостью завладел всем этим.

Я ставлю чайник на плиту, он стоит, подпирая косяк плечом, хотя я и предложила присесть. Но разговор не клеится. Мы перекидываемся парой фраз об Игоре, о школе, но каждый раз, когда наши глаза в этой полутьме встречаются, я чувствую, что в воздухе повисает напряжение. Внутри меня будто что-то наэлектризовано, и каждый его взгляд заставляет меня нервничать ещё больше.

Наконец, чай готов. Мы садимся за кухонный стол, но тишина снова возвращается, и мне кажется, что этот момент никогда не закончится. Мирон пьёт свой чай медленно, в упор рассматривая меня, а я не могу найти слов, чтобы разрядить это странное напряжение.

Когда он ставит чашку на стол, я чувствую, что он собирается уходить. Мирон поднимается с места и говорит:

— Ладно, мне пора. Спасибо за чай.

— Спасибо, что проводил…. — начинаю я, но не успеваю договорить.

Он подходит ближе, и я чувствую его тепло, его уверенность. Я открываю рот, чтобы сказать что-то ещё, но не успеваю. В одно мгновение его руки обхватывают мою талию, притягивают ближе, и прежде чем я успеваю понять, что происходит, его губы касаются моих. Это мягкий, но уверенный поцелуй, в котором чувствуется его сила. Мои ноги подкашиваются, и я теряюсь в этом мгновении, не успев осознать, что отвечаю на его поцелуй.

Он отстраняется так же неожиданно, как и начал, его глаза сверкают весёлым огоньком.

— Спокойной ночи, Кошка, — подмигивает он, оставляя меня стоять в ступоре посреди кухни.

В этот момент вспыхивает свет, заполняя квартиру звуками работающей бытовой техники. Я остаюсь стоять неподвижно, ощущая жар на щеках и гул в ушах.

Слышу хлопок входной двери из прихожей, а сама всё ещё не могу прийти в себя от того, что только что произошло.

Утро начинается странно. Я как обычно встаю по будильнику, варю себе кофе и кормлю Касю, но чувствую, что внутри что-то не так.

А если быть точнее, то внутри меня творится полный хаос.

И если вначале я списала это на плохую погоду или недостаток сна, то через час я честно признаюсь себе: дело совсем не в погоде, не в сне и не в неудачно сваренном, невкусном кофе.

Я думаю о поцелуе.

Чёрт, да как так вышло?

Вчерашний вечер крутится в голове, словно испорченная пластинка.

Мой разум будто цепляется за каждую мелочь: за его тёплые руки на моей талии, за уверенный, но нежный поцелуй, за то, как быстро всё это произошло. И самое главное, что я на автомате ответила на этот поцелуй!

Мне хочется найти хоть какой-то рациональный ответ на вопрос, зачем это всё случилось, но…. он не находится.

— Что смотришь, предательница? — прищуриваюсь, глядя на Касю. — Видела я вчера, как ты хвост трубой задрала, только увидела этого.… примата…

Если честно, язык больше не поворачивается называть Дорофеева так. После того, как защитил, как внимательно осматривал замок на моей двери, как нежно поцеловал.… Ну какой он орангутанг?

Тру лицо руками и машу головой. Надо прийти в себя и топать на работу. И, главное, ничего не говорить Наташке, а то она потом не слезет с меня.

Но пока я иду на работу, мыслей в голове становится ни капельки не меньше. Сегодня пасмурно, дождь срывается, обычно в такую погоду я чувствую себя спокойной, умиротворённой. Обожаю дождь и вот эту серость. Всегда мечтала в Питер укатить на ПМЖ. Но как назло так и застряла на юге, где у Боженьки дождя не выпросишь, а уж как выпросишь, так креститься будешь полночи, если крышу с дома не унесёт и дороги не смоет в Кубань к чёртовой бабушке.

Так вот сегодня даже серость и дождик не расслабляют меня. Внутри всё напряжено, сердце стучит куда быстрее обычного.

— Всё это… странно, — шепчу я себе, подходя к школе, и понимаю, что ни капли не приблизилась к какому-то пониманию или решению.

Рабочий день начинается как обычно: дети, шум, домашки, исправления в тетрадях. Но каждый раз, когда я пытаюсь сосредоточиться, мысли всё равно ускользают в сторону Дорофеева. И чем больше я пытаюсь забыть этот поцелуй, тем ярче он всплывает в памяти.

Я постоянно ловлю себя на том, что мысленно возвращаюсь к его взгляду, к тому, как он подмигнул на прощание.

"Спокойной ночи, Кошка," — это прозвучало так, будто у нас с ним была некая тайна, которой ни с кем нельзя делиться.

— Эй, Люба, ты как? — отвлекает меня коллега — Елизавета Валерьевна, проходя мимо в учительской. — Ты как-то задумалась.

— А, да нормально, просто… думаю о планах на урок, — отмахиваюсь я, притворяясь занятой.

Ну да, вот прямо сейчас и думаю, как не свихнуться.

Когда рабочий день подходит к концу, я чувствую себя выжатой как лимон. Хотя в голове продолжают роиться мысли, я решаю отпустить ситуацию. В конце концов, это просто случайность. Ничего больше.

Он же чемпион, а я учительница. У нас совершенно разные жизни, — пытаюсь убедить себя, подходя к выходу из школы.

Но едва я выхожу за ворота, как замечаю чёрную машину, припаркованную у тротуара. Моя интуиция не подводит. Водитель — тот самый, кто сегодня не выходит у меня из головы.

Мирон выходит из машины, будто знал, что я появлюсь именно в этот момент. Он опирается на дверь, улыбаясь своей дразнящей улыбкой, и я внутренне напрягаюсь.

— Привет, Кошка, — говорит он, прищурив глаза. — Как дела?

Я закатываю глаза, стараясь сделать вид, что его появление не сбило меня с толку.

А ещё вообще-то тут школа рядом! Технички, внимательно следящие в окна и куча родителей и детей.

— Привет, — выдавливаю я, делая шаг в сторону, словно собираюсь обойти его. — У меня всё хорошо. А у тебя?

— У меня отлично, — его голос звучит непринуждённо, но я чувствую, как что-то в его тоне заставляет меня нервничать. — Поехали, подвезу.

— Нет, спасибо, — отвечаю я твёрдо, продолжая двигаться. — Я дойду сама, тут недалеко.

Но едва я отхожу на пару шагов, как мимо проезжает машина, и я, как назло, оказываюсь прямо у огромной лужи. Вода поднимается фонтаном и окатывает меня с ног до головы.

Чудесно. Просто прекрасно.

— Ну вот…. — выдыхаю я, дрожа от холода и злости.

В этот момент Мирон подходит ко мне, еле сдерживая смех.

— Отличный план, — ухмыляется он. — Теперь точно поехали, а то замёрзнешь.

Я злюсь на себя, на машину, на этот день, но понимаю, что у меня нет выбора.

— Ладно, — бурчу я, сдаваясь. — Только потому что я мокрая, как курица.

— Конечно, Кошка, — он продолжает улыбаться, и я чувствую, как внутри снова вспыхивает раздражение, перемешанное с чем-то совсем непонятным. — Ты не только собак, но и воды боишься.

— Очень смешно, — морщусь, глядя, как грязные капли впитываются в светлый плащ. — Вода из лужи такая приятная, что просто обалдеть.

Я сажусь в машину, и мы едем в сторону моего дома. В тишине, но напряжение в воздухе снова висит, как тяжёлое облако. Я не могу избавиться от ощущения, что Мирон наслаждается этой ситуацией, и это только больше меня злит.

А ещё в салоне всё пропитано его запахом — свежий парфюм с нотками ментола. Я буквально чувствую, как он проникает в мою волосы, пропитывает одежду, остаётся где-то в глубине лёгких.

— Когда доедем до дома, возьми спортивную одежду, — вдруг заявляет он.

— Спортивную? — удивлённо переспрашиваю я. — Зачем?

— Поедем в спортзал, — отвечает он так, будто это самое естественное предложение на свете. — Хочу научить тебя навыкам самообороны. Вчерашняя ситуация показала, что тебе это пригодится.

— Подожди, что? — Я поворачиваюсь к нему, не веря своим ушам. — Ты серьёзно?

— Абсолютно, — он кивает, не отрывая глаз от дороги. — Ты должна уметь постоять за себя, Люба. Вдруг я не всегда буду рядом.

Эти слова вдруг заставляют меня замолчать. Я снова чувствую, как внутри всё сжимается от непонятных эмоций.

Он.… заботится обо мне?

Когда мы подъезжаем к дому, я молча выхожу из машины и поднимаюсь в квартиру. Пока собираю вещи в рюкзак, пою песню, чтобы не провалиться в размышления, иначе я точно никуда не поеду. Хочется поддаться желанию закрыть все окна и двери, а потом спрятаться в гостиной между диваном и креслом.

Вот только что-то мне подсказывает, что и дверь мою откроют, и меня из-за кресла за шкирку вытащат и в спортзал всё равно отвезут.

Руки дрожат, когда застёгиваю замок рюкзака, забросив туда шорты и футболку.

Вот это я, блин, влипла.

— Готова? — спрашивает Мирон, бросив на меня короткий взгляд, когда я снова возвращаюсь в машину.

— Не особо, но, похоже, выбора у меня нет, — ворчу я, закрывая дверь.

Он снова улыбается, и я замечаю, как мое сердце бьется куда быстрее, чем в привычном ритме.

Мы подъезжаем к спортзалу, и, честно говоря, я не представляла, что это будет именно такой спортзал.

С виду — обычное, ничем не примечательное здание, но стоит нам войти внутрь, как я сразу ощущаю особую атмосферу. Просторный зал, залитый светом, в центре — ринг, на котором двое боксёров отрабатывают удары. Стены уставлены зеркалами, а по углам стоят тяжёлые мешки для тренировок. Повсюду мелькают силуэты спортсменов: кто-то занимается на тренажёрах, кто-то разматывает бинты на руки, и, кажется, все погружены в свои дела, как в отдельный мир.

От этого места веет энергией и силой, и я чувствую, как внутри начинает нарастать нервозность. Это определённо не то место, где я могла бы представить себя.

Вокруг все такие уверенные, собранные, целеустремлённые.

А я?

Мне здесь явно не место.

Я нервно поправляю плечи своей спортивной кофты, чувствуя себя…. чужой.

— Тренируешься тут? — спрашиваю, стараясь скрыть волнение, оглядываясь по сторонам.

— Ага, — Мирон улыбается, явно замечая моё смущение. — Да, это основной зал для тренировок. Иногда хожу на улицу ещё, на площадку. Мне нравится на свежем воздухе.

— Я видела, — смущённо улыбаюсь. Если бы не его тренировки на свежем воздухе, мне бы вчера была бы крышка.

— Точно, — ухмыляется. — Готова?

Дорофеев смотрит на меня с таким видом, будто не сомневается, что я уже готова, но внутри всё наоборот: я совершенно не уверена, что могу адекватно заниматься самообороной. Да и вообще спортом. Это явно не моё. Совсем. Вообще.

— Честно говоря, не очень, — бормочу, сжимая лямки рюкзака. — Не думаю, что я создана для спорта. Тем более для бокса.

Мирон усмехается, снимает куртку и кивает в сторону ринга.

— Ну, это не совсем бокс, но кое-чему я тебя научу. Для начала… — он подходит ближе, как бы невзначай, и мне снова приходится ловить своё дыхание, — нам надо размяться.

— Размяться? — повторяю, мысленно закатывая глаза.

Бег от школьников по коридору, интересно, тоже считается?

— Ага. Разминай руки, ноги, плечи. Без разминки ты не сможешь нормально тренироваться.

Дорофеев показывает простые упражнения, и я неуклюже повторяю за ним. Каждое его движение чёткое и уверенное, а мои — какие-то хаотичные и неловкие.

Его близость вызывает у меня странное чувство: смесь нервозности и.… чего-то ещё, чего я не хочу сейчас признавать. Мне сложно сосредоточиться, когда он рядом. Даже когда я смотрю в другую сторону, я ощущаю его присутствие — его тепло, запах его парфюма с этой лёгкой ментоловой ноткой, чтоб ей неладно было. И с этим тяжело бороться.

— Готова? — спрашивает Мирон, прерывая мои мысли.

— Ну, наверное… — отвечаю, совершенно не уверенная в своих силах.

Дорофеев подходит ближе и кладёт руку мне на плечо, чуть приподнимая его, чтобы показать правильную стойку.

— Расслабься, — говорит, и я слышу лёгкую улыбку в его голосе. — Иначе ты всё время будешь напряжена, и это только мешает.

Расслабься.

Легко сказать, когда ты стоишь так близко, что я ощущаю твоё дыхание у себя на шее!

— Я вообще-то напряжена, потому что… ну, ты понял, — бурчу, избегая его взгляда, и он снова усмехается.

— Понял, — коротко отвечает, и его голос звучит чуть ниже, чем обычно. Я сглатываю, стараясь вернуть себе самообладание.

Интересно, что именно он понял?

— Ладно, сейчас покажу тебе пару приёмов, — Мирон переходит в более серьёзный тон, становясь в стойку передо мной. — Представь, что тебя кто-то хватает за руку. Ты должна знать, как вывернуться и ударить. Всё просто. Смотри.

Мирон делает несколько движений, и я не успеваю даже понять, что произошло, как он уже демонстрирует, как можно вырваться из захвата и отбить атаку. Его движения быстрые, точные, но я теряюсь, пытаясь уследить за каждым.

— Попробуй, — протягивает руку, чтобы я взяла её.

Я, игнорируя скачок пульса, хватаю его за запястье, и он мягко показывает, как нужно вывернуться. Но это проще выглядит со стороны.

— Давай ещё раз, — Мирон смотрит на меня пристально, а я чувствую, как мои пальцы дрожат.

Я снова хватаю его руку, пытаясь повторить движение, но всё выходит неуклюже, и он мгновенно это замечает.

— Расслабься, говорю же, — командует, поднимая брови. — Ты слишком напряжена.

— Да это потому что.… — начинаю я, но он мягко перехватывает мою руку, показывая, как нужно двигаться.

— Смотри, — Дорофеев снова становится ближе, направляя мою руку, и я ощущаю его присутствие ещё острее. Он наклоняется, слегка касаясь меня плечом, и моё сердце начинает колотиться быстрее, вынуждая дышать глубже. — Здесь важно не просто вырваться, но и почувствовать, куда пойдёт движение. Ты должна управлять ситуацией.

— Управлять ситуацией…. — повторяю машинально, но внутри меня всё совершенно не под контролем. Ни о каком управлении ситуацией и речи не идёт. Его близость сводит меня с ума.

Он снова улыбается, видимо, замечая моё смущение.

— Ты отвлекаешься, — произносит Дорофеев, и я снова сглатываю.

— Ну.… как тут не отвлечься? — бормочу я, и его глаза загораются тем самым знакомым дразнящим огоньком.

— Хорошо, попробуй ещё раз, — настаивает, отпуская меня на шаг.

Я вдыхаю глубже и собираюсь с мыслями. "Это просто тренировка, просто тренировка", повторяю я про себя. Но когда он снова оказывается рядом, и я чувствую, как его руки направляют меня, весь мой план проваливается.

Дыхание сбивается, и меня охватывает паника не из-за тренировки, а из-за его близости. Всё это кажется каким-то странным танцем, в котором я не знаю шагов, но Мирон ведёт слишком уверенно.

Когда он отступает и предлагает продолжить тренировку, я с облегчением понимаю, что мы близки к завершению. Его серьёзный взгляд проникает глубоко внутрь, и я не могу понять, что меня больше тревожит: моя неуклюжесть в самообороне или то, как он смотрит на меня.

— Ещё раз, — голос Мирона звучит твёрдо, но в нём чувствуется что-то, что заставляет моё сердце ускоряться.

Я стою напротив Дорофеева, дышу тяжело, но уже не так сильно нервничаю. Кажется, я начинаю хоть немного понимать, что от меня требуется. Вот только.… с Мироном рядом это всё равно сложнее, чем могло бы быть.

Он настолько уверенный, настолько сильный и.… чертовски притягательный, что каждая попытка сконцентрироваться превращается в борьбу с собой, а не с воображаемым противником.

— Давай, Кошка, ещё раз, — повторяет он, и его взгляд ловит мой. Даже это его “Кошка” уже так не бесит, а даже наоборот… вызывает странную щекотку в животе.

Я киваю, делаю глубокий вдох и пытаюсь сосредоточиться. Хватаюсь за его руку, готовясь выполнить приём, который он только что показал, но в этот раз решаюсь сделать всё более уверенно. Рывок — и, к моему удивлению, мне удаётся! Я вырываю свою руку из его захвата, но радуюсь ровно секунду, потому что в следующую что-то идёт не так.

Нога подворачивается, я теряю равновесие, и прежде чем успеваю что-либо осознать, падаю назад, утягивая его за собой.

Мы оба валимся на пол, и я оказываюсь прижата к полу его телом. Дорофеев нависает надо мной, наши лица так близко, что я ощущаю его дыхание. И ментол… этот окутывающий, пропитывающий меня насквозь ментоловый аромат.

В первый момент я ошеломлена тем, как быстро всё произошло, а потом начинаю осознавать… я лежу под Мироном, и его руки по обе стороны от меня держат его на весу. Его лицо всего в нескольких сантиметрах от моего.

Я пытаюсь сказать что-то вроде "ой" или "прости", но слова застревают в горле, когда я встречаюсь с его взглядом. Он смотрит на меня прямо, глаза горят тем самым опасным, магнетическим огнём. От этого взгляда у меня внутри всё сжимается. Мы оба молчим, но между нами словно что-то вибрирует — напряжение, которое нарастало с самого начала тренировки, теперь становится невыносимо явным.

Мирон слегка наклоняет голову ближе, и моё сердце бешено колотится. Я осознаю, что уже даже не пытаюсь дышать нормально. Мы просто смотрим друг другу в глаза, и в этот момент кажется, что весь мир замер, и даже время перестало двигаться.

— Ты…. не ударилась? — спрашивает он тихо. Голос его звучит низко, немного хрипло, и в нём слышится явно не только забота.

— Нет…. — шепчу я, сама не веря, что вообще могу говорить. Мой голос дрожит, и это меня пугает. Такая реакция на него пугает. Как будто я не могу контролировать даже собственные эмоции.

Я осознаю, что его лицо становится ближе, и сейчас нас разделяют считанные миллиметры. Я чувствую его тепло, запах, он как магнит, который притягивает меня, и оторваться вообще без вариантов.

Сердце стучит так, что я боюсь, Мирон его услышит. Попытки напомнить себе, что это просто тренировка, терпят крах.

И почему в зале так тихо? Где люди, которые тут тренировались?

Я как-то пропустила момент, когда мы остались в зале одни с Дорофеевым.

— Люба…. — шепчет он, и я не могу отвести взгляд от его глаз.

Я даже не успеваю подумать, что дальше, потому что в следующее мгновение его губы наклоняются и прижимаются к моим. Всё происходит так быстро, что я теряюсь на миг, но потом сама неосознанно отвечаю на поцелуй. Его губы тёплые, уверенные, и внутри меня всё переворачивается. Это не просто поцелуй — это вспышка, момент, который захватывает меня полностью. Мир вокруг исчезает, остаётся только он, его губы, его дыхание.

Я слышу, как он тихо выдыхает, и его рука осторожно касается моей щеки. Моя рука сама тянется к его плечу, и мне кажется, что мы в каком-то другом мире, где нет ничего, кроме нас двоих.

Мы продолжаем целоваться несколько долгих секунд, а может, минут — я уже не могу различить время. Всё слишком завораживающе, слишком… правильно. Но потом он медленно отстраняется, и в его глазах всё ещё этот жар, от которого у меня внутри всё пылает.

— Беги в душ, маленькая Кошка, — произносит он тихо, с этой своей дразнящей улыбкой. — И не забудь закрыть за собой дверь на замок изнутри.

Я моргаю, пытаясь осознать, что произошло, и с трудом вытаскиваю себя из этого тумана.

Мирон поднимается с пола, подаёт мне руку, и я встаю. Ноги подкашиваются из-за внезапной слабости. Глаза в пол опускаю, стараюсь не смотреть на Дорофеева, потому что боюсь, что в его взгляде увижу что-то, что снова выведет меня из равновесия.

Я почти иду в сторону душевых на автомате, пытаясь собрать мысли в кучу, но внутри всё продолжает дрожать. Он снова вывел меня из зоны комфорта, и это сводит с ума. Но при этом… мне это нравится.

Когда я захожу в душевую и поворачиваю замок, мысли всё ещё кружатся в голове. Я включаю воду и чувствую, как тёплые капли стекают по коже, но они не могут смыть ощущение его губ, его рук, этого напряжения, от которого я никак не могу избавиться.

Прислоняюсь спиной к стене душевой кабины и прикрываю глаза в тщетной попытке выровнять сердцебиение, но сердце моё словно обезумело.

"Что вообще происходит?" — думаю я, пытаясь успокоиться, но с понимаю, что всё уже зашло так далеко, что так просто мне не уйти.

Ни от Дорофеева, ни от себя самой.

Я выхожу из душа, чувствуя, как моё лицо пылает. Ни контрастный душ, ни умывание холодной водой совсем не помогло остудить этот жар.

В голове до сих пор хаос, сердце продолжает гулко стучать в груди, а в ушах звенит от недавнего поцелуя. Ощущение его губ всё ещё на моих губах, а воспоминание о том, как всё произошло, никак не уходит, продолжая пульсировать в голове.

Я глубоко вздыхаю, пытаясь взять себя в руки. В голове вспыхивает мысль: "Это всего лишь тренировка… ну, почти."

Когда я возвращаюсь в зал, Мирон стоит у зеркала, молча скручивая бинты с кистей. Его майка мокрая, на лбу блестят капли пота.

Когда он успел побоксировать?

Или это я так долго принимала душ, потеряв счёт времени из-за толкающихся в голове мыслей?

Его обычно дерзкая ухмылка куда-то исчезла, и в воздухе висит напряжение. Мы оба чувствуем его, но никто не решается нарушить тишину. Я останавливаюсь у рюкзака, стараясь выглядеть спокойной, но внутри у меня всё дрожит.

Дорофеев не сыплет шуточками, не подмигивает, не подшучивает, как обычно, и это только усиливает моё смущение.

Его серьёзность волнует ещё больше, чем привычные шуточки.

— Готова? — наконец произносит он, его голос звучит низко и без намёка на привычную игривость.

— Да, — коротко отвечаю, бросив быстрый взгляд на него, но тут же отвожу глаза.

Мы молча выходим из спортзала. Воздух снаружи прохладный, очень влажно, и я плотнее запахиваю спортивную куртку.

Снова чувствую, как на меня накатывает волнение. Но уже не из-за тренировки, а из-за того, что всё стало слишком…. личным. Стоя у его машины, я пытаюсь придумать что-то, чтобы разрядить это молчаливое напряжение, но не успеваю.

— О, Мирон! — раздаётся громкий и звонкий женский голос.

Мы оба поворачиваем головы и видим девушку, которая уверенным шагом направляется к нам. Она явно знает, кто он такой, и её лицо расплывается в восторженной улыбке. Высокая, стройная, с ярким макияжем, её идеальная прическа говорит о том, что она явно готовилась к этой встрече.

— О, Господи! Я вас сразу узнала! — продолжает она, подбегая ближе и широко улыбаясь. — Вы же Мирон Дорофеев, верно? Я ваша большая фанатка! Меня зовут Алена, я веду блог про ЗОЖ и спорт, и со своими подписчиками мы обсуждаем все свежие новости в сфере! Например, как ваша недавняя победа! Это было просто суперски, честно вам скажу, я под впечатлением! Можно с вами фото? Это будет бомба для моих подписчиков! А их между прочим, уже почти четырнадцать тысяч!

— Серьёзный результат, — вскинув брови, говорит Дорофеев.

Я закатываю глаза, с трудом сдерживая раздражение. Конечно, блогерша. Конечно, фанатка. Весь мир вращается вокруг таких, как она — уверенных, энергичных, готовых добиваться своего любой ценой.

Внезапно я осознаю, насколько наши с Мироном жизни разные. Он — известный спортсмен, вокруг него всегда будут такие девушки: смелые, яркие, без стеснения навязывающиеся.

— Да! Блог — моё детище, — её глаза сверкают, а на лице расцветает улыбка. — Так что насчёт фото? Мм?

— Эм, да, конечно, можно, — говорит Мирон, легко улыбнувшись, как будто ничего не произошло. Я замечаю, как его лицо становится более открытым, когда он переключается в "публичный" режим.

— Спасибо! Это просто невероятно! — она быстро достаёт телефон, а я стою в стороне, чувствуя себя лишней.

Пока они фотографируются, она как будто случайно прикасается к его руке, а потом и к плечу. Я смотрю на это и чувствую, как внутри разливается что-то горячее и неприятное.

Что это.… ревность? Серьёзно, Люба?

Я с трудом перевожу дыхание и отворачиваюсь, делая вид, что меня это совершенно не волнует.

— Спасибо! Ещё раз! Я обязательно выложу в сториз! — с воодушевлением говорит Алена, наконец отстраняясь, а Мирон кивает и коротко прощается с ней.

Она уходит, довольная своим трофеем, а я стою рядом, ощущая себя ещё более чужой в его мире. В этот момент я понимаю: ему легко улыбаться таким, как она, потому что это его жизнь. Он — часть этого мира, где фанатки, лайки и фотографии имеют значение. А я? Я даже не знаю, как реагировать на такие моменты, кроме как закатывать глаза и злиться на себя за глупые эмоции.

— Поехали, — говорит он, снова становясь серьёзным, открывая дверь машины.

Я молча киваю, сажусь на пассажирское сиденье и пристёгиваюсь. Внутри всё кипит, но я сжимаю зубы, не желая показывать ему своё раздражение. По дороге я молчу, глядя в окно. В голове роятся мысли, но я не знаю, как их собрать в слова. Да и надо ли?

Мирон тоже не пытается завести разговор. Видимо, он чувствует моё настроение, но не комментирует. Это делает поездку ещё более напряжённой.

Когда мы подъезжаем к моему подъезду, я без лишних слов отстёгиваю ремень и открываю дверь.

— Спасибо, что подвёз, — произношу я как можно более сухо, даже не глядя на него.

— Люба… — начинает он, но я уже выхожу из машины, не дожидаясь, пока он обойдёт и откроет мне дверь, а потом захлопываю её.

Я иду к подъезду, чувствуя, как внутри всё сжимается. Почему меня так задел этот момент с блогершей? Она не сделала ничего особенного, а Мирон… он просто был вежлив.

Я не должна так реагировать. Я вообще не должна на это реагировать!

Но это не так просто.

Зайдя в квартиру, я быстро сбрасываю туфли и швыряю сумку на стул. В голове всё ещё крутятся мысли о том, как Мирон легко поддаётся вниманию других, и как я выгляжу на фоне таких, как эта Алена.

Сонная Кася выползает из спальни, потягиваясь и включает свою мурчалку, начинает тереться о мои ноги. Я же снимаю плащ, вешаю его на крючок и уже хочу разложить зонт, чтобы просох полностью, когда понимаю, что забыла его у Дорофеева в машине.

— Прекрасно! — выдыхаю, закрывая лицо руками. — Завтра ещё и мокрая приду на работу, если дождь будет.

А он будет — сегодня передавали по новостному.

И тут же в дверь раздаётся звонок.

Я замираю на секунду, потом иду к двери и открываю её, даже не заглядывая в глазок. На пороге стоит Мирон с моим зонтом в руках. Его лицо абсолютно спокойно, но в глазах виднеется лёгкая улыбка.

— Ты забыла, — говорит он, протягивая мне зонт.

— Ох…. спасибо, — я беру зонт, но мои руки слегка дрожат. Откуда эта нервозность?

Мы стоим в дверях, и я понимаю, что напряжение, которое чувствовалось раньше, снова накатывает на нас.

Мирон протягивает мне зонт, и я собираюсь закрыть дверь сразу же, как только его возьму, но не тут-то было. Едва зонт оказывается у меня в руке, как Дорофеев, не спрашивая, теснит меня и заходит в квартиру, будто ему это позволено по умолчанию.

— Эмм.… ты чего? — я даже не успеваю сформулировать возмущённую мысль, когда он закрывает за собой замок изнутри.

Поворачивается и, чуть прищурившись, вперивается в меня взглядом сверху вниз.

— Не ревнуй, Кошка, — говорит с этой своей легкой, дразнящей улыбкой.

Не ревнуй?

Что?!

Я складываю руки на груди, ощущая, как лицо начинает заливаться жаром.

— Чего?! Кто тут ревнует? — мои слова звучат резко. — Это ты себе вообразил, что я буду ревновать к каждой блондинке с телефоном? Мирон, не льсти себе! Да и вообще! С чего бы мне тебя ревновать?!

Я чувствую, как внутри закипает гнев, но в тот момент, когда я собираюсь добавить ещё что-то язвительное, он внезапно притягивает меня к себе, сильно и уверенно, и все мои слова тут же застревают в горле.

Мирон смотрит на меня так, что внутри всё замирает. В его взгляде нет обычной игривости, только что-то глубокое и горячее. Моё дыхание сбивается, и прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, его губы накрывают мои.

Это не тот мягкий, неожиданный поцелуй, как в спортзале. Это совсем другое — горячая волна, которая накрывает нас обоих. Он целует меня так, как будто это последняя возможность, и я, потеряв контроль над собой, отвечаю, увлекаемая этим стремительным потоком.

Его руки уверенно держат меня за талию, прижимая к себе, а я пальцами рефлекторно цепляются за его плечи. Внутри всё пылает, кажется, что я сейчас просто потеряю контроль над собой. Я слышу, как вырывается тихий стон, но даже не понимаю, кто из нас его издал.

— Это что-то новенькое, — выдыхаю я между поцелуями, когда он, наконец, даёт мне на секунду передохнуть. Мои мысли путаются, язык слегка заплетается, но внутри одно желание — не отпускать этот момент.

— Угу, — его голос звучит так, будто он сейчас готов сломать последние границы между нами. — Тебе не идёт, когда ты злишься. Но вот такая — очень даже.

Я не успеваю что-то возразить, потому что его губы снова накрывают мои, руки медленно начинают скользить по моей спине, и все мои твёрдость и решительность окончательно тают.

Я пытаюсь остановить себя, притормозить хоть немного — хотя бы одну часть моего мозга нужно удержать в реальности, но как это возможно, когда Мирон так близко?

— Ты…. ты специально всё это? — шепчу я, моё дыхание сбивается, когда он, немного отстранившись, смотрит на меня с лёгким прищуром.

— Может, — усмехается он, склонившись к моему уху, и у меня по телу пробегает дрожь. — Но признаюсь, это ты слишком очаровательна, когда сердишься.

— Мирон… — начинаю я, пытаясь вернуть себе способность говорить осмысленно, но его руки уже медленно сползают на мои ягодицы, заставляя забыть обо всём.

Он мягко подталкивает меня к стене и прижимает всем своим мощным телом и снова целует. Сгребает в кулак мою футболку и тянет медленно вверх.

Всё происходит так стремительно, что голова кружится, и единственное, на чём я могу сосредоточиться — это его дыхание рядом и тепло его тела, которое накрывает меня с головой.

Его поцелуи переходят на шею, и я чувствую, как всё внутри начинает пульсировать. Кажется, что воздух в комнате стал настолько густым, что его просто не хватает. Я пытаюсь сделать глубокий вдох, но каждое прикосновение Мирона лишает меня этого шанса.

— Что-то мне кажется, что ты была не совсем честна, — шепчет он на ухо, и я чувствую, как его дыхание обжигает кожу. — Ты точно не ревновала?

— Не льсти себе, Дорофеев, — произношу я, сама не веря, как мне вообще удаётся мыслить и говорить не заикаясь в таком состоянии. — Всё равно мне на твоих фанаток, ясно?

Он усмехается, прижав меня ещё сильнее, и его руки уже блуждают по моим бедрам, а я теряюсь в этом всём, забывая о словах, о раздражении и вообще обо всём, что было до этого момента.

— Всё равно, да? — говорит негромко, а его губы снова прикасаются к моей шее, заставляя шумно сглотнуть. — Тогда почему ты такая.… напряжённая?

Его ладони ныряют под мою футболку и скользят по обнажённой коже, вызывая прострелы электричества вниз живота и куда-то в район копчика. Ощущения такие острые, словно кто-то искусственно усилил их.

— Потому что… — начинаю я, но в голове уже ничего не складывается. Всё плывёт, мысли туманом заволакивает.

Мирон отстраняется ровно настолько, чтобы снова встретиться со мной взглядом. Я смотрю в его глаза, и внутри всё снова переворачивается. Это не просто влечение или страсть — в нём что-то глубокое, и это пугает меня не меньше, чем притягивает.

— Потому что что? — его голос тихий, но в нём всё ещё слышится тот дразнящий тон, от которого у меня сердце бьётся быстрее.

— Потому что… ты меня бесишь, — шепчу я, прежде чем он снова притягивает меня к себе, и все мои слова утопают в его поцелуе.

В этот момент я осознаю, что уже не могу сопротивляться — не Мирону, а тому, что происходит между нами.

Все мои протесты, все попытки держаться холодной и независимой исчезают, как по волшебству. Его губы такие требовательные, его руки уверенно исследуют моей тело, заставляя сердце стучать ещё быстрее, а дыхание — срываться. Нас обоих накрывает.

— Ты меня бесишь, — снова пытаюсь выдавить я, когда его губы на мгновение отрываются от моих.

— Уверена? — шепчет он с лёгкой усмешкой, и я вижу в его глазах тот знакомый огонёк, который ещё сильнее меня выводит из себя.

— Да! — выпаливаю я, хотя в тот же момент мои руки сами тянутся к его спине, прижимая его ближе.

Кажется, что всё в комнате сжимается вокруг нас. Я чувствую его тепло, его силу, и у меня внутри будто расплавленный металл — то жар, то холод, то дрожь по телу. Дорофеев стаскивает с меня футболку, снова прижимая меня к стене, его руки крепко держат меня, и я чувствую, что больше не контролирую ситуацию.

Словно всё это давно вышло за рамки моего контроля. Я тону в его прикосновениях, и каждая клетка моего тела отвечает на них.

Мирон снова целует меня, и все мои протесты, все попытки держаться холодной и независимой исчезают, как по волшебству.

Его поцелуи становятся жёстче, глубже, как будто он не хочет отпускать меня, и я тоже не могу отпустить его. Моя спина касается стены, и в голове мелькает мысль, что мы где-то на грани — грани, которую я боюсь переступить, но в то же время… хочу.

— Признай, ты ревновала, — произносит он хриплым голосом, дразняще прикасаясь губами к чувствительному месту за ухом.

— Нет, — шепчу я упрямо, хотя сама чувствую, как это смешно звучит в такой момент.

— Ты врёшь, — усмехается он, снова целуя меня так, что я забываю о словах.

Мирон медленно сползает губами к моей шее, и я чувствую, как мои ноги начинают подкашиваться. Его руки уверенно скользят по моим бёдрам, когда он опускается передо мною на колени.

Я понимаю, что всё, что я могла бы сказать или сделать, уже не имеет значения. Это больше не про слова. Он уже давно сломал все мои барьеры, и теперь, кажется, делает, что хочет.

А я позволяю….

— Признай, — шепчет он, цепляясь пальцами за резинку моих спортивных штанов.

— Чёрт возьми, — выдыхаю я, понимая, что мне больше некуда деваться. — Да, ревновала.

— Вот так-то, Кошка, — улыбается Дорофеев, и в его глазах я вижу не просто победу. Там что-то большее — нежность, забота, страсть, всё вместе. Я теряюсь в его взгляде.

Дальше говорить я уже не способна. Когда Мирон стаскивает с меня штаны вместе с трусиками, я делаю глубокий вдох и откидываюсь затылком на стену, прикрыв глаза. Моё тело поддаётся полностью, а мысли исчезают. Всё, что я чувствую — это его руки и его язык.… там..

Мне нужна какая-то опора. Уцепиться за что-то, чтобы почувствовать, что я всё ещё на месте, что меня не снесло в пропасть бурной рекой.

Я пытаюсь ухватиться пальцами за стены, но они скользят, а ногти оставляют царапины на недавно поклеенных новеньких обоях.

Ну да и плевать сейчас мне. Всё равно.

Если бы Мирон не держал меня крепко за бёдра, я бы уже давно свалилась.

Я шепчу что-то бессвязное, ловлю ртом воздух, пока Мирон выделывает своим языком нечто такое, отчего меня начинает трясти. Колени сводит судорогой, я рефлекторно пытаюсь сжать их, но Дорофеев удерживает, сильнее только разводит.

К движениям его языка присоединяются пальцы. Сначала он гладит меня ими, а потом и вовсе ныряет внутрь, заставляя вскрикнуть. Низ живота наливается тяжестью, внизу ощущается горячее покалывание, во рту всё давно пересохло.

То, что он делает со мною — слишком откровенно.

Слишком — как и сам Дорофеев.

В какой-то момент он по особенному засасывает клитор, делает точечное движение языком, и я взрываюсь.

На искры, на осколки, на молекулы….

Кажется, что всё вокруг вращается, стены сходят с мест и вот-вот обрушатся на меня, на нас.

Я полностью дезориентирована. Я не понимаю, не осознаю своё положение в пространстве. Не сразу понимаю, что Мирон несет меня на руках.

— Где у тебя спальня? — спрашивает хрипло.

— Там… — киваю неопределённо, наверное, такой ответ ему вряд ли поможет.

Но он и сам справляется. Не такая уже большая у меня квартира.

Дорофеев швыряет меня на кровать и нависает сверху. Сминает большим пальцем губы, вынуждая посмотреть на него.

— Ты капец какая вкусная, Кошка, — в прямом смысле облизывается, проводя языком по своей нижней губе и слизывая блестящие остатки моей смазки. — Хотел тебя прямо там на себя натянуть, но как-то не пристало, что ли… прямо у порога.

— Как благородно, — усмехаюсь и поражаюсь самой себе, что его грубость не отвращает, а вдруг… возбуждает.

С ним хочется быть плохой девочкой.

— Спасибо, — ведёт бровью и ухмыляется. — У меня прадед был дворянином, видимо в крови.

На этом наш странный диалог заканчивается, потому что Мирон спускает вниз свои брюки и я наблюдаю, как он раскатывает по члену откуда-то взявшийся презерватив.

Совсем не стесняясь, вот так спокойно и напоказ. Потом берёт меня за щиколотки, разводит ноги в стороны, и я будто только в этот момент осознаю, насколько его член огромен, и что он сейчас внедрит его в меня.

И он это делает. Одним плавным, протяжным толчком загоняет его в меня до корня.

Я сжимаюсь вокруг его огромного ствола, запрокинув голову. Он настолько растягивает меня внутри, что мне даже больно.

— Ну и узенькая щелочка у тебя, Кисуля, — шепчет пошло, склонившись надо мною на вытянутых руках. — Будем сейчас старательно разрабатывать.

Орангутанг, чёрт тебя дери.

Самовлюблённый, павлинистый дятел.

С большим членом, которым он сейчас старательно накачивает меня.

Он трахает меня сначала медленно, но потом, когда я привыкаю к его размеру, наращивает темп. Наше дыхание сбивается в один ритм, а мои мысли, словно пыль, рассыпаются с каждым его движением. Я чувствую, что все вокруг становится неважным, мир за пределами этой моей спальни перестает существовать.

Мои руки сжимают покрывало, я не сразу нахожу точку опоры, пока не вонзаюсь ногтями в плечи Мирона. Он шипит, но я решаю, что потерпит, в меня-то он целый член вставляет.

Мы снова смотрим друг на друга — в его глазах читается то же самое желание, которое я чувствую внутри себя. Нет ни слов, ни лишних забот. Всё, что нам нужно — это этот момент.

В какой-то момент Мирон немного замедляется и ложится на меня, прижимая своим весом к кровати. Склоняется и его губы мягко касаются моей шеи, вызывая дрожь. От этой резкой смены тактики у меня по спине пробегает теплая волна. Я закрываю глаза, отдаваясь ему полностью. Тону в этот ментоле, так удачно смешавшимся с мужским запахом.

Я чувствую, как горячие волны снова начинают топить низ моего живота. Дышу глубже и чаще. Мышцы ног напрягаются, приближая меня к такой желанной развязке.

— Кончай, Кошка, — шепчет Дорофеев мне в ухо, безошибочно угадывая мое состояние. — Хочу еще раз на это посмотреть.

Я ничего не успеваю ему ответить, потому что мир снова рассыпается на тысячу осколков. Оргазм с его членом внутри оказывается куда мощнее, чем первый. Я вся сжимаюсь, вся пульсирую. Меня захватывает удовольствие, разворачиваясь в каждой моей клетке и поджигая ее.

А через пару толчков кончает и Мирон. С глухим рыком сжимает зубами моё плечо и затихает.

Спустя минуту он откатывается рядом на кровать и притягивает меня к себе рукой. Мы оба тяжело дышим.

— Вообще-то для начала я хотел минет и поглазеть на твои сиськи. В итоге остался и без первого, и без второго.

— Бедный-несчастный….

— Но знаешь, и так тоже ничего. Остальное успеем тоже.

— Размечтался, — хмыкаю и пытаюсь встать, но он не пускает.

— Слушай, Люба, не знаю даже как тебе сказать, но ты пошевелилась, и у меня снова встаёт. Так что давай ты потом пофыркаешь…

Мирон

О-х-у-е-н-н-а-я.

Она просто охуенная!

Я кайфую, глядя, как она плавно двигается на мне, как колышутся её небольшие аккуратные сиськи с крупными тёмными сосками, как она вытягивает тонкую шею, откидывая голову назад.

О, и как же она стонет!

Как куколка в порнушном аниме — тоненько так, на выдохе, будто сама боится этих звуков, что вылетают, несмотря на все её усилия сдержаться.

Как можно быть настолько откровенно сексуальной, но вместе с этим совсем не пошлой?

А вагина у неё какая… Узкая, плотная, мышцы крепкие. Кайфово скользит по стволу.

Оно, конечно, прикольно, что сейчас она меня трахает, двигаясь сверху, но у меня уже терпелка заканчивается. Хочу подмять её под себя снова, аж горит всё — так хочу.

Обхватываю Кошку рукой и притягиваю к себе, чтобы легла мне на грудь.

— Тш-ш-ш, — шепчу на ухо, когда она непонимающе дёргается, а потом прижимаю её бёдра и наращиваю темп.

Сверху — не значит главная, детка.

— Давай на локти, — переворачиваю её, выскользнув и аж горит — так снова вставить хочется. — Хочу видеть тебя сзади.

Любаша то ли пытается возмутиться сменой позы, то ли ещё чего, но вместо этого тихо стонет, когда я снова внедряюсь в неё. Когда снова начинаю накачивать собой.

Она во всех позах прекрасна. Вот реально — во всех.

Фигурка аккуратная, гармоничная вся такая. Грудь небольшая, но кругленькая, задница тоже есть, ноги стройные, живот впалый.

Кожа её нежная очень нравится. Возбуждает, когда вижу, как мои пальцы на её бедрах пятна красные оставляют.

Как печать — моя теперь.

А ведь моя. Не отпущу. Раз попробовал — уже понял, что ещё и еще захочу.

Люба упирается лбом в подушку, стонет надрывно. Вижу, что устала уже, но кончить хочет. Нахожу пальцами клитор, вынуждая чуть шире расставить ноги, и делаю несколько синхронных движений бёдрами и пальцами. Кошка вскрикивает, и я вижу, как кожа у неё покрывается мурашками.

Буквально через толчок и сам кончаю. Да так круто, что аж ноги судорогой сводит. Давно я с таким смаком не трахался.

Не вытаскивая, прижимаю её к себе и так и валимся на кровать. Просто отдышиваемся после уже третьего забега подряд.

— Твоя вагина охрененная, — говорю откровенно, а Кошка замирает и напрягается. Ну как есть, куколка. — Кайф вообще.

— Супер, — шипит в ответ. — Комплимент года.

— Не, ну а чё ты? — разворачиваю её к себе и, прихватив за подбородок, вынуждаю посмотреть на меня. — Ты ж биологичка, я подумал, такие комплименты норм.

— О, — закатывает глаза, а мне ей за это хочется по заднице надавать. Отшлепать звонко, чтобы знала, как тут мне глазищи свои закатывать. Борзая какая, смотри на неё. — Сейчас будут подростково-токсикозные шуточки про наглядное пособие на уроках биологии?

— Ну а почему нет? — ржу, довольный, что она не надула губы и начала обижаться. — Когда пособие такое охуительное, то можно и понаглядничать.

Наклоняюсь и мягко кусаю её за правый сосок. Она хохочет и щиплет меня за задницу.

Классная какая. Прям плыву, блин, по ней.

— Накормишь, Кошка? — нехотя встаю и натягиваю штаны. Голод после трёх оргазмов волчий нападает.

Но вот хозяйка дома, кажется, впечатлить меня не торопится. Разваливается и совсем по-кошачьи потягивается. Перекидывает тёмные длинные волосы на другую сторону и заворачивается в покрывало.

— Лень, — мурлычет сладко. — Я после секса не люблю готовить.

— Опа. А как же впечатлить самца своим кулинарным искусством после горячего соития? — вскидываю брови.

Она прыскает и прикрывает глаза рукой.

— Соития…. — ржёт. — Ты что там, средневековой литературы поначитался?

— Короче кормить ты меня не хочешь, Кошка. Я понял, — делаю вид, что оскорбился, хотя понимаю, что она просто играет. — А это проблема.

— Для кого проблема? — хитро выгибает бровь. — Для меня — нет. А для кого проблема, тот пусть идёт и готовит.

Ловко.

— Вот как, значит, — щипаю её за аппетитную задницу и тяну на себя за щиколотку. — Сначала заманила меня к себе, потом поимела, заставив трижды тебя трахнуть, а теперь не хочешь силы мои восполнять?

— Всё верно, — кивает и морщит свой острый нос. — Садись, пять.

Острая на язычок, сучка.

Но ладно, так уж и быть. Посмотрим, что у нее тут в холодильнике есть. А за дерзкий язычок придется наказать. И не раз.

А она, я смотрю, не сильно-то и против.

Я просыпаюсь, моргаю, стараясь понять, где я и сколько времени. Нащупываю под подушкой смартфон и, прищурив один глаз, чтобы навести резкость, смотрю на экран.

Сегодня суббота!

Ну кто, блин, не любит субботу? Когда не надо никуда спешить, нет уроков, нет детей, бегающих по коридорам, и, главное, не нужно думать, что сказать завучу, когда она снова пытается меня учить жизни. Я вздыхаю и счастливо улыбаюсь в подушку.

Поворачиваюсь на бок и вытягиваю руку к кошачьему комку рядом со мной. Кася свернулась калачиком у моих ног и сразу начинает мурлыкать, как только я касаюсь её меха. Я подтягиваю к себе её недовольную тушку, обнимаю её и снова укутываюсь одеялом, решив, что ещё чуть-чуть поваляюсь в кровати.

Всё тело приятно ломит, и я сначала не понимаю, от чего это. А потом… Краснею, вспоминая вчерашний вечер. Наш бурный вечер с Мироном.

Всё всплывает в памяти, словно кадры из фильма: его прикосновения, жаркие поцелуи, тот взгляд, которым он смотрел на меня, как будто я была единственным, что имеет значение в этом мире. Ох, Дорофеев, ты настоящий орангутанг, разбудил во мне бурю эмоций, а теперь… Теперь вот лежу, улыбаюсь в потолок, как влюбленная школьница.

Но вдруг мой телефон настойчиво начинает вибрировать на тумбочке, куда я его забросила, и вся моя блаженная утренняя идиллия разлетается в пух и прах. Я с неохотой вытаскиваю руку из-под одеяла и хватаю трубку. Смотрю на экран и тут же корчу гримасу. Мама.

Ну конечно, кто же ещё так умеет разрушить прекрасное утро?

Маму и раньше жутко раздражало, что в субботу я позволяла себе поспать подольше. Начиная с половины седьмого утра она начинала громко ходить по квартире, греметь посудой, что-то стирать в ванной, не закрывая двери.

Вдох-выдох, и я жму кнопку ответа.

— Доброе утро, мам, — бормочу, стараясь звучать более бодро, чем чувствую себя.

— Люба! Доброе утро! Ты уже встала? — голос мамы звучит так, будто она уже успела переделать кучу дел и сейчас занята тем, чтобы втиснуть меня в свои планы.

— Ну, теперь-то уж точно встала, — бурчу я себе под нос.

— Прекрасно, что ты бодрая! — продолжает мама, игнорируя мой сарказм. — Хотела напомнить, что завтра у нас семейный завтрак. Мы ждем тебя.

— Мам, я не уверена, что смогу, у меня тут… дела, — пытаюсь увильнуть, но уже знаю, что шансов нет.

— Какие дела? Люба, тебе уже двадцать шесть лет, и единственные твои дела — это школа и кошка. Тебе пора бы уже подумать о будущем! — голос мамы меняет тон, и я чувствую, как моё утреннее настроение плавно уходит в трубу.

— У нас завтра будет гость, — говорит мама с ноткой значимости в голосе. — Моя коллега Антонина придёт со своим сыном. Очень умный мальчик, программист, знаешь, у него отличная работа, перспективы! Вот с ним тебе точно нужно познакомиться!

О, отлично. Значит, меня опять будут сводить с очередным "замечательным" сыном какой-то маминой знакомой. Я закатываю глаза, радуясь, что мама этого не видит. А то бы уже замечание сделала.

— Мама, — начинаю я раздраженно. — Я не нуждаюсь в новом знакомстве, особенно если это встреча под прицелом ваших ожиданий и разговоров о перспективах.

— Люба, ну прекрати, — мама явно не собирается отступать. — Ты должна наконец взять свою жизнь в руки! Нам бы очень хотелось увидеть тебя счастливой. И, если честно, пора бы тебе уже замуж выйти.

Замуж выйти! Как же они это любят! Я чувствую, как внутри начинает закипать злость. Я сто раз говорила родителям, что моя личная жизнь — это только моя личная жизнь, но, кажется, они меня слышат так же плохо, как и сестру в свою время.

— Ладно, — выдыхаю я, сдаваясь, и в этот момент ненавижу себя за то, что снова дала маме прогнуть меня. — Я приеду.

— Вот и отлично! — мама звучит победоносно. — Ты не пожалеешь! Он действительно очень хороший молодой человек. И перспективный!

Как только я кладу трубку, в голове начинается буря. Вся радость от утра выходного дня растворяется, как дым.

Ещё вчера я была в жарких объятиях Мирона, а теперь просыпаюсь в реальности, где родители снова напоминают мне, что я слишком старая, чтобы быть одной. Им всегда казалось, что "успех в жизни" — это замужество, дети и какой-то стабильный программирующий "гений" рядом.

Я подхожу к зеркалу и смотрю на себя, скептически подняв бровь.

— Что, старая училка-кошатница, так и не научилась отстаивать свою жизнь?

Они ведь и сестру когда-то прогнули. Илонка в двадцать уехала жить к морю, чтобы рисовать картины ранним утром, и подрабатывать в кафе вечером. Но родители посчитали это неправильным, а она им не посмела перечить. И что сейчас? Муж, взрослый сын, развод… Последние почти двадцать лет родители очень гордились своей старшенькой, пока той крышу не сорвало, и не укатила она с этим безбашенным на его харлее.

И тут меня осеняет мысль. А что если… Что если я приеду к ним на завтрак не одна? Что если этот утренний мальчик-программист столкнётся лицом к лицу с орангутангом-боксером?

Он, конечно, мне ничего плохого не сделал. Но и я не ручная белка, чтобы вот так по щелчку вызывать меня для “интересных” знакомств.

Прыскаю, едва представляю, как Мирон своим дерзким видом разрушает всю их идиллию, и невольно начинаю улыбаться.

— О, да, — говорю себе, поглаживая мурчащую Касю. — Это будет эпичный завтрак.

Идея приехать к родителям с Мироном настолько забавна и дерзка, что меня снова охватывает веселье. Я представляю, как мама пытается найти слова, чтобы уговорить меня остаться с "перспективным программистом", а Мирон стоит рядом, скрестив руки на груди и посмеиваясь. О, это определённо будет шоу, которое стоит увидеть.

Главное, чтобы он согласился.

— Минет.

— Че-кхм-го-о-о?!

Я давлюсь кофе и, кажется, никогда не смогу вдохнуть. В глотке встаёт ком, но страшнее даже не удавиться, а что Дорофеев сейчас начнёт своей боксёрской лапищей стучать по моей спине.

— Да ладно тебе, Кошка, — поднимает брови и отпивает глоток из своей чашки. — Всё равно же сделаешь.

— А ты хам, — наконец откашливаюсь и с трудом возвращаю себе возможность говорить. — Еще и самонадеянный.

— Солнышко, не будь я самонадеянным, у меня бы не было чемпионского пояса и одной офигенной училки на члене не так давно.

Вот как с ним вообще можно разговаривать?

— Ладно, — отодвигаю чашку и встаю. — Поеду одна. Пусть программист счастья попытает. А может, судьба…

— А-ну сядь, — рыкает Дорофеев, что я даже замираю от неожиданности. — Программистам там всяким она шансы давать собралась.

Сначала опошлил, потом отчитал. Отлично, я считаю.

— Во сколько надо быть у твоих родителей завтра? — тянет за руку, вынуждая снова сесть на диванчик.

— К десяти.

— В половину восьмого, значит, заеду.

Смотрю на Мирона, пока он с аппетитом доедает остатки чизкейка, и вдруг в груди тепло такое разливается.

У него ведь, наверное, по расписанию всё: тренировки, массажи там какие-нибудь, чтобы форму держать, фотосессии с фанатками типа той прилизанной блонди и тому подобное, а он готов целый выходной на меня потратить.

— Подожди, — я морщусь, пытаясь не поддаваться этому нахлынувшему ощущению тепла. Но надо убедиться, что он понимает, на что вообще соглашается. — Ты вообще осознаешь, куда мы едем? Это не просто семейный завтрак с родителями. Это… это бой без правил. Там тебя с ног до головы закидают вопросами о моём будущем, попытаются выяснить твои "намерения" и в конце, возможно, предложат подписать брачный контракт. Готов ли ты к этому, чемпион?

Мирон, не теряя своего обычного самодовольного выражения, лишь качает головой.

— Кошка, я привык к боям без правил. Это только на ринге всё вроде как в рамках, но спорт — это чуть больше, — пожимает плечами. — Уверен, что справлюсь.

— Ну-ну, — хмыкаю я, поднимая бровь. — Знаешь, это как-то не похоже на поединки в ринге.

— А чем отличается? — Мирон продолжает спокойно доедать свой чизкейк, как будто на самом деле обсуждаем поход в кино, а не визит к родителям, которые только и делают, что тыкают меня носом в моё «несовершенство» на каждом семейном сборище.

— Ммм, — задумываюсь на секунду, — ну, во-первых, моя мама не носит боксерские перчатки, но если бы носила, она бы стала чемпионом мира по критике.

— Слушай, Люба, — Мирон, наконец, ставит чашку на стол и внимательно смотрит на меня, — ты чего так переживаешь? Ты как на последний бой собираешься.

— Потому что для меня это и есть бой! — восклицаю я, поднимая руки. — Каждый раз одно и то же: "Люба, почему ты всё ещё одна? Люба, когда ты устроишь свою жизнь? Тебе уже двадцать шесть, а где дети?" — я передразниваю голос мамы, чувствуя, как внутри всё закипает. — Как будто мой единственный смысл жизни — выйти замуж за какого-то программиста и родить им внуков.

Мирон поджимает губы, но глаза его смеются.

— Так в чём проблема? Скажи им завтра, что ты уже устроила свою жизнь. У тебя ведь уже есть чемпион по боксу. Не программист, конечно, но детей наделает не хуже.

Я замираю на мгновение, ощущая, как щекам вдруг становится тепло, а потом фыркаю.

— Ты и правда хочешь, чтобы я им так сказала?

Мирон наклоняется ближе, его глаза блестят от удовольствия. Он явно наслаждается этой ситуацией.

— Конечно. Это будет весело. — Он наклоняется ближе и его теплое дыхание касается моего лица. — А тебе не надо будет больше знакомиться с программистами.

— Ох, — выдыхаю я, понимая, что этот план слишком авантюрный, чтобы не попробовать. — Хорошо. Но когда мои родители начнут задавать тебе вопросы, что ты делаешь для «устойчивого будущего» и сколько детей ты собираешься иметь, — я повышаю голос в насмешке, — не жалуйся!

— Не буду жаловаться, Кошка, — с ухмылкой говорит Дорофеев и мягко тянет меня к себе. — А если станет совсем плохо, я использую свои боксерские навыки… но не для того, чтобы драться, а чтобы тебя спасти.

Его теплые руки уже на моей талии, и я осознаю, что вновь оказалась в его объятиях. Чувствую, как кожа на щеках снова начинает гореть, и, чтобы скрыть своё смущение, я отвожу взгляд.

— Всё, хватит, — говорю я, пытаясь высвободиться из его объятий, но голос выходит слишком мягким. Тут нас могут увидеть ученики, а мне это совсем не нужно. — Завтра утром в половину восьмого жду тебя на боевом посту.

— Отлично, Кошка, — с усмешкой отвечает, неохотно отпуская меня.

Я поднимаюсь с дивана, чувствуя, как мои ноги немного дрожат. Всё-таки этот Дорофеев умеет выбить из колеи. Я набрасываю свой плащ и собираюсь уходить, но внутри бурлит. С одной стороны, у меня появляется легкая надежда, что с Мироном на своей стороне я справлюсь с родительским натиском. Но с другой стороны, этот завтрак может стать полным провалом — кто знает, что взбредет в голову моим родителям, когда они увидят его. Но, что бы там ни было, я определённо знаю одно: это будет нечто!

Утром Мирон забирает меня точно в половину восьмого. Мы едем молча — я нервничаю, а он выглядит совершенно спокойным, будто нас ждёт обычный завтрак, а не встреча с моими родителями, которая явно станет испытанием.

— Расслабься, Кошка, — говорит он, мельком взглянув на меня. — Всё будет нормально.

Я лишь киваю, хотя внутри меня как на поле боя. Вот бы и мне так легко к этому относиться.

Мы подъезжаем к дому моих родителей чуть раньше десяти. Я, в отличие от него, переживаю так, что живот сводит от нервов. Мама с папой явно будут в шоке, когда вместо. И чем ближе мы к цели, тем больше у меня ощущение, что это самая безумная идея в моей жизни.

— Ты ещё можешь сбежать, — говорю я, глядя в окно, стараясь не смотреть ему в глаза. — Еще есть шанс сохранить своё чемпионское достоинство.

— Не могу, — ухмыляется Мирон. — Мы с тобой договорились. И, кстати, я не из тех, кто убегает перед боем.

— Мда, ну готовься, это будет твой самый сложный бой.

Мирон только усмехается, паркует машину у подъезда, и я вдруг замечаю, как его спокойствие меня немного успокаивает. Ладно. Прорвёмся.

— Пошли, Кошка, — он выходит из машины, и мне ничего не остаётся, кроме как последовать за ним.

Мы подходим к двери, и я, прежде чем нажать на звонок, делаю глубокий вдох, как перед экзаменом. Внутри я уже представляю, как мама открывает дверь, и её глаза становятся размером с блюдца, когда она видит Мирона.

Звонок раздаётся гулким эхом, и через несколько секунд дверь открывается. Мама стоит на пороге, в своём нарядном фартуке, с широкой, натянутой улыбкой.

— Любочка! — её голос звучит с ноткой притворного восторга, но потом её взгляд падает на Мирона, и всё, как я и ожидала, мгновенно меняется. Её улыбка немного подёргивается, а глаза раскрываются от удивления.

— Мама, это Мирон, — говорю я как можно непринужденнее, но внутри всё сжимается от ожидания её реакции. — Он мой… друг.

Друг? Отлично, Люба, не могла придумать чего-то лучше?

— Очень приятно познакомиться, — говорит Мирон, протягивая руку с той самой широкой, но чуть дразнящей улыбкой, которая заставляет меня нервничать.

Мама чуть замедленно пожимает его руку, всё ещё не веря своим глазам.

— А, ну… да, конечно… заходите, — произносит она наконец, отступая и пропуская нас внутрь.

Мы входим в квартиру, и я сразу ощущаю запах свежеприготовленного омлета и жареных блинов. Это единственная приятная часть этого утра.

Когда заходим в гостиную, моё внимание привлекают гости.

В гостиной, кроме моего отца, сидит та самая подруга мамы — Валентина Николаевна, а рядом с ней — её сын, тот самый "идеальный" программист. На вид обычный парень: очки, немного взъерошенные волосы и слегка скованная улыбка.

— Люба, привет! — оживлённо начинает Валентина Николаевна, но её глаза тут же с интересом останавливаются на Мироне. — А это кто с тобой?

— Это Мирон, — уже второй раз за последние минуты представляю его. — Мой… друг.

— Здравствуйте, — добавляет Мирон, уверенно пожимая руку отцу, который сидит во главе стола, и здоровается с Валентиной Николаевной.

Её сын — Антон — слегка смущённо встаёт, пытаясь скрыть неловкость ситуации. Мама, как я и ожидала, смотрит на Мирона с явным изумлением, пытаясь понять, как её дочь умудрилась привести такого мужчину.

— Очень приятно, — Антон кивает, но его взгляд явно выдаёт удивление. Он не ожидал конкуренции, особенно такого уровня.

Мы садимся за стол, и завтрак начинается с неловкой тишины. Я краем глаза замечаю, как мама пытается найти способ завести разговор, который мог бы поставить всё на свои места.

— Омлет? — неожиданно спрашивает Валентина Николаевна, протягивая блюдо Мирону, явно стараясь выглядеть дружелюбно.

— Спасибо, — спокойно отвечает Дорофеев, беря себе порцию. Он, как всегда, выглядит собранным и уверенным, будто готов к любым вопросам. Это меня и пугает, и восхищает одновременно.

Но мама не выдерживает и, наконец, решает начать наступление:

— А вы с Любочкой давно знакомы? — спрашивает она, поглядывая на Мирона так, будто тот пришел из другого мира.

Ну ещё бы! Рядом с Антоном Дорофеев выглядит еще выше и шире в плечах. Его резкие черты лица в сравнении с почти мальчишескими Антона дают ещё больший контраст.

Видно, что он взрослее, сильнее и… даже немного пугает.

И это они еще не видели его на ринге…

— Не так давно, но… достаточно, чтобы понять, что она потрясающая, — отвечает он так уверенно, что я чувствую, как моё лицо начинает пылать.

— Потрясающая, да? — повторяет мама, словно пробуя это слово на вкус.

— Да, — кивает Мирон и берёт ещё кусочек блина, будто это обычный завтрак, и никто не собирается его допрашивать.

Антон, который до этого молчал, неожиданно встревает в разговор.

— А чем вы занимаетесь, Мирон? — интересуется он с лёгкой осторожностью в голосе.

— Боксом, — отвечает Мирон с той самой улыбкой, которая всегда заставляет меня нервничать. — Профессиональным.

Антон слегка теряется, но старается скрыть своё смущение за фальшивой улыбкой.

— Ого, — кивает он. — А я программист, занимаюсь разработкой программного обеспечения для крупных компаний.

— Вот-вот, — подключается мама, явно стараясь сравнить их достижения. — Антон такой перспективный молодой человек. У него стабильная работа, будущие проекты… Очень умный.

— Замечательно, — отвечает Мирон, не теряя своего спокойствия. — Я уверен, что каждый выбирает свой путь. И важно заниматься тем, что приносит удовольствие.

Я внутренне улыбаюсь, наблюдая за этой словесной дуэлью. Мама и Валентина Николаевна явно стараются показать, что Антон — лучший вариант, но Мирон, как всегда, не теряет самообладания и отвечает так, что даже мне не к чему придраться.

— Ну, бокс — это временно, — продолжает Антон, подбирая вилкой остывший омлет. — А программирование — это стабильность.

Мирон смотрит на меня с усмешкой, а потом вновь переводит взгляд на Антона.

— Временным может быть всё, что угодно, если ты не уверен в себе, — спокойно говорит Мирон. — Главное — не бояться перемен. И в спорте, и в жизни всегда есть риски.

Мама недовольно морщится, а Валентина Николаевна поджимает губы, видимо, не зная, что сказать. Я уже почти наслаждаюсь этим спектаклем, но папа решает вмешаться.

— А что дальше, Мирон? — спрашивает он, положив газету на стол. — Бокс, конечно, хорошо, но… как вы планируете жить дальше?

Я замечаю, как мама кидает на меня косой взгляд, явно ожидая, что вот сейчас её "перспективный программист" окажется прав. Но Мирон отвечает так уверенно, что я едва сдерживаю улыбку.

— У меня есть свои планы на будущее, — говорит он. — Но, как я уже сказал, важно заниматься тем, что любишь. А дальше — время покажет.

Тишина на несколько секунд заполняет стол, но я понимаю, что это была его победа. Мама с папой не в силах возразить, а Антон явно растерялся. Я не могу удержаться и смотрю на Мирона с благодарностью. Он выдержал это «сражение» с достоинством.

А потом еще и сама решаю подкинуть дровишек в костер, а то, кажется, Дорофеев оказался скромным.

— Между прочим, — говорю, чуть откашлявшись. — Мирон не просто боксом увлекается. Неделю назад он получил титул чемпиона России в тяжелом весе.

В гостиной становится ещё тише. Только слышно, как громко проглатывает свой блинчик Антоша-программист.

Мама кашляет, неловко пытаясь разрядить обстановку.

— Омлет еще горячий? — спрашивает она, хотя всем уже всё понятно.

Мы продолжаем завтрак, и я понимаю, что этот визит не стал катастрофой, которой я так боялась. Да, мои родители всё ещё не понимают, как я могла связаться с таким, как Мирон, а Валентина Николаевна явно расстроена, что её "перспективный сын" не произвёл фурора.

Но я точно знаю одно: это было одно из самых интересных воскресных утренних завтраков в моей жизни.

Но моя мама, кажется, не готова сдаться так просто.

— Конечно, титулы, бокс и мышцы — это хорошо, — она продолжает свой «допрос» Мирона, и я уже снова чувствую, как по спине у меня пробегают мурашки. Я знаю этот тон, она просто готовит почву для какого-то своего «мудрого» вывода. — Но ведь мозги тоже качать надо, правда, Люба? Они важнее.

Я пытаюсь спрятаться за чашкой чая, но её взгляд буквально прожигает меня.

— Мама, — говорю я, но она меня перебивает, как всегда.

— Ну что, дорогая, это же важно! — мама слегка наклоняется вперед, как будто собирается раскрыть величайшую тайну. — Вспомни, как ты в детстве читала! У тебя были такие успехи! И эти литературные конкурсы — ты же побеждала почти каждый год! Грамоты до сих пор в комнате лежат. Мирон, вы знали, что у Любы есть целая коллекция грамот за успехи в литературе?

Я чувствую, как моё лицо начинает пылать. Боже, ну зачем она это сейчас вспомнила? Наверное, это самое запоминающееся для неё в моём детстве.

— Нет, — отвечает Мирон, и его голос звучит с интересом, но я уже вижу, как он украдкой посмеивается. Ему, похоже, это даже нравится. — Ты не говорила, Люба, что у тебя есть коллекция грамот по литературе.

— Ну… — я пытаюсь найти хоть какие-то слова, но мысли разлетаются. — Это было давно.

— Да что там давно! — мама не сдается. — У неё до сих пор всё это в комнате. Книги на полках, грамоты. Люба их даже не забрала, когда переехала. Очень жаль, что она сменила интеллектуальные интересы на…. на другие.

Я застываю, осознавая, что мама только что ненавязчиво намекнула, что я слишком умна, чтобы выбирать себе в пару боксёра. Я вижу, как Валентина Николаевна кивает, поддерживая маму, а Антон смущённо ковыряет вилкой остывший омлет.

— Я пойду…. варенья к блинам принесу, — бормочу я, встав из-за стола. Мне просто нужно выбраться из этого огненного кольца "комплиментов".

Моя семья неисправима.

Ну почему я не могу как сестра просто перестать приезжать на эти семейные посиделки? Словно в улей попадаешь и тебя бесконечно жалят.

Но стоило мне сделать пару шагов по направлению к кухне, как я слышу за собой шаги Мирона. Естественно, он тут же встал и пошёл за мной. Я оборачиваюсь, встречаясь с его взглядом, и понимаю: он развлекается этим шоу.

— Не знал, что ты у нас литературная звезда, — усмехается он, когда мы оказываемся вдвоём на кухне. Я закатываю глаза в ответ на его слова.

— Ох, прекрати, — вздыхаю, открывая шкафчик и вытаскивая банку с вареньем. — Это всё было в прошлом. Я просто в детстве много читала, вот и всё. А мама любит это вспоминать, чтобы потом выставлять напоказ. Она считает, что это лучшее, что можно рассказать обо мне.

— А что, если я хочу посмотреть на твою славу? — вдруг предлагает он, опираясь на дверной косяк и глядя на меня так, будто ему и правда так интересно узнать обо мне что-то большее, чем то, что скрывается под одеждой.

— Что посмотреть? — я поворачиваюсь к нему, не понимая, к чему он клонит.

— Ну, книги, грамоты, твою комнату, — говорит Мирон с той самой ухмылкой, от которой у меня внутри всё переворачивается. — Покажешь?

— Ты серьёзно? — удивляюсь я, закрывая банку с вареньем крышкой и ставя её обратно на полку в шкафчик. — Моя старая комната?

— Конечно, серьезно, — его голос звучит игриво, но глаза горят неподдельным интересом.

Я вздыхаю и машу рукой.

— Ладно, пошли. Только не смейся.

Мирон следует за мной по коридору, пока я веду его к своей девичьей комнате. Открываю дверь, и нас встречает тот самый знакомый мне с детства особый запах.

В комнате чисто, ни капли пыли. Наверное, мама готовилась к встрече гостей и рассчитывала, что я пойду демонстрировать свои столетние грамоты, которые она повесила в рамочку, Антону.

Мама — тот ещё режиссер.

Смотрю на свою комнату со странным чувством: книги и мебель, которая, кажется, никогда не менялась, в углу до сих пор стоит старый книжный шкаф, а на стене висят те самые грамоты, о которых так любит говорить мама. О, она еще и мои фото повесила, на которых я со сцены декламирую стихи.

— Вот она, моя скромная девичья обитель, — усмехаюсь я, показывая рукой на комнату. — Как видишь, ничего особенного. Полки с книгами, да и всё.

Мирон заходит внутрь, медленно осматривая всё вокруг. Он подходит к полкам и бегло просматривает названия книг. Возле моих фоток задерживается, смотрит, прищурившись.

— Много классики, — замечает он, слегка склонив голову. — А ты у нас серьезная читательница.

— Было дело, — киваю я, чувствуя, как в груди нарастает неловкость. Не то чтобы я стеснялась своих книг, но видеть Мирона в этом углу моей жизни, где царят воспоминания детства и юности, как-то странно.

— А грамоты? — он подходит к стене, рассматривая награды за победы в литературных конкурсах. — Тебя тут целая стена славы, Кошка.

— Перестань, — бормочу я, нервно поправляя волосы. — Это всё было давно. Это стена славы моей мамы, скорее.

Он поворачивается ко мне и вдруг медленно подходит ближе. В его глазах появляется тот самый блеск, от которого у меня внутри всё сжимается. Я успеваю моргнуть, прежде чем понимаю, что он уже совсем рядом.

— Знаешь, Кошка, — его голос становится чуть ниже, и он смотрит на меня так, что я уже не могу отвести взгляд. — Эти грамоты — это здорово. Но мне больше нравишься ты.

— Ты что…. — начинаю я, но голос срывается, потому что Мирон уже наклоняется ко мне, притягивая меня ближе к себе. Его руки уверенно ложатся на мою талию, и я чувствую, как по телу разливается тепло.

— Перестань, — выдыхаю я, но это звучит слишком слабо, чтобы быть настоящим протестом. Внутри всё переворачивается, и я понимаю, что сопротивляться бесполезно.

— Я только начал, — шепчет он, его губы уже почти касаются моих.

— Мы же…. тут мои родители. И гости…

Я стою, словно приклеенная к полу, и сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на весь дом. Но перед тем, как я успеваю сказать что-то ещё, Дорофеев прижимает меня к себе, его губы касаются моих, и вся моя решимость тает, словно лед на солнце.

Мы стоим посреди моей девичьей комнаты, окружённые книжными полками и старыми грамотами, но мне кажется, что весь мир сужается только до нас двоих. Мирон целует меня так, что внутри всё горит, и мои руки на автомате тянутся к его шее, чтобы прижать его ближе.

— Знаешь, — шепчет он между поцелуями, — мне определенно нравятся твои книги. Но ты — лучшее, что есть в этой замечательной девичьей обители.

— Да ладно тебе, — усмехаюсь я, хотя внутри всё ещё пылает.

— Ты, кажется, мне кое-что должна за эту милую поездочку, помнишь? — мурлычет на ухо, а рука ложится на плечо и мягко, но настойчиво надавливает.

Мирон, не отрываясь от меня, мягко, но настойчиво прижимает меня к себе. Его руки уверенно обнимают меня за талию, и я чувствую, как всё внутри напрягается, будто каждый нерв натягивается.

Он смотрит на меня, и в его глазах читается жгучее желание. Как будто он никогда ничего не хотел сильнее.

Но здесь, в моей комнате, в доме родителей, всё ощущается по-другому — слишком рискованно и… слишком захватывающе.

— Ты чего? — шепчу я, пытаясь найти остатки здравого смысла, но это получается так неловко, что сама удивляюсь.

— Ты же сама закрыла дверь, — шепчет Мирон с той самой дерзкой усмешкой, от которой у меня внутри всё переворачивается. Он поднимает бровь, показывая взглядом на дверь, за которой остались мои родители, Валентина Николаевна и её сын.

— Закрыла, — соглашаюсь я, но ощущаю, как голос дрожит от напряжения. Во рту становится сухо, а лицо горит так, что хочется прижать к нему холодные ладони. — Но…

— Но? — он наклоняется ко мне, его губы едва касаются моей шеи, и я чувствую, как волна жара разливается по телу. — Ты боишься, что нас услышат?

Он целует меня чуть ниже, и я закрываю глаза, пытаясь справиться с этим взрывом эмоций, который накрывает меня с головой.

Конечно, я боюсь!

Это всё-таки родительский дом, и дверь хоть и закрыта, но меня от этого не меньше беспокоит мысль, что кто-то может постучаться в любую минуту.

— Мирон…. — пытаюсь снова сказать что-то осмысленное, но его прикосновения мешают мне собраться.

Мужские руки ныряют под платье и обхватывают мои ягодицы, сжимают, вызывая горячую волну, что ударяет в низ живота.

— Люба, — его голос звучит тихо и уверенно, но в нём чувствуется нотка страсти, которая буквально сводит меня с ума. — Ты знаешь, что тоже хочешь этого.

Всё смешивается: страх, возбуждение, волнение. Меня то бросает в жар, то снова накрывает волна смущения и дрожью.

Как будто всё в этом моменте и пугает, и манит одновременно.

— Но…. — начинаю я снова, но это «но» уже звучит неуверенно. — Здесь… могут услышать….

— Никто не услышит, — шепчет он, прижимаясь ближе, и его руки, теплые и сильные, скользят ниже. Он словно знает, что эти слова снимают мои последние сомнения.

Я закрываю глаза, чувствуя, как тело отвечает на каждое его движение. Мы стоим рядом с моей старой кроватью, которая видела мою юность, мои переживания, но никогда не знала того, что происходит сейчас. И это понимание, что мы находимся здесь, в этом доме, только подогревает моё волнение. Кажется, весь мир сужается до этого небольшого пространства, где мы вдвоем. Тишина комнаты обволакивает, а за дверью — мир, которого как будто больше не существует.

Мирон наклоняется ко мне, его губы касаются моих, и в этом поцелуе я чувствую всё: его страсть, его желание, его уверенность. Я отвечаю, забывая о всём, что должно было меня беспокоить. Страх, что нас могут услышать или увидеть, смешивается с ощущением какой-то невероятной остроты момента. Это делает всё происходящее ещё более захватывающим, и я уже не могу сопротивляться.

Медленно опускаюсь на колени, ощущая, как в груди бьёт набат. Ладони от волнения становятся влажными. Закусив губу, медленно растёгиваю ширинку на джинсах Мирона, а потом высвобождаю его огромный твёрдый член из трусов.

При виде тёмно-бордовой тугой головки мой рот тут же наполняется слюной. Я осторожно дую на неё, а потом тянусь кончиком языка и едва-едва касаюсь.

— Люба, у меня сейчас крыша отъедет, — хрипло шипит Дорофеев. — Возьми его уже скорее в рот.

Сделав вдох, я погружаю его огромный член в свой рот, насколько могу. Обхватываю губами и, помогая себе рукой, начинаю скользить вверх и вниз. Агрегат у Дорофеева действительно такой мощный, что мне приходится сильно постараться. Да и… опыта, вообще-то, ноль… Вчера вечером пришлось много интересных отрывков из интересных фильмов пересмотреть в преддверии расплаты на завтрак с моими родителями.

— Давай, Кошка, ещё…. вот так… — Мирон запускает пальцы в мои волосы и начинает направлять меня.

И то ли я сосу, то ли он меня в рот трахает — уже становится непонятно.

А понятно одно — сколько бы ни читала и не слышала от подруг ещё в универе, что минет это фу для девушки, но оказалось совсем иначе… Потому что я чувствую, как возбуждаюсь сама, как низ живота охватывает жаром.

— Охренеть… охренеть… — хрипло шепчет Мирон, а я ртом чувствую, как его член напрягается еще сильнее.

А потом прямо в горло мне ударяет горячая жидкость, заставляя вздрогнуть и замереть.

И тут в дверь раздается стук.

— Любаша, вы там? — это мама! — Антоша тоже хочет посмотреть на твои грамоты.

Я застываю на коленях с выпученными глазами, прикрывая рот ладонью. Ладно Дорофееву ширинку застегнуть две секунды, но что мне делать с его…

— Глотай, — подмигивает он, ухмыльнувшись.

Зажмуриваюсь и выполняю его рекомендацию. Горло обжигает и перехватывает.

— Предложил бы водички, но…. — шепчет Дорофеев, а в глазах смешинки пляшут.

Смешно ему, блин.

— Люба! — требовательно зовет мама и дёргает ручку двери.

— Иду, — вскакиваю с колен, судорожно поправляю на себе одежду и пробую ладонью губы — не осталось ли следов.

Мирон наблюдает за моими попытками привести себя в нормальный вид с легкой ухмылкой, даже не торопясь. Он стоит, как ни в чём не бывало, поправляя свой воротник, пока я судорожно поправляю рубашку и отряхиваю коленки на брюках.

Внутри всё кипит от адреналина — меня сейчас больше волнует не то, что только что произошло, а то, что мама буквально в шаге от того, чтобы это узнать.

— Мирон, ты что, совсем? — шепчу я, застегивая пуговицы, которые он расстегнул, когда мы целовались. — Они сейчас зайдут!

— Кошка, успокойся, — ухмыляется он, прислоняясь к двери так, будто вообще не беспокоится о происходящем. — Давай просто откроем дверь, и всё.

Я закатываю глаза, сердито нахмурившись, но, собравшись, направляюсь к двери. Взгляд мечется по комнате в панике, и тут вспоминаю, что у меня в кармане была шоколадная конфета — в школе ученица угостила, я так и забыла. Быстро разворачиваю и бросаю в рот, открывая двери.

На пороге стоит мама, с видом, будто просто прогуливалась мимо, а рядом — Валентина Николаевна и Антон. Последний выглядит немного неуверенно, но явно заинтересован, хотя скорее не грамотами, а тем, что происходит между нами с Мироном.

— Чего это вы закрылись? — прищурившись, всматривается мама в мое лицо.

— Да на автомате как-то вышло, — пожимаю плечами и отхожу, пропуская в комнату маму, её подругу и Антона.

— Вот и они! — радостно говорит мама, показывая на грамоты, будто ничего странного не заметила. — Антон, Люба всегда выигрывала первые места. Сейчас мы тебе покажем!

Мирон стоит чуть позади, и я уже слышу его тихое, сдержанное хихиканье. Он явно наслаждается этой ситуацией больше, чем нужно. Я чувствую, как всё внутри меня переворачивается от стыда и неловкости, но стараюсь держать лицо.

— Вот, — мама уверенно направляется к стене, где аккуратно развешаны мои старые грамоты и награды. — Люба была отличной ученицей и всегда занимала призовые места на литературных конкурсах.

Антон кивает, делая вид, что его это действительно интересует, но я замечаю, как он украдкой смотрит на меня. Наверное, что-то подозревает, но сказать ничего не может. Я делаю всё возможное, чтобы выглядеть непринуждённо, но мои руки слегка дрожат, и сердце продолжает стучать, отдавая в ребра.

Чего он вообще так пялится?

Незаметно прикасаюсь пальцами к щеке, отвернувшись, чтобы проверить… вдруг там следы какие-то остались?

Но вроде бы всё чисто. Чего тогда глаза ломать? Не понятно, что ли, этому Антону, что и к чему?

Мирон тоже приближается к полке с грамотами, внимательно осматривая их, как будто только что не был со мной в крайне интимной ситуации. Он улыбается, кивая головой в такт словам моей мамы, но я-то знаю, что его забавляют не сами грамоты, а ситуация, в которой мы оказались.

— О, вот это моя любимая, — мама указывает на грамоту за первое место в региональном конкурсе чтецов. — Помнишь, как ты читала Пушкина? Так проникновенно!

— Мама… — бормочу я, чувствуя, как по коже пробивает холодный пот. Я пытаюсь уйти от этого разговора, но Мирон явно наслаждается происходящим.

— Да уж, Пушкина не зря читаешь, — улыбается он, встречаясь со мной взглядом, и я понимаю, что он абсолютно непринужден. Его вообще всё это совсем никак не парит.

— Ну что ж, я думаю, мы уже всё посмотрели, — внезапно произношу я, пытаясь перевести дух и завершить это шоу. — Нам с Мироном пора ехать.

— Уже? — мама явно не хочет нас отпускать так быстро, но, увидев моё серьезное выражение лица, не настаивает. Только губы слегка поджимает, и я уже знаю, что скоро меня ожидает телефонная лекция о том, как некрасиво я себя веду, не уважаю её гостей и вообще из-за меня о нашей семье может сложиться плохое впечатление. — Ну что ж, тогда приезжайте к нам в следующий раз. И, Люба, ты обещала как-то забрать свои книги.

Я киваю, уже мысленно выходя из этой комнаты и из всего этого дня. Просто пусть весь этот фарс скорее закончится, а я окажусь с Касей под одеялом, провалившись в книжку.

Мы с Мироном быстро прощаемся, а Антон, кажется, даже не знает, что сказать. В его глазах читается удивление, смешанное с лёгкой завистью. Ну конечно, после такого представления он, наверное, уже понял, что шансы не на его стороне.

Как только мы садимся в машину, я тяжело выдыхаю, словно сбросив с плеч тяжесть.

— Это был кошмар, — произношу я, пристёгивая ремень безопасности.

— О, Кошка, это был не кошмар, это было потрясающе, — смеётся Мирон, заводя машину. — Ты видела их лица?

— Как ты можешь быть таким спокойным? — возмущаюсь я, чувствуя, как внутри ещё всё дрожит от пережитого стресса. — Мы едва не попались!

— Ну, может быть, именно поэтому я и спокоен, — он бросает на меня короткий взгляд, от которого у меня опять начинает быстро биться сердце. — Признай, это было весело.

— Весело? Ты серьёзно? — я закатываю глаза. — Это было как фильм ужасов! Моя мама за дверью, и я думала, что она сейчас войдёт, а ты стоишь там с этой своей дурацкой ухмылкой. А я….

— С моей спермой на губах?

Мирон тихо смеется, и я, несмотря на весь свой стресс, внезапно не могу сдержать улыбку. Да, конечно, с ним всегда всё как-то выходит из-под контроля, но… я, кажется, начинаю к этому привыкать.

— Ладно, — наконец говорю я, тяжело вздыхая, — может, это и правда было… по-своему весело. И, если честно, я просто поражаюсь, как ты всё это вынес. Они же тебя чуть не съели за завтраком.

— Ну, мне приходилось бывать и в более сложных боях, — подмигивает он, заводя двигатель. — Но этот завтрак был хорош. И минет мне тоже понравился.

Последнее он говорит так серьезно, с чуть сдвинутыми бровями, что я уже просто качаю головой, ничего не отвечая.

— Даже несмотря на то, что ты делала его впервые, — подмигивает.

Что?

— И как ты догадался?

— Люб…. — улыбается, как Чеширский кот. — Правда думала, я не пойму? Ну да не беда, всему что нужно, научу.

— Давай уже на газ дави, учитель, — закатываю глаза, не в силах даже формально разозлиться на него за эти вольности.

— Как скажешь, Кошка, — отвечает он, не сводя с меня своего лукавого взгляда, и машина стартует.

Мы едем по дороге в тишине, но это уже спокойная тишина. Впервые за долгое время я чувствую, что могу расслабиться. Да, мои родители устроили представление, а Антон наверняка понял, что его «перспективы» рухнули, но…. в этом что-то есть. Может, с Мироном я научусь проще относиться ко всему этому семейному хаосу.

И, может быть, даже научусь получать от этого некоторое удовольствие.

Я сижу на совещании, пытаясь не зевнуть. Директор вещает что-то про планы на следующий месяц, но голова у меня занята абсолютно другим. Как только Марина Викторовна переключается на расписание физкультуры, я вдруг замечаю движение в учительской: коллеги начинают перешептываться, будто почувствовали что-то интересное.

— А теперь, коллеги, — голос директора обретает больше энтузиазма, чем обычно, — хочу представить вам нашего нового учителя физкультуры. Прошу любить и жаловать — Илья Викторович.

В дверь учительской входит мужчина — довольно молодой, красивый, подтянутый, с широкой улыбкой на лице. Тёмно-синий спортивный костюм обтягивает недюжую фигуру, подчеркивает крепкие мышцы рук и… не только рук.

У него уверенная осанка, и можно сразу понять, что он из тех, кто привык быть в центре внимания. По крайней мере, в спортивном зале.

Стоит ему шагнуть вперёд, как я замечаю, как почти все женщины-учительницы начинают переглядываться, кто-то даже тихо шепчет что-то соседке, и по аудитории разносится сдавленный смешок.

— Ну вот, наконец-то что-то приятное в нашей школе! — вдруг тихонько бросает Нина Петровна, преподавательница географии, и вокруг неё раздается ещё больше хихиканья.

— А то Натан Михайлович и Глеб Сергеевич уже устали вдвоём отдуваться на восьмое марта, — добавляет её подруга — учительница начальных классов. Та ещё шутница, хотя с виду почтенная дама, учительница начальных классов.

Директор строго хмурится.

— Коллеги, прошу вести себя профессионально. Всё-таки мы в образовательном учреждении.

Хочется фыркнуть. Профессионально? Директор сама-то видит, что этот Илья Викторович похож на героя из фитнес-журнала, которому только остаётся улыбнуться для обложки? С другой стороны, смешно наблюдать, как учителя физики и математики переглядываются, как школьницы.

Совещание заканчивается, я поднимаюсь из-за стола и подхожу к завучу, чтобы отдать ей запрошенные Центром соцзащиты характеристики характеристики на многодетных. Приходится немного подождать, потому что я такая не одна. Но я особо не спешу, у меня сейчас окно, и только после него оставшиеся два урока.

Когда спускаюсь в учительскую, там уже вовсю кипит обсуждение нового физрука.

— Ну что, дамы, — Нина Петровна делает широкий жест рукой. — Кажется, конкуренция в нашем педагогическом коллективе резко возросла. Такого красавца давно не видели!

— Что, наша Люба, вон, держит планку, — подхватывает Лариса Ивановна, учительница литературы, подмигивая мне. — Боксёра нашла, а тут ещё физрук. Надо подумать, кому из них победа достанется.

— Боже, — закатываю глаза я, чувствуя, как начинаю краснеть. — Перестаньте, ну!

И это они еще не знают, что мы с Мироном… Просто сарказмируют на тему, что в класс такой папашка-одиночка достался.

Но, конечно, их не остановить. Обсуждения физрука становятся темой дня, но мне некогда ввязываться в эти разговоры.

После уроков набрасываю плащ, хватаю сумку и спешу к выходу. Сегодня договорились с Мироном поужинать.

Спускаясь на первый этаж, я собираюсь быстро сбежать из школы, но замечаю, что у кабинета математички Людмилы Николаевны толпятся Нина Петровна и ещё несколько коллег, включая нового физрука. Они явно что-то обсуждают, и я собираюсь проскользнуть мимо.

— Люба, заходи, познакомься поближе! — подзывает Нина Петровна. Её глаза сверкают от интереса, и я понимаю, что она просто не может упустить шанс.

— Эмм.… ну ладно, — бормочу я, входя в кабинет, хотя внутри всё равно чувствую лёгкое раздражение от того, что меня снова втягивают в этот коллективный интерес к новому учителю.

— Илья Викторович, это Люба, — говорит Нина Петровна, как будто это новое представление чемпионки мира по литературе. — Очень перспективная учительница биологии. Не замужем.

Хочется воткнуть каблук Нине Петровне прямо в её торчащую возле большого пальца косточку.

— Приятно познакомиться, — физрук улыбается и протягивает мне руку. Его рукопожатие уверенное, и он смотрит на меня с интересом. Я улыбаюсь в ответ, но в голове всплывает только одна мысль: Боже, теперь и у физрука начнётся своё маленькое шоу.

— Взаимно, — отвечаю я, осознавая, что этот взгляд с блеском в глазах у него явно не просто от дружелюбия.

— Ладно, мне пора, — добавляю я, стараясь выйти из кабинета, пока не завязалась очередная «теплая беседа».

— О, и мне тоже, — вдруг говорит Илья-как-его-там, подхватывая свою спортивную сумку. — Могу тебя проводить до выхода, раз мы всё равно идём в одном направлении.

Ну вот. Я чувствую, что теперь мне не отвертеться. Мы выходим из кабинета, идем по коридору, и я пытаюсь вести какой-то легкий разговор, чтобы хоть как-то разрядить ситуацию.

— Как вам первый день? — спрашиваю, всё ещё чувствуя легкое напряжение в воздухе.

— Отлично, — улыбается он. — Понравилась школа, и коллектив, кажется, тоже неплохой.

— О, у нас весело, — киваю я, — иногда слишком весело, как вы уже поняли.

Мы подходим к выходу, и как только я толкаю дверь, сразу вижу… Мирона. Он стоит у входа, ожидая меня, как всегда уверенный и спокойный, но в его взгляде появляется лёгкий холод, когда он замечает Илью-кажется-Викторовича рядом со мной.

— О, привет, — говорю я, подходя ближе. — Это это Илья, новый учитель физкультуры, — спешно добавляю я, пытаясь сгладить момент. — Сегодня его первый день и он пытается сбежать поскорее.

Что-то такое происходит, и очень стремительно, от чего становится очень неуютно.

— А это Мирон.

— Рад знакомству, — говорит Илья с лёгким кивком, но в его тоне я улавливаю что-то напряженное.

Мирон, вместо того чтобы пожать ему руку, просто кивает в ответ, как будто оценивает его. Я замираю, чувствуя, что в воздухе уже пахнет чем-то похожим на грозу.

Они смотрят друг на друга как… как старые враги.

— Ну, — начинаю я, пытаясь отвести взгляд от обоих и разрядить обстановку. — Нам пора ехать, правда, Мирон?

— Да, — отвечает Мирон, но его взгляд всё ещё направлен на Илью, как будто он готов к какому-то невидимому поединку.

— Тогда, до встречи, Илья Викторович, — говорю я с натянутой улыбкой, делая шаг к ступеням.

Физрук снова кивает, но я замечаю, что его глаза смотрят на Дорофеева холодно. Они оба выглядят так, будто только что вступили в безмолвный бой, и я оказываюсь где-то посередине этого напряжения.

Начинаю спускаться со ступеней, надеясь, что Мирон тоже прервёт свою дуэль взглядами и последует за мною.

Как только мы садимся в машину и трогаемся с места, я бросаю на него косой взгляд.

— Что это было?

— Что? — невинно спрашивает Мирон, но его губы сжаты, а взгляд всё ещё суровый.

— Вот эти скрещенные мечи с новым физруком.

Мирон слегка пожимает плечами, но я чувствую, что его злость далеко не прошла.

— Просто не люблю таких типов.

— Таких, как он? — я удивленно поднимаю бровь.

— Таких, которые слишком много улыбаются, — отвечает он, стиснув зубы, и я уже не могу сдержать улыбку.

— Да ладно тебе, — фыркаю я. — Он просто новый коллега, мы едва познакомились. Ты что, ревнуешь?

Мирон резко поворачивает голову ко мне, и его глаза сверкают.

— Не смешно, Кошка.

Я улыбаюсь, пытаясь разрядить ситуацию. Конечно, мне льстит его реакция, но в то же время я понимаю, что он явно не в восторге от моего нового коллеги.

И.… кажется, не всё просто так между ними. Что-то мне подсказывает, что они не только что познакомились.

Он слишком напорист.

Мне кажется, он меня сейчас на части разорвет — настолько его сексуальная энергетика сегодня с какой-то темной примесью.

— Мирон… — почти вскрикиваю, когда его зубы оставляют след на плече, а пальцы до боли сжимают грудь.

Он запускает пальцы мне в волосы, чуть сжимает и оттягивает голову немного назад. В глаза заглядывает — будто в душу смотрит.

— Мне же не надо напоминать тебе, чья ты теперь девочка, да, Кошка?

Ответа он не ждёт. Разворачивает меня и подталкивает к столу, укладывает грудью прямо на мои конспекты, а потом рывком стягивает с меня бельё и внедряется в моё тело одним глубоким, тугим толчком.

Я едва успеваю глотнуть воздуха, как перед погружением в воду, как он почти сразу срывается на бешеный темп. Ни на секунду не даёт не то чтобы доминировать, а даже быть на равных.

Мне остаётся только подчиняться и принимать его.

И мне это нравится, да.… но я ведь чувствую, что это не просто так.

Сегодняшний Мирон очень похож на того, что я видела на ринге. Огромный хищный безжалостный волк.

Только, это не бокс, а я не его соперник.

— И что это было? — спрашиваю, отдышавшись и смахнув с лица спутанные волосы, когда он кончает и наконец отпускает меня. — Или мы сегодня играем в большого и злого доминанта?

Дорофеев бросает на меня взгляд исподлобья, и в этом взгляде не искрит привычный мне юмор.

Он отталкивается от кровати и натягивает джинсы прямо на голое тело, а потом молча выходит на балкон.

— Так…. — набрасываю халат и иду за ним. Не нравится мне вот это всё.

Приоткрываю дверь и проскальзываю на балкон. С удивлением обнаруживаю, что Дорофеев держит в руках сигарету.

— Не знала, что ты куришь, — подхожу ближе и опираюсь рядом на подоконник локтями. Мирон стоит с голым торсом и даже мурашек на коже не видно от холода, хотя уже глубокая осень, и в приоткрытое окно тянет холодом.

— Иногда, — выпускает дым в потолок. — Редко.

Два отрывистых слова и снова молчание.

— Зайди в дом, Люба, тут холодно.

Смотрю на него внимательно несколько секунд, но решаю сейчас не совершать проникновение в его мозг. Разворачиваюсь и молча возвращаюсь в комнату.

Так дело не пойдет.

Подспудно я понимаю, что у всего этого есть связь с сегодняшним знакомством с новым физруком в школе, но всё же меня не устраивает, если он будет вот так превращаться в томного пластилина каждый раз, когда мимо будет пробегать какой-нибудь левый мужик.

Но, возможно, для этой вспышки на боксёрском солнце есть другая причина. И тогда я бы хотела о ней знать.

Дорофеев возвращается с балкона хмурый и падает на стул у обеденного стола. Ставлю заботливо перед ним чашку кофе и так же заботливо выгибаю бровь вопросительно.

— Прости, — поджимает губы, и кажется, что он это слово в муках родил, а не произнес.

— Маловато информации, — опускаюсь на стул напротив и смотрю выжидательно.

Мирон несколько секунд молчит, внимательно изучая взглядом плитку-фартук над столешницей напротив. Очень медленно делает глоток из чашки, а потом переводит взгляд на меня.

— Можешь не общаться в вашим новым физруком? — спрашивает ровно, но я понимаю, что за этой интонацией проделанная работа по самоконтролю.

— Почему? — тоже отпиваю из кружки. — Считаешь меня ветреной вертихвосткой, прыгающей по койкам накачанных парней?

— Нет, конечно.

— Тогда что за фигня, Мирон? Давай уже рассказывай. Вы с ним знакомы?

— Знакомы, — нехотя отвечает, а когда я продолжаю выжидательно смотреть, продолжает: — Мы были друзьями. Близкими. Вместе тренировались в молодёжном клубе больше пятнадцати лет назад. Однажды я переборщил в спарринге, пошёл не по правилам, заигрался, и он получил травму.

— И обиделся, что ли?

— Через три дня был отборочный, который дал мне билет в большой спорт. Илья, объективно, был более сильным бойцом, но не смог себя показать на отборочном из-за травмы. А для таких простых парней, как мы, такой шанс если и выпадает, то раз в жизни, понимаешь?

Внутри становится как-то холодно и сумрачно. Не по себе даже.

— Но ты ведь не специально сделал так, что тот травмировался? — спрашиваю осторожно.

— Нет, конечно. Но он винит меня.

— А ты? — смотрю ему в глаза. — Ты тоже винишь себя?

В ответ Мирон молчит, только хмурится и отводит глаза.

— Когда мы разговаривали в последний раз, после моей первой победы на большом ринге, Илья сказал, что однажды тоже отнимет у меня что-то, что будет для меня столь же важным, как тот шанс для него, — снова поворачивается и смотрит вроде бы спокойно, но в глубине его взгляда я вижу тревогу. — Так что… просто не общайся с ним без особой нужды, ладно?

Сама не знаю почему, но эти его слова сильно впечатляют меня.

Что-то подсказывает мне, что сейчас это был не просто разговор, и не перед каждым Мирон выворачивает душу. А именно это он сейчас и сделал.

И эта просьба…

В животе становится щекотно, когда до меня доходит ее суть.

“Что-то столь же важное”

Это.… это он обо мне?

Я прихожу к Наташке вечером, и она, как обычно, встречает меня с объятиями и тянет в кухню, где уже ждет бутылка белого вина, два бокала и тарелка с оливками и сыром. Умеет подготовиться моя подруга, хотя я позвонила ей буквально минут пятнадцать назад.

— Давай, рассказывай! — говорит она, едва я успеваю стянуть пальто и упасть на стул. — Судя по твоему тону по телефону и по лицу, опять жизнь чудесно подкинула тебе приключений?

Она ловко наливает вино в два бокала, одновременно успевая устроить между нами тарелку с оливками и ломтиками сыра.

Я вздыхаю. С чего начать-то? С того, что я почти врезалась в Илью, когда он неожиданно появился у моего кабинета в школе сегодня? Или с того, что теперь всё сложнее держать дистанцию, когда он как-будто ищет намерено встреч на переменах?

— У нас новый учитель физкультуры. Илья. Но, как оказалось, — я делаю паузу и беру бокал, чувствуя, как мне немного неловко даже говорить это вслух, делаю глоток и зажмуриваюсь от терпкости вина, — он не просто новый коллега.

Наташка подаётся вперёд, услышав мой многозначительный тон, опирается локтями на стол и выгибает бровь:

— Ну-ка, ну-ка. Интересно. Он на тебя глаз положил или что?

— Наташ, — закатываю глаза и делаю ещё глоток вина, чтобы осмелиться продолжить. — Он когда-то был лучшим другом Мирона. Они вместе тренировались, были близкими друзьями, а потом.… что-то пошло не так. Илья на него жутко обижен и считает, что именно из-за Мирона его карьера так и не началась. А теперь он работает у нас в школе.

— Ох, нифига себе поворот! — Наташка откидывается назад, и я вижу, как у неё сразу загорается искра интереса. — И что, теперь он активно к тебе подкатывает, зная, что ты с Мироном?

— Вот именно, — вздыхаю я, машинально крутя бокал в руках. — Потому, думаю, и подкатывает. Сначала просто улыбался и вежливо здоровался. Потом стали с ним пересекаться удивительно часто: то в учительской, то у методиста. Сегодня вот снова подошёл ко мне, предложил как-нибудь выпить кофе после работы. Вроде как просто поболтать.

— О-о-о-о, — Наташа хитро улыбается, потом подаётся вперёд, чуть прищурив глаза. — Он что, хочет вывести тебя на «общение», чтобы отомстить Мирону?

— Да кто его знает! — восклицаю я, чувствуя, как внутри снова поднимается волнение. — Как будто Илья специально разжигает эту ситуацию. Какое ему дело до меня вообще? Ведь он знает, что я с Мироном, и всё равно продолжает свои… ухаживания. Как будто специально мне демонстрирует, что ему всё равно.

— Ухаживаниями это не назовёшь, знаешь ли, — задумчиво отвечает Наташа, отхлебнув глоток вина и крутя ножку бокала. — Это просто план «Месть по всем фронтам».

— И что мне делать? — обессиленно опускаю руки. — Мирон уже после той встречи с ним ходил злой, будто бы готов был ринуться на ринг, чтобы Илью просто уничтожить. Он просил держаться от него подальше, и я пыталась, но Илья постоянно находит способ появиться, когда я этого не жду.

Наташа хмыкает, поднимает бокал и пристально на меня смотрит.

— Значит, он всё ещё обижен. — Она качает головой. — Ну, если Илья задумал таким образом зацепить Мирона, то он явно не успокоится.

— Вот-вот, — киваю я, чувствуя, что Наташа попала в точку. — Мирон на взводе из-за него, это видно. Я просто не знаю, как не попасть между ними. Если Илья будет продолжать, рано или поздно Мирон… я не знаю. Не хочу нагнетать, но ведь именно этого Илья и добивается, кажется.

Я сжимаю виски и тру их с усилием. От бесконечного напряжения по вечерам уже болит голова. Я вижу, как Мирон с каждой нашей встречей всё более хмурый и напряженный, но сказать ему, что ему кажется и всё на самом деле нормально, я не могу.

Потому что ему не кажется.

Физрук вроде бы не делает ничего такого за что бы я могла его твёрдо поставить на место, но… я чувствую это давление. Моменты, которые заставляют меня оправдываться перед самой собой.

То в столовой ко мне подсядет. Не говорить же ему, чтобы пересел — это будет весьма странно. То на совещании, пока коллега копошилась в своих документах на входе, рядом уселся Илья. То внезапно оказалось, что мы дежурим на переменах в одном коридоре.

— Хочешь совет? — Наташа смотрит на меня с серьёзным видом.

— Валяй, — киваю я, чувствуя, что она явно задумала что-то дельное.

— Во-первых, просто покажи Илье, что ты абсолютно, полностью и окончательно за Мирона. Что ты в курсе их конфликта и выбираешь своего чемпиона. Сделай так, чтобы этот его план «псевдопокорения» даже не имел шанса начаться. Во-вторых, предупреди Мирона, что тебе не нравится его присутствие рядом. Пусть знает, что ты честно пытаешься всё прекратить.

— А если это его только разозлит и раззадорит ещё больше? — спрашиваю я, в ужасе представляя, что может произойти, если Мирон снова увидит Илью рядом со мной. Или я просто заведу об этом разговор.

Наташа делает паузу и смотрит на меня с вниманием:

— Люба, Мирону важно понимать, что он тебе действительно нужен, а не бояться, что кто-то просто возьмет и уведет тебя. В конце концов, чем крепче вы держитесь друг за друга, тем труднее вам навредить. Старый враг решил, что ты — это брешь Мирона. А ты стань его силой. Если, конечно, тебе это надо.

Надо ли мне это?

Надо.

Потому что с каждым днем я понимаю, что Дорофеев для меня тоже “что-то столь же важное”.

И да, я не хочу быть его брешью.

Я хочу быть его силой, как говорит Наташка.

Только как же мне всё сделать правильно, а не хуже?

На улице сегодня пасмурно, и уже после седьмого урока появляется ощущение, что вечереет. Работы много, скоро конец четверти, куча контрольных и лабораторных непроверенных лежит, так что я сегодня до вечера на работе.

Я наливаю себе чай и погружаюсь в привычную бумажную рутину, когда внезапно слышу стук в дверь. Поднимаю голову и вижу Мирона с ворохом новогодних плакатов под мышкой. Его ухмылка — та самая, хулиганская, заставляет меня и вздохнуть, и улыбнуться одновременно.

— Ну что, Кошка, готова к марафону декораций? — говорит он, подходя ближе. — Игорь сказал, это надо в школу завезти, они там у нас дома с двумя парнями и тремя девчонками наваяли целую кучу.

— Только если ты будешь моим напарником, — хихикаю, облокачиваясь на стол. — В противном случае мне тут до ночи висеть.

Он закрывает за собой дверь, кладет плакаты на парту и осматривает кабинет, как бы прикидывая, с чего бы начать.

Толстовка подчеркивает его плечи, джинсы сидят идеально, как будто их шили на заказ. Но, зная, чем он занимается, понимая, что это так и есть в последнее время — заключённый контракт с известным брендом явно не прошёл для него бесследно.

— Кстати, как продвигается твой контракт? — спрашиваю я, раскладывая снежинки и гирлянды, которые я принесла для класса. — Ты ведь теперь, как я понимаю, целая звезда спортивной одежды?

Он закатывает глаза, разворачивая гирлянду и фыркает:

— О да, целая звезда, — говорит с наигранным высокомерием, а потом пожимает плечами. — Новый контракт недавно заключен окончательно. Юристы всё проверили — меня устраивает. На следующей неделе — съёмка для новой коллекции, и, честно говоря, терпеть не могу такие дела. Два дня фотосессий и «давайте-ка ещё раз, и ещё раз» — проще два часа ринга отработать.

— Но твоему имиджу эта коллаборация ведь на пользу? — Я усмехаюсь, представляя его выражение, когда стилисты вокруг него суетятся, чтобы уложить волосы или поправить манжеты.

— На пользу, но это мучение, — с серьезным видом качает головой Мирон. — А как ты, с контрольными справляешься? Мелкий говорит, у них по всем предметам сейчас завал с этими контрольными и проверочными.

— Тону, — пожимаю плечами, разглядывая гирлянды. — Это ещё не конец четверти, а уже проверяю работы ночами, плюс готовлю выставление оценок. По классу отчётность. Один только анализ воспитательной работы чего стоит. С ума сойти можно. А ещё мероприятия новогодние.

— Бедная Кошка, — говорит он с той лёгкой иронией, в которой всё-таки слышится забота. — Ну вот, я здесь, твой герой-спаситель. Давай-ка повесим это чудо.

Я отступаю к окну, развешиваю снежинки, а он закрепляет гирлянды вдоль стены. Через минуту оборачиваюсь — Мирон стоит рядом, вдруг притягивает меня к себе, и его руки крепко обвивают мою талию. Глаза у него сверкают той самой лукавой искрой, от которой я сама начинаю светиться изнутри. И пока я пытаюсь вспомнить, где я и что нужно сделать, он наклоняется и целует меня — сначала мягко, потом настойчивее.

Я мгновенно погружаюсь в его поцелуй, его руки скользят по моей талии, крепко прижимая меня к моему учительскому столу. Горячая ладонь опускается на бедро и, огладив колено, ныряет под юбку.

На секунду мне даже становится всё равно, что мы в школе.

Но потом я вспоминаю, где нахожусь, и пытаюсь отстраниться.

— Мирон…. — шепчу, чуть отталкивая его. — Мы ведь в школе, может кто-то зайти…

— Все давно ушли, Кошка, — отзывается он тихим, но решительным голосом, прервав поцелуй всего на секунду, будто мои слова его совсем не касаются. — Тут только ты допоздна работаешь и сторож.

И снова я погружаюсь в его объятия, в тепло его рук. Он ловко скользит ладонью ниже, а его поцелуй становится ещё глубже. Я уже не могу ни на чем сосредоточиться, кроме как на его руках и его губах, и я вдруг слышу щелчок замка — кто-то открывает дверь.

Мы резко отстраняемся друг от друга и оглядываемся, но лишь видим, как дверь закрывается обратно. Я нервно отодвигаюсь, поправляю волосы и приглаживаю рубашку, чувствуя, как сердце колотится. Оно вот-вот из груди выпрыгнет.

— Видишь? — говорю ему с тревогой в голосе. — Я же говорила, что здесь не место. Кто-то увидеть может!

— Ну и что? — невозмутимо пожимает плечами Мирон, будто это совсем не его дело. Его спокойствие, раздражение кажутся почти нарочитыми. — Никто ведь ничего не видел.

— Это тебе всё равно, а мне — нет! — Чувствую, как внутри закипает злость. — У меня работа, это школа, здесь ученики, коллеги! Мне важна моя репутация, а ты…

Мирон смотрит на меня, выражение его лица становится жестче.

— Репутация? — спрашивает он ледяным тоном. — Или репутация перед новым физруком?

Его слова кажутся холодными и резкими, как пощёчина. Внутри меня вспыхивает злость, я просто не могу поверить, что он только что это сказал.

— Ты что, серьезно? — мой голос дрожит от смеси гнева и обиды. — Ты ревнуешь, Мирон? То есть ты намерено…. Ты….

Я буквально задыхаюсь от эмоций, не могу связно сказать то, что пульсирует в голове. Его претензия обжигает.

Как недоверие! Недоверие мне!

— Кошка, ты сама всё знаешь, — говорит он, а в голосе столько льда, что мне и самой становится холодно. — Этот человек не просто твой коллега. А ты ведешь себя, как будто я не прав.

— Прав ты или нет, это не имеет значения, Мирон! — мои слова становятся громче, и я ощущаю, как всё больше начинаю злиться. — Мне важно мое имя, мне важно, чтобы мои ученики не видели меня в такой ситуации, а тебе всё равно. Ты решил устроить демонстрацию на условном поле соперника, чтобы показать, кто тут альфа-самец?!

Он сжимает кулаки, его дыхание тяжелое, желваки натягиваются. В какой-то момент он просто разворачивается и направляется к двери, не говоря ни слова.

— Прекрасно! — восклицаю я вслед, когда он уже на пороге. — Если тебе плевать на всё это, ты можешь вообще не приходить!

Он на секунду останавливается, оборачивается с той же мрачной решимостью, которую я видела у него на ринге, но ничего не говорит. Я отворачиваюсь к доске и только слышу, как он выходит и закрывает за собой дверь.

Никогда не думала, что тишина может так засасывать. Давить на уши и вызывать странное чувство, будто сейчас случится что-то плохое.

Наверное, современный человек настолько привык к постоянному фоновому шуму — от звуков проезжающих машин за окном до почти не воспринимаемого уже гула холодильника, что полная тишина уже вызывает странную тревогу. Ты оказываешься наедине со своими мыслями и не можешь отвлечься, сбежать от них. Их шепот заполняет всё пространство.

Я сижу на балконе, закутавшись в плед, с чашкой горячего чая в руках. Электричество снова отрубили, и мир будто провалился в глухую глубокую яму. Тихо и темно.

Цепляю пальцем экран смартфона, чтобы в очередной раз убедиться, что новых сообщений нет.

От него нет.

И в груди так стягивает неприятно, жмёт до боли.

Чёрт, я, кажется, влюбилась…

Злюсь за эту ревность, за то, что ему плевать на мою репутацию. Закипаю от этого просто, но.… скучаю.

В носу щекотно становится.

Реветь не хочу. Не хватало еще!

Но… эх….

Свет включается внезапно, и звуки обычного быта врываются в пространство, разрушая эту стоячую, словно болото, тишину.

Жмурюсь от вспыхнувшего в кухне света и плотнее кутаюсь в плед. В этой ожившей цивилизации чувствую себя рыбой, выброшенной на берег.

Чай быстро остывает на лоджии, а холодный я не люблю. Поэтому, вздохнув, выбираюсь из кокона и возвращаюсь в квартиру. Выливаю чай в раковину и мою кружку, ставлю её на сушилку, а сама иду в спальню. Хочется забраться под одеяло и проснуться весной вместе с голодными медведями.

Я даже новогодней суеты, которую обычно очень жду, не хочу. За праздничный классный час ещё не садилась, даже не знаю, что и придумать оригинального.

Гашу свет в прихожей, беру под мышку Касю и заползаю под одеяло. Но едва умащиваюсь на подушке, как сердце взрывается бешеным стуком от грохота в подъезде прямо у меня под дверью.

Резко сажусь на кровати, чувствуя, как под волосами возникает испарина. Мало ли кто там… А дверь у меня, мягко говоря, не самая надёжная. Замок Мирон сменил, но сама дверь тонкая, деревянная — так себе защита. От новой я всё отнекивалась, когда Мирон просил меня связаться с доставкой и сказать, когда мне удобно, чтобы привезли и установили.

Грохот повторяется, заставляя меня замереть. Кася спрыгивает с кровати и начинает громко мяукать.

— Да тише ты, — подхватываю её на руки.

И тут стук раздается уже в мою дверь.

— Люба… — слышу из-за двери голос Мирона и сначала выдыхаю, а потом вся вспыхиваю.

Угроза за дверью не моему телу, так сказать, а сердцу.

На цыпочках, прижав недовольную кошку к себе, подхожу к двери и смотрю в глазок. В свете тусклой подъездной лампы видно плохо, но в том, что это точно Дорофеев, сомневаться не приходится.

Стою у двери, прислонившись к ней, сердце колотится, как будто вот-вот выскочит из груди. Глубокий вдох, и, наконец, поворачиваю ключ.

Передо мной Мирон. Он стоит, чуть наклонившись и придерживаясь за косяк двери. Как будто ему требуется опора. И тут я осознаю, что он.… пьян. Причём конкретно так.

— Люба.… — голос его звучит мягко, но гласные необычно тянет.

А потом он оступается и опасно кренится в сторону лестницы.

— Мирон, ты…. — я хватаю его за руку, чтобы не дать упасть. — О, боже мой! Ты вообще как сюда добрался?

Он покачивается, ухмыляется легкой виноватой улыбкой, потом делает шаг и практически падает мне в объятия.

— Сам. Шел и думал… что, если ты меня… не простишь, — бормочет он, а я понимаю, что его вес ощутимо больше, чем я могу выдержать, но ему всё же удается сохранить вертикальное положение. Ну, условно вертикальное.

— О, ну давай, заходи уже, — подхватывая его под руку и тащу внутрь квартиры. Едва мы преодолеваем порог, он тяжело вздыхает и неуклюже обнимает меня, как будто уцепился за что-то дорогое и не хочет отпустить.

— Люба… — шепчет он, и есть что-то в этом пьяном шёпоте такое…. от чего у меня внутри всё в узел стягивает. — Я был идиотом. Говорил всякую чушь. Это потому что… чертовски ревную. Понимаешь?

Я замираю, пока он продолжает, не разжимая объятий. Его руки теплые и крепкие, и я чувствую его дыхание, забитое фруктовой жвачкой, на своём лице. Запах алкоголя смешивается с этой жвачкой и его знакомым ментоловым запахом, от чего внутри всё переворачивается.

— Мирон, ты не в себе, — говорю тихо, но он только покачивает головой.

— Не ревновал… так… никого. Никогда. Ни к одной… Ты что, не понимаешь? — он наклоняется ко мне, его глаза серьезные, хотя и затуманенные. — У меня крыша едет… от этой… чертовой ревности. И любовь…

Я смотрю на него, не в состоянии произнести ни слова. У меня, похоже, словарный запас исчез — настолько поразили его слова.

— Люблю тебя, Кошка, — говорит он тихо, и мне кажется, что всё вокруг вдруг замирает. Мирон говорит это, а потом медленно тянется к моим губам, и я чувствую, как внутри всё вспыхивает.

Он целует меня, сначала нежно, но потом его поцелуй становится глубже и горячее, и мне кажется, что я сама теряю почву под ногами. Его руки сильные, крепкие, он снова прижимает меня к себе, и на мгновение я забываю, что он в стельку пьян вообще-то.

Мирон тянет меня в спальню, и я иду за ним, чувствуя, как его пальцы слегка касаются моих рук, плеча, потом тянутся ниже, как будто он не хочет отпускать меня ни на секунду. Мы падаем на кровать и продолжаем целоваться.

Дорофеев кажется более медленным, более тяжелым, чем обычно, но тем не менее, алкогольное опьянение совсем не влияет на его…. хм…. эрекцию.

— Сейчас, Мирон, подожди секундочку, — вспоминаю вдруг я. — Дверь надо закрыть….

Он что-то бормочет в ответ, а я быстро выползаю из-под него и бегу в прихожую. Запираю дверь в замок, возвращаюсь в комнату, предвкушая продолжение, но тут меня встречает неожиданное зрелище. Мирон уже растянулся на кровати, полуразвалившись на подушках, и…. мирно посапывает.

Заснул. Любовничек, блин.

Да так крепко, что, кажется, его и из пушки не разбудить.

Я смотрю на него, качаю головой и внезапно не могу сдержать улыбку.

— Ну конечно, — шепчу, подходя к кровати и присаживаясь рядом.

Смотрю на его лицо, на расслабленные во сне черты, и вся моя злость на него куда-то улетучивается. Он спит крепкое, не хмурится, как обычно, и похож на мальчишку.

— Спи, мой грозный боксер, — говорю, накрывая его одеялом и слегка проводя рукой по его колючим волосам.

Забираюсь под одеяло рядом и, устроившись на край кровати, выдыхаю с облегчением. Дышать будто легче становится.

— Я тоже тебя люблю…. — шепчу негромко, сама с удивлением смакую на языке свою признание.

Мирон

Просыпаюсь от ощущения, что в голове раздается бой барабанов — похмелье даёт о себе знать на все сто. Я даже не вспомню сходу, сколько влил в себя. Да что там — я не помню, как догрёб вообще до кровати.

Распахиваю глаза и понимаю, что я не в своей спальне. На секунду возникает легкая паника — мне совсем не хочется осознать вдруг, что ночью я был с какой-то левой бабой. Это было бы крайне хреново. Но я быстро понимаю, что это квартира Любы.

Она аккуратно уложила меня на её кровать, а рядом лежит одеяло, которое, видимо, натянула, пока я беспробудно дрых.

Подтягиваю подушку и глубоко вдыхаю, втягивая ее охрененный запах. Шампунь, духи или она сама так пахнет — неважно. Важно, что я кайфую.

Поднимаюсь с кровати, качаясь, будто пьяный матрос, и тащусь в ванную, чтобы хоть немного прийти в себя. Вода холодная, пробирает до костей, но помогает сбросить остатки тумана в голове. Проводя мокрой ладонью по лицу, ловлю себя на мысли, что впервые за много лет, несмотря на дикое похмелье, просыпаюсь с таким чувством спокойствия. Вот бы так всегда.

Саму Любу нигде не обнаруживаю.

Чёрт, оно-то и времени — начало десятого. Кошка давно на работу упорхнула. Меня будить не стала — моя заботливая девочка.

На кухне, к моему удивлению, меня ждет завтрак. Омлет и тосты, аккуратно накрытые крышкой, а рядом стоит термокружка с кофе.

Улыбаюсь, не веря, что кто-то специально для меня оставил всё это. И рядом лежит записка: «Позавтракай и приходи в себя. Увидимся позже». Всё просто, но чёрт возьми… у меня в груди становится так тепло, что хочется сжимать эту записку в руке и оставить её себе как талисман.

Сажусь за стол и начинаю завтракать. В её квартире просто, но как-то уютно, ощущение такое, что можно просто расслабиться и кайфовать.

Пью кофе, и, пока тепло расползается по телу, всё больше накатывает мысль, что я бы хотел остаться здесь надолго. Постоянно видеть Любу, знать, что она рядом — и не только в моей голове. Я бы хотел, чтобы она каждое утро была здесь, рядом, с её чашкой чая и этой привычной серьёзностью.

Как-то тихо осознаю, что влюбился в неё, по-настоящему.

А лучше забрать ее к себе. И кошку эту её зловредную, которая меня почему-то признала, хотя, если судить по её вечно недовольной усатой морде — одолжение невиданное сделала.

— Забрать вас можно? — подмигиваю Касе, которая сидит на холодильнике и смотрит на меня, не мигая, с какой-то особой царской величественностью. — Подружишься с Линдой, не ссы, усатая.

Её кошачьему величеству, кажется, столь невысокие речи совсем не к душе, поэтому она поворачивается ко мне задом и демонстративно садится носом к стене.

— Ой, да ладно. Смотри, какие мы гордые.

Вот бля буду, она мне фыркнула в ответ.

Не спеша доедаю завтрак, убираю за собой и замечаю, что кран на кухне немного подтекает. Как истинный мужчина, считаю, что должен это поправить. Можно, конечно, позвонить сантехникам, но должен же я впечатлить свою женщину, ну?

Лезу под раковину и через несколько минут кран работает как новенький.

Собираюсь и еду домой, но ощущение тепла и покоя где-то за грудиной не отпускают.

Кажется, у нас с ней может получиться общее будущее. Я бы хотел.

Как только захожу в квартиру, меня встречает Игорь, закутавшийся в плед и с чашкой чая в руках. Он явно приболел — щеки красноватые, взгляд уставший.

— Эй, ты чего не в школе? — стаскиваю куртку и закидываю её на вешалку в прихожей.

— Температура с утра поднялась, — отвечает он, покашливая. — Классная позвонила и сказала, что лучше сегодня дома остаться.

Я прикладываю ладонь ко лбу, проверяя температуру. Слегка горячий, но не критично.

— Хорошо, что дома остался. Отдыхай, если что-то нужно, зови, — говорю ему и пока чешу за ухом Линду, замечаю, что сын смотрит на меня с каким-то особым интересом.

— Пап, а у тебя с нашей классной что-то? — наконец спрашивает он, и я понимаю, что этим вопросом он, скорее всего, готовился меня поймать.

— Ну…. — я делаю паузу, не зная, как начать, но решаю, что сейчас самое время быть честным. Ещё и Линда смотрит так серьезно, ну типа “да-да, кожаный, давай выкладывай, что у тебя с этой самочкой”. — Да, Игорь, у нас с ней что-то. Вернее, у меня… Ну и неё, думаю, тоже. И я, похоже, влюбился.

Признаться, напрягаюсь. Кто его знает, как малой отреагирует. Он никогда особено-то не ратовал, чтобы я бабу домой привёл. Нам и вдвоём хорошо было. А если ласки ему не хватало, к бабе Шуре топал.

Игорь молчит, но глаза его светятся любопытством и одобрением, даже какой-то гордостью.

— Она правда крутая, — говорит он наконец, кивая и прижимая плед. — Мне нравится, что она тебе нравится.

— Правда? — Я с облегчением вздыхаю, стараясь не показывать, насколько важны для меня его слова. А то ещё зазнается пиздюк.

— Конечно, пап. Если она тебе дорога, мне это только в плюс, — говорит он с серьезностью, которая неожиданно меня трогает. — Она же училка только в школе, а дома она как все нормальные, да?

— Абсолютно как все нормальные, — смеюсь я. — Игорь, ты не представляешь, как это важно для меня. Я хочу, чтобы у нас с ней было не просто так. Хочу, чтобы мы могли стать семьёй.

Он на секунду задумывается, а потом добавляет:

— Пап, если тебе с ней хорошо, то это главное.

— Я б тебе предложил со мной за кольцом сгонять, но ты совсем расклеился.

— Ой не-е-е-е, — кривится мелкий. — Тут уж сам давай как-то.

— Сам так сам, — пожимаю плечами и понимаю, что надолго эту идею я отложить не смогу.

Вот переоденусь и поеду в ювелирный.

Вечером я сижу на диване с ноутбуком на коленях, пытаясь вникнуть в новые условия контракта, которые прислали юристы. Съёмка завтра, и хочется убедиться, что всё в порядке, но мысли постоянно ускользают в сторону. В сторону Любы. Мы должны были встретиться вечером, но, как оказалось, к ней приехала сестра.

“Мирон, не сердись, — пишет сообщение. — Хочешь, приезжай к нам”

Конечно, я не сержусь. Как будто я способен на неё злиться. Но решаю не ехать, чтобы не мешать им — пусть пообщаются спокойно. Люба много рассказывала о сестре, что у той сейчас большие перемены в жизни. Так что, что я там делать буду?

Отвечаю ей коротко: «Общайтесь, Кошка. Не буду мешать».

Но вечер от этого кажется пустым. Я уже привык, что она рядом — её голос, её взгляд, запах.

Весь вечер то сериал смотрим с мелким, то выхожу на короткую пробежку, чему Линда не сильно рада, потому как приходится составить мне компанию, то что-то там колдуем с Игорем на кухне.

Перед сном снова достаю бархатную коробочку с кольцом и пялюсь, улыбаясь как дурак.

Ей же понравится?

Должно понравится. Я старался, когда выбирал.

Не откажет же?

А что если скажет, что рано и всё такое?

Блядь, чувствую себя как малолетка. Забыл уже, когда неуверенность так царапалась внутри. Да и не помню вообще такого — все решения всегда принимал быстро, сходу. Всегда был в них уверен.

Я и сейчас абсолютно уверен в том, что собираюсь сделать. Но будет ли так уверена Люба?

Ложусь на диван, потянувшись за телефоном. Пальцы сами собой открывают нашу переписку. Прокручиваю вверх, перечитывая наши разговоры, и, прежде чем успеваю себя остановить, пишу:

«Как сестра? Уже наболтались?»

Ответ приходит почти сразу.

«Да, разговариваем. Она сейчас в душе. Всё норм. Вы как?»

Я улыбаюсь, представляя, как она сидит где-то у себя на кухне, может, с кружкой чая, или на кровати, скрестив ноги. Её лицо, её волосы, чуть растрёпанные после долгого дня…

«Скучаю», — набираю я, даже не задумываясь. Как пацан сопливый, ей-Богу. Но чёто так по приколу, так хорошо мне.

Она читает и молчит пару секунд, прежде чем отвечает:

«Я тоже.… сильно».

От этих слов внутри разливается тепло, и я решаю немного поддразнить её.

«Сильно? А насколько сильно? Сиськи пришлешь?»

Ответ приходит спустя пару минут.

«Хватит дразнить, боксер. Сильно настолько, что хочу видеть тебя прямо сейчас»

И вот теперь мне не остановиться.

«Если я приду сейчас, мы снова не сможем держать себя в руках, Кошка. Твоей сестре это надо?»

На другой стороне явно тишина, а потом приходит ответ:

«Ахах, ты прав. Зачем шокировать человека»

Я улыбаюсь, чувствуя, как настроение поднимается. Дразнить её — особое удовольствие, и я знаю, что она не останется в долгу.

«Так где сиськи?»

Её ответ заставляет меня выдохнуть чуть сильнее, чем я ожидал.

Потому что уже через секунду на весь экран вылетает фотка её охрененной груди в черном лифчике.

Ну кайф же какие… Хочется языком экрана телефона коснуться.

Сжимаю телефон крепче в ладони, понимая, что кое-кому скоро придётся идти спускать пар в душ, если мы продолжим.

Наконец я решаю немного сбавить обороты, чтобы реально не сорваться и не поехать к ней прямо сейчас.

«Ты меня до греха доведёшь. Ладно, завтра покажу тебе сюрприз. Тебе должно понравиться»

Она отвечает с намёком:

«Теперь интригуешь. До завтра, чемпион»

Улыбаюсь, откладывая телефон, и понимаю, что уже жду завтрашнего дня. Съёмка — ерунда, просто формальность, которую нужно пережить, чтобы потом встретиться с ней.

Я уже представляю, как она посмотрит на меня, когда увидит мой сюрприз. Пусть только попробует не сказать да — сожру, блин.

Утром я просыпаюсь с лёгким волнением, которое, честно говоря, мне не свойственно. Обычно день начинается с тренировок или дел, требующих полного фокуса, но сегодня всё иначе. Сегодня съёмка — да, я её не люблю, но потом встреча с Любой. В голове уже готов сценарий, как всё должно пройти. И главное — кольцо со мной.

Еду на съёмку в хорошем настроении. Чувствую себя спокойно, даже немного предвкушаю момент, когда смогу показать Любе, что хочу быть с ней всерьёз и надолго. Кольцо лежит в маленькой коробочке в кармане моей куртки, и я то и дело проверяю, на месте ли оно. Глупо, но мне кажется, что так я держу под контролем хоть что-то.

Съёмка проходит в одном из крупных торговых центров. Сначала всё идёт по плану: стилисты, визажисты, разговоры с режиссером. Всё это уже привычная рутина, которая давно перестала меня удивлять. Бесит — да, но что поделать. Рекламные контракты приносят хорошие деньги, работают на мою репутацию.

Но внезапно, в процессе, объявляют, что часть фотосессии будет проходить в коллаборации с блогерами.

Как только слышу, что среди блогеров будет Алёна — та самая девушка, что подходила ко мне и Любе возле спортзала, — внутри что-то ёкает неприятно. Её-то тут не хватало. Помню, как Люба тогда закатывала глаза, а я старался не обращать на это внимания. Ситуация выглядела смешной, но сейчас, когда понимаю, что буду работать с этой девушкой, настроение немного портится.

Алёна появляется через минут десять. Она эффектная, нельзя не признать: яркий макияж, блестящий спортивный костюм, сделанные локоны. Сразу кидается ко мне, как будто мы старые друзья.

— Мирон! Как приятно работать с тобой! — говорит она и кладёт руку мне на предплечье, будто это вообще норма между незнакомыми по сути людьми.

— Взаимно, — коротко отвечаю, стараясь не выдать раздражения.

Начинается съёмка. Первые кадры проходят нормально, хотя Алёна то и дело перебарщивает: ближе прижимается, чем нужно, специально улыбается так, будто это не фотосессия, а свидание. Её движения кажутся мне слишком наигранными, но режиссёр доволен.

— Отлично, ребята! Просто супер химия! — говорит он, хлопая в ладоши.

А я лишь хмурюсь, стараясь не подавать вида. Контракт есть контракт, нужно отработать, но это явно не мой любимый сценарий.

На финальных кадрах ситуация выходит из-под контроля. Алёна решает, что надо использовать каждую возможность, и буквально прижимается всем телом ко мне, обнимает за шею так, словно мы пара, а не участники съёмки. Камера щёлкает, режиссёр восторгается, но я ощущаю, как внутри закипает злость.

И тут, в самом конце, когда уже кажется, что хуже некуда, она встаёт на носки и целует меня. Быстро, мимолётно, но достаточно, чтобы это выглядело нарочито. Я машинально отстраняюсь, сдерживая раздражение, но режиссер снова хлопает в ладоши.

— Браво! Это был идеальный финал!

Я выдыхаю, собираясь высказать Алёне, что она перешла все границы, но тут мой взгляд падает на противоположный конец павильона. Напротив, в зоне кафе, я вижу Любу. Она стоит с бумажным стаканчиком кофе в руках, взгляд её направлен прямо на нас. Я замечаю, как её лицо меняется. Она сжимает губы, отворачивается и, кажется, делает шаг назад, словно собираясь уйти.

Мое сердце замирает, а потом начинает колотиться как бешеное. «Чёрт.…» — проносится у меня в голове. Всё идёт не так, как я планировал.

Провожая сестру, я с трудом скрываю грустную улыбку. Она собирается уехать на три месяца со своим новым мужчиной, и я точно буду скучать. Но пусть оторвётся, ей давно пора. Слишком много лет она прозябала в эмоциональном болоте — дом-бизнес-скучный муж, который в итоге изменил ей, а потом ещё и сказал, что она сама во всём виновата — слишком холодная.

Мы долго обнимаемся, прежде чем она садится в такси, и я машу ей вслед, обещая скоро позвонить.

Солнце уже начинает садиться, но я полна предвкушения. Сегодня встреча с Мироном. Не знаю, что за сюрприз он задумал, но это заставляет сердце чуть быстрее биться. Последние дни с ним кажутся мне как будто застывшими между радостью и тревогой. Я чувствую его, как никогда раньше, но всё равно остаются эти нити, которые тянут нас обратно к нашим ссорам, ревности, недомолвкам.

Я еду в торговый центр на маршрутке, прислонившись к стеклу. На улице моросит дождь, капли стекают вниз длинными полосами. Люди вокруг разговаривают, смеются, а я всё думаю о Мироне.

Как он там на своей съёмке? Ему, конечно, проще отработать несколько часов на ринге, чем парочку перед камерами. Улыбаюсь, представляя, как он наверняка ворчит про стилистов и позирование.

Когда подъезжаю к торговому центру, уже темнеет. Люди спешат укрыться от дождя, зонты мелькают, как маленькие цветные купола. Захожу внутрь, слышу, как мои каблуки звонко стучат по плитке.

Цепляю стаканчик кофе на первом этаже и топаю к лифту, но он оказывается занят, так что я поднимаюсь по эскалатору, поправляя шарф и делая первый обжигающий глоток.

Мирон сказал, что встретит меня в кафе на третьем этаже, и я с предвкушением поднимаюсь, уже представляя, как мы будем сидеть за столиком с горячими напитками. Возьму горячий шоколад с маршмеллоу — в такую погоду идеально. И чизкейк. Банановый.

Но внезапно мой взгляд цепляется за яркий свет и движение на четвертом этаже. Это зона, где проходят съёмки, и я останавливаюсь, поднимаясь чуть выше. Вижу камеры, декорации, людей в яркой спортивной одежде. Моё любопытство побеждает.

«Ладно, посмотрю немного, а потом пойду вниз», — говорю себе, шагнув ближе к ограждению.

Мирон в центре внимания. Его фигура выделяется среди других — высокий, уверенный, в спортивной форме, которая подчёркивает его сильное рельефное тело. Такой серьезный, сосредоточенный, совсем не тот Мирон, что на ринге или дома.

Но моя улыбка исчезает, когда я вижу её. Та самая блогерша Алёна, с которой мы сталкивались возле спортзала. Я сразу её узнаю — она явно старалась произвести впечатление ещё тогда.

Кажется, съёмка у них общая. И мне Мирон об этом сказать забыл…

И сейчас эта девица не отстаёт: кокетливо смеётся, легко касается его плеча, кладёт руку ему на грудь. Мирон сначала реагирует спокойно, но я вижу, как его челюсти сжимаются.

Внутри меня начинает расти тревога. В желудке появляется неприятное чувство жжения, а по плечам бегут колючие мурашки.

«Это просто работа, Люба», — пытаюсь убедить себя. Но когда Алёна буквально льнёт к нему всем телом для кадра, это тревожное чувство становится реальной болью.

И вот кульминация. На последнем кадре она неожиданно вскидывает голову и целует его. Прижимается губами к его губам с таким творческим вдохновением, что просто прям бомба для съёмки, ага.

Быстро, но намеренно. Это не часть сценария, это её игра. Мирон отстраняется, что-то говорит ей, но я уже ничего не вижу. Всё вокруг становится словно размытым, как будто меня окунули в ледяную воду.

Я сначала замираю, чтобы протолкнуть вдох в лёгкие, а потом разворачиваюсь и почти бегу к эскалатору. Сердце стучит так громко, что кажется, будто его слышит весь торговый центр.

— Блин, блин, блин.… — бормочу я, не сдерживая слёз, которые подступают к глазам.

Оказавшись на улице, сразу ловлю такси, не думая, куда ехать. Сажусь, и только после того, как водитель спрашивает адрес, называю школу.

Там сейчас никого. Тишина. А мне она и нужна.

Кабинет встречает меня той самой ожидаемой тишиной. Здесь всегда кажется безопасно, как будто за дверью остаётся весь остальной мир. Запираю дверь, ставлю сумку на стол и облокачиваюсь на него, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Внутри пустота и боль. Я чувствую себя глупо, униженно.

Как будто ушат с помоями вылили на голову.

— Это просто работа, — повторяю я вслух, пытаясь убедить себя. Но воспоминание о том, как она прижималась к нему, как смотрела на него, как… целовала… это сводит с ума.

Слезы льются непрерывно, и я не могу их остановить. Опускаюсь на стул, закрываю лицо руками и просто плачу. В груди тяжело, дышать трудно.

Почему это так больно? Разве можно столько эмоций испытывать к одному человеку?

И тут раздаётся стук в дверь. Резкий, но не громкий. Я замираю, не сразу понимая, что делать.

Стук повторяется.

— Люба, можно? — голос Ильи Викторовича, нового физрука, доносится из-за двери.

Черт, почему именно сейчас?

Отморозиться и сделать вид, что меня здесь нет — глупо. Видел же наверняка.

Что он вообще делает в школе в такое время еще и в субботу?

Я быстро вытираю лицо руками, хотя понимаю, что выгляжу ужасно, и медленно открываю дверь.

Илья заходит внутрь, его взгляд сразу останавливается на моем лице.

— Всё в порядке? — спрашивает он мягко, но в голосе слышна тревога.

— Да, всё хорошо, — отвечаю я резко, пытаясь держать голос ровным. Но он явно не верит.

Он закрывает дверь и подходит ближе.

— Люба, что случилось? Если хотите поговорить, я здесь.

Илья Викторович смотрит на меня слишком внимательно, его взгляд как будто проникает под кожу. Я чувствую себя неуютно, словно оказалась в ловушке. Хочется, чтобы он просто ушёл и оставил мне одну, но он не двигается с места.

— Люба, послушайте, — мягко говорит он, как будто хочет меня успокоить. — Мне трудно видеть вас в таком состоянии. Кто-то явно причинил вам боль. Тот, кто это сделал, недостоин ни единой вашей слезы.

Я прочищаю горло, стараясь сдержаться и не нагрубить. Слёзы высохли, но ощущения подавленности никуда не делось. Но ему, блин, какое вообще дело?

— Всё нормально, Илья. Спасибо, что зашли, но мне правда лучше побыть одной, — повторяю я, надеясь, что это звучит достаточно убедительно.

Он отходит на шаг, но не уходит.

— Люба, ну правда. Разве мужчина, который довёл вас до такого состояния, достоин вас?

Я ошарашенно смотрю на него. Его слова вызывают странную смесь недоумения и раздражения.

— Спасибо за заботу, но это не ваше дело, — отвечаю я сразу, чувствуя, как начинаю злиться. — Илья, пожалуйста, уходите.

Но вместо того, чтобы уйти, он делает шаг вперед, его голос становится мягче, и он продолжает почти шепотом.

— Люба, вы так прекрасны. Я не могу смотреть на вас в таком состоянии, и не хочу, чтобы вы страдали.

О Боже! Что?

— Илья, прекратите, — говорю твёрдо, чувствуя, как внутри растёт тревога.

Он снова не слушает. Его слова начинают звучать всё более навязчиво, а сам он слишком близко. Внедрение в моё личное пространство ощущается так мощно, что я чувствую нехватку кислорода.

И тут он делает то, чего я никак ожидать не могла.

Он подаётся вперёд, обхватывает меня за талию и, резко притянув к себе, пытается поцеловать.

— Не надо! — резко отстраняюсь, чувствуя, как паника начинает меня захлёстывать. — Вы.… что творите?! Вам лучше уйти! Сейчас!

Но он не понимает — или не хочет понимать. Взгляд его становится каким-то напряженным, движения — более напористыми. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он хватает меня за запястье и резко дёргает на себя.

Я впечатываюсь в его грудь и тут же оказываюсь прижата к ней крепко-накрепко. Внутри всё леденеет от паники, горло перехватывает, кажется, даже волосы на голове шевелятся от страха.

— Пусти! — со всей дури луплю его кулаками по плечам, но ему вообще по боку.

— Ну зачем тебе этот придурок, ну? — он встряхивает меня, словно тряпичную куклу, второй рукой он хватает за скулы и крепко фиксирует, заставляя посмотреть на него. — Он ничтожество. Он никогда не оценит такую как ты, понимаешь? Ему плевать на твои чувства. Он будет трахать тёлок, как и трахал. Он же, блядь, звезда, перед ним каждая готова рогатки раскинуть. А тебе оно надо?

Взгляд у него безумный. Тёмный, полный ненависти. Она, как разлитый в море мазут, отравляет его — это видно. Годами отравляет.

— Убери от меня руки, — пытаюсь говорить твёрдо, но голос дрожит. — Быстро!

— А то что? — в тёмном взгляде — лёд. Ему плевать на меня, я это прекрасно понимаю. Он пойдёт на ужасное, только бы досадить Мирону. Жуткая догадка обжигает — он ведь и в школу пришёл работать, чтобы подобраться к Мирону. Из-за меня пришёл! Или из-за Игоря!

В следующий момент дверь кабинета распахивается с такой силой, что ее ручка ударяется о стену. Я слышу тяжёлые шаги и, обернувшись, вижу Мирона. Лицо его перекошено яростью, глаза сверкают, как у разъярённого зверя.

— Убери от нее руки, мудила! — рычит он так, что я вздрагиваю.

Илья резко поворачивается к нему, отталкивая меня. Я отшатываюсь и больно бьюсь бедром о парту.

— О, Чемпион, ну ты всю малину нам с Любашей обломал. Не мог зайти позже?

— Я тебе сейчас не то что малину, я тебе руки и ноги пообломаю, ублюдок, — голос Мирона звучит низко, мускулы вздулись, на лице всё застыло от напряжения.

Прежде чем я пытаюсь что-то сказать или сделать, Мирон в двух шагах оказывается рядом с Ильёй. Его кулак сжимается, и удар попадает точно в цель. Илья отлетает на стену, но не сдается — бросается на Мирона, и начинается драка.

Мирон двигается как на ринге: точные, мощные удары, но здесь всё иначе. Здесь не спортивное состязание, а настоящая ярость, смешанная с решимостью. Илья тоже не особенно отстает, но ему не хватает скорости и силы, как бы он не хотел.

Мирон сейчас похож на зверя. Глаза налиты кровью, губы сжаты, вены на лбу вздуты.

Я стою в стороне, прижавшись к столу, и не могу пошевелиться. Сердце бьётся как бешеное. Всё происходит так быстро, что я не понимаю, что делать. Стул летит в сторону, потом за ним переворачивается парта. Звуки ударов эхом раздаются в кабинете.

— Хватит! — кричу я, но никто меня не слышит. — Прекратите!

Мирон наконец прижимает Илью к стене, его лицо перекошено от гнева.

— Еще раз тронешь ее — клянусь, я тебя в порошок сотру, — шипит он, вдавливая Илью в стену.

Илья не отвечает, только тяжело дышит. Мирон отпускает его резким движением, но тот внезапно нападет.

И всё начинается по новой.

Мирон — чемпион России, да, но и Илья не с улицы зашел. Он явно все эти годы не только обиду копил, но и себя прокачивал. Ждал подобного момента, видимо.

— Пошли вон! — снова срываюсь на крик. Меня начинает трясти, слезы снова брызжут из глаз. — Уходите, мать вашу!

Они продолжают крушить мой кабинет, а у меня уже не остаётся сил. Просто хватаю свою куртку и уношу ноги.

Хватит с меня.

Пошли они оба к черту.

Выходные тянутся, как жвачка, потерявшая вкус. Я сижу дома, укутанная в плед, окруженная чашками с недопитым чаем и ворохом ненужных мыслей.

Касю гладить я уже перестала — бедная кошка сбежала на кухню, не выдержав моего нервного состояния.

Плачу, потом злюсь, потом снова плачу. На звонки Мирона не отвечаю. Телефон лежит на столе, вибрирует каждые полчаса, словно будильник, и каждый раз это как удар током. Иногда беру его в руки, смотрю на имя в списке входящих и просто кладу обратно.

Что я ему скажу? Что хочу разорвать нас в клочья, потому что его жизнь такая сложная, а моя — слишком хрупкая? Что мне больно и страшно от мысли, что он никогда не будет полностью моим?

Он не пишет сообщений, только звонит. Это его стиль — говорить прямо, не прятаться за текстом. Но я сейчас не могу это вынести. Не уверена, что смогу говорить твёрдо, а не глупо разреветься прямо в трубку.

Сижу дома в пижаме с самого утра. В животе уже пара литров чая точно, на столике пустой контейнер от торта и третья немытая чашка из-под чая. Кася возвращается из кухни и смотрит на меня с укоризненной смесью жалости и раздражения, будто не понимает, зачем я так страдаю, если можно просто свернуться клубочком и мурлыкать под одеялом.

— Ты бы тоже с ума сходила, если бы увидела, как твой котейка раздаёт вкусняшки соседской Мурке, — бормочу я в пустоту, а Кася презрительно мотает хвостом, прыгнув на подоконник.

В воскресенье, не выдержав тяжести одиночества, еду к родителям. Надеваю удобное платье, завязываю волосы в хвост. Хочется быть самой собой, без масок. Хочется почувствовать себя ребенком, хотя бы на время забыть обо всём.

Дома встречает запах борща, который варит мама. Папа читает газету в своем кресле, как всегда. Всё привычно, и эта обыденность немного притупляет мои острые переживания.

— Что-то ты не очень выглядишь, Люба, — замечает мама, но я только улыбаюсь в ответ, показывая, что не хочу ничего объяснять. Она ведь как обычно — критика во благо, по её мнению.

Родители уезжают к друзьям, и я закрываюсь в своей комнате. День проходит в привычной тишине дома, я читаю старые книги из своей библиотеки, перебираю какие-то детские фотографии.

Иду на кухню, пеку свои любимые оладьи а потом наливаю чай и сижу с томиком Достоевского, пытаюсь забыть, как сильно меня разрывает изнутри. Родители возвращаются после обеда, но, к моему собственному удивлению, ничего не спрашивают, видимо, видят, что лучше сейчас оставить меня в покое. И я им благодарна за это.

К вечеру возвращаюсь домой. Кася выбегает в прихожую и сразу начинает тереться о ноги.

— Привет, моя хорошая, — подхватываю её на руки и утыкаюсь носом в густую пушистую шерсть.

Оказывается, ласковая она такая не только потому, что соскучилась, а ещё причина в закончившемся корме.

Не хочется, но снова натягиваю куртку и топаю в ближайший супермаркет. Прости, подруга, сегодня ешь самый обычный корм, магазин для животных уже закрылся.

Беру корм и иду на кассу. Задерживаюсь возле полок с вином, размышляя, а надо ли оно мне, или обойдусь чаем?

Обойдусь. А завтра голова болеть не будет из-за обезвоживания. Вино ведь оно такое — враз водопад слёз спровоцирует.

Возвращаюсь домой, кормлю кошку, себе зажариваю на ужин яичницу, а поужинав, укладываюсь на диван и включаю телевизор. Канал с новостями, как обычно, бубнит о каких-то событиях: пробки, политика, что-то ещё. Я смотрю в экран, но не вижу ничего, пока не слышу знакомое имя.

«Чемпион России по боксу Мирон Дорофеев получил травму руки во время уличной драки…»

Меня будто обливают холодной водой. Сажусь, машинально увеличиваю громкость. На экране показывают репортаж: врачи говорят, что травма серьёзная, могут быть последствия для его карьеры. Комментатор упоминает, что это произошло из-за какого-то конфликта, о причинах которого не сообщается.

Я хватаюсь за голову. Сердце колотится так, будто его сейчас разорвёт. Мирон… Мирон и его дурацкий темперамент. Почему он вечно лезет в передряги?

Телефон снова начинает вибрировать на столе, и я подскакиваю, словно это бомба, а не входящий звонок. На экране опять его имя.

— Блин.… — шепчу, беря телефон в руки.

Секунда. Две. Три. Снова кладу его обратно. Не могу. В голове сплошной хаос. Обида, тревога, злость — всё смешивается.

Чтобы отвлечься, захожу в телефон, листаю ленту. И тут на глаза попадается пост той самой Алёны.

Какого фига я вообще подписалась на её канал?

Она пишет про Мирона. О его травме. О том, что драться из-за какой-то ерунды — это верх глупости. Что звезде такого уровня нужно думать о последствиях.

В конце поста прикреплено фото. Она стоит рядом с ним у входа в больницу, выглядит как всегда идеально: волосы уложены, улыбка сияет. Мирон рядом с ней. Вроде серьёзен, но стоит рядом.

Эта картинка будто ножом по сердцу. Я чувствую, как всё внутри обжигает. Она там, а я здесь, прокручиваю новости и не знаю, что делать. Эта девица опять рядом, улыбается, обнимает…

— Чёртова инстаграммная* кукла, — шепчу я, чувствуя, как слезы снова подступают.

Почему он ей позволяет? Почему не послал ее куда подальше? Или она просто всегда будет в его жизни? А таких, как она, ведь будет всегда много. Он — звезда, вокруг него всегда будут такие женщины. Красивые, яркие, дерзкие.

А я? Я не могу конкурировать. Не хочу.

Эти отношения приносят слишком много боли. Постоянные обиды, страхи, ревность. Я не готова к этому.

Закрываю телефон, откидываюсь на диван и утыкаюсь лицом в подушку.

Наверное, физрук был прав. Может, Мирон действительно не для меня.

___

* соц. сеть, запрещённая в РФ

Всё тянется одинаково: дни серые, мысли вязкие, как глина. На уроках я будто существую на автомате. Речь течёт сама, руки что-то пишут на доске, но в голове — пустота. Дети улыбаются, задают вопросы, смеются, а я как будто где-то далеко. Всё кажется размытым.

Первый, второй, пятый урок.

Понедельник, вторник, пятница…

Новогодние праздники на носу. Обычно я жду этого времени года: гирлянды, блеск мишуры, запах мандаринов и корицы. Иногда у нас на юге даже снег искрится за окнами, в классе звучат шутки и смех. Но сейчас всё это кажется фоном, как старая открытка.

Украшаю класс с учениками, готовлю плакаты для праздничного часа, но внутри ничего не трепещет. Даже привычная радость от детского восторга кажется глухой.

Тусклость — именно так можно охарактеризовать моё состояние.

Мирон больше не звонит. Телефон молчит, как будто ничего и не было. Я думала, что он придет. Если бы я ему действительно была нужна, он бы нашёл способ.

Но он не пришёл.

Это ли не ответ на все мои сомнения?

Мы слишком разные. Его жизнь — это толпы поклонников, камеры, блеск, идеальные женщины вроде этой Алёны, готовые в любой момент оказаться рядом. А я… Я совсем другая. И лучше разорвать это сейчас, чем потом быть втянутой в его хаос. Я не выдержу этой боли, этого постоянного страха, ревности, обид.

Моё бедное сердце кричит, что я уже опоздала с осторожностью… Надо было раньше думать.

Но лучше хотя бы попытаться не увязнуть ещё глубже.

На неделе приходит новость, которая вызывает бурю в учительской: физрук уволился. Коллектив обсуждает это так, будто он был здесь десятки лет, а не пару недель. Женщины сетуют на его уход, обмениваются вздохами и шутками.

— Такой мужчина! — говорит Нина Петровна, поправляя очки. — Вот бы ещё немного задержался, а тут взял и ушёл. Даже на новогодний корпоратив не остался, эх.

Я же только выдыхаю с облегчением. Без него дышится легче. Как будто из воздуха ушло что-то липкое и давящее. И никто из коллег даже не догадывается, что его уход для меня — будто сняли огромный груз с плеч.

Сегодня после уроков ко мне неожиданно заглядывает Игорь. Его обычно нахальное выражение лица сменилось чем-то растерянным. Он стоит на пороге кабинета, теребит лямку рюкзака, и я сразу понимаю, что что-то случилось.

— Игорь? — зову его, приглашая зайти внутрь. — Всё в порядке?

Он кивает, но его глаза бегают по сторонам, словно он не знает, с чего начать. Мы садимся, и я жду, пока он заговорит.

— Любовь Андреевна, — наконец начинает он, — вы можете с отцом поговорить?

Я замираю. В груди что-то сжимается, а сердце пропускает удар.

— Что-то случилось? — спрашиваю я, стараясь говорить спокойно, но внутри всё напряжено.

Игорь кивает, его голос становится тише:

— Он.… пьёт. Не постоянно, но часто. Я никогда его таким не видел. После той драки врачи сказали, что с рукой плохо. Что нужна реабилитация, но он не хочет. Он думает, что больше никогда не выйдет на ринг.

Я закрываю глаза, пытаясь переварить его слова. Где-то в сердце больно ширяет спица.

Вина?

Нет-нет, это так не работает. Он не несет ответственности за мои эмоции, а я за его. Мы взрослые люди.

— Пожалуйста, поговорите с ним! — продолжает Игорь, его голос дрожит. — Он слушает только вас. Я не знаю, что делать. Мне страшно за него.

Смотрю на Игоря. Раньше он казался дерзким мальчишкой, которому море по колено. А сейчас передо мной испуганный ребёнок, который потерял опору.

Внутри всё разрывается.

— Игорь, — начинаю я мягко, — я понимаю, как тебе тяжело. Но твой отец взрослый человек. Это его выбор.

Он смотрит на меня с такой надеждой, что мне хочется разрыдаться.

Но я знаю, что не могу. Я не в силах спасти Мирона, если он сам этого не захочет.

Себя бы спасти.…

— Я ничего не могу сделать, Игорь, — добавляю я, и мой голос дает осечку, спотыкаясь.

Он не отвечает, только кивает и уходит, а я остаюсь сидеть в пустом кабинете, чувствуя себя отвратительно. В груди всё ноет, а в голове звучат его слова: «Он слушает только вас».

Проходит две недели. Жизнь идёт своим чередом, до конца четверти остались считанные дни, но я всё ещё чувствую себя чужой в этом потоке событий. Уроки, контрольные, отчеты. Всё кажется каким-то пустым и бессмысленным.

После занятий собираю свои вещи, когда в кабинет врывается Игорь. Его лицо белое, глаза красные, он едва дышит.

— Любовь Андреевна! — кричит он. — Помогите, пожалуйста! Бабе Шуре плохо! Она упала дома, я вызвал скорую, но они сказали, что я прикалываюсь! Пожалуйста, идёмте со мной!

Я ни секунды не раздумываю. Хватаю пальто и выбегаю вместе с Игорем.

На улице холодно, ветер режет лицо, но я не чувствую его. Мы мчимся через дворы, Игорь всхлипывает, пытаясь объяснить, что произошло. По пути я вызываю скорую сама, чтобы исключить все недоразумения. Они обещают приехать.

Мы забегаем в квартиру. Баба Шура лежит на полу, её лицо бледное, но она в сознании. Я опускаюсь рядом, беру её за руку.

— Бабушка Шура, держитесь, — говорю я, стараясь говорить уверенно. — Скоро приедут врачи.

Она шепчет что-то невнятное, но её голос слабый. Дышит тяжело и показывает на грудь.

Сердце?

Игорь суетится, приносит одеяло, я укрываю её, проверяю пульс. Кажется, что время тянется бесконечно.

Наконец приезжает скорая. Медики берут ситуацию под контроль, начинают осмотр. Я остаюсь рядом, держу Игоря за плечо, чтобы он не видел лишнего. Его лицо бледное, губы дрожат.

— Похоже на инфаркт, — констатирует фельдшер скорой. — Забираем.

Когда бабу Шуру увозят, мы остаемся с Игорем вдвоём в квартире. Здесь пахнет пирогами, в углу на спинке стула накинута недоплетённая вязаная шаль.

— Ты всё сделал правильно, — говорю я, сжимая его руку. — Ты настоящий молодец, Игорь. Бабушке помогут.

Он кивает, но в его глазах стоят слезы.

— Папа не отвечает со вчера, — говорит глухо. — Я у бабушки остался, а он поехал с друзьями куда-то. Телефон вне сети.

— Игорь… — горле появляется горечь.

А еще злость на Мирона.

Говнюк.

Что бы там у тебя не случилось, ребенку-то за что прилетает? Ей-Богу, как подросток.

Это так неожиданно, но вдруг мальчишка, которого я привыкла видеть ершистым и очень самостоятельным, просто берёт и обнимает меня, утыкаясь носом в плечо. А потом тихо всхлипывает. Я приобнимаю его в ответ и глажу по волосам.

— Знаете, он кольцо в магазин так и не вернул, — шепчет негромко.

Кольцо?

Какое кольцо?

Сижу дома, бездумно перебирая страницы на ноутбуке. Пытаюсь читать, но слова плывут перед глазами, а в голове — сплошной гул. Всё возвращается к бабе Шуре, её усталому лицу, когда её увозила скорая. К испуганным глазам Игоря. И к Мирону, который снова где-то потерялся. Нашёлся уже, конечно, иначе бы я не уехала, не оставила Игоря одного.

Встаю и делаю себе бутерброд. На нормальный ужин нет ни аппетита, ни сил готовить. Кася трется о ноги и громко мурлычет.

Я подхватываю её на руки, беру блюдце с бутербродом, чашку чая и снова возвращаюсь в гостиную на диван.

Телефон звонит резко, громко, как будто хочет разбудить весь дом. Я сижу на диване, скрестив ноги, обнимая Касю, и тут же вскидываю голову. Гаджет валяется на столе, и я скорее тянусь, чтобы ответить.

На экране имя Игоря.

Тут же хватаю телефон и смахиваю экран для ответа.

— Привет, — отвечаю, стараясь говорить ровным голосом, хотя сердце уже колотится. — Как ты? Как баба Шура?

— Сделали операцию, — голос Игоря звучит тихо и глухо. — Врачи говорят, что пока она не очнулась. Инфаркт был сильный. Объёмный или как-то так.

Обширный.

Плохо.

Слова падают, как камни в воду, и сердце сжимается от тяжести. Я молчу, стараясь дышать ровно, чтобы не выдать своего страха.

— А отец где? — спрашиваю осторожно.

— Сказал, что ему надо пройтись, — Игорь делает паузу, потом добавляет: — Он… он вообще странный.

— А ты? Чем занимаешься?

— А я тут…. в приставку играю. Чтобы не думать. Уроки пытался делать, но не получается.

— Молодец, что стараешься отвлечься, — отвечаю, хотя голос дрожит. — Ты молодец, Игорь. Правда. А уроки подождут. Не переживай, я с учителями решу всё завтра.

Он молчит, и мы оба зависаем в тишине.

— Ладно, я пошел.

— Давай. Пиши. Или звони, особенно, если отец долго не вернется.

— Ок.

Звонок заканчивается, но тревога остаётся. Я сжимаю телефон в руке, будто это может остановить поток мыслей.

Мирон где-то шляется. Игорь говорит это так, словно это что-то обычное. Я понимаю, дерьмово тебе, страшно, и ты привык, что сын у тебя самостоятельный. Без матери дети часто такими растут — в школе насмотрелась.

Но, блин, ему двенадцать. Всего, черт возьми, двенадцать!

Выдыхаю и зажмуриваюсь. Сердце не на месте. Не могу я так… ноет в груди.

Кажется, я знаю, где он может быть. Его любимое место — у реки. Небольшой дикий пляж, куда почти никто не ходит, особенно зимой. Если спуститься с обрыва, там можно укрыться от всего мира.

Я натягиваю спортивный костюм, куртку, кроссовки и вылетаю за дверь.

Дорога к пляжу кажется длиннее, чем обычно. Ветер холодный, пронизывает до костей, а снег под ногами хрустит так громко, будто природа решила сыграть тревожную симфонию. Когда я наконец спускаюсь к реке, сердце бьётся как бешеное — от холода, от волнения, от тревоги.

Мирон сидит прямо на снегу. Его спина прямая, взгляд устремлён вдаль, на мутную воду Кубани. Силуэт неподвижный, как изваяние.

Молча подхожу ближе и останавливаюсь рядом. Молчу — слова как-то сразу не находятся.

Он оборачивается. Его лицо, обычно такое уверенное, кажется сейчас осунувшимся. Под глазами тени, губы сжаты в тонкую линию.

Я присаживаюсь рядом на корточки.

— Встань, — говорю, коснувшись его плеча. — Замёрзнешь.

— И что? — он смотрит на меня, и сердце сжимается от его потухшего взгляда. — Врач сказал… Шансов мало. Хорошо, если до утра доживёт.

Его голос хриплый, надломленный. Мне хочется сказать что-то ободряющее, но я знаю, что это будет ложью. Баба Шура пожилая, и её состояние действительно серьёзное. Обширный инфаркт в её возрасте да с её весом.… Ох-ох.

Вместо слов я кладу руку ему на плечо, чуть сжимаю.

— Пошли ко мне, Кошка, — наконец говорит он, его голос тихий, как шепот. — Пожалуйста.

— Конечно, — отвечаю, не раздумывая ни секунды. — Пошли.

Мы встаём, вскарабкиваемся обратно на набережную и идём к его дому. Тут недалеко, минут десять ходу, но всё это время мы идём молча. Я нахожу ладонь Мирона и переплетаю его пальцы со своими. Обиды, претензии, сомнения — всё это сейчас кажется таким неважным.

В квартире тепло, и я чувствую, как пальцы после холода начинает покалывать. Игорь выглядывает из своей комнаты, его лицо напряжённое, но он ничего не говорит, просто уходит обратно к приставке. Мирон садится за кухонный стол, уставившись в одну точку, а я начинаю готовить ужин. Простую домашнюю еду, без изысков. Варю картошку, поджариваю отбивные и нарезаю салат.

— Ешь, — говорю, ставя перед ним тарелку.

Он поднимает глаза, потом неохотно берёт вилку. Ест медленно, словно из чувства долга. Игорь выходит из своей комнаты, садится рядом, молчит. Мы все молчим. Тишина заполняет пространство, но я стараюсь не нарушать её, зная, что сейчас слова ничего не изменят.

Позже я укладываю их обоих спать. Игорь в своей комнате, а Мирон на кровати в спальне.

— Из жалости сюда пришла? — обнимает подушку, утыкаясь подбородком в неё.

— Из злости, — отвечаю честно. А потом добавляю тихо, но так же честно: — И из любви.

Он засыпает быстро, его дыхание становится ровным, но лицо остаётся напряжённым даже во сне. Я долго сижу рядом, глажу его волосы. Слышу, как часы тикают в гостиной, и думаю о том, как важно быть рядом. Просто быть.

А потом и сама ложусь рядом. Даже не раздеваюсь. Просто подтягиваю озябшие ступни под одеяло и сворачиваюсь калачиком рядом со своим чемпионом.

Просыпаюсь от резкого звонка. Телефон вибрирует на прикроватной тумбочке. Мирон вздрагивает, садится и смотрит на телефон, как на бомбу.

— Возьми, — кивает мне на телефон. — Пожалуйста.

Я киваю и беру трубку.

— Да? — мой голос звучит хрипло, но уверенно.

На другом конце слышится бодрый голос врача:

— Бабушка Шура пришла в себя. Всё стабильно. Она попросила грейпфрутового сока. Ей, конечно, пока нельзя есть, но от пары глотков ничего не случится — говорит, уж очень хочется, как никогда ничего не хотелось. Если можете, привезите.

Я улыбаюсь, облегчение обрушивается, как теплая волна.

— Конечно, привезем. Спасибо вам.

Кладу трубку, оборачиваюсь к Мирону.

— Она очнулась, — говорю мягко. — Хочет грейпфрутового сока.

Мирон смотрит на меня, и его лицо меняется. В глазах вспыхивает облегчение, губы растягиваются в улыбке. Он резко выдыхает, а потом вдруг притягивает меня к себе и обнимает так крепко, что я едва могу дышать.

— Спасибо, Кошка, — шепчет он, и я чувствую, как его голос вибрирует, отдаваясь у меня в груди. — Спасибо, что ты рядом.

Я замираю в его объятиях, утыкаюсь лбом в его сильную грудь и понимаю, что поздно мне сдавать назад. Я уже влюбилась. Сильно. И… кажется, это повод рискнуть своим сердцем и довериться человеку, из-за которого оно стучит так быстро.

— Люба, ты куда? — Мирон удивленно вскидывает брови, когда я иду в прихожую к двери.

— Домой, куда ещё. Там Кася с ума сходит, наверное, потеряла меня на целую ночь, — вытаскиваю из капюшона скомканный шарф и наматываю его на шею.

— В смысле домой? Поехали с нами к бабе Шуре, Люб.

— Я с вами не поеду, — пожимаю плечами. — Это семейное дело. Я вам там как лишняя буду.

Мирон качает головой, опираясь плечом на дверь, его взгляд полон лукавства, но в нём читается просьба.

— Лишняя? — его бровь взлетает вверх. — Ты серьёзно, Кошка? Баба Шура мне потом голову открутит, если узнает, что я привёл девушку, а ей не представил.

— А зачем ей это знать? — мямлю я, чувствуя, как краснею. Его напор сбивает с ног.

— Потому что баба Шура меня съест без соли, — усмехается Мирон. — Она из тех, кто правду из воздуха вытянет. Да и вообще, это важно. Не думай, что сможешь ускользнуть. Ты вообще-то спасла её вчера.

— Это Игорь спас, а я так… поддержала… — пытаюсь протестовать, но его серьезный взгляд останавливает меня.

— Пойдём с нами, — говорит он мягко, но решительно. — Надо нормально вас познакомить. Я хочу, чтобы ты была с нами. Не только как моя девушка, но и как часть нашей семьи.

Его слова попадают точно в сердце. Часть семьи? Эти слова звучат как обещание. Как нечто большее, чем просто встреча.

Игорь, стоя рядом, кидает на меня выжидательный взгляд, как будто подталкивает: «Ну давай, соглашайся».

Я вздыхаю, признавая поражение.

— Ладно, — выдыхаю наконец. — Но тогда давайте живее собирайтесь. Ещё за соком заезжать.

Дорога до больницы проходит в молчании. Я сижу на заднем сиденье, крепко сжимая сумку на коленях. Машина плывет по улицам, за окном мелькают серые дома, обледенелые деревья. В голове всё крутится одно и то же: как меня примет баба Шура? Её же мне не нужно впечатлять, а всё равно ощущение, будто сдаю экзамен.

Мирон бросает на меня взгляды в зеркало заднего вида, его уголки губ едва заметно подрагивают в сдержанной улыбке. Он замечает мою нервозность, но ничего не говорит. Это в его стиле — наблюдать и молчать.

Игорь тоже тихо сидит. Обычно разговорчивый, сейчас он кажется замкнутым, как будто думает о своём. Весь вид подростка говорит, что он тоже переживает, и это, почему-то, заставляет меня собраться и перестать быть перепуганной размазней.

— Долго бабулю не терзайте, — предупреждает врач, провожая нас к палате. — Она только ночью в себя пришла. Риски ещё очень высокие.

— Конечно, — кивает Мирон. — Мы поняли.

Когда мы подходим к палате, в коридоре тихо. Мирон придерживает дверь, давая мне войти первой. Внутри пахнет лекарствами, а приборы мерно щёлкают.

На кровати лежит баба Шура, укрытая почти до подбородка. Бледная, дышит тяжеловато. Веки сомкнуты. Но едва слышит наши шаги, как тут же открывает глаза. При виде нас её лицо светлеет, а на губах расцветает хоть и слабая, но всё же улыбка.

— Ох, мои дорогие пришли! — радостно восклицает она, чуть приподнимаясь на подушке. — Ну-ка, идите сюда, хулиганы.

Игорь первым подскакивает к кровати, наклоняется, целует её в лоб, а она сжимает своей пухлой рукой его предплечье, будто журит за что-то. Потом её взгляд скользит на меня.

— А это кто такая красавица? — спрашивает она, сузив глаза, словно изучает меня.

Сначала я думаю, что она меня не узнала. Неудивительно, ведь в тот момент она была на грани жизни и смерти, когда впервые увидела меня. Но потом вижу, что бабушка прекрасно помнит меня.

— Это Люба, бабуль, — отвечает Мирон, оборачиваясь ко мне. — Та самая.

Её глаза расширяются, а затем она расплывается в широкой улыбке.

— Вот это поворот, — произносит она, кивнув одобрительно. — Ну что ж, девонька, ты мне уже нравишься. Красавица, умница, да еще и терпит этого упрямца. Это ж подвиг. Ну всё, теперь мне спокойно — есть кому присматривать за этими двумя неприкаянными.

Я не знаю, что ответить. Смущенно улыбаюсь, чувствуя, как от её слов на душе становится теплее. Бабушка, кажется, настроена дружелюбно, а её прямота даже подкупает.

— Баба Шура, — недовольно ворчит Игорь, перебирая что-то в телефоне, — я вообще-то сам по себе нормально справляюсь.

— Молчи уж, — машет на него рукой она. — Если бы я тебе фикус доверила поливать, он бы высох за неделю. Люба, вот тебе моя просьба: за цветами присмотри, пока я тут в больнице валяюсь. Мужикам этим доверять такое нельзя, я по опыту знаю.

Я улыбаюсь шире, а бабушка продолжает:

— Когда последний раз просила полить мой фикус, сама я к сестре ездила в Ставрополь, вон, листья потом на полу нашла. А Люба — другое дело. Её рукам я доверяю.

— Постараюсь не подвести, — смеюсь, чувствуя, как нервозность отступает. Баба Шура умеет разрядить обстановку.

Мы ещё немного болтаем. Бабушка делится историями из молодости, вспоминает смешные моменты с Мироном, явно старается не показывать усталости, но по её лицу видно, что силы заканчиваются. Врач заглядывает в палату и просит нас завершать — бабушке нужно отдыхать.

Мирон выводит меня из больницы, держа за руку. Я смотрю на его профиль, и в сердце накатывает странное теплое чувство. Мирон сейчас совсем другой. В нём виден другой человек — не боец, не звезда, а просто внук, который заботится о близком человеке. Который боится потерь и остро чувствует боль.

— Спасибо, что поехала, — говорит он, когда мы подходим к машине. — Я думаю, бабуля тебя обожает уже.

— Она замечательная, — отвечаю я честно. — И вообще, я рада, что поехала. Было немного волнительно, мало ли что она обо мне скажет, но всё же правда рада. Бабуля у вас замечательная.

Мирон улыбается, помогает мне сесть в машину, а сам садится за руль. Мы сначала завозим домой Игоря, а потом заезжаем в супермаркет. Помню, что еды у Каси в запасе не осталось, а из миски она за почти сутки, что меня не было дома, успела всё съесть и вылизать. Так что если безответственная хозяйка вернётся ещё и без корма, то прощения ей точно не будет.

Когда мы уже подъезжаем к моему подъезду, Мирон поворачивается ко мне.

— Люб, давай сходим в ресторан сегодня? Поужинаем. — спрашивает он, поднимая бровь.

— Завтра на работу, — пожимаю плечами. — Может, на выходных?

— А если я скажу, что это важно и тебя ждет сюрприз?

— Снова сюрприз? — дергаю плечом. Получается немного нервозно.

— Нечто важное, — отвечает он, его улыбка становится чуть загадочной.

В груди становится щекотно, а кончики пальцев внезапно покалывает. А всё потому, что хоть Мирон и улыбается, в глубине его глаз я вижу нечто.… серьезное, цепкое, даже тревожное.

Понимаю, насколько эта ночь нас сблизила, хотя мы почти не прикасались друг к другу. Насколько скрепила нас на уровне душ.

И сейчас, хоть он и улыбается по своему, по-чемпионски, я вижу, как в нём где-то глубоко трепещет страх, что я скажу нет.

— Хорошо, — улыбаюсь и вдруг не выдерживаю этого взгляда и опускаю ресницы.

— В восемь заеду.

Возвращаюсь домой, чувствуя, как в груди растекается непривычное спокойствие. Настроение отличное, несмотря на хмурую промозглую погоду за окном. Зима у нас всегда какая-то больше хмурая и дождливая, чем снежная. Вся вчерашняя красота сегодня уже превратилась в ручьи и серость. Но сегодня меня это вдруг не угнетает.

Едва я открываю дверь, как ко мне тут же подлетает Кася. Она ласково мурлычет, трётся об ноги, требуя внимания.

— Ну привет, моя пушистая, — беру её на руки и чмокаю в ушко. — Соскучилась? Ну прости, что не предупредила, что не буду ночевать дома. Так получилось.

Отпускаю ее, снимаю обувь и куртку и вешаю в шкаф.

— Знаешь, Кася, я тут, кажется, передумала, — откровенничаю со своей пушистой компаньонкой. — И решила рискнуть. Что думаешь?

Кошка, как всегда, флегматично выгибает спину и не особо реагирует на мою болтовню, лишь слегка мурлыкает.

— Думаешь, я зря решила рискнуть? — Шучу, не жду ответа. — Ладно, пошли завтракать.

Иду в кухню, и Катя спешит за мной. Громко урчит, пока наполняю миску кормом и ставлю на пол. Она с удовольствием утыкается в еду, а я начинаю готовить себе обед. Достаю яйца из холодильника, нарезаю сыр, немного зелени. В голове крутятся мысли о Мироне, о его улыбке, когда он говорит что-то колкое, о том, как у него дрожат ресницы, когда ему что-то снится, о том, какие тёплые у него руки…

Чувствую, как начинаю улыбаться сама себе, пока омлет шипит на сковороде.

Настроение отличное, и я напеваю какую-то въевшуюся в голову мелодию, перекладывая готовый омлет на тарелку. Даже украшаю веточкой петрушки и красиво расскладываю половинки помидорок черри. Осталось начать фоткать и выкладывать в статусы.

Но только сажусь за стол, готовая насладиться этим произведением кулинарного искусства, как резкий звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть. Кто-то настойчиво нажимает на звонок и, похоже, не собирается отступать.

— Ну что за люди, даже поесть спокойно не дают, — ворчу, поднимаясь из-за стола и направляясь к двери. В последнее время, как в двухтысячные, повадились по квартирам ходить и впаривать всякое говно типа дешевых миксеров или масляных духов.

Открываю дверь, и за нею обнаруживаю Мирона. Его куртка распахнута, щеки горят, волосы слегка растрепаны. Выглядит он так, будто только что пробежал марафон.

— Привет, — удивлённо вскидываю брови. — Ещё вроде не восемь.

— Кошка, не могу ждать, — перебивает он, заходя внутрь. Его голос звучит так серьезно, что у меня сразу учащается пульс.

— Что случилось? — спрашиваю, не понимая, почему он такой взволнованный.

Он смотрит на меня, и в глубине его взгляда я замечаю яркую вспышку. Затем достаёт из кармана маленькую бархатную коробочку, и я замираю, чувствуя, как ноги становятся ватными.

— Черт с ним, с ужином, с планами и с рестораном, — говорит он, становясь на одно колено прямо у меня в прихожей. — Люба, ты — всё, что мне нужно. Ты сделала меня лучше, сильнее, счастливее. Я влюбился. Выходи для меня.

Я теряюсь. В голове гул, сердце стучит так громко, что я не слышу ничего, кроме его бешеного стука.

— Мирон, ты…. — начинаю я, но он прерывает меня, взглянув со своей фирменной лукавой улыбкой, которая сводит с ума.

— Скажи да, Кошка. Я уже больше не могу терпеть. Не хочу быть без тебя. Люба, блин, ну скажи уже да.

Я несколько секунд смотрю на него, затем не выдерживаю и улыбаюсь.

— Да, — шепчу я.

— Что? — он приподнимает бровь, явно желая услышать громче ответ.

— Да! — повторяю я уже тверже, чувствуя, как тепло расползается по всему телу.

Мирон вскакивает, подхватывает меня на руки и, несмотря на мой смех и слабые протесты, направляется в спальню. Его шаги твёрдые, лицо светится, а я только смеюсь и повторяю, что у меня омлет остыл.

— Забудь про омлет, — говорит он, укладывая меня на кровать и нависая сверху. Его руки нежные обнимают меня с такой силой, как будто он боится, что я исчезну. — У нас с тобой куда более важные дела. Уж слишком я по тебе соскучился.

Я пробегаю пальцами по его бицепсам с придыханием. Обожаю прикасаться к его сильным мышцам, гладить их, трогать. Это возбуждает невероятно.

Но ещё сильнее сейчас меня заводит взгляд Мирона. Он смотрит на меня так, словно сожрать готов.

Мой голодный волчара-чемпион.

— Так и будешь смотреть или всё-таки займёмся этими самыми важными делами? — выгибаю бровь.

Второй раз повторять ему не надо. Мирон набрасывается на меня так, словно в последний раз женщина у него была лет сто назад.

Его губы накрывают мои, и все остальное перестает существовать. Я вся плавлюсь под этим напором, кайфую от того, насколько мне нравится, чтобы в постели он был главным.

Время замедляется. Его тепло, прикосновения, его запах — всё это заставляет меня растворяться в нём. Кажется, я даже не дышу, пока Мирон медленно и уверенно показывает мне, насколько соскучился.

Его руки нежно касаются моего лица, скользят по моим плечам, сжимают грудь, а потом становятся более требовательными. Мы избавляем друг друга от одежды, и с наслаждением прижимаемся друг к другу обнажёнными телами. Кожа к коже. Это так приятно!

Ласкаем друг друга, забывая обо всём. Пусть весь мир подождет, пока мы трахаемся. Мы слишком соскучились.

— Мне так хорошо с тобой, Люба, — шепчет на ухо, мягко проталкиваясь в мою влажность. — Так хорошо… ты не представляешь… ты такая сладкая, моя Кошка, такая нежная.

Он двигается во мне, с каждым толчком шепчет на ухо ласковые слова. Я таю от его ласк, от той его силы, которая так нежно сейчас владеет мною. Цепляюсь ногтями то за его плечи, то за крепкие ягодицы, понукая двигаться быстрее и глубже. С каким-то особым удовольствием оставляю на его коже красные полосы.

— Мне тоже.… тоже.… так хорошо с тобой, — дыхание рвётся, жар начинает топить тело.

Темп нарастает. Губы не отпускают. Влажно, мокро, сладко….

Оргазм получается таким тягучим и глубоким, что я теряю ориентацию в пространстве на какое-то время. Проваливаюсь в невесомость. Не ощущаю ход времени.

— Люблю тебя, Кошка, — слышу шёпот, когда выныриваю в настоящее.

Я приоткрываю глаза и смотрю на Мирона. Большим пальцем прикасаюсь к кольцу, которое он надел на меня полчаса назад и вдруг понимаю, что страха во мне нет.

Я ему верю. Безоговорочно. Я больше не боюсь этих отношений.

— И я тебя, — тихо шепчу и тянусь к его губам. А потом.… потом мы снова проваливаемся в безвременье, где есть только наше дыхание и влажные поцелуи.

С утра я иду на работу с необычным ощущением. Всё вокруг будто светится, играет какими-то бликами. Даже серые тучи, которые обещают мокрый снег, кажутся не такими мрачными. И в животе щекотно, словно я проглотила пару бабочек.

На пальце сверкает кольцо, и я никак не могу привыкнуть к его виду. Несколько раз уже за утро машинально теребила его, проверяя, на месте ли оно. Словно это не украшение, а хрупкое обещание, которое вот-вот исчезнет, если я его упущу.

Но я знаю, что не исчезнет. Знаю.

В школу захожу, как обычно, поправляю шарф, стряхиваю налипший снег с сапог. Но едва переступаю порог учительской, как чувствую, что сегодня всё не будет "как обычно".

Нина Петровна первая подмечает мою маленькую, но сияющую тайну.

— Люба, милая, а что это у нас на пальчике такое? — её глаза сверкают не хуже моего кольца.

И всё. Остальные тут же устремляют на меня взгляды, как будто я только что объявила, что выиграла лотерею и собираюсь улететь на Луну.

— Это что, кольцо?! — добавляет Лариса Ивановна, преподавательница литературы. — Неужели?

— Неужели? — подхватывает завуч с видом человека, который уже всё знает, но хочет подтвердить догадку.

Я краснею, как школьница, уличённая в шпаргалке.

— Да, это… — начинаю я, но дальше не успеваю, потому что учительская взрывается восторгами.

— Ну наконец-то! — восклицает Нина Петровна. — А то мы уж думали, что не дождемся, Любочка!

— Кто он? Кто этот герой? — завуч наклоняется ближе, её глаза сверкают любопытством.

— Мирон Дорофеев, — бормочу я, чувствуя, как жар добирается даже до корней волос.

На секунду в учительской становится так тихо, что можно услышать, как где-то капает вода.

— Мирон Дорофеев?! — выдыхает Лариса Ивановна. Хотя, признаться, думаю, что она лукавит. Мирон ведь не раз встречал меня с работы, хотя мы и старались сильно не афишировать. — Чемпион?! Ваш ученик?! Его отец?!

— Да, он самый, — я киваю, понимая, что уже поздно скрываться.

И тут всё начинается. Вопросы, восторги, ахи, охи. Даже Лариса Ивановна, которая обычно держит лицо, пускается в расспросы: где познакомились, как он сделал предложение, и всё в таком духе. Я отвечаю, но всё равно чувствую себя так, будто меня только что раскрутили на карусели.

Вечером в школе — шум и суета. Новогодний капустник старшеклассников, а после него — дискотека. Все учителя на дежурстве, несколько из родителей тоже.

Зал украшен снежинками, гирляндами, мишурой. Старшеклассники красиво одетые, некоторые девочки с таким макияжем, что, кажется, они больше готовы к подиуму, чем к школьной вечеринке. Музыка гремит на весь спортзал, свет мигает разноцветными пятнами. Педагог-организатор и завуч по воспитательной работе в мыле.

Я стою у стены, наблюдаю за всем этим шумным весельем. Коллеги где-то рядом, переговариваются. Иногда кто-то делает замечание слишком шумным детям, но в целом атмосфера теплая. Даже мне, которая всё ещё пытается прийти в себя от утренних восторгов в учительской, удаётся расслабиться. Но, наверное, ещё и потому, что мой класс в этой тусовке не участвует — мелкие ещё слишком. Это классным руководителям девятых, десятых и одиннадцатых завтра у директора на ковре стоять.

И тут я замечаю его.

Мирон входит в спортзал, как всегда, уверенно, но без лишнего пафоса. Хотя нет, сзади на его толстовке написано “Чемпион”. Без пафоса никак.

Я улыбаюсь, качая головой. Ну а что? Чемпион же? Чемпион!

А я невеста чемпиона. Надо себе тоже надпись на толстовке заказать в фотоателье.

Он окидывает взглядом зал, и на его лице появляется лёгкая усмешка. Глаза сразу находят меня, и я чувствую, как внутри становится тепло.

Его перехватывает директриса и говорит, что она очень признательна таким ответственным родителям, готовым дежурить вечером на школьной дискотеке.

Мирон подходит ближе, кивая нескольким родителям, которые смотрят на него с уважением. Потом оказывается рядом, встаёт рядом со мной, как будто мы просто встретились на обычной прогулке.

— Привет, Кошка, — шепчет он, слегка касаясь моей руки.

— Привет, — улыбаюсь я. — Что ты здесь делаешь? Тебе не скучно?

— Да ну, — пожимает плечами. — Я же не ради вечеринки сюда пришел.

Я закатываю глаза, но не могу скрыть улыбки.

Мирон усмехается, а потом наклоняется ближе.

— У тебя есть минутка? — спрашивает он тихо.

— Для тебя — может быть, — отвечаю, чувствуя, как в его глазах появляется озорной огонёк.

— Тогда пойдём, — он мягко берёт меня за руку и ведёт в сторону.

Мы выходим из спортзала, и он тянет меня на второй этаж через тёмные школьные коридоры. Прямо к моему кабинету.

— Так, стоп. Ты чего это задумал? — спрашиваю я.

— Ну-у-у-у как что, — притягивает меня к себе и мурлычет в ухо. — Должен же я когда-нибудь трахнуть училку моего сына?

— Ты вообще-то уже, — напоминаю ему со смешком, а у самой внутри начинает пожар разгораться.

— Это другое.

Я прикрываю глаза, пока он целует меня за ухом. Чувствую, как весь вибрирует от желания. И меня заражает им.

— Только при одном условии.

Женщина я или нет, хе-хе.

— Проси всё, что хочешь, — у моего чемпиона явно мозг уже в трусы стёк.

— Ты согласишься на операцию.

Мирон замирает и, чуть отстранившись, смотрит мне в глаза.

— Люб…

— Да, Мирон. Ты сделаешь операцию и вернешься в спорт. А там уже решишь, надо оно тебе или нет.

Вчера он мне так и заявил — рука больше не даёт возможности заниматься спортом. А операцию не хочет делать, говорит, что хватит с него махать кулаками.

Но я-то вижу. Вижу, что ему не хватит. Что просто не хочет он лишних тревог для меня по типу пускающих по нему слюни блогерш.

А я такой ответственности не хочу. Помню его на ринге — это его жизнь. Это важно для него.

Вот пусть руку лечит и снова возвращается к тренировкам. Тогда и решит, чего ему хочется. Именно ему, а не в угоду мне. Я буду любить его любого, будь он хоть чемпионом, хоть картошку пусть в загородном доме выращивает и на рыбалку ходит.

Мягко надавливаю ему на внутреннюю сторону бедра указательным пальцем и медленно веду вверх к паху, а у него зрачки расширяются так, что вот-вот поглотит меня эта тьма, затянет.

— Решай.… — шепчу соблазнительно.

— Кошка, — выдыхает горячо, — блядь… ты просто дьяволица.

Он закидывает меня на плечо, а я зажимаю рот рукой, чтобы не вскрикнуть, а потом мы закрываемся в моём кабинете….

Мы сидим за столом, когда часы только пробили десять, и провожаем старый год. Баба Шура на своем месте, в большом глубоком кресле, на плечах уютный шерстяной платок, с гордо поднятым подбородком. Ей пришлось сильно постараться, чтобы доктор отпустил её домой на новогодние праздники, но вот она тут, любуется новой сверкающей брошью, которую к празднику подарил ей любимый внук.

Игорь с важным видом передвигает салатницу, пытаясь дотянуться до бабушкиного любимого компота.

— Ба, ну ты зачем вот все эти салаты стружила? — качает головой Мирон. — Мы же с Любой сказали, что принесём всё на стол.

— Мироша, ну а как без оливье-то и мимозы? — вскидывает брови баба Шура. — Традиции — важная вещь в нашей жизни, внучек. Без них люди как неприякаянные.

— Смотри только, чтобы потом не хлопотала, слышишь? — Мирон смягчается, но всё ещё хмурится. — Завтра Игорь всё помоет. А то доктору твоему скажу.

— Ты мне тут не угрожай, ну! — баба Шура грозит пальцем, но в глазах светится улыбка и любовь.

Надо же, какие они. У меня семья вон полная — и мать, и отец. И бабушки с дедушками в полном комплекте. Только вот мы с Лилей никогда не чувствовали такого тепла. Поначалу, лет до двенадцати, к столу нас не пускали, говорили, что ночью дети должны спать и нечего уши развешивать, сидеть со взрослыми. А потом мама и папа стали уходить к друзьям, а нас с собой не брали. Отправляли спать. Мы с сестрой сами тайно вставали и смотрели “Голубой огонёк” часов до трёх ночи, ели мандаринки, а потом шли спать.

— Ну, за этот год, — поднимает бокал с компотом баба Шура. — И за то, что он принес нам друг друга. И никого не унес.

Я ловлю её тёплый взгляд и не могу сдержать улыбки. Мирон кивает, поднимая свой бокал:

— За нас. Чтобы в следующем году всё было только лучше.

Игорь тоже присоединяется, хотя я замечаю, как он поглядывает на часы — видимо, уже мыслями у друга, где ему разрешили встретить бой курантов.

Баба Шура, как истинный дипломат, заканчивает тост и отпускает нам несколько шуток. Мы смеёмся, чувствуя эту уютную, почти магическую атмосферу.

— Ну всё, ступайте, голубки, — говорит бабушка, провожая нас к двери. — А я посижу с телевизором. Пусть Игорь у друга ночь коротает, а вы погуляйте. Да не забудьте позвонить потом. И шампанского за меня выпейте.

Мирон обещает, что всё сделаем по высшему разряду, напутствует сыну, что оторвет уши, если учует запах алкоголя, и мы отправляемся к Наташке. Сегодня мы празднуем Новый год в кругу моих друзей. Мирон сам предложил, а я с радостью согласилась.

Когда мы заходим к Наташке, нас встречает шум, смех и праздничный беспорядок. В квартире действительно царит дух СССР — тема нашей праздничной вечеринки. Игрушки на ёлке выглядят как из бабушкиного сундука, гирлянды разноцветные, с блёстками. На столе оливье, винегрет, селёдка под шубой, бутерброды с икрой и, конечно, шампанское.

Все гости наряжены в стилистике того времени: Наташка в ярком клетчатом платье, на которое наброшен фартук, её муж в спортивном костюме, как будто только что с пробежки. Оля и Дима — наши друзья, одеты, как звёзды эстрады того времени. Олин начес на голове приводит Мирона в восторг.

Мирон, привыкший к дорогим клубам и ресторанам, с интересом оглядывается.

— Это что-то новое, — шепчет он мне, улыбаясь. — Очень душевно. Гораздо круче, чем все эти пафосные тусовки.

— Добро пожаловать в настоящий Новый год, — отвечаю я с гордостью и вешаю ему на шею старомодную мишуру, которую ещё пришлось поискать на маркетплейсе.

Наташка тут же хватает меня за руку и тянет на кухню.

— Люба, быстро помогай! Нам срочно нужно еще пару тарелок бутербродов доделать. — Она кивает в сторону Мирона. — А твой пусть идёт социализируется. Мужики вон уже обсуждают хоккей.

Я оставляю Мирона на милость компании и захожу на кухню. Там стоит запах свежего хлеба, майонеза и мандаринов. Мы быстро режем хлеб, укладываем ломтики огурца, и я достаю банку шпрот. Но едва я снимаю крышку, как от сильного запаха меня резко передёргивает. В груди что-то переворачивается, и меня тошнит так внезапно, что я хватаюсь за край стола.

— Ох, Люба…. — Наташка оборачивается с такими огромными глазами, что я чувствую, как кровь приливает к щекам. — Ты чего?

— Да нормально, — пытаюсь отмахнуться, но мне не по себе. — Что-то замутило. Выпили шампанского у бабули Мирона, видимо, всё же не мой напиток. Не просто так я его не пью.

Наташка молчит с секунду, а потом кладёт нож на стол и берёт меня за локоть.

— Так, дорогая, пошли в ванную. Ты умоешься, а я кое-что тебе дам.

Хотя от дурноты уже и след простыл, я всё же иду. Не хочется выглядеть бледной за столом, а сейчас, между прочим, уже без двадцати минут полночь.

Мы заходим в ванную, я открываю холодную воду, мочу руки и прикладываю к щекам, немного смачиваю виски. А Наташка копошится сзади в шкафчике.

— На, держи, — протягивает мне небольшую белую с розовым коробочку.

— Что это? — спрашиваю, но уже догадываюсь.

— Тест на беременность, — говорит она с заговорщицким видом. — Недавно сама думала, что залетела, купила целую пачку. Вот, держи.

— Наташа, да ты с ума сошла… — начинаю я, но она хватает меня за плечи.

— Люба, давай. И поторопись, а то уже пора за стол.

Наташка выходит из ванной и прикрывает за собой дверь, а я зависаю с тестом в руках.

Да ну нет.

Да ну…. ну точно нет.

Да ну….

Блин.

Пытаюсь вспомнить, когда были последние месячные, но что-то, как говорят адвокаты, путаюсь в показаниях. Календарь я не веду, за что не раз получала недовольный взгляд от гинеколога. Как-то сбоев не было. Но сейчас… когда же я в последний раз покупала прокладки?

Но ладно, что его гадать. Сделаю и спокойно пойду отмечать новый год.

И вот я сижу на краю ванной, держа в руках маленькую пластиковую полоску. Внутри всё сжимается от ожидания. «Ну же, ну же…» — повторяю мысленно, хотя сама не знаю, что надеюсь увидеть.

Наташка за дверью зовет:

— Люба, до курантов десять минут! Ты там что?

Я молчу, потому что передо мной уже проявляется результат.

Две полоски.

Я беременна.

Всё внутри останавливается. Я смотрю на тест, как будто он может сказать мне что-то большее, чем уже сказал. В животе начинается ураган эмоций: страх, радость, шок, недоверие.

— Люба?! — Наташа заглядывает в ванную и тут же выдёргивает у меня из рук тест. — Оуу! Ну, поздравляю! Новогоднее чудо!

Я смотрю на нее, потом на тест, и чувствую, как улыбка сама появляется на лице.

Да, это чудо. Настоящее новогоднее чудо.

Я выхожу из ванной, и создается впечатление, что внутри меня сейчас запустят салют: эмоции колеблются, как разноцветные искры, сердце колотится, пальцы чуть дрожат. Зеркало перед выходом показало, что у меня расширены зрачки, а на щеках румянец.

В кармане платья лежит маленький тест, который только что перевернул мою реальность. Ощущаю его присутствие, словно это что-то живое.

Но ведь…. живое же. Не сам тест, конечно, а там.… внутри меня.

Там ребенок.

Совсем ещё малюсенький, наверное даже микроскопический, но живой, мой, настоящий.

Это так неожиданно.

И времени нет замереть, осознать, свыкнуться, прочувствовать.

Я теперь не одна. Теперь я беременна. Теперь я… ох-ох….

«Дыши, Люба, дыши», — повторяю я про себя, вытирая потные ладони о юбку.

В гостиной слышные голоса, смех, звон посуды. Там все веселятся, как положено в Новый год, а я только что узнала, что моя жизнь больше никогда не будет прежней.

Выравниваю дыхание, одёргиваю одежду и выхожу. Наташка кивает мне, держа улыбку. Только она знает, что у меня внутри сейчас буря. В комнате все уже столпились за столом. Гирлянды на ёлке переливаются огоньками, лампочки мигают в такт ​​музыке, а на столе сверкают натёртые до блеска бокалы.

Мирон стоит за столом, его сильные руки уверенно держат бутылку шампанского. Секунда — и пробка вылетает с характерным хлопком, Наташка визжит, а муж Оли говорит, что пора Мирону собирать пояса на следующем чемпионате мира по открытию бутылок. Все смеются с шутки, Мирон же оглядывается, ловит мой взгляд и зовет:

— Кошка, давай сюда!

Я подхожу, стараясь идти ровно, не позволяю дрожи в коленях выдать моё волнение. Мирон смотрит с тёплой улыбкой, вручает мне бокал с игристым, а сам продолжает разливать остальным.

— Ну что, готовы? — громко кричит Наташка, поднимая бокал, ее голос перекрывает звонкий смех и оживлённые разговоры.

Президент по телеку говорит последние слова в этом году, часы отсчитывают последние секунды, а потом стрелки соединяются, звучит колокольный перезвон и начинают бить куранты.

Мы все поднимаем бокалы, и я ловлю взгляд Мирона. Он улыбается мне, а в глазах тепло и уверенность, от которых внутри становится так хорошо.

Он не знает, что я прячу в кармане, но одной его улыбки хватает, чтобы я почувствовала, что всё будет хорошо. Обязательно будет.

«Семь… шесть… пять…»

Я поднимаю бокал, но пить не собираюсь. Просто подношу его к губам, чтобы не оставить лишних вопросов. Шампанское переливается в бокале, пузырится, отражая свет гирлянды, а у меня внутри словно растет снежный ком. Увеличивается, расширяется — это желание сказать Мирону. Открыть ему это тайну, что только-только стала известна и мне самой.

— Ура! — кричат гости и хозяйка квартиры. — С Новым годом!

— С новым счастьем!

Вот это точно — подмечаю про себя с улыбкой.

Все обнимаются, чокаются бокалами, звучат поздравления. Мирон тут же разворачивается ко мне, обнимает, а его губы нежно касаются моих. Всё вокруг словно замирает на мгновение, и я растворяюсь в этом поцелуе.

— С Новым годом, Люба, — его взгляд искрится искренностью и любовью, заставляя мое сердце биться быстрее.

У меня внезапно горло перехватывает. В ответ лишь тянусь к нему губами и целую нежно.

— Ты чего только пригубила? — шепчет он, чуть отвернувшись от остальных, пока все шумят и поют хором песню Дискотеки Аварии.

Я краснею до корней волос. Вокруг гремят голоса, звенят бокалы, и в этот момент всё внимание Мирона сосредоточено только на мне.

— А? Ну, просто… — начинаю мямлить, но он поднимает бровь, ожидая подробностей. Я чувствую, как в груди снова появляется эта вибрация. Как ком растет, наполняя нестерпимым желанием сказать прямо сейчас. Прямо сейчас увидеть отклик в его глазах.

Делаю глубокий вдох, опускаю глаза и, на мгновение закрываю их, а потом достаю из кармана тест и кладу в его опустевший бокал, который Мирон всё еще держит в руках.

— С Новым годом, — шепчу тихо и всмариваюсь в его глаза в ожидании реакции.

Он смотрит вниз, сначала не понимая, а потом его взгляд медленно поднимается ко мне. Я вижу, как на лице моего чемпиона меняются эмоции: сначала замешательство, потом удивление, а затем осознание. Настоящее, полное осознание.

— Кошка… — шепчет он, его голос дрожит. — Ты…. ты серьезно?

Я киваю, слезы наворачиваются на глаза, и я слабо выдавливаю из себя шепотом.

— Да. Я беременна. Ты будешь папой снова.

Мирон на секунду замирает, как бы пытаясь осмыслить услышанное. А потом резко подхватывает меня и крепко прижимает к себе.

— Боже, Кошка…. — его голос дрожит от эмоций. — Это… это самый счастливый Новый год в моей жизни. И это просто охрененный подарок. Топчик!

Он целует меня в висок, снова и снова обнимает, его руки чуть дрожат, но сжимают так твердо, будто он боится отпустить меня хоть на секунду.

— Спасибо тебе, — шепчет Мирон, и я понимаю, что этот момент запомнится мне на всю жизнь.

Вокруг всё еще шумно: гости обнимаются, кричат ​​тосты, смеются, хлопают в ладоши. А у меня внутри только теплая, сияющая радость. Мы стоим в центре этой новогодней суматохи, но для нас мир замирает.

Я смотрю ему в глаза и понимаю, что для меня это тоже самый счастливый Новый год.

Утро начинается с легкого волнения.

Хотя о чём это я?

Легким его назвать сложно. Но это приятная щекотка, волнующая, будоражащая.

Ведь сегодня я выхожу замуж.

Стою у зеркала в спальне, на мне белоснежное платье с аккуратными кружевами на плечах и легким шлейфом, которое выбрать мне помогала сестра. Если бы не Лиля, я бы, наверное, с ума сошла от того, что никак не могла определиться. Так бы и пошла в школьном костюме под венец.

Волосы уложены в мягкие локоны и подобраны на затылке, к ним жемчужными шпильками приколота длинная, до самых пят, фата. На шее скромное колье, сияющее на коже, как капли росы.

Лиля помогает застегнуть платье, ее пальцы ловко справляются с крючками. Её глаза светятся с радостью.

— Ну, вот и всё, — говорит она, улыбаясь. — Ты готова, моя сестрёнка. Сегодня ты выходишь замуж. И замуж по любви — это так важно, Люба!

— Спасибо, Лиля, — шепчу, стараясь сдерживать эмоции, но голос всё равно дрожит.

Уж Лиля знает, каково это бывает без любви. Моей сестре потребовалось больше пятнадцати лет, чтобы осознать это и вырваться из тягостного брака.

Она подходит ближе и, слегка коснувшись моего плеча, добавляет:

— У тебя всё будет хорошо, Люба. Я это чувствую. Ты будешь счастлива. Вы так смотрите с Мироном друг на друга, что сомнений в ваших чувствах нет.

Мы обнимаемся. Ее объятия крепкие, такие теплые, что я почти успокаиваюсь. В плечах даже напряжение пропадает, а кончики пальцев снова теплеют.

— Всё, — резко отстраняется она, будто боясь растрогать меня ещё больше. — Иди, сядь. Невеста должна быть свежей и красивой. И никаких слез! А то будет красный нос и потекший макияж.

Я послушно сажусь на диван, хоть и пытаюсь немного расслабиться, но сердце всё равно стучит, как бешеное. На кухне смеются девчонки с работы и Наташка, соседки возле подъезда в лучших традициях устроили “свадебный шлагбаум”, включили музыку на весь двор.

Через полчаса слышится шум подъезжающей машины, и Лиля выглядывает в окно.

— Ого, — хмыкает она. — Приехал твой рыцарь. Только взгляни на него.

Мирон в свадебном костюме — это что-то особенное. Тёмно-синий пиджак идеально сидит на нём, подчёркивая его мощные плечи. Белая рубашка, слегка ослабленная у горла — в его стиле, чтобы не выглядеть чересчур строго. Он стоит, держа в руках огромный букет белых роз, и смотрит вверх на окно дома, пока его свидетель отдувается перед соседками-бабулями.

А рядом с ним стоит Игорь. Обычно он в толстовке и джинсах, но сегодня при полном параде: синий, как у отца, костюм, красный галстук-бабочка, аккуратно зачесанные волосы. В руках у него маленький букетик, и вид одновременно гордый и смущённый.

— Ну, пойдём, звезда моя, — говорит Лиля, подталкивая меня к двери.

Когда я спускаюсь вниз, Мирон, увидев меня, на секунду замирает. Его взгляд скользит по мне, словно запоминая каждую деталь, и в глазах появляется такая теплая улыбка, что я готова растаять прямо на месте.

— Кошка, — шепчет он, протягивая мне букет. — Ты.… ты потрясающая. Я…. Я не могу подобрать слова.

— Любовь Андреевна, вы правда классная, — улыбается Игорь. — В классе все говорят, что мне повезло.

— А ты тут причём? — Мирон вскидывает брови, глядя на сына.

— Как причём? — тот идеально копирует это выражение. Отец и сын — не ошибиться. — Это тебе она жена будет. А мне мамка. Мне больше повезло.

Мирон смеётся, обнимая его за плечо, и я тоже не могу сдержать улыбку.

— Ты красавчик, мелкий, — говорит он сыну, а потом переводит взгляд на меня и протягивает руку. — Ну что, поехали?

— Поехали, — вкладываю свои пальцы в его большую и теплую ладонь, а он тут же их мягко сжимает и притягивает меня к себе.

А потом целует.

И в этом поцелуе столько нетерпения, что и мой настрой быть выдержанной и максимально спокойной летит под откос. Я обхватываю его плечи, сжимаю пальцами ткань пиджака и поддаюсь поцелую. Народ на улице смотрит, хлопает в ладоши, а я словно через вату всё это слышу, поглощенная.

— Любовь Андреевна, поздравляем! — слышу сзади, а когда разворачиваюсь, то в груди волной тепла топит — родительский комитет моего класса и почти все ребята пришли поздравить меня.

— Ой, спасибочки! — принимаю букет цветов. — От души, ребята! Спасибо!

И тут они начинают читать стихи с угрозами Мирону, предупреждая, что если что не так, то и чемпионский титул не поможет. Я смеюсь, а у самой слёзы на глазах.

— Ну а что вы хотели, Любовь Андреевна? — улыбается родительница из комитета. — Они за свою классную руководительницу горой! Замуж отдать согласились, но сказали, что будут контролировать и в обиду не дадут.

Дети устремляются ко мне, и я обнимаю каждого из них. Понимаю, что скоро придётся их отпустить, ведь декрет не за горами. Но этот год доведу, конечно.

Попрощавшись с ребятами, пока Наташка передаёт им торты и конфеты (и знала же, что придут! А мне не сказала, кстати), мы садимся в машину. Лиля остается у порога, махая нам вслед, а мы едем к загсу. Всё кажется правильным. Впереди — самый важный день в нашей жизни.

Переплетаем наши пальцы и молчим с Мироном. Так много уже сказано, и так много ещё будет. Но сейчас, в эти минуты, нам хочется тишины.

Но эту самую тишину внезапно разрезает пиликанье моего смартфона. Я его, оказывается, забыла поставить на вибро режим.

Достаю, чтобы исправить эту оплошность, и тут пальцы холодеют — на экране промо поста известной мне блогерши.

Да, я подписалась на нее тогда еще. Игнорировала, как и большинство остальных подписок. Но сейчас…

Она выложила пост обо мне и Мироне.

На экране — коллаж из фотографий. Мое лицо, пойманное в какой-то неудачный момент, и снимок Мирона — идеального, как всегда. Заголовок: «Звезда бокса женится на простой учительнице. Пара или не пара?»

На коллаже мы с Мироном настолько разные…. настолько отличаемся, что я чувствую, как у меня в носу щипать начинает, а за грудиной теснит.

Комментарии… Я не должна их читать, но пальцы сами листают вниз. Один хуже другого — злые, ядовитые.

“Такая серость!”

“Вокруг него столько красавиц, а он женится на Золушке?”

“Не продержатся и года”

“Да она ему быстро надоест”

“Охотница за деньгами”

“Будет сидеть дома, клуша, пока чемпион по кроватям прыгает”

и прочее… прочее….

Внутри что-то сжимается и болит. Грудь наполняется тяжестью, в горле встает ком. Мне вдруг резко нехватает воздуха на вдох.

— Останови машину, — вдруг вырывается из меня.

— Что? — Мирон оборачивается с удивлением.

— Пожалуйста, останови! Мне нехорошо.

Водитель жмет на тормоз, и я выбегаю из машины.

Воздух холодный, свежий, но даже это помогает с трудом. Меня мутит, глаза горят, по спине ползут противные мурашки.

Я просто иду к ближайшим деревьям, чтобы хоть как-то прийти в себя. Прикасаюсь к стволу и прикрываю глаза, делаю несколько глубоких вдохов, но тошнота, кажется, только усиливается.

Через пару мгновений Мирон догоняет меня. Его шаги быстрые, тяжелые. Он подходит сзади, берет меня за плечи и разворачивает к себе.

— Кошка, что случилось? — его голос взволнован, в глазах тревога. — Токсикоз?

Я шмыгаю носом и качаю отрицательно головой.

Не токсикоз. Но жуткий токсик.

Я не могу ответить, только опускаю голову. Слезы текут по щекам, и он осторожно поднимает моё лицо, заглядывая в глаза.

— Ты видела эту чушь, да? — спрашивает он тихо, догадавшись. Я киваю, не в состоянии говорить.

— Люба, послушай, — он обнимает меня с такой нежностью, что мне становится чуть легче. — Это полная ерунда. Алёна — идиотка. Она сделала это, чтобы привлечь к себе внимание. Эй плевать на нас. А мне… Мне никто не нужен, кроме тебя, Кошка. Ты понимаешь это?

Его слова звучат уверенно, голос такой теплый, что боль постепенно стихает. Эмоции становятся менее острыми, пульс начинает выравниваться. Я утыкаюсь в его грудь лицом, слышу его ровное дыхание, и понимаю, что он говорит искренне.

— Плевать я хотел на то, что думают другие, Люб. Тем более это просто откровенный хейт. Ничего более. Никак не относится к реальности, — он гладит меня по плечам. — К сожалению, это часть моей работы, да, и моей жизни. Я поначалу тоже вскипал, как спичка вспыхивал. Но потом понял — туфта это всё. А если реально достает, то можно и в суд подать.

— Не надо никакого суда, — выдыхаю судорожно. — Это же как в школе — таким пакостным чем больше внимания, тем больше их это радует. Только в школе дети, их души ещё способны стать светлее, а тут….

Я улыбаюсь сквозь слезы. Его крепкие руки надежно держат меня, и мир снова обретает краски. Мирон — мой мир, и я знаю, что с ним я справлюсь с любой ерундой.

— Именно, Кошка. Так что давай завязывай, ну?

— Спасибо, — шепчу я, осторожно вытирая слезы и надеясь, что мой макияж еще можно спасти.

Он наклоняется и целует меня сначала в лоб, а потом в губы.

— Всё, поехали. Нам ещё пожениться нужно, — говорит он с улыбкой. — А то нас там в загсе потеряют.

— Поехали, — смеюсь, ощущая, как меня отпускает, и становится внутри снова легко и тепло.

Мы подъезжаем к загсу, и сердце у меня так стучит, будто я только что пробежала марафон. Мирон держит меня за руку, его пальцы крепко сжимаются вокруг моих. Я чувствую себя невероятно счастливой и немного растерянной. Моя жизнь вот-вот изменится, и осознание этого кружит голову.

На ступеньках загса толпятся журналисты. Камеры щелкают, кто-то выкрикивает наши имена с Мироном, а я хоть и стараюсь не напрягаться, всё же ся сжимаюсь внутри. Пытаюсь держать спину ровно, но приходится крепче сжать руку Мирона, потому что ноги кажутся слабыми.

— Мирон, как ощущения? — кричит один из репортёров. — Готовы проститься с холостяцкой жизнью? Скучать не будете?

— Отличные! Скучать точно не получится! — отвечает он, а потом оборачивается ко мне и добавляет чуть тише: — Спокойно, Кошка. Всё хорошо.

— Знаешь, а я спокойна, — я краснею, но улыбаюсь, пытаясь прикрыть своё смущение. — Сама в шоке.

И тут кто-то из журналистов выкрикивает:

— Невеста просто невероятно красивая! Любовь, посмотрите в камеру!

Мирон подмигивает мне и шепчет:

— А я что говорил? Красавица же.

Щеки начинают гореть сильнее, но я смеюсь. Его уверенность действует на меня успокаивающе.

Ну что сказать, как бы я не пыталась себя успокоить, но тот пост ударил по нервам. А сейчас этот выкрик журналиста — плюс сто к моей уверенности.

Я расправляю плечи и, улыбаясь, поворачиваюсь к журналистам. Пусть не думают, что если я не представительница бомонда, то буду вести себя как забитая селянка.

Фигушки всем этим Алёнам и им подобным.

Входим внутрь. Обстановка торжественная, но уютная. В зале мягкий свет, тихо играет музыка. Мои пальцы дрожат, когда мы идем к столу для регистрации. Мирон сжимает мою руку чуть сильнее, как будто напоминая, что он рядом и что мне не стоит волноваться.

Хотя сам он волнуется — по глазам вижу.

— Вы готовы? — спрашивает регистратор с доброжелательной улыбкой, когда мы останавливаемся у ее стола, а гости сзади замирают в тишине.

— Да, — отвечаем мы одновременно, и это вызывает общий смешок.

А дальше всё так волшебно… Его взгляд, мягкая улыбка, моё “да” с придыханием и замиранием в животе. Странное, наверное, ну я как-будто нутром чувствую, как там, внутри меня, наш ещё совсем крошечный малыш, одобряет всё, что сейчас происходит, и искренне радуется этому.

Когда наступает момент обмена кольцами, я почти теряю дар речи. Глаза Мирона смотрят на меня так тепло, что я едва сдерживаю слезы.

Мирон осторожно надевает кольцо на мой безымянный палец, а я делаю для него то же самое, чувствуя, как дрожат мои пальцы. Даже волнуюсь, что упущу кольцо, но справляюсь.

Это наш момент. Наше "да". Наш скромный поцелуй, который длится чуть дольше, чем предполагает этикет.

Гром аплодисментов, поздравлений, и я почти не слышу слов, только немного возмущаюсь, когда Мирон, наплевав на правила и этикет, притягивает меня к себе, обнимает и шепчет:

— Теперь ты официально моя, Кошка.

В его голосе вибрирует обещание, и я улыбаюсь, а внутри всё заполняет такой лёгкостью, что кажется ещё немного — и я воспарю.

В ресторане всё как в настоящей сказке. Цветы, огоньки, нарядные гости — всё идеально. Первый танец, который мы танцуем под медленную мелодию, кажется нереальным.

Настоящее волшебство. Как в тех книжках, которых я тонны перечитала.

Мирон держит меня за талию, его руки теплые, движения уверенные, и я забываю обо всем. Вообще обо всём.

Только он и я, и этот момент.

— Как чувствуешь себя в роли жены чемпиона? — подмигивает он, слегка наклоняясь ко мне.

— Всё еще привыкаю, — улыбаюсь. Мирон такой Мирон. Скромностью не страдает.

Гости аплодируют нам, а потом кричат “Горько!”, и мы целуемся до головокружения, пока хватает кислорода.

Позже, когда гости рассаживаются за столы, я замечаю Игоря. Он сидит с телефоном в руках и явно смеётся над чем-то. Подхожу к нему, приподняв бровь.

— Что тебя так развеселило? — спрашиваю, улыбаясь.

Он быстро блокирует экран и делает невинное лицо.

— Ничего! Просто.… мем смешной.

— Игорь, — тяну я строго, хотя внутри с трудом сдерживаю смех. — Рассказывай.

Он смотрит на меня, потом на Мирона, который в паре метров от нас болтает с моим отцом. Разблокирует телефон и показывает экран.

— Канал этой Алёны заблокировали, — шепчет он, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Мы всем классом постарались. Жалобы на ее посты накидали. Заскамили нафиг, короче. Ну, может, временно, но всё равно поделом!

Я смотрю на него, и внутри всё наполняется теплом.

Ох и засранцы. Мои засранцы! Обожаю!

— Игорь, вы у меня самые лучшие, — шепчу я.

— Да ладно, мы просто не могли так оставить, — пожимает он плечами, но я вижу, что он крайне доволен. — Дело чести, знаешь ли. Ой, кстати, можно я теперь дома тебя буду называть на ты?

— Конечно, — смеюсь и треплю его по волосам.

— Ты, кстати, правда очень красивая, — Игорь даже немного краснеет. — Бате повезло.

— Спасибо! — наклоняюсь и целую его в щеку, отчего паренек краснеет ещё сильнее.

— Где моя жена? — подходит к нам Мирон и обнимает меня за талию. — Пошли танцевать, жена.

Я замираю, чувствую, как внутри всё сжимается от его слов. Приятно сжимается.

«Жена».

Я — его жена.

Звучит так, что аж мурашки бегут по плечам. И хочется улыбаться на все тридцать два.

— Пошли, муж, — отвечаю я, улыбаясь ему своей самой обворожительной улыбкой.

И мы снова идем танцевать. И нам так хорошо!

Я просыпаюсь в мягкой, почти невесомой тишине. На улице пасмурно, но у меня внутри солнечно, птички поют, бабочки крылышками машут ну и всё остальное. Не считая иных прелестей беременного утра.

Первое, что ощущаю — тепло. Тепло его тела рядом, его руки, обнимающей меня во сне. Поворачиваю голову, и слышу, как он недовольно ворчит, не желая просыпаться.

Мирон спит на боку, его темные ресницы отбрасывают крошечные тени на кожу, а губы чуть приоткрыты. Вид у него такой расслабленный, даже уязвимый, что я невольно улыбаюсь.

Это мое утро. Это мой Мирон. Мой муж. Вся эта удивительная жизнь теперь — моя.

Я тихонько вытягиваю руку и осторожно провожу пальцами по его щеке. Он шевелится, морщит нос, снова ворчит, а потом открывает глаза.

— Доброе утро, жена, — хрипло говорит мой чемпион, притягивая меня ближе и давая почувствовать, что утро не только доброе, но и твёрдое.

Его голос всё ещё сонный, но от этого звучит ещё глубже, интимнее.

— Доброе утро, муж, — отвечаю, не сдерживая улыбку и скольжу рукой по его телу вниз под одеяло. Сжимаю в ладони крепкий член, чем вызываю довольную кошачью улыбку на сонном лице.

— Продолжай, — тянет, словно мурлычет. — Мне нравится твоя инициатива.

Он тянется, чтобы поцеловать меня, и его губы такие мягкие, теплые и нежные. Мне тоже хочется замурлыкать довольной кошкой, хочется потереться о него и подумать о продолжении.

Я и так не сказать, чтобы скромничала, но беременность явно дровишек к либидо подкидывает.

— Ты выглядишь так, будто снова хочешь выйти за меня замуж, — шутит он, а я смеюсь, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Ещё бы, — фыркаю. — Такой шанс упускать нельзя.

Он смеётся и вновь целует меня, на этот раз дольше, глубже. В какой-то момент его руки начинают скользить по моей талии, и я чувствую, как внутри разгорается тот самый огонь, который Мирон умеет разжигать одним своим прикосновением.

Но тут я кое-что вспоминаю, и меня накрывает волнением.

— Мирон, — шепчу я, когда его поцелуи опускаются к шее. — Нам сегодня нужно в клинику. Забыл?

Он замолкает, уткнувшись носом в мою ключицу, и что-то невнятно бормочет.

— Может, успеем? — спрашивает с надеждой.

— Нельзя же, — отвечаю со смешком. — Давай вставать, пора собираться.

Я смеюсь и толкаю его в плечо, заставляя встать. Но перед тем как подняться с постели, Мирон притягивает меня за руку, смотрит прямо в глаза и серьёзно говорит:

— Знаешь, я всё еще не могу поверить, что ты теперь моя жена. Кажется, я выиграл самый важный бой в своей жизни.

От его слов сердце сжимается, и я понимаю, что никогда не смогу привыкнуть к тому, как он умеет выражать свои чувства. Честно, открыто, до глубины души. Вот так молчит-молчит, а потом одной фразой и наповал.

— А я выиграла тебя, Чемпион, — шепчу я, и он снова улыбается, но на этот раз его улыбка мягкая, тёплая, почти трогательная. — Никто не смог тебя победить, а я на лопатки уложила.

— Так значит? — вскидывает брови. — Ну приедем мы из клиники, я тебя как уложу! Посмотрим, кто у нас на лопатках будет.

Пока мы едем в машине, у меня начинается мандраж. Я была только на первом УЗИ, где подтвердили беременность, просто сам факт и что эмбриончик жив и прикрепился. Сегодня же у нас полноценный скрининг. Очень важный этап. Внутри я знаю, что всё будет хорошо, но всё равно нервничаю.

Клиника тихая, светлая. В ожидании своей очереди я не могу усидеть на месте — внутри всё сжимается от волнения. Мирон рядом, держит мою руку в своей, и время от времени посмеивается над моим нервным взглядом.

— Кошка, ты же знаешь, что всё будет хорошо, — говорит он, поглаживая мою ладонь. — Расслабься. Ты самая красивая беременная в этом здании. Да что там, во всём городе.

— Мирон, хватит, — улыбаюсь я, чувствуя, как щеки начинают гореть. Но его слова всё же немного успокаивают.

Наконец нас приглашают в кабинет. Врач, добродушная женщина с мягким голосом, предлагает мне лечь на кушетку. Мирон садится рядом, его лицо становится серьёзным, но в глазах всё равно горит искра. Он явно так же волнуется, как и я, только прячет это за своей обычной уверенностью.

Когда экран монитора загорается, а врач показывает нам маленькую тень, сердце замирает. Это наш малыш. Наш ребенок.

Это уже не просто точка на экране. Чётко видны очертания крупной головки, маленькие ручки и ножки.

— У вас будет девочка, — говорит врач, улыбаясь. — На этом сроке, конечно, не всегда можно сказать точно, но, думаю, процентов восемьдесят, что у вас дамочка.

Девочка. Наша девочка. Я смотрю на экран, а потом перевожу взгляд на Мирона. Его глаза широко открыты, губы чуть приоткрыты от удивления, но в следующую секунду он широко улыбается.

— Девочка, — шепчет, наклоняясь ко мне и целуя в лоб. — Наша принцесса.

Я чувствую, как слёзы начинают собираться в уголках глаз. Это счастливые слёзы. Невероятно счастливые.

Когда мы выходим из клиники, Мирон не отпускает мою руку. На его лице написано столько счастья, что, кажется, он светится изнутри.

— Кошка, — говорит он внезапно, остановившись. — Надо в детский магазин.

— Зачем? — спрашиваю, глядя на него с улыбкой. — Рано же еще. Ребенку в утробе тринадцать недель всего.

— Купить корону, конечно. У нас будет принцесса, а какая принцесса без короны?

— Мирон.… — закатываю глаза, смеясь.

— Что? — вскидывает брови. — Ну пока ты поносишь.

— Ты неисправим, — качаю головой.

— Да, и ты это любишь, — отвечает он, подмигивая, и я понимаю, что он прав. Люблю. Каждую его сумасшедшую идею, каждую улыбку, каждое слово люблю.

— Эта для меня? — здоровенный боксер заходит в маленькую комнатку и нагло кивает на меня, пройдясь по всему моему телу тяжёлым хищным взглядом.

— Эта, — киваю, выгнув бровь, а потом развязываю шёлковый поясок халатика и позволяю тому сползти с плеч. — Привет, Чемпион.

На мне кружевное чёрное бельё, чулки и тонкая кожаная портупея. Кожа тут же покрывается мурашками, когда её обжигает взглядом мой чемпион.

Дорофеев ухмыляется, и я вижу, как в его глазах вспыхивает огонь. Зрачки расширяются, закрывают тьмой всю радужку.

Он подходит ближе, медленно поднимает руку и осторожно снимает мои очки и кладет их рядом на стол.

— Чтобы не разбились, как в прошлый раз, — говорит хрипло, в голосе — нетерпение.

А потом подхватывает меня под бедра и укладывает спиной на этот же стол. Я слышу, как очки падают на пол и бьются, но мне всё равно. Сейчас меня волнует лишь одно — я хочу принадлежать своему чемпиону.

Именно так он посмотрел на меня в первую нашу встречу, когда словно дикий волк ворвался в ВИП-ложу после победного боя.

Тогда правда он получил в ответ бешеный визг и синяк от моих зубов на заднице.

Сегодня у нас другой сценарий.

Сегодня моего чемпиона после боя ждёт награда.

Когда мы, уже одетые, выходим из комнаты отдыха, сердце всё ещё стучит быстро-быстро. Кожа горит от ласк, а ноги кажутся неустойчивыми. Но в груди набухает гордость за мужа, за его победу, за то, что всё-таки вернулся в спорт, хотя реабилитация руки после операции была сложной.

Он вернул себе чемпионский титул, и сейчас на улице, у входа в Дворец спорта нас ждет целая толпа журналистов.

— Мирон, с победой! — к нам подходит моя сестра Лиля и передает с рук на руки Мирону нашу малышку Каролину. — Держи свою принцессу, она тут меня уже “запапкала”.

— Привет, кукла! — Мирод берет дочь на руки, а та обнимает его за шею и прижимается губками к его щеке.

— Каюцьки, — морщит носик, потирая ладошкой губки.

— Да ладно колючки, — делано возмущается Мирон. — Я брился утром.

— С победой, пап, — Игорь тоже рядом. Они с Мироном стукаются кулаками. — Как всегда.

— Спасибо, сын, — подмигивает Мирон. — Ты только никому не сдай Родиона, что он тебя впустил бой смотреть. Сам знаешь, что по возрасту не положено.

— Знаю-знаю, — подмигивает Игорь.

Мы выходим всей семьей на ступеньки. В лицо бьют вспышки камер, и я чувствую, как Мирон обхватывает меня за плечи. Его рука лежит на моей талии, и он смотрит на меня с такой теплотой, что всё остальное меркнет.

— Наша семья, — шепчет он, улыбаясь, и в этих словах вся его душа.

Семья. Да, наша семья. Такая разная, но такая цельная.

Кто бы мог подумать, что строгая училка и дерзкий чемпион смогут создать что-то такое прочное?

Мы ведь слишком разные.

Но мы смогли. Мы доказали, что любовь не смотрит на статус, профессии или стереотипы. Она просто соединяет сердца, которые друг другу нужны.

_____________________

От автора.

Дорогие мои читатели! У нас традиционное напутствие для ещё одной счастливой пары!

Давайте пожелаем Любе и Мирону любить друг друга и доверять. Уверена, они справятся.

Ну теперь точно всё с серией про училок, ахах. Ну а там посмотрим:)

Надеюсь, книга заставила вас улыбнуться, я правда старалась попадать в юмор.

Однако, прощаюсь я с героями, а вот с вами, мои дорогие читатели, не хочу:)

Приглашаю вас заглянуть в мои новинки!