Когда мой лорд увидел меня в первый раз, мне было чуть больше лет, чем моим дочерям сейчас. Я помню, что шел месяц Цветущих Яблонь, и чувства, возникшие между нами, были хрупкими, как тонкий лед последних заморозков. Я не поднимала ресниц, потому что матушка воспитывала меня в скромности, а он не позволял себе лишних слов и прикосновений. Все шло к тому, чтобы к месяцу Жатвы отец поцеловал меня в лоб на прощание и вложил мою холодную от волнения ладонь в крепкую, сильную руку моего мужа.

Но тому было не суждено исполниться, потому что чудовище, прекрасное чудовище, пахнущее яблоками и сырым туманом, чудовище в сияющих одеждах, восхитительное, волшебное, нездешнее чудовище появилось из ниоткуда, как они обычно и появляются. Туманы ли принесли ее, дым ли от костров, пахнущий травами и горечью, был ее проводником, или она появилась из лунного света над озером – я не знала. Мой лорд забыл меня, любовь его прошла быстрее, чем облетели яблони, потому что в тот год ударил нежданный мороз. Лето было дождливым, и скорбь проросла во мне ядовитым побегом. К месяцу Жатвы мы знали, что всходы скудны и зима грозит быть голодной.

К месяцу Жатвы мой лорд взял в жены чудовище.

К месяцу Жатвы я перестала быть собой и стала тенью себя, молчаливой, печальной, покорной чужой воле.

Мой первый муж умел превращаться в волка, хорька и черную птицу – так говорили злые языки. Я боялась его, как стоит бояться девушке того, кто выбран отцом ей в мужья, но слухов – нет, слухов я не боялась. Я знала, что он убивает чудовищ, а в его замке, до которого от нашего дома была неделя пути через темный лес, спрятаны сокровища. Не ленты и платья, не сверкающие диадемы и меха, достойные короля, а книги и холодное железо – особые сокровища, ценность которых поймут немногие.

Я понимала.

Мой муж разозлился, когда поймал меня с поличным в комнате, куда он запретил ходить, – там на полках стояли стеклянные сосуды с чьими-то головами, с крошечными телами, похожими на трупики уродливых детей, на стенах висели черепа невиданных животных и страшное оружие. Он рассмеялся, когда я попросила его научить меня убивать чудовищ. Он посмотрел на меня с уважением, когда понял, как чиста я в своих намерениях, как упряма, как готова идти к цели.

Он выслушал меня так внимательно, как никто меня не слушал вот уже много месяцев: ни отец, ни матушка, ни священник, ни родная сестра. Он был спокоен и не обвинял меня во лжи, ревности или злобе, он верил, что моего лорда влюбило в себя чудовище – прекрасное чудовище, от которого пахло яблоками и сырым туманом. Он знал его имя, как знал имена других: тех, кто приходит в ночи, тех, кто охотится на детей, тех, кто алчет теплой крови в стылом феврале, тварей из теней, тварей из зеркала, тварей из-под лестниц и из шкафов. Он назвал имя моего врага и научил, как убить его, но поставил условие – одно условие, выполнив которое я буду свободна от любых обязательств перед ним и перед богами.

Я должна родить ему сына.

Годы летели, как птицы, я шла к своей цели с упорством, достойным легенды. Я училась отличать тварей, живущих под лестницей, от тварей, прячущихся в тенях, человека – от того, что лишь притворяется человеком, живое от мертвого и зверя – от того, что зверем никогда не было. Я училась читать на языках древности, считывать тайные смыслы там, где они спрятаны между строк и недоговоренностей, я училась не бояться ни боли, ни крови, своей и чужой, ни огня, ни смерти, ни жизни того, что живым быть не должно. Я умела петь, зашивая раны, как прореху на платье, я знала наизусть все сказки и знала, что в этих сказках было правдой.

Я родила двух дочерей одну за одной, а вслед за этим – спустя семь лет и трех мертвецов – сына, которого мой муж так ждал. Обещание он выполнил так скоро, как смог, и подарил мне свободу, а вместе с ней – тяжелый сундук, обитый железом. В нем лежали книги, оружие против чудовищ и приданое для дочерей. Он отпустил их со мной, научив всему, чему мог научить.

Он исчез из этого мира, и я тоже исчезла – снова стала кем-то, похожим на себя прежнюю. В месяц Цветущих Яблонь, уже не такая юная и не такая наивная, я приехала в город, где жил мой лорд. Его дом утопал в садах и тумане и был, как говорили, подарен жене, когда она родила первенца – девочку, болезненную, тонкую, хрупкую, как наст, нежную, как первоцветы.

Пять лет назад странная болезнь поразила город, и чудовище умерло, оставив возлюбленного мужа безутешным от горя, а девочку, белокосую и бледную, почти бескровную, сиротой.

Моя мать умерла от той же болезни, моя сестра вышла замуж и уехала куда-то далеко, туда, где реки не замерзали зимой. Мир изменился. Я тоже изменилась и видела теперь все не так, как привыкла видеть.

Первый муж сказал мне, где его искать и как звать его, если я передумаю или если случится что-то, что сделает мою цель недостижимой. Я могла бы развернуться и уехать, забрав дочерей из дома моего отца, в который вернулась счастливой, свободной вдовой. Но я осталась.

Мой лорд не помнил меня. Я была для него чужой, и это ранило меня сильнее кинжала, но я терпела. Он многого не помнил, многого не видел, многого не понимал. Весь его мир, вся его жизнь была как больное дерево, обвитое побегом ядовитой лозы. Скорбь держала его, и даже любовь к дочери, к этому бледному несчастному существу, наполовину состояла из скорби.

Я не могла стать ему возлюбленной, потому что сердце его было подобно пустыне.

Тогда я решила, что стану ему надежнейшим из друзей. Весь мой ум, вся моя сила, вся моя смелость – все, что так ценил мой первый муж и так не любила матушка, понадобилось мне. Я слушала, запоминала каждую мелочь, я подставляла плечо там, где чувствовала его слабости, я узнавала для моего лорда то, что другие узнать не могли, я хранила его тайны надежнее могилы, и вскоре он стал доверять мне как своей руке. Сначала я стала его партнером в делах, из партнера стала другом, из друга – невестой, и к концу осени, когда поля опустели и бледный серпик луны путался в черных ветвях яблонь, мой лорд ввел меня в свой дом и назвал женой. И чудовище, которое молчало при мне, опасливо прячась за отцовскую спину, чудовище, дичившееся моих дочерей, как звереныш, маленькое чудовище через силу улыбнулось мне, когда я нагнулась, чтобы поцеловать его в лоб – и назвать дочерью.

Я была слишком умна и видела больше, чем нужно, чтобы надеяться на то, что люди зовут любовью. Но я была счастлива рядом с моим лордом и моим вторым мужем – спустя годы и горе я была счастлива так, что чуть не забыла, зачем я здесь.

Память вернулась ко мне однажды ночью, в полнолуние, больше чем через месяц после того, как я стала женой моего лорда и сменила траур на яркие шелка и золото. Мой сундук, окованный железом, стоял рядом со шкафом, в котором хранилась дюжина платьев – подарок моего лорда на свадьбу. Ключ я носила на шее не снимая, и в ту ночь мне снилось, что цепочка, на которой он висел, душила меня.

В сундуке лежали книги, камни, железо и шкатулки, в которых хранились ядовитые растения и порошки. Я не разрешала никому прикасаться к этому сундуку и даже дочерей – особенно дочерей! – подпускала к нему только затем, чтобы они краешком глаза увидели, что там хранится, когда я доставала книгу, чтобы почитать им на ночь.

Тонкая железная спица холодила ладонь, пока я шла к спальне чудовища, прячась в тенях и за шторами, словно не хозяйка я здесь, а гостья, незваная, ненужная, неприкаянная, пришедшая с неблагими намерениями.

Чудовище спало, невинно улыбаясь, белые локоны растрепались на кружевной пене подушек, и в лунном свете кожа его казалась почти прозрачной, как крыло мотылька. Я смотрела на то, как моя названая дочь спит, смотрела на ямочку между ее ключиц – то место, куда следовало воткнуть спицу или стилет, – смотрела, и рука моя дрогнула.

Мой первый муж, воспитавший во мне бесстрашие, рассердился бы на меня. Он сказал бы – и, стоя у постели чудовища, я слышала его голос в вое ветра за окном, – что не затем он учил меня отличать живое от мертвого, а людскую тень – от того, у чего не должно быть тени, не затем заставлял зазубривать имена тех, что жаждут, не затем пускал меня в комнаты, куда иная девушка по своей воле не зашла бы, испугавшись черепов на стенах и мертвецов в бутылках. Не затем он учил меня убивать чудовищ, чтобы я в последний момент опустила руку, держащую каленое железо.

Но за стеной спали мои дочери, а дитя, лежащее передо мной, во сне было слишком похоже на каждую из них.

Я правда пыталась убить чудовище.

Я призвала тени, чтобы они следили за ней, и поручила дочерям рассказывать мне все, о чем они говорили, как играли, куда ходили. Я внимательно наблюдала за тем, как она говорит, как ест, как относятся к ней слуги, собаки и певчие птицы. Железо не жгло ей пальцы, она не боялась соли и проточной воды, она не была жестока более, чем иные дети, и единственной странностью, кроме ее происхождения, была бледность. Почти белизна. Чудовище напоминало мотылька, белого, блеклого призрака летних сумерек, с пушистым брюшком и нежными крыльями, на которых, едва заметные, скалились пятна, похожие на черепа.

Слуги не любили ее, но, в общем-то, искренне жалели, как жалеют калек и безумцев: хрупкая сиротка, болевшая каждую весну, была тихой и незлой, она не кричала, топая ножкой, как иные девицы, она больше молчала, чем требовала, а главное – бедная девочка была ни капли не похожа на мать. Портрет матери, портрет прекрасного чудовища, восхитительный портрет, написанный мастером из столицы, приближенным к королю, висел в парадной гостиной. Я чувствовала себя неуютно под зеленым взором, следящим за мной с холста. Маленькое чудовище не вызывало и тени того восхищения, с которым гости смотрели на портрет, и это добавляло щепотку к и без того огромной жалости слуг.

Животные и птицы, напротив, души в ней не чаяли, щенки виляли хвостами, кошки ластились и прыгали на колени, стоило ей поманить, и канарейки, запертые в клетках, – мой лорд купил каждой девочке желтую птичку, когда был в столице, – канарейки садились к ней на руки и плечи и не улетали.

Я приходила со спицей в руке к ней в спальню, я добавляла особые травы в молоко, которое давала ей на ночь, и врала, что они нужны для того, чтобы поправить здоровье. Я расставляла в саду ловушки, которые заставили бы ее выйти к пруду или старым колодцам. Каждый раз что-то мешало мне совершить задуманное. То ли жалость к этой бедняжке, то ли чувство странной нежности, возникающее у всех матерей даже к чужим детям, особенно к калечным и хрупким, – что-то такое останавливало мою руку, заставляло неловко уронить чашку, чтобы отравленное молоко выплеснулось на пол, ослабить узел чар, в которые она попалась, гуляя по саду.

Может быть, это была всего лишь верность моему лорду и моя любовь к нему, и лишь потому я не могла уничтожить то единственное, что было ему действительно дорого.

Я надела вдовью вуаль во второй раз в жизни через два года после свадьбы.

Скорбь сожрала моего лорда, выпила его жизнь и силы, иссушила его тело, превратив сначала в бледную тень самого себя, а потом – в сутулое, исхудавшее, выцветшее подобие человека. Он угасал медленно, будто бы сдался, когда увидел, что его дом и его дочь в надежных руках.

Я делала все, что могла и не могла, чтобы спасти его, но этого было недостаточно: ни травы, ни заговоры, ни жертва, принесенная тайком ото всех, не помогли ему.

Если бы любовь могла исцелять, как в сказках, я отдала бы свое сердце, чтобы мой лорд жил, но вынь я кровавый комок плоти из груди – это бы убило меня и не спасло моего возлюбленного. Теперь я знала: он был обречен с той поры, когда чудовище улыбнулось ему.

Я замолчала, когда поняла, что моего лорда не спасти, и молчала еще долго: у его постели, держа бледную, как бумага, когда-то сильную и теплую руку, я молчала, когда в доме были толпы людей и когда первые комья земли упали на крышку гроба, я молчала, когда осталась одна со своей печалью, я молчала, обнимая на ночь дочерей – всех троих дочерей, потому что по завещанию моего лорда я должна была заботиться о блеклой дочери его чудовища так же, как заботилась о своих девочках.

И когда поверенный, похожий на тощее, потрепанное и пыльное чучело выпи, зачитывал мне последнюю волю моего лорда, я молчала, сомкнув губы в линию.

Мой первый муж похвалил бы меня, я знаю, за умение держать себя в руках и молчать, когда хочется выть от боли.

И убил бы меня презрением, потому что, поддавшись жалости, проявив опасное милосердие, я лишь напрасно потратила время – и его, и свое время – и ничего, совсем ничего не достигла.

Иные матери не могли похвастаться такой чуткостью и любовью к родным дочерям, какие я проявляла к дочери чудовища. Я не любила ее и не могла полюбить никогда, но я ничем этого не выдавала. У нее всегда было то, что было у моих девочек, иногда больше, и я ни разу, даже если очень хотелось, не обидела ее ни словом, ни жестом, ни действием.

Но я была мачехой, и это делало меня злом.

Я была хорошей хозяйкой, внимательной, умной и бережливой, я не позволяла себе лишнего, не купалась в роскоши, не наказывала слуг без причины, но я была мачехой – и для кого-то это делало камни в перстнях тяжелее, ожерелья длиннее, а порции блюд на столах изысканнее и больше.

Смерть моего лорда словно бы обрушила на меня заклятие, и там, где я когда-то шла с гордо поднятой головой, за мои плечи начали цепляться шепотки и сплетни, а взгляды, в которых никогда не было обиды или злобы, становились все тяжелее и тяжелее.

И белокожее болезненное дитя, в котором я безуспешно пыталась разглядеть чудовище, хрупкий ребенок, до которого никому никогда не было дела, кроме его отца и меня, – это дитя вдруг стало любимо всеми сверх меры.

Она всегда была молчалива и холодна, словно бы болезнь, убившая когда-то ее мать, коснулась ее саму кончиком ледяного крыла и забрала всю живость, которая могла быть у ребенка. Она была бледной и тонкой, как дети, которые никогда не ели вволю. Она с самого начала пугала меня своей покорностью, взглядом в пол, тем, как она робела передо мной, а потом, после смерти моего лорда, своего отца, дочь его чудовища стала пугать меня еще больше.

Может быть, думала я потом, вот тут-то мне и стоило снова забить тревогу – в тот самый момент, когда я застала ее стоящей, как мраморная статуя, над рассыпанной по полу чечевицей. Бедная служанка, испуганно охая, пыталась собрать все, что, споткнувшись, выронила из рук, а бледное дитя – еще более бледное, чем обычно, – лишь шевелило губами, будто считало что-то про себя.

Потом она начала считать лепестки у цветов и ягоды в миске и, прячась на кухне, перебирала крупы. Кто-то из слуг придумал для нее развлечение: он смешивал пшено и чечевицу, а дочь чудовища, пачкая свои белые платья золой и кухонной грязью, сидела у мисок, отделяя одно от другого, словно это было интереснее и кукольного чаепития, и обручей, и мячей, и даже котят, расплодившихся у кухонного крыльца.

Слухи и шепотки стали громче и оседали уже не только на вдовьем шелке моего платья, но и на совсем уже не белых одеждах моей падчерицы.

Я сделала то, что должна была сделать.

Я заперла ее от посторонних взглядов в комнате на чердаке, а сама, помолившись всем ведомым и неведомым богам, достала из сундука свои книги.

Я открывала их снова и снова в тщетных попытках найти ответы, но каждый раз не находила.

Бедная сиротка, запертая на чердаке, вызывала жалость и вопросы у каждого, кто видел ее тень, нечеткий силуэт, мелькнувший в глубине дома, застывший у входа в зал, выплывающий из тьмы коридора. Добрые тетушки, которых я поила чаем в гостиной на правах хозяйки, ахали и качали головами, как восточные болванчики, звали ее, мою падчерицу, а она лишь хлопала бесцветными глазами с такими же бесцветными, белесыми ресницами, дичилась и пряталась за меня или за колонны. И молчала.

Я говорила за нее.

Я говорила, что мать умерла, потом умер отец, а я стараюсь – я правда стараюсь! – дать ей все что угодно. Что у нее своя комната, самая тихая в доме, что она ни в чем не нуждается, что я забочусь о ней так же, как о любой из своих дочерей, что непременно найду ей достойного мужа, когда она станет достаточно взрослой. Что это бедное, болезненное дитя – боги велели нам заботиться о таких. Я гладила ее белые косы, оплетающие голову так, что длинная тонкая шея казалась еще тоньше и такой хрупкой, что надави чуть сильнее – сломается. И они, эти строгие старушки, добрые суетливые жены, пронырливые вдовушки, все эти женщины, которым куда больше дела до тебя, чем до собственного носа, ни в чем не могли упрекнуть меня. Только сочувствовать, присылать своих врачей к бедному ребенку, кормить ее сладостями, пока я не вижу, и бросать виноватые взгляды.

Чудовище, прекрасное, как рассвет, смотрело на меня с портрета и улыбалось тонкой загадочной улыбкой, слишком радостной в этом мрачном, скорбном доме.

Мои дочери слишком мало смеялись, и это пугало меня куда больше, чем живущее на чердаке странное дитя, равнодушное ко всему, кроме шитья, золы и чечевицы.

Они выросли и окрепли, и острый ум их отца, его безжалостность ко всему на свете, его прямота в суждениях – все это проявилось в них, как в лучшем зеркале. Они выучили все, чему я могла научить их, знали все, что я могла дать им, но пока еще не все осознавали. Они умели читать тайные знаки, разбросанные всюду, они не боялись говорить с тенями, прячущимися в углах, они знали все волшебные травы, которые росли в нашем саду, время их цветения, время созревания и по три способа использования каждой. Я дарила им платья и камни, покупала для них редкие книги, нанимала лучших учителей, и дочь чудовища, молчаливая и напуганная, с пустым взглядом, устремленным на карту, на которой мои девочки легко находили все страны и острова, – дочь чудовища казалась мне безнадежной дурочкой, блаженной, ущербной и совершенно безобидной.

Лучше бы она показала клыки и когти, думала я, лучше бы ее хватка была крепкой и острой, лучше бы она мучила кошек и отрывала бабочкам крылья.

Или хотя бы была безнадежной кокеткой, влюбленной лишь в розы и зеркала.

Тогда бы я дождалась первой крови на ее простыне и сразу начала искать ей хорошего жениха, ни капли не опасаясь ни за свою жизнь, ни за своих дочерей, старшая из которых уже собирала вокруг себя поклонников, интересных ей куда меньше, чем фазы луны и карты созвездий.

Я знала, что через год, зимой, мне придется ехать с ними в столицу, чтобы там, на праздниках Двенадцати Ночей, найти своим дочерям новые семьи, достойные их. Что делать с дочерью чудовища – этого я не знала.

Мои книги и свитки, даже те, которые по моей просьбе нашел владелец одной лавки, скрытой на улице, куда приличным леди лучше бы не захаживать, и даже сам этот владелец, человек, которому недоставало глаза, потерянного в борьбе с чудовищами, ни один из врачей, которым я показывала свою бледную бедняжку-падчерицу, – никто не мог дать мне ответ, с чем я имею дело.

Я заставляла служанок давать ей молоко и фрукты, следила за тем, чтобы она ела мясо, достаточно спала и не тревожилась.

Я научила себя думать, что все это – душевный недуг, слабость ума, выросшая из слабости тела, не более того.

И все шло слишком хорошо.

Идут стрелки, бежит секундная, плетется за ней минутная, за кругом круг, за часом час, пока маятник на цепочке качается из стороны в сторону. Режут ножницы ленточки на куски, бежит ниточка за иглой, держит пену кружев на рукаве.

– это падают бусины на пол, я наклоняюсь за ними, тянусь – и пересчитываю одну за одной, чтобы было ровненько, чтобы знать точно, сколько их, перламутровых кругляшков, раз пересчитываю, другой, третий, пока служанка, приставленная ко мне, не переводит испуганный взгляд с меня на часы.

Матушка говорила, что мне судьбой написано быть счастливой, но я несчастна. Матушка была красавица, каких свет не видывал, все вокруг говорили об этом и говорят до сих пор, замирают перед портретом, как зачарованные, шепчутся, восторгаются, глаза отводят. А я не вышла, не получилась, так, бледная тень, хоть наряжай меня, хоть не наряжай в шелка и бархат, хоть губы кармином раскрась – как чужие будут.

Зеркала надо мной смеются, слуги жалеют, а она, эта чужая, смотрит так, словно не знает, что со мной делать.

Падают на пол обрезки синего-синего бархата.

С шипением и шуршанием ползет лента сквозь ткань вслед за иглой – острой, сверкающей.

Матушка не любила вышивку, хмурилась, кололась иглами, резала руки шелковыми нитями, путалась в них. Она любила цветы: от ее ладоней они сами вверх тянулись, только прикоснись она к стеблю. Она любила гулять среди яблонь, любила розы и лилии, любила вьюнки, оплетающие беседку и перила, любила весну и морозные цветы на окнах любила – и под ее ладонью они тоже расцветали не хуже роз или крокусов.

А я люблю иголки.

Я люблю звук, с которым сверкающий кончик вонзается в ткань, разрушая переплетение нитей.

Я люблю ножницы.

Мне нравится резать ткань и бумагу, нравится видеть, как материал становится податливым, как расползается в разные стороны из-под лезвий.

Атлас и бархат, шелк и кружево, перья и волосы, кожа и ногти, нитки и ленты, шторы и юбки, чулки и перчатки, письма и карты, ветки растений, листья и крылья.

Мотыльки в комнате на чердаке живут круглый год, только мне никто не верит. А я вижу их ночью: они ползают по кружеву полога над моей кроватью, прилетают и садятся, тяжеленные, белые, мохнатые, если схватить – трепыхаются в руке. У меня в шкатулке лежат их крылья, похожие на осколки тонкого фарфора или пластинки костяного веера, крепкие, блестящие, блекло-белые.

Очень красивые.

Я пересчитываю их, когда остаюсь одна. Их много, но будет больше.

Я бы пришила их к платью, но кто мне позволит?

Течение времени похоже на облепленный мотыльками полог. Я открываю глаза и вижу белесый сумрак утро за утром – он неизменен.

Мой мир состоит из белого: снежно-белого – как фарфор и зима за окнами, как накрахмаленные юбки и кружева; молочно-белого – как то, что меня заставляют пить на ночь, как метель в сумерках; грязно-белого – как весна; мрачно-белого – как эти стены и потолок, которые я вижу каждый день вот уже много лет; чистейшего белого – как помыслы ребенка, как невинность и простыни на моей кровати. Как крылья мотыльков в шкатулке.

Я прячу ее, и пока чудесным образом ни одна служанка, приставленная, чтобы беречь меня, следить за мной, любить меня, жалить меня своей острой жалостью, отбирать у меня иглы и ножницы, – ни одна из этих сторожевых сук не добралась ни до шкатулки, ни до иных моих тайн.

Тайн этих у меня накопилось немало, потому что, хоть чужая мне женщина и смогла запереть мое тело в комнатах под крышей, в царстве белого и пустого, мой разум оставался свободным и искал любую лазейку, чтобы эта свобода стала беспредельной.

Стоило бы отдать ей должное: чужая женщина – я видела, как она переступает через себя каждый раз, когда ей нужно было называть меня дочерью, – позаботилась о том, чтобы я ни в чем не нуждалась. Ни в украшениях, ни в игрушках, ни во внимании, ни в развлечениях. У меня были черепаховые гребни и достаточно лавандовой воды, у меня были полные шкатулки драгоценностей – не меньше, а то и больше, чем у двух ее дочерей, сутулых и внимательных, с неуютными едкими взглядами. У меня были белые платьица, и если кто-то посмел бы ругать меня за то, что я запачкала оборки золой, играясь у камина или очага на кухне, этот кто-то поплатился бы местом.

У меня было достаточно воли и воздуха, пока я не обрезала себе волосы острыми ножницами для кройки. Я украла их у мастерицы, приглашенной, чтобы научить нас делать цветы из ткани. Я сделала это просто так, чтобы послушать, как шелестят пряди, когда лезвия касаются их.

После этого все изменилось.

Однажды мотыльков стало так много, что мой мир превратился в кокон из шелкового полога и крыльев. Я не знала, утро сейчас или все еще ночь, и лишь смотрела в темноту. Я слышала, как шелестят хитиновые пластины, как что-то падает с приглушенным стуком, скрипит и бьется где-то за этой живой границей из множества крошечных хрупких тел.

Я погружалась в сон и просыпалась сотни раз в бреду и ужасе, я видела во сне свою мать. Я видела день ее похорон, когда меня, заплаканную, оставили среди фарфоровых куколок: я била их о стену одну за одной, не жалея ни капли, а отец и моя няня не ругали меня, только гладили по голове. Я видела медленное умирание, бледные тонкие руки, лежащие на простыне, я чувствовала во сне, как они холодны, и помнила, что они всегда были холодными. Я видела, как она улыбалась, глядя на меня, когда я стояла на пороге ее спальни, не решаясь войти.

Я видела во сне, как ее руки гладят бутоны роз, собирают букеты нарциссов, как, спрятанные за грубой тканью садовых перчаток, ее руки стригут ножницами цветущие кусты в саду, как ее тонкая ладонь протягивает мне сочное красное яблоко.

Я бежала в ее распахнутые объятия, я чувствовала запах ее духов, запах яблок и тумана, я бежала по лестнице, чтобы обнять ее, – и лестница во сне становилась бесконечной, и моя мать, такая родная, такая любимая, стояла у ее подножия, глядя, как я бегу, но не делая ни шага навстречу.

Я просыпалась и плакала, и вокруг царила тьма и пахло затхлостью, и сотни насекомых шелестели крыльями, пряча меня от мира.

Мне снились руки матери на моем лбу. Прохлада их снимала жар, мой бред уходил, и я звала ее во сне, словно лишь в ней, в ней одной было спасение.

Мне снились руки матери и ножницы в ее руках, острые большие ножницы с костяными накладками на кольцах, дорогие ножницы, которые моя няня выдавала мне только во время занятий рукоделием, а потом бережно прятала – я так и не узнала где.

Мне снилось, как мать провела лезвием по своему запястью и приложила кровоточащий порез к моим губам.

Мне снился привкус крови на языке, словно выпал зуб и ранка во рту еще не затянулась.

Мне снилось, как мать целует меня в лоб, наклоняется над моей кроватью, светлая, сияющая во тьме, созданной тысячей крыльев, и ее волосы щекочут мне щеку, и запах яблок забирается в нос, и мне снится, что я хочу есть…

…И я просыпаюсь.

В тот день мотыльков не было нигде. Я нашла пару трупиков у кровати: высохшие, жалкие, потрепанные, с дырявыми крыльями, гнилые паданцы цветущего сада, на которые даже не обращаешь внимания, избалованная сочными лоснящимися плодами. Солнце сквозь запыленные окна заливало мою комнату тем особым светом, который бывает только в снежные дни. За окнами была сияющая белизна, и тишина вокруг заставила меня распахнуть их.

Что-то во мне изменилось.

Об этом говорили мои руки: они словно стали сильнее, хотя сохранили бледность и тонкость, но пальцы, прежде казавшиеся мне кривыми веточками, обрели изящество, и мамины кольца уже не смотрелись на них чем-то инородным. Об этом говорило зеркало: мое лицо, знакомое, но другое, смотрело на меня лицом чужака, и в глазах этого чужака было что-то такое инородное, острое. И в том, как блестели волосы, и в том, как алели прежде бледные и сухие, с неизменными трещинками в уголках, губы, тоже было это новое, еще не до конца ясное. О том, что я изменилась, говорило красное пятно на подоле ночной рубашки и такое же пятно на простыне.

Я уперлась ладонями о подоконник и рассмеялась – чужим, странным, новым, но слишком знакомым смехом.

В тот день наш дом наполовину опустел.

Наверное, чужая женщина, занявшая место моей матери, что-то мне говорила, и говорили то же слуги, но я не помнила, потому что не придавала этому значения.

Я проснулась в зимнее утро и в пустоту. Не было слышно поскуливания собачек, которых приводили с собой почтенные дамы, когда навещали мою мачеху. Не было слышно шелеста книг, которые читали мои сводные сестры, и не было ни мяуканья их кошек, ни разговоров – пустых, обыденных разговоров, странных вопросов, которые мне задавали, то ли посмеиваясь надо мной, то ли веря в то, что я глупа или безумна. Не было слышно громких распоряжений новой хозяйки, ее суеты не было, и самой ее не было здесь.

Переодеваясь, я прятала глаза и улыбку от служанок, словно те могли заметить странное и раскрыть меня, как заговорщицу. Я радовалась этой тишине, радовалась тому, что осталась одна в доме, который на две трети принадлежал мне – понять бы еще, откуда я это знала. Я словно смотрела на него другими глазами – чистыми, открытыми, а не сквозь белесый туман, как прежде. Я видела витражи и зеркала, видела мрамор лестницы и кованые перила, статуи и картины, тонкий фарфор и тяжелый бархат, я видела, как красивы узоры зимы на стеклах, как я выросла из своих платьев – и дело было не в том, что юбки стали коротки и уже неприлично открывали тонкие щиколотки, а корсаж неприятно сдавливал грудь.

Все эти платья шились на ребенка, пусть даже этот ребенок был заперт в теле юной девушки. Мое отражение в зеркале недоумевало, не веря в себя, и я не чувствовала себя собой в этом шелке цвета мрамора и тумана, в платьях с оборками на крошечных рукавах, в блекло-серой парче, в блекло-голубом атласе, расшитом перламутром. Я терялась, превращалась в призрака, в тень себя, в блеклого мотылька, одного из тех, чьи крылья хранила в шкатулке, – и мне не хотелось оставаться этим мотыльком.

Потому что с портрета в гостиной на меня смотрела моя мать – восхитительная, сияющая красавица, именно такая, как я ее запомнила: золотоволосая, величественная, в зеленом бархате платья, с цветущей веткой яблони в руке.

Я никогда не думала о том, что хочу быть похожей на нее, потому что, наверное, она умерла раньше, чем я успела осознать это желание, а потом моя жизнь превратилась в белый туман скорби, но сегодня я впервые почувствовала обиду.

Те девочки, нежданно для меня названные моими сестрами, были бледны и черноволосы, со злыми глазами некрасивых умниц. Тонкогубые, угрюмые, вечно сутулые, похожие на воронят, они сейчас веселились где-то там, с другой стороны моего мира, и чужая мне женщина, которой принадлежала треть этого дома, смотрела на них так, как на меня никто никогда не посмотрит.

С тем восхищением, с которым лишь мать может смотреть на свое дитя, каким бы некрасивым и несовершенным оно ни было.

Когда няня пришла ко мне, чтобы посвятить положенное время рукоделию, я попросила ее помочь мне сшить платье, не похожее ни на одно из тех, которые я привыкла носить. Она посмотрела на меня с сомнением и кивнула, снисходительно потакая капризу несчастного ребенка. Но пообещала, что завтра пришлет трех мастериц и посыльного, который купит все необходимое.

Ночью мне снилось, что я стою у постели няни.

Она спала беспокойно, прядь волос прилипла ко лбу, голова металась по подушке, а я стояла, смотрела и думала, что знаю, лабиринтами каких кошмаров она сейчас ходит.

И улыбалась.

Я хотела платье цвета зимних сумерек, искрящееся серебром и синью, со шлейфом невесомым и легким, похожим на морозные цветы на окне.

Или такое платье, чтобы оно было похоже на лунный свет, падающий на сад морозной ночью, чтобы темный бархат подола был украшен сияющими кристаллами и моя бледная кожа, мои белые волосы превращали меня в тонкую лунную принцессу, спустившуюся в людской мир.

Я хотела платье цвета алого яблока, цвета темной крови, но юным девушкам носить такое было не к лицу, поэтому я молчала, упрямо стиснув губы, и резала ножницами серебристую парчу, руководила пятью служанками, вышивающими снежинки на длинных рукавах. Я сама выбрала и ткань, и нежный мех благородного белого цвета, и фасон я тоже выбрала сама, потому что нянюшка моя – жалость такая! – слегла с недугом.

Если мать моя, златовласая дева яблонь, была похожа на дух ранних туманов, на цветущее божество весенних сумерек, то я в смелых мечтах представляла себя воплощением снежного утра, чародейкой из сказки, у которой было волшебное зеркало, превращающее в лед сердца тех, кто смотрел в него. Я грезила этим три дня: в первый я едва смогла заснуть от усталости, во второй я исколола иголкой пальцы так, что пришлось отложить ее и алчно смотреть, как пять служанок, усталых, безропотных, продолжают работать – от утренней зари и до вечерней, а потом при свете десятков свечей.

На третий день я примерила три платья, и каждое из них мне понравилось.

На четвертый моя няня умерла.

Я ходила по дому бледной тенью, одетой в черный бархат, и прятала за печалью и смутную радость от обретенной свободы, и удовольствие, с которым я касалась перил и стен, серебряных вилок и дорогих тканей, – то удовольствие, с которым я ела, с которым читала и гуляла по саду. Я прятала за печалью странное любопытство, потому что мир вокруг я открывала заново, заново училась ходить, дышать и смотреть, будто бы все это время, все эти долгие годы я спала в уютном коконе и сейчас наконец смогла взлететь и расправить крылья.

Мотыльков в моей спальне больше не было.

Дом притих.

Слуги ходили сонные, пугливые, с серыми лицами, потухшими взглядами.

Управляющий моего отца приехал на похороны – то ли из страха за меня, то ли из желания проверить и разузнать, все ли тут в порядке. Он удивился, увидев меня, и в глазах его засияла странная, неприятная мужская алчность. Я сидела за обеденным столом напротив него – между нами было расстояние в восемь пустых стульев с одной стороны и восемь с другой – и улыбалась, делая вид, что не вижу этой алчности, не замечаю того, как он присматривается к изменениям в доме, к моим платьям, к моему поведению, и что я не догадываюсь, что он напишет чужой женщине обо всем, что увидел.

Я была предельно мила, и что-то такое, спрятанное в глубине моих мыслей, подсказывало, что это лучший способ отвести все подозрения и остаться свободной.

Ночью мне снилось, что я стою у его постели, – так же, как снилось, что я стою у постели няни. Он был бледен и худ, отвратительно жалок, его руки были похожи на белесые корни растения, его глаза блестели во тьме, и рот был полураскрыт, зияя черной ямой. Он тянулся ко мне, но не мог дотянуться, глупое, бессильное существо, падал на колени передо мной и что-то просил, пытаясь схватить мои щиколотки липкими холодными пальцами. Я стояла босая, в одной рубашке, распущенные волосы доставали мне до талии, и улыбалась, глядя, как он корчится от недостатка воздуха, заходится кашлем больного, как темнеет на его ладони пятно крови.

Он уехал на следующий день после обеда в спешке, я успела застать его у дверей и принять путаные извинения.

Он был бледен и за ночь будто бы похудел еще больше.

Потом мне сказали, что он умер у себя дома тем же вечером и что болезнь, поселившаяся у него в груди, изъела его внутренности насквозь.

После этого мне приснилась мама.

Она улыбалась и сидела у меня на кровати, а я лежала рядом, положив голову ей на колени, и думала о своем.

Ее руки перебирали мне волосы, в воздухе стоял аромат яблок и тумана, и большие белые мотыльки, по которым я даже немного соскучилась, летали по комнате.

На следующую ночь она снова пришла ко мне, красивая, как королева весны, и, стоя в пятне лунного света, падающего на пол сквозь широкое окно, протянула мне руку, предлагая идти за ней сквозь зимнюю ночь, по снегу и облакам, наперегонки с ветром, туда, где звучит дивная музыка.

У меня было бальное платье цвета серебра и звезд, отороченное белым мехом, со снежинками на рукавах. У меня было ожерелье из бусин, похожих на застывшие капли прозрачной воды. У меня были гребни для волос в виде серебряных веточек и тонкие, как паутинка, чулки.

Мама протянула мне пару белых парчовых туфелек, как раз на мою ногу, маленькую и узкую, почти детскую.

Много где мы побывали в ту ночь.

На снежных равнинах, где нет конца и края ни белому безмолвию, ни черной бархатной тьме, где в завываниях ветра слышится и флейта, и виолина, и голос, поющий о потерянных в темноте.

Под пологом леса, в царстве Короля-оленя, где у холодных костров танцевали с бубнами и свирелями духи в масках животных и откуда-то из еловой тьмы смотрели за нами сияющие зеленью и желтизной звериные глаза.

У замерзших рек, на берегах которых под лунным светом я кружилась в хороводе с тонкими печальными девами, чье дыхание было холоднее воды, заключенной в ледяную тюрьму, и слушала их песни о предавших любимых и о вечности среди водорослей и тьмы.

В руинах древних дворцов, сквозь стены которых проросли сады, а плющ полз по ним вверх, цепляясь за камни. Крыши зияли дырами, в витражах не хватало стекол, на полу лежали скелеты птиц, снег и сухие листья. Меня представили семерым принцам, каждый из них был красив по-своему: как зимняя тьма, как осенний туман, как горы, лес или темные омуты, как песня, звучащая над полем брани, как плач о том, что не сбылось и не сбудется никогда. У первого были холодные тонкие пальцы, у второго волосы напоминали пух на отцветшем чертополохе, третий, четвертый и пятый носили вместо корон черепа, шестой – корону из алых рубинов, а седьмого я не могу описать.

Мы с ними танцевали в огромном зале, вокруг дерева, проросшего ровно посередине, и рядом были сияющие фигуры бледных существ в белых одеждах.

Таяли тонкие свечи, огонь их был холоден и стыл, пела флейта, вторила ей виолина, моя ладонь лежала в чужой ладони, и я смеялась, следуя за кем-то настолько прекрасным, что ни один из сынов человеческих, которых мачеха прочила мне в женихи, не мог сравниться с ним ни в стати, ни в грации.

Я оказалась в разных местах, одинаково волшебных, и потеряла счет времени, потому что там, куда я попала, само понятие времени исчезало, рассыпалось снежной крупой, стиралось, как надпись на стене стирается, как выцветают узоры на ткани. Моя мать вела меня и тех, кто хотел следовать за мной как свита, путями, которыми не ходят люди. Мы перемещались через тени, вьюгу и отражения, и все, что могло стать дверью, становилось ею – стоило лишь увидеть в этом дверь.

И когда я поняла, что устала, я улыбнулась своим спутникам: тому принцу, волосы которого напоминали пух чертополоха, и тому, чьи глаза горели ярче зимних звезд, – и выпустила их руки, чтобы взяться за руку матери.

Волшебный танец прекратился, и в древнем дворце стало тихо, замерли принцы, замерли фигуры в белом, лишь ветер выл где-то высоко-высоко над разрушенной крышей.

Вдвоем с матерью мы прошли сквозь старинное зеркало, изъеденное со своей изнанки сыростью, в темную гостиную, теплое человеческое жилье. Здесь горел камин, в кресле рядом с ним дремала седая женщина, и было слышно, как воет ветер, как тикают часы, как где-то недалеко, за стеной, кто-то смеется и мучает других своим пением.

С праздников иной стороны мира мы попали на праздник людской, и так началась лучшая зима моей жизни.

Каждую ночь я превращалась в снежный буран, в белую птицу, в дым или порыв ледяного ветра и исчезала во тьме, ведомая матушкой.

Каждое утро я просыпалась в своей постели на чердаке, усталая, но счастливая.

Слуги молчали и робели передо мной, не поднимали глаз, но исправно накрывали на стол, вытряхивали перину, латали прорехи на юбках, и пять бледных девушек, запертых в гостиной, где висел портрет моей матушки, шили мне платья. Я ела яблоки, красные, как рубины в короне одного из сверкающих принцев, с которым я танцевала каждую ночь, и мои щеки с каждым днем розовели. Я пила молоко, белое, как туман, закрывающий волшебные зеркала от взглядов тех, кому не нужно смотреть на ту сторону, и мои слабые руки, мои тонкие ноги, мои хрупкие кости – все мое неокрепшее тело наливалось новой силой.

Птицы, животные и прочие твари тянулись к моему дому, и мотыльки, к моей радости, вернулись. Но они уже не закрывали меня пологом от жестокого, печального мира смертных, а просто сидели то тут, то там, наблюдая за жизнью в доме: за тем, кто где ходит, кто что говорит, не находит ли кто странным то, что пять девушек заперты в самой светлой комнате дома, чтобы шить мне наряды с рассвета и до заката, не видит ли кто, что поселилось под лестницей, а что – в закрытых комнатах отца, что отражается в зеркале, когда смотришь в него исподтишка. К каждому, кто понимал то, что ему понимать не стоило, я приходила ночью, во сне, перед тем как отправиться на праздник, – и звала его с собой.

Под сенью леса, в глубине озер, под сводами разрушенных дворцов – везде было то, что жаждет тепла и крови, красной, как яблоки и рубины.

Ночи были длинны, зима вошла в свою силу, и я вместе с ней.

С той стороны мира ждала меня моя матушка, моя свита и семь моих принцев, и не было ничего прекраснее наших танцев под светом звезд.

Иногда мы посещали балы смертных, проникая в них из теней и отражений, яростные и веселые, сливались с толпой, надевая маски животных и сказочных кукол, кружились, держа в ладонях чужие ладони – теплее наших. Мы улыбались чужим лицам – и даже в цветах юности я видела уже признаки увядания, которых не было у нас и никогда не будет. Мы были при дворах смертных королей и на приемах их лордов, на тайных вечерах, где каждый ходил под маской, а женщины оголяли плечи больше, чем следует. Мы были на площадях, освещенных огнями факелов и сотнями свечей, мы стояли у детских постелей и рядом с влюбленными, прячущимися от мира друг за другом. Я нашептывала старушке, дремавшей у камина, волшебные сказки так, как услышала их от матушки, и пела русалочьи песни в тишине коридоров и галерей. Смертные юноши, потерянные, бледные, испуганные, шли за этими песнями в бархатную тьму, в тени, в мои холодные объятия.

Они не были похожи на принцев – семерых принцев, с которыми я танцевала. У них не было ни корон, украшенных рубинами или костями, ни тонких ледяных пальцев, ни вечности, плещущейся во взгляде, ни огромных земельных наделов на той стороне, скрытых туманом и тьмой, но у них были теплые губы и кожа, и горячая кровь текла в их телах, и они легко ее отдавали, зная, что я не возьму больше, чем нужно.

Изредка я видела ее – смертную женщину, укравшую у меня сердце моего отца. Она могла прятать лицо за вуалью, она могла прятать себя по углам, из которых пристально наблюдала за дочерями, все еще такими некрасивыми и угрюмыми, что ни одно платье не делало их светлее и лучше. Она могла быть тихой и пытаться быть не собой, но я всегда узнавала ее. Узнавала – и сжимала покрепче руку матери, которая тоже ее узнавала, – и улыбалась тонко и хищно, щурясь, как кошка на певчую птичку, зазевавшуюся и глупую.

Моя мачеха ежилась под этим взглядом, плотнее запахивала шаль, такую нелепую в парадных залах.

Я подходила к ней близко, касаясь волос или шеи, но она не замечала меня.

Она должна была вернуться к весне, и она вернется, я это знала, и тогда – о, тогда ее ждет то, чего она еще не знает, но о чем догадывается, как я не знала, но догадывалась и об острых железных спицах, и об отравленном молоке, и о тропах, которые вели к открытым колодцам и незамерзающему пруду в дальнем углу сада.

Она вернется домой, и я встречу ее, как положено любящей дочери.

Мой первый муж умел превращаться в волка, в хорька и в черную птицу, он жил в башне, спрятанной в густом лесу, и умел отличать тайное от явного, добро от зла, а живое – от того, что лишь притворяется живым. Мой первый муж не боялся ни тьмы, ни света, ни людского осуждения, и он обучил меня всему, чему мог научить, и подарил мне свободу после того, как я родила ему сына.

Я умела распознавать неправильные тени и отражения, знала имена тех, кто ждет, и тех, кто выслеживает. Я умела петь, зашивая раны на себе и на других, я умела варить зелья, проявляющие скрытое, и знала, где искать двери, через которые в наш мир проникает то, чего быть в нем не должно.

Я знала, как эти двери запирать.

Я знала языки древности и умела видеть в сказках то, для чего они были написаны.

Вся моя жизнь подчинялась одной лишь цели: вернуть то, что было отнято у меня чудовищем, прекрасным чудовищем, пришедшим в месяц Цветущих Яблонь, сияющим чудовищем, с которым ни одна из смертных дев не сравнилась бы в красоте. Я готовилась встретиться с ней и назвать ее по имени, начертать на земле слова заклятия, изгнать ее из этого мира или вонзить ей в шею спицу из особого железа, но я встретила только ее портрет – и дочь, на портрет не похожую.

И хотя мой первый муж, строгий и недобрый, выковал меня, как острый клинок, как серп для особой жатвы, я оставалась человеком. А человеку свойственны и милосердие, и любовь, и жалость к тем, кто слабее. Птицы и дети, цветы и кошки, больные и потерянные – и бледное дитя, осиротевшее дважды, не было исключением.

Мой лорд, которого я любила когда-то, жил ради этого ребенка, и я приняла на себя обязательства стать ей матерью настолько хорошей, насколько могла.

Не забывала я и о двух своих дочерях.

В месяц Падающего Снега я покинула дом, принадлежащий мне лишь на треть, взяв с собой родных дочерей и сундуки, в которых были платья и приданое, книги и оружие, чтобы побеждать чудовищ, и отправилась выполнять долг матери. В месяц Зимнего Солнца моя старшая дочь встретила достойного юношу, который разглядел в ней что-то, что делало ее особенной, а в месяц Тишины соединила с ним руки у алтаря. Моя младшая дочь погрустнела, потому что любила сестру больше луны и звезд. Чуть меньше сестры любила она книги и сказки, а танцы и платья не любила вовсе. Я поняла, что счастье ее состоит не в том, чтобы надеть венок из нежных белых цветов, и знала, что отпущу ее вслед за сестрой, за которой она пойдет по любой из дорог, лишь бы оставаться рядом.

Мои родные дочери покинули меня, как и должны дети однажды покинуть родителей и обрести собственную жизнь.

Моя чужая дочь где-то вдалеке все так же перебирала чечевицу и шила из дешевого хлопка уродливые платьица. Письма приходили исправно, но редко, и я позволяла им усыплять себя, потому что сама давно-давно поверила в невинность дочери чудовища.

Ибо разве может существо столь нежное, жалкое и хрупкое быть опасным?

И ни холодок, бегущий вдоль шеи, когда я думала о ней, ни память о ее матери, ни первый мой муж, которого я иногда видела во снах, не могли напомнить мне, что да, именно такое, нежное и хрупкое, жалкое на вид, и есть то, что однажды становится опаснее всего остального.

К середине месяца Талого Льда, устав от мира балов и парадных залов, я оставила столицу и вернулась к себе. Я была тихой, и вуаль, которую я привыкла носить, прятала ото всех мое бледное лицо, изможденное зимой и страхом перед грядущим одиночеством.

Блеклая, печальная тишина царила в мире, и было еще далеко до первых зеленых побегов, пробивающихся через прошлогоднюю листву, гниющую под снегом, но воздух уже сейчас был свеж и нес запахи нового начала, неизбежно следующего за смертью и пустотой.

У меня был сундук с тремя платьями и сундук, который подарил мне мой первый муж, – обитый металлом и опустевший, потому что я отдала дочерям их приданое. Это было хорошее приданое, нужное тем, кто знает: однажды им придется защищать своих детей от чудовищ. Кроме двух сундуков у меня ничего больше не было.

Моя история подходила к концу, и я хотела, чтобы он был если не счастливым, то хотя бы достойным.

Я остановилась в доме, где все еще жил мой отец. Я хотела увидеть яблоневый сад, голый и печальный в самом начале весны, я хотела посмотреть на дом, где выросла, и вспомнить, что когда-то была в нем счастлива и полна надежд. И после этого я должна была сделать так, чтобы дочь моего лорда обрела покой и защиту, и исчезнуть из ее жизни, потому что оставаться с ней рядом у меня не было ни желания, ни сил.

Я думала о том, куда я уйду, когда все закончится, с твердостью обреченного.

Мой отец встречал, наверное, последнюю весну своей жизни, и его дом тоже постарел и осунулся. Два старика – живой и каменный – смотрели на меня строго и грустно, и я видела на своем отце след чужого колдовства. Он знал то, чего не знала я, чего не было в письмах, что не долетало до меня за музыкой и голосами людей, но молчал, потому что злая воля сковала его уста печатью немоты.

Я провела в его доме одну ночь, в той самой комнате, которая помнила меня маленькой девочкой и юной девушкой с разбитым сердцем, и в ту ночь я видела страшные сны. В этих снах я бродила по саду, мои руки были тонки, как ветви, а снег вокруг меня пропитался алым. Я видела открытые колодцы и пруд в самом дальнем углу сада: лед на нем был расколот, и в темной глубине холодной воды сидело что-то, чего там раньше не было.

Я проснулась затемно и, не жалея сил и себя, отправилась к дому, который принадлежал мне на треть.

К дому, где я стала вдовой.

К дому, который в моем сне выглядел как врата в самое сердце тьмы.

К дому, от которого тянуло запахом смерти.

К дому, где жила девочка-мотылек, хрупкое, болезненное дитя прекрасного чудовища.

Я взяла с собой хороший железный нож и волшебный кристалл, взяла пояс, на котором висели ловушки для чудовищ, и маленькое зеркало, отражающее истинную суть вещей. Моя память хранила заклинания на всех древних языках, которые мне удалось изучить, но в сердце моем цвела тревога и прорастала жгучая лоза вины и злости на саму себя.

Ворота, ведущие в сад, покосились и проржавели, будто бы не зима прошла, а долгие годы. Сад стоял заброшенный и пустой, только птицы, которых было слишком много, сидели на ветках мокрые и сонные. Краем глаза я видела тени, которых не должно было быть здесь, и мои пальцы, замерзающие от ветра, дующего со всех сторон, пахнущего тлением и страхом, крепко сжимали рукоять ножа.

Двери дома были распахнуты настежь, и внутри меня ждала сумрачная, холодная, нежилая пустота – и дочь чудовища.

Она встретила меня там же, где и в первый раз, – на лестнице, на самом ее верху. Она была бледной и прекрасной, как одна из мраморных нимф, и воздух вокруг пах морозной ночью и хвоей. Чудовище, прекрасное чудовище с волосами белыми, как снег, в платье красном, как кровь, как сочные яблоки и рубины, и с сердцем чернее бесконечности, из которой такие, как она, появлялись и в которую не хотели уходить.

И не было в ней ни испуга, ни сутулости, и лицо ее, которое я помнила блеклым и нежным, стало иным, и смотрела она на меня, будто ждала моего появления. В зеркале за ее спиной стояла ее мать, и никого, кроме ее матери, в том зеркале не было.

Когда она сделала шаг вперед, подобрав алый шелк подола, я достала нож и назвала сначала имя ее матери – на языке человека и на языке птичьем, на языке деревьев и на языке тьмы, на языке древних магов и на языке тех, кто приходит в ночи, – а потом ее собственное, которое так и не могла рассмотреть за все эти годы, потому что это имя не проявлялось, пока она сама не вышла из собственной тени. Имя ее было звуком колокола на ледяной пустоши, оно было флейтой и ветром, снегом и темнотой, и я произнесла его вслух.

И тогда ее волосы стали крыльями мотыльков, а сама она превратилась в зимний туман: он окутал меня, словно хотел сжать в холодных объятиях, и мой нож прошел сквозь воздух и пустоту.

Мы долго с ней говорили – и человеческий язык не выдержал бы ни этого спора, ни рассказа о нем, он слишком хрупок и неясен для невыразимого и тайного. Мы говорили на других языках.

Мы говорили на языке железа и крови, на языке ярости и тумана, на языке воздуха и огня.

Мы спорили и возражали друг другу, и мое чудовище, мое прекрасное чудовище, которое брало молоко из моих рук и которое я берегла, как своих дочерей, смеялось и ускользало, дразнило меня и уводило куда-то, куда увело всех, кто обитал в этом доме.

Я видела слуг, уснувших там, где их застали волшебные чары, и все слуги были бледны и неподвижны.

Я видела пятерых девушек, запертых в комнате: они спали, уронив исколотые руки на ткань – на синий бархат, расшитый белыми крыльями мотыльков так, что они складывались в страшный узор.

Я видела горничную, спящую у пустой постели на чердаке, и перед ней стояла открытая шкатулка с мертвым мотыльком на дне.

Я видела юношу у порога комнаты, и на его лице был отпечаток ладони чудовища, испачканной кровью.

Я видела балы, на которых она танцевала, и я видела себя ее глазами – со стороны, на балах и в салонах, – и от этого делалось страшно и горько. Я увидела нездешних принцев, которые следовали за ней верной свитой: у одного были волосы, похожие на пух, у другого – корона из алых рубинов, третий носил вместо маски череп рогатого зверя, а остальные были настолько ужасны, что я не хотела на них смотреть дольше, чем нужно.

Я видела все, что должна была увидеть и предсказать, не будь я слабой и милосердной, и где-то вдалеке пела флейта, и раздавался звон колокола над равниной, и слышалось хриплое карканье, похожее на смех.

Я стала быстрой настолько, насколько нужно было быть быстрой, чтобы туман не задушил меня. Ловкой настолько, чтобы клыки и когти меня не коснулись. Холодное железо в моей руке пронзало мотыльков и туманные волосы, но чудовище ускользало от меня так же, как я ускользала от чудовища.

Мой первый муж показал мне многое. Он рассказал мне, как найтись, когда ты потерян, и как увидеть истину, когда вокруг ложь, тьма и мороки. Он учил меня верить самой себе больше, чем всему остальному на свете, и крепко держаться за свое имя и свою цель. И когда я вспомнила, где я и кто я, когда я вспомнила, зачем я здесь, когда мир вокруг рассыпался на осколки и собрался в единое целое, тогда моя рука стала твердой, а нож наконец рассек не воздух, а плоть.

И тогда я узнала все, что должна была узнать, и все поняла.

В сказках добро всегда побеждает – любой ценой.

Дети выходят из леса.

Охотники и принцы появляются вовремя.

Певчие птицы выклевывают глаза злым сестрам, и невинная дева выходит замуж за того, кого она полюбила с первого взгляда.

И живут они долго и счастливо, и ничто не может их разлучить, кроме смерти, которая неизбежно разрушает все. Но и после смерти кусты шиповника, выросшие над могилами супругов, переплетаются ветвями.

Волшебные существа в сказках всегда добры и дарят именно то, что нужно, если, конечно, ты знаешь, как вести себя и не нарушать ни одного из тайных законов.

В сказках ведьмы уродливы, мачехи жестоки, а то, что носит шкуру волка, скорее всего, заслужило свою смерть от острого ножа или стрелы.

Мой первый муж учил меня убивать чудовищ, и я была прилежной ученицей. У чудовищ были клыки и когти, страшные тени и злые взгляды, они всегда нападали первыми, и я не боялась их и не испытывала ни жалости к ним, ни сожаления о том, что я делаю.

Но когда все закончилось, у меня на руках осталась лишь плачущая от страха и боли девушка, больше похожая на ребенка, хрупкая и болезненная, некрасивая, блеклая, как моль или талый снег. Я обнимала ее, гладя по голове. Мне осталось всего ничего: вытащить нож из ее сердца и навсегда прервать эту жизнь, а вместе с ней жизнь чудовища. Я держалась за рукоять ножа и никак не могла решиться.

Добро должно побеждать зло, но цена за эту победу бывает выше, чем ты ожидаешь.

Истина, которая открылась тебе, может горчить.

Когда мой первый муж исчез из этого мира, он сказал мне, где его искать и как позвать его, если моя цель станет недостижимой. И вот сейчас, в полушаге от цели, я почувствовала под сердцем щемящую пустоту – и назвала его имя.

И сделала то, что должна была сделать.

Он пришел на зов, он вышел из темной глубины зеркала, разбив и его, и то, что в том зеркале оставалось. Он выслушал мою историю от начала до конца: про болезнь, про чары сна и про то, что хрупкая девочка была лишь калечным, слабым ребенком, украденным моим чудовищем, этой злой девой цветущих яблонь, чтобы стать сосудом, коконом для того, что должно было прийти в этот мир рано или поздно, когда настанет срок и все сложится, как надо. Он выслушал и про мотыльков, и про снежные равнины, и про семерых принцев, и про красные яблоки, и про то, как сложно мне было вытащить нож из чужого сердца.

Конечно, сказки должны заканчиваться не этим. Рассказать все, что было, человеческим языком – значит провести пальцем по хрупкому крылу бабочки, стереть с него узор крошечных чешуек. Это значит разрушить волшебную тайну. Но я рассказала все, и лишь тогда сердце мое обрело покой.

Когда все закончилось, все закончилось хорошо.

А остальное не нужно знать никому, кроме тех, кто все это видел.

Иначе это будет совсем другая история.

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru