Н. Глебов родился в Зауралье. Работал избачом в Курганской области.

Первый его рассказ был опубликован в газете «Красный Курган» 36 лет тому назад. В дальнейшем произведения Н. Глебова печатались в других газетах, в журнале «Пионер», в сборнике «Уральские огоньки». Им написаны повести «Карабарчик», «Асыл», сборники рассказов «Флаг над рощей», «Колокольчик в тайге» и др.

В 1954 г. в Челябинском книжном издательстве был опубликован роман «В предгорьях Урала», а в 1957 г. вышла вторая книга этого романа — «В степях Зауралья».

Большой популярностью пользуются детские произведения Н. Глебова — «Карабарчик» (переведенный на языки народов СССР и вышедший в Китайской Народной Республике) и «Асыл».

Последние годы Николай Александрович работал над романом «Даниил Кайгородов». Это произведение о тяжелой судьбе крепостного юноши. Ему удалось получить образование и даже стать штейгером, но он по-прежнему раб и все его помыслы — о свободе. В надежде добыть волю он примыкает к пугачевскому движению.

Нелегко складывается любовь Даниила к девушке из старообрядческой семьи.

В романе показана тяжелая судьба красивой крестьянской девушки, которая из-за денег стала женой старого лавочника, а затем любовницей богатого заводчика. А когда она по-настоящему полюбила, ее чувство остается безответным, т. к. между нею и Даниилом Кайгородовым лежит не только большая разница в годах, но и ее прошлое.

Сейчас Николай Александрович Глебов работает над третьей, завершающей книгой романа «В степях Зауралья».

Красив Бакал. Здесь все дышит мужественной красотой: и таежные горы, остроконечные пики которых уходят за облака, и голые скалы, и массивные, покрытые лишайниками валуны, и вековые деревья, где через листву слабо пробивается луч света. Здесь на фоне мрачной тайги вырос за годы советской власти чудесный город. Большие просторные дома, учебные заведения, клубы, кинотеатры, магазины.

Над светлым городом рудокопов день и ночь слышится властная симфония труда. Мощные ковши экскаваторов вгрызаются в землю. Снуют электровозы. Длинные составы с рудой, преодолевая крутые подъемы, идут по стальным путям на заводы страны. Все это создано советским человеком — творцом новой жизни.

Более двухсот лет прошло с тех пор, как были открыты Бакальские рудники.

Первым рудознатцам и посвящаю эти строки.

Автор

Неласковы Уральские горы. Край малообжитой, человеком почти не тронутый. Лишь кое-где по берегам говорливых речушек раскинулись небольшие деревушки пришлых людей. В глухих урманах спрятались скиты — там раскольники, хоронясь от никониян, строго держались старой веры. Кочевали по тайге башкиры — темный, забитый нуждой народ.

Ясный летний день. Солнце казалось неподвижным. По узкой тропе, которая вела на Иркускан, ехали два всадника.

Они пробирались к Шуйде, изредка перекидываясь короткими фразами.

— Далеко до башкир? — спросил один из них.

— Спустимся в ложбину, тут и улус будет.

— Дорогу запомнил?

— Знаю. Раньше тут хаживал. — На заросшем лице всадника с низким покатым лбом, с приплюснутым носом, толстыми, мясистыми губами появилось нечто похожее на улыбку.

— Поди, по мокрому делу здесь баловался? — продолжал допытываться его спутник.

— Об этом знает только ночка темная. Однако скоро улус. Дым чую, — ответил первый и стал поторапливать коня.

Сосны уступили место густому черемушнику, зарослям ракитника, и под копытами лошадей зачавкала грязь. Проехав вброд небольшую речушку, всадники оказались на широкой поляне, где стояло несколько лачуг.

Встреченные яростным лаем собак, спутники повернули к большой избе, принадлежавшей, по-видимому, главе улуса. На окрик вышел тощий старик с трахомными глазами. Прикрыв их рукой от солнца, пытливо посмотрел на приезжих.

— Тархан?[1]

— Тархан, тархан, — старик торопливо закивал головой и, цыкнув на собак, подошел ближе.

— Купес? Чай есть? Ситес есть? Таракан тащил?

— Привез маленько, — слезая с лошади, степенно произнес приезжий, одетый в богатый кафтан, и, сняв с головы стеганый картуз, пригладил стриженные под кружок волосы.

— Веди в избу, а ты, Гурьян, расседлай коней, занеси торбаза и смотри в оба.

Тон и осанка говорившего выдавали в нем властного человека. Это был зять и единственный наследник известных купцов — братьев Твердышевых, владельцев нескольких железоделательных и медеплавильных заводов на Южном Урале.

Гурьян являлся его неизменным спутником по тайге.

Собачья преданность Мясникову за спасение от грозившей петли, страшная сила, которой обладал беглый каторжник, знание лесных троп — сделали Гурьяна правой рукой купца во всех опасных предприятиях.

Мясников вошел в избу и, расположившись на низких нарах, подвинул к себе мешки.

— Все есть, — повторил гость, — чай, ситец, водка и тараканы.

— Уй, бай, эта латна. Тапир мало-мало кумыс пьем, — старик издал гортанный крик.

Разложив на нарах подарки, Иван Семенович вынул из бокового кармана перевязанную суровой ниткой коробочку и передал башкиру.

Тот поднес ее к уху и прищелкнул языком.

— Живой. Таракан-то. Тапир пускаем, — произнес он оживленно и потер руки.

Из открытой коробочки шмыгнули черные тараканы и, разбегаясь по избе, забились в щели жилья.

Иван Семенович, поджав под себя ноги по-татарски, спросил как бы невзначай:

— Слышал я, что охотник Ахмед видел на Зяр-Кускане тяжелый камень?

Старшина кивнул головой:

— Шибко тяжелый, ай-ай. Ахмед одна домой ташшил.

— А можно посмотреть камешек? — безразличным тоном спросил гость.

— Можно, можно, — торопливо ответил старик и полез под нары. — Вот, гляди, — подавая бурого цвета камень, сказал он.

Мясников взвесил находку в руке. Сомнений нет, перед ним железная руда, в которой так нуждались его заводы.

— Тебя Шарипом зовут?

— Шарип, Шарип, турхан Айлинской волости. Вот тамга.

Старик достал из обитой жестью шкатулки старшинский знак.

— А твоя кто?

— Мясников, — купец самодовольно погладил бороду.

— А-а, — протянул старшина и с уважением посмотрел на гостя.

— Ты пошто, бачка, молчал раньше? Тебя шибко знам, — зашамкал Шарип, — твой шеловек-та Петька Рябов недавно улус был. С Ахмедом Шуйда лазил, камень искал. Потом Петька земля покупал, пятьдесят рубля платил, бумага Уфа писал, шибко добрый Петька, только маленько хитрый…

Мясников подал знак Гурьяну, сидевшему у порога, и тот достал баклагу вина. Иван Семенович нацедил стаканчик и подал его Шарипу. Старик с жадностью выпил и обтер губы рукавом засаленного халата.

— Налей ему второй, — распорядился Мясников.

От выпитого вина язык у Шарипа развязался.

— Ахмедка ишшо камень на Зяр-Кускан нашел. Петьке не показал. Петька хитрый, Ахмедка хитрый, я тоже хитрый, — старик залился дробным смешком.

Иван Семенович подвинулся ближе к Шарипу.

— Много его там?

— Уй-ба. Пся гора камень. Тышша пуд.

— Как посмотреть? — спросил осторожно Мясников.

— Ахмедка тебе даем, сам едем, чичас мало-мало пьем, потом Зяр-Кускан гулям.

— Ладно, ладно, — Мясников дружелюбно похлопал хозяина по плечу. — Позови сюда Ахмедка.

Шарип вышел.

Вскоре старик и молодой охотник вошли в избу.

— Ахмед покажет камень Зяр-Кускана, — заговорил Шарип. — Ахмед сказал, что купес должен дать тархану два цветных халата, потом еще один Ахмеду. Ахмед говорит, тархану дать пять плиток кирпичный чай, бабам ситса, маленько муки, соли. Ахмед урус ёк бельмей.

Старик перевел глаза на молодого охотника. Тот кивнул головой и посмотрел исподлобья на Мясникова.

«С характером, должно, молодчик, — подумал с неприязнью Иван Семенович про Ахмеда. — Ничего, обломаем».

— Гурьян, подай ему стаканчик, — показал он глазами на молодого башкира. Ахмед выпил не торопясь.

Вошла старая женщина, она несла мясо на деревянном блюде. За ней внесла турсук с кумысом вторая, Мясников невольно залюбовался ее стройной фигурой, большими черными, как агат, глазами. Поставив кумыс возле старика, она бесшумно исчезла. Через час Иван Семенович вместе с Гурьяном в сопровождении Ахмеда и Шарила были уже на северном склоне Иркускана. Ехать верхом дальше было трудно. Всадники спешились. Коней привязали к деревьям. Шарипа оставили караулить лошадей. Первым шел Ахмед, за ним, едва поспевая, — Мясников, замыкал шествие Гурьян.

Наконец, показались первые гребни кварцитов. При виде их Мясниковым овладело волнение охотника, напавшего на след крупного зверя.

Вскоре спутники увидели мощные выходы железной руды и отходящую от них огромную темно-бурого цвета осыпь.

Иван Семенович прибавил шагу.

— Вот оно, богатство, — прошептал он, обходя огромную глыбу, и любовно погладил блестящую поверхность камня. — Хоть сейчас на пожог и в печь.

Иван Семенович поднял с земли небольшой с затейливыми натеками камень и подбросил его на руке.

— Тяжел. Чистое железо. Ну, Ахмед, удружил ты мне, — хлопнул он по плечу охотника. — Дарю тебе ружье, припасы и халат.

— Ёк бельмей, — тихо произнес Ахмед и поднял доверчивые глаза на купца.

Спускаясь с Иркускана, Мясников говорил своему подручному:

— За башкиром поглядывай, как бы не утек. Понял? — А оглянувшись на отставшего охотника, продолжал: — Надо заманить их обоих с Шарипкой в Катав, а там… сам знаешь, — сказал он строго своему подручному.

— Ладно. Не впервой, — ухмыльнулся тот.

Находка железной руды на Иркускане обрадовала Ивана Семеновича, но вместе с тем тревожила мысль, что лесной участок, где залегла руда, принадлежит Строганову.

— Надо спрятать Ахмедку в подвал. Упаси бог, донесет Строганову, тогда все пропало. Да и Шарипку не мешало бы забрать в Катав, — размышлял Мясников, подъезжая к улусу.

— У тебя от Строганова бумага есть? — усаживаясь на нары, спросил он Шарипа.

— Есть, есть, — зашамкал старик. — Шибко хороший гумага, — кряхтя, Шарип поднялся с нар, подошел к сундучку и вынул из него завернутую в грязную тряпку бумагу.

— Сколько земли продал? — спросил Мясников.

— Не знам, моя не мерял.

Иван Семенович стал читать и чем дальше он читал, тем сильнее мрачнел. Купчая была составлена так, что Строганов оказался владельцем огромных земель, включая Иркускан и Шуйду.

— Гумага латна? — спросил Шарип.

— Хорошая, — усмехнулся в усы Мясников и подал знак Гурьяну.

На нарах вновь появилась баклага с вином. Купец достал из дорожного мешка стеклянные бусы и одарил женщин. Через час опьяневший Ахмед, поддерживаемый Гурьяном, ушел в свою землянку. Шарип, раскачиваясь на нарах, тянул какую-то заунывную песню и, казалось, забыл о своих гостях.

Мясников вышел из избы, окинул взглядом убогие землянки башкир и величественные горы, покрытые густым лесом. Иван Семенович опустился на бревно и расстегнул ворот рубахи. Свежий воздух после затхлой избы бодрил. Пахло лиственницей, травами и цветами, которыми так богаты Уральские горы.

Думы Мясникова унеслись в прошлое. Пять лет тому назад он вместе со старшим шурином Иваном Борисовичем Твердышевым купил у башкир несколько тысяч десятин земли с близлежащими рудниками, но их запасы были невелики. Не богат был рудой и соседний Троицко-Саткинский завод. Шуйда, Зяр-Кускан и Бакал принадлежат Строганову. Хорошо, что, кроме башкир, об этих залежах никто не знает. А вдруг наткнутся на нее строгановские штейгеры? При одной мысли, что руда может достаться Строганову, Иван Семенович вскочил на ноги.

— Башкир на первых порах надо запрятать в подвал, а самому ехать в Симбирск, — решил он и поглядел на небо, где уже показались первые звезды. Вернулся в избу. Через полуоткрытую занавеску он увидел спящего Шарипа и его жен.

Лунный свет, падавший из маленького оконца, освещал острый профиль старшей жены и молодое, точно девичье, лицо второй. Старик спал крепко, широко раскрыв беззубый рот. Мясников долго стоял у порога, не отрывая глаз от молодой жены Шарипа, Фатимы. Под его взглядом молодая женщина проснулась. Иван Семенович поманил ее пальцем, показывая на дверь. Испуганная Фатима натянула одеяло на голову и притворилась спящей.

Постояв в раздумье несколько минут, Мясников начал укладываться в постель. Ночью проснулся от собачьего лая.

«Надо посмотреть коней, как бы не угнали в тайгу», — подумал он и вышел из избы.

Кони мирно паслись, изредка позвякивая железными путами. Мясников хотел было вернуться в избу, но то, что он увидел, заставило его поспешно спрятаться за дерево. Мимо него промелькнула женская фигура. Сомнений нет — это Фатима. Женщина торопливо спускалась к звеневшему на дне ущелья ручью. Мясников осторожно последовал за ней. Вскоре Фатима села на камень у воды.

Опустив в ручей тонкую ветку черемухи, женщина, прислушиваясь к его журчанию, смотрела, как стремительное течение гнуло ветвь и, казалось, вот-вот сломит. Затем, подперев рукой щеку, замерла.

Спрятанный густыми ветвями тальника, Мясников не спускал глаз с молодой жены тархана.

Прислушался. Тишина. Лишь по-прежнему звенел по камням говорливый ручей, и где-то далеко за Иркусканом прокричал дикий козел.

Мясников бесшумно вышел из кустарника и шагнул к женщине.

Фатима быстро повернулась на шум шагов и прыгнула через ручей.

Мясников кинулся за ней. Настигнутая им недалеко от ручья, женщина сильным толчком отбросила его от себя.

— Ахмед!

— Ахмедку ждешь, погоди, запоешь у меня другую песню, — поднимаясь с земли, процедил сквозь зубы Мясников и повернул к улусу.

Зашел в избу. За ситцевой занавеской по-прежнему слышался храп Шарипа. Усмехнувшись, Иван Семенович начал укладываться спать. Долго лежал с открытыми глазами, вспоминая события ночи.

«С Ахмедкой разделается Гурьян, а с дикаркой как-нибудь сам управлюсь».

…Разбудил его голос Шарипа.

Мясников приподнялся на локте и, разыскав глазами недопитую баклажку, потянулся к ней.

Налил вина и подал Шарипу. Старик выпил.

Вошел Гурьян.

— Седлай коней, — распорядился Мясников.

— Почто, бачка? — заговорил Шарип. — Мало-мало ашаем, кумыс пьем. — Хлопнув в ладоши, он с досадой посмотрел на вошедшую жену и сказал ей что-то. Иван Семенович уловил имя Фатимы.

— Седлай коней, — повторил он Гурьяну и повернулся к тархану. — Ты, Шарип, приезжай с Фатимой ко мне в Катав, погостишь маленько и домой. Там халаты посмотришь, какие поглянутся — возьмешь. Скажи Ахмеду, пусть приезжает. Подарок получит, — Мясников скрыл недобрую улыбку.

— Латна, бачка, завтра едем, — согласился Шарип.

…Утреннее солнце ласково грело тайгу. Позолотило деревья и щедро разлилось на редкие поляны.

Проезжая знакомое ущелье, Иван Семенович увидел, как среди редких деревьев промелькнула чья-то женская фигура.

«Похоже, Фатима. Должно, шарипкиной плетки боится», — подумал он и направил коня на просеку.

Сделка купца Твердышева с бароном Строгановым на покупку лесной дачи, в которую входили открытые месторождения руды на Иркускане и Шуйде, состоялась без заминки. Подписав бумаги, Строганов предупредил старшего Твердышева:

— Ты, Иван Борисович, к моим заводам близко не стройся. Урал большой, места хватит нам обоим. Как у тебя с народом? — спросил он купца.

— Купил несколько деревень в Пензенской и Орловской губерниях для Белорецкого завода. В Катав и Юрюзань посылаю мужиков и баб из Рязанской, Тамбовской и Смоленской. Не знаю, как дотянутся до Урала, обессилели, год неурожайный. Какая была скотина, прирезали. — Вздохнув, Иван Борисович продолжал: — Если доберется до места хотя бы половина, и то, слава богу, убытка большого не будет. Народ почти даровой.

— А с беглыми и раскольниками как думаешь поступить? — вельможа пытливо посмотрел на Твердышева.

Иван Борисович усмехнулся в седую бороду:

— На полатях не пролежат. Огненное да солеваренное дело крепких рук требуют. Как-нибудь управимся. Ох-охо, грехи наши тяжкие. Забот много. Всяк норовит околпачить.

Спрятав купчую, Иван Борисович стал прощаться.

— Похоже, переплатил я тебе за земельку, но как-нибудь наверстаю в другом, — притворно вздохнув, Твердышев взялся за картуз. — В нашем деле приходится каждую копейку беречь, — сказал он степенно и, поклонившись хозяину, вышел.

«Неспроста эта старая лиса явилась», — подумал Строганов, но посмотрев на пачку денег, переданных ему Иваном Борисовичем за покупку лесного участка, успокоился.

Через несколько дней после сделки с Твердышевым из Троицко-Саткинского завода прискакал на взмыленных лошадях заводской управитель — Фатей Карпович Кошкаров. Не переодеваясь, он поспешно вошел в хозяйские апартаменты и заявил с порога:

— С радостной весточкой вас.

— А что? — лениво спросил сидевший в глубоком кресле Строганов.

— На Зяр-Кускане и Шуйде найдены богатейшие запасы железной руды.

Вскочив с кресла, Строганов забегал по комнате.

— Старый плут! Мошенник! — Вспомнив недавнюю сделку с Твердышевым, начал ругаться барон. — А ты-то где был? — подбежав к испуганному управителю, Строганов энергично встряхнул его за шиворот. — Проворонил руду, разиня! Я ее продал Твердышеву.

Дав пинка Кошкарову, разъяренный хозяин крикнул:

— Вон, чтобы духу твоего не было!

…Мясников прожил в Симбирске несколько дней и, несмотря на уговоры жены, стал собираться на заводы. Твердышевы не задерживали зятя.

— Поезжай, в добрый час. Без хозяйского глаза там плохо, — говорил ему Иван Борисович. — Железо надо отправлять в Нижний Новгород на ярмарку. А то как бы Мосолов вперед нас не выскочил, — заметил он озабоченно. Помолчав, старший Твердышев продолжал: — Мы с брательником думаем в Нижний съездить. Вот жалко, со здоровьем у Якова плоховато. Кашляет. Не знаю, выдюжит ли дорогу, — высказал он Мясникову свое опасение о брате. И, посмотрев по сторонам, нет ли кого лишнего, наклонился к уху Мясникова:

— Примечаю я, что Аграфены-то муженек за арфистками все больше глядит, чем за делом. Деньгами швыряет без разбора. Пугнул бы ты его, Иван Семенович.

— Жаловалась мне она, — сумрачно произнес Мясников, — да поймать его, брандахлыста, не могу. Гуляют вместе со Степкой за Волгой. Вырастил змейку на свою шейку, — вспомнив про сына, сказал он сердито. — Растет балбесом, от дела бегает, как черт от ладана.

— На заводы бы послать их надо, — заметил Твердышев, — может, образумятся.

— Попытаюсь, — согласился Мясников, — но боюсь, как бы и там куролесить не стали.

— Приставь надежных людей, чтоб охальства не допускали, — сказал Твердышев зятю и, прощаясь с ним, заметил: — Железо посылай ко мне, запрос есть от англичан. Сколько его там будет?

— С Катава можно отправить тысяч семьдесят.

— Ну, с богом. В случае какой заминки, шли гонца.

Иван Борисович поцеловал зятя и, проводив его до крыльца, вернулся в свою комнату.

…Переезжая на пароме через Волгу, Иван Семенович еще с середины реки заметил на противоположном берегу какую-то странную процессию.

«То ли хоронят кого, то ли свадьба», — подумал он, вглядываясь в толпу. Чем ближе подъезжал Мясников к берегу, тем сильнее багровело его лицо.

Окружив по бокам ярко убранную телегу, пьяная ватага, оглашая воздух непристойными песнями, кружилась в дикой пляске.

Возле большой деревянной кадки, стоявшей на телеге, размахивая пустым ковшом, что-то орал полуодетый человек. У ног пьянчуги, распустив волосы, расположились в свободной позе несколько женщин, одетых в прозрачную одежду, с венками на головах. На передке правил лошадью второй мужчина. Вместо обычной одежды на нем висела перетянутая тонким ремешком козья шкура. Пьяная компания устремилась к берегу, стараясь попасть к парому, который подходил уже к причалу. Приглядевшись к виночерпию, Иван Семенович узнал в нем своего сына Степку. На козлах сидел зять Дурасов.

— Ах, сукины дети, что придумали. Тьфу! — Мясников плюнул и, попросив батожок у стоявшего рядом с ним странника, не торопясь вышел на берег.

Пораженные неожиданной встречей, Степка и Дурасов ошалело смотрели на приближавшегося к ним Мясникова. Первым пришел в себя Степка. Соскочив с телеги, он, выделывая кренделя, пошел навстречу отцу.

— Богоданный тятенька, — начал было он, но получив резкий удар по спине, взвыл от боли. — Родитель, зачем драться при народе! — Почувствовав второй удар, Степка опустился на колени.

— Тятенька, мы с Петром сцену «Вакханок» репетируем, — взмолился он.

Бросив Степку, Иван Семенович подошел к зятю и, вытащив его за ноги из-под телеги, куда он заполз со страха, с наслаждением огрел Дурасова батожком.«Вакханки» с визгом разбежались по берегу. Какой-то мужичонка из свиты Дурасова пытался ухватиться за батожок Мясникова, но получив пинок, кубарем скатился с берега.

Ехавшие на пароме торговые людишки, глядя, как расправляется Мясников с сыном и зятем, надрывались от смеха.

Умаявшись, Иван Семенович, садясь в тарантас, крикнул сыну и зятю:

— Штоб этой дури больше не было, стервецы! — И, смягчившись, произнес: — Через неделю выезжайте на заводы. Пора за дело приниматься.

Пара лошадей дружно взяла на крупную рысь и исчезла за поворотом.

После приезда из Симбирска у Мясникова забот было много. Рудники на Шуйде и Иркускане требовали рабочей силы. С покупкой крестьян в центральных губерниях дело затянулось. Иван Семенович решил послать на рудники подростков.

Мясников вместе с Гурьяном метался по заводам, где с помощью приказчиков отбирал крепких ребят на руду. Работать киркой, лопатой, а где и ломом может всякий. Был бы хороший надзиратель. Убежать с Шуйды они не могут. Кругом на сотни верст глухая тайга.

Недели через две удалось набрать около двухсот подростков и под командой Гурьяна отправить вместе с каменщиками на Шуйду.

Мясников не ошибся, поставив во главе рудного дела бывшего каторжника. Правда, Гурьян для вида поломался.

— Что я понимаю, избавь лучше меня, Иван Семенович, от этой обузы, — говорил он хозяину.

— Понятие там одно: не выполнил парнишка уротчину — пори. Выжимай все из них. Сам, поди, видел, сколько камня там лежит, знай только дроби да просеивай — и вся твоя забота. А руду на заводы мужики доставят. Как Ахмедка? — спросил он неожиданно.

Гурьян поскреб пятерней затылок, потоптался на месте и, подняв глаза к потолку, произнес со вздохом:

— Убег.

Иван Семенович вскочил с лавки.

— Как убег?

— Приказчик Кузьма Ксенофонтович распорядился отправить Ахмедку на дальний курень. А дорогой, возле Шуйды, тот сбежал.

— Но ты-то, олух царя небесного, где был?

— Отправлял ребят на рудники.

Иван Семенович плюнул.

— Черти окаянные, чтоб вас холера взяла, — выругался он.

Опустив голову, Гурьян вышел.

Оставшись один, Мясников долго не мог успокоиться. «Правда, башкирин теперь не опасен. Строгановская бумага о покупке Шуйды — в надежном месте. Но как быть с Фатимой?..»

Перед отъездом Мясникова в Симбирск на завод приехал за обещанными подарками Шарип с Фатимой. Отвели им малую избу, стоявшую во дворе управительского дома, где жил Иван Семенович.

Поздно вечером, когда мертвецки пьяный Шарип валялся на полу, вошел Гурьян и обратился к Фатиме, сидевшей одиноко в переднем углу неприглядного жилища.

— Иди, хозяин тебя требует.

Женщина не знала русского языка. Но на всякий случай отодвинулась в угол.

«Как ее выманить?» — Гурьян почесал пятерней в затылке.

— Айда, Шуйду едешь. Ахмед здесь.

Услышав знакомые имена, Фатима, оглядываясь на лежавшего Шарипа, вышла с Гурьяном из избы.

— Там Ахмед, — показывая на окна большого дома, сказал ей Гурьян и, взяв женщину за руку, стал подниматься на крыльцо.

Распахнув двери в полутемную комнату, он втолкнул в нее Фатиму и поспешно закрыл.

У стола стоял Мясников.

Безуспешно пытаясь открыть двери, она в отчаянии забарабанила кулаками. Но все было напрасно.

На следующий день Иван Семенович поручил Гурьяну увезти жену Шарипа к раскольнику Афоне, который жил на кордоне, недалеко от Шуйды. Фатиму заперли в одной из комнат обширного дома и доступ к ней имела лишь жена Афони, Серафима.

Вернулся Гурьян не скоро. В избе его встретил Шарип.

— Куда девался баба, не знам. Вчера был, тапир нет, — развел он растерянно руками.

Гурьян ухмыльнулся.

— Пропил ты свою бабу, тархан. Теперь иди, свищи. Волки на ней в лес… уехали, — произнес он нецензурное слово.

Шарип вскипел.

— Давай баба, а то башка секим, — и выхватил из-за пазухи нож.

— Ну и дурья же у тебя голова, Шарипка, — сказал с укоризной Гурьян. — Ножик-то положи обратно. Не страшен он мне. На-ка, лучше выпей, — подавая старику вино, сказал он равнодушно. — Не видать тебе больше Фатимы как своих ушей.

— Моя Ванька Мясник пойдет, спрашивайт, куда баба девал?

— Станет он с тобой разговаривать о бабе, больно нужна она ему, — наливая вторую кружку, заявил Гурьян огорченному Шарипу. — Может, ее Ахмедка украл, почем мы знаем.

Шарипа точно подбросило.

— Ахмед башка секим. Твоя башка секим, Ванька Мясник режем, а свой баба искам.

Стукнув допитой кружкой о стол, тархан размяк. Ползая на коленях перед Гурьяном, он молил:

— Урус, отдай Фатима. Бери, бачка, лес, тяжелый камень, все бери, только баба дай.

Обхватив ноги каторжника, он жалобно продолжал:

— Ай-яй, калым большой платил. Как тапир быть?

— Погоди, поговорю с хозяином, — смягчился Гурьян. Заперев на замок тархана, он пошел к Мясникову.

— Как быть с Шарипкой? — спросил он Ивана Семеновича. — Шибко убивается, воет, что жену потерял.

Хозяин ответил не сразу. Побарабанил пальцами по столу и, посмотрев в окно, произнес неохотно:

— Дай ему три цветных халата, лошадь с моей конюшни и пускай проваливает куда хочет.

Помолчав, Мясников добавил:

— Скажи, чтоб убирался с Шуйды ко всем чертям, а то весь улус сожгу.

Глаза хозяина хищно блеснули.

— Проваливай! — Мясников властно показал Гурьяну на дверь.

…Запертая в темной горенке обширного дома Афони Фатима целыми днями бродила из угла в угол. Подходила к небольшому оконцу, но ничего, кроме резного конька крыши амбара и верхушек деревьев, росших в палисаднике, не увидела. Пробовала открыть дверь, но та не поддавалась.

— Мечется, как рысь, — прислушиваясь к шагам пленницы, говорил Афоня жене, — известно, дикая, — ухмылялся он. — Привыкла к горам да лесу и на подарки не глядит.

— Силой милому не быть, — Серафима задорно посмотрела на мужа.

— Ты это к чему? — насупился Афоня.

— Так, к слову пришлось, — ответила с усмешкой жена и повела круглыми плечами.

— Ты у меня смотри, не балуй. — Сурово произнес Афоня. — Тебе, поди, завидно, что купец богатые подарки башкирке дает.

— Нужен он мне, как в петровки варежки.

— То-то, — облегченно вздохнул Афоня и, взявшись за дверную скобу, хотел что-то сказать жене, но раздумал и не торопясь вышел. Серафима подошла к зеркалу. Задумчиво провела рукой по волосам, вздохнула и, опустившись на лавку, унеслась мыслями в прошлое, в родную таежную Первуху, в отчий дом. Вспомнила, как осенью, незадолго до открытия рудников, в деревню прибыл богатый поселенец — Афоня. Было ему лет пятьдесят. Небольшого роста, широкоплечий, с угрюмым взглядом темно-карих глаз, с лицом, обезображенным глубоким шрамом, сильными лохматыми руками, умевшими держать топор и кистень, он внушил первушанам какой-то безотчетный страх. За нелюдимость и злобный характер за ним укрепилась кличка — Соловей-разбойник.

Говорили, что Афоня раньше занимался в тайге тайным винокурением, водил компанию с конокрадами и беглыми. Будто разбогател он после одного темного дела, когда на его постоялом дворе, что стоял на Уфимском тракте, скоропостижно скончался богатый скотопромышленник — Миронов. Купца похоронили, но денег, вырученных им от продажи скота, не нашли.

Афоня отсидел в остроге с полгода и был выпущен за «недостаточностью улик». Продал свое заведение и приехал на жительство в Первуху. Там и овдовел.

Первое время он редко показывался на улице. Наглухо закрывал ставни, ворота. Порой подолгу пропадал в тайге. Хозяйство раскольника вела сухопарая старуха.

Неожиданно Афоня переделал амбар на лавку и открыл торговлю.

В один из воскресных дней к нему зашла Серафима. Вдовый лавочник встретил ее без обычной угрюмости. Выбрав несколько иголок, она стала рассматривать яркие ткани, лежавшие на прилавке.

— Ндравится? Берите. Мы што, мы можем и в долг такой раскрасавице отмерить. Только прикажите.

Серафима потупила глаза. Денег у ней не было. Афоня вышел из-за прилавка и, подойдя к ней, игриво подтолкнул ее плечом.

— Бери, разлапушка, сколь хошь. Насчет денег не сумлевайся. Мне уж соднова ждать.

Еще с весны семья Серафимы задолжала лавочнику.

— Не посупорствуйте! — Афоня взял аршин в руки и выжидательно посмотрел на девушку.

— Не надо! — Серафима решительно направилась к порогу.

— Постой, погоди! — бросив аршин на прилавок, Афоня сделал попытку обнять Серафиму.

— Не лапайся! — Сильным движением девушка отстранила лавочника и, спустившись с крыльца, торопливо зашагала по улице.

Через неделю он неожиданно явился к Грохотовым. Семья сидела за обедом.

Чинно поклонившись, лавочник бережно положил какой-то узелок на лавку и степенно произнес:

— Хлеб с солью!

— Садись за стол! — пригласила Власьевна — мать Серафимы — и отодвинулась, уступая ему место рядом с дочерью.

Афоня истово перекрестился на облупленную иконку. Стриженные под кружок волосы лавочника блестели от репейного масла. Новая гарусная рубаха, поверх которой был одет жилет с множеством брелоков, свисала почти до колен. Широченные плисовые шаровары, добротные сапоги, смазанные дегтем, дополняли его праздничный наряд.

Разговор сначала не клеился. Приход гостя не обрадовал Грохотовых. Платить долг было нечем. Как бы угадывая мысли хозяев, Афоня начал издалека. Овес нынче не уродился. Хлеб подорожал, и он-де, не глядя на все напасти, не торопит мужиков с уплатой долга.

— Мы не турка, понимаем. Справятся как-нибудь християне, отдадут. — Афоня погладил свою цыганскую с проседью бороду и скосил глаза на молчаливо сидевшую Серафиму. Похлебав ухи, он вышел из-за стола. — Спасет бог! — Уселся на лавку, поковырял в зубах и, вспомнив про узелок, начал его развязывать: — Гостинцы вам принес, уж какие есть, не обессудьте. Тебе, Власьевна, на сарафан, — Афоня привычным движением развернул ткань. — А это Серафиме Степановне, — в руках лавочника, переливаясь разноцветными огнями, заблестели бусы. — Да и хозяину кое-что найдется! — Гость подал Никите новые голенища для сапог. — А за передами и подошвой зайдешь ко мне через недельку. Принес бы сразу, да из дела еще не вышли. Однако мне пора домой, — взяв картуз, Афоня вышел.

После его ухода в избе наступило тяжелое молчание. Власьевна, сложив руки на груди, сидела возле печки. Серафима бесцельно глядела в окно. Вот прошли гурьбой парни и девушки.

Никита повернул в руках голенища, подарок Афони и со злостью швырнул их на полатницу. Посмотрел на пригорюнившуюся сестру и, хлопнув дверью, вышел.

Прислушиваясь к замиравшей где-то вдали песне подруг, Серафима тяжело вздохнула и поднялась с лавки.

— Пойду, — коротко сказала она матери.

— Куда?

— К девушкам.

Неожиданно для Власьевны, Серафима подошла к ней и, припав лицом, заплакала.

— Тяжело мне, маменька! Чую, не напрасно приходил Афанасий.

Успокаивая дочь, мать нежно стала гладить ее по спине загрубелой рукой:

— Не плачь. Такова, видно, наша доля.

— Если не отстанет он от меня, то на свою беду, — Серафима выпрямилась.

— Окстись, што ты надумала? — мать испуганно замахала руками на дочь. — Мы тебя не неволим, да и Никите он не люб.

— Никите што, а я… — девушка поникла головой, — отрезанный ломоть в семье. Нет, видно, чему быть, того не миновать. — И, как бы отвечая на свои мысли, Серафима промолвила: — Все постыло: Первуха, нужда, хоть в омут.

— Што ты, бог с тобой! — Власьевна перекрестилась.

Круто повернувшись, Серафима вышла. Мать покачала ей вслед толовой и, вздохнув, принялась за мытье посуды.

Дня через два после прихода Афони к Грохотовым явилась сваха. Умело повела разговор о лавочнике, всячески расхваливала его и на прощание сказала Власьевне:

— Какие должишки есть, все скостит, вторую лошадь пособит купить, — тараторила сваха. — А Серафимушка, что лебедь белая, полной хозяюшкой в доме будет, всему добру владычица.

— Не пара ей Афанасий. Ему, поди, полсотни, а Серафиме девятнадцатый пошел, — робко заметила Власьевна.

— Восподи! — всплеснула руками сваха. — Да где это слыхано, чтоб старый конь борозду портил? Мужик в самой поре, а она, глико-сь, чо выдумала, — заступилась за жениха бойкая на язык сваха.

— Спасибо за честь, — провожая ее из избы, промолвила Власьевна и, оставшись вдвоем с Никитой, спросила:

— Как судишь?

Отвернувшись к окну, Никита ответил:

— Решайте сами. — Ему было жаль сестры, но вместе с тем сильно хотелось купить вторую лошадь. А без Афони не обойтись.

— Ты хозяин, тебе и слово, — заметила мать.

— Какое тут слово. Староста и так поедом ест, гонит на руду, а на одной лошади и на овес не заробишь, — сказал он хмуро.

После покрова Серафима Грохотова вышла за Афоню замуж. После свадьбы Афоня бросил торговлю и уехал из Первухи на кордон — лесником к Мясникову.

Склоны Шуйды покрылись яркими цветами белоголовика. Внизу журчит ручей, на полянах, недалеко от разработок, видны островки белой ромашки и нежно-голубых колокольчиков. Мохнатый шмель, забравшись в глубь цветочной чашечки, пьет нектар. Заметив его, один из юных рудокопов, кативший по наклонной доске тачку с рудой, остановился и стал осторожно подкрадываться к нему. Оставленная тачка свалилась набок, и просеянная руда потекла под откос. Подросток растерялся. Заметив идущего к нему Гурьяна, он кубарем скатился вниз и бросился бежать по склону Шуйды.

Рудник остался далеко позади. Беглец вздохнул с облегчением. Вспомнился родной Катав.

Как-то однажды, бегая по улице, он увидел заводского приказчика. Вот тот остановился возле их дома и постучал кнутовищем в ворота. На стук вышла мать. Приказчик сердито заговорил с ней о чем-то. До подростка донеслись отрывки фраз:

— …На тяжелый камень. Так приказал хозяин.

Приказчик уехал, а мать, закрыв передником лицо, заплакала. Тревожное чувство овладело мальчиком, и он быстро пошел к своему дому. Мать сидела на лавке возле печи и по-прежнему плакала. Мальчик припал к ней. Гладя мягкие, как лен, волосы сына, женщина произнесла сквозь слезы:

— На камень тебя посылают, Данилушка. Ох, горе мое, горемычное, — и вновь залилась слезами. — Угонят тебя в темные леса, в чужедальную сторонушку добывать руду железную, — запричитала она.

— Я не поеду, — протянул угрюмо Данила.

— Подневольные мы, не укрыться нам. — В этих словах было столько безысходной тоски, что Данилка притих и еще теснее прижался к матери.

— Я спрячусь, — сказал он тихо.

— Никуда нам не спрятаться от лиходея. Одна надежда на господа бога, — вздохнула женщина.

В сумерках пришел с работы хмурый отец. Не раздеваясь, устало опустился на лавку и долго смотрел в одну точку. В избе стояла гнетущая тишина.

— Ничего не поделаешь. Придется отправлять, — точно разговаривая сам с собой, произнес он со вздохом. — Просил приказчика, куда там… — Отец тяжело передвинулся к столу.

В ту ночь Данилка спал плохо. Снились страшные лесовики и разные чудища. Вскакивал во сне, просыпался, но чувствуя ласковую материнскую руку, вновь засыпал тревожным сном. Проснулся от сдержанного говора. Одетый отец стоял возле его постели и говорил что-то вполголоса матери. Затем он погладил сына жесткой, мозолистой рукой и, сутулясь, вышел из избы.

Как только из-за горы Веселой выглянуло солнце, Данилка вместе с матерью пошел к заводской площади, где был назначен сбор ребят для отправки на рудники. Там уже собралась большая толпа. Данилка, как и большинство его товарищей, был одет в домотканую рубаху, грубые штаны, заправленные в холщовые онучи, на ногах новые лапти, которые сплел ему недавно умерший дед.

Толпа женщин и подростков прибывала. Приказчик охрипшим голосом выкрикивал фамилии будущих рудокопов.

— Данилко, сын Кайгородов! — Приказчик, стоя на телеге, повертел совиной головой. — Отходи в сторону! — крикнул он, и мальчик вместе с матерью вышел из толпы.

Проводив их взглядом, приказчик начал выкрикивать имена остальных ребят. Данилка подошел к крайней телеге, и положив на нее свой узелок, стоял с опущенной головой. Говорить ему не хотелось. Да и не о чем. Сказать матери, чтобы не плакала, приласкаться к ней? При народе — неловко. Ведь он уж большой. Скоро сам будет зарабатывать.

Подводы тронулись.

Данилка поднял на мать затуманенные глаза.

— Мама, — вздрагивая от слез, он спрятал лицо на ее груди.

С трудом оторвался Данилка от матери.

Зычный окрик Гурьяна заставил его поспешно вытереть слезы. Кинув последний взгляд на окаменевшую от горя мать, мальчик зашагал за подводой. Когда обоз с ребятами поднялся на Веселую, Данилка оглянулся на завод. Он почувствовал, что здесь, на горном перевале, перешагнул ту невидимую грань, которая навсегда отделила его от беззаботного детства.

…Вздохнув, Данилка посмотрел на высокий горный хребет, уходящий неизвестно куда. Ребята говорили, что от Шуйды до Катавского завода шестьдесят верст. Как туда добраться? Идти пешком боязно. Много зверя. Просекой, где дорога, — заметят люди Мясникова и вернут обратно на рудники. Там ждет порка. От одной мысли, что его будут истязать, вскочил на ноги, сделал несколько шагов вперед и в страхе попятился обратно к дереву. Сквозь кусты показалась лохматая голова человека.

«Каторжник», — промелькнуло в голове Данилки.

В ввалившихся глазах незнакомца, в его изможденном лице было столько мольбы, что подросток сразу успокоился, особенно когда он услышал:

— Урус, малай, дай ашать.

— Ты кто?

— Башкур, Ахмед. Бежал от Ваньки Мясник, — заговорил он. — Шел Шуйда искать свой тархан Шарип. Тапир шагать, нога плохой.

Подойдя ближе к беглецу, Данилка увидел, что у башкира руки закованы в кандалы, что он бос, одет в жалкие лохмотья, едва прикрывавшие тело.

— Шуйда башкур есть? — после долгого молчания спросил Ахмед.

— Нет, башкиры откочевали на Белорецк, — ответил Данилка.

Из груди беглеца вырвался тяжелый вздох.

— Как тапир? Пропадайт тайга? — в голосе Ахмеда было столько отчаянья, что Данилка забыл о собственных горестях.

«Надо идти на рудник за хлебом. Дождусь вечера и в темноте проберусь в казарму, ребята не выдадут, а сторож будет спать», — подумал он и сказал Ахмеду:

— Ты меня жди, я принесу хлеба.

— Латна, — кивнул тот головой.

Стоял тихий вечер. Тайга, казалось, нежилась, отдыхала после знойного дня. Данилка обошел стороной разработки, где еще слышались голоса работавших ребят и, проникнув незаметно в казарму, достал из ящика с инструментами напильник, сунул за пазуху краюху хлеба и, оглянувшись еще раз, вышел. Заметив, что ребята возвращаются в казарму, он юркнул за угол.

Наступила ночь. Данилка осторожно обошел серое здание казармы и, когда рудник оказался далеко позади, подросток побежал к кустарнику, где ждал его Ахмед.

— На, поешь, — подавая хлеб беглецу, сказал Данилка и, усевшись возле своего нового знакомого, стал наблюдать за быстро исчезающей краюхой хлеба.

— Ты, поди, пить хочешь? — не дожидаясь ответа, Кайгородов содрал с дерева бересту и, сделав из нее подобие стакана, быстро спустился к ручью. Когда Ахмед утолил жажду, Данилка вытащил напильник и снял ему кандалы.

Из-за Шуйды поднималась луна. Залила мерцающим светом тайгу и осветила фигуры двух людей: молитвенно склоненного башкира и русоголового подростка, который смущенно слушал быструю речь беглеца. В ней звучала клятва верности Данилке и ненависть к хозяину тяжелых камней.

Перед рассветом друзья расстались. Один из них осторожно крался вдоль просеки на Катав, второй, опустив голову, медленно шел к рудничной казарме.

Неожиданно умер старший Твердышев.

После его смерти Иван Семенович оказался полновластным хозяином восьми заводов на Южном Урале. По указу сената ему было предоставлено право приписывать к заводам крестьян окрестных деревень.

Когда вышел сенатский указ, баты, как их обычно звали заводские, пошумели и смирились с новой повинностью. Те, кто имели несколько лошадей в хозяйстве, не так страдали от вывозки руды на заводы. Плохо было однолошадникам: хозяин платил с пуда, и на одной лошади даже на хлеб не заработаешь.

Нарастало глухое недовольство порядками, которые ввел Мясников. Особенно резко оно проявилось в деревнях Первухе и Меседе. Там большинство батов отказалось возить руду на заводы. Узнав об этом, обеспокоенный Иван Семенович выехал с отрядом казаков в непослушные деревни. В Первухе собрали сельский сход и главного зачинщика Никиту Грохотова выпороли.

С помощью казаков порядок в деревне был восстановлен. Мясников в сопровождении нового подручного по прозвищу Сенька-Хват выехал в Катав. Работал Сенька когда-то на заводе каталем. Это был лихой малый, драчун и забияка. Поблескивая черными озорными глазами, он вьюном вертелся перед мастером, всячески угождая ему. Иван Семенович по совету мастера приблизил Сеньку к себе. Тот скоро вошел в свою холуйскую роль: песню спеть — споет и спляшет, выпороть кого — только глазом моргни, ножиком пырнуть — за Сенькой дело не станет. Новый слуга был для Мясникова настоящей находкой. Ни одна хозяйская поездка не обходилась без Сеньки.

Проехав просеку, ведущую на Юрюзань, Иван Семенович повернул коня на кордон, к Афоне. Сенька последовал за ним. Тропа пошла в гору, кругом стояли могучие лиственницы; чередуясь с сосняком, они мохнатой шапкой лесов одели вершины хребтов. Лошади пошли тише. Порой попадались маленькие валуны, обросшие мхом, коряги и бурелом.

Мясников пытливо вглядывался в едва заметную тропу, стараясь не сбиться с пути. Скоро перевал. Иван Семенович сидел в седле, бросая порой взгляды по сторонам. Ехавший сзади Сенька дремал. Вот и вершина перевала. Еще версты две, а там жилье лесника. Первым начал спуск Мясников. Натянув поводья и слегка откинув назад свое грузное тело, он ехал не спеша. Между тем опасность была близка…

Скрытый деревьями, прислонившись к шихану, с казаргой в руках стоял Ахмед. Он пристально следил за спутниками и, когда лошадь Мясникова вместе с хозяином показалась из-за поворота, башкир, подняв казаргу, натянул тетиву. Твердая, как железо, глиняная пуля ударила в козырек мясниковского картуза, сорвала его с головы хозяина. Выхватив револьвер, Иван Семенович выстрелил в сторону шихана. Вторая пуля из казарги больно царапнула щеку, и Мясников открыл беспорядочную стрельбу. Сенька поспешно соскочил с лошади и кинулся к шихану. Но там уже никого не было.

После встречи с Данилкой Ахмед на следующую ночь пробрался на Шуйду в поисках Фатимы, но ничего, кроме опустевших двух-трех изб и кучи золы, не обнаружил. Тархан откочевал неизвестно куда. Исчезла и Фатима. И Ахмед облюбовал себе место в глухом овраге, недалеко от деревни Первухи. Устроил шалаш, покрыл его сверху корой лиственницы и с помощью Данилки, с которым он продолжал встречаться, достал нож, кремень и котелок для варки пищи. Казаргу он сделал сам.

Удерживало здесь Ахмеда чувство мести к Мясникову, который обманом завлек его в Катав и заковал в кандалы. Близость рудников и дороги пугали, но все же время от времени он выходил к дороге. И вот однажды, заслышав цокот копыт, он поспешно спрятался за шихан. Вскоре показался небольшой отряд казаков во главе с Мясниковым, который направлялся к Первухе. Стрелять было бесполезно. Вечером, пробравшись задами в деревню, Ахмед увидел на площади большую толпу батов, угрюмо смотревших, как пороли Никиту. Из отрывочных разговоров крестьян он понял, что казаки останутся в деревне на несколько дней.

Ахмед терпеливо ждал, когда Мясников поедет обратно в Катав и целыми днями сторожил у шихана. Наконец долгожданный час настал. Как только показался Мясников, ловко пущенная из казарги пуля ударила в козырек стеганого картуза, и это спасло заводчика. Видя, что вторая пуля попала в Мясникова, Ахмед скрылся.

Жизнь на руднике шла своим чередом. Подростки поднимались рано. Кружка воды, кусок ржаного хлеба с луком, и ребята, разбившись на группы по четыре человека, принимались за работу. Грязные, оборванные, исхудалые от непосильной работы, они по выходе из казармы тесно жались друг к другу, не спуская испуганных глаз с пьяного Гурьяна. Пропуская мимо себя ребят, идущих на работу, он то и дело взмахивал плетью.

— Душа из вас вон, чтобы камень был на пожогах. Кто не выполнит, драть буду беспощадно, — грозил он подросткам. И так каждый день. Некоторые из ребят не выносили такой жизни и убегали.

Кругом лежала тайга с каменными громадами гор, узкими темными ущельями, сплошь заросшими густым непроходимым лесом.

…Как-то на рудники пришла мать Данилки — Федосья. Поднялась на выработку и, увидев Гурьяна, сидевшего на пеньке с трубкой в зубах, подошла к нему, низко поклонилась и промолвила:

— Мне бы сыночка повидать, Данилу Кайгородова.

— Убег, стервец, в тайгу, — сплевывая, сказал тот равнодушно.

В широко раскрытых глазах женщины сначала промелькнула растерянность, затем испуг. Она едва слышно спросила:

— Стало быть, не увижу его?

Гурьян поднялся с пенька и, не глядя на женщину, тяжело зашагал к казарме.

Перебирая узелок в руках, Федосья тихо побрела вдоль рудничных ям.

Навстречу ей шел подросток. Она едва узнала Артемку Рогачева, дружка Данилки.

Артемка опасливо посмотрел на широкую спину Гурьяна, который не торопясь шел к казарме, и зашептал:

— Данилка убег в тайгу с башкирином, — оглянувшись, он продолжал: — Гурьян начал пороть Данилку чуть не каждый день, да и работы стал наваливать на него все больше. Позавчера начал опять стегать, а откуда ни возьмись появился башкирин да как пустит в Гурьяна из казарги, так тот взвыл и схватился за глаз. А Данька в суматохе и убежал. Он, тетя Феня, жив. Днем на рудник не показывается, а ночью иногда приходит. Мы с ним хлебом делимся. Все ребята жалеют Даньку. — Помолчав, Артемка продолжал: — Я знаю, где он прячется. Ты иди на сверток, где дороги расходятся, а как только стемнеет, я к тебе прибегу и вместе пойдем к Даньке. Он недалеко.

Женщина вздохнула с облегчением.

— На, поешь.

— Я потом, — поспешно ответил Артемка и, спрятав хлеб за пазуху, полез в яму.

Окинув взглядом рудник и разбросанные по нему в беспорядке выемки, Федосья стала спускаться по северному склону Шуйды. Вот и развилка. Женщина опустилась на траву и стала ждать Артемку. Наступал вечер. Розовый закат, охватив полнеба, начал медленно угасать. Показались звезды. Стало прохладно. До слуха женщины донеслись чьи-то легкие торопливые шаги.

Вскоре Артемка был возле Федосьи. Они молча свернули с перекрестка в глубь леса. В одном месте Артемка настороженно прислушался к чему-то, и Федосье показалось, что недалеко от них между деревьями промелькнуло что-то. Над головой ухнул филин. Женщина инстинктивно ухватилась за Артемку.

— Это, тетя Феня, филин, — успокоил ее подросток, — их здесь много. Мы уже к ним привыкли.

— Господи, страсти-то какие, — Кайгородова перекрестилась. Мысль о сыне больно сжала ее сердце. — Сама вымолю прощение у надзирателя, приму любую муку, только бы выручить Данилку, — решила она и остановилась, прислушиваясь к призывному свисту Артемки.

Через несколько минут на небольшую поляну в сопровождении Ахмеда вышел Данилка. Увидев мать, он стремительно бросился ей навстречу. Федосья с трудом узнала сына.

— Данилушка, сынок, — прижав его голову к груди, женщина плакала, сотрясаясь от тяжелых рыданий. Ахмед стоял, молча опираясь на казаргу. На его красивом, точно выточенном из мрамора, лице промелькнуло страдальческое выражение и тотчас исчезло. Может быть, в этот миг он вспомнил свою мать, которой давно уже не было в живых.

— Мама, как ты не побоялась к нам идти? — уже окрепшим голосом спросил Данилка.

— Спасибо, Артем привел. Почему домой не пошел? — спросила она, успокаиваясь.

— Боюсь приказчика. Поймают, будут пытать, да и тяте за меня влетит.

— Но и в тайге жить боязно.

— Не-ет, — протянул Данилка, — мне с Ахмедом не страшно, — кивнул он головой в сторону охотника.

— Спасибо и тебе за сыночка, — произнесла с чувством женщина.

Ахмед приложил руку к сердцу. Плохо понимая русскую речь, он по интонации голоса чувствовал, что мать Данилки сказала что-то хорошее.

— Пошли к нашему балагану, — предложил Данилка. — Ты с нами пойдешь или обратно? — обратился он к Артемке.

— Мне пора в казарму, — ответил друг.

— Ладно, тебя проводит Ахмед. Пошли.

Мать с сыном направились к шалашу, охотник с Артемкой — к казарме.

— Мама, скоро крутояр. Держись за мое плечо.

Цепляясь одной рукой за кустарник, второй придерживаясь за плечо сына, Федосья осторожно стала спускаться в ущелье. Вот и шалаш. Данилка подбросил хворосту в костер. Яркое пламя осветило исхудавшее лицо сына и усталую фигуру матери.

Рассказывая о своих злоключениях на руднике, Данилка незаметно склонил голову на колени матери и уснул. Федосья долго сидела у огня, думая о горькой судьбе сына.

Вернулся Ахмед, подойдя к потухшему костру, опустился на корточки.

— Малай якши, — кивнул он головой в сторону спящего Данилки. — Шибко якши, — повторил он.

— Домой я его возьму, — сказала тихо Федосья.

— Латна. Надо помогайт, Ахмед зови. Моя здесь будет. Голова кладем — Данилка выручам.

— Спасибо, — женщина слабо улыбнулась. — Может, обойдется без греха.

Когда взошло солнце, Федосья с Данилкой были уже далеко от Шуйды. Сторонясь людей и дорог, шли тайгой, приближаясь к лесному кордону, где жил Афоня.

Стоял жаркий полдень. Прячась от палящего солнца, они уселись под густую ель. Развязав узелок, Федосья подала сыну хлеб.

— Поешь, поди, проголодался. А лоб перекрестить надо или нет? — спросила она, видя, что сын, не перекрестившись, энергично взялся за краюху.

— Ты с этим Ахмедом совсем бога забыл. Грешно, — наставительно заметила женщина, — он наш заступник.

— А когда меня Гурьян драл, почему бог не заступился? — сдвинув белесые брови, спросил Данилка.

Федосья всплеснула руками.

— Да где ты этому, варнак, научился? — спросила она сердито.

Данилка, не желая больше огорчать мать, замолчал.

— Настоящий мухамет стал. Гляди, скоро и мать с отцом признавать не станешь. Смотри у меня, своевольничать не дам, — погрозила она пальцем.

— Я ведь, мама, просто спросил, — заговорил виновато Данилка. — Бога не забываю, да и Ахмед по вечерам молится своему богу.

— То-то, — вздохнула с облегчением женщина.

Данилка пробормотал что-то себе под нос и растянулся на траве.

Отдохнув, они подошли к дому Афони. На стук вышла Серафима и, прикрикнув на метавшегося на цепи пса, открыла калитку.

— Водицы бы испить, — попросила Федосья.

Хозяйка провела их в просторную избу. Данилка присел на край скамьи и стал водить глазами по стенам, на одной из них висело полотно, на нем были вышиты птицы. Одна из них особенно удивила его. Тело птичье, а голова женская.

— Мам, а мам, что это вышито? — подтолкнул он Федосью.

— Это птица гамаюн, — ответила та.

— А что, она баско поет? — не отставал Данилка.

— Кто услышит ее голос, сейчас же засыпает.

— Вот хорошо-то, — протянул Данилка, — если бы она на рудник прилетела, Гурьян бы уснул, а ребята бы отдохнули. — Данилка первый раз за всю дорогу улыбнулся.

— Смышленый у тебя парнишка-то, — добродушно заметила хозяйка.

— Бог умом не обидел, — отозвалась Федосья.

Афони дома не было, и Серафима была рада поговорить с «живым человеком», как она выразилась. Высокая, полногрудая, с темно-карими глазами красавица была одета, как все кержачки, в кофту из тонкого материала и высококлинный сарафан, опоясанный цветным гарусным поясом, длинные кисти которого спускались почти до пят. Лоб Серафимы до самых бровей закрывал платок, заколотый под мягким округлым подбородком дорогой булавкой. Злые языки утверждали, что эту булавку ей подарил Мясников.

Большой крестовой дом Афони был из двух половин. В одной из них — большая горница и уютная светелка. Освещалась она маленьким оконцем, которое выходило на вымощенный камнем двор. Ровным четырехугольником стояли обнесенные высоким частоколом надворные постройки. Массивные, окованные жестью ворота, крепкая калитка с железными засовами. Все это напоминало крепость.

Немолодой Афоня следил за каждым шагом жены. Серафима сначала побаивалась мужа, а затем, как-то заметив на себе пристальный взгляд Мясникова, стала смелее.

Появление Фатимы в ее доме Серафима считала лишь прихотью богача. И только ждала удобного случая избавиться от своей соперницы.

Показывая Федосье новое платье, купленное Афоней в Катаве, Серафима, услышав стук из светелки, повернула голову к закрытой двери и спросила:

— Что тебе, Фатима? У нас там башкирка живет, — ответила она на недоуменный взгляд Федосьи.

Поговорив с хозяйкой, Федосья стала собираться в путь, но Данилки в горнице не было.

«Куда он девался?» — тревожно подумала она и вместе с хозяйкой вышла за ворота. Но сына и там не было.

«Наверное, ушел вперед», — подумала Федосья и, простившись с Серафимой, торопливо зашагала Ио дороге на Катав.

Тем временем Данилка что есть духу бежал обратно к Ахмеду. Он знал со слов охотника об исчезновении Фатимы. Рассказывая о ней, Ахмед, как мог, поведал юному другу всю историю своей любви к жене тархана.

— Белорецк ходил — нет Фатима. Сатка ходил — нет. Нукуш, Нургуш лазил — нет. Где Фатима, не знам, — Ахмед горестно разводил руками и, опустив голову, долго сидел у костра в тяжелом раздумье.

Данилка жалел друга, но помочь ему ничем не мог.

И вот сейчас, услышав от Серафимы, что Фатима заперта в светелке ее дома, он неслышно выбрался из горницы и, проскочив через калитку, бросился бежать в тайгу к Ахмеду.

Охотника он застал у шалаша в овраге.

— Фатима здесь! — подбегая к нему, радостно крикнул Данилка. — Она на кордоне заперта. У Афони.

Охотник в волнении схватил Данилку за плечо.

— Друк, ты шибко большой друк, — произнес он с чувством, усаживаясь, рядом с подростком. — Ночью тащим Фатима. Мне мало-мало помогайт надо, — заговорил Ахмед уже более спокойно.

Остаток дня наши друзья провели в обсуждении плана освобождения Фатимы.

На тайгу спустились сумерки. Ахмед и Данилка, захватив с собой веревку, сплетенную из свежего лыка, чутко прислушиваясь к вечерней тишине леса, направились к жилью Афони. До темноты скрывались в небольшом ущелье. Когда показались звезды, осторожно стали подходить к дому старовера. Вот и пригоны. Прижимаясь к их стенам, ощупью добрались до амбаров и вновь прислушались. Ни звука.

В большом, мрачном доме Афони огней не видно. Лениво протявкала собака и вновь умолкла. Данилка по знаку охотника влез на крышу ближнего амбара и кошкой пополз по ней. Ахмед настороженно следил за движениями подростка, готовый в любое мгновение оказать ему помощь. Крыша амбара почти вплотную подходила к стене маленькой горенки, где была Фатима. Между окном пленницы и крышей амбара, по которой полз Данилка, было небольшое пространство. Там рос высокий тополь, ветви которого были на одном уровне со скатом. Если ухватиться за них, то можно дотянуться рукой до окна. Все это Данилка заметил днем, когда с матерью проходил через двор Афони.

План освобождения Фатимы был прост, но опасен. Добравшись до тополя, Данилка должен скатиться по крутому скату крыши, на ходу успеть ухватиться за ветви дерева, затем подняться на тополь, передать Фатиме веревку, по которой она должна, поднявшись на крышу, спуститься к Ахмеду.

Прежде чем отправиться на кордон, Ахмед с Данилкой поспорили. Охотник не соглашался подвергать опасности своего друга, но тот убедил его, что ветви тополя не выдержат тяжести Ахмеда, и он может упасть во двор, а там собака. С тяжелым сердцем Ахмед согласился с Данилкой, что тот передаст веревку Фатиме.

— Если она побоится вылезти из окна, тогда как? Меня-то не знает? — Глаза подростка в упор посмотрели на охотника.

— Дай это. — Ахмед вытащил из кармана небольшую монету с едва заметным отверстием и вручил Данилке. — Фатима мне дал.

Данилка спрятал монету и неслышно пополз. Вот и тополь. В темноте его могучие ветви казались огромными лапами какого-то чудовища. Не выпуская веревки из рук, второй конец которой держал стоявший внизу Ахмед, подросток не раздумывая покатился по крутому скату крыши. «Лишь бы успеть ухватиться за сук», — промелькнуло в голове. Вот и ветвь. Несколько мгновений — и он взобрался на дерево и замер. Со двора донеслось тревожное гоготанье гусей. Гремя цепью, сонно гавкнул пес. Затем все стихло.

Держась за толстый сук, висевший над головой, подросток переместился ближе к окну и, нащупав ставень, оттянул засов. В светелке было темно. Побарабанив слегка пальцем по стеклу, подросток стал ждать. В окне обрисовался силуэт женщины.

— Фатима, Фатима, тебя ждет Ахмед, — зашептал Данилка.

Женщина отошла от окна и постояла в раздумье.

— Фатима, открой, вот твоя монета.

Услышав имя Ахмеда, пленница неуверенно раскрыла створки. Данилка вложил ей монету в руки. Фатима стала ощупывать ее. Обмана нет. Это ее монета, которую она подарила Ахмеду.

Торопливо одевшись, пленница приняла веревку и закрепила ее за дверную скобу. Держась за нее, Фатима перебралась с подоконника на дерево и с него на крышу. Данилка последовал за ней. Внизу послышался приглушенный голос Ахмеда.

— Фатима!

Женщина, не выпуская из рук веревки, скатилась по ней в объятия Ахмеда. На дворе залаял пес. В сенках скрипнул засов, и на крыльце с топором в руках показался Афоня.

— Эй, кто там бродит? — бросил он угрожающе в темноту.

Но беглецы были уже далеко.

Рассвет застал их в знакомом ущелье. Днем Ахмед говорил Данилке:

— Мало-мало провожай тебя, потом с Фатимой шагам Зюраткуль. Там будем зимовать. Плохо Катав жить, айда ко мне, казарга делам, тайга вместе бродим.

— Спасибо, Ахмед, я сейчас домой пойду, мама меня и так потеряла. А где тебя искать на Зюраткуле-то?

— Живем берег озера.

— Ладно, — кивнул Данилка. — А провожать меня не надо. Афоня, наверное, хватился Фатимы, рыщет, как волк. Тебе лучше с ней уходить из этих мест. До свидания, Фатима!

Женщина слабо улыбнулась.

Ахмед тревожно посмотрел на нее. События последних дней так потрясли женщину, что она казалась больной.

— Твой якши сказал, уходить надо, — согласился он. — Твоя ждем Зюраткуль, — пожимая руку Данилки, сказал Ахмед. — Моя друк не забудет, — голос охотника дрогнул.

Исчезновение Фатимы было обнаружено утром, когда Серафима, подоив коров, вошла в ее комнату. Взглянув на пустую кровать и раскрытое окно, она поспешно вернулась в избу.

— Башкирка убежала.

Афоня поднялся с лавки и, молча пошел в горенку. Там было пусто. Лесник подошел к окну повертел кудлатой головой и, обнаружив веревку, потянул к себе.

«Кто-то помог ей бежать», — подумал он. Вышел во двор, пнул от злости вертевшуюся у ног собаку и, захватив бороду в кулак, пробормотал:

— Куда ее лешак унес? Темное дело.

Хмурый вошел обратно в избу.

— Днем у тебя никто не был? — спросил он сурово жену.

— Нет.

Она побоялась сказать мужу о том, что проговорилась о башкирке незнакомой женщине. В душе Серафима была рада бегству Фатимы. Она вспомнила, как приехавший к ней пьяный Мясников неожиданно обхватил ее, пытаясь поцеловать. Серафима тогда ловко вывернулась и убежала в горницу. Повертелась перед зеркалом, поправила смятый сарафан и, заслышав шаги мужа, выжидательно посмотрела на дверь.

— У Буланого на левой ноге подкова хлябает, в кузницу надо съездить. А ты чего раскраснелась? — спросил Афоня, подозрительно поглядев на молодую жену.

— С горшками у печки возилась. Обедать-то будешь? — ласково спросила Серафима.

— Собирай на стол, зови гостя, — угрюмо произнес Афоня и посмотрел исподлобья на жену.

Зайдя к гостю, Серафима закрыла за собой дверь и игриво толкнула в бок лежавшего на лавке Мясникова.

— Вставай, обедать пора.

— Лебедушка, — Мясников вновь сделал попытку обнять Серафиму.

— Тсс… — женщина приложила палец к губам и показала глазами на дверь. — Афанасий пришел. Вот уедет, тогда… — шепнула она ему.

За обедом Афоня говорил мало. Косо поглядывал на жену и, угощая брагой гостя, настороженно ловил каждое слово Мясникова. Иван Семенович, грохая кружкой по столу, бахвалился:

— Захочу, все деревни на Урале работать на себя заставлю. Пятнадцать тысяч мужиков и баб из России пригнал? Пригнал. Подохнут на огневой работе, еще пригоню. Ты на чьей земле живешь? — осоловелые глаза гостя уставились на хозяина.

— Известно, на твоей, — сдержанно ответил Афоня.

— То-то, — Мясников покачнулся на стуле.

— Захочу, все куплю! — стукнул он кулаком по столу.

— Нет, не все, — послышался задорный голос Серафимы.

Афоня заерзал на стуле.

— Нет, не все, — повторила Серафима. — Любовь тебе не купить, — уже вызывающе бросила она Мясникову через стол.

— Пожалуй, твоя правда, — медленно произнес гость и, подперев голову рукой, тяжело вздохнул. — Спойте лучше песню.

Афоня переглянулся с женой и, погладив бороду, запел:

В горнице раздался мягкий грудной голос Серафимы:

— Уважил ты меня, Афоня, проси, что хочешь, — придерживаясь одной рукой за стол, Мясников, шатаясь, подошел к кержаку.

— Ничего не надо, Иван Семенович, — опустив хитрые глаза на пол, ответил лесник. — Все, слава богу, есть.

Вытащив из кармана горсть монет, Мясников со стуком выложил их на стол.

Глаза Афони хищно блеснули.

Одна монета скатилась, кержак наступил на нее ногой.

Губы Серафимы сжались в презрительную улыбку.

Покачиваясь, Мясников обдумывал что-то.

— Неси топор, — неожиданно заявил он хозяину.

— Зачем?

— Дверь ломать будем у башкирки, — Мясников направился к светелке.

Путь ему преградила Серафима.

— Нельзя, Иван Семенович, чужое добро портить.

Взяв Мясникова под руку, усадила его на скамью.

Гость нашарил рукой кружку с недопитой брагой, выпил и, уронив голову на стол, захрапел.

Афоня с помощью жены снял с пьяного Мясникова сапоги и уложил его в постель.

— В кузницу-то поедешь? — убирая посуду со стола, спросила Серафима.

— А ты чо меня провожаешь? — угрюмо ответил Афоня. — С купцом шашни хочешь завести, — лесник недобрым взглядом окинул ладную фигуру жены.

— У купца башкирка есть, — спокойно ответила Серафима, перемывая чашки, — а меня корить нечего. Сам знаешь.

— Узнаешь вашего брата, гляди-кось, — зло усмехнулся Афоня. — Все вы на одну колодку сшиты. Манихвостка[2].

Серафима круто повернулась к мужу:

— Ты чо разаркался. — Хлопнув дверью, она вышла.

После ссоры прошло несколько дней. Афоня с женой не разговаривал.

Узнав о бегстве башкирки, Серафима предалась своим честолюбивым мыслям.

«Уехать бы на завод. А здесь живешь, как лисица в норе. К тебе никто и ты ни к кому. Лучше принять славу, чем жить в лесу. Свету белого не видишь. А Мясникову только сказать, купец слоутный, место для Афони на заводе найдет».

Серафима подошла к зеркалу, повернулась к нему боком и гордо откинула голову.

«Ревнует, ну и что ж, не ходи сорок за двадцать», — зло подумала она и занялась хозяйством.

Неожиданно на кордон снова приехал Мясников. Афони дома не было. Накануне рано утром он уехал в Первуху договариваться с мужиками насчет рубки леса. Ворота открыла Серафима, провела Мясникова в горницу и пока его работник распрягал лошадей, налила гостю браги.

— Со счастливым прибытием.

— Где Афоня?

— В деревню уехал, вернется только к вечеру.

Мясников осушил кружку до дна, крякнул, погладил бороду и, посмотрев через окно на двор, нет ли кого постороннего, подошел к хозяйке.

— Налей-ка вторую да сама выпей.

Выпили. И в тот же миг Серафима почувствовала, как сильные руки Мясникова обхватили ее за талию.

— Закрой дверь-то на крючок, шалый, — точно простонала она и замерла в его объятиях.

Вечером Серафима сказала купцу об исчезновении Фатимы. Он только махнул рукой.

— Ну ее к лешакам. Дикая. Убежала и ладно.

В сумерках приехал Афоня. Приветливо поздоровался с богатым гостем и косо посмотрел на жену. Серафима была спокойна, всячески старалась угодить мужу и гостю. Иван Семенович пил мало, он, казалось, весь был занят какой-то думой.

— Вот что, Афанасий, дело у меня к тебе есть. Барочник мне нужен. Переезжай ко мне на юрюзанский завод. Весной и летом будешь железо отправлять на барках по Белой и Каме, зимой лежи на полатях и получай денежки. Кладу я тебе двадцать пять рублей в месяц. Дом в Юрюзани пособлю построить. Ну, там амбары и все прочее. Поправишься — вернешь деньги. Не поправишься — так живи. По рукам, что ли?

Афоня прикинул: триста рублей в год. На барках можно и свой товаришко провезти в Нижний, но для видимости поломался.

— Не знаю, что делать. Дом-то, поди, дорого обойдется. Надо с бабой посоветоваться, — ответил он как бы неохотно.

— А у тебя своей головы нет, что ли? Утре скажешь.

Мясников стал укладываться в постель.

Сидя в избе, Афоня спросил хлопотавшую возле печки Серафиму.

— Слышала, Мясников чо баял?

— Слышала, — равнодушно ответила жена и, ухватив корчагу, стала вытаскивать ее из печки.

— Ну и как? — Афоня испытующе посмотрел на Серафиму.

— Решай сам, мое дело бабье — куда иголка, туда и нитка.

Ответом жены Афоня остался доволен.

«Не шибко рвется на завод», — подумал он. Последние сомнения исчезли.

— Ладно. Поедем в Юрюзань, — прихлопнул он ладонью по столу и вышел посмотреть коней.

Оставшись одна, Серафима удовлетворенно улыбнулась.

Данилка лежал на холме, с которого хорошо был виден Катавский завод. Ему хотелось сейчас же спуститься и бежать. Отцовский дом был так близко… Но голос благоразумия взял верх, и Данилка решил дождаться темноты.

Как только сумрак окутал завод, подросток, чутко прислушиваясь, стал пробираться задами к своей избе. На стук вышла мать; узнав сына, торопливо впустила его в избу.

— Слава богу, наконец-то. Куда ты от Афони-то утек? — спросила она с укоризной. — Как сквозь землю провалился, — продолжала она. — Пришлось идти одной. Давай поешь, — заботливо сказала она и стала собирать на стол.

— А тятя где? — оглядывая избу, спросил Данилка.

— На работе, — вытаскивая горшок с горячими щами, ответила мать.

Беглец уселся за стол.

— Опять лоб не крестишь, чистый мухамет стал, — проворчала она и, нарезав хлеба, подвинула тарелку сыну. Усевшись рядом с ним, подперла подбородок рукой и с нежностью стала смотреть на сына.

Насытившись, Данилка подробно рассказал об Ахмеде и Фатиме.

— Да ведь ты мог упасть с крыши-то, а тут бы тебя собака сцапала. Давай ложись спать, — заботливо сказала мать, видя, что сына одолевает дремота.

Данилка так крепко уснул, что не слышал, как пришел отец.

В то время, когда Данилка спал, отец с матерью решали его судьбу.

— В Катаве ему оставаться нельзя. Увидят и опять пошлют на рудник, а там могут забить насмерть, — говорил отец.

— Что делать? — Федосья вопросительно посмотрела на мужа.

— Пускай поживет пока дома, а потом отправим в Юрюзань к Неофиту. Детей-то у них нет, они прошлым летом звали Данилку к себе.

Неофит был мужем старшей сестры Федосьи, Марфы, он работал на Юрюзанском заводе магазинером.

— И то правда, — обрадованно заговорила мать, — Марфа-то с охотой возьмет Данилку. Уберегет, а Неофитушка всегда был добрый к нему. Проживет денька два-три дома и отведу к сестре, — продолжала она. — Спокойнее там будет.

— Вставай, сынок, — видя, что Данилка поднял голову с подушки, сказала мать.

— Тятя пришел, — радостная улыбка озарила лицо Данилки.

— Ну, рассказывай, как бросил мать в тайге? — с суровой лаской заметил отец и привлек сына к себе.

Данилке пришлось повторить свой рассказ.

— Ладно, — выслушав сына, отец кивнул головой на стол, — садись, пей молоко. На улицу пока не показывайся. Понял? А я отдохну, — усталой походкой он направился к голбчику.

Первый день для Данилки прошел незаметно. Правда, ему хотелось повидать знакомых ребят, которые еще остались на заводе, но, помня наказ отца, за ворота не выходил. Так прошло два дня. На третьи сутки он отправился с матерью в Юрюзань. Вышли они рано утром. До окраины поселка их провожал отец. Крепко поцеловал сына и сказал на прощанье:

— Слушайся Марфу и Неофита, — оглядываясь, он понуро побрел обратно к заводу.

Данилка с матерью шли больше окольными путями, сторонясь проезжих дорог. На второй день в сумерках добрались до завода.

Марфа Матвеевна приняла их приветливо:

— Пускай живет Данилко у нас. Веселее будет. С приказчиком-то Неофит ладит. Парня сохраним.

— Давненько у нас не были, а мы уже с Марфой к вам собирались. Ишь, как вытянулся, — похлопал Неофит по плечу Данилку. — Настоящий парень стал.

— Парень-то парень, да приходится прятать его.

Федосья подробно рассказала Неофиту о Данилке.

— Значит, ты как колобок: от волка ушел, от лисы ушел, а от медведя мы как-нибудь убережем. — Неофит зажал в кулак свою бороденку и лукаво посмотрел на племянника. Данилке от слов Неофита стало на душе как-то теплее, не так пугала разлука с родителями.

Осенью Афоня с Серафимой перебрались в Юрюзань. Афоня построил дом на пригорке, недалеко от завода. Ждали на новоселье Ивана Семеновича, который должен был вернуться из Сатки. Юрюзанским заводом управлял в то время Густав Адольфович Мейер, немолодой немец, прибывший когда-то в Россию из Саксонии. Литейное дело знал назубок. Отчеты Мейер отсылал аккуратно, плавка чугуна шла своим чередом, и завод в Юрюзани работал бесперебойно. Мясников был доволен своим управляющим и в Юрюзань заглядывал редко.

К приезду Мясникова Густав Адольфович всегда тщательно готовился. И вот теперь, получив донесение, что хозяин выехал из Сатки, он заволновался. Как на грех осенним паводком прорвало плотину, и вода ушла. Завод не работал вторые сутки. Но прежде всего нужно было подобающе принять высокого гостя. Заводская просвирня Перфильевна, славившаяся в Юрюзани лучшей стряпухой, хлопотала часами у плиты, сбился с ног и Неофит, доставляя продукты к господскому столу. Густав Адольфович целыми днями находился на заводе, где работные люди приводили в порядок литейную. Подмели двор и ближайшие улицы. На дорогу, по которой должен был проехать Мясников, был выслан верховой с наказом, как только появится мясниковская тройка, гнать обратно на завод. Пономарю и всему духовенству быть наготове — при въезде хозяина бить в колокола малые и большие.

Наступал вечер. Солнце медленно уходило за горы. Тихо, не шелохнувшись, стоят могучие лиственницы. Ярко одеты в пурпур молодые осины. Постепенно теряют золотистые одежды редкие в тех краях березняки. Осенняя печаль лежит на всем. Поникли к холодной земле запоздалые цветы. Не видно ярко-зеленых буйных трав, и не так уже шумно звенят ручьи в тесных междугорьях. Сумрачно в ельнике, тоскливо человеку в густом пихтаче, сильно желание выбраться на простор полян. Дозорный беспокойно вглядывался вдоль широкой просеки, не покажется ли мясниковская тройка? Вот до его слуха долетел звон бубенцов, и, подхлестнув лошадь, он помчался к заводу.

— Едет! Едет! — размахивая плетью, дозорный остановил коня у церковной ограды и подал знак звонарю. Над Юрюзанью раздался переливчатый звон колоколов. Бешеная тройка пронеслась по церковной площади, и, сделав круг, кучер лихо остановил коней у ограды. К изумлению присутствующих, из тарантаса вылез Сенька и, блеснув на растерянного попа наглыми глазами, глупо ухмыльнулся.

— Мое вам почтеньице. Хозяина-то проглядели.

— А где же он? — поп отступил от Сеньки на паперть.

Дьячок последовал за ним.

— Иван Семенович у вас на плотине с обеда робит, а мне велел приехать к вечеру. Куда бы лошадей поставить? — деловито спросил Сенька.

Поп яростно замахал на звонаря, но тот уже наигрывал на колоколах что-то веселое.

— Да замолчи ты там, чтоб тебя трафа взяла! — крикнул он звонарю.

— А ты, варнак, ослеп, что ли? — накинулся поп на дозорного. — Не видел, что вместо хозяина чумазый едет!

Узнав, что Иван Семенович давно уже в Юрюзани и находится на плотине, изумленный Мейер всплеснул руками:

— Майн гот! Мой бог, утифительный человек!

Поспешно спустился с крыльца и мелкой рысцой, придерживая шляпу, побежал к плотине. Работа там шла полным ходом. Одни тащили тяжелые бревна на плечах, другие тесали сваи, иные везли на лошадях камень.

Среди людской сутолоки Мейер увидел Мясникова. Одетый в просторную косоворотку, плисовые шаровары, заправленные в добротные яловые сапоги, он распоряжался, зорко следя за рабочими.

— Нажимай, ребята. Справитесь к ночи, ведро водки поставлю, не справитесь — хлебайте воду, — и, увидев Мейера, пошел ему навстречу.

— Провинился я перед тобой, Густав Адольфович, все было некогда показаться тебе, — подавая грязную руку, улыбнулся Мясников.

Мейер, почувствовав на своих пальцах липкую грязь, украдкой вытер их о фалды своего длинного сюртука.

— Прошу в дом, — Мейер шаркнул ногой.

— Хорошо, хорошо, Густав Адольфович, обязательно буду. Вот только с плотиной дай закончить.

Пожав плечами, управитель ушел. К вечеру промоина была заделана.

— Ну вот, Пахомыч, — говорил Мясников плотинному, подавая ему водки, — слава богу, управились. Теперь и погулять можно.

Помолчав, Иван Семенович продолжал:

— Надо бы тебя батогами отхлестать за то, что проглядел осенний паводок, да уж ладно, первая вина прощается. — Пейте, ребята, — повернулся он к юрюзанцам. — Где Неофитко? — Мясников стал искать глазами магазинера.

— Здесь я, — Неофит вынырнул из толпы.

— Бери кружку, становись за хозяина, угощай народ и себя не забывай.

— Насчет этого не оплошаю. Мимо рта не пронесу. — Неофит принял кружку от Мясникова и скомандовал: — Подходи, православные!

Иван Семенович не спеша отправился к новому дому Афони. Завидев Мясникова, Афоня вышел вместе с женой на крыльцо и, держа в руках блюдо с хлебом-солью, низко поклонился гостю. Иван Семенович положил на поднос деньги и перевел глаза на Серафиму. Одетая в нарядный сарафан, в сафьяновых сапожках, в бархатной шашмуре на голове она была особенно хороша.

— Милости просим, — услышал он ее певучий голос и вместе с хозяевами вошел в дом.

У Афони Мясников пробыл недолго.

— Пойду к управителю на званый обед, — сказал Иван Семенович хозяину. — А новоселье мы отпразднуем, — уже весело заявил он. — Начнем завтра с утра, — и стал спускаться с крыльца.

В доме Мейера собралась вся заводская знать. С вожделением поглядывая на богато убранный стол с целой батареей бутылок, гости перекидывались редкими фразами. Унылая фигура Мейера наводила на гостей тоску, и они оживились только при входе слуги, сообщившего:

— Иван Семенович идут сюда.

Пухлая жена Мейера Эмма Францевна засуетилась: несколько раз поправляла прическу перед зеркалом, придирчивым взглядом окидывала стол, и когда в передней послышался голос Мясникова, она, изобразив радостную улыбку, поплыла ему навстречу. Гости почтительно поднялись с мест.

После двух-трех рюмок завязался оживленный разговор. Наконец послышался голос Мейера:

— Прошу, господа, к столу.

Гости чинно уселись.

— Вот что, дорогой мой, — обращаясь к хозяину, начал неторопливо Мясников, — слышал я, что плантовал ты заделать промоину за два дня. А мужики, гляди-кось, за один вечер наладили. Значит, с народом надо жить умеючи: где кнутом, а где и пряником. Вот так-то.

Иван Семенович самодовольно погладил бороду.

— Рюсский мужик загадочный натур, — осторожно заметил Мейер.

— Нет, Густав Адольфович, плохо ты знаешь русского человека, — Мясников выпил и взялся за поросенка. — Народ если захочет, гору своротить может.

Сидевшие за столом кричники одобрительно зашептались. Мейер услужливо налил гостю рюмку.

— Вот к слову, перегнал я несколько деревень на Урал. Как их привязать к заводам? Стройте дома, да не такие, как в России, курные избы, крытые соломой, а из кондового леса. Благо, его здесь немало. Правда, земля у нас холодная, но в огороде можно все растить. Теперь скажи мужику: поезжай обратно в Россию — не поедет.

— Поехали бы, да там ему не легче, — послышался чей-то спокойный голос.

Вилка, которую держал Мясников с куском поросенка, повисла в воздухе. Густав Адольфович поперхнулся рыбой и, вытащив поспешно платок, усиленно закашлял. Говор умолк, и взоры присутствующих обратились на сидевшего невозмутимо в углу стола пьяного Неофита.

— Как ты сказал, смерд? — Мясников грозно посмотрел на смельчака.

— Веселого мужику и там мало, — повторил Неофит.

— Значит, у меня плохо живется? — приближаясь на нетвердых ногах к Неофиту, спросил Мясников. И не получив ответа, четко произнес: — За такие речи на цепь посадить мало. Понял!

Тяжелая рука Мясникова опустилась на плечи Неофита. В комнате наступила гнетущая тишина. Продолжая раскачиваться, Иван Семенович угрюмо сказал:

— Твое счастье, что правду в глаза мне сказал. Мало у меня таких людей, как ты. На, выпей, — заявил он неожиданно, затем налил полный стакан вина и подал его Неофиту.

Среди присутствующих вырвался вздох облегчения.

Гроза миновала. Задвигались стулья, оживленнее зазвучали голоса и, обрадованный подобной развязкой, Мейер подал знак музыкантам. В самый разгар веселья Мясников вышел на веранду. Точно сбрасывая с плеч какую-то невидимую тяжесть, Мясников крикнул:

— Сенька!

Из комнаты выбежал подручный Мясникова.

— Плясовую.

Тряхнув кудлатой головой, подбоченившись, Сенька, притопывая ногами, прошелся по веранде.

Начал он речитативом и, неожиданно грохнув коваными сапогами об пол, закружился в бешеной пляске.

— Гуляй, ребята! Жарь вовсю! — дико завопил Мясников и, сбросив кафтан, пустился в пляс. За ним, выделывая коленца, волчком завертелся Неофит.

Веселье продолжалось до рассвета.

Заводские дела задержали Ивана Семеновича на Южном Урале до глубокой осени. Мясников все время был на колесах. И каждый раз путь его лежал через Юрюзань. Афоня в начале зимы по приказу Мясникова уехал надолго к углежогам. Дома оставалась одна Серафима. За последние два месяца она превратилась в заводскую щеголиху. Сбросила с себя косоклинный сарафан, уродовавший ее стройную фигуру, и носила платья с воланами, исчезла и темная шашмура. Ходила больше с открытой головой, как бы выставляя напоказ свои пышные косы, сложенные высокой короной.

Глядя на новые платья жены, Афоня хмурился и однажды, не выдержав, заметил сурово:

— Нарядилась, как немка. Страмота смотреть.

— А ты не смотри, — охорашиваясь перед зеркалом, ответила небрежно жена. — Не в лесу ведь живем. Люди у нас бывают. Что я, деревенщиной должна ходить?

— Серафима! — в голосе Афони прозвучала нотка угрозы. — Ты у меня не балуй. Узнаю, худо будет.

— Не стращай, не пугливая, — Серафима круто повернулась к мужу. — Хватит, пожила затворницей, — и, хлопнув сердито дверью, вышла.

Оставшись один, Афоня долго сидел в тяжелом раздумье. «Что-то Мясников повадился, к добру ли?» Утром Афоня сказал жене:

— С неделю в тайге пробуду. Ты за домом гляди.

— Ладно.

Помолчав, Афоня продолжал:

— Если тут без меня Семенович приедет, прими как следует.

— Приму, — чуть заметная усмешка промелькнула на губах Серафимы.

— Ну, я поехал.

Афоня потянул коня за повод и вышел с ним за ворота. Серафима взяла ведро и направилась к колодцу.

Занятая своими мыслями, машинально взялась за крюк колодезного журавля, стараясь зацепить им ведро. Но крюк, несмотря на все ее усилия, не поддавался.

— Тетенька, дайте я сниму, — услышала она за спиной молодой голос и, оглянувшись, увидела стоявшего с ведрами Данилку.

— О-о, да я тебя знаю, — ласково сказала она подростку. — Ведь ты из Катава? Помнишь, был у нас на кордоне с матерью?

Первая мысль Данилки была — бросить ведра и убежать.

— Что молчишь? — спросила она, видя, что подросток смущенно топчется на месте и не отвечает на ее вопрос.

— Не бойся, приказчику не скажу.

Видя добрую улыбку на лице женщины, Данилка осмелел.

— Я здесь у дяди Неофита живу.

— Ты что, с рудников убежал? — спросила Серафима.

Данилка невольно отступил от Серафимы. Чего доброго, эта тетка еще схватит за руку и поведет к приказчику. Все тогда пропало. Но глаза женщины по-прежнему смотрели на него доброжелательно.

— Скажи своему дяде, чтоб зашел ко мне. Ты знаешь, где я живу?

— Не-ет, — протянул Данилка.

— Видишь большой дом на пригорке?

— Ага. Дайте ваши ведра донесу, я ведь сильный, — предложил он и, зацепив наполненные ведра коромыслом, подобрался под него.

— А свои куда денешь?

— Не помешают.

Захватив свободной рукой пустые ведра, Данилка зашагал к дому Афони. Поднялся на крыльцо и опустил ведра.

— Заходи в дом.

Подросток не без опаски последовал за ней.

«Закроет и будешь сидеть, как зайчонок», — подумал он, с тревогой переступая порог.

— Как тебя звать? — выливая воду в кадку, спросила Серафима.

— Данилка.

— Садись, на поешь, — подавая ему шаньгу, более тепло сказала хозяйка.

— Меня ждут с водой. Я пойду.

Серафима улыбнулась.

— Скажи дяде, чтоб зашел ко мне.

— Ладно.

Данилка вышел из дома и, взяв свои ведра, направился к колодцу.

Увидев племянника, Марфа заворчала:

— Где тебя лешак носил столько времени? Самовар надо ставить, а воды нет.

Данилка рассказал Марфе о встрече с Серафимой.

— Зачем ей Неофит понадобился, не знаю, — задумчиво промолвила Марфа. — Похоже, о тебе разговор будет. Надо же было столкнуться с ней. Как бы беды какой не приключилось.

Опасения Марфы рассеялись с приходом мужа.

— Видел только что жену Афанасия-барочника. Просила Данилку к себе в услужение. Говорит, что Афанасий все время в разъездах, и одной ей в доме неловко, и со скотиной управляться тяжело. Афанасий — мужик прижимистый, — продолжал Неофит, — скоро на него не угодишь, ни в жисть бы Данилку не отдал, да соседи все с расспросами пристают, чей у вас парнишка, да откуда. Как бы не донеслось до управителя, упаси бог. Ты за Серафиму держись, — обратился Неофит к молчавшему племяннику — В доме она хозяйка! Может, через нее в люди выйдешь. Сам Мясников к ним заезжает. Только на глаза ему не лезь.

Данилке не хотелось уходить от родных, но страх, что соседи могут донести на него управителю, заставил его искать более надежное убежище.

В тот вечер неожиданно вернулся от углежогов Афоня.

Энергичный стук заставил Серафиму насторожиться, подойдя к двери, она спросила:

— Кто там?

— Открой, это я, — послышался голос Афони. Войдя в спальню жены, он подозрительно осмотрелся.

— Что так скоро?

— Нужно было, — ответил сумрачно муж и, кряхтя, стал стаскивать с себя сапоги.

— Боюсь я, Афоня, одна оставаться, — догадываясь о причине внезапного приезда мужа, заговорила спокойно Серафима, — когда тебя нет, не с кем словом перемолвиться, — жаловалась она. — Да и со скотом управляться тяжело.

— Возьми работницу, — сумрачно ответил Афоня и неприязненно посмотрел на жену. — На кордоне когда жили, скота не меньше было, однако управлялась.

— То в лесу, то на заводе. Там кроме сорок да ворон ничего не видишь, затворницей жила, пора бы и вздохнуть посвободнее. Ладно, нашелся добрый человек, вытащил нас из леса, — намекнула она на Мясникова.

— С этим добрым человеком надо нож держать за пазухой, — зло усмехнулся Афоня.

Серафима метнула на мужа яростный взгляд и тут же потупила глаза.

— Сегодня я договорилась с нашим магазинером. У него есть племянник, без дела слоняется. Думаю, взять его к себе? — Серафима выжидательно посмотрела на мужа.

— Что ж, я не супорствую, — после некоторого размышления ответил Афоня.

На следующее утро Данилка вместе с Неофитом пришел к Афоне.

— Ну вот и работника к вам привел, — здороваясь с хозяином, весело сказал Неофит и подтолкнул племянника, прошептав на ухо: — Кланяйся!

Подросток отвесил поясной поклон.

— Жидковат маленько парень, — осматривая Данилку, произнес Афоня.

— Порода такая. Зато на работе крутой, — похвалил Неофит родственника.

Договорились скоро. С Покрова до Пасхи пять рублей деньгами, харч и обутки. Данилка прикинул в уме. Приходилось около рубля в месяц. «Помощь тяте», — подумал он.

Когда Неофит ушел, Данилке стало как-то тоскливо на душе, он молча сел к окну. Вечерние тени легли на вымощенный камнем двор Афони, и от этого богатые постройки раскольника казались еще сумрачнее.

— Садись ужинать, — пригласила Серафима. — Вот твоя чашка и ложка, — ставя на стол посуду, продолжала она. — Если захочешь пить, возьми кружку, а кадка с водой в сенках стоит. Чай мы не пьем.

Данилка был целыми днями занят по хозяйству, даже сходить к Неофиту не удавалось. Серафима при муже относилась к Данилке неласково и отдыха не давала. Но как только Афоня уезжал, отношение хозяйки резко изменялось.

— Иди поешь горячих ватрушек, — однажды позвала она его к себе. — Хватит работать.

За столом спросила ласково:

— Поди, не глянется тебе жить у нас?

— А куда я больше пойду, — доедая ватрушку, ответил Данилка. — В Катав нельзя, у Неофита боязно. Буду жить у вас, пока не прогоните.

— Зачем тебя гнать? Живи, — помолчав, Серафима подвинулась ближе к Данилке. — Сегодня у меня будет гость. Прими его коня, а сам покарауль у ворот. Если увидишь, что хозяин едет, сейчас же ко мне. Понял?

Данилка утвердительно кивнул головой и вышел за ворота. Через час показался всадник. Волевое энергичное лицо с красивой бородкой, важная осанка и одежда приезжего выдавали в нем знатного гостя; бросив взгляд на сидевшего у ворот Данилку, он спросил:

— Афанасий дома?

— Нет, уехал к углежогам.

— А ты что, ихний работник?

— Ага.

— Прими лошадь, расседлывать не надо, — сказал отрывисто приезжий и, поднявшись на крыльцо, толкнул дверь.

Прошло часа два. Из состояния полудремоты Данилку вывел голос Серафимы:

— Даня, подведи коня к крыльцу, — в голосе женщины послышалась незнакомая парню нотка. Вскоре показался гость, поправив висевший с боку кистень, он ловко вскочил в седло.

Вскоре фигура всадника слилась с окружающей темнотой.

Данилка вошел в дом.

— Афанасию ничего не сказывай, — заявила Серафима подростку и, загадочно улыбнувшись, направилась в свою горенку.

В ту ночь Данилка долго ворочался на жесткой постели. Беспокоила мысль о ночном госте. А вдруг Афанасий узнает? Тогда не только хозяйке, но и ему несдобровать.

Года через два после смерти старшего Твердышева умер его брат Яков. Мясников оказался единственным хозяином восьми заводов, богатейших рудников и лесных угодий.

Соперничать с ним по выплавке чугуна и меди мог лишь Акинфий Демидов. Но тот обосновался на среднем Урале и попыток вытеснить Мясникова с южной гряды Каменного пояса не делал. Хозяин соседнего Саткинского и Златоустовского заводов Василий Мосолов не мог быть соперником, так как принадлежавшие ему рудники по сравнению с огромными залежами на Шуйде и Иркускане были невелики.

Мясников не мог выехать в Симбирск на похороны Якова. И он послал нарочного с наказом жене, чтоб после смерти шурина дом и амбары передала мужу дочери Аграфены — Петру Сергеевичу Дурасову. Сам Иван Семенович в Симбирск не торопился.

Как-то ранней весной в половодье головная барка, что шла с хозяйским железом в Нижний, наскочила на камень и утонула. Несколько человек погибло, в том числе и Афоня. Говорили, что дело тут темное. Будто бы в суматохе Афоню стукнул кистенем какой-то злодей и, бросившись с барки, поплыл к берегу. Болтали про Сеньку, которого видели накануне у причала. Пришлось отправить скитскому старцу Евлампию два воза муки и кое-что из живности на помин души раба божьего Афанасия.

Оставшись без мужа, Серафима решила окончательно прибрать к рукам стареющего Мясникова. Таиться от людей не стала.

— Хочу вольной птицей быть, — говорила она своей соседке, попадье, которая сидела у нее в гостях. Мать Феоктиста да и сама Серафима любили пображничать и разница в вере им не мешала.

— Пускай поп Василий машет кадилом в церкви, — говорила Феоктиста хозяйке, — а мы здесь платочками помашем, — и, опустив с круглых плеч кашемировую шаль, продолжала:

— Ты бы шепнула хозяину насчет моего попа, — гостья подвинулась ближе к Серафиме. — Церковь надо покрасить, а немец денег не дает, — пожаловалась она на Мейера.

— Не послушает Иван Семенович меня, — Серафима отвела лукавые глаза от раскрасневшейся Феоктисты.

— Ой, да не говори ты, — попадья игриво подтолкнула ее плечом, — захочешь, все будет по-твоему. Велишь, и немец полетит. И то прошлый раз отец Василий говорит мне: за нашу соседку я бы камилавку отдал да набедренник[3] в придачу. Скоро ли, говорит, ты мать Феоктиста умрешь? А я умирать не собираюсь и тебе попа Василия не отдам.

Феоктиста подвинула к себе стаканчик с брагой. Серафима улыбнулась задорно.

— На кой он мне ляд. Что я, моложе не найду, что ли?

— Даня, — крикнула она в соседнюю комнату, — принеси-ка нам соленой капусты.

Сидевший у окна Данилка взял со стола блюдо и вышел в сени.

— Послушный парнишка, — кивнула головой вслед Данилке Серафима, — что ни заставишь — все сделает, — продолжала она. — Управится со скотом — за книгу берется. Неофит его учит.

— А ты его к моему попу пошли. Поп-то у меня мирские книги читает, может, Данилка кое-чему у него поучится, — посоветовала Феоктиста.

— Пускай ходит — не жалко, — согласилась Серафима и, помедлив, добавила: — Платой не обижу.

Приятельницы перевели разговор на другие темы. К концу зимы Данилка уже бойко читал псалтырь и знал все четыре правила арифметики.

Знал Данилка и раскольничье письмо. Однажды Серафима подала ему толстую в кожаном переплете книгу и попросила почитать.

Данилка читал бойко.

Серафима просветленными глазами посмотрела на Юношу.

— Пока я жива, Даня, учись, может, в люди выйдешь, — сказала она проникновенно.

Как-то раз Мясников застал Данилку за чтением.

— Он что у тебя, грамотей? — кивнув головой на смутившегося Данилку, спросил Мясников Серафиму.

Та улыбнулась:

— Ученый.

— Ишь ты, ученый, — протянул удивленно гость. — Ты отдай-ка его лучше мне. Пошлю учиться. Сначала в Симбирск, потом отправлю за границу. Хватит нам на привозных-то выезжать. Надо своих людей учить для заводов и рудников.

— Нет, Иван Семенович, ты меня не уговаривай. Не отпущу парнишку, — решительно заявила Серафима. Ей не по себе стало от мысли, что Данилка уедет. Она и сама не заметила, как привязалась к нему, как он стал ей родным.

Мясников махнул рукой:

— Ладно, посмотрим, а пока пусть будет по-твоему. Собирай-ка на стол, умаялся за дорогу.

Однако судьба Данилки сложилась не так, как хотела Серафима. По дороге на завод лошадь Мясникова провалилась передней ногой в барсучью нору. От резкого толчка седок вылетел из седла и ударился о пенек.

В Юрюзань его привезли к Серафиме углежоги. Рука Мясникова распухла. Вызванный с завода лекарь обнаружил перелом, нужно было срочно отправить больного в город.

— Поеду до Уфы, а там, может, в Симбирск, — заявил Мясников Серафиме.

— Надолго? — спросила встревоженная женщина.

— Не знаю, — ответил тот, поморщившись от боли.

Чувство жалости охватило Серафиму.

— Я поеду с тобой, Иван Семенович. Незачем мне больше оставаться в Юрюзани.

— Об этом и я хотел тебе сказать, — помолчав, добавил: — Едва ли вернусь на заводы, — произнес он тихо. — Рука-то рукой, да вот сердце болеть стало. Боюсь только одного, как помру, налетят мои беспутные зятьки на заводы, порушат то, что сколачивал годами и тебя, как коршуны, заклюют.

Здоровой рукой Мясников привлек Серафиму к себе. Женщина медленно отвела его руку и прошлась по комнате. Она чувствовала двойственность своего положения в Юрюзани. Уедет Иван Семенович, каждый будет тыкать на нее пальцем — любовница Мясникова. Уйти разве в скиты? Нет, рано еще хоронить себя. Да и Данилку жалко. От Неофита помощи мало: сам подневольный. Серафима несколько раз прошлась по комнате.

Мясников, не спуская с нее глаз, ждал, что она скажет.

— Поеду, — Серафима подошла к кровати, где лежал больной Мясников. — Возьму с собой Данилку, пускай учится. Провались эта Юрюзань в тартарары, поеду с тобой хоть на край света, — произнесла она с чувством.

Сборы заняли у Серафимы два дня. Накануне отъезда она побывала в своей родной деревне, уговорила Никиту переехать с семейством в ее дом. Данилка простился с Неофитом и Марфой.

— Не забывай отца с матерью, да и нас хотя бы изредка вспоминай, — сказала ему на прощанье Марфа и, прослезившись, поцеловала племянника. Взволнован был и Неофит.

— Поезжай с богом, учись — человеком будешь.

На третий день Данилка вместе с Серафимой выехали из Юрюзани в Катав. Узнав, что сын уезжает в дальний Симбирск, мать поплакала и, благословив его, вместе с отцом поклонились Серафиме.

— Спасибо за твою заботу о Данилушке.

Наконец наши спутники прибыли в Уфу. Там их ждал уже Мясников. Закончив в уездном присутствии свои дела, он вместе с Серафимой и Данилкой через несколько дней утомительного пути оказался в Симбирске.

Серафима с Данилкой остановились на монастырском подворье. Мясников определил Данилку к отставному шахтмейстеру Шульцу, у которого учились дети крепостных, вывезенных Мясниковым с Южного Урала. Изучали латынь, горное дело и выплавку чугуна. Смышленый Данилка легко усваивал науку, и через год по совету Шульца Иван Семенович направил за границу наиболее способных учеников, в том числе и Данилку.

В жизни Серафимы произошло важное событие. Умер Мясников. Перед смертью он оставил духовное завещание, по которому все заводы, рудники и леса перешли в собственность его четырех замужних дочерей.

Не забыта была и Серафима.

На имя своего душеприказчика купца Логинова Мясников составил отдельное завещание, которое гласило:

На похоронах Ивана Семеновича Серафима шла в толпе. Когда все ушли с кладбища, она подошла к могиле, опустилась на колени и долго смотрела на маленький холмик, под которым навеки был скрыт человек, так много изменивший в ее жизни. Любила ли она его? Нет. Она пошла на грех в отместку старому мужу за погубленную молодость, из желания вырваться на волю. А настоящей любви так и не было. Да придет ли она? Ведь уже скоро тридцать лет. Тяжело вздохнув, Серафима пришла домой и занялась хозяйством. На второй день после похорон приехал Логинов, тучный, страдающий одышкой, старик. Увидев незнакомого человека, Серафима нерешительно спросила:

— Вам кого?

— Тебя, красавица, решил попроведать. Правда, как говорят, незваный гость хуже татарина, но, может, обижаться не будешь, если я посижу у тебя с полчасика, — заговорил Логинов и не спеша прошел в передний угол комнаты.

Серафима подала старику стул.

— Мм-да, — промычал тот неопределенно, — пути господни неисповедимы. — Логинов обтер клетчатым платком лысину и продолжал: — Сегодня человек жив, хлопочет о чем-то, а потом кувырк, и нет человека. Ничего ему не надо. Отправился в мир, где несть ни печали, ни воздыхания, а жизнь вечная. Одна живешь в доме-то? — неожиданно спросил он.

— Со старушкой, — ответила неохотно Серафима.

— Я не об этом, — махнул рукой гость, — родственники у тебя есть?

— Живут в Юрюзани.

— Значит, ты одна хозяйка дому? Оно и говорится, не дай бог вдоветь да гореть. — Логинов пытливо осмотрел комнату.

«Что ему нужно от меня? Ходит вокруг да около», — подумала с неприязнью Серафима о старике.

И, точно угадывая ее мысли, Логинов неторопливо вытащил из кармана сложенную бумагу и произнес с оттенком торжественности:

— Покойный Иван Семенович завещание оставил на твое имя. Письмо разумеешь?

— Нет.

— Ну, так слушай. — Одев очки на мясистый нос, Логинов стал читать последнюю волю Мясникова. Серафима перекрестилась на висевший в углу старообрядческий восьмиугольный крест.

— Не забыл перед смертью меня. Да и Даню вспомнил, — ее глаза стали влажны. — Дождаться бы только Данилушку из заморских стран, — молитвенно прошептала она.

Логинов молча спрятал завещание.

— Душеприказчиком меня Иван Семенович назначил. Перед смертью говорил, чтоб обязательно побывал у тебя. Бумагу-то мы завтра оформим, а сейчас, может, найдешь чем-нибудь попотчевать старика.

— Посиди, самовар поставлю, хотя сама чай не пью, — Серафима поднялась с места.

— Кишки им полоскать и я не люблю, — отозвался Логинов. — Может, кроме чая найдешь что-нибудь?

Серафима подала гостю большой ковш браги.

— Вот это дело. — Гость перекрестился и, не отрываясь, выпил до дня. Обтер усы и молодцевато крякнул.

— Живой о живом и думает. Гляжу я на тебя, — продолжал он уже весело, — какая краса вдовой осталась. Хочешь, я тебе женишка найду? Не стар, не молод, не холост, не женат, а одной ногой в могиле стоит.

Серафима слабо улыбнулась.

— Не собираюсь я в замуж выходить. Не к чему, — ответила она сдержанно, — на Урал поеду.

— Тэ-кс. А дом-то продавать будешь? — спросил Логинов деловито.

— Найдется хороший покупатель, продам.

— Тэ-кс, — что-то обдумывая, вновь протянул гость.

— Вот что. Покупать мне самому не с руки, потому душеприказчик, а подошлю к тебе человека. Ценой не обижу, — берясь за картуз, сказал он Серафиме и, сделав несколько неуверенных шагов по комнате, остановился перед хозяйкой.

— Ты бы лучше не уезжала из Симбирска. Здесь тебе спокойнее. Слышал я, что новый-то хозяин Юрюзанского завода Петр Сергеевич Дурасов — человек с большими причудами. К нашему делу не прилежный. Так себе, балаболка с кокардой.

— А мне он что? — Серафима передернула плечами. — Я не крепостная, вольная.

— Ну смотри, тебе виднее, а скажу одно: бесшабашные зятьки попали покойному Ивану Семеновичу. Как бы там все прахом не пошло, — старик взялся за дверную скобу. — Завтра я заеду за тобой, копию с завещания надо снять, да и печать приложить. До свидания.

Логинов вышел. Оставаться одной в Симбирске Серафиме было тяжело. Тянуло домой. «Но поживется ли в Юрюзани? Станут притеснять — уеду в Первуху. Вот только бы дождаться Данилушку. Сколько ему лет? Наверное, уже двадцатый пошел. Года через два вернется…» Какое-то странное чувство томило женщину. Только сейчас поняла: тянет ее к Данилушке, любит она его. Серафима в смятении опустилась перед распятием и страстно зашептала:

— Господи, прости меня грешную, недостойную рабу твою. Помоги совладать с собой.

Долгим тоскующим взглядом смотрела на потемневший лик Христа, но он был холоден и равнодушен.

Через несколько дней Логинов выгодно купил дом Серафимы. Сборы в Юрюзань были недолги. Она выехала из Симбирска с попутными возчиками и недели через три была в Юрюзани. Брат Никита встретил ее с радостью.

— Наконец-то дождался. Думал, совсем уж не приедешь. Да и мне в деревню пора. Староста поедом ест. Ты ведь знаешь, что мы приписные. Надо руду на завод возить, приказчик кричит: что здесь прохлаждаешься? Плетью грозил. Урок на руду дали такой, что на двух лошадях не скоро управишься, а у меня одна, — пожаловался он сестре.

— Возьми мою лошадь, — предложила Серафима. — Она мне не нужна. Привезти корму или дров — найму кого-нибудь.

Никита помедлил с ответом.

— Без коня и тебе плохо.

— Обойдусь. — Серафима махнула рукой и ласково посмотрела на брата. Как и все первушане, Никита был кряжист и на вид суров. В отличие от сестры был он медлителен и тяжкодум. Носил стеганый жилет, из-под которого виднелась цветная ситцевая рубаха с косым воротом. Стриженную под кружок голову покрывал войлочной шляпой. На ногах лапти с онучами, заправленными в домотканые холщовые штаны. Типичный таежник, Никита не водил знакомства с острыми на язык юрюзанцами и сторонился их. Бесхитростный в житейских делах, он до тонкости знал лес, его тайны и, уходя далеко в тайгу, безошибочно определял по известным ему лишь одному приметам обратный путь в свою деревню.

Зима в Юрюзани прошла для Серафимы спокойно. Правда, не было вестей от Данилушки, но она знала из разговора с Мейером, что учится он где-то в Германии и должен вернуться не раньше осени будущего года. В конце мая на завод приехал новый хозяин — Петр Сергеевич Дурасов. Получив богатое наследство, он бросил службу и вышел в отставку в чине секунд-майора. Это был высокий, с военной выправкой мужчина с нафабренными усами, пышными баками на помятом лице, с бесцветными навыкат глазами, носивший мундир нараспашку и тесные рейтузы, плотно облегавшие худые, жилистые ноги, обутые в тяжелые ботфорты. Аграфена Ивановна вышла за него замуж наперекор родительской воле.

— Мот и картежник, — узнав о новом зяте, заявил Мясников присмиревшей жене, которая, по словам Ивана Семеновича, «проворонила» Груню.

— Дурасов из хорошей дворянской семьи, — робко заметила та.

— Хошь, я тебя завтра графиней сделаю. Были бы деньги. А этот стрекулист на богатое приданое позарился. Ему Груня нипочем. А ты, квашня, что смотрела? Щелкнул шпорами офицерик, поцеловал тебе ручку и раскисла. Тьфу! — плюнул в сердцах Мясников. — Кабы знал, в скиты бы ее отправил. Но снявши голову, по волосам не плачут. Зови Аграфену в воскресенье с мужем, — закончил Иван Семенович и вышел.

Дурасов после женитьбы быстро охладел к Аграфене Ивановне и зачастил к своим друзьям по полковой службе. Встречи обычно заканчивались диким кутежом где-нибудь за Волгой. Через несколько дней, опухший от пьянства, он тайком пробирался в свою комнату, валился на диван и приказывал коротко Фролке:

— Елею!

Слуга, подставив стул, взбирался на него и тянулся к иконостасу, перед которым на медных цепочках висели три елейницы в виде парящих голубей. В спинки птиц были искусно вмонтированы чашечки для елея. Масло Дурасов давно уже вылил и наполнил их крепкой настойкой. Решился он на эту операцию по простой причине: ключи от буфета хранились у Аграфены Ивановны, а она предусмотрительно прятала их подальше.

— Итак, начнем евхаристию[4], — принимая елейницу из рук Фролки, произносил он торжественно.

— Ты не забыл, дурья голова, припев?

— Никак нет-с, — угодливо отвечал малый.

Хозяин начинал:

Фролка подхватывал:

Выпив, Дурасов тыкал пальцем на вторую елейницу.

— Изыми, — изрекал он.

Набрав в легкие воздуха, Фролка выводил:

— Третью! — командовал хозяин.

Фролка с увлечением заканчивал:

Елейница ставилась на место. Вдрызг пьяный Дурасов ложился на диван, Фролка стягивал обувь со своего господина и на цыпочках выходил из комнаты.

На утро Петр Сергеевич уже бодро входил, в комнату жены.

— Вот что, Груня, — стараясь говорить как можно мягче, обращался он к ней. — Завтра я уезжаю на заводы. Надо же мне посмотреть, что там делается.

Аграфена Ивановна вздыхала.

— Что ж, съезди, посмотри. Хозяйский глаз нужен везде. Только долго там не живи. К осени домой возвращайся. Скучно мне без тебя. Сысоича-то возьмешь? — спрашивала она озабоченно.

— Придется взять. В заводском деле, как ты знаешь, я новичок, а Сысоич пуд соли съел на этом.

Сысоич, о котором шла речь, был когда-то правой рукой покойного Мясникова. Старый приказчик до тонкости знал все заводское хозяйство. После смерти Мясникова он остался у Аграфены Ивановны и пользовался ее неограниченным доверием. Вот и сейчас, узнав, что муж едет на заводы, она долго совещалась с Сысоичем и на прощанье сказала:

— Поглядывай за моим-то. Как бы не закуролесил.

— Ходу не дам. Споткнется, поправлю, поставлю опять на место, будь спокойна, — промолвил старик.

— На тебя вся надежда, Сысоич. Дай бог тебе здоровья. Поезжай.

В Юрюзань приехали ночью. В доме Мейера засуетились. Гостю отвели лучшие комнаты. Сысоича поместили во флигеле, где жил приказчик. Весть о приезде нового хозяина быстро облетела заводской поселок.

Утром возле управительского дома собралась большая толпа. В ней были и баты из соседних деревень, приехавшие на завод с углем. Стояли они обособленно, перебрасываясь короткими фразами.

Барин еще спал. В открытом окне, положив лапы на подоконник, лежал дурасовский сеттер Игрек, равнодушно смотревший на толпу.

— Ребята, гли-кось, хозяин в окне, — раздался чей-то молодой насмешливый голос.

— Где? Где? Да ведь это собака, — разочарованно произнес второй парень.

— А какая разница? Лаяться, поди, оба умеют.

— Будет вам бухтеть, зубомои! — прикрикнул на ребят какой-то старик в кожаном фартуке, видимо, кузнец. — Вот услышит уставщик, волком взвоете.

Толпа прибывала. Пришли, закончив работу, коробщики, чугунщики и шуровщики. Явились и кричники.

Сысоич с самого раннего утра был в заводской конторе. Перебегая от стола к столу, он совал свой длинный с прожилками нос в канцелярские бумаги. Мейер вызвал к себе уставщика и дал строгий наказ — убрать мусор с заводского двора, начистить все до блеска и выдать рабочим новые рукавицы и фартуки. Густаву Адольфовичу новый хозяин особенно пришелся по душе после того, как Дурасов галантно раскланялся с его супругой и, пристукнув молодцевато каблуками, поцеловал ей руку.

— О! Это господин, — приподняв указательный палец, Мейер с важным видом покружил им в воздухе, — Он имеет великолепный сеттер. О! Это хозяин.

Фролка чистил сапоги, ожесточенно работая щетками.

— Послушай, — Мейер дотронулся до плеча слуги. — Что по утрам кушает твой хозяин, кофе он любит?

Фролка поставил сапоги в угол, посмотрел на них критическим взглядом и, видимо, довольный своей работой, хмыкнул:

— Что кушает твой хозяин? — повторил Мейер.

— А когда как придется, — бойко ответил Фролка. — Пьет кофе, когда чай, а с похмелья стакан водки и будь здоров.

Густав Адольфович вернулся к жене.

— Приготовь кофе и чай, не забудь закуски и бутылку шнапса, — распорядился он.

Завтрак прошел оживленно, Петр Сергеевич после двух-трех рюмок, не стесняясь хозяйки, принялся рассказывать сальные анекдоты. Густав Адольфович в угоду гостю похохатывал.

— Когда вы будете осматривать завод? — пользуясь временной передышкой, осторожно спросил он гостя.

— Успею, — Дурасов махнул небрежно рукой и, подойдя к окну, полюбопытствовал: — А что это народ собрался?

— Ждут вашего выхода, — ответил с усмешкой Мейер.

— Что я, архиерей, что ли? Что им от меня нужно?

Густав Адольфович пожал плечами.

— Скажите им, — Дурасов кивнул головой на площадь, — что разговаривать с ними я не намерен. Пошлите за Сысоичем, — распорядился он.

Старик явился скоро.

— Чем могу служить?

— Выйди к рабочим, поговори с ними, если будут жалобы, пускай подают в письменной форме в контору.

Мейер с довольным видом потер руки.

— Петр Сергеевич, порядок ломать не надо. Не нами он установлен, не нам его и отменять, — заметил Сысоич.

Дурасов поморщился. Но, вспомнив, какое влияние имеет Сысоич на Аграфену Ивановну, которой он в душе побаивался, спросил неохотно:

— О чем я буду говорить? Ведь они меня не поймут. К тому же я не подготовил речь. Хорошо, скажи им, что хозяин сейчас занят и будет разговаривать только после молебна, — решил он.

Сысоич вышел на крыльцо управительского дома.

— Православные! — махнул он картузом. И когда гул в толпе стих, Сысоич продолжал: — Наш хозяин хотел бы сначала помолиться о спасении ваших душ, а потом поговорить о нуждах.

— Спасала коза капусту, одни только кочерыжки остались, — звонко выкрикнул кто-то, — а нам не кочерыжки, а хлеб нужо́н.

Сысоич пошарил острыми глазами по толпе, разыскивая смельчака. Лица людей были хмуры. В их молчании старый доверенный уловил скрытую неприязнь.

— Насчет хлеба, мужики, не тужите. Будет.

— Не сули в год, давай поскорее в рот!

— Дома нечего лопать, — послышались голоса.

Толпа подвинулась ближе к крыльцу.

«Как бы не сгребли», — подумал с опаской Сысоич и юркнул за дверь. Пошумев, отдельные группы работных людей направились к церкви.

Дурасов молился и, поглядывая на иконостас, думал о предстоящей охоте.

Рядом стоял Сысоич. Его тощая фигура в долгополом кафтане, сухое, аскетическое лицо с тонкими бескровными губами, шептавшими слова молитвы, казались далекими от суетного мира. Когда кончился молебен, народ повалил к выходу на паперть, заполнил церковную ограду, ожидая выхода Дурасова.

— Посторонись, — расталкивая мужиков и баб, Сысоич энергично работал локтями, освобождая дорогу хозяину. Небрежно перекрестившись, Дурасов спустился с паперти и направился к дому управителя. Шумная толпа заводских последовала за ним. Поднявшись на высокое крыльцо, Петр Сергеевич махнул фуражкой. Толпа притихла. Из нее вышел высокий седобородый старик и, держа перед собой блюдо с хлебом, солью, не спеша поднялся на несколько ступенек.

— С благополучным прибытием, — поклонился он низко Дурасову. — Примите наш хлеб-соль. Долгих вам лет жизни и помните о наших нуждах.

Петр Сергеевич передал хлеб рядом стоявшему Сысоичу. Толпа прибывала. Теперь она уже заполнила заводскую площадь и шумела, как тайга под напором ветра.

— Мужички! — Дурасов провел рукой по усам. Шум в толпе постепенно начал затихать. — У кого есть жалобы на управителя, сдавайте в контору, но предупреждаю, что потачки я никому не дам, — раздался голос нового хозяина. — Да-с, — Дурасов дернул себя за ус. — Заводы должны работать безотказно. Да-с.

— И так робим, слава тебе господи, не разгибая спины, — сумрачно заметил стоявший возле крыльца чугунщик.

— Штрафами немец замучил!

— Порют правого и виноватого!

— Ребят на тяжелый камень шлют! — раздались нестройные выкрики из толпы.

— Значит, таперча и жаловаться некому?!

Гул толпы нарастал.

— Конной повинностью замаяли, — прогудел один из батов.

— Что требуешь? — холодные глаза Дурасова в упор посмотрели на говорившего.

— Однолошадникам невмоготу.

Петр Сергеевич повернулся к Сысоичу.

— Не понимаю, о чем он говорит?

Тот выступил на шаг вперед.

— Православные и прочие християне! — задребезжал Сысоич. — Насчет жалоб барин разберется. А теперь расходитесь с богом по домам. Обиды никому не будет.

Народ расходился медленно.

— Ему что, а ты смолу гони, уголь обжигай, руду доставляй, а где лишнего коня взять? — шагая к своим коробам, рассуждали между собой баты. Недоволен был речью хозяина и Сысоич.

«Не так надо говорить с народом, — вздыхал он у себя во флигеле. — Кого приструнь, кого похвали, а то, вишь, как ножом отрезал: «Я не для жалоб приехал». Нет, ты каждую жалобу выслушай, прими, как будто заботишься о народе, а жалобу эту самую положь подальше, чтоб глаза не мозолила. Однако на завод надо сходить. Вишь, долговязый журавей что-то наговаривает хозяину», — подумал он, заметив из окна шагавших по направлению к заводу Мейера и Дурасова. Торопливо напялив на себя кафтан, Сысоич вышел из флигеля.

Приземистое полутемное здание завода с маленькими, точно бойницы, окнами, серые стены, запах гари, жар от расплавленной чугунной массы, текущей тонкими струйками по изложницам, черные от сажи лица работных людей, тяжелый запах от сваленного в кучу доменного шлака, — все это заставило Дурасова поспешно выйти на свежий воздух.

— Хватит. В преисподней я на том свете успею побывать, а сейчас ведите домой, обедать пора, — заявил он Мейеру.

Сысоич был огорчен равнодушием хозяина к заводу. Дурасов даже не поговорил с горновым, а ведь он-то, Фрол-то Кузьмич, на все Уральские заводы славится мастерством. «Не обидно ли будет старику? — Сысоич вздохнул. — Нет, не нашей закваски человек, — подумал он про Дурасова. — Не радеет к хозяйству. Как тут не вспомнишь Ивана Семеновича. Крутой был нравом, покойник, царство ему небесное. Мало жалости имел к человеку, а где надо, подбодрит. Умел вести дело и нешуточное. Восемь заводов построил и в ход пустил, а этот, прости господи, ферт, только форсить да деньги транжирить мастер».

Вернувшись к себе во флигель, старик долго охал, и на званый обед к Мейеру не пошел. Сослался на недомогание.

Стоял конец мая. Водная гладь заводского пруда, лежавшего в котловине, казалась огромной чашей расплавленного золота, края которой обрамлялись зеленой яшмой таежных лесов. Воздух был насыщен смолистым запахом хвои, но порой к нему примешивалась гарь от заводского шлака. На улицах был слышен крик игравших в бабки ребят, тарахтение двухколесных грабарок и мерные удары молота. На завалинках, греясь на солнце, чинно беседовали о чем-то старики.

Возвращаясь с Мейером с завода, Дурасов бросил случайный взгляд на раскрытые окна дома, стоявшего на пригорке, и удивился: среди цветущей герани, придерживая рукой створку, пристально смотрела на него женщина. Пышный бюст, плавная линия плеч, гордо откинутая голова с короной темно-каштановых волос, мягкие чувственные губы, круглый с прелестной ямочкой подбородок, но главное, что поразило Дурасова, это глаза незнакомки. Огромные и нежные, с длинными ресницами, они, казалось, притягивали к себе.

Дурасов невольно остановился, но окно захлопнулось, женщина исчезла.

— Кто такая? — стараясь быть спокойным, спросил он Мейера.

— Вдова погибшего барочника. Зовут Серафимой.

— Мм-да. Пикантная бабенция, — Петр Сергеевич приосанился.

— Если вам угодно ее видеть, я скажу Эмме Францевне и она пригласит ее к себе.

— Прошу вас. Кстати, у вас сегодня званый обед.

Остаток дня Петр Сергеевич провел в прекрасном настроении. Показавшийся было с папкой бумаг Сысоич был выпровожден хозяином из комнаты.

— Нет, нет, только не сегодня, — замахал он на него руками. — Я не расположен заниматься делами. Оставим до завтра.

Сысоич попятился к дверям и исчез. Узнав от мужа о желании Дурасова видеть в числе гостей Серафиму, Эмма Францевна состроила презрительную гримасу.

— Не понимаю мужчин, — пожала она плечами, — какой интерес к простой русской бабе? Она и держать себя в обществе, наверное, не умеет.

Мейер развел руками.

— Что поделаешь, воля хозяина.

— Может быть, и ты хочешь видеть ее у себя?

— Эмма, — Густав Адольфович укоризненно посмотрел на жену. — Что за мысли?

— Знаю вашего брата, — уже зло заговорила Эмма Францевна. — Все вы готовы бегать за хорошенькой юбкой.

— Эмма, — умоляюще произнес Мейер и молитвенно сложил руки на груди. — Право, я тут ни при чем. Желание Дурасова.

— Ну, хорошо. Пошлю за ней горничную…

Серафиме за зиму надоело общество болтливой попадьи, и она решила идти к Мейерам.

«И так сижу, как мышь в крупе, света белого не вижу, — оправдывала она себя, открывая сундук. Выбрала купленное еще в Симбирске модное платье ярко-салатного цвета. Туго затянутое в талии, она поддерживалось у бедер каркасом. Пышная рюшка, облегая шею, опускалась по груди до пояса. Серафима посмотрела в зеркало и довольная вышла на улицу.

В доме управителя веселье было в полном разгаре. Приказчики, мастера и конторские служащие успели выпить по несколько рюмок и Дурасова уже не стеснялись. В большой гостиной, куда вошла Серафима, было шумно. Петр Сергеевич сидел рядом с пухлой хозяйкой и рассказывал ей симбирские новости. Увидев Серафиму, Эмма Францевна завистливым взглядом окинула ее стройную фигуру.

Серафима остановилась на пороге, разыскивая глазами хозяев.

— А, Серафима Степановна! — подвыпивший Мейер поднялся на ноги. — Царица Юрюзани, — он направился через залу к ней. — Прошу! — сделав театральный жест, Густав Адольфович повел ее к столу.

Эмма Францевна метнула на супруга яростный взгляд и, состроив улыбку, обратилась к гостье.

— Запоздали немножко, — подавая рюмку, произнесла она учтиво.

— Да, провинилась, — принимая рюмку, ответила сдержанно Серафима.

— Знакомьтесь, — хозяйка кивнула головой в сторону заводчика. — Петр Сергеевич Дурасов.

Серафима слегка наклонила красивую голову и подала руку.

Новый хозяин завода с преувеличенной любезностью произнес:

— Очень рад вас видеть. Надеюсь, господа, — обратился он к изрядно выпившим гостям, — присутствие столь интересной женщины послужит, как бы это сказать, э-э, украшением нашего общества.

«Господа» осоловело смотрели в рот хозяина, ожидая, что он скажет дальше.

— Женщина, как сказал один поэт, — это нектар в бокале золотом и счастлив тот, кто не расплескал его. Выпьем, господа! — Из речи Дурасова присутствующие поняли лишь призыв к очередной выпивке и не заставили себя ждать.

Серафима улыбнулась и заняла место за столом. Сидевший напротив нее отец Василий икнул и, взявшись за бутылку, умильно погладил ее матовое стекло. Несмотря на угрожающее шипение своей супруги, он налил вина в стакан и, перекрестившись, залпом выпил.

— Идущее в уста да не оскверняет человека. Разве еще, мать, выпить?

— Лакай, — махнула попадья безнадежно рукой и сказала Серафиме:

— Пьян отец Василий, домой звала, не идет, ну и бог с ним, пускай пьет, — попадья потянулась к пирогу.

Обед подходил к концу. Дурасов поглядывал на Серафиму, как кот на сметану. Наконец, не выдержав, крутнул лихо ус и, подвинув ближе к ней стул, наполнил две рюмки.

— За ваше здоровье.

— И за ваше, — улыбнулась ему Серафима.

— А ну-ка «Барыню»! — неожиданно гаркнул он музыкантам.

Стол был поспешно отодвинут к стене, и в образовавшийся людской круг молодцевато вошел Петр Сергеевич. Прошелся раза два и, притопнув каблуками, остановился перед Серафимой. Вскинув на какой-то миг голову, женщина выхватила из-под лифа яркий платок и плавно поплыла. Дурасов, выделывая коленца, бешено кружился возле нее. За пляской никто не заметил, как на пороге комнаты показался Сысоич. Укоризненно покачал головой и сделал попытку подойти к хозяину.

— Не мешайт! — пьяный Мейер решительно подошел к старику и, взяв его за плечи, повернул к дверям.

— Гуляйт за дверь!

— Я-то уйду, но и ты в этом доме недолго будешь хозяйничать, — зло произнес старик и, заложив руки за спину, вышел.

Утром Дурасов проснулся с головной болью. Открыл глаза и долго лежал, припоминая события вчерашнего дня.

— Фролка! Одеваться!

Закончив свой туалет, Дурасов подошел к буфету и выпил рюмку водки. «Сходить разве в сад прогуляться, а то в башке шумит после пирушки».

Петр Сергеевич спустился с крыльца и направился к заводскому саду, который, упираясь одним концом в заводские постройки, вторым уходил за Юрюзань.

В саду, на редких полянках, освещенных солнцем, поднимались буйные травы. Среди них едва были заметны дорожки. Дурасов выбрал одну из них, медленно пошел по направлению к пригорку. Он искал встречи с Серафимой. Скрытый кустарником, остановился недалеко от ее дома и стал ждать. Открылась калитка. С коромыслом на плечах, придерживая пустые ведра, показалась Серафима. Петр Сергеевич вышел из своего укрытия, и подойдя к изгороди, повертел головой по сторонам. На улице возле сада, кроме Серафимы, никого не было. Дурасов облокотился на жерди, дожидаясь, когда женщина подойдет ближе. Заметив барина, Серафима хотела вернуться обратно, но раздумала и направилась вдоль сада к колодцу.

— Здравствуйте, — услышала она голос Дурасова. Улыбнувшись, женщина ответила на приветствие.

— Как чувствуете себя? Ноги не болят от пляски? — спросил Петр Сергеевич и подбоченился.

— Нет, — лицо Серафимы зарделось румянцем. — А вы?.. — Серафима лукаво посмотрела на Дурасова. — Вы надолго к нам?

— Все зависит от вас, — ответил он многозначительно.

— От меня? — в голосе Серафимы послышалось удивление.

— Да, от вас.

— Не понимаю. Мне надо идти, — сказала она уже сухо и взялась за ведра.

Дурасов посмотрел ей вслед, затем щелкнул пальцами и зашагал к управительскому дому. Там уже дожидался Сысоич. Старик был явно расстроен. Увидев хозяина, он остановился посредине комнаты и, захватив в кулак свою реденькую бородку, уставился острыми глазами на Дурасова.

— Надо бы немца приструнить.

— А что? — спросил тот небрежно.

— Руда на исходе. А до зимы далеко. Пожалуй, не дотянем. Да и в заводских книгах не все ладно. Есть приписки и обсчет работных людей. Овес мужикам, что возят руду, числится на выдаче, а лошади его не видали. Конторские сотнями пудов его продают на сторону, да и сам Мейер тут причастен.

Сысоич выжидательно посмотрел на хозяина.

— Хорошо, разберусь, — протянул тот. — Еще что?

— Углежогам да смолокурам хлеб урезали, на рудниках ребят заторкали. Съездить бы туда?

— Хорошо, я согласен, — ответил Дурасов. — Кстати поохотимся в тайге.

По совету Сысоича выехали на двух тарантасах. В первый сели Дурасов и Мейер. Во второй — Сысоич и Фролка с хозяйским сеттером. Вызванный из Первухи. Никита примостился на кучерском сиденье. Тайга уже оделась в летний наряд, но на далеких вершинах Уреньги лежал снег. В низинах пахло багульником, прелыми травами, поднимался папоротник, и широким зонтом раскинулись медвежьи пучки. Роняла цвет черемуха. Ее лепестки, точно снежной порошей, покрыли мелкие поляны, сплошь заросшие дурмен-травой. Первый привал путники сделали недалеко от куреня.

— Тут будет лучше, — говорил Никита. — А то пауты лошадям поесть не дадут. Под дымом коням спокойнее.

— Зато нам неприятно, — поморщился Дурасов, вылезая из тарантаса. Фролка хлопотал у самовара. На скатерти появились две бутылки рейнвейна, и господа выпили. Со стороны куреня показалась небольшая группа углежогов.

Они подошли молча, разглядывая господ.

— Как, ребята, живем? — спросил их Сысоич.

— Как живем? Когда хлеб жуем, когда и осиновую кору толчем, — отозвался один из них с усмешкой.

Мейер презрительно поморщился.

— Пьяницы, — бросил он коротко Дурасову.

— Справедливо, барин, — не меняя насмешливого тона, продолжал тот же углежог. — Из худого кармана и грош валится.

Остальные углежоги переглянулись.

— Лодыри, — махнул на них рукой Мейер.

Никита поднялся с оглобли и, зло блеснув глазами на управляющего, пошел запрягать лошадей.

— Жалобы есть, ребята? — после короткого молчания спросил Сысоич углежогов.

— Одна у нас жалоба, да и та на свое брюхо: каждый день есть просит, а хлеба в обрез.

— А вы его покрепче кушаком подтяните, — заметил им небрежно Дурасов, продолжая разговаривать с Мейером.

— Барин, кушаки-то можно для другого дела припасти, пригодятся когда-нибудь, — хмуро ответил углежог. — Айда-те, ребята, поглядели на господ да на крапчатого кобеля и хватит. И тем будем сыты. На том, видно, свет стоит.

Углежоги угрюмо зашагали к лесу и скрылись за деревьями.

В рудничных ямах с утра до ночи слышались глухие удары кувалд, стук железных ломов и мерное шуршание решет, просеивающих измельченную руду. Вот, толкая перед собой тяжелую тачку по наклонной доске, выходит из ямы молодой рудокоп. Напрягая силы, он медленно идет с ней на пожог. На одном из поворотов тачка неожиданно дала крутой крен, и просеянная руда хлынула на землю. Рудокоп испуганно оглянулся. К нему не спеша, тяжелой походкой приближался Гурьян. Бывший каторжник изменился мало. Только сильнее обросло волосами плоское лицо и с еще большей злобой сверлили рысьи глаза. Держа за спиной плетку, он подошел к подростку, и показывая на тачку, хрипло спросил:

— Просыпал? Порки захотел? Собирай руду, — уже яростно выкрикнул он и устрашающе потряс плетью: — Ну!

Подросток опустился на колени и торопливо стал подбирать просыпанную руду. Резкий пинок в грудь опрокинул его навзничь, вскрикнув от боли, рудокоп затих. На руднике наступила зловещая тишина. Затем раздались одиночные звуки кирок, и глухие удары кувалд, разбивающих камень. В сырых от почвенной воды ямах, как и раньше, продолжали свой непосильный труд подростки и юноши. Над Шуйдой светило яркое солнце, освещая рудничные ямы и лежавшего возле одной из них рудокопа. Тут же валялась опрокинутая тачка. Недалеко от нее на ветке боярышника, охорашивая пестрые крылышки, сидела какая-то пичужка. Посмотрела темными бисеринками глаз на мальчика, жалобно пискнула и, напуганная стуком колес, стремительно взмыла в голубую высь.

По дороге к рудничной казарме, медленно поднимаясь в гору, один за другим двигались два тарантаса. Заметив их, Гурьян одернул рубаху, пригладил пятерней давно нечесанные волосы и поспешно направился навстречу. Из первого тарантаса, разминая затекшие от долгого сидения ноги, вышел Дурасов, за ним Мейер и, не подавая руки подошедшему Гурьяну, представил его хозяину.

— Горный надзиратель.

Сысоич ловко выпрыгнул из тарантаса и, как колобок, покатился между отвалов пустой породы к видневшимся невдалеке пожогам. Из рудничных ям показались рудокопы. Осмелев, они сбились в тесную кучу.

— Что за народ? — спросил Дурасов, показывая на ребят.

— Рудобои, — ответил Гурьян.

— Значит, рудокопы, так, так, — затакал Дурасов, не зная, о чем говорить с ними.

Толпа молчала, поглядывая исподлобья на хозяина.

Подталкивая друг друга локтями, ребята о чем-то пошептались и умолкли. Тягостное молчание прервал приход Сысоича. Старик был взволнован. Обходя рудничные ямы, он наткнулся на лежавшего подростка, который от сильного удара Гурьяна не мог подняться на ноги. Старик опустился возле него на колени и, приподняв его голову, спросил участливо:

— Кто это тебя?

— Надзиратель, — тяжело вздохнув, слабо произнес тот.

Сысоич увидел, как из-под ресниц подростка выкатилась крупная слеза и упала на рукав.

Старика охватил гнев.

«Аспид! Лютый зверь! — В Сысоиче, казалось, все клокотало. — Погоди, найду на тебя управу», — шагая обратно, думал он. Заметив молчаливо стоявшую толпу подростков, он подошел к ним вплотную.

— Так-то, ребятки, похоже, невесело вам живется?

— Какое там веселье, — ответил один из них. Осмелев, он продолжал: — Бани нет, вши заели, порют шибко.

Сысоич круто повернулся к управителю, хотел, видимо, сказать что-то резкое, но раздумал и вновь обратился к рудокопам:

— Еще какие жалобы?

— Домой на побывку не отпускают, — с упрямой решимостью заговорил тот же подросток, — с харчами плохо, а робить заставляют с утра до ночи. А ты не гляди на меня волком, — обратился он к Гурьяну. Голос юного рудокопа задрожал. — Я все сейчас господам выложу. — Кто Петруньку Кокорина до смерти запорол?! Ты. Кто Иванка Глазырина сегодня сапогом в грудь ударил? Ты. Он и сейчас лежит у тачки. Подняться на ноги не может.

— Врешь! — сжав свои огромные кулаки, Гурьян двинулся на подростка.

Сысоич с силой рванул надзирателя за рубаху:

— Не трожь, пущай парень говорит.

— Сколько ребят пропало в тайге, — продолжал взволнованно рудокоп. — Кто виноват? Ты! Можешь пороть меня до смерти, а правду я беспременно выскажу. Мне все равно на рудниках не жить! — выкрикнул он уже истерично.

Молчаливая толпа подростков всколыхнулась.

— Убрать Гурьяна!

— Убрать! — размахивая руками, с исступленными лицами рудокопы двинулись на опешившего Дурасова.

Пятясь от наседавшей на него толпы, Дурасов крикнул Фролке:

— Штуцер!

Сысоич, размахивая руками, кричал:

— Ребятушки! Детки! Образумьтесь!

В Гурьяна полетели тяжелые куски железной руды. Увертываясь от них, он побежал по склону Шуйды и скрылся в лесу.

Испуганный Фролка подал хозяину ружье.

— Стрелять не надо, — подскочил к Дурасову Сысоич. — Хуже будет. Ребятушки! — выкрикнул он во всю силу легких. — Гурьяна хозяин уберет. Расходитесь по ямам.

Толпа подростков остановилась.

— Обмана не будет? — раздался чей-то неуверенный голос.

— Нет, нет, что вы, бог с вами, идите работайте. Нельзя так, надо по-хорошему. Если есть обида на Гурьяна, поставим другого. Работу бросать нельзя.

Возбужденная толпа рудокопов медленно расходилась по выработке. Вытирая потную лысину, Сысоич влез в тарантас.

— Пошумели ребята маленько, — сказал он Дурасову со вздохом.

— Это бунт! — Петр Сергеевич сделал выразительный жест. — Я не потерплю подобных явлений.

— Их и не будет, — ответил спокойно старик, усаживаясь рядом с хозяином.

— Господи, жара-то какая. Давай, Никита, трогай, — сказал хозяин Грохотову, и оба тарантаса стали спускаться с Шуйды.

Выбрав небольшую поляну, путники решили сделать привал.

Плохое настроение Дурасова и его спутников, вызванное неприятной встречей на Шуйде, исчезло с появлением бутылок, которые Фролка расставил на скатерти.

— Господа, сейчас мы организуем маленький закусон и на охоту! — воскликнул повеселевший Петр Сергеевич.

— Мне с вами несподручно, — заявил Сысоич Петру Сергеевичу, — лучше отдохну у лесника. Потом заедете за мной. — И, облюбовав посошок, повернул на дорогу, ведущую на рудники.

Шагая к Шуйде, Сысоич думал:

«Сколько труда положено, народу загублено, и все теперь пойдет прахом, — старый слуга вздохнул. — Ну, пошумели ребята, эка беда. Как оно было, так и будет, — продолжал он размышлять. — Зачем ружьем грозить? Ты их лучше пряником помани, а где надо и кнутом огрей. Так-то».

На дороге лежали вечерние тени. С гор потянуло прохладой. Поднявшись на склон Шуйды, Сысоич долго прислушивался к ударам кирок и кувалд, которые глухо доносились из-под земли.

Россыпи кончились, тяжелее стала добыча. Пора мужиков сюда гнать. Ребята на руду хлиповаты стали».

Отдохнув, Сысоич направился к казарме.

Тени сгущались. Длинная вереница устало шагавших подростков напоминала похоронную процессию. Пропустив мимо себя ребят, Сысоич пошел в казарму. Кислый запах мокрой одежды и портянок, едкий чад от слабо мерцавших по углам плошек, грязные двухъярусные нары с кучами тряпья, мокрые, в зеленых пятнах стены, по которым ползали какие-то твари, — все это заставило Сысоича повернуть обратно к выходу. Вошел Гурьян. Не замечая в полусумраке казармы хозяйского доверенного, он шагнул к нижнему ярусу нар и, ухватив за ноги одного из подростков, рванул его к себе.

— Жаловаться на меня вздумал! — прорычал он свирепо и взмахнул плетью.

Под сводами казармы пронесся отчаянный вопль.

— Убрать меня захотели! Вот вам, вот вам, — начал он избивать подростков.

Раздались крики, плач. Слышался стук падавших тел, стоны, мольба.

Задыхаясь, Сысоич подбежал к Гурьяну и с силой ударил его палкой по голове. Тщедушное тело старика, казалось, все тряслось от гнева.

— Лютовать вздумал! — второй удар заставил Гурьяна попятиться к дверям. — Галиться над ребятами, варнак ты этакий.

Защищаясь от ударов, которые продолжал наносить ему Сысоич, Гурьян запнулся о порог и упал. Старик в сердцах еще раз стукнул его палкой и крикнул:

— Вон отсюда, чтоб духу твоего не было на Шуйде!

Гурьян тяжело поднялся и, потирая ушибленную коленку, сказал угрюмо:

— Уйти-то я уйду, только как бы пожалеть тебе об этом не пришлось.

— Вон отсюда, бродяга! — Сысоич застучал палкой об пол. — Стращать меня вздумал. Опять потянуло на мокрое дело. Знаю тебя.

Гурьян, тяжело ступая, зашагал по склону Шуйды. Через несколько минут он как бы слился с темнотой. Сысоич вернулся в казарму.

— Ребятушки, — обратился он к присмиревшим подросткам, — ложитесь спать, а завтра с богом за работу, пошлю другого надзирателя. Будет полегче. Да и родителям накажу, чтоб побывали.

Сысоич направился по дороге на кордон.

— Если хозяин станет спрашивать про меня, скажи, что заскучал, мол, старик и уехал на завод, — говорил он леснику и, взяв у него лошадь, отправился в Юрюзань.

«Кого же послать на рудники? — думал он всю дорогу. — Неофита? Правда, мужик грамотный, но характером слабоват. Не справится. Кажется, осенью из-за границы должен приехать свой штейгер? Помню, покойный Иван Семенович говорил про одного из них. Кайгородов, что ли? Его и поставим на Шуйду. Но сейчас кого-то там надо иметь. Схожу к отцу Василию. Здешний народ он хорошо знает».

Приехав в Юрюзань, Сысоич чуть отдохнул и сразу же пошел к попу. Попа он застал за самоваром. Отец Василий вышел из-за стола и, протягивая руки гостю, прогудел:

— На старости лет балуюсь чайком, садись с нами за стол, — пригласил он старика. — С моей попадьей Феоктистой, знаю, встречался, а вот вдовицу Серафимию, должно, зришь впервые, — сказал он, показывая на Грохотову.

Старик внимательно посмотрел на красавицу, о которой слышал раньше, но вида не подал.

Старик принялся за чай. Пил он сосредоточенно, обтирая лысину большим платком, лежавшим у него на коленях. Мать Феоктиста, напоив гостя чаем, вышла с Серафимой в соседнюю комнату.

— Посоветоваться к тебе пришел, — начал осторожно Сысоич и скосил глаза на открытую дверь, за которой слышались голоса женщин.

— Был я на рудниках, видел там работу, — продолжал он. — Сам знаешь, руда для завода — что хлеб для человека и святой церкви благосостояние. Чем богаче завод, тем лучше живет приход. Скажу тебе, — Сысоич ближе подвинулся к хозяину, — на руднике мне надо человека башковитого поставить. Чтоб польза была от него всем. Нет ли у тебя на примете?

— С управителем не говорил? — спросил в свою очередь отец Василий.

— Что управитель? Он только об одном думает: как бы свою мошну набить и домой укатить. Но ведь мы с тобой — русские, должны заботу иметь о заводах. А иноземцы, что им? Работают заводы — ладно, заглохли — еще лучше.

— А хозяин? — отец Василий вопросительно посмотрел на гостя.

— Хозяин? Ему только гули до погули, а там хоть трава не расти. — Сысоич помолчал. — Вот я и пришел к тебе за советом, кого послать на рудники? Хотя бы до осени. Видишь ли, какое дело… Покойный Иван Семенович отправил за границу учиться шесть человек. Все они должны вернуться к Покрову. Писали оттуда, что прилежны к наукам и будет польза от них большая железному и рудному делу.

Не замечая показавшейся в дверях Серафимы, старик продолжал:

— Хвалят шибко Данилку Кайгородова. Будто сами учителя дивятся ему, сколь он способен в науках. Берг-коллегия хотела оставить себе Кайгородова, но хозяин согласия не дал. Велел непременно выезжать в Юрюзань.

Слушая старика, Серафима прислонилась-к косяку.

Вскоре женщина ушла домой. Ей хотелось побыть одной. Она поднялась на крыльцо своего дома и, облокотившись на перила, задумалась.

— Только бы дождаться. Все отдам тебе, любимый.

Женщина изнемогала от сомнений. Она понимала: нет никакой надежды на взаимность — Даня так молод, но она ничего не могла с собой поделать. Это было единственное, ради чего стоило жить.

— Съезжу в скиты, к старцам, помолюсь, а там… — Серафима закрыла глаза, — будь что будет, — и, решительно толкнув дверь, вошла в дом.

По совету отца Василия Сысоич определил надзирателем рудников вместо Гурьяна бывшего кричного мастера Автомона Лупановича Усольцева. Славился он когда-то как лучший литейщик, но, потеряв руку на работе, жил теперь на свои маленькие сбережения. Ехать на рудники большой охоты у Автомона не было, но и сидеть без дела не хотелось.

— В рудничном деле я разбираюсь плохо, — говорил он Сысоичу, — но, может, попривыкну.

— Твое дело только смотреть, чтоб на пожоги вместо чистой руды породу не складывали, да за батами гляди. Дай им только палец, так они последнюю руку у тебя отхватят. Народ таежный, — усмехнулся Сысоич.

— Знаю, — мужики прижимистые. Дешевле рубля не буди. Но как-нибудь справлюсь, — отвечал Автомон.

Вскоре за Усольцевым потянулись на рудники оставшиеся без дела работные люди. Сысоич всячески помогал им в отъезде. Знал, что лучший железняк уходит уже далеко в землю и добывать его ребятам не под силу.

Возле старой казармы выросли новые дома и прямой улицей потянулись по склону Шуйды. В тайге вырос поселок Рудничный.

Дурасов и Мейер по-прежнему проводили все время на охоте и в заводские дела не вмешивались. Сысоич был доволен.

— Пускай себя тешат рябчиками да тетеревами. А с заводом и рудниками как-нибудь один управлюсь.

В горах вместо старой таежной избушки был построен небольшой охотничий домик. Дурасов с Мейером изредка наведывались на завод и, пополнив запасы провизии, возвращались обратно. Густав Адольфович всячески потакал хозяину в его причудах. Одно беспокоило Мейера: старый мясниковский слуга каждый день суетился то на заводе, то в конторе, вел какие-то разговоры в своем флигеле с Неофитом и барочниками. Была поднята вся заводская отчетность за последние два года, и в один из летних дней Сысоич после долгих поисков положил в карман документ, подписанный Мейером о тайной продаже большой партии железа уфимскому купцу Виденееву. Боясь «вспугнуть дичь», старик, не доверяя Дурасову, с большой осторожностью повел дело сам. Немец был настороже.

— О, это старый лис, — говорил он жене в один из своих приездов на завод. — Его нужно остерегаться. Дурасов что? Пхе! — Густав Адольфович презрительно махнул рукой. — Большой младенец.

Назначение Усольцева на рудник вывело из равновесия Мейера, и он пожаловался Дурасову:

— Сысоич начинает забывать, что на заводе есть хозяин.

Петр Сергеевич, прищурив левый глаз, долго смотрел через ружейный ствол на солнце и наконец лениво спросил:

— В чем дело?

— Старик без нашего ведома назначил на рудники нового надзирателя.

— Ну и что? Пускай занимается заводскими делами. Посмотри-ка, мне кажется, что Фролка вычистил плохо.

Мейер мысленно выругался и взял из рук Дурасова ружье.

…Под напором ветра глухо шумела тайга. Роняла листья черемуха, обнажались кустарники и поблекли травы. Сыро и холодно. В тоскливом безмолвии тайги глухо плескались о камни торопливые волны реки. Осенняя печаль лежала на всем: на могучей лиственнице, которую, точно саваном окутывал туман, на красавице пихте, на запоздалых цветах, горестно припавших к земле. Унылая, хватающая за сердце картина.

В один из таких дней Серафима увидела из окна дорожный возок, который с трудом тащила по липкой грязи пара усталых коней. Возница, лениво помахивая кнутом, безучастно смотрел по сторонам, обращаясь порой к седоку, одетому в кафтан немецкого покроя. Возок повернул в переулок, где стоял дом Неофита. Серафима поспешно протерла запотевшее окно рукой и припала к стеклу. Лошади остановились у ворот дома магазинера. Соскочив с сиденья, приезжий энергично постучал. На стук вышла Марфа и, всплеснув радостно руками, повисла на его шее. Серафима в глубоком волнении отошла от окна. Машинально подойдя к зеркалу, она поправила волосы.

«Морщины появились, — подумала горько женщина. — Чего жду, на что надеюсь, старая, глупая баба». Тяжело вздохнув, шагнула к буфету, открыла дверцы и, вынув графин с настойкой, наполнила два граненых стаканчика. Затем вяло опустилась за стол и, чокнувшись с невидимым собеседником, произнесла вслух:

— С приездом, Данилушка.

Подперев щеку рукой, долго сидела в глубокой задумчивости. «Что же, выпью пока одна за твой приезд, сокол мой ясный. Скорей бы встретиться, увидеть, какой ты теперь, как на меня взглянешь…» Серафима неуверенными шагами вновь подошла к окну, но в переулке было пусто.

День тянулся мучительно долго. Не раз подходила к окну, хотя бы издали посмотреть на Данилушку, но все напрасно. Начинался дождь. По оконному стеклу, затянутому водной пеленой, одна за другой, оставляя светлые полоски, скатывались крупные капли. Ветер шумел в голых ветвях тополя.

На сердце у Серафимы стало еще тяжелее. «Господи, за что такая мука? — Женщина упала на колени перед иконой и, сложив молитвенно руки, долго смотрела с тоской на потемневший лик старинного письма. — Спаси, сохрани, пречистая. Укрой животворящей десницей своей. — Серафима вздрагивала от глухих рыданий. — И зачем только я, несчастная, родилась на свет. О-о, господи, как тяжело…»

Потолок и стены, казалось, давили Серафиму; поднявшись на ноги, она, точно больная, вновь подошла к окну.

Вечерело. Сумрак наступающей ночи окутал землю. Дождь не переставал. Теперь он глухо барабанил по железной крыше дома, шумел в заводском саду и безжалостно хлестал о стены построек. Где-то далеко на окраине выла собака. Все это еще сильнее угнетало Серафиму. Отойдя от окна, она легла на кровать и закрыла голову подушкой.

Утром встала рано. Подоила корову, выгнала в стадо и постояла на улице в надежде встретить Марфу. Но та не показывалась. Зябко кутаясь в платок, Серафима вернулась в дом и вновь заняла место у окна. Видела, как из дома Неофита вместе с хозяином вышел Даниил. Молодое, с правильными чертами, волевое лицо, стройная фигура, казалось, притягивали к себе. Опершись плечом на оконный косяк, Серафима, не спускала глаз с приближающегося Даниила. Заметила, как он, бросив взгляд на окна ее дома, что-то сказал Неофиту. Вскоре они исчезли за углом.

«Неблагодарный», — с горечью и обидой подумала Серафима и отошла от окна.

Кайгородов расстался с Неофитом у крыльца конторы. Поднявшись на ступеньки, он окинул взглядом Юрюзань. Вот заводской пруд, где он рыбачил с ребятами. Вот сад. Как он разросся, гуще стали кустарники, не видно дорожек, по которым он бегал когда-то. Улицы с прокопченными от дыма стенами — все это давно знакомо. Вот на пригорке дом Серафимы. Толкнув дверь, Кайгородов вошел в контору. Мейер встретил его сухо. В тот день он был не в духе. Пришла весть, что на проданное когда-то тайком от наследников Мясникова железо наложили арест, а это грозило большой неприятностью. Виновником грозящей ему беды Мейер считал Сысоича. Недаром этот старикашка шныряет, как мышь, в архивах и шепчется со служащими. Просмотрев бумаги Кайгородова, Мейер процедил сквозь зубы:

— Ошшень рад. В Симбирске у Петра Сергеевича были?

— Вот его письмо, адресованное вам, — Кайгородов подал конверт с большой сургучной печатью.

Дурасов писал, что на совете наследников решено поручить поиски железных и медных руд заморскому выученику, крепостному Даниилу Кайгородову. Для пользы дела дозволить оному брать на поиски нужных ему людей по своему хотению. Приписать Кайгородова к Юрюзанскому заводу с присвоением ему звания обер-штейгера и выдать провиант: два фунта соли, пуд ржаной муки, а на платье и прочие расходы — пятнадцать рублей в месяц.

«Не жирно», — усмехнулся про себя Мейер и, посмотрев неласково на продолжавшего стоять перед ним штейгера, спросил:

— На совете наследников вы присутствовали?

— Да, я имел честь там быть, — скромно ответил Даниил.

— А мне вы доставите большую честь скорейшим выездом в тайгу, — поднимаясь со стула, заявил Мейер.

Откланявшись, Кайгородов вышел. Заметив расстроенное лицо молодого штейгера, письмоводитель, оформлявший его документы, спросил участливо:

— У Сысоича были? В боковушке он занимается, — служащий кивнул на маленькую комнатушку, — обязательно зайдите, — посоветовал он.

Старик принял Даниила с нескрываемой радостью.

— Вот и хорошо, что вернулся в свои края, — потирая зябнувшие руки, заговорил он оживленно, — своих ученых людей у нас мало. А для пользы дела они, ой-ой, как нужны. Немцам да бельгийцам что? Поднажили денежек и укатили за границу. Где остановился? — Даниил ответил.

— К родителям заезжал?

— Был.

— Стариков забывать не надо, — сказал он наставительно и подвинул Кайгородову табурет. — Давай, садись, рассказывай, чему учился.

Даниил обстоятельно рассказал о своей жизни в Германии.

— Вот бы немецкую ученость да нашу смекалку — скорее бы дело с заводами и рудниками пошло. У Мейера был? — заметив сумрачное лицо штейгера, Сысоич поднялся из-за конторки и подошел к юноше.

— Им, немцам, нелюбы русские-то грамотеи. Не по нутру. Сам должен понимать.

От Сысоича Кайгородов вышел повеселевшим.

«Нашлась хоть добрая душа здесь, в конторе, — подумал он. — И впрямь, что мне Мейер. Уеду в тайгу, буду искать руду».

Даниила потянуло на Шуйду.

«Может, из ребят кого-нибудь встречу. Может, с Ахмедом в тайге увижусь, — шагая по улице, думал он и, подойдя к дому Серафимы, в раздумье взялся за козырек фуражки. — Заглянуть разве? Зайду», — решил он и постучал в дверь.

— Данилушка! — Серафима с сияющим лицом встретила Кайгородова. — Наконец-то я тебя дождалась, — и провела гостя в комнату. Даниил огляделся. Все было знакомо. Большое овальное зеркало, старинный комод, стулья, стоявшие чинно возле стен, полукруглый стол. Портрет Мясникова в дорогой раме. Задержав на нем взгляд, Кайгородов с улыбкой произнес:

— Не забываете благодетеля.

— Висит, мне не мешает, — небрежно ответила Серафима и подумала: «Надо было убрать».

Ей показалось, что Даниил нарочно кольнул ее Мясниковым.

— Давно приехал? — стараясь замять неприятный разговор, спросила она.

— Вчера. А вы, Серафима Степановна, еще пригляднее стали.

Хозяйка довольно улыбнулась.

— Стареть начала я, Данилушка, — оглядывая мимоходом в зеркале свою статную фигуру, ответила она кокетливо и стала собирать на стол.

— Напрасно вы хлопочете, Серафима Степановна, обедать я буду у дяди. Слово Марфе дал, — заметил гость.

— Ничего, подождут. Садись за стол.

Наполнив стаканчики, она подняла один из них.

— Со свиданием.

Чокнувшись с хозяйкой, Даниил выпил. Серафима подвинула ему холодную телятину. После третьего стаканчика Даниил поднялся из-за стола.

— Домой пора.

— Никуда ты не пойдешь, — решительно заявила Серафима и, подойдя к дверям, повернула ключ и спрятала его за лиф. — Садись, — сказала она властно.

— Серафима Степановна, — Даниил опустил слегка охмелевшую голову на грудь.

— Что, Данилушка?

— Домой мне надо. Зачем закрыла дверь?

Серафима порывисто подошла к юноше, прижала к себе его голову и стала страстно его целовать. Казалось, в ней трепетала каждая жилка. Ее горячее дыхание пьянило Даниила, но он мягким, движением отстранил женщину.

— Серафима Степановна, гостем я буду завсегда, но твоим полюбовником никогда! — и, повернувшись, вышел через черный выход.

Домой Даниил вернулся пасмурный. На расспросы Марфы, обеспокоенной его видом, сослался на головную боль и, раздевшись, улегся в постель.

Утром Даниил долго плескался холодной водой из пузатого рукомойника, висевшего у крыльца, и освещенный вошел в избу. Марфа хлопотала возле печки. Неофит ушел уже на работу.

— Что, все еще голова болит? — участливо спросила она племянника, подавая полотенце.

— Садись за стол, выпей с похмелья стаканчик медоухи, может, пройдет. Где вчера был?

— У Серафимы, — неохотно ответил Даниил и опустил глаза.

Марфа сердито задвигала ухватом.

— Вот трафа, — проворчала она. Было непонятно, относилась ругань к Серафиме или к корчаге, которую Марфа с трудом вытаскивала из печи. Собрав на стол, старая женщина уселась рядом с Даниилом и, положив руку на его плечо, сказала проникновенно:

— Не ходи ты, ради бога к ней. Заманит она тебя, как русалка в омут, не выберешься, погибнешь.

Вздохнув, Марфа затеребила бахрому скатерти.

— Говорю, как сыну. Оставь ее, змею подколодную. Один ведь ты у нас. — Голос Марфы дрогнул, губы задрожали и, смахнув рукавом слезу, она продолжала уже спокойнее:

— Неофит всю ночь не спал. Ворочался, жалко ведь тебя. Старик так и подумал, что ты к этой беспутной зашел. Завлекёт она тебя, опутает.

Даниил сидел за столом, подперев рукой голову. На душе было нехорошо.

— Не пойду я больше к ней, — Даниил прихлопнул рукой по столу.

— Ну вот, — обрадованная Марфа подвинула ему ватрушки, — ешь, пока горячие. На рудниках-то не знаю, кто тебя покормит. Разве Усольцевы? Ты погляди у них девку. Хоть и двоеданка[5], а народ ее хвалит. Умница, хозяйственная такая, и родители живут, слава богу, неплохо. Смотри не прогадай. Ведь пора тебе и жениться. Пора и свое гнездо свить, — наставительно заметила Марфа. — Налить еще чайку? — видя, что племянник поднимается из-за стола, спросила она.

Даниил отказался.

— Постой-ка, что я тебе скажу. Садись, торопиться тебе некуда. — Марфа опасливо посмотрела на окна. — Бают, Пугач какой-то появился на Яике. От заводских слыхала. — Понизив голос, Марфа продолжала: — Называет себя ампиратором; народу с ним тьма-тьмущая. Казаки да башкиры толпой стекаются к нему. Да и наши заводские того и гляди переметнутся к Пугачу. Ванька Кузнецов, крепостной Твердышевых, их мутит. Еще слышала, в Белорецке поймали степного человека, пытали, зачем явился, умолчал. — Голос Марфы перешел на шепот: — Говорят, башкирский атаман правой рукой у Пугача, Салаватко какой-то и с ним Ахмед с Шуйды объявился.

Даниил обрадовался.

— Ахмед с Шуйды? Ты правду говоришь, тетя?

— За что купила, за то и продаю, — Марфа обидчиво поджала губы. Помолчав, женщина продолжала: — Слышала от добрых людей. Теперь этот Ахмед тысяцким у Пугача. Того и гляди как бы на Юрюзань не нагрянул. Наш-то управитель солдат затребовал. Разбойника Гурьяна, что Сысоич с рудников выгнал, да варнака. Сеньку, Мясниковского служку, к себе приблизил. Без них даже до ветру не ходит. Боится мужиков.

Даниил задумался. Еще когда он переезжал Волгу, то слышал, что какой-то самозванец-казак Емельян Пугачев объявил себя императором. Кайгородов большого значения слухам не придал. И вот теперь, слушая Марфу, он вспомнил свою встречу с Ахмедом и его подругой Фатимой. Встревожило появление Гурьяна на заводе. Бывший каторжник, о котором он не слышал несколько лет, стал теперь приближенным Мейера.

«Лучше уехать отсюда скорее на рудники». Даниил поспешно оделся и вышел на улицу. Утро было пасмурное. Обходя лужи, образовавшиеся от вчерашнего дождя, Кайгородов бросил беглый взгляд на окна дома Серафимы. Он увидел ее лицо, припавшее к стеклу, скорбные глаза и, опустив голову, прошел мимо.

Оформив в конторе бумаги, он зашел к Сысоичу.

— Что, руки чешутся до дела? — старик одобрительно похлопал его по плечу. — Двинемся вместе.

Часа через два они выехали из Юрюзани. Слякоть, бездорожье вымотали Сысоича и пришлось сделать остановку на кордоне. С тех пор как Даниил вместе с Ахмедом выручили Фатиму, здесь мало что изменилось. Только дом лесника казался как бы вросшим в землю, тополь, широко раскинув могучие ветви, точно жалуясь на непогоду, глухо шумел. Переночевав, путники двинулись дальше. Дорога круто пошла в гору. С трудом вытаскивая экипаж из грязи, кони шли шагом, постепенно поднимаясь на склон. Вот и Шуйда. Даниил с любопытством стал рассматривать знакомые места. Лес отступил. Там, где когда-то была опушка, торчали лишь пеньки. Начались отвалы пустой породы. Под ними лежали мощные пласты железной руды, добыча которой по-прежнему велась хищнически. Всюду виднелись разбросанные в беспорядке ямы, шурфы, глыбы кварцитов и срубленные деревья.

— Ты только посмотри, как хозяйничали, — качая головой, говорил сокрушенно Сысоич. Помолчав, старик продолжал: — В прошлом году, как приспичило с рудой, Мейер и забегал. Пришлось отрывать рабочих от завода, гнать мужиков на рудники. Получается так, — держась рукой за тарантас, который бросало из стороны в сторону, продолжал Сысоич, — пока руда идет на завод, хозяину заботы нет, как она разрабатывается. Получилась заминка, пошли в ход батоги да плети, рудокопы, дескать, виноваты, бить их нещадно. А вот сами не подумают, что ихним трудом богатство создают.

Даниил с удивлением посмотрел на Сысоича.

«Не пытает ли меня? Не похожи что-то его речи на речи хозяйского доверенного». Как бы угадывая мысли молодого штейгера, старик поднял указательный палец вверх и произнес наставительно:

— Все зиждется на работных людях, потому и заботу надо иметь о них. К примеру, запряги тощую лошадь, что она повезет? Самую малость, а на сытого коня наваливай сколь хошь. Теперь смекай, корми рабочего и требуй от него, что бог на душу положит, отсюда отечеству польза и хозяину прибыль. Так-то.

…Кони медленно стали спускаться с крутой горы. Вот и Рудничное.

При виде старой казармы, стоявшей посредине села, Даниила охватили воспоминания о безрадостных днях ранней юности. Сколько раз он вот здесь, на пороге казармы, был порот, сколько безутешных слез пролито… И вот теперь он возвращается штейгером. Из раздумья вывел голос Сысоича: «Вот и приехали». Старик, кряхтя, вылез из тарантаса и засеменил на ревматических ногах к калитке небольшого домика. На стук вышел Автомон.

— Вот тебе помощника ученого привез, — сказал Сысоич хозяину, показывая глазами на штейгера.

— Что ж, хорошо. — Ответил степенно Автомон. — Милости прошу, заходите в дом.

Пройдя через широкие сени, они оказались в просторной горнице. Навстречу им поднялась высокая полная женщина — жена Автомона. Она, отвесив по-раскольничьи поясной поклон, произнесла певуче:

— Присаживайтесь, я сейчас пойду насчет самоварчика похлопочу.

— Китайское-то зелье водится у тебя? — весело спросил Сысоич хозяина.

— Храню для гостей. Сам-то не употребляю, да и семья держится устава.

— Фрося! — послышался голос жены Автомона.

— Сейчас выйду, мама.

Из маленькой горенки вышла дочь. Поздоровалась с Сысоичем, как со старым знакомым, и, слегка зардевшись, поклонилась Кайгородову. Юноша поднял глаза на девушку. Спокойная, величавая осанка, высокий, точно выточенный из мрамора лоб, правильные черты лица, большие темно-карие глаза, густая коса, перекинутая через плечо, — все это пришлось по душе Даниилу с первого взгляда. В отличие от бойких заводских девушек Фрося казалась замкнутой, неразговорчивой. На вопросы Сысоича она отвечала односложно, бросая порой взгляды на сидевшего за столом Кайгородова. Простая обстановка комнаты, белизна стен, обилие цветов, стоявших на подоконниках, ярко вышитые рушники по бокам старинных икон, запах сушеной мяты — все это создавало уют, располагало к покою, и Даниил в семье Усольцевых почувствовал себя, как в родном доме.

Закончив чаепитие, мужчины ушли на рудники. Беспорядочность разработок, которые велись с момента открытия рудников, сказалась на выработке. Даже при беглом взгляде, на Шуйду было видно, что здесь требовалось уже проведение вскрышных работ, а это удорожало стоимость добычи руды, значит, и выплавку чугуна, что в расчеты Сысоича не входило.

— Добывайте руду «на выходах», — говорил он Автомону, — на сотни лет ее хватит не только нам, но и внукам и правнукам нашим. А сколько руды на Зяр-Кускане, сочтешь. А ты говоришь, надо пустую породу отвозить на отвалы, — повернулся Сысоич к Даниилу.

— А кто платить будет? Пускай лучше лишнюю колышку[6] руды на пожог привезут, чем платить за вывозку породы. Выгоднее хозяину. — Убеждать Сысоича в том, что рано или поздно придется убирать отвалы пустой породы, под которой похоронены миллионы пудов руды, Кайгородов считал бесполезным.

— Надо начинать разработку на Бакале, отправлять подводы с рудой на заводы без промедления. Переселить с Рудничного к месту рудника отвальщиков и бирщиков. Юрюзанские и Катавские рудокопы пускай живут в селе. Места всем хватит. Что до шматов — не баре, в шалашах проживут, — продолжал распоряжаться старик. — Тебе, Даниил, надо побывать на Буландихе, слышал, руда там есть.

— Хорошо, — ответил Кайгородов, а когда Сысоич с Автомоном повернули в село, он сказал старику: — Думаю сходить на шихан, к вечеру буду дома.

Юноша отправился в знакомый путь.

Вот и Шуйда. По-прежнему хранит она в своих недрах большое богатство — тяжелый камень, но оно, как и раньше, принадлежит заводчикам и купцам. Почему же простой народ вынужден гнуть спину в непосильном труде для небольшой кучки праздных людей? Где же справедливость? Где тот солнечный город пресветлого мужа Кампанеллы Томазо, учение которого он узнал еще в Германии? Тяжела доля крепостного на Руси. Но и немецкие крестьяне вынуждены обрабатывать свои маленькие участки земли по ночам. Там такой же гнет, как и здесь. Даниил все это видел своими глазами.

Занятый этими мыслями, юноша не заметил, как добрался до подножия шихана. Форма скалы напоминала голову исполинского человека. Выдвинутый вперед полукруглый камень был похож на козырек фуражки, а лежавшие глубоко под ним две впадины — на глаза каменного гиганта. Причудливое наслоение кварцитов напоминало губы, нос и подбородок. Даниил посмотрел на вершину скалы.

«Разве взобраться? Попробую», — решил он. И, поставив ногу на первый выступ камня, цепляясь рукой за остальные, соблюдая осторожность, медленно, шаг за шагом стал подниматься на шихан. Достигнув «козырька», встал во весь рост и огляделся. Далеко, далеко виднелся мрачный хребет Суки. Ниже лежала пасмурная тайга. Ближе виднелись отроги Шуйды, Иркускан и Буландихи.

Упираясь остроконечными вершинами в небо, неясными контурами вырисовывались великаны Южного Урала: Яман-Тау и Темир-Тау.

Даниил вернулся в дом Автомона, когда уже зажгли огни. Сысоич с хозяином обсуждали предстоящую перевозку руды в зимнее время.

— Надо тебе съездить в Первуху и Елизаветинку, — говорил старик хозяину. — Собрать сход и объявить, кто меньше двух лошадей поставит на руду — будем пороть нещадно.

— Если у мужика одна лошадь, где он возьмет вторую? — прислушиваясь к разговору, заметил Даниил.

— А нам-то что? — круто повернулся к нему Сысоич. — Пускай где хошь берут.

Не злой по натуре, он становился неузнаваемо резким, когда дело касалось интересов Аграфены Ивановны Дурасовой. Для него и Даниил был хорош прежде всего тем, что мог принести пользу хозяевам. Кайгородов это понял сейчас, хотя унизительность своего положения почувствовал значительно раньше. Еще в Симбирске, едва переступив порог хозяйского дома, ему пришлось долго ждать приема у Дурасова. Лениво взглянув на стоявшего перед ним штейгера, отставной секунд-майор бросил небрежно:

— Подожди в лакейской, мне сейчас некогда заниматься с тобой, — и, взяв со стола ломтик ветчины, подал лежавшему у его ног сеттеру.

Дня через два Кайгородов присутствовал на очередном совете наследников, Даниил стоял в конце длинного стола, но никто не предложил ему стула. Ночевал за перегородкой господской кухни, а выехал из города с попутной подводой. Да и здесь, в Юрюзани, Мейер обращался с молодым штейгером, как с подневольным человеком. Все это угнетало впечатлительного юношу, тяжелым камнем лежало на душе.

…Из воспоминаний вывел голос появившейся в горенке Фроси.

— О чем задумались? Али не нравится наше село?

Даниил поднял глаза на девушку.

— Я здесь еще подростком руду добывал, — ответил он тихо.

От старых рудокопов Фрося слышала, в каких тяжелых условиях приходилось работать ребятам, и с жалостью посмотрела на гостя. Заметив, что старики увлеклись разговором, она сказала Даниилу:

— Пошли на лавочку.

Усевшись на скамейку, молодые люди долго прислушивались к звукам гармони, игравшей где-то на окраине села. Первой начала разговор Фрося.

— Вы надолго к нам? Где вы будете работать? — допытывалась девушка. — А за границей хорошо? Я ведь не ученая. Умею только читать книги старинного письма.

— И те, наверное, раскольничьи? — слабо улыбнувшись, спросил Даниил.

— Ага. Читаю Четьи-Минеи, Иоанна Златоуста, Ефрема Сирина, — зачастила Фрося и, заметив улыбку на лице своего собеседника, весело спросила: — А вы что смеетесь? Мы ведь двоеданы. Вы мирской?

— Мирской, но жена у меня раскольница, — сдерживая смех, ответил Даниил.

— Так вы женаты? — разочарованно протянула девушка и отодвинулась от гостя. — А я думала… — не закончив, Фрося поднялась на ноги и сделала попытку шагнуть к калитке. Даниил потянул ее за душегрейку.

— Посидим еще немного.

— С мирским да еще с женатым? Ни за что! — отводя руку гостя, недовольным тоном произнесла девушка.

— Я пошутил, Фрося.

Дочь Автомона продолжала стоять, раздумывая, идти домой или посидеть еще на скамеечке.

— Не веришь? — Даниил поднялся со скамейки и, взяв ее за руку, пристально посмотрел в лицо. — Нет у меня жены. Это я просто так сказал, — вырвалось у него с беспечной улыбкой. — Хорошо мне с тобой, посидим еще немножко.

— Разве этим шутят? — серьезно сказала Фрося.

Гармонь на окраине замолкла. Показались звезды.

Где-то в горах прокричал дикий козел, и снова все стихло. Один за другим гасли огни. Потухли они и в комнатах Усольцевых. Село спало. Лишь только двое молодых людей вели свои бесконечные разговоры, им казалось обоим, что они были в долгой разлуке друг с другом и вновь встретились в эту осеннюю ночь.

Рано утром Даниила разбудил Сысоич.

— Думаю вернуться на завод. Вот тебе наказ: пока не выпал снег, съезди в тайгу на разведку камня, забей несколько шурфов и обо всем мне напиши. Жить пока будешь у Автомона. Я с ним договорился. Хотя он и пошаперился маленько, дескать, ты мирской, к тому еще молодой, а дочь на выданье, соседи, мол, осудят, — но все же уломал. С весны будем строить контору на Бакале, туда и переедешь. Буровой инструмент пошлю с завода. Давай принимайся с богом. Не обессудь, если обидел чем. Забот много, — как бы оправдывая себя, произнес он мягче и, наклонившись к уху молодого штейгера, прошептал:

— Найдешь богатую руду, волю тебе выхлопочу. Своему слову я хозяин завсегда. Прощевай.

Старик вышел. Оставшись один, Даниил долго сидел у окна в тяжелом раздумье.

«Крепостной штейгер. Человек, которого можно купить и продать. Как жить дальше? Что предпринять?» — эти вопросы долго волновали Даниила. Ничего не решив, он оделся и пошел разыскивать Автомона.

— Данко! — навстречу Кайгородову торопливо шел худой, оборванный человек.

Приглядевшись к нему внимательнее, Даниил радостно воскликнул:

— Артемка!

— Ишь ты, — довольный парень с ухмылкой протянул ему руку. — Я думал, признавать нашего брата не будешь. Хоша и ученый, а, стало быть, не забыл, как в казарме вшей кормили, теперь, поди, к немецкому кафтану они не пристанут, — оглядывая одежду Кайгородова, продолжал ухмыляться Артемка.

— Давай рассказывай, кто из наших на руднике? — спросил его живо Даниил.

— Мало. Кто в забое погиб, кто в бегах, только трое выдюжили: Варфоломейко, Оська да я. Да и теперь — день сыты, два голодны.

Даниил знал Артема, когда тот еще гонял «собаку» — тачку с рудой на пожоги. Спали на одних нарах, работали в одной четверке. Оба не раз были пороты нещадно.

— Ты что, в забое сейчас работаешь? — спросил Даниил.

— В самой мокроте, — ответил Артемка, — на Тяжелом руднике.

Об этом руднике Кайгородов слышал в Юрюзани. Мощные пласты железняка шли неглубоко, но их разработка была не из легких, на ее добычу рудокопы шли неохотно. Посылали туда неугодных надзирателю людей. К их разряду и принадлежал Артемка. Изнурительная работа на тяжелом камне, который приходилось добывать, стоя по колено в холодной почвенной воде, подорвала силы когда-то здорового парня.

Чувство жалости охватило Даниила, он сказал:

— Вот что, Артем, на днях я отправлюсь в тайгу на разведку руды, поедешь со мной?

— Отчего ж, поеду, — охотно согласился тот и, повертев носком изношенного лаптя, спросил: — Автомон отпустит?

— Я с ним договорюсь. Скажи Варфоломейке и Оське, ежели они согласны поехать, возьму с собой. Плата будет не меньше, чем на Тяжелом. Обуты, одеты будете. Потолкуйте.

— Да о чем толковать-то, — лицо Артемки повеселело. — Ребята с охотой поедут. Нам что — хоть в тайгу, хоть к Пугачу, все едино.

Даниил с опаской посмотрел по сторонам.

— Не болтай пустое, — сказал он сердито парню.

— А что я худого сказал? — насупив белесые брови, ответил Артемка. — У нас на Тяжелом только и говорят о Пугаче. Да и на заводах ребята начинают шуметь.

— Пускай шумят, а нам с тобой в тайгу собираться надо. Понял?

— Отчего не понять, понял, только зазнавак мы не любим, — кольнул своего бывшего друга Артемка.

В ответ Даниил произнес примирительно:

— Ты, Артем, не обижайся, а с Тяжелого тебя и ребят выручу. Завтра приходите к Автомону.

Простившись с парнем, Кайгородов зашагал к забоям.

Как только захлопнулась за Даниилом дверь и замерли его шаги, Серафима вяло подошла к накрытому столу и, опершись руками, постояла в раздумье, машинально налила малиновки.

Она медленными глотками выпила вино и со стуком поставила стакан на стол. Посмотрела долгим взглядом на портрет Мясникова и нетвердым шагом подошла к нему.

— Ну, Иван Семенович, все ты дал мне, а счастья нет. Сердцу тошно. Одинокая, никому не нужная. Ни любимого, ни детей… Как мне жить-то теперь, для кого? Больше надеяться не на что. Годы-то уже прошли… — Серафима поникла головой, вся ее фигура выражала скорбь. — Где найду покой. За что такая мука?

Тяжело вздохнув, женщина вернулась к столу. Подперев щеку рукой, безотчетно водила вилкой по скатерти. Взгляд ее упал на графин. Наполнив стаканчик, выпила залпом. Провела рукой по волосам и, точно обращаясь к кому-то, воскликнула страстно:

— Эх! приняла бы великую муку, только бы быть с Данилушкой вместе…

Серафима, казалось, задыхалась.

— Ушел. «Не бывать, — говорит, — Серафима Степановна, этому». Нет, будет!

Схватив в бешенстве графин, она запустила им в портрет Мясникова. Раздался звон разбитого стекла и стук упавшей рамы.

— На, получай, Иван Семенович, за Данилушку! — Подбежав, она в ярости рванула холст и, бросив в угол, в изнеможении упала на кровать. В комнате послышались глухие рыдания.

Утром она, с трудом поднявшись с постели, молча принялась за хозяйство. Подобрала остатки Мясниковского портрета и выбросила их в чулан.

День начинался пасмурный, серый. Порывы холодного ветра несли с собой дождь и снег. На улицах ни души. Поселок казался вымершим.

В полдень приехал к Серафиме Никита. Долго встряхивал в сенках мокрый зипун и не спеша вошел в кухню.

— Ну и погодка выдалась, добрый хозяин собаку на улицу не выгонит со двора, а мне вот пришлось трястись в самую мокреть, — заговорил он хмуро, здороваясь с сестрой.

— Что за притча? — спросила Серафима и, нарезав хлеба, поставила перед Никитой чашку со щами. — Поешь, с дороги-то, поди, притомился.

— Небось, притомишься, когда гонят каждый день на завод. Надо вторую лошадь покупать. А та, что отдала прошлый раз, пришлась не ко двору. — Никита горько усмехнулся. — Медведь ее задрал и шкуры не оставил. А тут приказ от управления: гнать на руду не меньше двух лошадей на каждого мужика. Не выполнишь — порка. — Никита отложил ложку. — Вот жисть наша, хоть песни пой, хоть волком вой, а пару коней представь. Одно спасение — к Пугачеву. Переехала бы ты лучше ко мне в Первуху. Да и Авдотья тебя звала, — сказал он без всякого перехода.

Серафима задумалась. Бросать дом и хозяйство ей не хотелось, но и оставаться на заводе было опасно. Чего доброго, могут припомнить ей Мясникова, тогда несдобровать.

— Денег на коня я тебе дам, а вот как самой быть, не знаю. — Серафима вздохнула. — Бросить хозяйство жалко, — призналась она брату.

— Смотри, тебе виднее. На случай чего, место у меня всегда найдется, — ответил Никита.

Погостив часа два у сестры, он стал прощаться.

— Заеду к леснику. Меринка приглядел у него. Конь добрый. Ценой, поди, сойдусь. Вчера у Автомона ночевал, — берясь за шапку, заявил он. — Постоялец у него новый заявился — Кайгородов.

— Ну и что? — Серафима потянулась к шапке Никиты и положила ее на лавку.

— Видел я его с хозяйской дочерью Ефросиньей. Ну и баская девка, — покачал головой Никита.

Сердце у Серафимы учащенно забилось. Стараясь не выдать своего волнения, она спросила как бы невзначай:

— А девушка что, на выданье?

— Самая пора. Статна и лицом пригожа, зимой как бы свадьбы не сыграли. Ну, прощай, поеду, — не заметив наступившей бледности сестры, Никита спустился с крыльца и, отвязав лошадь, вывел ее за ворота.

Дождь не переставал. Теперь он превратился в водяную пыль, которая обволакивала стены домов, пустынные улицы, заводской сад, ветви которого печально никли к земле. Проводив Никиту, Серафима опустилась на лавку. «Статна и лицом пригожа», — вспомнила она слова брата. — Уж лучше бы не знать мне этого». Серафима вскочила, как ужаленная. «Может, они воркуют сейчас, как голуби, милуются». Ей казалось, что она слышит голос Даниила, приглушенный смех Фроси. «Зимой как бы свадьбу не сыграли»… Не бывать этому!» Серафима вдруг остановилась, как бы осененная внезапной догадкой.

«Данилушка мирской, а дочь Автомона — раскольница. Надо сказать об этом Амвросию, он наставник и расстроит свадьбу. Турнет ее, разлучницу, в Уреньгинский скит», — подумала со злорадством Серафима про свою соперницу и лихорадочно стала готовиться к отъезду.

Дня через три, как только подсохла дорога, Серафима выехала в Воскресенский монастырь. Стоял он высоко в горах, на берегу безымянной речушки. Ехать пришлось долго. Кони с трудом преодолевали подъемы, спуски, спотыкались о могучие корни деревьев, возок бросало по камням из стороны в сторону. Помахивая кнутом на уставших лошадей, ямщик Елисей ворчал.

— Толкнул же лешак меня ехать в бездорожье. Что за неволя потащила тебя к старцам? — поворачивался он к своей спутнице.

— Нужно, — кутаясь в теплую шаль, сумрачно отвечала Серафима.

За последние дни она похудела, глаза стали строже и между бровей легла складка. Заезжала в Рудничное. Видела свою соперницу. Показал ее Елисей. «Баская девка у надзирателя выросла. Погляди-ка, какая краса».

Фрося в то время шла за водой и, заметив на себе горящие ненавистью глаза незнакомой женщины, торопливо уступила дорогу и сошла на обочину. С каким бы наслаждением Серафима вцепилась в эти золотистые косы, выцарапала бы ненавистные глаза.

Вернувшись к возку, она бросила отрывисто Елисею:

— Трогай!

«С характером бабочка, — подумал ямщик. — Баба да бес — один у них вес. Где он не сможет, туда ее пошлет». — Но-о-о, вы, чернолапые! — прикрикнув на лошадей, подстегнул пристяжную кнутом.

Переночевав в Сатке у знакомого раскольника, Серафима в полдень была уже у ворот Воскресенского монастыря.

— Во имя отца и сына и святого духа, — послышалось в потайное оконце.

— Аминь, — ответила приезжая.

Узнав Серафиму, привратник открыл ворота.

Основание скита положили приволжские купцы — владельцы медеплавильных и чугунолитейных заводов на Южном Урале братья Твердышевы. Помогая единоверцам, они отвели им большой участок земли со всеми угодьями, купленный за бесценок у башкир. Первые годы старцы разводили пчел, корчевали лес и ловили рыбу на озерах. Поток пострадавших за старую веру усилился, скит обрастал постройками и превратился в большую монастырскую общину. Всю черную работу старцы возложили на приписных к монастырю крестьян и послушников. Образовалась новая иерархия во главе с наставником Амвросием, негласным владыкой всего горнозаводского округа. Это был крепкий жилистый старик с лицом аскета. До фанатизма преданный уставным требованиям старой веры, он держал раскольников в ежовых рукавицах. Приволжские миллионщики уважали Амвросия за начитанность и непримиримость к малейшим попыткам подорвать устои единоверия. Часто переотправляли к нему тайком людей, гонимых за старую веру.

Монастырь богател. Высокий заплот из остроконечных кольев, массивные ворота, обитые толстым листовым железом, сторожевые башни по углам, на которых день и ночь стояла стража из послушников, придавали ему вид маленькой крепости.

Амвросий встретил Серафиму с суровой лаской.

— Вижу, немощна духом, — и, помолчав, спросил: — Что тревожит?

— Не о себе забочусь, — вздохнула притворно Серафима. — Гложет меня печаль об отроковице Ефросинье — дочери надзирателя Бакальских рудников Автомона Усольцева. Отходит она от старой веры, хочет выйти замуж за никониянина.

Гостья задела самое больное место наставника. Потрясая жилистой рукой, Амвросий крикнул гневно:

— Из корня древа исторгну ересь! — По сухому лицу старика пробежал нервный тик. Амвросий произнес сурово: — Во спасение отроковицы Ефросиньи направить оную в скит матери Евлампии на послушание. Таков перст божий.

В душе Серафимы все ликовало. Она знала — слово отца Амвросия было законом для старообрядцев.

— Там я привезла кадушку меда да две трубы холста, прими, праведный отец, — отвесив низкий поклон, Серафима вышла из просторной кельи наставника.

Через день после ее отъезда привратник пропустил крытый по-зимнему возок старца Игнатия, который вез Автомону Усольцеву наказ Амвросия отправить дочь в Уреньгинский скит на послушание.

В ноябре, незадолго до снегопада, Кайгородов собрался в тайгу на поиски медных и железных руд. Автомон согласился отпустить с ним и трех ребят с Тяжелого.

Рудокопы, узнав, что штейгер берет их в тайгу, обрадовались.

— Погуляем же мы, братцы, по тайге! — восторженно произнес более пылкий по натуре Оська.

— Немного погуляешь. Того и гляди снег скоро выпадет, — охладил его Артемка, — зимовать как бы в тайге не пришлось, — высказал он свое опасение.

— Ну и что за беда, — вмешался в разговор Варфоломейко, — будем шурфы забивать.

— Это зимой-то? — удивился Оська.

— А какое тут диво? — продолжал Варфоломейко. — Ежели промерзнет земля, раскладывай огонь, оттаяла, принимайся за кирку и лопату, пока не доберемся до руды, вся и хитрость тут. Вот жалко, с харчами туговато, — вздохнул он. — Автомон-то прижимистый, не скоро раскошелится. Похоже, самим добывать придется. Сохатого в тайге немало, да и медвежатины, может, попробуем.

— Как бы тебя самого медведь не попробовал, — отозвался Оська.

— Ничего, возьмем на рогатину, — тряхнул головой Варфоломейко.

— Пошли к Автомону! — скомандовал Артемка.

Навьючив провиант и снаряжение на одну из лошадей, они подошли к дому надзирателя. Даниил сидел в кругу семьи Автомона. Разговор шел о предстоящей поездке.

— На случай больших заносов, — говорил Автомон молодому штейгеру, — далеко в тайгу без проводника не забирайся. Упаси бог, заблудишься, и твоя заморская штука не поможет, — заметил он про компас, купленный Кайгородовым в Германии. — Побывай возле Симского завода. Руда там, говорят, богатая. Если погода наладится, повернешь на Катавский, да насчет меди разузнай. К рождеству возвращайся обратно. Ну, в добрый час, — сказал он, увидав в окно спутников Кайгородова.

Пока родители Фроси укладывали продукты в дорожный мешок, Даниил, уловив минутку, шепнул девушке:

— Буду ждать тебя на развилке за Рудничным.

— Ладно, приду, — чуть слышно ответила Фрося.

— Вот и мы явились, — произнес с порога Артемка.

Простившись с семьей Усольцевых, Кайгородов спустился с крыльца и вскочил на лошадь. Небольшая группа всадников повернула в переулок и направилась по дороге к таежному селу Меседе. Выехав за околицу, там, где расходятся дороги, Даниил сказал Артемке:

— Езжайте, я скоро вас догоню.

Парень молча ухмыльнулся и потянул своего коня за повод. Варфоломейко с Оськой понимающе переглянулись и зашагали вперед.

Даниил остановил коня и, привязав его к дереву, окинул взором горы.

Если бы не хозяйская воля, никогда бы он не уехал из Рудничного. Как хорошо было коротать вдвоем с Фросей осенние вечера. Холодный ветер шумит за окном, а в ее светелке все дышит уютом.

Склонившись над шитьем, девушка вышивает какие-то причудливые цветы. За тонкой перегородкой мирно похрапывают старики, печка пышет жаром, пахнет сушеными травами, Даниил рассказывает Фросе о чужедальних странах. Девушка задумывается и мечтательно смотрит на огонь. Вот она опустила голову над шитьем, и снова мелькает игла в ее проворных руках.

Ветер усиливается. Воет в трубе и точно хочет ворваться в дом. Темная ночь. Но как светло и радостно на душе у обоих. Порой соприкасаются их руки, и они подолгу не могут отнять их друг от друга. Всю бы ночь до утра без слов смотрел в ее лучистые глаза.

…Из густой ели выпорхнула какая-то птичка. Уселась на ветку соседнего дерева, почистила крылышки и, вспорхнув, исчезла. Чувство тревоги охватило юношу.

«Не случилось ли что с Фросей? Почему ее нет?» Минуты ожидания, казалось, тянулись мучительно долго. Наконец на дороге показалась торопливо идущая девушка, его лицо просветлело.

— Все ждала, когда тятенька уйдет на рудник, — сказала она, — и, оглянувшись, промолвила тихо: — Пойдем за деревья, на поляну, а то как бы не увидел кто.

Молодые люди прошли через заросли густого пихтача и оказались на небольшой поляне, окруженной лесом.

— Я матери сказала, что иду к тебе, — помолчав, девушка добавила в смущении: — Я не таюсь от нее.

— А отец?

— Он не знает.

— А узнает — не обрадуется. Я ведь крепостной, — с оттенком горечи произнес он, — подневольный человек, такой же, как Артемка и Оська.

Это так ошеломило Фросю, что она не нашлась что ответить. Как-то не верилось, что ее Даниил — крепостной, что может стоять наравне с рудничными парнями.

Ее пальцы торопливо затеребили бахрому платка.

Вдруг пальцы Фроси остановили свой стремительный бег, и она подняла голову. В ее глазах было столько любви и преданности, что Даниил без единого слова обнял девушку. Их губы слились в поцелуе.

Первой пришла в себя Фрося. Отвернувшись, она расстегнула кофточку и сняла с шеи осьмиугольный кипарисовый крестик, одела его на шею Даниила.

— Да хранит тебя бог, — произнесла она дрогнувшим голосом.

Отряды Пугачева проникли на заводы и рудники Южного Урала. Один из ближайших сподвижников Пугачева, атаман Кузнецов с небольшим отрядом казаков подошел к Сатке. К нему примкнули работные люди и приписные к заводам крестьяне. Завладев Саткой, Кузнецов двинулся на Златоуст и там утвердил власть Пугачева. Исетской провинции, центром которой был Челябинск, стала угрожать опасность нападения пугачевцев. Перепуганный воевода — статский советник Веревкин — писал генералу де-Колонгу о событиях в Сатке и Златоусте:

Встревоженный событиями в горах, воевода заперся в Челябинской крепости, со страхом ожидая прихода Пугачева.

Между тем один из передовых отрядов атамана Кузнецова, двигаясь на Белорецк, наткнулся в тайге на небольшую группу людей. Были они оборваны, худы и от усталости еле держались на ногах.

— Куда путь держите? — останавливая коня, спросил ехавший впереди отряда казак.

— В Рудничное, — ответил один из них, пряча озябшие руки в рваный полушубок.

— Кто такие?

— Рудознатцы.

Казак подозрительно оглядел всю группу и остановил свой взгляд на говорившем.

— Не знаем, как и доберемся до дома, — продолжал тот. — Ушли в тайгу с осени, попали нам залежи медной и железной руды немалые, а тут, как на грех, зима застала, провиант весь вышел.

— А как без коней в тайге очутились? — допытывался бородач.

— Были две лошади, одна при переправе через речку утонула, вторую пришлось забить на мясо.

— А это что такое? — Заметив торчащий из кармана рудознатца футляр, казак нагнулся с седла и протянул руку. — Дай-ка сюда, что за штука? — открывая незнакомую вещь, спросил он.

Подъехавшие ближе казаки с любопытством стали рассматривать круглый металлический предмет.

— Во, ребята. Проводник, так проводник, — покачал головой пугачевец. — Есть не просит, а дорогу показывает. — Ты что, ученый, что ли? — казак в упор посмотрел на хозяина компаса.

— Учился за границей.

— Ишь ты, — в удивлении протянул тот, — поди, по-немецки маракуешь?

— Знаю.

Казаки переглянулись.

— Надо его к Степану Ивановичу отправить. Да за одно и этих шкилетов, — показал он рукой на остальных рудознатцев.

— Давно не ели, ребята?

— Известно — брюхо болит, на краюху глядит, — отозвался с усмешкой один из них.

— Как тебя зовут? — продолжал расспрашивать старший из казаков.

— Зовут зовутком, величают обутком, а кличут Артемкой.

— Востер больно на язык, — сердито заговорил бородач. — Садитесь на коней, — распорядился он.

Через час они оказались в селе Меседе, где была временная квартира атамана Кузнецова. Среднего роста, коренастый, с черной в колечках бородой, с неспокойными темно-карими глазами, подвижный, он был энергичным предводителем «Всего российского и азиатского войска императора Петра Третьего».

Рядовой казак из станицы Табынской — Иван Степанович Кузнецов обладал незаурядными способностями организатора и военачальника. Он неожиданно появлялся на заводах с кучкой своих людей и, разгоняя стражу, собирал народ на площадь и, объявив манифест Пугачева, приводил к присяге. Так было в Сатке, Златоусте и на других заводах и рудниках Южного Урала.

Не менее важную роль в пугачевщине сыграл и Григорий Туманов, бывший крепостной Твердышевых. Он пользовался большим авторитетом у работных людей и приписных крестьян. Зная хорошо башкирский язык, Туманов являлся как бы связующим звеном между отрядами казаков и башкир.

В тот день, когда четырех рудознатцев, найденных в тайге, привезли в Меседу, Григорий Туманов был там, обсуждая вместе с Кузнецовым план дальнейших операций против генерала Мансурова. В конце совещания, на котором присутствовали командиры казачьих и башкирских отрядов, неожиданно вошел казак и, шепнув что-то Кузнецову, стал у дверей.

— Позови, — распорядился Иван Степанович и повернулся к Туманову.

— Ученый рудознатец нашим отрядом взят в тайге, думаю допросить.

Григорий согласился:

— Послушаем.

Двое казаков ввели в избу штейгера. Покрутив черный ус, Кузнецов внимательно посмотрел на рудознатца.

— Чей будешь?

— Крепостной дворянина Дурасова, штейгер Кайгородов, — ответил Даниил.

— Для пользы отечества рудное дело ведешь аль по корысти хозяйской?

— Хочу видеть Россию мочной, как и прочие державы.

Ответ Кузнецову понравился, и он спросил уже мягче:

— Где учился?

— В Германии.

— Язык той страны ведаешь?

— Знаю.

Иван Степанович переглянулся с Тумановым. Тот понимающе кивнул головой.

— А грамоту сию разумеешь? — вытащив из-за пазухи какую-то бумагу, он передал ее Кайгородову.

Даниил прочел письмо.

— Генерал Скалон пишет де-Колонгу, что ввиду перехвата мятежниками…

— Стой! — Кузнецов грохнул кулаком по столу. — Как ты сказал? — спросил он грозно.

— Не я сказал, а генерал Скалон.

— Ладно, читай дальше.

— …ввиду перехвата его донесений, он просит де-Колонга писать в будущем распоряжения на немецком языке, — пересказал Даниил содержание бумаги.

— Присягу на верность императору готов принять?

Кайгородов молчал, обдумывая ответ. Лицо Кузнецова было сурово. Нахмурив брови, сидел Григорий Туманов.

Перед мысленным взором Кайгородова промелькнула картина каторжного труда на рудниках, побег, встреча с Ахмедом, жизнь в Германии и барское пренебрежение к нему со стороны заводчиков. После недолгого размышления молодой штейгер решительно ответил:

— Дорога моя с народом.

Довольный Кузнецов погладил бороду.

Сидевший в углу за спиной Туманова рослый башкир, не спускавший внимательных глаз с Кайгородова, подошел к нему и, широко улыбаясь, сказал:

— Друк! Данилка!

— Ахмед! — Друзья обнялись.

— Иван Степаныш, — повернулся Ахмед к Кузнецову, — отпускай Данилка, моя мало-мало калякать надо. Шибка нада. Не отдашь, сам ташшим, — улыбнулся он.

— Ладно. Идите, — согласился Кузнецов и добавил добродушно: — С голодухи-то мяса ему много не давай.

— Якши.

Друзья вышли.

Разговор с остальными рудознатцами был короток. Парни охотно согласились вступить в армию Пугачева, не щадя живота, биться против заводчиков.

Глухое село Меседа в те дни было похоже на военный лагерь. Всюду горели костры, сновали пешие и конные, порой слышалась размеренная речь батов, гортанные голоса башкир, торопливый говор заводских людей.

Кайгородов с Ахмедом направились к окраине, где стояли дозоры и, повернув в переулок, остановились у крайней избы.

— Маленько ашаем, потом толмачим, — открывая дверь, сказал Ахмед.

Запах кислых овчин и сырого мяса ударил в нос Даниилу. Он огляделся. Посредине избы, на полу, возле большого чугунного котла, стоявшего на треноге, сидели воины Ахмеда. Они с аппетитом ели только что сваренную конину. При входе Ахмеда с Кайгородовым воины почтительно расступились, пропуская их в передний угол. Сказав что-то одному из них, Ахмед уселся со своим гостем за стол. Даниил продолжал рассматривать избу. На большой печи, свесив босые ноги и насупив седые брови, сидел дряхлый дед. Его пожелтевшая от времени борода, тусклые глаза и вся сгорбленная нуждой фигура выражала полное безразличие к окружающему.

Кайгородов перевел взгляд на полати. С них выглядывали две детские головки — мальчика и девочки. Поглядывая с любопытством, смешанным со страхом, на башкир, они о чем-то доверительно шептались. Возле опечка стояла молодая женщина. Хозяина в избе не было.

— Ушел еще с осени на Яик к Пугачу, — объяснила она потом.

На столе появилась баранина и кувшин бузы.

— Маленько пьем, потом ашаем, — наливая из кувшина, произнес довольным тоном Ахмед и подвинул чашку своему другу.

Давно уже спали дети, в мертвецкий сон погрузились воины, а Ахмед все еще продолжал рассказывать о своих скитаниях с Фатимой по тайге. Жила она теперь с сыном в деревне Текеево.

— Малайка есть, шибко хорош. Лошадь хватал, без узды скакал, большой стал, джигит, — лицо Ахмеда при воспоминании о сыне озарилась улыбкой.

— А ты к Пугачеву добровольно перешел? — спросил Даниил.

— Наш деревня вся пошел. Старый отец Салавата Юлай Азналин на коня садился, народ звал за добрый сарь воевать. Башкур шибко жил плохо, — Ахмед прищелкнул языком и сокрушенно покачал головой, — ай-ай-ай. Кто хозяин тайги был? Ванька Мясник, сдох собака! — приятель Даниила энергично рассек воздух рукой.

Успокоившись, Ахмед продолжал:

— Добрый тархан, мулла, маленько терпим. Худой тархан, речка бросам, жадный мулла бросам, русский князь арканом ташшим. Хороший сарь — помогай маленько.

Кайгородов горько улыбнулся:

— Все они одинаковы, Ахмед.

— Латна, Данилка, скажи, что надо? Все даем, нада — башка свой кладем.

— Твоя голова, Ахмед, еще понадобится, — сдерживая улыбку, заговорил Кайгородов. — А вот только на руднике у меня невеста есть. Повидать охота.

— Двадцать башкур даем. Камал тебе даем, у-у-у, джигит, — похвалил он своего сотника. — Девка воруем, русский мулла венчаем, потом маленько гулям, а тапир айда спать.

Даниил улегся и уснул крепким сном. Ахмед укрыл его своим бешметом и, сотворив намаз, начал укладываться на ночлег. Лучина догорела, изба погрузилась во мрак.

Кайгородов проснулся от того, что кто-то его энергично тряс за плечо. Открыв глаза, он увидел стоявшего перед ним Ахмеда.

— Вставай, башкур на конях.

Выпив наскоро кружку молока, Даниил вышел из избы. Во дворе стояло несколько оседланных лошадей и возле каждой находился в полном вооружении воин.

Из группы башкир отделился небольшого роста круглый, как шар, человек и с быстротой, которой не ожидал от него Кайгородов, подошел к Ахмеду. Это был Камал. Тут только разглядел его Даниил ближе. Скуластое лицо маленькие, сверкавшие, как угли, раскосые глаза, короткая мускулистая шея, широчайшие плечи. Весь облик сотника пришелся по душе Кайгородову. «С этим богатырем, пожалуй, нигде не пропадешь», — подумал он. Ахмед заговорил с Камалом, показывая порой на Кайгородова. Затем он повернулся к Даниилу.

— Моя сказал, Данилка большой друк, выручал Ахмеда. Тапир охраняйт, как глаз. Все делаем. Якши. — Ахмед протянул Даниилу руки. — Вези свой девка наш улус, свадьбу играм.

— А как Кузнецов? — садясь на лошадь, спросил Кайгородов.

— Иван-та Степаныш моя утром калякал.

— Гулям Шуйда, твой девка баранчим[7], у Фатима прячем, потом Иван Степаныш едем, маленько воевал, потом девка русский мечеть ташшим, кумыс пьем, латна?

— Хорошо, — уже весело ответил Даниил и тронул коня поводьями. Всадники во главе с Камалом последовали за ним.

Чем ближе Кайгородов подъезжал к Рудничному, тем беспокойнее становилось на душе. Обозы, что шли обычно в это время с рудой на заводы, навстречу не попадались. Шурфы занесло снегом, и они напоминали волчьи ямы. Ветер наметал возле пожогов огромные сугробы. В Рудничном стояла тишина, прерываемая лишь жалобным мычанием голодной скотины. Большинство рудокопов ушло в отряды Пугачева. Дома оставались лишь старики, женщины и дети.

С затаенной тревогой оглядывал Даниил пустынные улицы села. Вот и домик надзирателя. Но следов человека возле него не видно. К воротам намело кучи снега, калитка висела на одной петле и, раскачиваясь от ветра, жалобно скрипела. Тоскливое чувство охватило Даниила, когда он зашел в опустевшие комнаты. Разбросанная по полу домашняя утварь, черепки посуды, раскрытый сундук — все напоминало о поспешном бегстве хозяев. Даниил прошел в светелку Фроси. Обвел глазами отсыревшие стены, затянутые морозным узором окна и увядшие цветы. Заметив на полу остатки вышивки, бережно их поднял и положил на подоконник. Фрося исчезла. Понурив голову, он вышел из домика и направился к соседней избе. Хозяева были дома.

— Помню, по первопутку приезжал к Автомону старец Игнатий из Воскресенского монастыря, — говорил осунувшемуся за эти часы Даниилу старый рудокоп, хозяин избы. — На другой день после его приезда Автомон запряг лошадь и выехал с дочерью на Саткинскую дорогу. Куда увез, не знаем. А сам, как началась заваруха, собрал пожитки и вместе с женой ночью скрылся из села.

— Куда?

— Кто его знает, — развел руками хозяин, — то ли в Юрюзань, то ли в Катав, судить не буду, не сказался нам. Наши ребята, когда взбунтовались, нагрянули к надзирателю, а его и след простыл. Шибко народ обозлен. Двух бирщиков в штольню бросили. И-и-и, что было, — покачал он головой, — чисто ошалели.

Простившись с хозяином, Кайгородов вышел из избы. Подойдя к ожидавшему на улице Камалу, Даниил сказал:

— Давай в Воскресенский монастырь.

— Латна, бачка, едем, — вскочив в седло, Камал подал команду своему отряду: — Алга!

Десятка два конников, оставляя за собой снежную пыль, помчались из Рудничного к Сатке.

Всю дорогу он думал: зачем приезжал старец Игнатий к Автомону, почему Фросю после этого увезли, в монастыре ли она?

Терзаемый мыслями о девушке, Даниил гнал коня без передышки. За ним, не отставая, мчался конный отряд башкир. Лучи зимнего солнца блестели на ледяной глади заводского пруда.

Скоро Сатка. Видны уже трубы и корпуса железоделательного завода. Короткий отдых, и всадники стали подниматься на небольшую возвышенность. Проехали свежевырытые окопы пугачевцев, бравших Сатку, и, перевалив копань, оказались у стен монастыря.

Напуганный появлением вооруженных башкир, настоятель Амвросий вместе со старцами, прислужниками укрылся за крепким частоколом и, несмотря на энергичный стук приезжих, ворот не открывал. Часть конников направилась в объезд монастыря, остальные спешились. На угловых башнях зашевелились люди. Подъехав к одной из них, Даниил приподнялся на стременах и крикнул зычно:

— Открывай ворота!

— С миром ли прибыли? — послышался в ответ старческий голос.

— Давай наставника!

— Что за нужда? — продолжал допытываться старец и, наклонившись к уху стоявшего рядом с ним молодого прислужника, шепнул:

— Сбегай к Амвросию, он в келье Евлампии.

Накануне того дня, когда пугачевцы заняли Сатку, перепуганная мать Евлампия, распустив скитниц по соседним деревням, выехала с Фросей из Уреньги и укрылась вместе с ней в монастыре.

— Защиты приехала к тебе искать, — сказала она Амвросию со слезами на глазах. — Боюсь оставаться в Уреньге, неровен час, нагрянут охальники на скит, перепугают насмерть дочерей христовых.

Амвросий, зажав седую бороду в кулак, сосредоточенно думал о чем-то.

— А это кто с тобой, — кивнул он на стоящую рядом со старухой молодую девушку.

— Ефросинья, дочь Автомона Усольцева, надзирателя Бакальских рудников. Тобой послана на послушание.

Посмотрев сурово на девушку, он спросил Евлампию:

— Сполняет ли положенные ей по уставу поклоны и молитвы?

— Покорна, — угодливо ответила уреньгинская скитница.

— Претерпивый до конца да спасется. — Указательный палец Амвросия уставился на Фросю. — Люди пребывали во грехе, и, приняв благодать господню, удалились от мира сего, яки наш приснопамятный молчальник Досифей. Отныне сия отроковица будет жить в его келье.

Мать Евлампия вздрогнула. Келья знаменитого скитника Досифея находилась в глубоком подземелье монастыря, доступ в который имели лишь двое — Амвросий и глухонемой прислужник Дормидон.

Длинные мрачные коридоры имели несколько ходов, и в их лабиринте легко можно было заблудиться. Келья покойного Досифея помещалась в северной части подземелья с потайным выходом в тайгу. Дав обет молчания, старец Досифей прожил под землей шесть лет, не видя дневного света. Пищу и елей для лампады ему доставлял Дормидон. Обычно он ставил все это у дверей кельи и, постучав, уходил.

Исхудавшая от бесконечных постов и молитв, девушка покорно спустилась в подземелье с Дормидоном и устало побрела за ним. Освещая путь факелом, глухонемой сочувственно что-то мычал, показывая ответвления коридора, которые терялись где-то во мраке.

С тех пор как Автомон увез Фросю в Уреньгинский скит, на девушку напала тоска. Порой она точно просыпалась от тяжелого сна, плакала, била кулаками в запертую дверь, звала Даниила на помощь и, обессилев, падала на жесткую кровать. Постоянное недоедание, длительные молитвы — все это подорвало ее духовные и физические силы. Луч надежды на свободу мелькнул, когда мать Евлампия неожиданно вошла к ней, одетая по-дорожному.

— Собирайся со мной, поедем в Воскресенский монастырь.

Пара лошадей взяла на крупную рысь, Уреньгинский скит остался позади. Вдыхая грудью свежий морозный воздух, Фрося с затаенной надеждой смотрела на опушенные снегом деревья. Казалось, вот-вот появятся люди и освободят ее. Но тайга была безмолвна. Лишь порой упадет с дерева снежный ком, рассыплется на тысячи искринок, и снова тишина. И вот теперь все кончено. Заживо похоронена под землей.

Глухие рыдания вырвались из груди Фроси, прислонившись к стене, она закрыла лицо руками. Остановился и Дормидон. Приподняв факел, он посмотрел на плачущую девушку и что-то похожее на сострадание промелькнуло на его суровом лице.

В келье Досифея по-прежнему день и ночь горела лампада, освещая потемневший от времени лик богоматери и стоявшее в углу массивное распятие с фигурой Христа.

Прошло два дня, как Фросю заточили в подземелье. Время от времени являлся Дормидон. Ставил еду на маленький столик, заправлял лампаду и уходил. Эти два дня показались девушке вечностью. Мрак начал пугать ее. Ей то и дело мерещились голоса и чьи-то шаги.

Нет, она не может так больше жить! Фрося стремительно выбежала из кельи в коридор.

Мрак. Тяжело дыша, девушка прижалась к сырой стене и вся превратилась в слух. Недалеко послышались звуки, похожие на чавканье свиньи. Затем кто-то дробно застучал клювом и раздался дикий хохот. Оцепенев от ужаса, Фрося плотнее прижалась к стене. Едва не задев ее крылом, пролетела какая-то большая птица. Девушка попятилась в келью. Поспешно захлопнула дверь.

Здесь хоть слабый огонек лампады. Какой страшный могильный мрак и холод за дверью! Стонущий голос филина теперь раздавался где-то вдали. Взгляд богоматери был равнодушен. Не трогали страдания ни в чем не повинной девушки и Спасителя с закрытыми глазами. Фрося была в таком состоянии, что не сразу услышала стук Дормидона. Наконец она открыла келью. Глухонемой был явно встревожен. По его лицу и оживленной жестикуляции Фрося поняла, что наверху происходит что-то необычайное. Дормидон делал страшные глаза, оттягивал щеки от скул, показывал, как стреляют из лука, тыкал пальцем вверх и мычал: пу-х! Узница поняла, что на монастырь кто-то напал. Схватив руку Дормидона, с силой потащила его к распятию. Показала на Христа, затем на себя и кивнула головой на дверь. Девушка просила:

— Ради бога, выведи меня отсюда. Бежим скорее.

Прислужник утвердительно кивнул головой. По его жестам Фрося поняла: когда там, наверху, все успокоится, он выведет ее из подземелья. Обхватив шею Дормидона, девушка поцеловала его в щеку и приложила руку к сердцу:

— Никогда не забуду тебя, Дормидон.

Глухонемой радостно замычал и вышел. Между тем события в монастыре развертывались с необычайной быстротой. Башкирский дозор, посланный в объезд, обнаружил в одной из стен небольшой пролом. Видимо, еще летом молодые прислужники тайком от старцев наведывались в соседнюю деревню к солдаткам и забыли его заделать. Воины Камала и воспользовались им. Спешившись, они проникли на подворье. Первой их увидела мать Евлампия. Выронив из рук бархатный башмачок, осыпанный блестками, который она готовила в подарок отцу Амвросию, с криком выскочила из кельи.

— Башкиры!

Со сторожевых башен раздались ружейные выстрелы, но пугачевцы были уже у главных ворот, где и началась свалка. Амвросий с развевающейся от ветра бородой исступленно кричал с башни:

— Бей нехристей! Лупи кобылятников!

Небольшой группе воинов Камала приходилось туго. Здоровенный старец Игнатий, размахивая кистенем, врезался в самую гущу борющихся. Двое башкир лежали с раскроенными черепами. Группа воинов во главе с Кайгородовым и Камалом били в ворота бревном. Слышались разъяренные крики, выстрелы, кряхтение схватившихся противников. В воздухе тоненько пропела стрела. Игнатий выпустил из рук оружие и сунулся лицом в снег. Стрела глубоко застряла в шее старца.

— Алга! Алга!

Даниил вместе с башкирами ворвался в монастырь. Схватка возобновилась с новой силой.

— Где Дормидон? Давай Дормидона! — кричали монастырские.

Старцы знали страшную силу глухонемого. Но тот, как в яму провалился. Монахи рассыпались по подворью. Скрылся и Амвросий. Воины Камала овладели монастырем.

Начался допрос. Мать Евлампия, утирая слезы платком, упрашивала Кайгородова:

— Отпусти ты меня ради Христа. Богомолка я бедная.

— Ефросинью Усольцеву в монастыре не встречала? — допытывался Даниил.

— Окстись, — старая женщина замахала на него рукой, — откуда девкам в мужском монастыре, что ты, Махамед, что ли?

— Старца Игнатия можешь указать?

— Много их здесь. Всех не упомнишь, — мать Евлампия благочестиво опустила глаза.

— Вывести и запереть, — распорядился Даниил, показывая Камалу на дородную скитницу.

Двое башкир подхватили упиравшуюся мать Евлампию и вывели на подворье.

— Привести казначея!

Вошел седобородый старик, волком посмотрел на Кайгородова и, опершись на посох, спросил:

— Зачем звал?

— Где старец Игнатий?

— Отдал свою душу на поле боя, — старик поднял глаза к потолку и перекрестился.

Последняя возможность узнать, где Фрося, казалось, исчезла.

— Наставник?

— Мне неведомо.

Тайна исчезновения девушки так и осталась не раскрытой. «Что делать?» — Кайгородов махнул рукой, казначея увели. Даниил остался один в келье, где жила Евлампия.

Блуждающий взгляд Даниила остановился на раскрытой шкатулке уреньгинской скитницы. То, что он увидел, заставило поспешно подняться со скамьи. Кайгородов вынул небольшой кусок материи, в уголочке которой было вышито «Е», «У». Сомнений нет. Фрося здесь. Но как ее найти?

— Камал!

Сотник быстро явился на зов.

— Приведи женщину, которую я только что допрашивал, — Даниил в волнении зашагал по келье. Через несколько минут, подталкиваемая конвоирами, вошла мать Евлампия.

— Почто обижаете старуху? Аль на тебе креста нет? Поди, переметнулся к махаметам, веру забыл?

— Замолчи, старая карга! — сердито прикрикнул на нее Кайгородов. — Отвечай, что буду спрашивать.

— Воля ваша, — Евлампия полезла за платком.

— Значит, ты не знаешь, где Ефросинья Усольцева?

— Не ведаю.

— А это что? — Даниил поднес вышивку к носу скитницы. — Где взяла?

— Племянница подарила, — Евлампия отвела глаза в сторону.

— Вот что, если ты сейчас не скажешь, где Фрося, я прикажу выпороть тебя нагайками! Поняла? — приблизив побледневшее лицо к скитнице, произнес он угрожающе. — Камал! — крикнул он в дверь.

— Постой! — уреньгинская игуменья схватила Кайгородова за руку и, увидев входившего Камала, застрекотала на него, как сорока: — Уйди ты, христа ради, мухамет несчастный. Дух от тебя шибко чижолый, — наклонившись к уху Даниила, прошептала: — В подземелье спрятал твою голубку Амвросий. В келье покойного Досифея она.

— Камал, факелы!

Сотник исчез. Вскоре он вернулся с группой башкир, они несли с собой факелы. Евлампия провела их и Кайгородова к старой заброшенной молельне.

— Вот здесь, — сказала она, показывая на искусно замаскированный люк с железным кольцом, и прижалась к стене.

С трудом открыв ход в подземелье и, оставив возле него охрану, Даниил с Камалом стали спускаться по скользким ступенькам вниз. Нащупав ногами земляной пол, зажгли факелы. Свет упал на длинный коридор. Над головами поднялась стая летучих мышей и бесшумно исчезла во мраке. Через некоторое время путники наткнулись на тупик. От него шли два хода. Куда идти?

— Мы вот что сделаем, Камал. Ты пойдешь вправо, я — влево. Мне кажется, эти ходы где-то соединяются и вновь образуют общий коридор. Только береги огонь, — предупредил Даниил сотника. Дышать было тяжело, пахло сероводородом.

Шаг за шагом Даниил продвигался вперед, завидев вдали факел Камала, устремился к нему. Откуда-то повеяло свежим воздухом. Вот и келья Досифея, о которой рассказывала Евлампия. В бывшем жилище схимника никого не было. Там царил беспорядок, потухшая лампада валялась на полу. На большом медном распятии была кровь.

Фрося исчезла.

Что случилось с девушкой?

Спасаясь от пугачевцев, Амвросий открыл потайной люк и спустился в подземелье.

Прошел, чуть не задев плечом притаившегося во мраке глухонемого Дормидона, и, открыв двери кельи, остановился перед испуганной Фросей.

— Одевайся и следуй за мной, — сказал он и, хищно оглянувшись, шагнул к девушке.

Фрося попятилась к стене, где висело большое медное распятие.

— Боишься старика, боишься, — зашептал зловеще Амвросий, шаг за шагом приближаясь к узнице.

— Не подходи, убью! — рука Фроси потянулась к кресту.

— А-а, угрожать вздумала, может, к молодчикам, что наверху буйствуют, тебя выпустить? Нет! Пойдешь со мной! Я тебя, голубка, упрячу в такое место, что ни один человек не сыщет.

Схватив со стены тяжелый крест, Фрося подняла его высоко над собой.

— Не подходи!

— А-а, да что с тобой разговаривать, — прошипел злобно Амвросий и кинулся на девушку.

Не помня себя, узница ударила его крестом. Наставник пошатнулся и, опираясь рукой о стену, сделал шаг к дверям. Вытер рукавом обильно струившуюся с лица кровь и хрипло произнес:

— За строптивость сидеть тебе здесь вечно, доколе не погибнешь от глада.

Выйдя в коридор, Амвросий закрыл келью на ключ.

Увидев, что Амвросий вошел в келью, Дормидон тихо последовал за ним. Он увидел, как открылась дверь кельи и слабый отсвет лампады упал на сухопарую фигуру наставника.

«Надо подождать, пока он не появится», — подумал глухонемой и, крадучись, подошел ближе к келье.

Если бы Дормидон мог услышать шум борьбы, он не задумываясь, пришел бы на помощь Фросе. Взятый с детства в монастырь, Дормидон ни от кого не видел добра, все им только помыкали. Фрося — единственный человек, кто отнесся к нему по-человечески, и в нем проснулось теплое чувство к узнице.

Наблюдая за кельей, Дормидон тревожно завертел головой по сторонам.

«Почему наставник закрыл келью на ключ и так торопливо шагает куда-то? — Страшная догадка промелькнула в голове глухонемого. — Старец обрек девушку на голодную смерть! Нет, этому не бывать!»

В два прыжка Дормидон оказался возле старца. Амвросий отказался отдать ключ. Глухонемой насильно отобрал его. Как только послышался стук открываемого люка, наставник поспешно скрылся в одном из ходов подземелья.

Глухонемой быстро зашагал к келье Досифея. Девушка была без сознания. Он бережно поднял ее на руки и направился к потайному выходу. Вот и конец подземелья. Опустив свою ношу на землю, Дормидон с силой нажал на рычаг, и каменная плита медленно отошла в сторону.

Приток свежего воздуха привел в чувство девушку, и она открыла глаза. Фрося увидела Дормидона, стоявшего на обрыве скалы. Сделав руку козырьком, он пристально смотрел на лежавшую внизу тайгу. Широкоплечий великан был похож в эту минуту на древнерусского богатыря, высматривающего вражий стан.

Сходство дополняли правильный овал лица, обрамленного русой бородкой, стриженные под кружок волосы, схваченные узким ремешком.

Оглядев еще раз местность, Дормидон повернулся к Фросе и, увидев, что она пришла в сознание, радостно замычал, показывая на тайгу. Затем взял Фросю на руки и осторожно стал спускаться вниз. Обхватив шею Дормидона, девушка доверчиво припала к его плечу. Вот и избушка смолокуров. Хозяева еще с осени оставили ее и ушли в деревню. Согнувшись, Дормидон прошел через дверь и, опустив бережно Фросю на нары, покрытые соломой, нашарил на потемневшей от дыма полочке огниво и высек огонь. В камельке, сложенном из диких камней, жарко горели сухие дрова, припасенные с лета заботливыми смолокурами.

В избе стало тепло. В маленькое оконце, затянутое бычьим пузырем, проникал бледный свет, освещая неподвижно лежавшую девушку и фигуру Дормидона, сидевшего в задумчивости у огня. Тяжело вздохнув, глухонемой подошел к Фросе и, посмотрев на ее пылающее лицо, сокрушенно покачал головой. Девушка заболела. Дормидон это понял, глядя на ее запекшиеся губы. Из груди глухонемого вырвалось горестное мычание. Выйдя из избы, он прикрыл плотно дверь и поспешно зашагал по лесу. Через час он был в деревушке и, постучав в окно крайней избушки, вошел в нее. Истово перекрестился на образа и отвесил низкий поклон суровой на вид старухе, перебиравшей на столе какие-то травы. Женщина показала гостю на лавку. Завязался оживленный мимический разговор. Дормидон и хозяйка были старые знакомые и легко понимали друг друга. Глухонемой вернулся к Фросе на лошади, запряженной в сани, не забыв прихватить с собой тулуп. Укутав больную потеплее, Дормидон погнал коня обратно в деревню. С помощью Панкратьевны, так звали знахарку, внес девушку в избу.

Фрося две недели была в горячке. Порой приходила в сознание и подолгу лежала неподвижно, устремив глаза в потолок. Переводила взгляд на стены, увешанные травами, на понуро сидевшего возле кровати глухонемого и снова впадала в беспамятство.

Наконец Фрося начала выздоравливать. Дормидон повеселел. Мычал что-то радостно старухе, показывая на сидевшую у окна девушку. Затем на лице глухонемого промелькнула тень озабоченности, и он, быстро жестикулируя, спросил о чем-то хозяйку.

— Дормидон спрашивает, кто ты, откуда и как попала в монастырь, — перевела Панкратьевна Фросе.

Девушка подробно рассказала обо всем. Глухонемой следил за ее лицом и, увидев, что она плачет, вскочил на ноги. Подвижные пальцы его рук замелькали под самым носом хозяйки, дополняя свою жестикуляцию мычанием, он упрашивал о чем-то старуху. Та отрицательно покачала головой.

— Дормидон просит меня, чтобы я отпустила тебя с ним к твоим родителям. Но ты еще слаба. Поправишься — поезжай тогда с богом.

— Кому он грозит? — спросила девушка, глядя с удивлением на глухонемого, который размахивал увесистым кулаком.

— Монастырю и матери Евлампии. Еще какой-то женщине, которая была там, — следя внимательно за жестами глухонемого, говорила Панкратьевна.

— Какой женщине? — в изумлении спросила Фрося.

Старуха перевела вопрос Дормидону и, проследив за движениями его рук, сказала:

— Осенью приезжала к Амвросию одна богатая богомолка, уговорила наставника направить старца Игнатия к твоему отцу с тем, чтобы он отвез тебя в Уреньгинский скит.

— Но как он узнал об этом?

Панкратьевна знаками спросила Дормидона.

Тот ответил:

— Узнал от Игнатия, когда тот вернулся из Рудничного.

— Осенью… женщина, — машинально повторяла Фрося.

Через несколько дней, когда Фрося поправилась, Дормидон выехал с ней в Рудничное. Девушка побродила по пустым комнатам своего дома и, переночевав у соседей, на утро отправилась в Юрюзань, где жила ее двоюродная сестра. Там и встретилась с родителями.

Даниил вернулся в отряд Кузнецова. Иван Степанович встретил его сурово.

— Не девок надо искать в такую пору, а бить супостатов. Что надумал?

— Поеду в Бреды.

— То-то, — помолчав, Кузнецов продолжал. — Одному дивлюсь. Подневольный ты человек, а служить крестьянскому царю большой охоты не выказываешь.

— У меня своя думка про царей, — хмуро ответил Кайгородов. — Все они одним миром мазаны.

Иван Степанович насторожился:

— Придержи, парень, язык, а то как бы не вырвали.

— А-а, мне все равно, — махнул Даниил рукой, — и так на божий свет глядеть тошно.

— Почто?

— Неправда да кривда гуляют по земле русской и нет от них спасения.

— Ишь ты, — усмехнулся в бороду Кузнецов. — А ты возьми саблю острую да отруби им головы.

— Придет время и без нас отрубят, — уверенно произнес Даниил.

— Ты что, от Иоанна Златоуста вычитал или из Апокалипсиса? — Иван Степанович нетерпеливо подвинул свой табурет к собеседнику.

— Нет, об этом писал ученый муж итальянец Кампанелла Томазо и полвека тому назад Мюнцер, немецкий священник, поднявший крестьян и городскую бедноту против князей. Оба они стояли за власть простого народа.

— Должно, умные были головы. Только вот что я тебе советую: всю эту блажь из своей головы вытряхни, не для нас она писана, — произнес сердито атаман.

— Почему? — невольно вырвалось у Даниила.

— Да потому, что нам без царя никак нельзя. Загрызут нас без Петра Федоровича дворяне да купцы. Съедят. Ахмедка видел? — перевел разговор Кузнецов.

— Нет.

— Зайди к нему и откланяйся.

— Не пойму, — Кайгородов пожал плечами.

— И понимать тут нечего. Остаешься у меня, — заявил он решительно. — Будешь смотреть за рудниками и заводами. Пушки нам нужны и другое оружие. Утре напишем бумагу. Назначаю тебя главным доверенным над всеми рудниками. Съездишь на Воскресенский завод. Есть наказ от полковника Хлопуши. Посмотришь, как идет дело с отливкой пушек. Если увидишь там Хлопушу, передай от меня поклон. Шибко не задерживайся. Нужен на рудниках, — отрывисто закончил Кузнецов.

Даниил повернулся к выходу.

— Постой, — рука Кузнецова легла на плечо штейгера, — этих итальянцев и немцев оставь, а то несдобровать тебе от наших и катькиных полковников. Живо вздернут на виселицу.

Вздохнув, Кайгородов вышел. Иван Степанович крупными шагами стал ходить по комнате.

«Чудной парень, — подумал он про Даниила. — Ишь, ведь что выдумал: без царя! Хотя почему бы и не так? — Иван Степанович остановился посредине комнаты. — Ведь выбирают же наши казаки станичных атаманов. Вот собрать бы Всероссийский круг и выбрать в правители подходящего человека. Тьфу! Полезут же в голову дурные мысли. А все это штейгер виноват. Ну его к лешакам. Не нашего ума дело», — сняв нагар со свечи, Иван Степанович помолился и начал укладываться спать.

Кайгородов был доволен новым назначением. Наконец-то он будет свободным человеком, его знания принесут пользу отечеству. Он сделает все, чтоб легче жилось рудокопам, чтоб рудники разрабатывались разумно, а не хищнически.

С отливкой пушек на Воскресенском заводе дело шло на лад. Пробыв на заводе дня три, Даниил повернул на Юрюзань. Остановился у Неофита. Марфа встретила племянника с жалобами на мужа.

— Мой-то чисто сдурел на старости лет. Целыми днями пропадает на заводе. Хватит, говорит, на господ робить, послужим Пугачеву. Слышала я, — понизив голос, продолжала словоохотливая Марфа, — бают, этот самый Пугач живет, как турка. Баб у него целый обоз. Куда ни приедет, беспременно женится. Неуж правда?

Марфа испытующе посмотрела на гостя. Даниил улыбнулся.

— Враки.

— Я тоже так думаю, — живо подхватила женщина, — не царское дело с сударками знаться, а должон одну законную жену иметь. Раз поставлен народом — служи ему, а беса тешить нечего. Слыхал, поди, наш-то немец стрекача задал. Убег проклятый в Уфу, сказывают. — Помолчав, Марфа, вытерла вспотевшее от шестой чашки чая круглое лицо и вновь затараторила: — Старика-то Сысоича помнишь? Ну так вот, когда подошли наши к заводской конторе, а он выскочил в одной исподней рубахе на крыльцо и давай ругаться: такие, сякие, чтоб вам ни дна, ни покрышки. Плетей, кричит, на вас голоштанников мало. Заводские не стерпели, сдернули его с крыльца и помяли маленько. А старику много ли надо? Ну и отдал богу душу. Гурьяна, что на рудниках надзирателем был, кричники в печь бросили. А эта распутница Серафима-то в Первуху к брату уехала, прижала хвост, — исчерпав весь запас заводских новостей, Марфа спросила уже деловито: — Ты что, начальником, я слышала, стал?

— Поставили, — ответил Даниил.

— Да, чуть не забыла. Автомон-то здесь теперь живет. Дочка к нему приехала, да такая худая — кожа да кости, — покачала головой Марфа. — Сейчас, ровно, поправляться стала. Недавно ее видела.

Даниил поспешно поднялся из-за стола и схватился за шапку.

…Прохожие с удивлением смотрели на взволнованного человека в расстегнутом полушубке и короткой куртке немецкого покроя. Вот и домик Автомона. Кайгородов вошел в сени. На кухне была только мать Фроси.

— Здравствуйте, — заслышав шаги Фроси, он почувствовал, как бешено заколотилось сердце.

— Даня! — раздался радостный возглас.

— Данилушка, милый, — Фрося нежно гладила его волосы, долго смотрела затуманенными глазами на дорогое лицо.

Даниил горячо поцеловал ее. Девушка прошептала чуть слышно:

— Пойдем в светелку.

Улыбнувшись своим мыслям, мать закрыла за ними дверь.

Прошло несколько дней со дня встречи Даниила с Фросей. Он часто бывал в домике Усольцевых. Обычно Автомон, завидев молодого штейгера, бросал сердитый взгляд на дочь и, одевшись, уходил из дому. Время было тревожное и ссориться с пугачевским ставленником он боялся. Автомон не раз ругал себя за то, что послушавшись Сысоича, пустил к себе на квартиру штейгера. Когда дочь увезли в монастырь, тешил себя мыслью, что она забудет иноверца, ан нет, опять воркуют, как голубки. Тьфу! Хлопнув в сердцах калиткой, Усольцев вышел на улицу. Постоял и, заметив, как из переулка появился какой-то всадник, хотел было вернуться обратно, но его остановил зычный окрик.

— Эй, ты, где тут живет Усольцев?

— Здесь, — нетвердо ответил Автомон и, приглядевшись к коннику, узнал Артемку. «Как бы не припомнил мне рудник», — подумал с опаской Автомон и попятился к калитке.

Не подавая вида, что он узнал бывшего надзирателя, Артемка спросил:

— Не у него сейчас Данило Кайгородов?

— Не знаю.

Всадник соскочил с коня и, привязав его к тыну, вошел во двор. Снедаемый любопытством, Автомон последовал за ним. Артемка открыл дверь и, увидев Кайгородова, сидевшего рядом с Фросей, остановился возле полатницы.

— Не узнаешь? — ухмыльнулся он.

— Артемка! — Кайгородов поспешно вышел из-за стола и крепко обнял своего друга. — Каким тебя ветром занесло?

— Попутным из Бреды, — произнес многозначительно Артемка и, вынув из-за пазухи пакет, передал его Кайгородову.

Даниил вскрыл конверт и прочитал бумагу. Приказом военной коллегии Даниилу Кайгородову предлагалось немедля выехать на рудники, наладить добычу, чтоб в литье пушек заминки не было.

Почуяв недоброе, Фрося поспешно подошла к Даниилу.

— О чем задумался? — спросила она тревожно.

— Надо ехать на рудники, — ответил Даниил.

Фрося опустила голову. Стоявший за спиной Артемки Автомон обрадованно перекрестился: «Слава-те осподи, Данило уедет, а девку окрутим со своим парнем».

В избе наступило тягостное молчание, которое прервал Артемка.

— Не горюй, красавица, скоро вернемся и свадьбу сыграем, — сказал он весело девушке.

Прощание с Фросей на этот раз было коротким. Даниил обнял ее, посмотрел в наполненные слезами глаза девушки и, прошептав чуть слышно: — Жди меня, — поспешно вышел.

Фрося сделала попытку кинуться вслед за ним, но отец загородил ей дверь.

— Не смей! — он с силой отбросил дочь в глубь избы.

Как ни тяжело было расставаться с Фросей, Даниил на следующее утро выехал на Шуйду.

Ехать с ним согласились старые друзья: Артемка и Варфоломейко с Оськой.

— Вот что, — сказал им на прощание Туманов, — на Шуйде вы нужны больше, чем под Кунгуром или Челябой. Рудное дело знаете и принимайтесь в добрый час. Старшим у вас будет Даниил. Знаю, трудновато будет, но руда должна быть на заводах.

Проницательные глаза Григория уставились на молодых рудокопов.

— А как с вывозкой? — спросил Артемка.

— Об этом Грохотов позаботится. Толковал я с ним. — Помолчав Туманов продолжал: — Злы мужики на заводчиков. Весь Урал поднимается за царя-батюшку. Один он у нас против дворян и помещиков. Так-то. Вкупе с работным людом свалим Катьку с престола. Заняла она его омманом да лукавством. Нужно, чтоб денно и нощно полыхали плавильни. Без руды они — что человек без хлеба. Поднимайте, ребятушки, рудокопов на святое дело. — Туманов подошел вплотную к парням. — Справитесь с рудой, заводы пойдут, стало быть, и дворян одолеем. Не справитесь — опять под старые порядки пойдем, других дорожек нам нет.

— Справимся, — ответили хором парни и, простившись с Григорием, вышли.

Даниил и его спутники с трудом добрались до рудников. Снежные заносы скрыли лесные тропы и порой кони вязли в сугробах. Приходилось вести их на поводу. Намаявшись за день, друзья решили переночевать в избушке смолокуров.

На следующий день они достигли Шуйды. Буран затих. Через редкие разрывы облаков порой выглядывало зимнее, скупое солнце. Начинался спуск. Даниил слез с коня и посмотрел на лежавший внизу рудник. Резкий холодный ветер, поднимая кучи снега, вихрями кружился в узкой долине, где стоял поселок. Тяжело вздохнув, Кайгородов начал осторожно обходить готовые вот-вот сорваться валуны.

Начали попадаться первые избы. Даниил направил коня к домику, где когда-то жил Автомон. В комнатах было пусто и холодно. Расторопный Артемка наколол дров и с помощью Оськи затопил печи.

Весть о приезде штейгера быстро облетела поселок, и через час в просторную избу набились рудокопы. Стало жарко. От махорочного дыма под потолком висело сизое облачко.

Рассказав о последних событиях, Даниил спросил собравшихся:

— Как решим? Будем браться за руду или ждать, когда приедет Мейер с казаками?

С лавки поднялся старый рудокоп Ефим Глазырин. В семье, кроме него, остались лишь снохи да замужняя дочь с подростком. Сыновья ушли к Пугачеву.

— Чего тут решать? — произнес Ефим хмуро. — С утра я выхожу со своими бабами к забою.

— Ждать нечего, робить надо, — послышался спокойный голос Степана Охохонина — соседа Глазырина. — Заглохнут заводы — добра не жди. Кайло и лопата у каждого есть.

— Давай, Данило, орудуй за надзирателя. А мы всем миром навалимся на добычу, — послышались голоса остальных рудокопов. На душе у Даниила потеплело. Нет, не ошибся он в своих ожиданиях. Старые работные люди, приехавшие несколько лет назад на рудники, молодые парни, уже выросшие здесь, — все они готовы браться за работу. Они заполнят шурфы и забои. И тогда задымят заводы родного Урала, и он, Даниил, будет здесь, в горах, вместе с рудокопами создавать не призрачный, а зримый солнечный город. Нет, бесплодным мечтателем он не будет. Очнувшись от дум, Кайгородов обвел радостным взглядом рудокопов.

— Стало быть, решили. Перво-наперво надо завтра же с утра очистить от снега пожоги, где есть руда. Скоро придут подводы. Тебе, Ефим, — обратился он к Глазырину, — придется вместе с Артемом идти на тяжелый камень. В помощь отрядим несколько человек.

— Степан, — повернулся он к пожилому рудокопу, — назначаю тебя старшим на Зяр-Кускане. У кого нехватка ломов и кирок, надо взять в магазее. Жива она?

— Стоит, — усмехнулся кто-то. — Только Автомон ключ от замка с собой забрал.

— Сломать, — ответил решительно Кайгородов. — Насчет муки и соли заботу будет иметь Осип. Варфоломей утре выезжает к батам. Огни на пожогах должны гореть! — закончил Кайгородов и опустился на лавку.

Когда рудокопы разошлись, он, не раздеваясь, растянулся тут же на лавке. Сказывалась дорожная усталость. Артемка со своими друзьями забрался с вечера на полати и спал богатырским сном.

Даниил проснулся от холода. В затянутое зимним узором окно едва пробивался утренний свет. Кайгородов вышел на улицу. Кое-где в избах топились печи. Сизый дымок подолгу висел над заснеженными крышами, как бы раздумывая, куда направить свой путь. Зябко передернув плечами, штейгер заглянул под навес, где стояли кони, и, подбросив сена, вернулся в дом.

— Эй, други, поднимайтесь! — крикнул он и начал щепать лучину.

Дрова разгорелись. С полатей выглянуло заспанное лицо Артемки, затем показались его ноги. Широко зевнув, парень спрыгнул на пол.

— Чего в такую рань? — обуваясь, спросил он Даниила.

— На рудник пора. Развязывай суму, там, должно, хлеб остался. — Кайгородов сунул в печь котелок с водой.

Артемка полез на полати, достал мешок с хлебом и энергично потряс руки своих друзей.

Утро было безветренное, но морозное. Группы рудокопов направились к забоям. Мороз крепчал. Но люди, разгоряченные работой, как бы не замечали его. Снег постепенно начал отступать от старых пожогов, обнажая заготовленную с лета руду и запасы дров.

В ловких и сильных руках Кайгородова широкая лопата, казалось, беспрерывно мелькала в воздухе. Очищены были подъезды и несколько забоев. Рудник на Шуйде стал похож на растревоженный муравейник. Работали все: женщины, подростки, кто только мог держать в руках лом, кирку и лопату. Валили лес. Огромные лиственницы и ели, подминая под себя молодую поросль, падали глубоко в снег. Вокруг их выросли большие костры из сучьев. Ожил и спящий под белым покровом зимы мрачный Иркускан.

Бородатый, саженного роста Степан Охохонин, прихватив с собой несколько человек опытных рудокопов, очищал дорогу к мощным пластам руды, выходившим на поверхность.

Раздав инструмент, Осип с утра закрыл магазею и ушел с Ефимом на Тяжелый. Полыхали костры, отогревая застывшие места выработки.

Когда была убрана порода, Даниил первым ударил по железняку. Большой кусок руды отвалился в сторону. Кайгородов обтер рукавом полушубка вспотевший лоб и огляделся.

Вспомнил: как-то осенью по приезду из Германии он тщательно обследовал этот уголок, но Автомон тогда не согласился на его разработку.

— Руды хватит и в старых забоях, — заявил он молодому штейгеру. Спорить с надзирателем было бесполезно.

Только теперь Даниил почувствовал, что он хозяин рудника, что с рудой тесно связана его, судьба и что желанная свобода придет лишь с победой Пугачева.

Закинув кирку на плечо, Кайгородов зашагал к Тяжелому. Осип с Ефимом работали в одном забое. Из-под нависшей породы слышались удары кирок.

«Как бы обвала не было», — подумал с тревогой Даниил и поспешно спустился в забой. Рудокопы были так увлечены работой, что не заметили прихода штейгера.

— Вылезайте сейчас же отсюда! — резко сказал Кайгородов.

Осип с Ефимом, не спеша, вышли из-под козырька.

— Чо сдиелось? — отложив кирку, удивленно спросил Ефим.

— А вы разве не видите? — указательный палец штейгера уставился на потолок забоя. — Будет обвал. Крепить надо.

— Ты суди, — усмехнулся старый рудокоп, — не первый год робим, а такой оказии не слыхали.

— А сколько народа погибло под землей? — спросил Даниил.

— Случалась и такая оплошка. Да ты подумай, — заговорил Ефим. — Породу снимать, немало дней пройдет. Верх еще крепкий, — рудокоп поднял глаза на козырек. — Авось, не обвалится.

— Крепить надо, — решительно заявил Даниил.

Осип переминался с ноги на ногу.

— Пожалуй, в лес бы съездить, — он повернулся к Ефиму. — Упаси бог, обрушится.

— Вот новое дело, — промолвил как бы про себя тот. — Робили же без крепи.

Даниил круто повернулся к Глазырину.

— Старым хозяевам колышка руды была дороже человека. Разумеешь?

— И то правда, — согласился Ефим, — ладно, привезем воза два стоек, спокойнее будет работать.

Рудокопы вместе с штейгером вышли из забоя. Их внимание привлекла большая вереница лошадей, запряженных в розвальни, на которых стояли короба.

— Должно, баты за рудой едут, — первым высказал свою догадку Даниил и, простившись с рудокопами, зашагал навстречу обозу.

Из передних саней вышел Никита Грохотов.

— За рудой приехали, — ответив на приветствия Даниила, заговорил он. — Тут за нами еще мужики едут. Не зря ли? — спросил он уже озабоченно.

— На старых пожогах придется брать, — Кайгородов с уважением посмотрел на кряжистую фигуру Грохотова, о котором он слышал от Григория Ивановича Туманова. — Давайте отдыхайте, а потом и нагружаться будете.

— Некогда отдыхать. В Катав надо скореича ехать. Да и Сатке руда нужна, — степенно заговорил Никита.

Подошли другие баты.

— Часть подвод направляй на Зяр-Кускан, остальные здесь будут брать. Как дорога? — спросил Даниил.

— Дорога што. Известно, зима, заносы да бураны. С кормом плоховато. Сено скормили. Оно порожняком-то ишшо ничево, а вот с полными возами, без корму, пожалуй, протянемся.

— Выручим, — Даниил показал на междугорье. — Видите там стоят два стожка. Один из них Автомона, второй поповский. Подъезжайте к любому.

Обоз двигался медленно. Порой полозья саней со скрежетом переваливались через невидимые под снегом камни, и каждый раз Никита подставлял плечо к коробу, не давая ему свалиться набок. Тяжело было на перевалах. Подъемы, от которых у лошадей «ходуном ходили» бока, крутые спуски, когда возы приходилось сдерживать руками, измотали подводчиков.

На третьи сутки, поднявшись на крутогор, Никита увидел лежавший внизу завод. Грохотов сумрачно смотрел на потухшие печи, на заснеженный заводской двор. Стая ворон с карканьем кружилась над притихшим садом, да изредка виднелись редкие фигуры прохожих.

Никита осторожно стал спускать воз в междугорье.

Вот и первые дома. Застегивая на ходу полушубки, за обозом потянулась толпа заводских. Слышались отдельные голоса:

— Ай-да баты, не подкачали.

— Теперь живем.

Охотников разгружать короба нашлось много. Загрубелые лица батов просветлели.

— Поди, заждались?

Заводская площадь ожила.

— Эй ты, медведь, — весело крикнул Никите какой-то паренек, помогавший ему сваливать руду из короба, — не рассыпай!

— А ты зачем здесь вертишься? — спросил Никита, налегая на лопату. — Пошто под Кунгур не пошел?

— Девки не отпустили, — бойко ответил парень и, покончив с коробом Грохотова, переметнулся к другому возу.

Утром из заводских труб показались первые клубы дыма. Они повисли над узкой долиной и потянулись вслед уходящему порожняком обозу. Никита, прислонившись к передку саней, изредка понукал коня, который легко бежал по проторенной дороге на рудник.

На рудник обоз пришел на следующий день. Никита разыскал Кайгородова, который в это время налаживал обжиг.

— Ну как, доставили руду? — спросил Даниил, крепко пожимая руку Грохотова.

— Прямо в печь, — улыбаясь, ответил Никита и по-хозяйски окинул взглядом выработку. — Похоже, без нас тут не спали, — заметил он скупо.

— Надо опять отправляться в дорогу. Ждут руду в Сатке, ждут и в Златоусте.

— Вечор оттуда люди приехали к нам на помощь.

— Дремать не приходится. — Никита пытливо посмотрел на молодого штейгера. — А чево ради так бьешься?

— Будто не знаешь? — горько усмехнулся Даниил. — Давно ли гуляла казацкая плеть по твоей спине? Забыл?

— Нет, — брови Никиты сурово сдвинулись.

— Так и я не забываю, — заговорил с жаром Кайгородов. — Вот здесь, на рудниках, в проклятых ямах, прошла моя юность. — Рука Даниила простерлась по направлению северного склона Шуйды. — Видел ли я когда светлые дни? Нет, не было их. Думал, найду счастье в чужедальней стороне, в науке. Ночи недосыпал, голодом сидел — всяко было. Вот и штейгером стал, а все тем же крепостным остался. Могли продать, насмерть засечь. То же самое ждало бы моих детей. А теперь — я сам себе хозяин. Мне никто не связывает руки. Мы поднимаем рудники, а это оружие. Оно принесет нам свободу. Эх, друг ты мой Никита, — рука Кайгородова легла на плечо крестьянина. — Мы оба хлебнули немало горя, пора уже и нам жить по-человечески. Так давай же добывать свою лучшую долю, готовой нам ее никто не даст.

Грохотов в смущении слушал штейгера.

— Мы што, мы люди темные, — начал он медленно. — Знамо, когда прогоним дворян и заводчиков, облегчение крестьянину больше будет. Так народ бает. — Подняв голову, деловито спросил: — Стало быть, на Сатку подводы готовить?

— Да, — ответил Кайгородов и, простившись с Грохотовым, зашагал к шурфам.

Неожиданно Кайгородов услышал отчаянный женский крик. Круто повернувшись, он увидел, как сноха Ерофея Булатова, напрягая последние силы, тянула к себе из шурфа наполненную рудой деревянную бадейку. От натуги лицо женщины было бледно. Даниил понял опасность, которая грозила старику Булатову. В три прыжка Кайгородов оказался возле женщины и, схватив бадейку, которая зацепилась дужкой за выступ, с усилием вытащил ее наверх. Из шурфа вылез старый рудокоп.

— Ну, Данила, выручил ты нас с Дарьей из беды, — заговорил он. — Упаси бог, сорвись бадейка, тогда бы мне каюк.

Кайгородов начал осматривать вороток. Его мысли целиком были заняты валом, на который наматывалась веревка. Бадейка лежала рядом, Даниил подтянул ее к воротку и медленно начал спускать в шурф. Бадейка брякнула, значит достигла дна. Но вал по инерции все еще продолжал кружиться на всю длину веревки.

— А что если сделать механический стопор? Допустим, прикрепим его к левой стойке воротка. На вал одевается плоский железный круг с загнутыми по ходу зубьями. Как ты думаешь, дядя Ерофей? — повернулся Даниил к рудокопу и начал объяснять устройство зубчатки.

— Придумано неплохо. Только хлопот много. Надо ехать на завод, да и там займутся ли? Поди, не до нас им теперь? — Ответил Ерофей.

Два дня Даниил провел дома — готовил чертеж и расчеты, затем выточил модель зубчатки. Дерево попалось крепкое, и модель вышла на славу.

Рано утром он разбудил Артема:

— Вот тебе сверток и бумага. Немедля поезжай в Катав. Явись в контору завода и скажи, чтоб сделали как можно скорее.

Артем посмотрел на лист. На нем был плоский зубчатый круг и отдельно стояк с выемкой.

— Разумеешь? — не дожидаясь ответа, Даниил начал объяснять своему другу. — Этот круг с серповидными зубьями крепится на вал воротка. При его вращении зубья проходят вот этот стопор. — Палец Кайгородова уперся во второй рисунок. — Он закрепляется намертво к стояку и предохраняет бадейку от падения. — Понял?

Лицо Артема расплылось в улыбке.

— Дельно, — произнес он довольным тоном. — А здесь что? — Артем повертел в руках сверток.

— Это модель зубчатки. Без нее завод не будет делать отливку.

— А-а, понятно, — протянул друг Кайгородова и, сунув сверток с чертежами за пазуху, вышел к лошади. Через несколько дней сияющий Артем привез отлитые на заводе детали.

— Там теперь управитель-то из наших. Показал ему эту самую штукенцию, выложил бумаги, жду, што скажет. — «Для рудознатцев и рудокопов сделаем беспременно, потому у нас, — грит, — сними одно обчее дело. Вы, — грит, — ребята, только на руду нажимайте. Да и на других заводах нужда в ней большая». — Помолчав, Артем добавил: — Слышал сторонкой, што сам Григорий Иванович Туманов на рудники к нам собирается. А зачем, не знаю.

— Ладно, отдыхай с дороги, а с утра будем ставить зубчатку на воротки, — заметил Кайгородов, выслушав Артема, и, одевшись, вышел на улицу.

От горевших день и ночь пожогов над селом висел едкий дым. Зимнее солнце было огненно-красным. Казалось, на вершине Шуйды полыхает огромный костер.

Неожиданно на рудники приехал Григорий Туманов. Вместе с Даниилом обошел забои, побывал на пожогах и довольный вернулся в заезжую избу.

— Не ошиблись мы с Иваном Степановичем, посылая тебя на рудники, — говорил он Кайгородову. — Видать, робил ты не за страх, а на совесть. Непременно отпишу о тебе царю-батюшке. Што просить в челобитной?

— Ничего мне не надо, ни чинов, ни почестей, — опустив слегка голову, ответил Даниил. — Хочу только одного: ехать на ратное дело. Хочу сам себе добыть свободу. А когда придет она, желанная, вернусь на рудники.

Туманов пристально посмотрел на штейгера.

— Что ж, чинить препятствий не буду. Кого советуешь оставить заместо себя?

— Думаю, Ефим Глазырин управится.

— Не супорствую, мужик рудное дело знает. Вот только надо спросить народ. Покличь-ко рудокопов.

Повеселевший Даниил поспешно вышел из избы.

Оставшись один, Григорий задумался.

— Застрял наш полковник Грязнов под Челябой. Пошлю на подмогу работных людей. Скорее управится.

К вечеру заезжая была битком набита рудокопами. От махорочного дыма дышать стало трудно. Потрескивала лучина, бросая бурые отблески на лица собравшихся.

Туманов поднялся из-за стола и слегка пристукнул кулаком. Наступила тишина.

— Приехал я к вам, люди работные, с низким поклоном от самово царя-батюшки. Велел он покликать народ и повсюду бить смертным боем ворогов. Сулит в награду вольную, чтоб владели вы лесами, водами и пашней. Сказывал он, што управлять заводами и камнем станут люди бескорыстные, к народному добру прилежные. Любо ли вам царское веление?

— Любо!

Среди рудокопов началось движение. Казалось, стены обширной избы не вместят мощный гул людских голосов.

Туманов властно поднял руку. Шум постепенно начал затихать.

— Вижу, с большой охотою идете вы на святое дело. Только многим придется остаться здесь, на камне робить неустанно, штоб каждой колышкой бить по врагу. На Челябу пойдет лишь небольшой отряд. Он как снежный ком будет обрастать по пути с Каменного пояса. Поднимется Сатка и Златоуст. Придут на подмогу миясские казаки, станут грудью вместе с вами приписные мужики, устоит ли воевода против силы такой?

— Даст тягу! — с азартом выкрикнул Артем.

— Догоните ли? — улыбнулся в усы Григорий.

— Догоним, — поддержал своего друга Варфоломей.

— Старшим ратником будет у вас Кайгородов, — раздался спокойный голос Туманова. — Глянется ли он вам?

— Што спрашивать? Сызмальства его знаем. Здесь ведь он робил. Давай, Данило, веди на крепость.

— Кого здесь за главного оставим? — Туманов обвел глазами рудокопов.

— Ефима Глазырина!

— Что ж, Ефим — мужик подходящий. Головой и мозолями камень изучил.

Туманов возвысил голос:

— Братушки, неполадок на рудниках еще много. Управитесь ли?

— Управимся! — послышались дружные голоса рудокопов.

— Ладно, так, стало быть, и решили, — произнес довольным тоном Григорий.

Ехать под Челябу вызвались и старые друзья Кайгородова.

— Вместе руду добывали, на поиски ходили, вместе и дворян будем бить, — заявили они Даниилу.

Сборы были недолги. Дня через два после схода небольшой отряд рудокопов оказался уже в Сатке.

К своей радости, Кайгородов встретил там Никиту Грохотова, который с первушанами вез из Воскресенского завода пушки и ядра к Грязнову.

— Вот видишь, где встретиться пришлось, — оглядывая тяжелые снаряды, заговорил неторопливо Никита. — Руду возил на заводы, теперь гостинца супостатам повезу, — ухмыльнулся он в бороду.

— А ты, Никита, в наш отряд вступай, — предложил Даниил.

— Может, и придется. Под Челябой будет видно, — уклончиво ответил Грохотов.

— Туманов здесь не был?

— Вчерась проезжал. Наказывал дождаться вас и ехать вместе.

Завязав свой опасный груз, Никита спросил в свою очередь:

— Когда тронемся?

— Отдохнут ребята и в путь.

Осмотрев еще раз погруженные в сани пушки и ядра, Даниил направился к отрядникам. Там уже шла смена лошадей. Кайгородов выбрал себе из управительской конюшни саврасого меринка, накинул на коня седло.

Вечер застал отряд и обозников в междугорье.

Бездорожье так всех вымотало, что пришлось останавливаться здесь на ночлег. Подвязав оглобли повыше и сложив упряжь на возы, обозники развели костер.

Ели замороженные пельмени. После сытного ужина люди повеселели. Возле костров начали оживленный разговор.

— Вот так и живем: когда хлеб жуем, а когда и мякину. Ладно в этот год сестра из Юрюзани муки привезли, а то бы зубы на полку, — говорил Никита Кайгородову, прополаскивая котелок.

— Муж-то у ней был барочник, утоп, осталась вдовой. В Юрюзани жить-то побоялась, приехала ко мне, — продолжал Никита.

— Зовут ее Серафимой? — стараясь сохранить равнодушный вид, спросил Даниил.

— Ага. А ты как ее знаешь? — полюбопытствовал Никита.

— Я жил у них в работниках.

— А-а, — протянул неопределенно Грохотов и, запрятав котелок в мешок, вздохнул. — Наказ дала мне Серафима, а выполнить не пришлось.

— Почему так?

— Видишь ли, какое тут дело. Как приехала она к нам в Первуху, вижу, сама не своя. Плачет, убивается. Мы было с бабой дознаваться стали, о чем горюет. «Тошно, — грит, — жить мне на свете. Ноет сердечушко, а по ком — одна ведаю». Пытаем, может, к знахарке сходить, отведет присуху. Улыбнется сквозь слезы и молвит: «Нет, не поможет мне зелье. Лучше передай, — грит, — братец попу, когда будешь в Сатке, вот эту бумажку да несколько семишников». — Никита полез за пазуху, вытащил бумажку и передал ее Даниилу. — Сам-то я неграмотный, што написано, не знаю. А тут закрутился в Сатке и забыл сходить в церковь. Сама-то она раскольница, а зачем гнала к попу, не знаю.

Кайгородов бережно развернул листок бумаги и прочел: «Помолиться за здравие раба божьего Даниила».

Опустив голову, Даниил долго сидел молча. Затем передал бумажку Никите и поднялся от костра.

— Храни пока у себя, — произнес он в волнении, — я пойду проверю посты.

Зимний вечер медленно угасал. На междугорье легли тени. Даниил прислонился к лиственнице и долго смотрел, как одна за другой загорались звезды. Вздохнул и, как бы сбрасывая с себя тяжесть, бодро зашагал по дороге.

Крепость Челяба в то время была центром обширной Исетской провинции. Гарнизон к моменту подхода пугачевского полковника Грязнова состоял из тридцати солдат, двухсот шести рекрутов во главе с поручиком, четырьмя капралами, барабанщиком и цирюльником. Населения в Челябинске было семьсот тридцать шесть душ мужского пола, включая членов провинциальной канцелярии: статского советника-воеводу Веревкина, его помощника коллежского асессора Свербеева и несколько мелких чинов. Правда, напуганный размахом пугачевского восстания, воевода согнал в Челябинск из окрестных сел и деревень около полутора тысяч мужиков, но эти «защитники» были ненадежны. Сформированные из них отряды под командой хорунжего Наума Андреевича Невзорова, исетского атамана Михаила Уржумцева в январе 1774 года подняли восстание. Купцы и мещане в страхе попрятались кто куда. Захватив артиллерию крепости, оставив ее без охраны, толпы повстанцев хлынули к «государеву дому», где засел со своими приближенными воевода Веревкин. Выволокли его на улицу и начали избивать чем попало.

Еще за несколько дней до восстания в Челябинске сибирский губернатор Денис Чичерин направил на помощь Веревкину рекрутскую роту числом сто двадцать семь человек под командой поручика Пушкарева и особую команду под начальством секунд-майора Фадеева в составе двадцати семи человек для обучения военным экзерцициям и для командования крестьянами, собранными в Челябинск из сел и деревень. Не доходя пяти верст до города, отряд Фадеева был разбит пугачевцами. Поручику Пушкареву в злосчастный для Веревкина день удалось пробиться в Челябу. Крепость стала готовиться к защите. Пугачевские отряды росли по мере приближения к Челябинску. Поднимались башкиры Мияса и соседних волостей. Подошли татары из Варламово и других сел. Формировались казачьи отряды станиц: Есаульской, Долгодеревенской и Коелги. Сплошной лавиной шли с гор вооруженные чем попало работные люди и приписные крестьяне. Атамана Грязнова встречали колокольным звоном и радостными возгласами:

— Да здравствует восударь наш Петр Федорович!

— Дворян на висельницу!

— Веди на Челябу!

— Братушки! — приподнимаясь на стременах, выкрикивал Грязнов. — Весь народ стоит за нашего многострадальца царя-батюшку. Поможем ему одолеть врагов престола российского. Принимайте присягу! Пособляйте бить супостатов!

Грязнов — худой, длиннобородый, с неспокойными глазами, одетый в чекмень и шапку, опушенную лисьим мехом, с пристегнутой с боку шашкой, молодцевато сидел на поджаром башкирском скакуне. Со своей армией он остановился недалеко от Челябы в деревне Першино. Здесь к нему после нескольких дней тяжелого похода и явился Кайгородов со своим отрядом.

— Прибыл? — спросил он Даниила слегка глуховатым голосом. — Сказывал мне про тебя Иван Степанович, будто ты немецкую речь и письмо разумеешь?

— Маракую маленько, — скромно ответил Кайгородов.

— Ладно, — Грязнов потер руки, — сколько людей привел?

— Побольше сотни.

— Давай устраивайся на ночь, а вечером зайдешь ко мне. С вами, ребята, — повернулся он к Артему и Варфоломею, которые прибыли вместе с Кайгородовым, — поговорю на особицу. Идите отдыхайте с дороги.

Оставшись один, Грязнов опустился на колени перед иконой. Только занес руку ко лбу, чтобы перекреститься, как в дверь постучали.

— Ково там несет? — поднимаясь с пола, сердито спросил он.

Перед ним стоял молодой офицер в форме казачьих войск.

— Кто такой? — насупился Грязнов.

— Хорунжий Оренбургского казачьего войска Невзоров, — четко ответил пришелец.

Иван Никифорович подозрительно оглядел незнакомого офицера.

— Зачем пожаловал?

— Желаю служить законному государю нашему.

— Откуда явился? — уже мягче спросил Грязнов.

— Из Челябинской крепости.

— Ну, садись на лавку, рассказывай, что там делается?

— Что сейчас делается в крепости — не знаю, но вчера день для нас был жаркий, — усаживаясь, бодро заговорил Невзоров, — маленько помяли воеводу да еще кое-кого, но допустили промашку.

— Постой, постой, дай разобраться, — перебил хорунжего Грязнов, — народ там поднялся, что ли?

Невзоров подробно рассказал о неудачном восстании в крепости.

— Так, говоришь, пушки-то без охраны оставили?

Пришелец молча кивнул головой.

— Как же это так, — произнес сокрушенно Иван Никифорович. — Пушки самое главное. Без артиллерии какая война.

— Ваше высокоблагородие, разрешите мне штурмовать крепость, — поднимаясь с лавки, пылко произнес Наум.

— Ишь ты, какой горячий, — усмехнулся Грязнов. — А насчет моего высокоблагородия — ты это слово оставь. Кто твой отец? — спросил он неожиданно.

— Мельник.

— Ну и я одно время чином был не выше. Ежели его императорское величество произвел меня в полковники, значит, заслужил. Но нутро-то осталось у меня мужицкое? Мужицкое. Теперь мы этих самых высокоблагородиев бьем? Бьем. Стало быть, и меня не конфузь. А насчет Челябы — кровь православную проливать напрасно не будем. Может, так сдадутся на милость божью и царя-батюшки.

Невзоров в недоумении пожал плечами и, простившись с Грязновым, вышел из избы.

Вечерело. Прибывшие к Челябе пугачевцы обложили крепость со всех сторон. Горели костры. Слышался разноязычный говор.

«Цыганский табор, а не войско. Эх, кабы мне все это в руки, навел бы порядок, а потом трахнул бы по Челябе, да так, что от нее щепки полетели бы», — объезжая отдельные группы пугачевцев, подумал Невзоров и, выехав на проселочную дорогу, подстегнул коня.

Вот и станица. Наум соскочил с седла и, привязав лошадь, энергично постучал в маленькое оконце небольшого домика, стоявшего на окраине. На стук вышел немолодой казак, узнав Невзорова, пропустил его в горницу.

Прошел час. В домах замелькали редкие огоньки. То собирались казаки на зов Невзорова. Наум волновался: «Примкнут ли казаки к Пугачеву или останутся в стороне? — Шагая по комнате, он размышлял: — Сейчас или никогда. Все поставлено на карту. Мешкать нельзя. Де-Колонг может вот-вот нагрянуть на Челябу, и тогда все пропало. Да и поручик Пушкарев время не терял. Укрепил вал рогатками, заделал пробоины в стенах и выставил усиленную охрану на сторожевых башнях. Как это я сплоховал, оставил артиллерию без охраны? Не будь ошибки, Пушкарев не мог бы войти в Челябинск. Впрочем, когда толпа хлынула к винному складу, мне было нужно во что бы то ни стало остановить ее, и в суматохе я забыл про орудия», — начал оправдывать себя Невзоров.

…Решение круга было единодушным: выступить к Челябе. Ночью Наум Невзоров неожиданно появился с верными ему казаками под стенами крепости.

Между тем жизнь в лагере Грязнова шла своим чередом.

Сотня башкир, выпустив по крепости стрелы, рассыпалась за рекой. К стенам подтягивались пешие отряды, устанавливали пушки. Полковник Грязнов долго совещался со своими приближенными — брать крепость штурмом или послать увещевательное письмо воеводе. Остановились на последнем. Сотники разошлись по домам.

Стоял тихий вечер. Кайгородов, простившись с Артемом и Варфоломеем, которые уезжали на Тобол, направлялся к избе Грязнова. В сенках остановил его казак.

— У Ивана Никифоровича сидит Туманов.

Даниил вышел на крыльцо.

По улице шли, о чем-то разговаривая, группа пугачевцев. Бешеным галопом промчались куда-то всадники. С конца Першино показалась шумная толпа крестьян, она вела за собой на веревке двух каких-то канцелярских служек, одетых в изорванные мундиры. В соседней избе горланили пьяные голоса, затем из дверей вывалился клубок человеческих тел. В воздухе замелькали кулаки, слышалось кряхтение и отборная ругань. Мимо Кайгородова промчался на коне молодой всадник. Соскочив на ходу, он энергично начал разбрасывать пьяных по сторонам.

— Наум Андреевич, да мы што, да мы…

— Геть по местам! — раздался властный окрик, и бородачи неохотно поплелись обратно в избу.

Легко вскочив в седло, всадник бросил насмешливый взгляд на Кайгородова и повернул коня в переулок. За спиной Даниила раздался голос дежурного.

— Заходи.

Кайгородов открыл дверь. За небольшим крестьянским столом сидели полковник Грязнов и Григорий Туманов.

— Садись, — кивнул на лавку Иван Никифорович и погладил бороду. — Наши ребята задержали монаха с церковной кружкой. Он хотел было дать тягу, помяли его, значит, маленько, кружку отобрали, а в ней — вот это. Почитай, не по-нашему что-то написано.

Кайгородов углубился в бумагу. Письмо было на немецком языке. В нем на имя сибирского губернатора Чичерина сообщалось, что отряды генерала де-Колонга двигаются на помощь Челябе очень медленно и за малочисленностью гарнизона не исключена возможность падения крепости…

Даниил перевел письмо Грязнову. Тот посмотрел на Туманова.

— Что советуешь?

Туманов слегка побарабанил пальцами по столу.

— По-моему, тянуть нечего. Надо завтра же начинать приступ. Упаси бог, подойдет де-Колонг — тяжелее будет.

— А ежели попытаться еще раз им написать? — спросил Грязнов, — ведь убийства будет много.

Туманова возмущала нерешительность Грязнова. Но разве этого упрямца уговоришь? Как-никак, он полковник, сам царь-батюшка его пожаловал, значит, доверие к нему имеет. Да и ссориться теперь не время.

Туманов прошелся по избе.

— Смелому горох хлебать, а несмелому и щей не видать, — промолвил он как бы про себя.

Грязнов вскинул на него ястребиные глаза.

— Добрая наседка одним глазом зерно видит, а другим — коршуна. Так-то. Ежели ответа из крепости не будет, то с божьей помощью приступим к ней утре.

Туманов с Кайгородовым вышли из избы и разошлись по своим квартирам.

Ночью выпал снег. Прикрыл белым пухом изрытые конницей дороги, лег на крепостной вал и сторожевые башни. Ни звука. Тихо было и в пугачевском лагере, только где-то на окраине слышалась песня. Молодой голос грустно выводил:

Певец удалялся от лагеря все дальше и дальше. С ним улетала и песня.

И, как легкое дуновение ветерка, донеслось уже издалека:

Даниил унесся мыслями в Юрюзань к любимой девушке. «Хотелось побыть мне с тобою, радость моя…», — повторил он слова песни и, вздохнув, поднялся на крыльцо, посмотрел на небо, усыпанное мерцающими звездами, прислонился к косяку. Долго стоял в тяжелом раздумье и, нащупав машинально дверную скобу, потянул к себе. Прислушиваясь к богатырскому храпу Никиты, облюбовавшего себе место на полатях, Кайгородов разделся и улегся на лавку.

Не получив ответа на свое послание, Иван Никифорович расстроился и, помянув царя Давида и всю кротость его, решился идти на штурм. Лагерь пугачевцев был приведен в боевую готовность. Эскадрон Невзорова готовился к атаке. Справа строились башкирские конники. За ними подтягивалась пехота, вернее, толпы слабо вооруженных крестьян. Пушкари устанавливали орудия.

Еще с вечера в лагерь Грязнова прибыли кыштымцы с тремя пушками. Теперь у пугачевцев их насчитывалось восемь, но крепость имела пушек более чем в два раза. Это беспокоило Ивана Никифоровича, и он дал наказ наводчикам экономить ядра. Недалеко от пригорка разместился отряд Кайгородова. Выехав вместе с Тумановым на возвышенность, с которой хорошо были видны крепость и лагерь, Грязнов размашисто перекрестился и взмахнул платком. Заиграли дудки — знак к наступлению. С криками «Алга! Алга!» первыми помчались к Челябе башкиры.

Размахивая клинками, мимо пригорка пронеслись казаки Невзорова. Волна за волной во главе с кыштымцами катились к стенам крепости крестьянские отряды. Ухнула пушка повстанцев, затем вторая. Крепостная артиллерия молчала. Наум Невзоров, размахивая шашкой, кружился на своем жеребце возле стен крепости и вызывающе кричал:

— Эй, открывай ворота! Выходи! Сдавайся на милость императора!

За стенами стояла могильная тишина.

Лишь когда пугачевцы подошли вплотную к крепости, грянул оглушительный грохот орудий. Людской прибой отхлынул, оставляя за собой убитых и раненых.

Конь под Грязновым поднялся на дыбы и чуть не сбросил всадника. Иван Никифорович с трудом сдерживал лошадь.

— Братцы! Постоим за царя-батюшку! Бей супротивников! — выкрикнул он яростно и вновь направил коня к стенам крепости.

За ним дружной толпой кинулись пугачевцы. В морозном воздухе со сторожевой башни пропел рожок. В широко раскрытых воротах крепости показались солдаты. В застегнутом на все пуговицы мундире, со сдвинутой на затылок треуголке, обнажив шпагу, впереди шел поручик Пушкарев. За ним седоусый барабанщик.

— Тра-та-та, тра-та-та, — точно на параде выстукивал он, устремив глаза на широкое поле. Плечом к плечу шли солдаты навстречу пугачевцам. Первыми приняли удар казаки Невзорова. К ним подоспели кыштымцы и отряд Кайгородова.

Началась рукопашная схватка. Вот врезались в свалку башкиры. Замелькали кривые ножи, слышался звон клинков, кряхтение, стоны и отчаянная ругань. Пушкарев, разрядив пистолеты, дрался шпагой. Яростно выкрикивая проклятия, к нему пробивался Невзоров. За ним, сокрушая все на пути, шел Никита Грохотов. Кайгородов отбивался от трех наседавших на него солдат. Неожиданно, в самый разгар свалки, со сторожевой башни был подан сигнал к отступлению. Прикрывая командира, солдаты постепенно начали отходить к стенам крепости.

Через некоторое время в Челябу вошел отряд де-Колонга.

Основные силы пугачевцев, не снимая осады Челябы, отошли к деревне Шершневой. Грязнов созвал совещание своих сотников. В большой избе было тесно.

— Все в сборе? — Иван Никифоровым окинул взглядом собравшихся.

— Наума Невзорова не видно, — произнес кто-то хмуро.

— Похоронен с почестями, — сурово ответил Грязнов, — по убиенному панихиду попам заказал. — И, подняв глаза к иконе, набожно произнес: — Все под господом ходим. Сегодня живы, а завтра нет. — Помолчав, Иван Никифорович продолжал: — Вот что, детушки. Думаю я своим скудным умишком завтра опять приступить к Челябе. Деколонко этот самый сидит теперь, как мышь в крупе. Пожалуй, и турнуть его пора. Как ты, братушка? — серые глаза Грязнова остановились на Туманове.

— Крут бережок, зато рыбка хороша. Надо брать крепость, — сказал тот решительно.

— Отсиживаться здесь не дело, — отозвался стоявший рядом с Тумановым сотник Тимофей Тараканов.

— Волка бояться, в лес не ходить, — сказал кто-то громко.

— Стало быть, так, детушки, — поднимаясь с лавки, заговорил Грязнов. — Утре навалимся на Челябу. Только уговор такой, — возвысил он голос, — чур не робеть. Раз чужую бороду решили драть, так своей нечего жалеть. Так я говорю или нет?

— Веди нас, Иван Никифорович. Кончать надо с супостатами! — выкрикнул выборный сотник из слободы Чумизской, сухопарый мужик Лаптев.

Военная обстановка в Исетской провинции была благоприятной для пугачевцев. Жители сел, деревень и станиц охотно принимали посланцев Пугачева, изгоняли старых управителей, ставили своих и шли в отряды повстанцев. Волнения крестьян перекинулись и в глубь Зауралья. Крепость оказалась как бы островком среди бушующего моря народного восстания.

В конце января полковник Грязнов вновь подошел к Челябе. Но и на этот раз он потерпел неудачу. Крепость не сдавалась. Иван Никифорович окружил ее таким плотным кольцом, что волк не проскочит и ворон не пролетит. Защитники крепости стали чувствовать недостаток в провизии. Генерал де-Колонг оказался как бы в ловушке. Трусливый по натуре, он долго сопротивлялся советам своих приближенных — сделать вылазку, прощупать силы пугачевцев и достать провиант. Так в бесплодных разговорах прошло несколько дней. Наконец генерал уступил, и утром первого февраля со стен крепости загремели орудия, прикрывавшие пехоту, которая шла в наступление на пугачевцев.

Артиллерийская канонада не умолкала. Не ожидавший вылазки гарнизона, Иван Никифорович сначала растерялся. Выскочил из избы и полуодетый сел на первую попавшуюся лошадь. Мимо него с криком проносились башкирские всадники, рассыпаясь кто куда. Вскочив на пригорок, где стояли пушки, он яростно выкрикнул:

— Бей супостатов!

Пушкари завозились возле орудий. Рванув с силой повод коня так, что тот, поднявшись на дыбы, повернулся на одних задних ногах, Иван Никифорович ринулся к крепости. Сдерживая натиск солдат, там уже дрались работные люди кыштымского и каслинского заводов. К ним на помощь спешили атаман Михаил Ражев и Кайгородов со своими отрядами. Бой разгорался. Подоспели и другие отряды пугачевцев. Прорыв де-Колонгу в тот день не удался. Но Грязнов потерял сто восемьдесят человек и два орудия.

Прошло несколько дней. Пугачевцы заняли город Курган. Восстание уже захватывало районы Тобола, Исети и перекинулось на Тюмень. Генерал де-Колонг, наконец, решил оставить крепость и двигаться на Шадринск. Восьмого февраля он вместе с воеводой и купечеством вышел из крепости и, не принимая боя, спешно направился к Далматовскому монастырю.

В Челябу вступили пугачевцы.

В один из февральских дней к бывшему государеву дому, где жил теперь Иван Никифорович, привели группу пленных. Среди них находился сын сотника Ниже-Санарской крепости Федор Сутормин. Его отец был убит пугачевцами.

— Желаешь принять присягу законному царю-батюшке Петру Третьему? — спросил Грязнов Сутормина.

— Он не царь, а ворюга, беглый казачишка Емелька Пугачев! — подавшись всем корпусом к судейскому столу, выкрикнул Федор.

Лицо Ивана Никифоровича потемнело. Не спуская горевших ненавистью глаз с Сутормина, он медленно начал вытаскивать шашку из ножен.

— Повтори, что сказал?

— Самозванец твой царь.

Грязнов со стуком опустил шашку в ножны и, повернув голову в сторону Кайгородова, произнес властно:

— Пиши: на виселицу!

Федора выволокли из избы. Грязнов со своей свитой вышел на крыльцо воеводского дома и, запустив пальцы в бороду, угрюмо посмотрел на группу приговоренных к повешению. Наступила очередь Федора. Сын сотника истово перекрестился, отстранил слегка палача и сам подставил высокий табурет под веревку. Затем не спеша взобрался на него и, просунув голову в петлю, оттолкнулся от подставки.

Но тут случилось неожиданное. Петля оборвалась, и Федор упал.

— Черти, петлю даже как следует сделать не могут, — отряхивая снег, произнес он сердито.

Толпа зашумела.

— Помиловать!

— Не виновен!

— Злому — смерть, а доброму — воскресенье! Иван Никифорович в удивлении размышлял: «Диво. Ведь жив парень остался. Не перст ли тут господень?» — Но вспомнив, как пленник честил царя-батюшку, вскипел:

— Накидывай другую!

Произошло невероятное: Сутормин опять сорвался с петли. Толпа замерла в страхе. Иван Никифорович и сам почувствовал, как холодные мурашки забегали у него под рубахой.

— Отпустить на волю, — произнес через силу Грязнов и поспешно удалился в дом.

Федору дали мундир, вручили охранную грамоту и выпустили из крепости. Погрозив кулаком в сторону города, он поплелся по дороге на Першино.

В тот год зима стояла морозная с частыми метелями. Челяба вся потонула в сугробах. Закутавшись в теплые овчинные тулупы, молчаливо стояли на сторожевых башнях часовые. По улицам изредка проезжали группами всадники. Встречая старые, обшитые рогожей, сани с покойником, торопливо сворачивали с дороги. Чуя конскую падаль, с криком кружилось воронье. Где-то в бору выли волки. Уныло бумкал колокол, созывая прихожан.

Отряд Кайгородова нес патрульную службу за городом. Даниил все время был в разъездах. Его лицо от мороза и ветров огрубело, стало строже, мужественнее, на лбу появились глубокие складки. Проехав мимо воеводского дома, Даниил спустился к реке. При его появлении с карканьем поднялось воронье. Первая застава находилась в Шершнях. Старшим там был Никита Грохотов. Он только что вернулся из Сатки вместе с Григорием Тумановым. Никите удалось побывать в Первухе. Он рассказал Даниилу о том, что Серафима по-прежнему жила в его доме, и, по рассказам жены, готовилась идти в скит. Даниилу было жаль женщину. Поговорив с Никитой о лагерных делах, он поехал на следующую заставу.

Прошел буранный февраль 1774 года. Дни становились длиннее, яркое солнце подолгу висело над Челябой, освещая пробитые стены крепости и глубокие вмятины на куполе собора — следы пугачевских ядер.

Однажды, объезжая заставы, Кайгородов заметил большую толпу вооруженных людей, двигавшихся в сторону Челябинска. Впереди ехали два всадника. Приглядевшись к ним, Даниил, к своей радости, узнал Артема и Варфоломея.

— Принимай моих чеглоков![8] — выкрикнул Артемка и пришпорил коня навстречу Даниилу.

Друзья крепко пожали друг другу руки. Подъехал и Варфоломей.

— Откуда? — кивнув в сторону толпы крестьян, спросил Кайгородов.

— С Тобола. Мужики как на подбор, семеро одного не боятся.

— Ты, Артем, все такой же весельчак, — улыбнулся Кайгородов.

— А что нам горевать, люди теперь мы свободные. Прогоним бар и заживем припеваючи. Все будет наше. Я, брат, манифесты назубок знаю. Ты вот что скажи, куда мне гвардию девать? — спросил он Даниила.

— Веди к полковнику в крепость. Вечером я там буду, потолкуем обо всем.

Отъехав в сторону, Кайгородов начал пропускать мимо себя Артемкину «гвардию».

Безделье начало томить мужиков, да и сам Иван Никифорович частенько выходил из государева дома и, проверив, все ли пушкари на местах, подолгу сидел на завалинке. Прислушиваясь к грачиному галдежу, думал, сколько бед привалило за последнее время. «Под Татищевой потеряли все пушки. А народу погибло? Не счесть. Правильна поговорка: придет беда — открывай ворота. Погиб Хлопуша, пленен Чика-Зарубин. Ушел на Карагай Григорий Туманов. Жив ли? А какие атаманы были, восподи! — Иван Никифорович почесал голову. — Сидишь теперь вот в Челябе, а чего ждешь, сам не знаешь. Да и мужики по пашне скудаются».

Смахнув с крыльца ласкавшуюся к нему кошку, он поднялся на ноги. Внимание Грязнова привлек скакавший во весь опор к государеву дому всадник. Иван Никифорович почуял недоброе. Осадив круто коня, вестовой крикнул:

— Подымай, полковник, народ, солдаты идут!

— Постой, постой, какие солдаты? Откуда?

— Чуешь? — Вместо ответа тот показал рукой в сторону Першино.

Ухнула пушка. Передовые заставы Кайгородова, обнаружив сильный отряд майора Гагрина, поспешно отступали к Челябе. В крепости началась тревога. Пушкари уже открыли ответный огонь.

Артемка кружился на коне и кричал своей гвардии:

— Ребята, держи оборону крепче!

— Оплошку не дадим!

С городской площади Артемка повернул коня к стенам крепости. Мужики последовали за ним.

Солдаты были уже близко.

Передовой отряд Кайгородова вместе с кыштымцами и каслинцами схватился врукопашную с солдатами. Из крепостных ворот на помощь работным людям вымахнули на конях миясские казаки во главе с Грязновым.

Началась кровавая сеча.

Иван Никифорович рубился с отчаянной решимостью. Его клинок мелькал то тут, то там. Не отставал от полковника и Даниил со своими друзьями.

Упал сраженный солдатской пулей Варфоломей. Пошатнулся, схватившись за щеку, Никита. Сражение шло с переменным успехом. Но перевес был явно на стороне солдат Гагрина, и отряды Грязнова поспешно отступили к деревне Шершни.

В Челябу вошли правительственные войска.

Стоял конец августа 1774 года. На берегу горного озера Зюраткуль из лесной чащобы вышел немолодой башкир. На плечах он нес горного козла. Сбросив добычу, охотник огляделся и затем издал протяжный крик:

— Э-э-ой! Э-э-ой!

От противоположного берега отделилась лодка и, пересекая озеро, юный гребец стал энергично работать веслом.

— Э-э-ой! Я давно жду тебя, отец, — сказал он, выпрыгивая на песчаную отмель, и помог сложить добычу в лодку.

Отец с сыном взялись за весла и поплыли вдоль берега.

Красив Зюраткуль при тихой солнечной погоде. Смотрятся в воду нависшие над ним деревья и кустарники. Трудно оторвать глаза от прозрачной глубины озера, где порой стремительно проносятся стаи мелкой рыбешки.

— Файзулла, нам надо торопиться — налегая на свое весло, промолвил тревожно охотник. — Идет гроза. Пожалуй, домой не успеть.

Подросток посмотрел на небо. Оно было чисто, как хрусталь. Повеял ветерок. По воде пробежала легкая рябь. Откуда-то потянуло холодком. Из-за хребта неожиданно выплыли белые облака и, бросив на озеро легкие тени, стремительно понеслись на юго-восток.

Небосклон стал сумрачным, неласковым. Спряталось солнце. Озеро потемнело. На берег накатывались сердитые волны. Охотник с сыном, вытащив лодку на берег, заползли в густой кустарник. Сплетения из дикого хмеля образовали здесь как бы плотный шатер.

— Переждем грозу здесь, — положив возле себя ружье, охотник уткнулся лицом в колени и задремал. Сказывалась дневная усталость.

Подростку надоело лежать. Он хотел подняться на ноги.

— Сиди, — сказал ему властно отец и показал рукой на небо.

Из-за Уреньги, обхватывая гору со всех сторон, выползала тяжелая мрачная туча и закрыла Зюраткуль.

Упали первые крупные капли дождя. То, что увидел Файзулла в последующую минуту, наполнило его сердце страхом. Внезапно налетевший шквал с яростью обрушился на деревья, гнул их к земле; порой раздавался треск упавших лесных великанов. Мимо Файзуллы, едва не задев его крылом, пролетела какая-то птица. Осветив на миг бушующие волны озера, блеснула молния. Раздался оглушительный грохот.

Наконец гроза прошла. Черная туча потянулась на Сатку, оставляя за собой светлую полоску света, которая, постепенно расширяясь, освещала озеро, берега и тайгу.

Выглянуло солнце. Отражаясь в его лучах, засверкали на траве мириады дождевых капель. Отец с сыном не спеша направились к лодке.

Выплескав из нее воду, охотник с Файзуллой поплыли дальше. Вот и речушка Большой Кыл, что впадала в Зюраткуль. Там, за выступом скалы, их жилье. Еще несколько взмахов веслами и, закрепив лодку между двух валунов, они стали подниматься с добычей к хижине, сложенной из грубо отесанных бревен.

Навстречу вышла женщина.

— Ахмед, я так боялась за тебя и Файзуллу. Такая гроза, а вас все нет.

— Да, сегодня нелегкий день, Фатима. Я устал, промок и голоден, как шайтан. Давай разводи огонь. Обсушиться надо.

Отдохнув, охотник принялся разделывать убитого козла.

…Под покровом ночи двигались на конях четверо всадников. Впереди, напряженно всматриваясь в темень, сидел в седле мужчина богатырского телосложения. За ним, тревожно оглядываясь на молчаливо ехавшую женщину, закутанную в шаль, следовал второй. Цепочку всадников замыкал напевавший что-то себе под нос стройный конник.

Это были старые друзья — Дормидон, Фрося, Даниил и Артем. Лошади шли вяло, порой спотыкаясь о камни и коряги. Видимо, всадники ехали издалека.

Начинался рассвет. Впереди уже четко обрисовывались контуры Уреньгинского хребта.

Дормидон, ехавший впереди, остановил коня и, повернувшись лицом к Фросе, вопросительно посмотрел на нее. Затем оживленно жестикулируя, начал о чем-то рассказывать Фросе, показывая при этом на Уреньгинский перевал.

— Он говорит, что недалеко от нас лежит озеро Зюраткуль. А устье реки Большой Кыл находится вправо. Спрашивает, куда ехать: к реке или сделать привал у подножия? — пересказала она Даниилу.

— Пускай ведет к реке. Там должна быть хижина Ахмеда.

Пальцы Фроси замелькали перед Дормидоном. В ответ глухонемой закивал ей головой и показал на ближайшую гору.

— Он хочет подняться на вершину горы и оттуда посмотреть, как лучше проехать на Кыл.

— Пускай съездит, — согласился Даниил.

Глухонемой повернул лошадь с тропы и скрылся за деревьями. Трое всадников сошли с коней и, привязав их, стали дожидаться возвращения Дормидона.

Как они оказались в тайге?

После того как майор Гагрин утвердился в Челябе, разрозненные отряды пугачевцев рассеялись кто куда. Даниил Кайгородов с Никитой и Артемом ушли в горы. Полковник Грязнов потерялся. Одни утверждали, что его захватили в плен солдаты Гагрина, другие клялись, что видели, как зашел он в воеводский дом, спрятал какие-то важные бумаги, затем с боем пробился к потайному ходу из крепости и, вскочив на коня, ускакал в степь. Но никто толком не знал, где полковник.

Между тем все было так. Иван Никифорович, вспомнив, что в государевом доме остались приказы военной коллегии Пугачева, решил их взять с собой. Поручив Кайгородову отвести отряды к Шершневой, он пробрался в город, где шли еще отдельные стычки, оставил лошадь у потайного выхода и поспешно вошел в дом. Спрятал нужные бумаги за пазуху и прислушался. Пушкари из Кыштыма, израсходовав ядра, яростно дрались возле орудий с напиравшими на них солдатами. Иван Никифорович хотел было броситься к своим на подмогу, когда неожиданно увидел на крыльце двух дюжих прасолов.

— Вот он! Лови! — заорали во всю глотку торговцы и, раскинув руки, двинулись на Грязнова.

— А, продажные твари, Грязнова хотели взять! — Перескочив несколько ступенек, он пнул ногой первого, и тот, по-бабьи ойкнув, покатился вниз; второй, получив затрещину, осоловело смотрел вслед убегавшему Грязнову.

Иван Никифорович перемахнул через ближайший забор, перебежал огород и скрылся в переулке. Через несколько минут он был у потайного хода и, согнувшись, пролез через него. Конь вынес его на равнину. Челяба осталась далеко позади. Прошло три дня. Грязнов отправился на Белорецкий завод, где по слухам должен находиться Пугачев, Грязнов там и встретился с ним. Вместе с Пугачевым брали они Магнитную, Троицк, вместе дрались с Михельсоном. Прошли немалый путь по пылающей заревом войны Башкирии и недалеко от Кундравинской слободы в жестокой схватке с изюмцами закончил свой путь храбрый полковник Иван Грязнов.

Борьба повстанцев с правительственными войсками с приходом Пугачева в горные районы вспыхнула с новой силой. Кайгородов со своими друзьями не мог оставаться равнодушным к тем грозным событиям, которые проходили в Башкирии. Все его помыслы были направлены к одному: как можно скорее влиться в ряды пугачевцев. Не зная устали, он со своим маленьким отрядом пробивался по таежным тропам к Таганаю. Но там Кайгородов нашел лишь холодный пепел от костров. Пришлось повернуть на Сатку, где в то время отряд атамана Белобородова охранял завод от Михельсона. На берегу Большой Сатки простился Даниил со своим другом Ахмедом, который ушел к Салавату. Вместе с храбрым батыром Салаватом Ахмед дрался с Михельсоном на Киче, и тяжело раненный с трудом добрался до деревни Текеево, где и встретился с семьей. Кайгородов с Никитой и Артемом догнали отряды Пугачева на пути в Кунгур.

Потерпев неудачу в бою с правительственными войсками, они двинулись на Осу. Основные силы пугачевцев с боями продвинулись к Волге. Пала Казань. Открылся путь на Москву. Среди ратных людей росла и крепла надежда взять белокаменную, утвердить на престоле «законного» царя-батюшку и вернуться в родные горы. Но Пугачев повернул в донские степи. Заныло сердце у Даниила. Порой, сидя у походных костров, он уносился мыслями на рудники и заводы, что остались там, за каменной грядой. Сильнее стала побаливать рука от удара офицерским палашом, полученного в бою под Пензой. Мало осталось в отряде работных людей. Многие из них вернулись на Урал защищать заводы и родные очаги от солдат князя Щербакова.

Пугачев продолжал двигаться на Царицын. Во время очередного марша Даниил оказался отрезанным от основных сил и, заметив вражеский отряд, повернул к Волге. С ним были Никита и Артем. Спрятавшись в небольшой балке, они пропустили отряд мимо себя и в сумерках переправились на другой берег реки. Путь был долгий, полный опасностей, и в первых числах августа 1774 года они оказались в родных местах. Но и здесь было мало радости: исход борьбы был уже предрешен.

На заводы стали возвращаться старые хозяева. В Юрюзань вернулся Дурасов. Находился он до этого в дворянском ополчении. С ним были солдаты, посланные князем Щербаковым для наведения порядка.

Во время одной стычки Никита Грохотов попал к ним в руки. Допрос вел Дурасов.

— Что тебя заставило идти к бунтовщикам? — спросил он строго.

Никита со связанными руками стоял перед судейским столом, не спуская мрачно горевших глаз с Дурасова.

— Почему молчишь?

— Что тебе отвечать, барин? Ведь ты все равно ничего не поймешь. — Помолчав, Никита добавил: — Чую, не миновать мне смерти и жалею только об одном, что не прикончил я тебя. А надо бы.

Дурасов съежился, точно от удара, и, овладев собой, пристукнул кулаком по столу:

— Молчать!

— Нет, молчать не буду, — Никита шагнул вперед, — хоть перед смертью я тебе скажу правду: это только зарницы, а буря…

Никита на какой-то миг задумался и затем произнес твердо:

— Буря еще впереди!..

Утром Никиту Грохотова повесили вместе с другими захваченными пугачевцами.

Кайгородову и Артему удалось скрыться от расправы. Дня за два до смерти Никиты Даниил пробрался ночью к дому Усольцева и, постучав в окно светелки, где спала Фрося, стал ждать. Открылась створка.

— Фрося, это я, — зашептал он торопливо, — выйди на улицу.

Девушка осторожно прошла избу, где спали родители и открыла калитку. Взяв ее за руку, Даниил отошел с ней к плетню.

— Показываться мне в Юрюзани нельзя. Везде солдаты. Скрываюсь вместе с Артемкой в тайге. Если люб я тебе, — при этом рука Даниила слегка задрожала, — выходи завтра, как стемнеет, за околицу, к старой дороге, уедем в Зауралье и там обвенчаемся.

Даниил с надеждой посмотрел на девушку.

— А как с Дормидоном? Ведь ты знаешь, сколько он сделал добра для нас.

— Что ж, приходи вместе с ним, лошадей достанем.

Заслышав скрип двери, Фрося шепнула:

— Жди, — и поспешно юркнула в калитку.

Даниил, прижавшись к плетню, как бы слился с темнотой ночи.

День для девушки прошел в мучительной тревоге. Ей было жалко родителей. Знала, что плакать будет мать, горевать отец. Хотя и суров он был с ней, но по-своему любил.

В тот день она была особенно нежна с матерью.

После обеда родители по обыкновению легли отдохнуть. Девушка долго маячила о чем-то с Дормидоном. Глухонемой одобрительно кивал головой, а когда она ушла в свою светелку, начал готовиться к отъезду.

Наконец спустились сумерки. Фрося сказала матери, что сходит ненадолго к подруге, и вышла на улицу, посмотрела последний раз на родной дом, вздохнула и ускорила шаги. Дормидон незаметно ушел раньше. На развилке старой дороги их уже ждал Даниил с Артемом. Кони взяли на крупную рысь; ночь спрятала беглецов в тайге. На вторые сутки они были у подножия хребта, недалеко от Зюраткуля.

…Глухонемой спустился с горы и начал что-то рассказывать Фросе.

— Он говорит, что видел в устье реки Большой Кыл дымок и предполагает, что там находится жилье Ахмеда, о котором ты сказывал, — пояснила она Даниилу.

Всадники тронули коней. Первой заметила приближение незнакомых людей Фатима. Разбудила мужа.

— Кто-то к нам едет.

Ахмед быстро поднялся, зарядил ружье и торопливо сказал:

— Спрячьтесь в лесу, — а сам выбежал из избы.

К устью реки не спеша спускались четыре конника.

Фатима с Файзуллой исчезли в густых зарослях черемушника. Ахмед притаился за большим валуном.

Впереди показался Дормидон, за ним Кайгородов и остальные всадники.

— Данилка! Друк! — поставив ружье к камню, Ахмед бросился навстречу приятелю.

— Якши, якши. Твой баба? — глаза охотника перешли с Кайгородова на Фросю.

— Моя, моя, Ахмед, — улыбнулся Даниил.

— Латна. Тапир Фатима зовем, мой парня зовем, мясо варим, маленько ашаем. Э-ой! — охотник стал звать жену с сыном.

Расседлав коней, путники уселись возле костра, над которым был подвешен таган с мясом. Фатима все еще пугливо смотрела на гостей и, лишь когда Ахмед рассказал ей о том, что это Даниил, который помог бежать ей из дома Афони, она впервые улыбнулась.

Сидя у костра, друзья беседовали. Недалеко паслись кони. Длительный переход достался им нелегко, и хозяева решили дать лошадям отдых.

Наутро гости в сопровождении Ахмеда стали подниматься на Уреньгинский перевал. Сначала тропа повела их по междугорью, сплошь покрытому густыми зарослями черемухи, малины и других кустарников. Кони с трудом пробивали себе путь через густые сплетения дикого хмеля и высокой, в рост человека, медвежьей пучки. Изредка попадались небольшие поляны, где из травы робко выглядывали синие и голубые венчики горечавки, белые ромашки и колокольчики. И чем ближе становилась граница леса, тем суровее была природа. Теперь уже встречались частые россыпи камней: серые, покрытые лишайниками, огромные валуны и мрачные шиханы.

Друзья поднялись на перевал. С его высоты открывалась неповторимая красота южноуральской тайги. Невдалеке высилась громада Сюги́. С запада, точно два брата-великана, стояли как бы на страже лежавшего внизу глубоководного озера горы Нукаш и Нургуш. Дальше к Бакалу в дымке летнего дня дремлет каменный исполин Иремель.

Настала минута прощания. Даниил положил руку на плечо опечаленного разлукой Ахмеда.

— Не горюй, Ахмед. Мы еще вернемся в горы.

— Ай-яй, Данилка, шибко тапир трудна. Однако смотри, — глаза охотника просветлели.

Высоко в небе стая птиц преследовала коршуна, державшего в когтях какую-то добычу. Птицы налетали на хищника со всех сторон, били его крыльями, взмывали вверх и вновь нападали. Коршун пытался защищаться, увертываясь от ударов, он то камнем падал вниз, то поднимался выше стаи и, наконец, обессиленный борьбой, выпустил добычу и скрылся за горой.

— Вот так и наша человек-та. Когда собирайся псе косяк — злой коршун гоням. Когда летам одна — коршун голова нам долбил. Уй-бай, шибка хороший примета. Дорога не забыл? — спросил он заботливо Даниила и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Спускайся Уреньга, едем деревня Мулдашево, потом Кундрава, потом Таянда, приезжал деревне Сафакулово, а потом куда хошь. Везде степь, — начал он перечислять пункты следования своих друзей.

— Прощай, Ахмед, — Даниил обнял своего друга. — Спасибо тебе за все.

— Давай обнимам, Данилка, — дрогнувшим голосом произнес Ахмед, — шибка большой друк. Жалко отпускать.

Поцеловав своего друга, Ахмед простился с остальными.

Кайгородов и его спутники начали медленно спускаться с перевала. На его вершине долго еще виднелась фигура охотника. Махнув ему картузом, Даниил повернул коня в обратную сторону Зюраткуля.

Вот и Уреньгинский скит. При виде знакомых построек у Фроси сдвинулись брови, она подъехала ближе к Даниилу.

— Не бойся. Теперь скит не страшен, — Даниил ласково посмотрел на Фросю. — Теперь нас с тобой никто не разлучит, — сказал он ей тихо.

Неожиданно девушка вскрикнула и прижалась теснее к Даниилу.

— Она! Ты видишь? Какие у нее страшные глаза. Даня, я боюсь.

Кайгородов посмотрел в сторону скитских ворот и от изумления чуть не выронил повод из рук. Он узнал Серафиму. Одетая во все черное, женщина стояла, перебирая пальцами лестовку[9].

Лицо Серафимы было бледно, но по-прежнему прекрасно. И когда Даниил, придерживая Фросю, поравнялся с ней, скитница подняла на них глаза. В них столько было муки, безысходной тоски, что Даниил, не выдержав, опустил голову и тронул коня за повод.

Всадники проехали мимо. Когда они скрылись за высоким частоколом, Серафима, превозмогая душевную боль, прошептала чуть слышно:

— Будьте счастливы, — и тихо побрела в свою келью.

Тархан — старшина.

Манихвостка — здесь: соблазнительница.

Набедренник — знак награды священнослужителю.

Евхаристия — таинство причащения.

Двоеданы — местное название старообрядцев.

Колышка — двухколесная тележка, на которой вывозят руду на пожоги.

Баранчить — воровать.

Чеглок — род подсокольника.

Лестовка — кожаные четки.