Космический флот… Казалось бы, этому понятию место в научной фантастике. Однако, в Советском Союзе он и правда существовал. Так назывался отряд советских экспедиционных судов и военных кораблей, принимавший непосредственное участие в создании ракетно-ядерного щита СССР, обеспечении летно-конструкторских испытаний космических аппаратов, управлении полетами пилотируемых космических кораблей и орбитальных станций, запускаемых с советских полигонов.
Эта книга — о создании космического флота, океанских походах, курьезных и трагических эпизодах земной и одновременно космической службы.
v.1.0 — создание fb2 — IGmec
v.1.1 — Скрипт «ГенУборка–3.5»: исправлено 359 строк — (Зорро, 14.12.24 · 9:09)
Морской космический флот — большой отряд советских экспедиционных судов и военных кораблей, принимавший непосредственное участие в создании ракетноядерного щита СССР, обеспечении летно-конструкторских испытаний космических; аппаратов, управлении полетами пилотируемых космических кораблей и орбитальных станций, запускаемых с советских полигонов. Суда Морского космического флота; участвовали в ряде работ по международным космическим программам.
Идея создания морских измерительных пунктов была высказана академиком С.П. Королёвым после успешного запуска первого искусственного спутника Земли, когда его ОКБ–1 приступило к практическому воплощению в жизнь программы полетов человека в Космос.
Космический аппарат с момента старта и до окончания полёта должен находиться под наблюдением и управлением. С этой целью начиная с 1956 г. на территории СССР было построено более 20 наземных измерительных пунктов (НИП).
Однако, как показали расчеты, при орбитальных полетах вокруг Земли из 16 суточных витков 6 проходят над Атлантическим океаном и «невидимы» с наземных измерительных пунктов на территории СССР. Не видна НИПам и большая часть траектории, на которой обычно происходят расстыковки космических аппаратов, их торможение и спуск с орбиты, а также включение разгонного блока автоматических межпланетных станций или спутников связи при смене траектории — т. н. «второй старт».
А именно эти, наиболее ответственные события должны находиться под наблюдением и управлением НЕПРЕРЫВНО и БЕЗУСЛОВНО. В противном случае возможны любые неприятности — утрата управления и потеря объекта, неполучение данных о причинах проблемы.
Необходимость создания измерительных пунктов вне территории страны возникла в 1959 году в связи с запуском первой межпланетной станции. По расчетам, наилучшим местом для наблюдения за работой разгонного блока оказалась зона Гвинейского залива в Атлантическом океане.
В срочном порядке была установлена телеметрическая радиоаппаратура на трех торговых судах Министерства морского флота СССР: «Ворошилов», «Краснодар» и «Долинск». Экспедиции этих судов, укомплектованные инженерами и техниками подмосковного научно-исследовательского института, в августе 1960 года вышли в свои первые рейсы. Это было началом — в составе наземного командно-измерительного комплекса при НИИ–4 Министерства обороны СССР появился плавучий телеметрический комплекс (ПТК).
После работ по запускам первых автоматических межпланетных станций и контролю полетов беспилотных космических кораблей, эти суда обеспечили прием телеметрической информации при посадке космического корабля «Восток» с первым космонавтом Планеты Ю.А. Гагариным. К работе по телеметрическому контролю за полетом космического корабля «Восток» над Тихим океаном были привлечены три корабля ТОГЭ–4.
26.11.1962 г. все работы, связанные с формированием экспедиций, организацией и проведением измерений, были переданы Командно-измерительному комплексу (КИК, в/ч 32103), а суда ПТК переданы в специальную в/ ч 26179.
Позднее, 17.01.1969 г. в/ч 26179 получила наименование «Отдельный плавучий измерительный комплекс» (ОПИК), а
25.01.1973 г. — «9-й Отдельный морской командно-измерительный комплекс» (ОМ КИК) в составе Командно-измерительного комплекса, подчинённого Главному управлению космических средств (ГУКОС, до 1970 — ЦУКОС) Министерства Обороны СССР.
В связи с расширением программы исследований и освоения космического пространства и, в частности, под первую лунную программу СССР, потребовалось пять хорошо оснащенных специализированных судов. В 1967 году, в Ленинграде, в рекордно короткие сроки были построены суда: командно-измерительный комплекс «Космонавт Владимир Комаров» четыре телеметрических судна-измерителя: «Боровичи», «Невель», «Кегостров», «Моржовец». Новые суда по своему внешнему виду резко отличались от торговых судов и военных кораблей. Было принято решение о включении их в состав научных, с правом носить вымпел научно-экспедиционного флота Академии Наук СССР. Экипажи этих судов состояли из гражданских моряков Минморфлота СССР, а экспедиции формировались из числа научных сотрудников НИИ, гражданских инженеров и техников.
До 1970 г., находясь под флагом СССР, суда выходили в рейс под легендой судов снабжения рыболовного флота. Личный состав экспедиций оформлялся в составе экипажа, специальная техника в формуляре судна не указывалась. В результате такой скрытности любой заход в порт мог привести к неприятностям и провокациям. Открытый статус научно-исследовательские суда, занятые в космических программах, получили 4 ноября 1970 г., когда при Отделе морских экспедиционных работ АН СССР была создана Служба космических исследований — СКИ ОМЭР АН СССР, которой эти суда и стали формально принадлежать.
Под вторую советскую программу исследований планеты Луна, в 1970–1971 годах, в строй космического флота вошли уникальные суда: «Академик Сергей Королев» и «Космонавт Юрий Гагарин». Они воплотили в себе новейшие достижения отечественной науки и техники и были способны самостоятельно выполнять все задачи, связанные с обеспечением полетов различных космических аппаратов, пилотируемых космических кораблей и орбитальных станций.
С 1977 по 1979 годы в состав «Морского космического флота» вошло еще четыре телеметрических судна, на бортах которых были начертаны имена героев-космонавтов: «Космонавт Владислав Волков», «Космонавт Георгий Добровольский», «Космонавт Павел Беляев» и «Космонавт Виктор Пацаев».
К концу 1978 года флот СКИ ОМЭР насчитывал 11 судов. В Одессе базировались «Космонавт Юрий Гагарин», «Академик Сергей Королёв» и «Космонавт Владимир Комаров», в Ленинграде — «Боровичи», «Кегостров», «Моржовец», «Невель», «Космонавт Владислав Волков», «Космонавт Павел Беляев», «Космонавт Георгий Добровольский», «Космонавт Виктор Пацаев».
Экипажи судов формировались в Балтийском и Черноморском морских пароходствах из моряков и офицеров гражданского морского флота. Персонал, осуществлявший работы по космическим объектам и обслуживание радиотехнических средств, формировался как из офицеров Советской Армии, так и из гражданских служащих — инженеров и техников с опытом работы на наземных измерительных пунктах или на других судах Службы.
Тихоокеанский плавучий измерительный комплекс совершенствовался по мере развития советской ракетнокосмической техники. Вслед за ТОГЭ–4 в 1963 г. появилась ТОГЭ–5 (ЭОС «Чажма», ЭОС «Чумикан»). В 80-е гг. флот пополнился корабельными измерительными комплексами «Маршал Неделин», «Маршал Крылов».
Из-за проблем с финансированием к началу 90-х использование судов СКИ ОМЭР в космических программах начало сокращаться. Вполне работоспособные суда без работы становились на прикол, меняли владельцев и порты приписки, занимались извозом в т. н. «коммерческих рейсах» и, наконец, своим ходом уходили на слом в Индию, в Аланг.
В апреле 1995 г. директивой Генерального штаба Вооружённых сил РФ финансирование ОМ КИК было прекращено и Служба космических исследований перестала существовать.
Оставшиеся к тому времени у России суда — «Космонавт Владислав Волков», «Космонавт Павел Беляев», «Космонавт Георгий Добровольский» и «Космонавт Виктор Пацаев» были выведены из ведения Министерства обороны в Российское Космическое Агентство («Роскосмос»).
К настоящему времени (2019 год) осталось существовать лишь одно судно морского космического флота — «Космонавт Виктор Пацаев», стоящее в порту Калининград у причала Музея Мирового океана и продолжающее поддерживать сеансы связи и приёма телеметрии с российского сегмента Международной космической станции (МКС).
Для контроля за действиями экипажа, для обмена информацией, и для проведения репортажей с орбиты Центру управления полётом и космонавтам, находящимся на борту космического аппарата, необходимы каналы речевого и телеграфного радиообмена, а также каналы приёма и передачи телевизионного изображения.
Оснащённые станциями УКВ– и спутниковой связи, суда СКИ ОМЭР были способны эти каналы поддерживать.
Основные районы работы научно-исследовательских судов СКИ ОМЭР: на посадочных витках и «втором старте» — южная и центральная Атлантика и Средиземное море, на «глухих» витках — северная Атлантика
Космическим аппаратом, выведенным на орбиту, необходимо управлять. Люди, находящиеся на борту аппарата, могут управлять аппаратом вручную. Управление может происходить и без участия экипажа, автоматически, по заданной программе или дистанционно, путём посылки радиокоманд. При этом команды готовятся в Центре управления полётом и ретранслируются на борт аппарата через наземные или морские измерительные пункты.
По командам управления движением корректируется орбита космического аппарата и его ориентация в пространстве, выдаётся тормозной импульс при посадке на Землю, выполняется разгон аппарата при его выводе с опорной орбиты на заданную траекторию, например на орбиту геостационарного спутника или на траекторию к Марсу, к Луне.
По командам управления бортовыми системами происходит включение передатчиков, изменение режимов работы электронной аппаратуры, включение резервного оборудования при неисправностях.
В зоне радиовидимости выполнение команд может происходить сразу при их получении космическим аппаратом. В остальных случаях команды хранятся в бортовой памяти аппарата для выполнения в заданное время.
Траекторные измерения необходимы для расчёта параметров орбиты космического аппарата и прогнозирования его движения, а в конечном счёте — для управления его полётом.
Для измерения траектории используются данные, полученные с нескольких измерительных пунктов. При этом важно иметь точные координаты самих этих пунктов. Морские измерительные пункты были способны выполнять задачу траекторных измерений благодаря корабельным системам точного позиционирования и стабилизации положения.
Телеметрические измерения — это приём и обработка данных о состоянии бортовых систем космических аппаратов, о режимах их работы, о состоянии электропитания, о состоянии здоровья космонавтов и т. п.
В процессе вывода космического аппарата на орбиту и управления его движением при посадке или разгоне по каналам телеметрии с борта передаётся информация о моментах включения и выключения двигателей, об ориентации аппарата в пространстве.
Телеметрические данные в сочетании с результатами траекторных расчётов позволяют точнее управлять движением космического аппарата или, например, точнее определять время и место его посадки на Землю.
В зоне радиовидимости наземного или морского измерительного пункта телеметрические данные могут быть получены с космического аппарата «в реальном времени». За пределами зоны аппарат накапливает данные в бортовой памяти, а войдя в зону, по команде или в заданное время «сбрасывает» её на измерительный пункт. Далее, по каналам наземной или спутниковой связи поток принятой информации отправляется в Центр управления полётом.
ПОКРОВСКИЙ БОРИС АНАТОЛЬЕВИЧ Родился 30 июля 1923 года. В 1943 году поступил в Тамбовское артиллерийское техническое училище. Ветеран Великой Отечественной войны, воевал в составе 1-й Гвардейской армии, Юго-Западного и 1-го Украинского фронтов.
С 1952 года служил в частях Ракетных войск. В 1956–1957 годах был одним из создателей комплекса измерительных средств связи и единого времени. Под его руководством были организованы работы в Центре службы метрологии, энергетики, эксплуатации и технического обеспечения. С 1957 года — старший инженер отдела 4 НИИ Министерства обороны СССР, принимал участие в создании командно-измерительного комплекса, затем до 1974 года, заместитель Начальника Центра командно-измерительного комплекса по материально-техническому снабжению.
Принимал участие в запусках и обеспечении полётов первых искусственных спутников Земли, полётов межпланетных станций к Луне, Венере и Марсу, а также полётов по пилотируемой программе СССР.
После увольнения в запас Борис Анатольевич стал одним из организаторов и руководителей Совета ветеранов КИКа.
Скончался 10 апреля 2001 года. Похоронен в Москве, на Троекуровском кладбище.
О том, что космическим кораблям в свое время потребуется помощь морских, ученые думали еще до запуска первого спутника. Говорили об этом и в НИИ–4, где создавался Командно-измерительный комплекс. А в 1955 году научные сотрудники Н. Г. Устинов, Ю. Е. Дежников, А. Г. Масюк инициативно взялись за внеплановую работу, так сказать, по совместительству с основной, чтобы поглубже разобраться в сути заинтересовавшей их проблемы. Она оказалась со многими неизвестными и, как считали ее первопроходцы, весьма перспективной. Однако, так сказать, прав гражданства не имела, поскольку оставалась внеплановой и держалась на плаву благодаря увлеченности ее добровольных исполнителей. Но через пару лет работой заинтересовалось и начальство. Напомню, 21 августа 1957 года состоялся первый успешный пуск межконтинентальной ракеты. Ее головная часть опустилась на самом восточном краешке нашей страны. «Головка» могла бы полететь и дальше. Но куда? Дальше — океан. Значит, при пусках на полную дальность таких ракет или при испытании более мощных «изделий» их последние ступени будут приземляться, то есть приводняться, за пределами страны, в акватории Тихого океана.
С. П. Королев предложил нашему институту, как головному по организации траекторных и телеметрических измерений, разработать методы и средства слежения за головными частями ракет на заключительном, надводном участке траектории и определения времени и координат их приводнения. Эти данные необходимы для оценки главных характеристик ракет — точности и дальности их полета. Вот тогда-то и пригодились поисковые разработки Н. Г. Устинова и его коллег. Королев ничего не знал об их работе и был удивлен и очень обрадован, когда ему доложили о том, что в институте такие вопросы уже рассматриваются. Работа сразу же получила права гражданства, стала плановой темой, которую так и назвали — «Акватория». Состав ее исполнителей заметно расширился, в работу включились баллистики, радисты, гидроакустики, другие специалисты. Учитывая важность и срочность работы, Королев торопил. Ее возглавил заместитель директора института по научной части Г. А. Тюлин, человек энергичный и решительный, обладавший исключительной способностью выбирать из десятка предложений самое оптимальное. Руководитель «Акватории» после беседы с Королёвым совершенно определенно утвердился во мнении и ориентировал исполнителей, что результатом работы должны быть не только научные отчеты на библиотечных стеллажах, но и самые настоящие научно-исследовательские суда на Тихом океане.
— И не когда-нибудь в будущем, — сказал Георгий Александрович на первом же совещании исполнителей темы, — а менее чем через год. Сергей Павлович намечает новые летно-конструкторские испытания на октябрь 1959 года. Так что, дорогие друзья, времени на раскачку у нас с вами нет… Мы с товарищем Устиновым подготовили план работы по теме и распределение обязанностей исполнителей. Прошу ознакомиться, и, как говорится, «по машинам!».
И закипела напряженная, увлекательная работа. Подготовка методик измерений с использованием существовавших тогда радиотехнических средств продвигалась достаточно успешно: ученые опирались на опыт, накопленный на сухопутных пунктах Командно-измерительного комплекса. Но стационарные пункты стоят на земле неподвижно, как вкопанные, в прямом и переносном смысле слова. Не шелохнутся основания антенн, зеркала которых неотступно «смотрят» на спутник, проходящий в зоне их радиовидимости. Совсем иное дело на море. Даже при небольшой качке судна смонтированная на нем антенна потеряет из виду объект, стремительно пролетающий над ней. А найти его снова не так-то легко и быстро. А если шторм! Тогда никакой прибор программного наведения не поможет (на суше-то он хорошо справляется со своими обязанностями). Выход один: найти такие методы и средства, которые смогли бы «заставить» основание антенн оставаться в горизонтальном положении, несмотря на качку судна. Для практического решения проблемы создания гиростабилизированной платформы, как ученые называли послушное им основание корабельных антенн, потребовались усилия механиков, математиков, радистов, программистов, специалистов многих других профессий.
Определение времени и точки приводнения объекта тоже имело отличия от аналогичных сухопутных измерений. На помощь радиолокационным и оптическим средствам пришлось привлечь гидроакустические. Потребовалось также изыскать методы и средства, чтобы предохранить тончайшие измерительные и научные приборы от губительного воздействия агрессивной морской влажности и колебаний температуры: они не должны влиять на точность измерений и показаний приборов. С особой тщательностью подходили исполнители «Акватории» к размещению на судах разнотипной аппаратуры, которую на суше из-за взаимных помех устанавливают на определенных расстояниях друг от друга. В ряде случаев эти расстояния достигают сотен и тысяч метров. Когда же «неуживчивую» технику по каким-либо причинам приходится устанавливать рядом, то ее экранируют. При этом металлические экраны обязательно заземляют. На судах, понятно, нет ни соответствующих «расстояний», ни условий для обычного заземления. Пришлось поломать голову и над этими на первый взгляд «простенькими» задачами. Стало проблемой и электроснабжение техники измерений и связи на судах. Мощность их электростанций обеспечивает лишь судовые нужды и на посторонних потребителей не рассчитана. А новые потребители оказались к тому же весьма требовательными к параметрам источников тока. Этого судовая энергетика вообще обеспечить не могла, если бы у нее даже и оказались резервы мощности. Словом, с каждым днем возникали все новые вопросы и проблемы — научные, инженерные, организационные. На помощь исполнителям «Акватории» пришло пополнение: кандидат технических наук Н. Г. Фадеев, только что возвратившийся с Камчатки, где около двух лет возглавлял самый дальний измерительный пункт, старший научный сотрудник Е. В. Яковлев, специалист с большим опытом и глубокими знаниями, другие высококвалифицированные инженеры.
Времени для разработки и создания специальных измерительных средств недоставало. Да такая задача перед исполнителями темы тогда, насколько я помню, и не ставилась. После тщательных проработок и расчетов было решено использовать с минимальными переделками сухопутную технику, хорошо зарекомендовавшую себя на полигонах и пунктах Командно-измерительного комплекса. Там ее и позаимствовали. Гидроакустическую — дали моряки. С оптикой помогли ленинградцы, которые в свое время создавали кинофототеодолиты для измерительных пунктов Байконура. Агрегаты и станции для электропитания получили на московском заводе «Прожектор». Помню, приехал к директору завода Н. П. Оболенскому в тот день, когда он обещал «выпустить продукцию». Спрашиваю: «Готовы агрегаты?» Директор тот же вопрос повторил по селектору начальнику цеха. Тот отвечает: «Заканчиваем повторную покраску». Ждать, пока она высохнет? Переглянулись с Николаем Павловичем и сразу поняли друг друга.
Время не ждет. Иду в шумящий цех. Рабочие удивились: еще никогда такого не было, чтобы заказчик принимал прямо в цехе агрегаты, на которых краска не высохла. Кто-то из окруживших меня вспомнил: «В войну такое бывало, а в мирное время нет…»
Итак, вроде бы вся техника для судов подготовлена. Но для того чтобы встроить и состыковать все это «хозяйство» на борту судов, корабелам прежде всего нужны рабочие чертежи. Для их разработки конструкторам необходимы исходные данные. На «свою» технику их выдавали исполнители «Акватории». А с судами под монтаж техники оказалось куда труднее. Ни в институте, ни на космодроме, ни в Командно-измерительном комплексе, разумеется, никаких морских судов тогда не было. Для того чтобы их заполучить, оказалось, что одних научных обоснований и самых скрупулезных расчетов недостаточно. Еще понадобилась пробивная сила начальника института А. И. Соколова, который был вхож к заместителю министра М. И. Неделину, державшему руку на пульсе «Акватории», оперативность и решительность руководителя темы Г. А. Тюлина, энтузиазм и неутомимость ее исполнителей. Они просили, доказывали, требовали на разных уровнях морских и сухопутных инстанций. Одни инстанции ставили под сомнение сроки выпуска рабочих чертежей и переоборудования судов. Другие не верили в возможность создания гиростабилизированных платформ под антенны. Кое-кто вообще скептически относился к идее организации морского измерительного комплекса и целесообразности выделения для этого судов. К тому же действительно торговый флот после войны нуждался в пополнении и обновлении. Судостроительные заводы и КБ были перегружены заказами Министерства морского флота. Каждое судно у него было на счету. Для того чтобы передать другому ведомству хотя бы одно судно, требовалось распоряжение самого правительства. А новому комплексу были необходимы поначалу четыре корабля: три измерительных и один связной. Дело в том, что для определения с необходимой точностью траектории и точки приводнения последней ступени ракеты, измерения должны производиться не менее чем из трех удаленных друг от друга точек. В них-то и будут работать корабли, принимая в свои радиообъятия летящий объект. А связное судно предназначалось для приема с космодрома и ретрансляции на измерительные корабли сведений о подготовке и пуске ракеты, расчетного времени и «окружности» завершения ее полета. После приводнения головной части ракеты связной корабль принимал от измерительных и передавал на космодром полученные результаты.
В конце концов вопросы передачи и переоборудования судов были, хотя и со скрипом, но все-таки согласованы. А чтобы получить суда, так сказать, в натуре, требовалось, напомню, решение Совмина Союза. Туда и были представлены соответствующие документы с гирляндами согласующих подписей и виз.
Надеясь на то, что эти согласования рано или поздно будут в верхах утверждены, руководитель «Акватории», чтобы не терять драгоценного времени, решительно посылает телеграммы за своей подписью в соответствующие пароходства с категорической просьбой о срочном направлении четырех судов в Ленинград, на судостроительный завод. Узнав об этих телеграммах от их автора, министр морского флота СССР В. Г. Бакаев выразил, мягко говоря, удивление такой смелой оперативностью Г. А. Тюлина, но в ход событий вмешиваться не стал.
Тем временем на ленинградском заводе уже были сосредоточены радиолокационные, телеметрические, гидроакустические и электрические станции, кинофототеодолитные установки, аппаратура связи и единого времени. Об этом позаботились Г. И. Левин, Н. Г. Устинов, Е. В. Яковлев, И. И. Гребенщиков, Н. Г. Фадеев и другие сотрудники нашего НИИ. Как только суда пришвартовались к заводским причалам, сразу же закипела работа.
Через несколько дней из Москвы сообщили, что официальное распоряжение о передаче и переделке судов получено. У Георгия Александровича отлегло от сердца: ведь был немалый риск в том, что он самостоятельно, не получив соответствующего документа, распорядился начать резать автогеном палубы судов, чтобы разместить в трюмах громоздкую технику. К счастью, риск оказался оправданным и помог сэкономить немало драгоценного времени. А его на заводе и в КБ стали измерять не на дни, а на часы и минуты. Директор завода Д. Н. Балаев, главный конструктор В. В. Ашик, главный строитель А. М. Косач, бригады конструкторов и корабелов делали все возможное и невозможное, чтобы в срок и как можно лучше выполнить необычный заказ: превратить скромные сухогрузы, еще недавно перевозившие уголь и руду, в корабли, начиненные новой техникой, — в первый в мире плавучий измерительный комплекс.
Заказ оказался непростым и весьма трудоемким. Конструкторы приняли смелое и, пожалуй, единственно верное решение: чтобы не погрязать в мелочах, оставить от сухогрузов лишь корпус и ходовую часть, а всю компоновку необычной техники спроектировать заново. Кое-кто опасался «крушить суда». Но конструкторы настояли на своем и, будучи людьми компетентными, оказались правы.
День и ночь, в три смены, работали кораблестроители. То здесь, то там вспыхивали и рассыпались яркими брызгами бенгальские огни электросварки. Сутками не выходили с завода и исполнители «Акватории»: они осуществляли научное сопровождение проектирования и оборудования судов, контролировали выполнение технического задания на размещение измерительных средств… Возникавшие в ходе работы вопросы тут же оперативно обсуждали и совместно решали ученые, конструкторы и кораблестроители. Более трех десятилетий прошло с той поры, но исполнители «Акватории» и теперь помнят эту тему, сдружившую их с прекрасными людьми, корабелами-балтийцами, действительно сделавшими все возможное и невозможное в том памятном 1959 году.
За их самоотверженной работой внимательно следили сотрудники Государственного комитета по судостроению СССР, в том числе и его председатель доктор технических наук Б. Е. Бутома. Выпускник Ленинградского кораблестроительного института, он прошел путь от мастера до директора судостроительного завода. Кто-кто, а Борис Евстафьевич уж наверняка знал настоящую цену этой беспрецедентной работы. Но и он удивился, когда сообщили о готовности судов к швартовым испытаниям.
— Ну, Георгий Александрович, — говорил Бутома, пожимая руку неутомимому кормчему «Акватории», — откровенно скажу: не ожидал, что так скоро все получится…
Однако с точки зрения НИИ-заказчика это было еще не все. Там продолжалась кропотливая работа по подбору людей в дальние морские экспедиции. Здесь конечно же помог опыт назначения руководителей и ведущих специалистов на сухопутные измерительные пункты в 1957 году. Но для работы на море образования и желания было еще недостаточно. Врачи провели строгий медицинский контроль за состоянием здоровья кандидатов в моряки. Да и к тому же не во всех семьях соглашались на многомесячные расставания с папой, мужем, сыном. После всех «за» и «против» наконец были назначены руководители экспедиций, а потом уже с их участием — остальные специалисты. Должности операторов были укомплектованы матросами со средним техническим образованием, преимущественно радистами.
Тем временем закончились швартовые испытания и началась подготовка к ходовым. Для экономии времени с ними совместили самолетные облеты радиотехнических средств. Но главный экзамен был еще впереди. Предстояло решить ответственный и неотложный вопрос: каким путем вести флотилию к месту постоянной работы — на Тихий океан?
Таких путей было три. Один протяженностью свыше 23 тысяч километров через Суэцкий канал, другой — около 29 тысяч километров вокруг Африки. Третий — в два с лишним раза короче предыдущего, но во много раз труднее первого и второго — Северный морской путь.
Обсуждая варианты пути на Тихий океан новых измерительных судов, моряки и руководители экспедиций, откровенно говоря, отдавали предпочтение если уж не африканскому, то суэцкому: потеплее, без ледовых препятствий и все-таки как-никак — заграница!
Митрофан Иванович Неделин доложил все три варианта Н. С. Хрущеву, живо интересовавшемуся ракетно-космическими делами, считавшему себя их крестным отцом. В то время над теплыми водами Атлантики и Средиземноморья, как, впрочем, и почти над всеми морями и континентами, свирепствовали ледяные бури «холодной войны». Никита Сергеевич вскипел и слушать не захотел об африканском и суэцком вариантах. Отчитал Неделина и распорядился вести флотилию только Северным морским путем. Успокоившись, уже миролюбиво добавил: «Дома и стены помогают, а там, — Хрущев энергичным жестом потряс в сторону, надо было понимать — Запада, — могут быть всякие провокации…» И, надо признать, Никита Сергеевич как в воду глядел — в прямом и переносном смысле слова: года два спустя, когда вторая группа судов приступила к работе в западных водах, в одном из средиземноморских портов «арестовали» наш мирный измерительный корабль, заподозрив его в «шпионской работе», может быть, из-за необычного вида антенн.
Приехав из Кремля, Неделин бросил адъютанту: «Найди Тюлина, срочно свяжи меня с ним». Вскоре раздался звонок «вертушки». Неделин передал руководителю «Акватории» решение Первого секретаря ЦК КПСС, Председателя Совмина СССР…
Тюлин позвонил домой и сказал жене: — Валя, приготовь, пожалуйста, командировочный чемоданчик. Сегодня еду опять в Ленинград.
Пришлось в срочном порядке дооборудовать корпуса судов так называемыми ледовыми подкреплениями, договариваться с руководством Главсевморпути о выделении ледоколов для проводки научной флотилии и обеспечении авиационной ледовой разведкой наиболее трудных участков пути.
Воспользовавшись неожиданно возникшей задержкой, радисты произвели самолетные проверки измерительной техники судов, кое-что наладили, подстроили.
В назначенный день и час флотилия покинула Ленинград. В официальных документах ее называли Тихоокеанской гидрографической экспедицией (ТОГЭ). Вел корабли опытный моряк капитан 1-го ранга Ю. И. Максюта, удостоенный впоследствии Ленинской премии и адмиральского звания. После завершения морской службы Юрий Иванович долгие годы возглавлял Совет ветеранов флотилии. Умер он в 1990 году на берегах Невы, откуда летом 1959-го начал свой морской путь в космонавтику.
Заместителем начальника ТОГЭ был сотрудник нашего института В. А. Авраменко. Толковый инженер и волевой человек, он недолго поработал на море: то ли врачи не заметили при обследовании, то ли заболевание было труднораспознаваемое — не берусь судить. Но из-за этого он покинул экспедицию и вскоре умер.
Начальниками экспедиций на судах стали также сотрудники нашего института, к счастью здоровые и стойко переносившие тяготы работы на море: на «Сучане» — А. В. Лимановский, на «Сахалине» — Г. М. Карпухин, на «Сибири» — А. П. Бачурин, который после заболевания Авраменко стал заместителем начальника ТОГЭ по измерениям. Замыкающим шло связное судно «Чукотка», ведомое капитаном И. К. Пилипенко.
Благополучно пройдя Балтийское, Северное, Норвежское и Баренцево моря, флотилия прибыла в Мурманск. После непродолжительной, но обстоятельной проверки судов и техники, пополнения корабельных запасов и традиционных морских пожеланий «семи футов под килем» флотилия вышла в дальнейший путь. Отменно потрудились ледоколы, проводившие по нему флотилию, — «Капитан Воронин», «Капитан Мелехов» и другие. Впереди них на самолете Ли–2 вели ледовую разведку опытные полярники. Руководил всей разведкой известный исследователь Арктики Е. И. Толстиков. Таким разведчикам можно было верить, и они не подвели. Много интересного и поучительного, неожиданного и рискованного случалось в ледовом походе и первых работах флотилии на Тихом океане. Об этом мы беседовали с Ю. И. Максютой и А. П. Бачуриным в небольшой уютной кают-компании «Сибири» во время пребывания автора на флотилии в 1961 году.
Оказалось, что в походе по Северному морскому пути специалисты не теряли времени даром. Молодые операторы, техники и инженеры с интересом постигали не только свои обязанности и новую аппаратуру, но и смежные специальности. Как это потом пригодилось! А. П. Бачурин разработал для них должностные обязанности и эксплуатационные инструкции. В них были расписаны буквально все действия людей, до мельчайших подробностей по суточной, часовой и минутной готовности. Неопытный новобранец-оператор, досконально изучивший такую документацию, мог уверенно и надежно выполнять свои обязанности в самой сложной обстановке. Плодотворная работа Бачурина на море была отмечена орденом Ленина. Затем он возглавил ведущее подразделение КИКа по управлению космическими аппаратами военного назначения и спутниковой связи, стал лауреатом Государственной премии, кандидатом технических наук и был избран членом-корреспондентом Академии космонавтики им. К. Э. Циолковского… Ледовый поход ТОГЭ был завершен в рекордно короткий по тем временам срок — меньше чем за месяц! Каким раем после бескрайних льдов участникам экспедиции показалась камчатская золотая осень!
В начале октября центральные газеты и радио сообщили о том, что с такого-то по такое-то число в Советском Союзе будут произведены запуски ракет-носителей в районы Тихого океана, ограниченные окружностью радиусом столько-то миль, с центром, имеющим такие-то координаты. Все эти данные точно указывались в сообщении, которое заканчивалось так: «ТАСС уполномочен заявить, что для обеспечения безопасности правительство СССР просит правительства других государств, пользующихся морскими и воздушными путями в Тихом океане, дать указания соответствующим органам, чтобы морские и воздушные суда не заходили в эти районы и воздушное пространство над ними ежедневно с 6 до 19 часов по московскому времени».
В назначенное время научно-исследовательские суда заняли свои рабочие места. Как на грех, разыгрался такой шторм, что когда на волнах корабли взмывали вверх, то осушались их гребные винты под кормой и их видели с соседних судов. Многих участников экспедиции свалила морская болезнь, и они не могли оторваться от коек. Коллективы испытателей заметно поредели. Вот когда на судах по-настоящему оценили овладение смежными специальностями!
Вскоре с полигона, где находился С. П. Королев, передали исходные данные о предстоящем пуске ракеты, а также расчетные координаты и время приводнения ее последней ступени. Специалисты заняли свои места у пультов, привели технику в рабочее состояние, нацелили антенны и приготовились к работе. С полигона одна за другой стали поступать команды об очередных «готовностях». Вдруг, откуда ни возьмись, в зоне, объявленной ТАСС «нежелательной для прохода морских и воздушных судов других государств», появились корабли под звездно-полосатыми флагами, а затем самолеты с подобными же опознавательными знаками. Они барражировали так опасно низко, что чуть ли не задевали за антенны, всячески старались создать помехи приему радиосигналов нашими судами. Такие визиты, к сожалению, повторялись не раз и в дальнейшем. Оно, конечно, воды-то нейтральные. Но уж слишком назойливо и беззастенчиво проявляли незваные гости свое любопытство к испытаниям наших ракет.
На судах работали уверенно, на провокационные выходки реагировали спокойно, с достоинством. Доложили о действиях судов и самолетов, появившихся поблизости, начальству и в качестве «вещественного доказательства» послали снимки чужестранных судов.
…Несмотря на шторм, наши суда надежно удерживались рулевыми в заданных точках. Измерительные средства действовали безотказно. В расчетное время радиолокаторы обнаружили объект. Кинофототеодолиты запечатлели его на пленке. Гидроакустические установки зафиксировали точку и время приводнения. Результаты измерений тут же были переданы на полигон, где их с нетерпением ожидали стартовики, создатели ракеты и прежде всего Главный конструктор. Через некоторое время связной корабль «Чукотка» принял радиограмму за подписью «двадцатого» (позывной Главного конструктора). Тут же «Чукотка» передала ее содержание на все измерительные суда. От имени Государственной комиссии и от себя лично Сергей Павлович поблагодарил специалистов ТОГЭ за четкую и слаженную работу. Люди радовались от души. Даже «вштампованные» в койки морской болезнью пытались улыбаться и хлопать в ладоши. Еще бы: первая работа и такая удачная! Руководители экспедиции радировали об этом ленинградским корабелам, чтобы и они разделили с испытателями и моржами радость первого успеха.
Бурное развитие техники в первые годы космической эры, инициатива и неуемный энтузиазм С. П. Королева и славной плеяды его единомышленников требовали совершенствования, пополнения и расширения сферы действия морского измерительного комплекса. Расчеты показали, что дня посадки в облюбованном районе космический корабль надо тормозить над Атлантикой. Там же намечались и старты с орбиты искусственного спутника Земли автоматических межпланетных станций. Значит, чтобы обеспечить контроль за этими ответственнейшими этапами полета — завершающим для пилотируемых кораблей и начальным для межпланетных станций, измерительные средства должны работать в акватории Атлантического океана и Средиземного моря.
У читателей может возникнуть вопрос: почему бы для этих целей не перебазировать с Тихого океана уже созданные суда? Может быть, на одну-две работы следовало бы поступить именно так. Однако возрастающие масштабы космических исследований требуют практической и постоянной работы измерительных средств и на Западе, и на Востоке, словом, в разных районах акватории Мирового океана. Вот почему потребовалось создать новые плавучие средства. Опыт работы по теме «Акватория» помог решить эту задачу быстрее и экономичнее. Для этой цели нашему НИИ были переданы — и уже с меньшими препятствиями, чем раньше, — теплоходы Черноморского пароходства «Ильичевск» и «Краснодар» довоенной постройки и «Долинск» — новое судно Балтийского пароходства. Оснащение судов производилось у причалов Одесского и Ленинградского торговых портов. Задача облегчалась тем, что состав аппаратуры для этих судов был значительно меньшим, чем для тихоокеанских. В грузовом Трюме установили телеметрическую аппаратуру, в соседних отсеках разместили автономные агрегаты питания. Антенны укрепили на верхних мостиках судов. Рядом с радиорубками, в надстройках, разместили аппаратуру единого времени «Бамбук». Это была новая морская модификация той, которая верно служила космосу с 1957 года на суше. Подобрали на судах кубрики и под фотолабораторию для оперативной обработки части пленки с результатами телеизмерений. Полная обработка остальной пленки производилась в Центре, в «хозяйстве» Г. И. Блашкевича, куда ее доставляли непростыми путями. Суда заходили в те иностранные порты, в которых поблизости находились официальные полпредства или консульства нашей страны. Их представители принимали от экспедиций опечатанные мешки, которые затем доставлялись с очередной диппочтой на самолетах в МИД СССР. Туда приезжали представители нашего Центра и принимали долгожданную «диппочту». Именно — долгожданную, ибо ее доставка нередко задерживалась. Это очень раздражало Королева и создавало много хлопот и нервотрепки А. Г. Афанасьеву и Р. В. Петрову, ответственным за организацию доставки пленки.
…Монтировали, настраивали и вводили в строй технику на судах для Атлантики бригады опытных монтажников с предприятий-изготовителей. А принимали от них все это хозяйство небольшие экспедиции (по восемь – десять человек), сформированные из специалистов наземных пунктов и НИИ–4, где эти пункты два года назад комплектовались.
В августе 1960 года новые суда вышли в Атлантику в первое совместное плавание. При этом выявились существенные затруднения с радиосвязью. Дело в том, что своих средств связи экспедиции на атлантических судах тогда еще не имели, а прежние, корабельные, оказались недостаточно надежными. Случалось, что из-за неблагоприятных условий прохождения радиоволн связь с Центром нарушалась, а то и вовсе прекращалась. В таких случаях использовали в качестве ретрансляторов промежуточные радиостанции, в том числе расположенные и в антарктическом поселке Мирный. Немало хлопот и волнений доставляли испытателям сбои в технике и при обработке пленки, возникавшие из-за большой влажности и тропической жары. Да и люди, попавшие впервые в бурные экваториальные воды, не сразу к ним привыкли. К тому же условия жизни и работы на этих судах, как, впрочем, и на первых тихоокеанских, были далеко не комфортабельными: тесные, душные кубрики, в которых ютились люди, жара в аппаратных, где к тропическому зною добавлялась теплоотдача действующей техники.
Приобретенные в этом тренировочном рейде знания, опыт и закалку испытатели использовали в дальнейшей работе. Некоторые специалисты привезли конструкторам предложения по усовершенствованию плавучих измерительных средств.
После отдыха людей, приведения в порядок измерительной техники и пополнения запасов экспедиции отправились в очередной рейд. Теперь уже — на настоящую работу. Предстоял запуск первой в мире автоматической межпланетной станции «Венера». Научно-исследовательские суда заняли свои рабочие места: «Долинск» — неподалеку от острова Фернандо-По, «Ильичевск» и «Краснодар» — в районе экватора, по трассе начального участка траектории станции к «утренней звезде». Суда впервые участвовали совместно с наземными измерительными пунктами и только что вступившим в строй евпаторийским Центром дальней космической связи. Испытатели на судах выполнили программу измерений безупречно. Это по достоинству оценил Королев и распорядился отправить морякам радиограмму с благодарностью Госкомиссии и «двадцатого».
Затем с Байконура один за другим уходили на околоземные орбиты корабли-спутники. Они предназначались для отработки методов и средств будущих пилотируемых полетов в космос. За первой «Венерой» направился первый «Марс», потом другие межпланетные станции. Словом, прибавилось работы научно-исследовательским судам. Им уже не стало хватать времени не только для отдыха у родных берегов, но и для пополнения в иностранных портах запасов, особенно — топлива. Пришлось добывать еще одно судно — танкер.
В сентябре 1962 года вышел из Одессы новичок флотилии — танкер «Аксай». На борту «Аксая» смонтировали аппаратуру (телеметрическую и единого времени), которую обслуживала самая малочисленная во всей флотилии экспедиция — шесть человек. Таким образом, новичок работал не только снабженцем, но и испытателем.
До 1965 года флотилия практически постоянно несла свою нелегкую космическую вахту в океане. В 19651966 годах на смену ее ветеранам — «Ильичевску» и «Краснодару» — пришли новые суда — теплоходы «Бежица» и «Ристна». На них была установлена более совершенная испытательная техника, и, в частности, стали помощнее радиопередатчики, которые более надежно обеспечивали связь экспедиций с Центром. Заметно лучше были обеспечены условия работы и отдыха людей на новых судах: бытовые и служебные помещения стали свободнее и удобнее, их оборудовали установками для кондиционирования воздуха и охлаждения аппаратуры. Словом, работать и жить в океане стало повеселее.
В 1967 году «звездная флотилия» была передана в ведение Отдела морских экспедиционных работ ОМЭР Академии наук СССР. Этот отдел с 1951 по 1986 год, до конца своей жизни, бессменно возглавлял известный исследователь Арктики дважды Герой Советского Союза, доктор географических наук контр-адмирал Иван Дмитриевич Папанин. Откровенно говоря, «звездную флотилию» приобщили к ОМЭР чисто символически — для прикрытия ее принадлежности к военному ведомству. Вся деятельность флотилии непосредственно связана с Командно-измерительным комплексом, в состав которого она, за исключением судов ТОГЭ, и входит.
Расширение масштабов космических исследований выбывает необходимость постоянного совершенствования командно-измерительных средств, в том числе и морского базирования. Этим занимались отраслевые и академические НИИ, кооперацию которых в 60 – 70-е годы возглавлял Главный конструктор Командно-измерительного комплекса М. С. Рязанский. Измерительные системы с мощными антеннами стали устанавливать не на переоборудованных сухогрузах, а на новых океанских лайнерах.
Первенцем нового поколения «звездной флотилии» стало научно-исследовательское судно «Космонавт Владимир Комаров» («КВК»), водоизмещением 17 850 тонн и неограниченных районов плавания. Его экипаж (121 человек) и научная экспедиция (118 человек) соответственно в 3 и 7 раз больше, чем на самом крупном судне первого поколения «Долинске».
Новое судно вышло в свое первое плавание в августе 1967 года. Характерный и единственный в своем роде внешний облик судна — белые шары на палубе, два огромных и один поменьше — знаком многим. Но далеко не все знают, что загадочные шары — это так называемые радиопрозрачные укрытия (кстати, подобные укрытия есть и на наземных командно-измерительных пунктах). Они предназначены для защиты антенн, находящихся в оболочках шаров, от ветровых перегрузок, агрессивной морской влажности и атмосферных осадков. Созданы укрытия из специального материала, без единой металлической детали, чтобы не возникали помехи прохождению радиоволн. Рассказ о «КВК» вызвал из глубин памяти эпизод, связанный с шарами. Есть давняя и хорошая традиция — встречать и провожать корабли. Помните некогда популярную песню «Как провожают пароходы»? На причалы приходят семьи, родные и друзья моряков, нередко с оркестром, и тогда звучит эта песня. В «звездной флотилии» сложилось и еще одно неписаное правило — непременно участвовать в этих ритуалах представителям руководства Командноизмерительного комплекса. И вот мы вместе с начальником флотилии В. Г. Безбородовым провожали в очередной рейс «КВК». Обошли лаборатории, аппаратные помещения и каюты, побеседовали с отплывающими. Вместе с ними пообедали в судовой столовой, которой по чистоте и порядку могли позавидовать многие столичные. Тепло распрощались с «комаровцами», пожелали им, как водится, «семь футов под килем» и сошли на берег. Долго стояли у парапета одесской набережной, залитой солнцем. Всматривались в фигурки людей на палубе «КВК», пытаясь отыскать знакомых. Когда красавец-лайнер стал медленно и бесшумно удаляться и людей на палубе уже нельзя было различить, внимание провожающих, и особенно любопытных одесситов, собравшихся на набережной, невольно сосредоточилось на шарах, отчетливо белевших еще долго-долго.
— Ты думаешь, под этими шарами что? — послышался рядом заговорщический мужской полушепот.
— Не знаю, — честно призналась женщина, которой был адресован таинственный вопрос.
— Там эти, как их, баллистические ракеты. Понятно? — проявил свою «осведомленность» мрачный полушепот.
И подумалось: как еще, к сожалению, нередко приходится встречать подобных «компетентных» хвастунов, щеголяющих своей мнимой причастностью к важным делам. Такие люди, рупоры нелепых слухов и небылиц, «знают все»: какой космонавт и когда полетит, кто разошелся с женой, что Герман Титов в космосе облучился…
— Когда у нас родилась дочь, а потом и вторая, — с улыбкой отзывался об этих слухах Герман Степанович, — разговоров о моем «облучении» поубавилось. Но слух, как ни удивительно, живет, он веселит меня, мою семью, друзей и знакомых. Ну а что касается шевелюры, то за три десятилетия она действительно малость поредела. Но к космосу это никакого отношения не имеет.
Однако вернемся к нашим исследовательским судам третьего поколения. Очередным в этом ряду стал корабль «Академик Сергей Королев» («АСК»), построенный в 1970 году корабелами города Николаева. По всем характеристикам «АСК» превосходит все ранее спущенные на воду суда. Впервые все радиотехнические и вычислительные средства для «АСК» были изготовлены в так называемом морском исполнении.
Вершиной же космического судостроения семидесятых годов стал флагман научной флотилии «Космонавт Юрий Гагарин» («КЮГ»). Впечатляют его, как говорят моряки и корабелы, размерения: длина судна около четверти километра, а если точно — 231,6 метра, наибольшая ширина 31 метр, водоизмещение 45 тысяч тонн. «КЮГ» способен бороздить моря и океаны в любых широтах со скоростью 18 узлов, что в переводе на сухопутные понятия составляет более 33 километров в час. Корабль был оснащен комплексом технических средств, позволяющих испытателям выполнять с любыми космическими аппаратами полностью весь объем работ, доступных современному командно-измерительному пункту на суше.
Остронаправленные параболические антенны имеют зеркала диаметром 12 и 25 метров. Весят эти установки соответственно 180 и 240 тонн. Всем комплексом, включая и антенны-тяжеловесы, управляют централизованно, то есть из одного судового командного пункта.
Корабль оснащен самым совершенным навигационным оборудованием и даже так называемым успокоителем. Он позволяет при семибалльном шторме уменьшать бортовую качку корпуса корабля в три с лишним раза.
Приятны на судне и интерьер и рациональный комфорт. Условия для жизни и работы на нем были созданы превосходные, подчас лучшие, чем на суше.
В экспедицию отбирают, как уже упоминалось, только крепких, здоровых людей. Но даже и они не застрахованы от заболеваний: рейсы-то длятся по нескольку месяцев. Поэтому на «КЮГ» находились судовые медики, в распоряжении которых имелись первоклассно оборудованные кабинеты.
14 июля 1971 года на флагмане «звездной флотилии» «Космонавте Юрии Гагарине» был поднят Государственный флаг СССР.
В 1975–1977 годах ветераны флотилии «Долинск», «Ристна» и «Бежица» сняли с себя «космические доспехи» и возвратились в свой родной торговый флот. Им на смену в 1977–1979 годах пришли новейшие по тому времени лайнеры, которые и сейчас на высоком уровне обеспечивают прием телеметрической и научной информации от любых космических аппаратов и двухстороннюю связь с экипажами пилотируемых кораблей и орбитальных станций, в том числе научно-исследовательского комплекса «Мир». На белоснежных бортах каравелл XX века, которым, надеюсь, придется поработать и в веке грядущем, сияют имена героев-космонавтов Владислава Волкова, Павла Беляева, Георгия Добровольского и Виктора Пацаева. Эти, как их называют, малые суда космической службы уступают флагману по габаритам и численности экспедиций. Но по уровню техники и автоматизации управления они далеко превосходят своих предшественников. В конце 1989 года закончил космическую службу «Космонавт Владимир Комаров». В начале девяностых годов Тихоокеанская флотилия пополнилась еще двумя новыми кораблями. На их борту начертаны имена Митрофана Ивановича Неделина и Николая Ивановича Крылова, внесших немалый вклад в создание и развитие ракетно-космической техники.
Рассказ об одной-единственной в своем роде флотилии и впечатление читателей о ней были бы неполными, если не учесть, что моряки и испытатели не только выполняли космические обязанности, но и проявляли при этом подлинный героизм, работая во время жестоких штормов или оказывая помощь судам, терпящим бедствие. Таких примеров можно привести десятки. Упомяну лишь об одном.
…2 июня 1977 года на телеметрическом лайнере «Космонавт Владислав Волков» («КВВ») взвился вымпел Академии наук СССР. А в октябре судно ушло в свой первый рейс. На борту — порядок, настроение у всех превосходное, впереди интересная работа с «Салютом–6».
Ничто, казалось, не предвещало беды. И вдруг… Дежурный радист принял тревожные сигналы «808»: пожар на американском судне «Венстерн бикон». Капитан «КВВ» В. И. Басин и начальник экспедиции Н. С. Жарков, как и положено, доложили в Москву (радиосвязь работала отлично) и, верные морским традициям, пошли на помощь людям, попавшим в беду. Когда «КВВ» приблизился к горящему судну, то команды там уже не было. На борту оставались лишь капитан и два его помощника. Наша аварийная команда тут же приступила к тушению пожара, но огонь, подбадриваемый ветром, не унимался. Тогда наш капитан принял смелое решение, единственно правильное в этой экстремальной ситуации, но чрезвычайно рискованное для своего судна и небезопасное дня людей: пришвартоваться к пылающему кораблю и средствами пожаротушения «КВВ» попытаться сбить пламя. Непрерывно охлаждая водой раскаленные палубы и переборки судна, наши моряки, наконец, сбили пламя, а вскоре погасили и пожар. В результате осмотра пострадавшего судна выяснилось, что оно потеряло ход и управление из-за серьезных повреждений электростанции. «КВВ» взял погорельца на буксир и привел в ближайший мексиканский порт Прогресо. Расставаясь со своими спасителями, американский капитан, пожимая руки, сказал, что он «встречался с русскими и раньше и всегда верил в них!». Наш корабль на самом полном ходу успел к назначенному времени в расчетную точку и обеспечил связь с орбитальной станцией «Салют–6» точно по программе.
Но, как говорится, кто может хорошо работать, тот умеет интересно и весело отдыхать. Моряки задавали такие концерты художественной самодеятельности, которые с удовольствием смотрели не только на судах, но и на берегу жители зарубежных портов. В экспедициях много интересных, остроумных, любящих искусство и спорт людей. Они организовывали конкурсы художников, поэтов, соревнования по волейболу, баскетболу и настольному теннису, шахматные турниры. На «КЮГ», «КВК», «КВВ» и других судах были созданы музеи. Их экспонаты рассказывали о людях, имена которых начертаны на корабельных бортах, о работе испытателей. Эти экспозиции вызывали самый живой интерес не только экипажей, но и многочисленных посетителей во время их стоянки в зарубежных портах. А на экваторе испытателей и моряков ожидал веселый праздник. Дежурный Нептун с трезубцем в руке тут как тут: не миновать новичку неожиданного купания в бассейне. Веселья и смеха на этих традиционных праздниках хоть отбавляй…
Не обходилось и без курьезов. Как-то возвратившийся из порта на корабль один из наших моряков, взойдя на палубу, решил похвастаться покупкой — в обеих поднятых руках он держал по бутылке коньяка. Какой-то иностранный корреспондент, охочий до всего компрометирующего Советы, так и запечатлел его на фотографии. Газета с этим снимком была доложена министру обороны А. А. Гречко с кратким комментарием, что этот корабль находится в ведении генерал-лейтенанта Карася. Рассерженный маршал тут же начертал резолюцию: «Передать все корабли Карася Главкому Военно-морского флота». Среди работников Генштаба, которым была поручена разработка предложений по этой резолюции, был и генерал-майор Н. Ф. Шлыков — впоследствии начальник КИКа. Потребовалось немало аргументов и нервного напряжения, чтобы доказать несостоятельность резолюции министра. Ведь управлять действиями кораблей по работе с космическими аппаратами мог только Центр Командно-измерительного комплекса. Да и многие формальности обошлись бы в копеечку: переодеть плавсостав в военно-морскую форму, поднять на кораблях новый флаг (ВМФ вместо АН СССР), провести изменения по международным дипломатическим каналам и т. д.
Так что и отдых и потехи надо проводить с умом. Но потехе час, а делу — время.
«Звездный поход» «по морям, по волнам» продолжается… К сожалению, не всеми судами прежней флотилии. После разделения Советского Союза на независимые государства в составе Командно-измерительного комплекса России остались лишь четыре корабля, носящих имена космонавтов Беляева, Волкова, Добровольского и Пацаева.
КАПИТАНОВ АНАТОЛИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ — ветеран морского космического флота, организатор музея космического флота, председатель Совета РОО «Клуб ветеранов МКФ», специалист по госзакупкам на факультете журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова.
Прошло 42 года с момента появления сенсационной новости, молниеносно облетевшей весь мир: 12 апреля в Советском Союзе стартовал космический корабль «Восток» с летчиком-космонавтом Юрием Алексеевичем Гагариным.
Выход космического корабля на орбиту вокруг Земли произошел над восточными районами страны, здесь же заканчивалась зона радиовидимости наземных измерительных пунктов (НИП). Последним, седьмым измерительным пунктом на трассе выведения КК была Камчатка. Оставался продолжительный участок полета над Тихим океаном и сложный, откровенно говоря, опасный этап схода с орбиты над Атлантикой. Связь с космонавтом прекращалась на 40 минут до самой посадки. Что же было предпринято для контроля полета за пределами зон радиовидимости НИПов?
Об этом впервые рассказывают непосредственные участники контроля полета «Востока» над Тихим и Атлантическим океанами, лауреаты Государственных премий СССР полковник Быструшкин Василий Васильевич и контр-адмирал Максюта Юрий Иванович.
Для управления полетами космических аппаратов в конце 1950-х годов был создан командно-измерительный комплекс (КИК), включающий в себя Центр управления полетами (ЦУП) и сеть наземных измерительных пунктов по всей территории нашей страны. Однако из 15–16 суточных витков полета КА — шесть проходят вне их зоны радиовидимости. Перед НИИ–4 МО была поставлена задача провести исследования и обосновать вариант создания плавучих измерительных пунктов.
В исключительно сжатые сроки (апрель – май 1960 г.) были решены вопросы аренды судов Минморфлота и переоборудования их в плавучие измерительные пункты. Теплоходы (т/х) «Краснодар» и «Ворошилов» переоборудовались под моим руководством у причалов морского торгового порта Одессы; т/х «Долинск» — в Ленинграде, под руководством В. Г. Фомина. Каждое судно оснащалось двумя комплектами радиотелеметрических станций «Трал», способными принимать и регистрировать десятки параметров с бортов космических объектов.
Быструшкин В. В. В 1961 г. — начальник экспедиции плавучего телеметрического пункта в Атлантике, оборудованного на теплоходе «Краснодар».
В то время на складах предприятия-изготовителя не оказалось готовых комплектов этих станций, прошедших соответствующие заводские испытания. Почти всю номенклатуру аппаратуры для экспедиций Атлантического плавучего измерительного комплекса пришлось собирать чуть ли не по свалкам предприятий оборонной промышленности. Аппаратуру станции «Трал» собирали по отдельным блокам из числа не прошедших испытания заводского ОТК. В рабочее состояние ее приводили собственными силами с помощью монтажников предприятия. Заново рожденные блоки отлаживали, тестировали, упаковывали и отправляли в контейнерах в порты приписки судов. Станции «Трал» изготавливались в автомобильном варианте. Кузова с размещенной в них аппаратурой опускали целиком в трюмы теплоходов. В отдельных трюмах размещали шумные бензоэлектрические агрегаты автономного питания станций.
Если с укомплектованием основной телеметрической аппаратурой вопрос все-таки как-то решался, то с аппаратурой точного времени «Бамбук» системы единого времени (СЕВ) дело обстояло совершенно иначе. К намеченному выходу в первые рейсы ее вообще не успевали изготовить. По договоренности с разработчиками систем космических кораблей было принято решение обеспечить привязку параметров бортовых систем с точностью в полсекунды. Для этого оказалось достаточно использовать точный хронометр. Для привязки морского хронометра к текущему времени по разработанной в институте методике использовали надежный коротковолновый радиоприемник Р–250, с помощью которого ход судового хронометра точно привязывали к начальным меткам Всемирного единого времени. В течение суток, предшествующих началу работ, неоднократно сверяли ход хронометра.
Экспедиция формировалась из числа опытных специалистов, способных в сокращенном составе обеспечить работу на неприспособленных к морским условиям технических средствах в обстановке заграничного плавания, при нахождении судов в тропической зоне.
В свой первый рейс суда Плавучего телеметрического комплекса НИИ–4 вышли 1 августа 1960 г. На каждом была экспедиция в составе 10–11 сотрудников института, специалистов высокой квалификации. В течение 4-месячного рейса была отработана технология проведения телеметрических измерений в океанских условиях. Работы по значимым пускам КА состоялись только в следующем, втором рейсе Атлантического комплекса, который начался в январе 1961 г.
Плавучий телеметрический пункт т/х «Краснодар» (начальник экспедиции — Быструшкин В. В.) вышел во второй экспедиционный рейс 6 января 1961 г. Ему, как и другим судам Плавучего телеметрического комплекса (ПТК), была поставлена задача по приему и контролю телеметрической информации с разгонных блоков межпланетных станций, стартующих с промежуточной околоземной орбиты, а также контролю параметров работы тормозных двигательных установок (ТДУ) на участках спуска КК на Землю.
С учетом особой важности предстоящих работ состав экспедиции был усилен специалистами ОКБ–1 и ОКБ МЭИ (разработчика бортовой и наземной аппаратуры). Натренированная в предыдущем рейсе экспедиция была способна не только принимать и дешифрировать информацию с КА, но и анализировать полученные данные, а в особых случаях и выдавать рекомендации Центру управления. Для четкого выполнения предстоящих работ на борту судна проводились ежедневные тренировки операторов по обработке материалов регистрации и оперативной выдаче информации в ЦУП, который в то время размещался на территории НИИ–4 МО. Информация кодировалась с помощью специальных кодовых блокнотов. Выдачу кодированных телеграмм осуществлял судовой радиооператор — ключом. Следует отметить, что мощность передатчика судовой радиостанции была всего 250 Вт. Радиосвязь в районе работ была ненадежной, из-за неблагоприятных условий распространения радиоволн она могла отсутствовать, поэтому во время тренировок судовые радисты использовали в качестве ретрансляторов радиостанции других судов, а также радиостанцию поселка Мирный в Антарктиде. С целью экономии времени заранее составлялось несколько вариантов формализованных сообщений, в которые оставалось добавить только несколько цифр, характеризующих параметры или время срабатывания исполнительных команд. Такие заранее подготовленные телеграммы по команде начальника экспедиции немедленно передавались ключом по радио и через одну-две минуты они уже были в ЦУПе.
В обстановке секретности экспедиционные суда ПТК выходили в рейсы под флагом советского транспортного флота с легендой «снабжения тарой советских рыбаков». Поэтому вся аппаратура экспедиций пряталась в закрытых трюмах, где не было не только установок кондиционирования воздуха, но даже элементарной вентиляции. Телеметрические станции не были приспособлены к работе в условиях повышенной температуры и влажности, а работать нужно было в тропической зоне океана. Неисправности и отказы техники в этих условиях были неизбежны. Чаще всего выходили из строя трансформаторы силовых блоков энергоемких станций. По нашей просьбе в институте были изготовлены, причем почти кустарно, такие же запасные трансформаторы. Их мы использовали во время тренировочных включений станций. «Штатные» трансформаторы берегли для основных работ. Такая ситуация доставляла немало хлопот, но повышала вероятность безотказной работы аппаратуры во время реальных сеансов связи.
Люди, впервые попавшие в тропики, не могли к ним быстро привыкнуть. Условия жизни и работы на первенцах Морского космического флота были отнюдь не комфортными. Выделенные для аренды суда постройки двадцатых годов не имели элементарного бытового оборудования. Сотрудники экспедиции работали в необорудованных грузовых трюмах под главной палубой, которая с утра раскалялась под горячими лучами тропического солнца. Чтобы избежать тепловых ударов, а они были, тренировки и включение аппаратуры старались проводить в утреннее и ночное время. Внутри трюмов была высокая влажность, духота, а невыносимая жара усугублялась теплом от включенной аппаратуры. Были и случаи возгорания техники.
Работали в трюмах без верхней одежды. Чтобы стекающий пот не щекотал кожу, на шею повязывали платок, а на поясницу — вафельное полотенце. Движимые чувством ответственности и гордости за причастность к освоению космоса, сотрудники экспедиции и экипажа судна делали все, что было в их силах, чтобы подготовить себя и технику к предстоящим работам. Именно в это время и в таких условиях рождались интересные предложения по усовершенствованию плавучих измерительных средств, которые впоследствии я использовал в проектах и при создании новых специализированных судов Морского космического флота.
12 февраля 1961 г. моряки трех плавучих измерительных пунктов успешно выполнили работу по контролю запуска межпланетной станции «Венера–1» (1ВА № 2) и получили благодарную телеграмму от Государственной комиссии и Главного конструктора. Путь к планетам Солнечной системы был открыт!
9 марта состоялась работа по посадке объекта 3КА № 1, четвертого беспилотного КК. Программа полета была выполнена, аппаратура на борту работала безотказно.
25 марта работали по пятому, последнему беспилотному кораблю 3КА № 2, завершающему летно-конструкторские испытания КК «Восток». Программа полета была выполнена. СА с собакой Звездочкой нормально приземлился, а манекен человека катапультировался. Сигнал с борта был устойчивым. Информацию приняли с высокой точностью и оперативно выдали в ЦУП по отработанной на тренировках схеме. С этого момента у судов ПТК НИИ–4 «Краснодар», «Ворошилов» и «Долинск», совместно участвовавших во всех работах, начался самый ответственный этап второго экспедиционного рейса — подготовка к работе по первому пилотируемому космическому кораблю. Суда получили координаты рабочих точек в акватории Гвинейского залива Атлантики, тут они должны были отследить работу бортовых систем на участке посадки.
К 12 апреля «старший» плавучий телеметрический пункт — т/х «Краснодар» расположился в точке океана с координатами 10°10′ю.ш., 03°30′в.д. Южнее по трассе, в 1500 км от «Краснодара» получил рабочую точку т/х «Ворошилов». Эта точка позволяла ему первым зафиксировать прием телеметрии, если бы программа посадки «Востока» включилась с опережением. Теплоход «Долинск» занял свое рабочее место севернее о-ва Фернандо-По (вблизи Камеруна). Его зона радиовидимости позволяла зафиксировать работу бортовой телеметрии в случае задержки времени включения ТДУ. Такая расстановка судов ПТК позволяла вести прием телеметрии от начала включения системы бортовой ориентации до конца работы ТДУ при входе КК в плотные слои атмосферы.
До 12 апреля проходили ежедневные тренировки операторов, и только антенные устройства станций «Трал» в соответствии с требованиями режима секретности продолжали оставаться в разобранном виде, зачехленными брезентом. Суда комплекса не были объявлены в ТАСС ни научными, ни экспедиционными. Они, согласно легенде, по-прежнему оставались как бы судами Минморфлота, снабженцами советских рыбаков тарой. Поэтому антенны телеметрических станций разрешалось монтировать на крыльях капитанских мостиков судов лишь за 2 часа до начала реальных работ.
Приближался памятный день. По настроению членов экспедиции судовая команда чувствовала, что ожидается что-то необычное и очень ответственное, поэтому все старались четко выполнить обязанности по своим заведованиям. 12 апреля антенны смонтировали раньше обычного, провели проверку работы источников основного и резервного электропитания. В 08:00 по московскому времени операторы заняли рабочие места.
В самом знойном районе Атлантики потекли томительные минуты ожидания телеграммы о времени запуска космического корабля 3КА № 3.
А что происходило в это время на борту кораблей ВМФ Тихоокеанского флота? «Четвертая Тихоокеанская гидрографическая экспедиция» — название соединения кораблей придумано для чересчур любопытных. Флотилия из четырех военных кораблей родилась в результате осуществления НИР «Акватория», разработанной сотрудниками подмосковного НИИ–4 МО еще в 1958 г. После успешных отстрелов королевской ракеты Р–7 в район Камчатки стало очевидным, что для испытания ракеты на полную дальность (14000 километров) необходимо создать полигон в центральной части Тихого океана. Для измерения точности падения головных частей межконтинентальных баллистических ракет в 1959 г. были построены плавучие измерительные пункты — экспедиционные океанографические суда «Сибирь», «Сахалин», «Сучан» и «Чукотка»
Максюта Ю. И. (командир экспедиции первого отдельного морского плавучего измерительного комплекса ВМФ СССР):
Февраль 1961 г. Борт ЭОС (экспедиционное океанографическое судно) «Сибирь», флагманского корабля ТОГЭ–4. Специальный отряд советских экспедиционных океанографических судов возвращался на свою базу. Позади была полуторамесячная работа, связанная с измерениями параметров полета головных частей новых боевых ракет. Словом, будни морских исследователей. Моряки устали от каприза океана. Февраль в сороковых широтах Тихого океана славится особым постоянством погоды: непрерывный шторм 6–8 баллов. Тем не менее ни изматывающая качка, ни крен, достигающий порой 40°, не были помехой работе. Специалисты занимались расшифровкой полученных данных, готовили отчеты и жили возвращением на Камчатку. Настроение у всех было приподнятое, боевая задача была выполнена, щемящее чувство тоски по дому манило к родным берегам.
Отряд держал курс на север, до Петропавловска оставалось 8 суток хода.
Из штаба на борт флагмана поступила телеграмма: «Отставить возвращение, задержаться в районе». Сразу вспомнились слова Главного конструктора на совещании с руководителями экспедиции в конце 1960 г. «Вы нам хорошо помогаете, спасибо, — сказал С. П. Королев, — но впереди сложная работа. Она более ответственная. Права на ошибку нет. Нужна исключительная точность. Вы понимаете, о чем я говорю? Речь идет о качественно новом эксперименте в космосе». Тогда мы поняли: скоро полетит человек. Перед выходом в плавание меня предупредили: по получении телеграммы возможны изменения в планах работ, подробности — в опечатанном конверте, который вскроете, получив особое распоряжение. И вот оно поступило! Вскрыв пакет с документацией, не без волнения мы узнали: предстоит работа по космическому кораблю с человеком на борту.
В документах указывались координаты точек работы судов, технология работы, порядок передачи экстренной и текущей информации. Особое внимание обращалось на срочность снятия телеметрических параметров по состоянию человека. Среди бумаг имелся лист с рисунком, где был изображен контур человека в скафандре, напоминающем водолазный костюм. На скафандре было проставлено около десятка точек с номерами телеметрических каналов: частота пульса и дыхания космонавта, давление и температура внутри скафандра и другие.
В качестве основной задачи нам было необходимо принять и срочно передать по радиоканалам в Тюратам и Центр состояние двух параметров — пульс и дыхание.
В схеме расстановки судов по точкам работы привлекло внимание их необычное построение. Если на боевых работах суда располагались кучно, на небольшом удалении друг от друга, то теперь требовалось расставить их вдоль трассы полета космического корабля, от сорокового градуса северной широты до восьмого градуса южной широты с интервалами 700–900 миль. Для прибытия судов в эти точки к 12 апреля времени оставалось мало, поэтому совещание на борту флагмана было коротким. Корабли разошлись по своим курсам, их повели опытные моряки, за плечами которых была не одна «кругосветка».
Вскоре поступила новая разъяснительная телеграмма: при выполнении основной задачи быть готовыми (при необходимости) вступить в двустороннюю связь с космонавтом, быть готовыми к использованию корабельных вертолетов, плавсредств и обеспечению поисково-спасательных работ в необходимом масштабе.
Двигаясь в рабочие точки, начали тренировки по предстоящей работе. Принимаемые телеметрической станцией «Трал-К» параметры записывались на кинопленках фоторегистраторов. В темпе приема сигнала каждый канал можно было отслеживать на электронных трубках визуального наблюдения. Среди множества параметров работы бортовых систем космического корабля в оперативном порядке ЦУП интересовали только два. При тренировках на станциях возникло хорошее рационализаторское предложение, позволяющее передавать информацию в темпе приема сигнала.
Наступило 12 апреля. Фоторегистраторы станции «Трал-К» зарядили кинолентой, в фотолаборатории задействовали проявочную машину, в лаборатории дешифровки приготовили бланки для описания параметров.
По 30-минутной готовности на кораблях объявили боевую тревогу, операторы заняли свои рабочие места, включили станции. Поступила циркулярная телеграмма из Тюратама, ее зачитали по судовой трансляции: «Точное время старта — 9 часов 6 минут 59.7 сек». Старт состоялся, а значит, через 25–30 минут корабль будет в зоне нашей радиовидимости.
Подошло время «ноль» — начало нашего приема информации. Отдается команда: «Антенны в первую точку целеуказаний!» Левая рука оператора — на ручке подстройки АРУ (автоматическая регулировка усиления) приемника станции, правой делаются переключения на других блоках. Отдается следующая команда: «Протяжка, запись!» Все фоторегистраторы тихо застрекотали. От нарастающего волнения застучало в висках. Кажется, и время вышло — а сигнала нет и нет. Вдруг на экранах ЭЛТ замелькала россыпь, стрелка АРУ энергично заходила влево — вправо. Сделано несколько плавных движений ручкой подстройки — и на трубках индикаторов появился знакомый по тренировкам устойчивый сигнал в виде гребенки со сломанными зубьями. Сердце забилось радостно. Приемник станции переключен на автомат (АРУ), оператор докладывает на КП: «Есть устойчивый сигнал».
Далее все как на тренировках. Начальник станции быстро находит среди пичков сигнала параметр пульса, выкрикивает «Ноль!», старшина станции нажимает кнопку секундомера, идет отсчет пичков до конца текущей минуты. Через 60 сек старшина командует: «Стоп». Начальник повторяет число «76». Оно вносится в заранее подготовленный бланк и по телеграфу срочно передается в ЦУП и Тюратам. Таким же образом отсчитан параметр дыхания. Через последующие 60 секунд счет прервался на числе «22», которое стремительно вписано в следующую телеграмму. Таким образом, следящие за полетом космонавта специалисты ЦУПа и Главный конструктор, сидящий в бункере космодрома, получили нужную информацию в темпе ее приема.
Работа продолжается. На всякий случай еще раз, для проверки себя, обсчитали пульс и дыхание, все совпадает. Через пять-шесть минут сигнал снова «посыпал» шумами и пропал, космический корабль скрылся за горизонтом. В это время контроль за его полетом начал другой наш корабль и так далее, эстафета продолжалась. Космонавт не вызвал корабли на связь, а это значило, что, как говорят моряки, на борту все идет по штатному расписанию. Наша работа на этом не закончилась: проявлялись киноленты, на столах дешифровщиков снимались отдельные параметры по запросам из Центра.
После отбоя «Боевой тревоги» офицеры и матросы высыпали на верхнюю палубу, выражая свой бесконечный восторг от очередного успеха советской космонавтики. Всех очень волновал один вопрос: кто же он, этот советский Колумб XX века, взлетевший на ракете в Поднебесье?
У диаскопов дешифровщики снимали звучащие музыкой параметры работы бортовых систем и жизнедеятельности космонавта. Они тоже задавались вопросом: кто он, когда приземлится? Вдруг по судовой трансляции раздались позывные Кремля. Все замерли от волнения, а знакомый всем голос Левитана прозвучал раскатом грома: «Сообщение ТАСС. Сегодня в Советском Союзе… советский гражданин, майор Гагарин Юрий Алексеевич…» Государственная комиссия в своей телеграмме поблагодарила моряков-тихоокеанцев за работу. Корабли взяли курс к родным берегам. Портрет космонавта увидели в газетах, вернувшись в Петропавловск-Камчатский.
Быструшкин В. В.: В 09:40 мск (московское время) на борт т/х «Краснодар» поступила телеграмма из ЦУПа: «Старт успешный, корабль выведен на орбиту, его пилотирует космонавт Юрий Гагарин».
Погода в районе работы была хорошей — яркий солнечный день, штиль. Судно медленным ходом шло курсом на юго-запад, антенны выставлены по целеуказаниям. Через час после старта с «Востока» приняли устойчивый сигнал. Система ориентации КК на посадку сработала нормально. Операторы станции «Трал» в темпе приема сигнала визуально зафиксировали прохождение команд на включение тормозного двигателя (команда КЗ) и выключение двигателя (команда ГК). Точно зафиксирована продолжительность работы ТДУ. Телеграммы оперативных донесений срочно были переданы в Москву, через две-три минуты от начала приема телеметрии они были на столах ЦУПа. Особенностью работы было резкое пропадание сигнала в конце зоны радиовидимости. На КК «Восток» все прошло по штатной программе, и из наших донесений было видно: корабль должен приземлиться в расчетной точке.
В душном трюме еще долго кипела работа: в фотолаборатории продолжали проявку многометровых отрезков кинопленки. Еще сырую, не высохшую до конца ленту дешифровщики просматривали на столах, анализировали параметры работы бортовых систем корабля для передачи в ЦУП второго потока телеметрических измерений. На судне царила атмосфера радости и гордости за новый успех в освоении космоса. Первый помощник капитана к этому моменту успел вывесить огромный транспарант: «Да здравствует первый в Мире космонавт Юрий Гагарин!» и торжественно провел импровизированный митинг.
Из ЦУПа поступила телеграмма на имя начальника экспедиции, в которой за подписями Н. С. Хрущева, С. П. Королева и А. И. Соколова была выражена благодарность всему составу судна за отлично выполненную работу, а также сообщалось: все участники этой работы будут отмечены правительственными наградами. Получив многообещающую телеграмму, судно взяло курс в порт приписки.
Следующая телеграмма обязывала начальников всех плавучих телеметрических пунктов согласовать с руководством экипажа и представить в ЦУП по пять человек от каждой судовой команды для награждения орденами и медалями СССР. От судовой команды т/х «Краснодар» для награждения были представлены: капитан судна А. А. Ро-слов — к ордену Ленина, старший механик судна М. Т. Умысков — к ордену «Знак почета», начальник судовой радиостанции — к ордену «Знак почета», матросы палубной команды (два человека) — к медали «За трудовую доблесть».
7 мая т/х «Краснодар» прибыл в Одессу. Экспедицию встречали представители института, материалы регистрации по КК 3КА № 1, 2, 3 были переданы им для дальнейшего детального анализа работы бортовых систем космических кораблей.
10 мая экспедиция с чувством выполненного долга вернулась в Москву. Члены экипажа, представленные для награждения, также прибыли в столицу. Капитану судна Рослову А. А. орден Ленина был вручен в Кремле, другим членам экипажа ордена и медали вручали в Министерстве морского флота СССР.
Наград членам экспедиции не досталось. То ли в телеграмме было упущено слово «экспедиция», то ли ее награды разделили высокие руководители между собой — история об этом умалчивает. Однако вскоре начальника экспедиции т/х «Краснодар» представили к награждению медалью «За боевые заслуги». Принять эту медаль Василий Васильевич в знак солидарности с товарищами отказался, за что попал в немилость со стороны парткома института, который подобных случаев не прощал. Командование института, разобравшись, попыталось исправить свою ошибку, но, как говорится, поезд уже ушел…
Прошло много лет. На смену наспех оборудованным судам пришли комфортабельные, оснащенные совершенной техникой научно-исследовательские суда Космического флота. Новые плавучие измерительные пункты и новейшие плавучие командно-измерительные комплексы внесли огромный вклад в развитие советской космонавтики. Такие научно-исследовательские суда, как «Космонавт Владимир Комаров», «Академик Сергей Королев», «Космонавт Юрий Гагарин», способные «достать» своими антеннами Луну, известны во всем мире. Без них во времена бурного развития советской космонавтики не обходились стыковки и посадки, они могли автономно управлять полетом космических станций. Я горжусь тем, что строил эти уникальные суда. В их проектировании и строительстве был учтен и мой личный опыт, накопленный в тех «закрытых» от постороннего глаза рейсах на первых судах Атлантического измерительного комплекса.
Когда я перебираю воспоминания, оставившие во мне глубокий след, когда подытоживаю лучшие часы своей жизни, я останавливаюсь обязательно на тех, которые нельзя оплатить никаким состоянием. Нельзя купить дружбу, товарища, навеки связанного с нами испытаниями, пройденными вместе. И один рейс, с его ста тысячами звезд, и душевную ясность, и кратковременное владычество над миром нельзя купить за деньги. И способность по-новому увидеть все после трудного рейса: и деревья и цветы, и женщин, и улыбки, расцвеченные жизнью, которую только что вернула нам Заря — весь согласный хор приносящих радость мелочей нельзя купить ни за какие деньги…
САМОЙЛОВ БОРИС АЛЕКСАНДРОВИЧ родился 19 марта 1937 года в г. Александровске Сахалинской области. В 1944 году поступил в школу на прииске Золотая гора Читинской области, которую окончил в 1954 году в городе Зея Амурской области. В 1954 г. поступил в Рязанский радиотехнический институт на факультет Автоматики и телемеханики. После окончания института в 1959 г. был призван в армию и для прохождения службы направлен в НИИ 4 МО. Принимал участие при монтаже, наладке, приемке в эксплуатацию и дальнейшей эксплуатации ЭВМ М–50. В конце 1960 г. был переведен в телеметрическую лабораторию вновь созданного отдела. Участвовал в работе группы дешифровки, дежурил на КП по связи с кораблями ПТК.
В 1961–62 гг. участвовал в работах на т/х «Краснодар» в должности начальника станции «Трал», в 1963 г. на т/х «Долинск» в должности заместителя начальника экспедиции.
В 1963 г. в составе комиссии НИИ 4 МО принимал участие в передаче кораблей ПТК в в/ч 26189.
С конца 1963 года по январь 1967 года занимался научноисследовательской работой и вводом в эксплуатацию телеметрических средств измерительных пунктов Северного полигона.
В 1966 г. участвовал в работах по проектированию кораблей проекта «Селена».
С января по апрель 1977 г. принимал участие в работах при проведении монтажно-наладочных работ, автономных, комплексных, швартовых и ходовых испытаниях на НИС «Невель» на судостроительном заводе им. Жданова в качестве старшего представителя от в/ч 25840 и в/ч 26179.
В апреле 1977 г. был переведен на службу в в/ч 26179 на должность начальника экспедиции НИС «Невель», на котором сделал два экспедиционных рейса.
В 1970 г. переведен на НИС «Кегостров» в той же должности, на котором проделал четыре экспедиционных рейса.
В 1974 г. был переведен на НИС «Академик Сергей Королев» на должность Главного инженера, на котором проделал три экспедиционных рейса, участвовал при работе по программе «Союз-Аполлон».
С середины 1977 г. по сентябрь 1987 г. проходил службу в 7 управлениях в/ч 73790 в лаборатории «Эксплуатации средств НАКУ» в должности старшего научного сотрудника.
После демобилизации в 1987 году работает в Московском Колледже Градостроительства и Предпринимательства Госстроя России в должности Руководителя «Центра редакторско-издательской поддержки и видео обеспечения учебного процесса».
За период службы на кораблях ПТК и ОМКИК совершил 11 экспедиционных рейсов.
Непосредственно жизнь моя была связана Морским Космическим Флотом с 1967 по 1977 годы. 1961–1963 годы — рейсы на теплоходах «Краснодар» (начальник станции «Трал») и «Долинск» (зам. начальника экспедиции) в составе ПТК — Плавучего Телеметрического Комплекса НИИ–4 МО. В 1963 году было принято решение о передаче судов ПТК из опытной эксплуатации в НИИ–4–МО в в/ч 32103, где было создано специальное подразделение в/ч 26179.
Первым был передан по приходу из рейса в июне 1963 года т/х «Долинск». Сдачу со стороны НИИ–4 проводили: Яковлев Е. В. — Руководитель ПТК; Калашник Г. И. — СНС 41 отдела НИИ–4; Гришаков В. И. — НЭ т/х «Долинск»; Самойлов Б. А. — ЗНЭ т/х «Долинск». Приемку осуществляли: Безбородов В. Г. — Командир части и его заместитель Масенков А. Л. Все остальные суда «Краснодар», «Ильичевск», «Аксай» передавались в Одессе в июне–июле по мере прибытия их из рейса. Сдачу со стороны НИИ–4 обеспечивали Калашник Г. И. и Самойлов Б. А. с участием НЭ и ЗНЭ, прибывающих из рейса судов. Принимали: Безбородов В. Г. и Дулин Ю. В. Правда, после приемки первого судна Калашник и Дулин отбыли в Москву, так что нам с Виталием Георгиевичем пришлось кувыркаться вдвоем в ожидании прихода очередного судна, а они приходили с растяжкой.
Безусловно, о периоде ПТК должен быть отдельный рассказ, т. к. это очень своеобразный период в истории нашего МКФ — Морского Космического Флота.
После передачи последнего судна и возвращения в Москву приступил к своей основной работе — МНС телеметрической лаборатории и но совместительству начальник КП по связи с кораблями, уже переданными в в/ч 26179. В конце 1963 – начале 1964 годов КП было также передано в в/ч 26179, приемку осуществлял прибывший с Камчатки Феоктистов В. С. В 1964–1966 годы принимал участие в проектировании судов проекта «Селена», которые переоборудовались из лесовозов ледового класса: «Боровичи», «Кегостров», «Моржовец», «Невель». Параллельно принимал участие по вводу телеметрических средств измерительных пунктов Северного полигона, который форсированно вводился в строй. Непосредственно возглавлял работы по монтажу и вводу в эксплуатацию станций МА–9 МК на ИП в заполярном г. Нарьян-Маре вместе с бригадой из Ижевска. Там совершил «подвиг», после чего стал для командира ИН авторитетом. А дело было вот как. ИП практически не был еще официально введен в эксплуатацию, но иногда их средства привлекались к работам, в том числе и станция «Трал» (два полукомплекта). Расчет формально на ней был, возглавлял его по совместительству химик части, а на боевую работу прилетали инженеры из измерительного управления Полигона — Плесецка. И вот дают работу, решили они провести тренировку, включают станцию «Трал» — сначала поработала, затем вырубилась и никаких признаков жизни. Командир запросил Полигон, ответили, что инженер вылетает. Проходят сутки, вторые, а его нет. Выясняется, что в Архангельск он прилетел, но закрыли аэропорт в Нарьян-Маре из-за погоды и неизвестно, насколько. Командир в шоке. Я об этом не знал, т. к. здание для «девяток» было на отшибе от штаба, а жил я в гостинице в (городе) вместе с промышленниками, у которых был свой автобус. Дела у меня с ижевцами обстояли нормально, работали с опережением графика, проблемы решали сами, посему начальство нас не навещало — в других местах затыков хватало. Поэтому очень удивился, когда утром к нам подъехал «козел» командира, и водитель передал, что командир просит срочно прибыть в штаб, что к чему, конечно, он не знает. Накануне вечером мы с бригадой посидели в «Севере», двое монтажников (холостяков) увязались с «тунеядками», в их общаге у них произошел какой-то инцидент с местными. С милицией мы все вроде уладили «шилом», когда хлопцев доставили в гостиницу.
Поскольку бригада формально подчинялась мне, решили, что что-то просочилось, поэтому продумали свою версию.
Приезжаю, командир дает прочитать шифровку Начальника управления Борисова примерно такого содержания: «…привлечь представителя НИИ–4 Самойлова для ремонта «Трал», он же назначается командиром телеметрического расчета при проведении работы. Вопрос с его Руководством согласован». Командир спросил: справитесь? (К институтским относились скептически, как к теоретикам). Ответил: постараюсь. Он спросил, что надо? Сказал, что надо сначала посмотреть станцию, но все равно двух-трех наиболее толковых солдатиков из расчета прислать надо бы сразу для подготовки к работе. Вернулся, кипел в помещение — сыро, спросил химика. Избушку топят только перед работами, а так она стоит опечатанная. Я уже понял причину, но спросил, когда и как включали станцию. Он ответил, включили станцию, работает, через минут 20 вырубилась, повторные попытки ничего не дали, при включении пахнет горелой резиной. Мне уже практически все было ясно, т. к. подобных фокусов мы «накушались» на ПТК. В первых поставках станций при их работе во влажных условиях летели трансформаторы, т. к. силовые и высокочастотные обмотки были уложены безграмотно. Вскрыл стойку, включил — все правильно. Провод химик добыл, перемотали ижевские монтажники, провели тренировки, затем нормально отработали несколько сеансов. Это было на стыке 1964–1965 годов.
В начале 1967 года был командирован в Ленинград на Ждановский завод для участия в завершающих работах по переоборудованию и вводу в эксплуатацию «Боровичей» и «Невеля» («Кегостров» и «Моржовец» переоборудовались в Выборге), Представителем Заказчика (Морской отдел ЦУКОС МО) по Ждановскому заводу был Калашник Г. И. В силу каких-то обстоятельств Г.И. большую часть времени был вынужден быть в Выборге и Москве, а без присутствия представителя Заказчика решение многих вопросов на Ждановском заводе не могло решаться оперативно. По приезду с инспекцией заместителя начальника Морского отдела Быструшкина В. В. Главный строитель Проекта Пинскер Б.И. высказал соответствующую претензию и пожелание, чтобы эти функции (коль уж туго со специалистами) выполнял представитель НИЙ–4, что и было оформлено соответствующим протоколом. В то время я оформлялся в загранрейс для работы на этих судах в должности НЭ на «Боровичах». Поскольку со специалистами на Плавкомплексе тогда было не очень густо (в темпе отбирали — оформляли офицеров с ИПов), то Виталий Георгиевич по согласованию с Командованием ЦУКОС и НИИ–4 назначил меня старшим от в/ч 26179 (организации, принимающей в эксплуатацию суда) по Ждановскому заводу, так что стал я един в трех лицах. В марте – апреле, по окончании основных работ по монтажу, уже полным ходом шли автономные и комплексные проверки судовых и экспедиционных технических средств, эти работы предшествовали швартовным и ходовым испытаниям. Перед швартовными испытаниями прибыл назначенный НЭ на «Невель» Ю. Немытов, а ко мне на «Боровичи» — переведенный с Красносельского ИП Н. Ремнев, бывший КИЛовец. На швартовные испытания прибыл В. Г. Безбородов В.Г., от ЦУКОС — Левчик С. А. Мне приходилось мотаться между двумя судами, т. к. у Ю. Немытова, к сожалению, не было опыта — приходилось помогать. На «Невеле» все вопросы решались проще, т. к. там капитан Морозов Е. М. был очень опытен, решителен, в мелочевку не лез, установил правильные отношения со Сдатчиком и Военной приемкой. Несколько другая картина была на «Боровичах», где капитан Бурковский всех задолбал мелкими придирками, поставив под угрозу своевременный выход на ходовые испытания. Почти ежедневно мне приходилось с ним говорить на повышенных тонах, хотя мне это было и неудобно делать, т. к. ему было за 50, а мне только-только стукнуло 30.
После швартовных испытаний Е. М. Морозов задал мне вопрос: как бы я посмотрел на то, чтобы идти в рейс на «Невеле»? Мол мне, он это видит, трудно с Бурковским, ему — с Немытовым, судя по этому периоду мы бы волне сработались — для пользы дела это было бы гораздо лучше, к тому же меня хорошо знают старпом, стармех и большинство членов экипажа «Невеля», т. к. свою штаб-квартиру я держал на «Невеле».
Перед этим подобный разговор со мной заводили старпом, стармех и помполит, которого я знал еще по «Долинску». Я ответил, что для меня «Невель» также предпочтительней, т. к. лучше знаю экипаж, по этот вопрос решать не мне. Евгений Михайлович, не откладывая, поставил этот вопрос перед В.Г., уезжающим в Москву. Через несколько дней В.Г. прислал на завод телефонограмму о положительном решении вопроса.
Где-то за неделю до выхода на ходовые испытания прибыл назначенный в штат выпускник Дзержинки Бонах В. Г. Это было очень кстати, т к. одному было тяжко, вот ему я и поручил весь комплекс работ по очень хлопотной, но крайне важной, документальной приемке ЗИП, КПП, вспомогательных средств от военной приемки, т. к. Ремнев во всем проявлял нерешительность и робость перед промышленниками и военпредами. Как потом оказалось не зря, т. к. на других судах по этому вопросу были серьезные «наколки». С работой Володя блестяще справился. На ходовых испытаниях очень большую помощь оказал представитель Морского отдела, блестящий специалист и «дипломат» Станислав Алексеевич Левчик, который полностью взял на себя военпредов; строителей «опекал» начальник отдела Балтсудопроекта Вадим Михайлович Шамшин.
Мне повезло, что телеметрию сдавала мне бригада из Ижевска, с которой я работал еще в Нарьян-Маре, так что туфты можно было не опасаться. Связь и СЕВ принимал Стас, до ЦУКОС много лет проработавший военпредом. Большое значение имело и присутствие с нами на ходовых испытаниях В. Г. Безбородова, тактичность которого остужала самых «горячих» строителей и военпредов.
Ходовые испытания проводились в конце апреля на рейде Таллина, из «Селен» мы их закончили первыми.
О ходовых испытаниях можно писать целую поэму, но для этого надо быть Жванецким или Задорновым. Цель моя совсем другая.
В III рейсе на «Неволе» старпомом ходил Виктор Конецкий, после чего он написал повесть «Морские сны». Как писатель мне он нравится: пишет ярко, образно, чувствуется, что искренне любит море и все, что связано с ним. Эта книга тоже яркая, но… В том рейсе у него не сложились отношения с впервые шедшим в рейс НЭ Жарковым Н. С. Эго я понял из наших бесед, когда «Невель» вернулся из рейса, а я на «Кегострове» уходил в рейс. Мы часто собирались в каюте капитана «Невеля» Г. В. Семенова и травили байки. Г.В. сам был еще тот травило, но от баек В.К. мы хватались за животы. Жаль, что в «Морских снах» Виктор свою неприязнь к Жаркову перенес на всю экспедицию, показав членов экспедиции какими-то убого ограниченными, написал об экспедиции с какой-то злостью и желчной иронией. Об этом я писал ему, но он гордо промолчал или… Не знаю, не знаю.
По этому случаю хочу провести аналогию с воспоминаниями о военных сборах после IV курса ВУЗа некоего И. Смирнова-Охтина «Былое бездумье» в журнале «Нева» (№ 9–97 г.), (где очень часто печатается В. Конецкий), в которых автор нелицеприятно говорит о себе за однобокость своих суждений.
«…Записав два фрагмента, спохватился: какое-то скособоченное отражение! Все низведено до анекдота, фарса. Все плоско и однозначно: глупые смешные офицеры, глупая смешная армия. Да и ты сам, со своей иронией, получаешься никак не умнее…
Потому что в материалах памяти отложилось только так. Потому что молодые заносчивые дураки, окунувшись на месяц в армию, не смогли ни увидеть, ни запомнить чего-то отличного от собственных представлений об этом мире. Потому и офицерство, и быт, и армейские порядки были пропущены в сознание и отложились на хранение лишь в комических и абсурдических частностях».
Вот и у В. Конецкого получилось также. Летом 98-го из госпиталя, перечитав его некоторые вещи, в том числе «Морские сны», написал ему и предложил исправить сей казус: наши Ребята заслужили этого, но… он опять промолчал. Ну да бог с ним, очевидно, у «великих писателей» свое видение окружающей их действительности.
Почему я пишу? Зуд писательский? Да нет, какой из меня писатель! Мы создали Клуб Ветеранов Морского Космического Флота. Есть идея написать Историю этого Флота — святое дело! Вот сейчас я в отпуске за 1998 год. Сижу ни загородной хате моего доброго институтского друга в деревне Казарь под Рязанью. Это не просто дом, это приют-урочище для всех друзей-приятелей, душа и тело которых ищут тишины и уединения. Мой друг — «Старый Гавр». «Флот» — Фролин Михаил Иванович старше меня на семь лет и учился на курс старше, он был для меня в те годы не только другом, но и наставником — старшим братом. До поступления в Рязанский Радиотехнический Институт он семь лет отбухал срочную службу на Флотах (1946–1953 годы). Считаю, что во многом благодаря ему я в срок и неплохо закончил ВУЗ, т. к. из-за своего мальчишеского раздолбайства запросто мог и вылететь досрочно. Он, технарь от Бога (КТН, до сих пор ведет две нестандартные НИР), руки его растут из положенного места: хату, баню, подворье — все сделал сам. Но он еще страстно увлекается Историей. Вот недавно он высказал интересную мысль, оторвавшись от чтения (какой раз!) Карамзина: вот читаешь… и все цари, короли и т. д. А недавно прочитал книжку «Рассказы иркутских очевидцев» в которой рядовые жители описывают жизнь, быт, традиции того края в XIX веке, очевидцами, свидетелями и участниками которых они были. Это так интересно!
Этот разговор мне запал в душу. Сначала я хотел написать просто хронику наших рейсов, нечто НИРовского отчета. Но, подумав, решил этого не делать. Хронику, чтобы она была достаточно объективной, необходимо писать, используя не только личные архивы и воспоминания одного человека. Поэтому здесь пойдет речь в основном о двух экспедиционных рейсах на «Селенах», которые мне особенно врезались в память. Здесь будут выдержки из черновых рабочих материалов, которые каким-то чудом сохранились у меня, эпизоды из моего личного дневника, который я хотя и нерегулярно, но вел, мои наброски по тем или иным событиям, людям, которые я делал в рейсах и в межрейсовые периоды. Прошу не судить меня строго, если у кого-то существует иное мнение по тому или иному событию. Дерзайте! Я же своим рассказом хочу передать атмосферу и дух тех лет, вспомнить (и напомнить) о всех Ребятах, которые делали эту грудную работу. Историю, в конце концов нашего Флота.
Только собрав воедино всю информацию, мы сможем создать правдивую, действительную историю нашего Флота, которому каждый из нас отдал лучшие свои годы. Не хотелось бы, чтобы в этой Истории фигурировали только Начальники, и кто-то из наших потомков воскликнул: ну и что, а где жизнь, быт, т. е. все то, что было характерно именно для этого участка работы по покорению Космоса, именно в те времена и именно в тех условиях. Все, о чем я здесь пишу — это мое, личное, поэтому с этих позиций прошу относиться ко всему написанному.
В рейс вышли из Ленинграда 10 мая. Состав экспедиции: НЭ — Самойлов Б. А., ЗНЭ — Пашков Е. Г., Начальник ППРЦ — Комарьков И. В., Начальник лабораторий (станций) СЕВ и Заря — Щеглов А. В., Начальники лабораторий (станций) МЛ–9 МК — Бонах В. Г. и Прусаков С. Л.; Члены экспедиции (техники — операторы). Всего 28 человек.
Предписано было всем «Селенам» следовать на рейд Балтийска и ждать официального решения вопроса о нашем статусе, как Научно-Исследовательских Судов (НИС), пополнивших отряд НИС Отдела Морских Экспедиционных Работ (ОМЭР) Президиума АН СССР, который возглавлял легендарный Иван Дмитриевич Папанин.
Об этом болтании на рейде Балтийска как-то и не хочется вспоминать, т. к. многое вспоминается с горечью. Да и сам первый рейс был «черт знает каким»: долгое болтание сказалось на дисциплине, самовольный уход с рейда Балтийска, который потом многим аукался, отсутствие работ в рейсе и т. д.
Но несмотря ни на что, к концу рейса удалось сплотить коллектив, достаточно неплохо изучить аппаратуру, отработать взаимодействие, но главное, повторюсь, стать единой командой.
Конечно, много поучительного, смешного и печального можно рассказать о наших «беспримерных подвигах» на рейде Балтийска. Но я не хочу об этом писать, потому что невольно выплывет моя субъективная оценка одного моего коллеги — тоже НЭ, действия которого заставили нас разбежаться из под Балтийска, который потом, по возвращении из рейса, при «разборе полетов» гнусно подставил Алика Москальца, после чего Алик шесть лет пребывал в «почетной ссылке» на берегу в должности НШ Комплекса — визу ему прихлопнули основательно. Правда, этот деятель и сам слетел, оставив пакостный след, наверное, во многих душах, по крайней мере в моей это точно. Ну да бог с ним, случайный он человек был на Комплексе — при-шел-ушел.
Поучителен был наш «залет» под островом Борнхольм, который нас заставил серьезно относиться к отработке, действий в случае угрозы захвата судна.
Много интересного можно рассказать о нашем пребывании на острове Святая Елена, где «лихие гвардейцы»
Сани Супонева с «Кегострова» оставили свой «след» на всех фортах и даже на исторической черепахе, на которой по преданию любил кататься еще Наполеон. Только высокое дипломатическое искусство Алика Москальца позволило замять этот инцидент. А так хотели нас всех вышвырнуть с острова и никогда не пускать. Вот тогда не удалось бы Сереге Прусакову с группой таких же фанатиков-туристов облазить остров вдоль и поперек. Не были бы мы свидетелями беспримерного спуска с крутого откоса нашего «Малыша» — Вити Алейникова, «гордо» восседающего на огромном кактусе и оглашающего ревом и очень образными выражениями исторические окрестности.
А какой след оставило у многих «открытие» Маврикия, особенно его подводного царства. Сколько «бедному» Щеглу пришлось вытаскивать из мягких и немягких частей тела фаната Сереги иголок ежей и прочих паразитов, при этом сокрушающегося о не научном расходовании спирта не по «назначению». По сему поводу почти на полном серьезе Вовик Бонах с Ванюшей Комарьковым поставили вопрос ребром: надо прекратить это безобразие, т. к. могут быть трупы — они могут не вынести и их может хватить инфаркт из-за такого кощунственного использования спирта.
В этом рейсе благодаря лучшему другу экспедиции — незабвенному Старпому Лянному Олегу Ильичу (или просто Ильичу) большинство членов экспедиции освоили искусство управления шлюпкой и не только в штилевых условиях. Особенно лихо «капитанил» В. Бонах.
А разве можно забыть прибытие на борт перед самым выходом в рейс лихого крузенштерновца Ванюши Комарькова со своей командой связистов. Ильич с Григорьичем лопались от хохота, когда докладывали мне о прибытии этой команды. Я долго не мог врубиться, о чем идет речь, даже начал орать на них. Ну а потом был сам участником сего «исторического» действа.
Да, многое, очень многое можно вспомнить, но об этом в другой раз. «Нельзя объять необъятное» — как любил говорить Козьма Прутков. Поэтому пока речь пойдет только о двух рейсах «Селен».
Долгие-долгие дни и ночи.
Длинные-длинные мили.
23.03.68 г. — 15.02.69 г.
Странно устроена память… Целые полосы жизни исчезают словно их не было. А некоторые эпизоды остаются навсегда, запечатленные как на фотографии.
Поэтому далее я буду приводить выдержки из черновых набросков различных рабочих материалов (докладов, отчетов и т. д.), и дневников, сохранившихся у меня, в том числе и о событиях из партийно-политической жизни, о наших партийных собраниях, просто я не хочу об этом тоже умалчивать, т. к. это было частью той жизни, которой мы все жили. Мне опять-таки хочется вернуться к В. Конецкому, который в своих последних, нечастых, публикациях выставляет себя этаким лихим диссидентом п ставит себя на один уровень с В. Некрасовым. Но вот небольшая заметочка воспоминаний Алексея Германа, опубликованная в «Общей газете» (№ 28 от 16–22.07.98 г.). Цитирую эпизод, когда собрали творческие силы Ленинграда по поводу выступления Хрущева. «Как драли Товстоногова за то, что он написал на занавесе «Горя от ума» Пушкинские слова: «Черт меня догадал родиться в России с умом и талантом»?.. Конецкий буровил тогда что-то несусветное — как тонул на каком-то пароходе, вспомнил, что он коммунист, и это дало ему силы всплыть… В зале тут же возник вопрос: а что случилось с остальными?».
За 329 суток пройдено 49 тысяч миль. Порты захода: Гибралтар — 2 раза: Порт-Луи (Маврикий) — 8 раз; Момбаса (Кения); Бомбей (Индия); Пор-о-Франс (Кергелен). Отработали по объектам: «Зонд–5», «Зонд–6, «Союз–4». «Союз–5».
Перед выходом в рейс Командованием и Парткомом нам были поставлены задачи на рейс, которые были положены в основу всей жизни экспедиции. Исходя из этих задач были перераспределены функциональные обязанности. Дело облегчалось тем, что состав экспедиции практически не претерпел изменений. Ушли на повышение ЗНЭ Пашков Е. Г., Бонах В. Г., Комарьков И. В. На должность ЗНЭ был назначен Прусаков С. А., на должность Начальника ППРЦ — Щеглов А. В., кроме того, Анатолий Васильевич возглавил группу дешифровки. Начальниками станций МА–9 МК стали прикомандированные представители НИИП Жегалкин В. С. и Царев, которые стали не просто консультантами, а нашими коллегами, т. к. они правильно восприняли просьбу возглавить предложенные участки работы и быстро вписались в коллектив.
Сразу по выходу были приняты социалистические обязательства: коллективные и индивидуальные. Мной, как ПЭ, были поставлены конкретные задачи каждому. Особый упор мы делали на глубокое изучение техники. Подход здесь тоже был дифференцированный: исходя из базового образования, прежней службы, индивидуальных качеств и т. д. Перепелице, Сычеву, Бобкову, Тусееву была поставлена задача знать всю станцию МА–9 МК. с чем они блестяще справились. Остальным телеметристам — по две стойки. Порадовал Алейников — изучил всю станцию МА9 МК; отличные знания при аттестационной проверке покачал Ненароков, который за короткое время изучил СЕВ, может самостоятельно эксплуатировать аппаратуру и проводить все привязки.
Боевая подготовка строилась по принципу от простого к сложному: автономные тренировки проводились внутри постов; комплексные — по судну с задействованием всех судовых служб, с другими судами, с Центром. Большое внимание уделяли тренировкам дешифровщиков и группе кодирования и выдачи оперативной информации в Центр.
Военно-морская подготовка проводилась совместно с экипажем. Па проводимых учениях отрабатывались расписания по всем тревогам, в том числе и на случай угрозы захвата судна.
Вопросы общесудовой техники безопасности также решались совместно с экипажем, кроме того были составлены инструкции по мерам безопасности для каждого конкретного рабочего места.
Программа технической подготовки состояла из двух частей: общетехническая для всех и узкопрофильная для конкретных специалистов (телеметристов, связистов, СЕВовцев, Заревцев). Программа была составлена на 6 месяцев. Основы электротехники и электроники читались для всех, затем у телеметристов упор делался на теорию полупроводников и импульсной техники, у остальных — на основы радиоприема, радиопередачи и распространения радиоволн. Эту программу мы рассматривали как необходимый фактор для глубокого изучения техники. Именно организованные по этой программе занятия с последующим собеседованием (типа зачета) после изучения каждой темы дали свои положительные результаты. Мы требовали от наших ребят не просто уметь правильно включать и настраивать аппаратуру, но и устранять неисправности, причем устранять не методом «тыка», а по инженерному: сначала логически, осмысленно определить возможную причину, потом провести КИПовскую проверку и только после этого проводить непосредственное устранение неисправности. Параллельно с этим проводились занятия по изучению КИП, все приборы были закреплены за ответственными.
Партийно-политическая работа: о ней подробно доложит ЗНЭ. В русле этого направления совместно с экипажем проводилась и интернациональная работа. По согласованному указанию Центра и Пароходства провели на Маврикии встречу с общественностью и прессой, подробно об этом изложено в совместном докладе для Парткомов Пароходства и Нашего. Для наших судов, работающих в ном районе, это сыграло неоценимую положительную роль. Ведь только «Невель» за этот рейс заходил в Порт-Луи восемь раз.
Взаимоотношения с экипажем — в целом были нормальными, деловыми. Сразу по выходу в рейс провели служебное совещание руководства экипажа и экспедиции, на котором обговорили все вопросы взаимодействия, проанализировали все просчеты прошлого рейса. Следует отмстить положительную роль нового капитана Семенова Георгия Васильевича. В апреле месяце капитану в судовых условиях нашим врачом Комогорцевым Н. В. была сделана довольно непростая операция по удалению гнойного аппендицита, капитан категорически был против запроса захода в порт, т. к. мы стояли на рабочем витке и нас никто не дублировал; согласие на операцию он дал при условии, если ассистировать будет НЭ. Пришлось согласиться, т. к. промедление, по мнению врача, было чревато непредсказуемыми последствиями. О первом помощнике капитана Виноградове, его психическом заболевании мы с капитаном докладывали и в Пароходство, и нашему Руководству.
При увольнении на берег в иностранных портах мы отказались от смешанных с экипажем групп, хотя это и вызвало бурю эмоций со стороны помполита, но Капитан нас поддержал: каждый должен отвечать сам за подчиненных ему людей. Инструктаж перед заходом проводили совместно на общесудовом собрании. На судне на период захода в иностранный порт от экспедиции оставлялась вахта из семи человек (30% л/с экспедиции), за каждым вахтенным были расписаны конкретные объекты наблюдения и охраны. За весь период рейса нарушений правил поведения в иностранных портах не было.
Большое внимание в рейсе мы уделяли подготовке в ВУЗы, рассматривая это, во-первых, как большое подспорье в работе; во-вторых, как разумную занятость в рейсе; в-третьих, как один из элементов закрепления кадров. Прецедент уже есть: Захарчук после первого рейса поступил на заочный факультет, в рейсе успешно сделал все задания, в чем ему большую помощь оказали Прусаков С. А., Щеглов А. В. и Жегалкин В. С.; из рейса он с оказией выслал в ВУЗ к зимней сессии все задания.
Перед выходом в рейс нам была поставлена задача (Агаджановым П. А.) попытаться высадиться на остров Кергелен с целью проведения рекогносцировки на предмет возможности и целесообразности размещения гам измерительных средств под лунную программу, ознакомиться с функционирующей там французской научной станцией; по приходу из рейса представить подробный отчет. Задание было не из легких, но выполнено.
Оценка личного состава подробно изложена в характеристиках для выхода в следующий рейс. Прусаков С. А. рекомендуется на должность ПЭ, Щеглов А. В. — на должность ЗНЭ, однако, вполне готов исполнять обязанности НЭ, но для дела лучше, если он пройдет ступеньку ЗНЭ. Захарчук Н. вполне подготовлен к работе в должности начальника ППРЦ. Бывшие военнослужащие срочной службы Сычев, Перепелица, Бобков, Тусеев, Титов, имеющие среднетехническое образование, рекомендованы на должности инженеров на соответствующих средствах.
Наши предложения и пожелания по улучшению организации рейсов подробно изложены в рейсовом отчете, основные из них следующие:
1. Упорядочить организацию и продолжительность рейсов.
2. Своевременно информировать экспедиции, находящиеся в рейсах, о всех изменениях в планах работ.
3. Сделать приоритетным точку зрения НЭ при формировании экспедиции, особенно при назначении комсостава. учитывая принципы психологической совместимости и т. д.
4. Для нормальной подготовки и эксплуатации технических средств поставить вопрос о создании собственной Службы эксплуатации (Главного инженера), подчинив се напрямую соответствующей службе в/ч 32103 и Морскому отделу в/ч 08340.
5. Прекратить практику, когда наше Руководство непонятно из каких соображений подчеркивает главенство Капитана над НЭ, что не способствует установлению правильных взаимоотношений между экспедицией и экипажем; ничего подобного не было, когда суда были в составе НТК.
В рейс вышли 23 марта 1968 года. Уходили в караване. Где-то впереди шел «Моржовец». Традиционный проход Кильским Каналом для пополнения продуктов Спокойно прошли Бискай. Впереди Гибралтар. Оговариваемся пальтуганами, плащами и т. д. Посещаем «Моржа», у них прибавление «экипажа». В рейс с ними шла шустренькая Тереза — карельская лаечка. Теперь появился Дик — помесь спаниеля с кем-то, в общем балтийско-финский дворянин, т. к. они его подобрали на льдине, когда шли в караване. Заметили на одной из льдин кто-то мечется, решили, какой-то бедолага-рыбак, а когда подгребли поближе, то оказалось, что это псина. Подошли ко льдине, спустили парадный трап, Жека Агапов поднял дрожащего и голодного бедолагу на борт, на законных основаниях став его «визави». Псина симпатичный, в Женьке души не чает. Тереза его не восприняла сначала, а он сразу на нее глаз положил. Сейчас Тереза свое мнение резко изменила, т. к у нее начинается течка. Экспедиция и экипаж решают очень серьезную научную проблему, как способствовать совокуплению, т. к. Тереза значительно выше Дика. Все твердо уверены, что что-нибудь придумают — младших братьев в беде не оставят. С Жекой договорились, что самый симпатичный кобелек мой, ящик вина я поставлю, ну а встретиться для передачи — как-нибудь встретимся, все равно первые месяцы будем болтаться в Атлантике.
Первый этап этого длинного рейса прошел в до чертиков знакомом Гвинейском заливе. Работы большой не было, в основном прикрывали «дыры» по «Союзу», но работали только на «пустых» витках. В июне ушли в Индийский океан, откуда снова вернулись в Атлантику уже в начале 69 года для работ по «Союзам» № 4, 5.
Но за первое, короткое пребывание в Атлантике произошло два события, о которых следует упомянуть.
Перед одной из работ, где-то сразу по прибытии в район работы, как только стали на точку, приболел капитан: температура, боли в животе — явные признаки гриппа или сильной простуды. Ведем во всю тренировки, Георгий Васильевич переживает, я, как могу его успокаиваю, что все о’кей, Ильич справляется, а ты поправляйся, в этом рейсе работ еще хватит, впереди еще Индийский океан. Он пытается выбраться на мостик, но наш молодой Док неумолим. Где-то через день-другой Коля (Николай Васильевич Комогорцев) ошарашил меня, заявив, что у мастера гнойный аппендицит — необходима срочная операция. Я схватился за голову. Что делать? До ближайшего порта 4–5 суток полного хода. Док сказал, что это, конечно, как вариант, можно рассматривать, он уколами постарается на это время блокировать процесс, но… капитан категорически возражает уходить с точки. На мой вопрос, что делать, Док ответил, что он берется сделать операцию, хорошо бы еще иметь ассистента-врача с другого судна, но запрос радистов показал, что до ближайшего проходящею судна минимум трое суток, что тоже не выход. Еще он добавил, что буфетчица Ишутина Светлана до перехода в БМП довольно долго работала хирургической сестрой, правда это было более пяти лет назад, но все же это лучше, чем ничего. Я сильно засомневался в способностях Дока, но он уверил, что прошел хорошую практику, такие операции делал самостоятельно, так что успех гарантирует. Что оставалось делать? Пошли к капитану. Жора был явно плох, но встретил, как всегда, хоть с вымученной, но улыбкой: «Ну что, Чиф-экспедишен, загрустил? Не боись, продержусь до конца работы и захода в порт, а пока, очень прошу, РДО в Центр не давать.»
Долгий был разговор, очень долгий. Пришли к такому решению: он согласен на операцию, но ассистировать обязательно должен и я, мотивировал он это так: «Правишься ты мне, парень, да и рука у тебя, по-моему, легкая.» На том и порешили. В темпе все стали готовить к операции.
Коля нам объяснял и показывал назначение всех инструментов и приспособлений, которые нам понадобятся во время операции, причем эту процедуру гренажа он повторил несколько раз, ругаясь безбожно каждый раз из-за нашей бестолковости, если мы (особенно я) подаем не то, что он требует. Ильич в это время с девахами чистил-драил медблок. После этого Светка поставила стерилизовать инструмент, а Коля давал мне последние ЦУ. Где-то к 17.00 по местному времени медблок, инструмент и Клиент были готовы. Мы (Док, Светлана и я) облачились и стерилизовались, как полагается для операции, Жору водрузили на оперстол, он бодренько, по-капитански, рубанул: «Ну что, слесарь-гинеколог и вы, ассистирующие ханурики, поехали!»
Ну и поехали. Светлана намазала толстое пузо пациента йодом, клиент хихикнул: «Щекотно», Док профессиональным жестом сделал скальпелем разрез верхних тканей. И пошло-поехало: «Скальпель, шунт, тампон и т. д.» И гут мне, братцы, стало хреновато, вспомнил почему-то фильм, где судовой врач делает операцию аппендицита, больной умирает, т. к. диагноз был неверен, врач бросает медицину, уезжает на зимовку поваром и т. д. Чувствую я весь покрылся потом, — липким, противным, холодным; в перчатках хлюпает, перед глазами все плывет, доктора еле слышу. Вдруг что то резкое ударило по мозгам, — это Светлана сунула мне под нос добрую порцию нашатыря. Коля хмыкнул: «Ну что оклемался? Тогда поехали дальше.»
Ехали-ехали, доехали до самого аппендикса, Док его лихо отчекрыжил, торжественно показал нам и пациенту, что-то там зашил, осталось только подшить клиента и… вот тут-то началось то, чего мы не ожидали. Док вооружился необходимым инструментарием, Светка подтягивает разъехавшуюся животину, Док этак умиротворенно бодренько мурлычет: «Сейчас все сделаем красиво, как в косметическом кабинете, элегантны будете, Кэп, как рояль…». И тут раздался буквально рев Жоры: «Какая в ж… элегантность, какой рояль, м…ки недоделанные! Вы же, садисты-гестаповцы, меня по живому шьете…». Ну а дальше Жора выдавал такие закрученные выражения… Оказывается, Док не рассчитал время операции, местная анестезия кончилась. Помлолит был на подхвате, но он был не стерилен, тогда Док приказал влить Жоре спиртяги. После этого Светка говорила самые нежные слова, вытирая пот с лица Жоры, Док шил, я подавал необходимое, стараясь меньше ошибаться, ну а Жора крыл нас грохочущими небоскребами, правда, они становились поменьше и потише, видно спиртяга подействовал, а может Жора просто понял, ну что с таких м…в можно взять (да при таком ассистенте как ваш покорный слуга). Короче, с грехом пополам закончили. Зашил Док распоротое пузо не до конца, оставив тампон, чтобы не было нагноения и лучше шло заживление. Перебазировали Жору из операционной в палату, хряпнули спиртяжки за здоровье пациента, извинились перед ним за свой прокол, пациент в свою очередь извинился перед нами за непарламентские выражения, поцеловав при этом даже Светлане руку. Светлану Док оставил дежурить, тщательно ее проинструктировав и сказав, что утром он ее сменит.
Ночь для меня была кошмарной, несколько раз вставал, топал на корму к медблоку, заглядывал в иллюминатор, все вроде бы в норме: капитан спит, даже похрапывает, Светлана в кресле кемарит рядом.
Утром ни свет — ни заря поднялся, зашел на мостик к старпому, где он заканчивал «собачью» вахту. Ильич поведал, что он тоже несколько раз наведывался к медблоку, видел меня, шастающего туда же, успокоил меня, что все будет в ажуре. После этого я пошел навещать больного. Зашел, Светлана поила капитана полусидящего полулежащего на подушках. Спросил, ну как? Жора ответил, что так, все в норме, но вот что-то спина, как будто на булыжниках спал, хотя вон сколько матрасов наложили, чтоб помягче было.
Как мог успокоил его, что иначе не может и быть, т. к. шов открыт, лежал он поэтому только на спине, а ведь обычно он во время сна меняет позицию и т. д. Потом меня как что-то дернуло, я нагнулся и глянул под койку. Боже мой… Под матрацами лежали стопкой «броняшки», снятые с иллюминаторов. Пришел уже Док менять Светлану, так что мы втроем, стараясь поменьше тревожить больного вытащили железяки, уложили снова Жору, он этак блаженно промычал: «Ух! Благодать!» А меня прорвало, я последними словами крыл старпома, боцмана и всех, кто готовил медблок. Док делал вес необходимые послеоперационные процедуры, в том числе уколы. Жора спросил Дока, а как у того с успокаивающими инъекциями, Коля сдержанно ответил, что он ухе сделал. Я продолжал громыхать по поводу расп…ва, тогда Жора, спросил, а есть ли еще, на что тот ответил, что у него их достаточно, чтобы воткнуть во все задницы экипажа (Коля тоже был зол за случившееся, т. к. сам все не проверил, доверившись другим). Тогда пациент, попросив Светлану приподнять его на подушках и суровым капитанским голосом изрек: «Судовой врач! Капитан прикован к постели. Не хватало, чтобы вышел из строя еще и НЭ, посему приказываю сделать ему тройную дозу этой самой умиротворяющей!» Док со Светкой прыснули, я выскочил с матюгами и мигом, влетел на мостик, где Ильич готовился к сдаче своей «собачьей» вахты. Он оторвался от журнала, ошалело посмотрел на меня, сначала никак не мог понять, что я изрекаю, потом врубился, бросил скороговоркой сменщику: «айн-момент», и кубарем (так только он умел) скатился по трапу вниз… Что там было?!?.. Старпом, стройненький, щупленький, с взъерошенным хохолком, напоминая чем-то А. В. Суворова, вертелся среди громадных, по сравнению с ним, боцмана, плотника, дневальной и высказывал на великолепном портово-Санкт-Петербургском сленге все, что он думает о происшедшем, выдавая очень яркие и образные характеристики каждому, на что те, понурив свои буйные головушки, только молча кивали, соглашаясь со всем абсолютно. Аудитория, амфитеатром собравшаяся невдалеке, дико гоготала. Да! — это был настоящий Театр — Театр Великого Шекспира!
…Капитан шел быстро на поправку. Первое время руководил из каюты. Откуда-то нашлись полосатые пижамные брюки, но в них на мостике, естественно, показываться было не солидно. Тогда наши умельцы нашли темно-синий сатин и под руководством Светланы сварганили Георгию Васильевичу великолепные штаны на резинке и… даже с гульфиком.
«Да, вряд ли хоть один пес поверит Пижону, когда в старости он будет трепаться о своих морских приключениях»
В. Конецкий, «Морские сны».
Далее в моем повествовании Пижон будет часто фигурировать, т. к. он, как только появился на борту «Неве-ля», стал полноправным членом команды. К нему неравнодушны были даже откровенные нелюбители «братьев младших», ну а абсолютное большинство экспедиции и экипажа в нем просто души не чаяло. Когда один из моих недоброжелателей из экипажа как-то после принятия излишней дозы «тропического» изволил пошутить в узком кругу: а что будет с Начальником, если Пижона выбросить за борт…Как рассказывали, договорить он не успел, его закадычный друган врезал ему мощный апперкот. Компашка сначала ничего не могла понять (не слышали они этой фразы), стали растаскивать. Растащили, но, когда узнали суть инцидента, каждый добавил от души.
В мае от Жеки получил РДО: «Готовь ящик. Надо срочно встретится, т. к. уходим в другой район». Стояли мы в сутках трос хода друг от друга. Договорились идти на сближение. Встретились, спустили бот. Поднимаюсь на борт «Моржа», ведут к маме-Терезе, около каюты на страже лежит Дик, порыкивает, задолбали его экскурсанты. На прекрасном ложе, сделанном судовыми умельцами возлежала мать-Тереза, кормящая шестерых прелестных псинок. Один чернявенький очень шустрил, отталкивая других, меняя сиськи. Спросил: «Он, она»? Жека ответил: «Кобелек, кобелек, так и знал, что его выберешь, хотя на него многие глаз положили, но уговор есть уговор, ты первый, все знают».
Прием-передачу произвели в каюте капитана В. Я. Радченко. Привез к себе, он запищал, жрать хочет. Л он еще полуслепой. Взял напалечник. Не получается. Тогда налил в блюдце молока, опустил туда палец, ткнул его мордахой, палец сунул ему в рот — зачмокал. Вот потом спустя много лег, когда при родах у нас умерла маленькая собачка Зося, оставив нам сиротку Риту, мои девчата догадались ее кормить из пипетки, т. к. сначала ни одна соска не лезла в рот. А ни я, ни Док, ни многоопытные мариманы до этого не додумались, пытаясь даже для кормления приспособить презерватив.
Ну а о дальнейшей жизни этой псины вы узнаете в процессе чтения этого повествования. Когда я его привез на борт с соответствующими документами, его встречая «Почетный караул», но кличку, присвоенную ему на «Моржовце», не восприняли, а кто-то сразу окрестил его Пижоном за его раскрас. Так и добавилась наша команда еще одним мариманом — Пижоном.
Выдержки из «Лоции Антарктики» (вып.2), Управление Гидрографической Службы ВМФ
Архипелаг Кергелен расположен между параллелями 48°25′ и 50°00′ ю. ш. и меридианами 68°30′ и 70°35′ в. д. Он представляет собой обширный шхерный архипелаг, насчитывающий свыше 300 островов и островков, самым большим из которых является о. Кергелен, берега его изрезаны многочисленными фордами с крутыми скалистыми берегами. Архипелаг в течение многих лет был базой для промысловых судов, добывающих здесь китов и тюленей, в результате чего эти животные здесь были почти полностью истреблены. С 1928 года большинство районов архипелага объявлены заповедником, охота и лов в этих местах запрещены.
В районе архипелага довольно часты штормы от северо-западного до юго-западного направлений. Наиболее сильными всегда бывают северо-западные штормы.
На берегу вершины бухты Орар-Остраль, вдающейся в северный берег залива Морбиан, расположено селение Пор-о-Франс, которое является французской резиденцией на острове Кергелен. Селение Пор-Жанна-д-Арк расположено в трех милях к югу от северо-западной оконечности острова Иль-Лонг. В настоящее время селение покинуто и постройки его полуразрушены. При подходе к селению хорошо приметна красноватая гора Ле-Дон-Руж, находящаяся примерно в двух милях к западу от него. У берега, в районе селения находится полуразрушенный пирс длиной 61 метр, к оконечности которого можно швартоваться кормой, заводя швартовы на берег. На якорь можно стать против селения, однако грунт якоря держит плохо, поэтому в случае ухудшения погоды нужно быть готовым сняться с якоря.
Были в районе архипелага трижды: в июне, сентябре и октябре. Первый раз в июне подходили к архипелагу в районе острова Ра-де-Ву, далее прошли на восток, оставив архипелаг южнее, и с востока подошли к заливу Морбиан, где и легли в дрейф. Второй и третий раз подходили к архипелагу курсом «S» по меридиану 70°З0’ в. д. Подход с северо-востока безопаснее. Располагая курсы для дрейфа в норд-остовой четверти, дрейфовали на норд-ост вдоль полуострова Курбе, никогда не приближаясь к нему ближе пяти миль. От этого района до точки работы 50° ю. ш. и 70° в. д. было 35 миль и при благоприятных метеоусловиях это расстояние можно было пройти за три часа курсом «SW». Однако, нам пришлось выходить в точку работы при ветре силой 10 баллов. Шли полным ходом и прошли это расстояние за 8 часов.
В бухту Орар-Остраль, где расположено селение Пор-о-Франс, залива Морбиан заходили дважды: в июне и в октябре. В первый раз высадку на берег сделать не удалось — поднялся сильный ветер, нас начало дрейфовать, якорь не держал. Пришлось выбрать якорь и уйти из залива Морбиан. В октябре рекогносцировочная группа во главе с НЭ Самойловым Б. А. и Старпомом Лянным О. И. успешно высадилась в селении Порт-о-Франс. Однако, во второй половине дня погода ухудшилась и, дождавшись возвращения группы на борт, вынуждены были сняться с якоря и уйти из залива Морбиан. При последующих заходах в залив Морбиан следует учитывать: заход в залив Морбиан с навигационной точки зрения трудностей не представляет, но шквалы, идущие друг за другом с небольшими промежутками (25–30 минут), несут с собой с собой сильные снежные заряды и уменьшение видимости до «нуля», что обязывает судоводителя быть очень бдительным. Поэтому заходить в проход Пас-Руайань и далее в залив Морбиан рекомендуется только с надежно работающей РЛС.
При заходах на якорь вставали примерно в двух милях от мыса Моллой на глубинах 21 метр. И хотя грунт якоря держит плохо, все же якорная стоянка на этой банке безопасна, т. к. имеется достаточное водное пространство с хорошими глубинами для маневрирования. В случае усиления ветра и обнаружения дрейфа всегда можно успеть сняться с якоря и уйти из залива, что мы и делали дважды.
Краткая характеристика научной станции в селении Пор-о-Франс.
В селении для причаливания мотоботов, самоходных барж и небольших судов построен причал, глубина около которого не более трех метров. Рядом с причалом построен спускоподъемник этих судов, представляющий собой платформу, передвигающуюся по узкоколейной железной дороге. Рядом с причалом построен гараж на 20 автомашин.
На территории станции расположены:
— жилой городок;
— лабораторный городок;
— передающий и приемный центры;
— антенное поле;
— комплекс для запуска метеоракет.
…Нас встретили довольно приветливо, даже сделали наш флаг СССР, правда серп и молот в зеркальном отображении. Показали все свое хозяйство, подробно рассказав обо всем, что нас интересовало. Мы тоже не скрывали цели своего визита. Перед возвращением устроили небольшое застолье. Мы пригласили их к себе, как утихнет погода. Чуть позже они визит нанесли, привезя даже записи на английском языке, которые нам очень помогли при составлении отчета.
Всем нам понравился их жилой городок, да, в таких условиях можно зимовать.
…Жилой городок состоит из домиков барачного типа для личного состава, небольших коттеджей для инженерно-командного состава, столовой и бара для личного состава, столовой и бара для комсостава, помещения для служебных занятий, бани и складских помещений для хранения продуктов питания.
Жилые здания первой постройки деревянные насыпные, новые сделаны из дюралюминия. Домики для личного состава сделаны по образцу общежития с коридорной системой. Домики для командного состава рассчитаны на три человека и имеют три спальные комнаты, общий холл с небольшим баром, комнату для занятий, ванную и туалет…
Завоз на станцию продовольствия и всех необходимых технических материалов осуществляется вместе со сменой экспедиций в январе месяце. На станции построено небольшое парниковое хозяйство…
Станция на острове Кергелен относится к серии научных станций по изучению Антарктики. На станции 76 человек, из них 50 научных работников и 26 человек обслуживающего персонала (30%). В состав обслуживающего персонала входят и строители-монтажники, ведущие строительство новых объектов.
Во главе станции стоит начальник, инженер по образованию, имеющий опыт работы в условиях Антарктиды. У него два заместителя: по научным вопросам и хозяйственной части. Отдельные исследовательские направления возглавляют инженеры по направлениям: метеорология, биология, зондирование верхних слоев атмосферы, связь (осуществляется военными).
P. S. Подробно все технические и эксплуатационные характеристики были приведены в Отчете. Эти данные нам были представлены Начальником станции о. Кергелен во время их ответного визита на наш борт.
25.07.69 г.
Идем на родной Маврикий. Поддает, но настроение у всех приподнятое: впереди Порт-Луи, теплынь, возможность поболтаться по улочкам города, попить пивка, да, и, не афишируя, рома, вдоволь покупаться, пополнить коллекции даров моря…
Пижон тоже чувствует, что все неприятное позади, в свою щель-убежище забирается только, когда меня нет в каюте, ночью спит у кровати, правда, просится разделить со мной ложе, когда начинает поддавать: дюже не любит эту стихию.
Когда идем в южном направлении, он приближение шторма чувствует где-то за сутки: нос становится сухим, начинает опробовать свою щель-убежище. Обычно при приближении к 30-ой параллели, когда за бортом за бортом еще тишь и гладь, барометр еще спокоен, а симптоматика Пижона уже начеку. Проверив «датчики» Пижона Ильич отдаст команду: проверить крепления по-штормовому, матросы бурчат, куда спешить мол, но Чиф неумолим — своему корешу Пижону он верит неукоснительно.
«Русские благодарны за Маврикийское гостеприимство, вежливость и доброту».
Воскресенье 28 июля — День Моряков был отмечен с большой помпой во всей России. По этому случаю суда были красиво украшены, моряки обменивались поздравлениями между собой, с друзьями и родственниками. Правительство послало официальное поздравление всем своим морякам. Эго день воспоминаний, радости и счастья.
Моряки двух советских судов, стоящих в гавани Порт-Луи не могли пропустить этот счастливый случай, чтобы не отпраздновать его как следует. У них возникла идея пригласить к себе группу жителей острова Маврикий. Приглашение было сделано через Общество Дружбы «Маврикий — СССР», председателем которого является мистер Р. Гамлал. Несколько членов этого общества и несколько журналистов были тепло встречены на борту «Невеля», советского специального судна по исследованию Космоса, его Начальником экспедиции мистером Борисом А. Самойловым и его коллегами мистерами Сергеем А. Прусаковым, Николаем А. Виноградовым, Олегом И. Лянным. Два члена экспедиции теплохода «Боровичи» мистеры Герман Ф. Самохин и Владимир Г. Бонах сочли своим долгом также приветствовать гостей с острова Маврикий.
Команда «Невеля» состоит из 26 членов экспедиции и 56 членов экипажа, включая несколько девушек. Семь месяцев тому назад судно покинуло родной порт Ленинград и продолжает путешествовать по миру. Кто может представить себе чувство одиночества этих парней и особенно девушек. Для нас было большим сюрпризом узнать, что все в экспедиции очень молодые — даже начальнику только 32 года. Но их одиночество и тяжелая работа несколько скрашивается оборудованием судна. Кроме радио, на судне имеется кинозал с большим количеством фильмов, волейбольная площадка, бассейн, несколько музыкальных инструментов, библиотека и т. д.
После обеда мистер Самойлов провозгласил тост за дружбу между Маврикием и СССР, сказав, что он и его друзья были поражены гостеприимством, вежливостью и добротой, проявленной маврикийцами по отношению к ним. они будут всегда благодарны за это. Он сказал, что приятно для его соотечественников установить контакт с новой нацией. Он подчеркнул, что маврикийцы своим собственным развитием могут сыграть большую роль в установлении мира во всем мире, в котором мир очень нуждается. За Дружбу!
Мистер Селесте, редактор газеты «Л’Ораже» сказал: «…была бы большая польза, если бы все больше и больше русских людей могли знакомиться с нашей культурой, нашей жизнью, с проблемами, стоящими перед нами, и путями их разрешения. Было бы очень интересно изучить великий технический прогресс СССР и достижения советского народа в некоторых сферах жизни — искусстве, литературе, науке и технике».
Мистер Рамлалах (представитель вновь созданного правительства, очевидно — прим. авт.) поделился счастливыми воспоминаниями о трех неделях, проведенных им в СССР в 1959 году. Он сказал: «Мы маленькая и бедная нация, мы ничего не можем предложить России кроме дружбы и хорошего отношения. Мы встаем только на ноги, поэтому ждем от великих и процветающих стран технической помощи в подъеме жизненного уровня нашего парода. Мы будем приветствовать помощь любой страны, гарантирующей независимость от нее. Как маленькая изолированная нация мы хотим следовать нейтральным курсом и не хотели бы впутываться в политику силы великих наций. Он закончил словами, что маврикийским журналистам, как и министрам будет предоставлена возможность самим увидеть прогресс, который достиг СССР за 50 лет.
Мистер Рамлал, председатель общества Дружбы «Маврикий — СССР» говорил о достижениях в СССР, тепло вспоминал годы учебы в университете в Москве, поэтому он готов опровергнуть любую лживую пропаганду против этой великой страны. Он подчеркнул, что Русские — это храбрый и много работающий народ, который не беспокоит цвет кожи, национальность, религиозные убеждения. За Дружбу!
Потом был концерт, на котором оркестр «Невеля» исполнил несколько теплых песен — русских, английских, итальянских и испанских. Одна из девушек спела популярную русскую песню, а другая зажигательно исполнила цыганский танец. Судовой врач мистер Николай, обладающий сильным голосом, блестяще исполнил две арии из популярных русских опер. Ему долго аплодировали.
В прошлый понедельник оркестр «Невеля» дал концерт в Народной школе. Конечно, «цыганская танцовщица» и доктор пользовались наибольшей популярностью. Студентка колледжа Лизеби Камаль Бондон продекламировала на французском языке поэму «Ма Приер» болгарского поэта-героя Кристо Петера.
В среду на стадионе «Камп-ди-Марс» состоялись футбольный и волейбольный матчи между командами «Невель» и Народной школы.
Вчера на борту «Невеля» был дан концерт учениками и выпускниками Народной школы. Состоялся также волейбольный матч.
15.08.68 г.
Снова идем в «родные» 40–50-е широты. Еще на подходе к 30-й параллели Пижон дал штормовое предупреждение: нос его стал сухим, а он сам стал забиваться в пространство между койкой и переборкой, хотя барометр был еще спокоен. Старпом верит ему и отдал команду: все крепить по-штормовому.
Да, этот заход на Маврикий был насыщенным и интересным. Были интересные встречи, экскурсии, выходы на коралловые рифы и т. д. Трудно будет забыть посещение деревенского религиозного праздника, на котором «посвященные» ходили по раскаленным углям. Мне после публикаций об устроенном нами приеме дали кликуху «Мистер Борода», хотя на наших судах бородатых было достаточно.
Возможно, это от ассоциации с созвучным «Мистер Борис», как писали в газетах. Хотя нет, в одной из заметок, по-моему, в газете «Л’Ораже» это переименование меня было.
Маврикий вспоминаю часто. Сейчас о нем много пишут, предлагая хороший отдых на великолепных пляжах. Да, съездить бы, но… Об этом можно только мечтать и вспоминать.
Маврикий был для нас великолепной отдушиной после длительного болтания под Кергеленом, когда ночи были каторгой, т. к., если твой лежак располагался поперек судна, то тебя все время ставило с ног на голову, если вдоль, то выкидывало из кровати. Наш Пижон нашел оптимальное решение, расклинивался. Старпом первый использовал эту рацуху, перейдя спать на диван, приподняв его си-душку и подставив под нее раскладной стульчик.
Маврикий нам стал, как дом родной, каждый из нас обходил город-порт Порт-Луи вдоль и поперек. У каждого была своя любимая улица или улочка, у кого китайская, у кого индийская. Наш капитан Семенов Георгий Васильевич был большой любитель экзотики, я любил с ним вдвоем побродить по городу. Именно вдвоем. Он был великолепный рассказчик, к тому же о любой стране пребывания он знал мною, много порой и таких пикантных подробностей, что я просто порой диву давался. У него было очень много крылатых фраз и выражений, безусловно, некоторые он где-то и почерпнул, но так удачно и к месту их применял. Например, он считал и всегда повторял, что страну лучше всею познаешь через желудок, т. е. через кухню. Боже мой, чего мы только не попробовали с ним на Маврикии, который представлял собой конгломерат наций и народностей, нечто вроде Ноева ковчега. Я порой брезговал, иногда меня просто от одного упоминания названия, из чего приготовлено блюдо, начинало подташнивать, а он поучительно внушал: «Боря, запомни, все, что растет и шевелится, съедобно. Китайцы червей едят? Едят. Не умирают? Не умирают. А мы чем хуже их? Давай попробуем. Да не боись. я уже пробовал и видишь жив — здоров и элегантен как рояль.»
В одну из наших таких совместных вылазок я, как считаю сейчас, действительно опозорился. «Опозорил Русский Флот» — подначивал еще долго Георгий Васильевич. «Но зато — отвечал я — не нарушил Моральный Кодекс Строителя Коммунизма». А дело было так.
После празднования Дня Флота, устроенного официального приема, публикаций в местных газетах мы стали на острове и в городе уважаемыми и узнаваемыми людьми. Где-то в начале августа, через несколько дней после тех событий, после обеда и адмиральского часа, Г.В. изрек, зайдя ко мне в каюту: «Ну что сидим со ста пудами дыма на челе? А не прошвырнуться ли нам по злачным местам, и не откушать ли каких-нибудь червячков-паучков, а то судовая преснятина что-то приелась? Что? Не слышу аплодисментов! Ах, согласны? Тогда прошу в шлюпку, Сэр.»… В Порт-Луи рейдовая стоянка на бочках.
Не спеша шествуем по одной из центральных улиц, вдруг слышим: «Мистер Борода! Мистер Борис!» (ударение на первом слоге). Оглядываемся, на встречу нам спешит сухощавый креол, что-то быстро тараторя. Оказалось, что это редактор и хозяин газеты (название уже не помню) мистер… (тоже не помню), был у нас на приеме, в восторге от встречи, потом публиковал материалы о нас. Газета у него небольшая, он только начинает дело, сам он уроженец острова, но долго жил во Франции, сюда он вернулся незадолго перед провозглашением независимости. Капитан тогда на приеме не был, прихватил его «любимый» радикулит. Я представил их друг другу. Сразу договорились обходиться без мистеров. Он — Жак, Капитан — Жорж,
я — Борис. Жак сразу заявил, узнав, что мы особо никуда не спешим: «Вы мои гости! Предлагаю такую программу: сначала знакомимся с редакцией, типографией и офисом затем обедаем в ресторане, какую кухню выберем, разберемся в процессе, кофе у меня дома, моя племянница его великолепно готовит. Устраивает?» Дали добро.
Его «хозяйство» ничего особого не представляло: два этажа в двухэтажном доме с отдельным входом. На первом этаже сама типография с допотопным оборудованием, напоминающим нечто, что нам показывали в кинофильмах о революционерах-подпольщиках. Два неопределенного возраста мужичка-паренька, один креол, другой из азиатов, выпускали на «полуавтомате» очередной номер газеты. Жак пояснил, что газета пока выходит два раза в неделю, тираж небольшой, но он думает расширяться, уже заказал оборудование во Франции. Надо заметить, что на острове вообще сильно французское начало, т. к. Маврикий под Великобританией был гораздо меньше, чем под Францией — это нам пояснил наш темпераментный гид. На второй этаж вела лесенка, где располагались редакция-офис и кабинетик Жака, отгороженный от общего зальца редакции стеклянной перегородкой. За столами сидели две дамы: одна, молоденькая — технический секретарь, вторая неопределенного возраста — литературный редактор. Жак без умолку трещал, перескакивая с английского на французский. Я ни черта не понимал, но после перевода Г.В. одобрительно кивал и с умным видом изрекал «о’кей» и «ол-райт».
Дальше было поинтересней и поприятней. Капитану было легче: у него радикулит, и он вчера не был на «Боровичах», а меня прилично донимал сушняк.
Выбрали испанский ресторанчик, Жоре я категорически заявил: «К черту экзотику, я после вчерашнего могу се и не воспринять, лучше бы для начала пивка для рывка, как ты любишь говорить.» Он переговорил с Жаком, тот сделал заказ, сразу принесли два запотевших огромных бокала пива — мне и Жаку, судя по всему у него тоже был сушняк. Жоре — бокал светлого вина, он вообще был не любитель пива. а. надо заметить пиво на Маврикии было отменное, особенно разливное. Потом были неплохие коньяки и вино под великолепные салаты из лангустов, всевозможная зелень, отлично приготовленная рыба, вкуснейшее жаркое, множество приправ и соусов. Обед прошел на высшем уровне. Прогулялись до пустынного берега, эго левее порта, полюбовались на рейд, я, конечно, хотел искупаться, но Жора посоветовал этикет не нарушать, а так хотелось. Пошли реализовывать третий номер нашей программы. Дом, редакция, и ресторанчик располагались кучно, недалеко от залива и порта.
Квартира Жака находилась в двухэтажном доме со своим подъездом с улицы и выходом с обратной стороны в небольшой уютный дворик с небольшим газончиком и несколькими какими-то цветущими экзотическими кустарниками. Очень милый дворик! Квартира, даже по моим сегодняшним понятиям, очень даже ничего. На втором этаже три спальные комнаты, ванная, туалет. На первом: кухня с небольшой столовой, туалет, не очень большой холл-гостинная, из которой одна дверь ведет в кабинет, другая — в библиотеку. Из кабинета и библиотеки выход во дворик. Окна холла, кухни и столовой выходят на улочку.
Нас встретило юное создание с изящной фигуркой и белозубо-коралловой улыбкой на смугло-матовой очаровательной мордахе. Это удивительное явление природы Жак представил каким-то мудреным именем, отдаленно напоминающим Марию-Марину-Марианну. Она прощебетала, что лучше просто Мари. Ей 19 лет, она уроженка острова, собственно эта квартира принадлежит ей, а у дяди дом за городом, учится она в колледже под Парижем, после окончания будет работать у дяди, ее родители погибли в автокатастрофе, дядя заменил ей родителей, он сам соломенный вдовец, жена-француженка ехать сюда отказалась. Девица упорхнула на кухню и оттуда выкатила уже сервированный столик, на котором стояли чашечки для кофе, рюмки и бокалы, несколько бутылок, разные сладости и орешки. Выпили за дружбу и знакомство, за моряков, за Мари и раскованность пропала, Жак с Жорой (ровесники, старше меня на 10 лет) после некоторого восприятия алкоголя переключились на проблемы острова и политику. Мари вертелась, вертелась, потом что-то быстро защебетала по — французски, Жак перевел Жоре на английский, тот продублировал мне: Мари все это не интересно и она приглашает меня осмотреть дворик и послушать музыку в библиотеке. Естественно я галантно согласился.
Осмотрели дворик. Мари что-то быстро-быстро лопотала по французски, спохватываясь и переходя на ломанный английский, жестами указывая то на цветы, то на кустарник, то на газон. Я, конечно, ни бум-бум, но с умным видом кивал. Перешли в библиотеку, она включила проигрыватель с новейшими записями звезды того времени Тома Джонсона. Выпили, пошли танцевать и я понял, что дело это рискованное, Мари танцевала великолепно, но… чувствую: «сразу кровь ударила в головушку» и… и еще куда-то. Я этак пытаюсь отстраниться и так, а она, сверкая насмешливо своими глазищами, мягко но настойчиво делает наоборот. Благо пластинка закончилась, надо перевернуть. Я плюхнулся в кресло и, пока Мари переставляла пластинку, разлил вино, предложив выпить. Она не возражала, но потом снова потащила танцевать, а поставила какое-то аргентинское танго. Ну вы знаете, как надо танцевать такие штуки? Вот-вот, теперь можете представить мое состояние…
Между мелодиями она показывает на лестницу, ведущую на второй этаж и предлагает подняться и продолжить экскурсию. Ну думаю амба, если соглашусь, то не выдержу, а так хочется-спасу нет, в башке сплошное тук-тук, брюки готовы лопнуть по швам (хорошо, уходя надел плавки, думал по пути искупаться). А она, стервоза, нежно прижимается ко мне и тащит-тащит на верх. Ну, ребята-демократы, тут и Высоцкий с его «мадьярками» вспомнился и дурацкие инструктажи о бдительности и… В общем еле-еле смылся в холл, где измождено плюхнулся в кресло, налил себе приличную дозу виски и, не разбавляя, шандарахнул залпом. Жак с Жорой удивленно посмел рели на меня, я вздохнул и сказал, что девушка затанцевала меня, Жора перевел, после чего Жак очень довольный расхохотался. В это время в холл торжественно вплыла Мари с проигрывателем и пластинками в руках. На вопрос дяди ответила, что танцевать будем все, т. к. Борису без тренировок, очевидно, сказывается длительное пребывание в море, трудно одному (ехидно посмотрела на меня и подмигнула, зараза), а ей хочется потанцевать. После этого поставила какую-то лихую румбу, затащила всех в круг, и все закружилось и завертелось. Потом еще посидели, Жора произнес тост за радушных хозяев, сказав, что мы долго будем вспоминать этот день и вечер, особенно, наверно, мой молодой друг и коллега, которого, он это видит, задели за душу чары молодой миссис. Лучше бы он не говорил этих торжественно-напыщенных слов. Мари опять ехидно посмотрела на меня и этак невинно спросила у Жоры: «Почему же тогда Ваш друг, который мне очень понравился, даже не поцеловал меня? Мне показалось, что я не в его вкусе. Разве не так?» Жак перевел Жоре, Жора мне, все уставились на меня, что я отвечу. Жора с издевочкой, подмигнув при этом, бросил мне: «Ну, начальничек, выкручивайся, выкручивайся, не посрамив при этом чести Флота Российского». Выкручивался я, конечно, отвратно. Я ответил, как мне казалось в то время, с достоинством: «Поцелуй — это святое! А я женат.» В ответ раздался такой неподдельный смех: «Поцелуй!? А разве я сказала или подумала его разводить с женой? Хотя почему бы и нет! Он мне так симпатичен! А с женой всегда можно остаться добрыми друзьями!». В ответ я не додумался ни до чего умного, как изречь (по-французски, единственное, что я знал: се-ля-ви», чем вызвал вообще гомерический гогот этой чертовки: «Совьетика, совьетика!!!» — это еще долго громыхало в моих ушах, к тому же, пока мы возвращались, Жора мне ехидно напевал доморощенно-занудный шлягер тех лет: «Облико морале. О’ Руссо Маринеро!».
Перед подходом к причалу, к шлюпке, Жора мне задумчиво сказал: «Боря, какие же мы идиоты! Вот всегда думаю, почему у нас все через…? Не думаю, что это нормально, не думаю! Но ты не боись, все останется между нами, ведь мне тоже еще капитанить. Он, будучи в кайфе, дома, при своей жене, кстати секретаре Кировского райкома г. Ленинграда, этот случай очень красочно рассказал, на что его жена, отхохотавшись, воскликнула: «Жалеешь?». Я только развел руками. Правда, она добавила: «А что ваш брат вытворяет, когда вы перед Питером заходите в Ригу, Таллин и т. д.?». Жора очень серьезно ответил: «Так это же, мой партай-геноссе, совьетика!». И знаете, что она ответила? — не догадаетесь: «Мужики-Моряки! Тост за вас!».
У В. Конецкого все в том же «знаменитом произведении» есть такие слова: «На самой корме стоит и смотрит в кильватерный след мастер. Он всегда один, даже когда общается с кем-нибудь. Так мне продолжает казаться». А у нас с Мастером было правило: ежедневно после обеда и ужина совершать обязательный «променад» в 30–40 минут по верхней палубе, несмотря ни на какую погоду, даже в районах 40-ых. Сколько мы переговорили за это время! Он мне рассказал всю свою блокадную Одиссею, которую он пережил пацаном.
7.01.69 г.
Гвинейский залив. Дрейфуем. Днем очень жарко и душно. Вечером приходит облегчение — тропики. Здесь очень много акул. Ловим по несколько десятков в день, придумывая изысканные казни. Пижон их очень боится, а особенно прилипал, т. к. ему кто-то из «юмористов» пытался ее прицепить к его носопыре. Теперь он от них как черт от ладана шарахается.
Проводили сегодня аттестационную проверку телеметристов. Польза есть. В следующих рейсах надо ввести ежемесячный техминимум. Конечно, лучшие знания показали Перепелица, Сычев, Бобков, Тусеев. Много занимался Тамарин, вырос здорово парень, хотя ему трудно дастся, но упорство колоссальное. Молодец Алейников, освоил всю станцию. После предыдущей проверки пришлось крупно поговорить с Лысенко. После этого Миша много занимался, в этом ему здорово помог В. С. Жегалкин. Надо погонять Юрку Струнина — сачок!
Экипаж на сегодняшнем открытом судовом партсобрании решил, что, если до 15-го не дадут добро идти домой, то категорически потребовать от Пароходства ясности???.. Вообще, конечно, свинство, что такая «резина» идет. Мне самому стыдно людям в глаза смотреть, хотя при чем тут я.
8.01.69 г.
Все так же дрейфуем в осточертевшем Гвинейском заливе. Из БМП мастер получил от Юницина две РДО:
1. Нужна ли замена стармеху.
2. Необходимо ли докование по приходу в феврале.
И то и другое необходимо. Февраль? А наши Деятели молчат. Что же получается? Юницин с бухты-барахты докование на февраль бы не запросил — док работает в жесточайшем графике. А на все мои запросы — гробовое молчание. А каком уж тут авторитете НЭ говорить.
9.01.69 г.
Двинулись на точку 12°18′ ю. ш., 02°48′ в. д. До этого болтались северовосточнее. Дали программу работы. К работе все подготовили. Зуд ожидания — после работы обещано возвращение домой.
10.01.69 г.
Идем в точку работы. Утром провели совещание, уточнили функциональное распределение по боевому расписанию. Проверили все посты. Вроде бы все готово… Очевидно, при работе лучше всего лечь курсом 300° перпендикулярно трассе.
11.01.69 г.
Дрейф в точке работы. Ждем. Хуже всего ждать и догонять: в башку лезут всякие, не относящиеся к делу, мысли и мыслишки. Вот все чаще и чаще задумываюсь о том, что в системе нашего комплекса бардак, впрочем «системы» как лаковой и нет. Почти все пущено на самотек. Действует закон инерции: как десять лет назад смотрели на эти суда, как на явление временное, так практически продолжается и сейчас. Но раньше были два допотопных судна: «Краснодар» и «Ильичевск» (сначала он назывался «Ворошилов») и новый «Долинск», но с морально устаревшей измерительной аппаратурой. А теперь… теперь все изменилось: совершенно другого класса суда, современная аппаратура, большой диапазон задач. Однако, общий подход к делу прежний: на наш комплекс смотрят, как на бедных родственников: штат не соответствует объему решаемых задач и количеству аппаратуры, категории и оклады до смешного занижены. Ответственность НЭ большая, но его категория и оклад приравнены к инженеру в управлении, у которого в подчинении никого, и отвечает он только за ручку и рабочий чемодан.
Что по-моему надо? Драться за самостоятельность, за объединение всех подразделений, связанных с эксплуатацией и применением судов, под одним началом, под началом Командира нашего комплекса! Л советчиков много, пенки снимают все, а шишки только нам, в основном В Г.
14.01.69 г.
Сегодня пошел «Союз–4» с Шаталовым В. А. Кто следующий?
Получил РДО, что после работы по этому объекту пойдем на «Зонд», лететь придется на всех парусах. Так что в Питере в лучшем случае будем не раньше 15 февраля. А устали все здорово.
Трудно объяснить в двух словах усталость длительного рейса. Усталость длительного ожидания и неопределенность вызывают духовное преступление. Трудно человеку заставить себя заняться чем-то конкретным, если это не подстегивается завтрашним днем. Это видно на всех: и на старых и на молодых. В общем-то все закономерно… На Земле человек запросто находит смену занятий, обстановки и возможность встряхнуться. В океане — в длительном рейсе это все сложней, причем все проблемы видятся в увеличенном виде. Ограниченное пространство, ограниченный круг лиц, невозможность не встретиться с неприятным для тебя человеком, повторяющиеся байки, однообразие пейзажа за бортом… Безусловно, рейс больше шести месяцев — это уже не нормально, для среднего человека это уже сверхтяжело. И главное — неопределенность и извечный изматывающий вопрос: сколько, сколько еще! Нам, экспедиции, по сравнению с экипажем легче: это наша работа, это ради нашей работы рейс, и успех, в первую очередь, зависит от нас. Ответственность? Да! Чем она выше, тем выше человек. Но ответственность — это не нечто, налагаемое только производственными обязанностями. Все гораздо глубже. У Экзюпери есть такие слова: «Быть человеком — это чувствовать свою ответственность. Гордиться каждой победой, одержанной товарищами. Сознавать, что кладя свой кирпич, и ты помогаешь строить мир…». Да!.. Еще пара месяцев и можно переквалифицироваться в…
философы. Сказывается, сказывается длительность рейса, недаром к году подбираемся.
15.01.69 г. Ночь — 3 часа.
Эту ночь спать не придется, так теперь уж, наверное, до 18-го. Дали готовность на 16 виток. Целеуказания дали открытым текстом (без предупреждения), не понятно, что за время — скорей всего это на 17 виток. Похоже на то. На всякий случай пересчитал, наметил курс судна (115 градусов). Через 15 минут должна пройти готовность 2 часа. Парней не бужу. Не спят два Сереги: Прусаков и Титов. Дуются в поддавки в 6-ом Посту, «Бамбуки» включены. Они же (два Сергея) подготавливали телеграммы ОТИ.
19.01.69 г.
Ну вот и отработали по «Союзам». 17-го посадили «Союз–4». Садился на нашем, 48 витке. 18.01 — «Союз–5», работал «Моржовец». Нашу работу оценили на «хорошо». Был казус — основную команду мы задержали, т. к. два дешифровщика дали разнос время прохождения. Оперативно разобрались: Сычев выдал правильно, ошибся Тусеев. Но время было упущено. 18.01 по «Союз–5» борт у нас работал, но виток не стал посадочным.
Сейчас идем полным ходом в точку 12°20′ ю. ш., 07°00′ з. д., успеваем только-только, завтра работа. Целеуказания плохие: максимальный угол места 5,4°, минимальная дальность (на параметре) — 1100 км.
Эти дни спал урывками, работали ночами, похудел, под глазами мешки (после поддачи такого не было), болят почки. Ну ничего, еще день-два.
9.05.69 г.
Так ведь тогда и не дописал. А теперь на Земле времени гораздо меньше и еще: суета, суета, суета.
Уже три месяца, как на земле, а кажется уже вечность прошла и море, вроде бы, забыто.
Прошли бурные встречи и все прочес, связанное с приходом. Опять наехала уйма встречающих — кому надо и кому не надо. Сколько было в этот раз? Десять человек только официально — комиссия, а сколько приходило — ухолило.
Выпито: ящик рома, ящик «Шивальера», пол ящика «Наполеона», плюс спиртяга. Людка опять бедолага только сидела в спальне, благо Пижон ее быстро признал, а выхолила, чтобы убрать посуду и вывезти мусор. А что бы было, если бы не было ее? Бр-бр!!! Пижон после швартовки был в шоке: столько незнакомых людей. Я его закрыл в ванной на период работы комиссии КПП и таможни, т. к. был он незаконнорожденный, да к тому же на него, естественно, никаких документов не было, ибо он рожден был в море. Цапнул за штанину таможенника, когда тот пошел помыть руки, прежде чем выпить-закусить. Потом негостеприимно встретил Людмилу, не хотел се пускать в спальную, еле уговорил познакомиться. Потом он за ней бегал хвостиком, особенно, когда подвалила толпа. Через три дня после прихода попрощался с ним — Татьяна (цыганка «Невельская») списывалась на берег и приютила его у себя.
Сейчас готовлю «Невель» к рейсу. Начальником идет новенький, мужик в годах, Жарков Н. С., друг Масенкова по ИП-у. Должность-то теперь у нас подполковничья, так что он уже получил подполковника. Характеристика Леоныча: «Технику, которая стоит на судах, конечно, не знает, но организатор хороший…». Да-а-а… организаторов у нас много и своих, но мы почему-то из своих все-таки двигаем тех, кто знает и технику. А чем Володька Бонах хуже? По части техники, конечно, слабей некоторых своих однокашников, но как организатор… К тому же уже отмолотил два рейса, единственный из того набора «академиков» прошел школу ходовых испытаний, а это ой как немало.
…Итак в рейс идет «Невель». Заместителем НЭ удалось протолкнуть Щегла. Ну в отношении техники Анатоль не слабак, так что в этом смысле «Невель» должен потянуть неплохо. Насколько я понял, Жарков, где не надо, упрям, упрям по мелочам. Но, думаю, Анатоль поставит себя правильно.
Третьим офицером идет Е. Г. Агапов. Парень не глупый, очень не глупый… но… Прошел школу Алика, однако Алик, в силу сложившейся в 1-м рейсе на «Морже» обстановки не захотел из Женьки выбить его выпирающей самонадеянности, снисходительного отношения к своим сокурсникам, его умения в разговоре ввернуть этак мило не очень лестную характеристику даже своему сотоварищу… Как бы Толяна он не сломал. Правда, при разговоре тет-а-тет (нас было трос), я об этом Женьку предупредил, на что Щегол залихватски ответил: «Ну, Боб, это чересчур, мы же свои.» Я ответил: «Дай Бог!».
Мастером идет Георгий Васильевич. Конечно, очень жаль расставаться со своим коллективом, каптаном, с которым работалось не только легко, но и приятно, но…
…Кручусь здесь, как белка в колесе. Влетел на партийную орбиту — стал заместителем секретаря парткома. Илья Поздняков — секретарь, но он то в командировке, то в отпуске, так что крутиться приходится мне. Илюха сказал: «зачтется. Работа не благодарная. Но, как сказали мне опытные люди, на этой работе покрутиться полезно, т. к. эту кухню очень даже полезно познать.» Ну раз надо, тем более полезно, тогда…
Завтра иду в Московский Радиотехнический техникум отбирать выпускников, дают десять человек. 28 мая надо быть в Рязани. Когда 7–9 мая ездил на 10-летие выпуска декан ФТА обещал 4–5 человек из выпуска дать.
Свой «кергеленский вариант» работы антенн оформил рацухой. Ученые мужи сказали, что на заявку не тянет, хотел и их подключить, т. к. сам в этом деле (оформлении) не волоку. (Но потом узнал, что «ученые мужи» из Болшево оформили заявку, использовав наш рейсовый отчет, где Жегалкин В. С. очень подробно изложил этот материал).
Вместе с С. Прусаковым, поскольку мы на перекуре, готовим к выходу в рейс «Невель» и «Моржовец». 3 июня собираем экспедиции в Москве, на 5 июня наметили отъезд в Ленинград, отход судов назначен на 10 июня. Забот в связи с этим, конечно, много, но с Серегой в тандеме работать легко — одна школа, тем более он не комплексует, что меня назначили старшим, хотя он уже тоже НЭ.
Побыл здесь, на Земле, и в отношении многого «интима» стал в курсе дела.
Оказывается, когда на «Селенах» должность НЭ сделали подполковничьей, Виталий не очень был настроен утверждать в этой должности меня, — довод: еще молодой, капитан, а другие перехаживают. Хотел перекинуть в штат «Долинска», но работать, конечно, на «Селенах». Алексей Семенович Гнидкин, якобы, стал в упор (?!?!). Об этом мне поведал Алик, потом, хотя и жался сначала (откуда я знаю), раскололся Петя Савкин.
Алик не очень в фаворе. Безусловно, он авторитетен, но начальство его не очень жалует. Ну с этим в общем-то понятно: в 32103 любят раболепствующих. Но почему его недолюбливает А.С.? Это неоднократно проскальзывало у него в беседах со мной, особенно в приватных, когда он возглавлял Инспекцию судов в океане. Алик полагает, что из-за Балтийска. Но ведь я ему (А.С.) тогда подробно, в деталях поведал о тех событиях, даже показал дневник. Не понятно!?
Находясь на перекуре, поближе узнал людей. Я ведь человек пришлый, хотя и прошел ПТК, но здесь к этому периоду жизни судов почему-то относятся пренебрежительно, как будто его и не было, а жизнь кораблей началась только в 1963 году. Когда я завожу речь об опыте и традициях НТК, это вызывает какую-то — непонятную реакцию даже раздражение. Почему???
Итак о людях, с которыми я здесь вплотную столкнулся. О «селеновцах» не пишу, я их достаточно хорошо узнал в непосредственной работе в море. Все «академики», пришедшие в 1967 году, на уровне. Большинство пришедших с ИП-ов — впечатление такое, что их отбирали по принципу: «на тебе Боже, что нам не гоже». (Прошу учесть читающих эти строки, что это я писал 30 лет назад, по свежим впечатлениям, не пропустив все через призму опыта. О многом сейчас и я думаю по другому, и оценки другие. Но, чтобы представить то время, такой субъективизм, по-моему, нужен. Так что, если кого-то покоробят мои строки, заранее прошу простить).
С Вадиком Пономаревым я плотно сталкивался в океане. Мне он симпатичен. Может быть излишне прямолинеен, но, безусловно, порядочен. Энергия так и прет из него. Сумел сработаться с таким капитаном, как Лев Шумилин — это не каждому дано, если он не начальник комплекса.
Никифоров Володя — мало с ним сталкивался и здесь, поэтому четко представить его не могу. А.С. его ценит (возможно из-за бабушки, старой большевички — так по крайней мере «сарафанное радио» вещает). Командир, у меня сложилось такое впечатление, относится к нему несколько пренебрежительно, вполне возможно здесь руку приложил Лев, а они с В.Г добротно дружат.
Шумилин Лев Александрович (Светлая память тебе. Лева. Помню тебя только по-доброму, Кэп, ну а что здесь написано, нисколько не унижает тебя, ни как Человека, ни как Морячилу — кстати это твое выражение — ни как Капитана — Высокого Профессионального уровня).
Рейс на «Долинске» (1963 г.) вспоминается ярко. Отличные ребята в экспедиции и экипаже. Жили дружно. Портило все — вечные схватки нашего НЭ с Мастером. В большей мере, конечно, был виноват наш шэф. Он и внутри экспедиции умело и садистски создавал периодически нервозную обстановку. Я еще тогда, будучи ЗНЭ, для себя решил, что, если когда-нибудь придется идти в рейс в роли НЭ, никогда не должен делать того, что выделывал он, даже в этом случае я буду не плохим начальником. Однако, у Льва тоже характер был не подарок! Пожалуй с ним в рейсе многим было нелегко. У него чрезмерно развито «Я», везде он должен быть первым. Помню, устроили соревнования по стрельбе. Я отказался, т. к. стрелял лучше своего шефа, а он был крайне самолюбив, и Вовка Заболоцкий с Валеркой Романовым — начальником радиостанции (наша компашка) посоветовали мне не высовываться — от греха подальше, т. к. Вася проигрыша не переживет, а потом всю злость сорвет на экспедиции — придумает какую-нибудь техучебу в кунгах в трюме, а проводить заставит меня, сам же будет наведываться для контроля. Он стрелял неплохо и, судя по тренировкам, должен был всех обставить. (Лева — хитрован на пристрелке, как потом оказалось, подставился). Зачет в соревнованиях шел личный и командный, команда из пяти человек (в экспедиции 9 человек). Отказ я мотивировал тем, что эти дни пришлось сидеть плотно с шифрблокнотами (действительно было много шифровок в связи с предстоящей после прихода передачей судна из НИИ–4), поэтому болят глаза. Командный зачет мы выиграли, но в личном Лев обшлепал Васю. Лев ликовал, чуть не выпрыгивая из трюма, Вася же был чернее тучи. Реванш надо было брать, но как — он не знал. Потом ему в башку пришла бешенная идея, хотя она для него, наверное, стоила большой внутренней борьбы, но для меня была очень неожиданной. Он заявил примерно следующее: «Я — коллективист по натуре, меня больше радует наша командная победа. Я поздравляю с победой капитана (именно так, а не по имени-отчеству, как было принято), но все-таки, чтобы выявить действительно сильнейшего, я предлагаю сделать супер — турнир между победителем и моим замом, который не участвовал, т. к. перетрудил глаза, но сегодня ночью у него работы было не очень много, так что он вполне способен посоревноваться, если, конечно, победитель не возражает и не боится потерять лавры победителя». Лев не возражал. Я стал отнекиваться, тогда Вася: «А я приказываю!». Ух, гад, думаю: назло подставлюсь, тем более со Львом у меня были всегда нормальные отношения, так что эта победа мне до лампочки… Так бы оно и было, наверное, если бы не Лев, не его пренебрежительная фразочка примерно такого содержания: «В общем-то я смысла особого не вижу в этом турнире, Боря все равно продует, а зачем экспедиции еще и это, да и Бориса я понимаю…». Что-то было еще с подначкой, что Лева умел великолепно делать. Ну я взвился и дал согласие. Развесили мишени. Мне дали три пристрелочных выстрела. Лев настоял, чтобы стрелять, параллельно, но он, как победитель, имеет право выбора очередности. Я стрелял первым, выстрелов 10. Шли очко в очко, финиш-счет разный. Я предложил ничью,
Лев категорически заартачился. Теперь я стрелял вторым. Пять выстрелов шли в притык, потом я слегка обходил его, но Лев последнюю пулю всадил в десятку, а уже покачивало, девяток-то у нас было мало, а мне для победы нужна была девятка. Мандраж, все орут, несколько раз прицеливался… и стрельнул… побежали к мишеням — девятка есть! Лев побагровел, усы встали торчком — первые признаки гнева, но потом взял себя в руки, пожал мне руку, обнял и шепнул: «Сегодня обмоем проигрыш этого з…», а громко, для всех: «молодец!». Вот такие дела — в этом эпизоде весь Лев. А вообще он был грамотнейший судоводитель, начитанный человек, очень любил музыку, сам неплохо играл на аккордеоне, но… вот матом крыл на швартовках… Песня!!!
Боцмана Лева недолюбливал. Идет швартовка. Какой-то затык. Лева: «Боцман, что у тебя мыши в руках е… я?». Тот в ответ что-то оправдательное бормочет. Кэп: «Боцман, чтоб у тебя х… на лбу вырос!» и т. д. и т. п. Как-то, после швартовки в Кейптауне, а мы заходили туда несколько раз, я сказал Льву, мол, что ты лаешься как сапожник, ведь на причале и русские бывают, когда заходят советские суда (не очень часто), на что он очень удивился (что он лается): «Да не может быть!». Действительно, в повседневной жизни для его лексики ненормативность была не характерна. И вот при очередной швартовке я решил его записать на магнитофон, что и проделал, хотя с техническими средствами того времени это было сделать незаметно не так просто. Протянутые еще до подхода через мостик провода я объяснил элементарно: записываю музычку с приемника радиорубки на свой маг в каюте, т. к. Валеркин не чисто пишет, а свое верчение на мостике тем, что что-то не контачит, а на самом деле мне нужно было регулировать постоянно направление микрофона на Леву, который при швартовке мотался с крыла на крыло по мостику.
После захода, после ухода властей мы традиционно собрались у него в каюте (он, старпом, помполит, стармех, ШРМ, НЭ и я). После первой-второй рюмах Лев спросил: «Ну что, что-нибудь новенькое записал?» Ответил утвердительно и пошел в свою каюту за магом. Никто из присутствующих, кроме Валерки — моем ассистенте, конечно, о моей «подлянке» не знал. В начале пленки шли действительно приличные блюзы, которые Лев очень обожая. Лева восторженно показал мне большой палец, бросил Валерке: перепиши, потом всем: «под эту музычку не грех по-единой», и стал разливать. Но тут пошли «перлы», рука его и он сам замерли, Лев удивленно уставился на маг, потом на меня, резко спросил: «Что это?». Помпа, наш милый Гросс-фатер, этак ехидно: «Не что, а кто. Ты это, ты, Левушка!» Все грохнули, Лев сначала побагровел (я на всякий случай стал сползать под стол), а потом Лева заржал, аки жеребец, сквозь приступы ржанья изрек: «стервец», дал не очень слегка мне по шее, потом приобнял, похлопал по… и сказал: «Давайте выпьем за этого гаденыша». (Конечно, и в книге Памяти, и в Истории, если мы ее осилим, Капитан Шумилин должен занять достойное место. Ну а далее я продолжаю свои выдержки из моего дневника за 1969 год.)
Валентин Феоктистов. С ним я встречался в морс. Моряк по образованию и призванию. Коллектив у него всегда дружный. Все ребята отзываются о нем только в превосходных тонах. Немногословен. Не суетится по мелочам, в этом я убедился, когда еще в 63-м передавал ему КП.
С Дулиным Ю. я познакомился еще при передаче судов в Одессе. Вее бы ничего, но эта привычка его «надувать щеки», нудно поучать. Не очень-то коммуникабелен. А так — мужик, как мужик.
В Петю Савкина не влюбиться просто нельзя. Работяга, но безалаберен до невозможности. Симпатяга! Начальство к нему относится пренебрежительно снисходительно, а воз-то он тянет ого-го какой при нашем-то бардаке (!!!). К его задерганности: собирается Петя в ЦК вести бумаги на продление виз, смотрю сверху лежит анкета на какого-то Самойлова Б. А., а фото незнакомого мужика. Спрашиваю: «Петя, у меня что тезка появился?». Петя чертыхнулся: «То-то вот смотрю и никак не пойму, что-то не то, а что?»
23.06.69 г.
6 июня приехали с Сергеем в Ленинград. Первым ушел в ночь с 10 на 11 июня «Моржовец». Выход «Невеля» несколько откладывается.
Экспедиция «Невеля» в сборе. Не идут в рейс Перепелица, Сычев, Бобков, Тамарин, Струнин. Дали перерыв, пойдут на «Ристне» и «Кегострове».
Потрясающая встреча была с Пижоном. Татьяна, которая взяла его с собой, тоже уходит в рейс с Пижоном, но теперь он идет законно, официально оформленный с паспортом. Пришел на судно, узнал, что Пижон уже на борту, позвал его, потом свистнул. Откуда он вылетел, не заметил, здоровый стал, чуть не свалил меня, скулит, облизывает меня, покусывает, ворчит: «Где ты был?»
«Невель» отошел от причала 15 июня в 15 часов 50 минут, дав Ленинграду и остающимся на пирсе прощальные гудки. Грустно! «Невель» уходит, а я остаюсь. Ушел костяк экспедиции, все такие родные, к которым я прирос. В 67ом они пришли сосунками, а сейчас это солидные парни.
Когда «Невель» отходил от причала, все столпились на правом борту у экспедиционной надстройки, Пижон рвался за борт, скулил, но Татьяна крепко держала его за ошейник, а то и сиганул бы на причал.
Наши парни кучно стояли у моей каюты, руки приветственно подняты, потом… дружное скандирование: «Са-мой-лов, Са-мой-лов». Этого я не ожидал. Сергей потом сказал, что я побледнел. Не знаю, так или нет, но расплакаться я был готов. Ночью, в «Стреле», возвращаясь в Москву, мы с Сергеем долго не спали, вспоминали наш «Невель».
Очевидно, я долго буду помнить «Невель». Сам пошел НЭ впервые. Пришли молодые солдатики-пацаны. Офицеры тоже не нюхали моря, кроме Ивана. Многого я сам не знал, все делалось на ощупь, было много ошибок. С пацанами порой было легче, чем с офицерами-академиками. Трудно было изжить пренебрежительное отношение к экспедиции со стороны экипажа. Много было стычек. Всегда буду помнить добрым словом старпома Олега Лянного, который мне, экспедиции здорово помог. Однажды, довольно г…й, электромеханик бросил Олегу: «Чиф, складывается впечатление, что Вы по — совместительству являетесь атташе при экспедиции…». Олег отреагировал, как всегда мгновенно: «Во-первых, ты м…к, во-вторых, запомни раз и па всегда: мы не зафрахтованное торговое судно, а судно, взятое в аренду для совершения экспедиционных рейсов, для каких целей ты знаешь, а это не игрушки. То, что ребята пока, как кутята, но ты и сам еще салага, ты еще поспорь с НЭ, он тебе опять нос утрет, как утер на ходовых, когда ты пытался ему лапшу на уши вешать насчет скачков напряжения, не забыл? Ну то-то. Я об этом разговоре забыл, но, если не прекратишь гундосить…». Спасибо, Олег.
…Сергея утверждают на «Ристну». Прежнего НЭ Козлова сняли за развал работы. На Парткоме, где разбирали его «подвиги», Илья правильно сказал: «Козлов, вы так ничего и не поняли; вы так и остались на уровне начальника станции». С Сергеем идут невельцы Сычев, Тамарин и Струнин.
…Почему-то мне врезалась одна фраза Толика Масленикова, сказанная им торжественно жене перед уходом в рейс: «Роза Ивановна! (Он всегда ее так зовет) ты знаешь куда я иду: прославить Родину и рассчитаться с долгами. А ты должна крепить Оборону!». Р.И. отреагировала мгновенно: «Что, Толик, еще одного пацана тебе к приходу родить?». В ответ он поперхнулся и судорожно замахал руками. (Из рассказа Щеглова).
24.06.69 г.
Иду в отпуск с 30 июня, в ночь с 28 на 29 с Катериной выезжаем в родную Новомихайловку под Туапсе, Люда выедет 10 июля.
Володька Бонах идет замом на «Долинске» с Колей Ремневым. Начальником он на «Ристну» не прорвался, сам виноват, я ему дураку сколько раз говорил: «Изучай матчасть.»
13.08.69 г.
Вчера вернулся из отпуска. Вначале были в Новомихайловке и Туапсе, потом махнули в Одессу. Галку не застали дома, оставили записку и уехали к Романычу (Тамарину). Встретили нас очень мило. Потом за ламп приехала Галка (Земцова Галина Александровна). Ее мама Ефимовна нас обкормила, Галка задолбала культурной программой: театры, музеи, кино, экскурсии. Я сачковал, проводя больше времени с Ефимовной, которая чем только меня не потчивала, в результате я со скрипом стал влезать в брюки. А сколько воспоминаний о «Краснодаре»!!! Галка отмолотила три первых рейса на «Краснодаре».
29.08.69 г.
Вот и разлетаются мои «Невельцы». 1 сентября уходит на «Ристне» Серега, с ним уходят Сычев, Бобков, Струнин, Тамарин. Мог бы пацанов придержать для себя, но Серж идет НЭ первый раз — ему надо. Так что ему будет маленько полегче — все-таки костяк свой. Остался Серега Перепелица — упертый хохол, захотел идти только со мной.
Меня планируют на «Кег», М. Власов по плану перемещения идет начальником отдела на «Большие». К тому же решили, что пора «Кег» выводить из загона, А.С. считает, что мне это по плечу. Пора подбирать команду. Уже есть Журин, Перепелица, надо отвоевать В. Заболоцкого, есть еще В. Дубков — его тоже надо хапнуть.
1.09.69 г.
Катерина пошла в 3-й класс. Во жизнь!.. Первый раз свою дочь 1 сентября провожаю в школу. Для меня все необычно: торжественное построение, их класс в пионерской форме, но без галстуков, т. к. их еще будут принимать в пионеры, поэтому пока с октябрятскими значками.
Завтра на службу. Сразу надо вплотную запяться подготовкой к рейсу. В первую очередь надо поиметь всю информацию по «Кегу», изучить кадры, постараться не дать всунуть некоторых (слушок идет по поводу Деришева и Матюшина) и, самое главное, не закрутиться в текучке и мелочевке.
10.11.69 г.
Много воды утекло за это время. 27 октября был приказ о присвоении мне майора. Это известие в Питер, где я был на «Кеге» по вопросу ремонтных работ, привез мне. Олег Бурдейный. Конечно, недурственно обмыли, при сем присутствовали еще Вадим Шамшин, еще мужики с Балтсудопроекта, Вась. Вась., кто-то из приемки.
Олег с В.В. приехали на спуск «Гагарина». 30 октября на Балтийском заводе состоялся тожественный спуск. В.В. включил меня в состав официальной делегации. Бандура солидная! Да… Наш Флот растет!
…5 ноября хорошо посидели в «Хрустальном» по случаю моего майорского звания. Илья опять затеял разговор о переходе к нему замом на «АСК». Пустой разговор, тем более я полным ходом готовлюсь идти на «Кеге». Это мне ближе.
Кроме перечисленных выше, из знакомых идет Валя Ильинский, мой собрат еще по «Краснодару». Мишина перекидывают на «Бежицу» начальником, т. к. В. Феоктистов уходит замом по связи на «АСК». Идут двое новеньких выпускников: Демин из Дзержинки и Голованенко из Можайки. Вопрос с замом будет решаться завтра. Просил Леоныча, чтобы он помог протолкнуть Журима.
18.12.69 г.
С 27 ноября по 10 декабря сидел в Питере: ремонт связных средств и облет МА–9 МК. Вот и застрял из-за облета.
5 декабря начали летать — никакого эффекта. I Привезли вечером борт, а он оказался не исправен. Возились, возились, а в итоге поставили им свой «свисток» вместо их антенны. Ио с 6 по 8 декабря не было погоды из-за низкой облачности. 9-го отработали, 10-го написали акты, вечером выехал домой.
…Окончательно испортил отношения с руководством и некоторыми членами лаборатории — СКЛ. На нашем отчетном партсобрании, (кажется, 25.11) в своем выступлении сказал, что все эти отделы, лаборатории, которые курируют нас, практически никакой ответственности не несут. И сейчас эта многоступенчатость является мощным тормозом при решении вопросов нормальной эксплуатации судов. Уже сейчас аппаратура наших кораблей работает на износ, и мы можем оказаться в плачевном положении «тихоокеанцев». Все, что связано с эксплуатацией, должно быть сконцентрировано в одном подразделении, в одной службе, которая должна подчиняться нашему командованию.
Лаборатория страшно обиделась, меня занесли в «черный список», т. е. меня следует наказать… Облет в Ленинграде от СКЛ организовывал В. Бердников. Вдруг заявляет, что Журавлев В. (начальник СКЛ) приказал ему провести на «Кегострове» проверку хранения аппаратуры и состояния, учета и хранения ЗИП. Я ответил: «Странно: «Кегостров» по приходу проверялся, «Моржовец» нет, но проверить почему-то решили «Кегостров», это почему же? Разрешить проверку я не имею права, т. к. официально «Кегостров» я еще не принимал.» Позвонил в Москву, Леоныч сказал, что добро на эту проверку не дает, перед ними этот вопрос не ставился. Бердников тоже стал звонить в Москву. Журавлев заявил, что он лично будет проверять «Кегостров» по приходу из рейса. (Объявление войны?). И почти сразу приходит телеграмма за подписью НШ Афанасьева: «Самойлову. Допустить Бердникова проверке хранения аппаратуры и состояния учета ЗИП». Володя закрутился, работа-то большая, а я ему сказал, что допущу под расписку о приемке всех помещений на ответственное хранение, но дальше все делай сам, как знаешь и как можешь, а я сразу после облета убываю в Москву. Позвонил в Москву, Виталий приказал не допускать, т. к. эта телеграмма с ним не согласована… Эти страсти дошли до Сербина. По моему приезду в обеденный перерыв в столовой Сева заявил, что я мальчишка т. д. Затем спросил: «И меня бы не допустил?» Ответил: «Конечно, бы не допустил.» Сева: «Я бы поставил тебя по стойке смирно.» Ответил: «Тогда я бы просто приказал не допускать Вас на борт.» Повернулся и ушел. Бердников все это прокомментировал так: «У нас (у кого это?) все НЭ как люди, а вот Москалец и Самойлов выпендриваются, им больше всех надо».
…6 января уезжаем в Питер, 14–15-го намечен выход в рейс. Замом идет Журин. В экспедиции 28 человек — еле выцарапал.
Об этом, IV экспедиционном рейсе НИС «Кегостров» не пишу. Во-первых, пока нет времени, да ничего необычного, с моей точки зрения, в нем не было. Рейс, как рейс, с обычными радостями и печалями. Ярким пятном этого рейса были заходы в Дакар. Конечно, к его хронике впоследствии надо бы вернуться. По это потом.
НИС «Кегостров». V Экспедиционный рейс. 1971 год.
Почему я включил в свои эти первые записки именно этот рейс? Он был почти самый короткий, но он был насыщен такими событиями, которыми не может похвастаться и II — самый длительный мой рейс.
18 февраля вышли в рейс. В 15.00 Комиссия КПП на борту, в 17.30 отдали концы и двинулись на рейд Балтийска, куда прибыли 21 февраля в 04.00. В 17.00 прибыла Комиссия КПП — открыли границу. А на кой черт закрывали? Сняли с борта техника Быкова В, который о своем нежелании продолжать рейс заявил только Иванкину Б. Г. и только 20 февраля. Причина — семейные неурядицы(?!?). Этот вопрос, очевидно, можно было решить загодя, и мы бы не оказались недоукомплектованными, а то и так народу только-только.
В Балтийске должны пройти контрольно-измерительные работы по СБР. Тянут, обещают только на 24.02. Безобразие! — каждый раз эти затяжки, а потом рвешь в точку, задрав штаны, скомкав заход в порт, с первых дней взвинтив команду, особенно экипаж. Нет, надо ставить вопрос о проведении этих работ до выхода в рейс на Ждановском заводе.
В экипаже идет много старых, т. е. тех, кто ходил в прошлый рейс: старпом, ас эфира — начальник радиостанции Василевский Михаил Михайлович («Мишаня»), специалисты экстра-класса, неразлучные друзья с Мореходки моторист Гена Васильев и электрик Валера Михличенко, да и много других неплохих мужиков идет в экипаже, — а это очень здорово. Капитаном идет Фечин Фридрих Федорович («три Ф»), 1934 года рождения, капитан с 1969 года, «Кегостров» — это его первое закрепленное за ним судно. С ним работать легко. Те вопросы, которые в прошлом рейсе решались со скрипом, с тягомотиной, то сейчас гораздо проще. Тогда причина всех неурядиц была именно в капитане Вениамине Семеновиче, который во всем искал некий подтекст и ущемление своих капитанских прав. Совершенно другим стал 1-й помощник капитана Василий Иванович Петров. Ожил мужик.
19 апреля проведен запуск орбитальной научной станции «Салют». 23 апреля в 2 часа 54 минуты стартовал КК «Союз–10» с космонавтами на борту: Шаталов В. А., Елисеев А. С. и Рукавишников Н. Н. с целью (из Сообщения ТАСС):
— проведения совместных экспериментов со станцией «Салют»;
— комплексной проверки усовершенствованных бортовых систем корабля;
— дальнейшей отработки ручной и автоматической систем управления, ориентации и стабилизации корабля в различных режимах полета; —
— проведения медико-биологических исследований по изучению влияния факторов космического полета на человеческий организм.
Рассчитывали, что дней двадцать будем болтаться в ожидании посадки, ведь «Союз–9» летал более 17 суток. С точки, конечно, не отпустят, зато вот уж нарыбачимся, но…
…«24.04 в 4 часа 47 минут «Союз–10» был состыкован со станцией «Салют»…Полет космической системы «станция-корабль» в состыкованном состоянии продолжался 5 часов 30 минут…После выполнения намеченных экспериментов (?) экипаж произвел расстыковку и отвод корабля «Союз–10» от станции…После выполнения намеченной программы экспериментов были проведены операции по подготовке спуска корабля «Союз–10» на Землю».
Вот и нарыбачились. Что-то быстро ребята выполнили Программу! Что-то непонятно! 24.04 дали из Центра готовиться к работе по посадке на основном витке. 25.04 в 01 час 59 минут нормально отработали, выдали ОТЛ, оценка нашей работы «Отлично». А что дальше?
В период подготовки к работе произошел «большой эпилептический припадок» у Галкина. Было уже после
23.00, ребята 7-й и 8-й связных лабораторий отрабатывали БПЧ, к ним зашел Галкин и грохнулся. Ребята не растерялись, прижали его к палубе, разжали рот, вставили между зубов ручку отвертки, вызвали доктора и меня. Все обошлось, но всю ночь проваландались. Потом выяснили, что этим заболеванием он страдает давно, нашли кучу препаратов против этой бяки у него в загашнике, которыми его снабдила подруга его матери — врач Боткинской клиники (рядом с Бегами), где он сюит на учете и где, кстати, он проходил медкомиссию. Его мать работает машинисткой где-то в наших «верхних» структурах. Прочитал по этому поводу БСЭ. Да-а-а!!! Сообщил в Центр, но от этого не легче. Поставили за ним негласный надзор, т. к. он хроник, и с ним такой припадок может случиться в любой момент и в самом неподходящем месте.
Отпраздновали 1 Мая. Праздничный стол накрыли на верхней палубе экспедиционной надстройки, выдали по бутылке сухого вина, был неплохой концерт. Все прошло нормально…А ночью ЧП, неприятное, такого в нашей практике не слышал: одного из наших техников наши парни застукали в его постельке с поваренком. Ребята подняли хай, с техником истерика, заявления, что ничего не было. Всю ночь, весь день разбирались. Б. Г. Иванкин бразды расследования взял в свои руки. Определяем «кадра» в изолятор. Его и Галкина надо списывать, отправлять в Союз, сообщаю в Центр. Дают заход в Пуэнт-Нуар, потом переигрывают, следует команда идти на встречу с «Моржовцом», забрать там больного начлаба X. и следовать в Средиземное море к «Ристне», сдать им всех больных.
9 мая встречаемся с «Моржовцом», забираем клиента: он «чокнулся», пытался покончить с собой, резал горло. Помещаем его в изолятор под усиленную круглосуточную охрану (один командир и один техник). Своего «техника» перевожу в каюту, но опять-таки с негласной охраной по настоянию Иванкина. Галкина тоже надо отслеживать, и он меня больше беспокоит. По мнению доктора «технику» лучше работать, быть на людях, чем сидеть в изоляции. Работы полно, а у меня треть экспедиции на охране. Принимаю решение: допустить «техника» к работе, охрану снять, в результате визг и проклятия Иванкина. Долго с этим «техником» беседовал. При прохождении Гибралтара Б. Г. опять настаивал на его изоляции, но я не пошел на это. (Потом уже, спустя годы, получал от этого парня письма, в которых он благодарил меня, все у него в жизни нормально: любимая и любящая жена, двое детей и т. д.).
С «Ристной» встречу отменили, дали команду следовать в Одессу. 24 мая ночью встали на рейд Одессы. Вечером на подходе звонил домой, трубку взяла Катерина и в обычной своей лаконичной манере ответила: «Да все нормально, что ты там волнуешься, мама пошла гулять». А Людмила вот-вот должна родить. Утром, уже 24-го, перед тем как закрыть связь, Мишаня просит девчат с «Москва-Радио» связаться с моей квартирой, те успокоили: телефон не отвечает, наверное, ушла гулять. Соединили с нашей доброй знакомой Зоей Павловной, она ответила: «Да все нормально, вечером виделись, рожать пока не собирается». Не прошло и нескольких минут, работаем только на прием, приходит шифровка, в абзаце которой Начальник КП Жека Агапов поздравляет меня с рождением дочери. Мишаня обнахалился, выдал РДО мне домой с поздравлениями. Мишаня такой, его знают в эфире все за его суперскую работу, а потому мелкие грешки прощают.
25 мая сдали начлаба с «Моржа», «техника» с поваренком и Галкина. Приезжал Вадим Пономарев, с ним наш новый Док — Кузнецов Игорь Васильевич.
В Одессе топлива не дали, получил команду следовать в Варну для проведения необходимого ремонта, пополнения запасов топлива, воды и продовольствия и отдыха команды, после чего следовать в Атлантику.
Теперь пора пояснить, почему рассказу об этом рейсе я дал такое название. На это меня натолкнула статья в газете «Калининградская правда» (г. Королев), № 162 (15254) от 13 октября 1998 года, написанная Пацаевой Верой Александровной и озаглавленная ею «Трагический полет».
В истории отечественной космонавтики есть драматичные и загадочные страницы. В частности, все что связано с созданием первой орбитальной станции «Салют», несостоявшейся стыковкой корабля «Союз–10» (Прим. авт. А ведь в то время сообщали, что корабль и станция были в состыкованном состоянии 5 часов 30 минут?), внезапной заменой основного экипажа «Союза–11», причины гибели космонавтов Г. Добровольского, В. Волкова и В. Пацаева 30 июня 1971 года — все это долгие годы было окружено тайной и молчанием. Лишь в начале 90-х годов был снят гриф секретности со многих материалов об этой катастрофе. Их изучением занялась и вдова погибшего космонавта Вера Александровна Пацаева. В результате был собран уникальный материал, который может составить целую книгу».
Вот и у меня все эти годы не все укладывалось в голове: как случилось, что в тот момент «Кегостров» оказался единственны судном на три посадочных витка.
Далее снова буду приводить выдержки из дневника, в который я тогда занес все радиограммы — указания из Центра и мои ответы Центру, которые (беспрецедентно для того времени) шли открытым текстом.
«…В соответствии с Программой… 6 июня 1971 года стартовал «Союз–11» п составе Добровольского Г. Т., Волкова В. Н. и Пацаева В. И…7 июня в 10.45 ИСК «Союз–11» успешно состыковался с научной станцией «Салют», экипаж «Союз–11» перешел в помещение научной станции…»
Все, вроде бы, идет нормально, ребята на «Салюте». По 27 июня получаю шифровку — указание срочно следовать на Север к островам Зеленого Мыса для работы по «Союз–11» при посадке на основном витке. «Бежица» за сутки до этого ушла в Лас-Пальмас.
Срочно дали полный ход.
Далее привожу радиограммы, которые сыпались на нас открытым текстом за подписью Кораблева (так фигурировал В. Г. Безбородов в открытой переписке), а Агаджанов вбухал указание, даже не прячась под псевдоним. Что-то там не то творилось в Центре, коли нас гоняли по Океану как гончих псов. Поэтому всю переписку привожу в первозданном виде, ничего не меняя ни в содержании, ни в хронологии.
«Срочно следовать в точку с координатами 22° З.Д., 14 °C. Ш. Исх. 1142 — Кораблев».
Через 25 минут приходит шифровка.
«Быть в указанной точке 30.06 в 00 часов 00 минут.
НР–88 — Безбородов».
Так что все-таки посадка? Но мы же не успеваем. У них что, крыша поехала? Сами считать не умеют?
«Срочно доложите, когда полагаете прибыть в точку?
Исх. 1144 — Кораблев».
Ответ: «Указанную точку прибудем 10.07 в 10.00 мск. Самойлов».
«Срочно сообщите, в какую точку сможете прибыть указанному времени?
НР. 1 — Кораблев».
Ответ: «30.06 к 00.00 мск. сможем прибыть в точку 08°10′ С.Ш., 17°43′ З. Д. Самойлов».
«Координаты выдавать через 6 часов. НР. 3 — Кораблев».
«Свои координаты сообщайте нам каждый час. НР.4 — Кораблев».
«Срочно сообщите свою скорость. Посадка должна быть 30.06 в 01 час 38 минут. Эта точка основная. НР. 5 — Кораблев».
С капитаном произвели пересчет.
Ответ: «К 01 часу 38 мин. сможем быть в точке 08°43′ С.Ш. 18°09′ З. Д. Самойлов, Фечин».
Мы понимали, что происходит что-то сверхнештатное, но почему мы оказались одни? Вопросы, вопросы, вопросы!
Вынужден снова обратится к рассказу В. А. Пацаевой.
(Р. S. Написано в архивах, а что опубликовано? Поэтому считаю себя просто обязанным хоть так опубликовать свои дневниковые записи).
Вернемся снова к дневниковым записям.
«Сообщаю: Т вкл. ПР5 – 00 час. 25 мин.; СКДУ вкл — 01 час, 35 мин., 24 сек. НР–184 — Кораблев».
«Время 1-ой точки на виток 1161 – 00 час. 02 мин. Посадка на витке 1162. Так как у вас видимости нет, прошу выставить все антенны по «кергеленскому варианту», поиск вести по азимуту и по высоте, постарайтесь принять. НР–89. Кораблев».
Вот это да, вот это дела!
Вынужден снова вернуться к В. А. Пацаевой, т. к. то поганое настроение, которое было у нас тогда, без этого просто не понять.
«Даю технологию на «Сигнал–3»: 1-й передатчик — f=20.008 мГц; 2-й передатчик — f=18,060 мГц. Режим ОТМ, регистрация на магнитофон и ондулятор. НР — 90. Кораблев».
Уля-ля! Видно дела плохи, коли хватаются за «Сигнал–3». (Ведь я тогда путем не знал, что мы одни)… Ондулятора у нас нет, по МАГу не привяжешься, да и ничего не увидишь. Журину с Саковичем приходит идея: попробовать записать на шлейфовый осциллограф лаборатории № 6 (СЕВ), тогда может получиться и привязка ко времени информации ОТИ. Сделали ведь! Ну и ХЛОПЧИКИ на «КЕГЕ»!!! Сообщил в Центр свой вариант, ответили: все что угодно, но примите и выдайте.
Далее началась игра на нервах. Не могу не привести выдержки из все той же статьи «Трагический полет».
Объявил ГОТОВНОСТИ: 2 часа — 22.02 мск; 1 час — 23.02; 15 минут — 23.47; 05 минут — 23.57 мск Курс корабля — 125 градусов; локатор выключить, всем радиосредствам на передачу работа запрещена, на мачте сигнал «Не управляюсь».
Протяжка: 00 часов 00 минут 30 секунд; 1-я минутная метка — 00 часов 01 минута; 1-я точка целеуказания — 00 часов 02 минуты. Целеуказания отработали, сигнала нет.
Из лаборатории № 7 сообщили, что по каналу «Сигнал–3» на f=20,008 мГц с 00 часов 12 минут работает неизвестная станция в режиме, похожем на быстродействие ТЛГ, но только не на нами ожидаемый сигнал.
После отработки по витку 1161 в 00 часов 20 минут даю капитану команду следовать полным ходом в точку 8°43′СШ, 18°09′ЗД. В 00 часов 43 минуты объявляю Готовность 1 час по витку 1162.
В 01 час 23 минуты МСК ложимся на курс Кк=20°, ход малый, находимся в точке 08° 40,3’СШ, 18° 06,09’ЗД. Антенны «Зари» выставляем: азимут 304°±10°; угол места 05°± 10°. С 01 часа 23 минут ведем поиск по азимуту и углу места. Телеметрические антенны выставили по азимутам: левый борт — 335°, правый — 324°. Операторам было дано задание вести поиск в своем секторе, а в 01 час 34 минуты перейти на азимут 304°. В случае обнаружения сигнала одной из станций перейти на управление от этой станции. Поиск по телеметрии и «Заре» осуществляли до 01 часа 40 минут, прием отсутствовал, дал отбой. В 01 час 41 минуту поступило сообщение из лаборатории № 7. Снова дал команду на поиск по азимуту 304°. Прием на МА–9 и «Заре» отсутствовал.
Прием по «Сигналу–3» шел в шумах, сигнал записали на магнитофон «Звук», потом его переписали на шлейфовый осциллограф. Привязка ко времени приблизительная, т. к. «Звук» не позволяет производить одновременную запись сигнала и меток СЕВ. Прием по «Сигнал–3» шел так:
01 час 39 минут 50 секунд — начало неустойчивого приема;
41 минута 30 секунда — прием устойчивый;
42 минуты 00 секунд — ухудшение приема;
44 минуты 05 секунд — сигнал плохой;
45 минут 10 секунд — улучшение сигнала;
47 минут 13 секунд — сигнал пропал в шумах.
РДО из Центра. 30.06, 06 часов 25 минут.
«Прошу срочно сообщить информацию в % по ОТМ каналов 4, 6, 7, 8, 12, 14. Особенно с времени 01 час 47 минут 26 секунд. НР–94. Агаджанов».
Запросили инструкцию по дешифровке. Ответ пришел только через 9 часов (Нр–98 в 17 часов 19 минут МСК), где дали только инструкцию по выдаче ОТМ. Ответ выдали в темпе. Получили «Спасибо» и указание все материалы передать в первом советском порту захода, что и было сделано в Риге, где на борт поднялась комиссия КПП, наша комиссия и неких два «товарища», кому и были под расписку переданы все материалы.
Снова возвращаюсь к В.А Пацаевой.
«…Полет спускаемого аппарата завершился плавным приземлением его в заданном районе. Приземлившаяся одновременно с кораблем на вертолете группа поиска после вскрытия люка обнаружила экипаж корабля «Союз–11»… на своих рабочих местах без признаков жизни. Причины гибели экипажа выясняются.»
«…ЦК КПСС, Президиум ВС СССР, СМ СССР вместе с партией и всем советским народом глубоко скорбят в связи с утратой замечательных сынов нашей Родины и выражают искреннее соболезнование их семьям.»
Заканчиваю свое повествование словами нашего замечательного поэта Роберта Рождественского, потому что он очень верно выразил чувства всех, кто был причастен к этому «Трагическому полету».
В. А. Пацаева в своей статье пишет:
А вот нам всем: готовящим корабль к полету, обеспечивающим полет, стоит о многом подумать, многое помнить.
Наш ИНС «Кегостров», наши ребята постарались сделать все, что могли, и даже больше, но… Но вот это чувство «неисполненного долга (Вы очень точно выразили мысль) все эти годы, почти 40 лет не проходит.
С уважением к Вам Команда НИС «Кегостров».
Первой экспедицией, которая должна была работать на первой долговременной орбитальной станции «Салют», были Владимир Шаталов, Алексей Елисеев и Николай Рукавишников на корабле «Союз–10». Они должны были проработать около трех недель, а затем вернуться на Землю. Старт корабля был выполнен 24 апреля 1971 года. Экипаж штатно отработал программу сближения с помощью системы «Игла» и на 18-м витке совершил ручное причаливание к «Салюту». После касания произошел механический захват активного стыковочного агрегата корабля, но последующий этап стягивания остановился из-за динамических колебаний «Союза–10». В результате нарушилось функционирование рычагов стыковочного узла корабля, что привело к невозможности стыковки и перехода экипажа на борт станции. Дальнейшие попытки расстыковки блокировались станцией, и только через несколько часов корабль смог отстыковаться.
В связи со сложившейся ситуацией было принято решение послать на станцию экипаж дублеров 6 июня 1971 года на транспортном пилотируемом корабле «Союз–11». Для этого была проведена доработка корабля и стыковочного агрегата: выравнивающие рычаги были усилены в два раза, на пульт командира вынесли кнопку управления двигателями причаливания и ориентации, а в бытовом отсеке установили штурвал для ручного стягивания корабля со станцией.
В состав основного экипажа вошли бывшие дублеры: космонавты Алексей Леонов, Валерий Кубасов и Петр Колодин. В подготовке к полету обязательно участвует два экипажа — основной и дублирующий. Дублёры предназначены для замены основного экипажа, если по какой-либо причине любой из членов основного экипажа не сможет полететь. За три дня до старта на рентгеновском снимке грудной клетки врачи обнаружили в одном из лёгких Валерия Кубасова небольшое затемнение (позднее оказалось, что это легкая аллергия).
Г. Т. Добровольский, В. Н. Волков, В. И. Пацаев
В результате основной экипаж был заменен на дублирующий. В его состав входили:
• Командир корабля и первой экспедиции на станцию «Салют», подполковник ВВС 43-летний Георгий Добровольский
• бортинженер, 35-летний Владислав Волков
• бортинженер, 37-летний Виктор Пацаев
Экипаж Алексея Леонова очень болезненно воспринял отстранение от полёта. Борис Черток позднее вспоминал слова главного конструктора Василия Павловича Мишина: «Ох, какой же тяжёлый был у меня разговор с Леоновым и Колодиным, — сказал он нам. — Леонов обвинил меня в том, что я якобы сознательно не пожелал заменить Кубасова Волковым. Колодин сказал, что он так и чувствовал до последнего дня, что его в космос не пустят под любым предлогом. Колодин говорит: „Я у них — белая ворона. Они все лётчики, а я ракетчик“».
6 июня 1971 года экипаж стартовал на ракете-носителе «Союз» с космодрома Байконур. Космонавты были без скафандров — так в СССР делали уже несколько лет. Специалисты уверяли, что дополнительная перестраховка ни к чему. Спасательные скафандры убрал еще Сергей Королев в 1964 году. Причина была не только в рисованной уверенности в гениальности советских конструкторов, но и в пресловутой гонке с США. Американцы к тому моменту готовили к запуску корабль «Аполлон» с тремя астронавтами, от советских конструкторов требовали того же. В результате в спускаемый аппарат одноместного корабля «Восток» разместили трех космонавтов, но уже без скафандров. Эта модификация корабля получила название «Восход». С тех пор (за исключением «Восхода–2») космонавты летали на «Союзах» без спасательных скафандров.
Перед экипажем Государственной комиссией была поставлена большая и ответственная задача — состыковаться с орбитальной станцией «Салют», перейти в ее помещения и в течение почти 25 суток провести запланированные научно-технические исследования и эксперименты.
Земля — позывной «Заря» — ведет сеанс радиосвязи с экипажем — позывной «Янтарь» (1 — Георгий Добровольский, 2 — Владислав Волков, 3 — Виктор Пацаев)
21:15
Заря: Дать команду на закрытие переходного люка.
Янтарь–2: Даю команду.
Заря: По закрытии переходного люка открыть люк спускаемого аппарата, проверить его еще раз и потом проконтролировать закрытие его.
Янтарь–3: Транспарант «люк-лаз открыт» погас.
Заря: Все понятно. Расстыковку разрешаю.
Янтарь–3: Команда «Расстыковка» подана в 21:25:15.
Янтарь–2: Прошло разделение, прошло разделение… Визуально наблюдаем расхождение. Станция пошла слева от нас, с разворотом.
Заря: Посадка будет происходить за 10 мин до восхода Солнца.
Отстыковка корабля «Союз–11» от станции «Салют» прошла штатно 29 июня в 21:28 по московскому времени. Примерно 4 часа продолжался полет «Союза–11» в автономном режиме до включения автоматической системы ориентации. 30 июня в 01:10 мск была включена система ориентации для направления к Земле, двигательная установка отработала положенное время. Все это время экипаж докладывал в Центр управления полетами о всех своих действиях.
Заря: Как идет ориентация?
Янтарь–2: Мы увидели Землю, увидели!
Заря: Хорошо, не торопись.
Янтарь–2: Начали ориентацию. Справа висит дождь.
Янтарь–2: Здорово летит, красиво!
Янтарь–3: «Заря», я — третий. У меня виден горизонт по нижнему срезу иллюминатора.
Заря: «Янтарь», еще раз напоминаю ориентацию — ноль-сто восемьдесят градусов.
Янтарь–2: Ноль-сто восемьдесят градусов.
Заря: Правильно поняли.
Янтарь–2: Горит транспарант «Спуск».
Заря: Пусть горит. Все отлично. Правильно горит. Связь заканчивается. Счастливо!
Последнее, что услышали от космонавтов с Земли, было шутливое пожелание Владислава Волкова:
В момент отделения спускаемого аппарата от приборного и орбитального отсеков на высоте около 150 км радиосвязь с космонавтами прервалась. В те времена спускаемый аппарат не имел телеметрической системы, и на Земле никто не знал, что в данный момент происходит с экипажем.
Никто из поисковой службы не мог связаться с космонавтами. Космонавты обязаны были связаться либо по КВ, либо по УКВ-каналам и доложить об обстановке на борту корабля. Но они молчали. Это уже настораживало специалистов, ведь ни один из благополучно вернувшихся «Союзов» не имел проблем со связью на этой стадии. Он вошел в плотные слои атмосферы, в расчетное время сработала парашютная система, включились двигатели мягкой посадки и приземление произошло в заданном районе. Приборы зарегистрировали продолжительность космического полета: 23 дня 18 часов 21 минута 43 секунды. Это новый мировой рекорд!
ПРОЩЕНКО ВЛАДИМИР АЛЕКСЕЕВИЧ — инженер научно-исследовательского судна «Космонавт Георгий Добровольский» в рейсах 1978–1981 гг.
Четырнадцать рейсов за 13 лет активной работы — это не рекорд среди судов СКИ ОМЭР. Но за это время судно работало в трёх океанах — Атлантическом, Индийском и Тихом, прошло около 460 тыс. морских миль и посетило 23 порта в 18 странах мира. А главное — выполнило не одну сотню сеансов работы с космическими аппаратами.
В оперативном формуляре, в послужном списке НИС «Космонавт Георгий Добровольский», сделаны записи о работах по долговременным орбитальным станциям (ДОС) «Салют–6», «Салют–7» и «Мир», космическим кораблям от «Союза–33» в первом рейсе до «Союза ТМ–12» — в последнем, по транспортным кораблям «Прогресс» и транспортным кораблям снабжения (ТКС) «Космос–1443» и «Космос–1669», по спутникам связи «Молния», «Горизонт», «Радуга», по спутникам системы предупреждения о ракетном нападении (СПРН), разведки и навигации, а также по межпланетным автоматическим станциям «Фобос».
Знаковыми, особыми работами НИС КГД стали участие в операции по приводнению беспилотного орбитального ракетоплана БОР–4 в 1982 году, сопровождение первого старта тяжёлой ракеты-носителя «Энергия», а в 1988-м — сопровождение первого и единственного полёта отечественного многоразового космического корабля «Буран».
В 1982 году, на четвёртый рейс «Добровольскому» была поставлена единственная, но необычная, редкая задача — принять участие в поисково– спасательной экспедиции в Индийском океане. Там, в районе Кокосовых островов к началу июня должна была собраться группировка кораблей Тихоокеанского и Черноморского Военно-морского флота с целью обеспечить приводнение беспилотного орбитального ракетоплана БОР–4, старт которого ожидался с полигона «Капустин Яр».
БОР–4 — это уменьшенная копия орбитального самолёта проекта 60-х годов «Спираль». Главная задача полёта — испытание теплозащитного покрытия, тех самых плиток, которые впоследствии будут применены на советском многоразовом космическом корабле «Буран».
К тому времени два испытательных запуска такого аппарата уже состоялись. Это были суборбитальные полёты в сторону полигона Сары-Шаган на берегу озера Балхаш. Теперь БОРу предстояло сделать полный виток вокруг Земли и сесть в Океане. А там его должны подобрать поисково-спасательные корабли, сторожевой корабль — обеспечить охрану района, корабли измерительного комплекса — выполнить траекторные и телеметрические измерения и обеспечить связью управление операцией.
30 мая 1982 года «Добровольский» пришёл в точку сбора. Туда же пришли ПСК «Ямал», «Апшерон» и «Донбасс», СКР «Горделивый», танкер тихоокеанского флота «Алатырь» и корабль измерительного комплекса Тихоокеанской гидрографической экспедиции «Чумикан» — родственник кораблей СКИ ОМЭР, неоднократно уже выполнявший на Тихом океане задачи по сопровождению испытаний межконтинентальных баллистических ракет и полётов космических аппаратов.
Скопление советских кораблей в центре Индийского океана было замечено самолётами-разведчиками «Орион» ВМС США и Австралии. Не зная, зачем эти корабли собрались, они регулярно их облетали и сбрасывали гидроакустические буи, предназначенные для обнаружения подводных лодок. В течение нескольких суток штаб группировки, собиравшийся на «Чумикане», проводил совещания и организовывал тренировки по взаимодействию кораблей и всех их служб.
«Добровольскому» ставилось несколько задач: поддержание оперативной связи с кораблями группировки и ЦУПом, приём с БОРа телеметрической информации и передача её в Центр через комплекс спутниковой связи «Сапфир», ретрансляция в Центр через спутниковый канал связи телефонно– телеграфного обмена с кораблями группировки, а также данных траекторных измерений, полученных с «Чумикана».
БОР–4 должен был приводниться ранним утром 4 июня в точке 17°48′20»S 97°51′30»E, в центре эллипса 75 км по малой оси и 150 км по большой. Корабли собрались на удалении от этой точки, а ночью переместились в район ожидаемой посадки, уйдя из-под наблюдения «Орионов». Примерно в 5:24 местного времени с БОРа–4 был принят поток данных телеметрии. В 5:28 корабли приняли сигнал его радиомаяка, означавший, что аппарат совершил удачную посадку на парашюте и находится на плаву, на поверхности воды.
Точку ожидания он перелетел на 50 км по большой оси, но из эллипса не вышел. На поиск вылетели вертолёты. Через несколько часов к точке, указанной вертолётами, подошли корабли. В условиях сильной волны и ветра подъём аппарата выполнял ПСК «Ямал». Всё время, пока БОР–4 находился на воде, над ним по очереди кружили вертолётчики и отгоняли из ракетниц назойливых «Орионов». Спасатели на шлюпке подошли к аппарату и пока они работали с БОРом, остальные корабли прикрывали их от волны. Наконец, с трудом, но аппарат подняли на борт «Ямала», повредив при этом его носовой обтекатель, и после дожигания остатков топлива погрузили в трюм.
Операция завершилась успешно.
Танкер «Алатырь», несмотря на крутую волну, мастерски дозаправил «Добровольский», «Чумикан» и поисковики. Поисковики с ценным грузом ушли в Севастополь, где их ожидал Герман Титов, председатель Госкомиссии по испытаниям БОРов. «Горделивый», на палубе которого в парадном строю встали военные моряки, торжественно прошёл мимо «Добровольского», взревел турбинами и быстро скрылся за горизонтом. «Добровольский», врубив «Прощание славянки», попрощался с «Чумиканом» и ушёл пополнять запасы в Сингапур.
В сообщении ТАСС этот БОР–4 был назван, как «Космос–1374». Что это был за аппарат, страна узнала лишь через много лет.
Меньше, чем через год, в марте 1983 г. в той же точке корабль СКИ ОМЭР «Космонавт Павел Беляев», те же черноморские поисковики, КИК «Чумикан» и два БПК — «Ташкент» и «Способный», принимали другой БОР–4, «Космос–1445».
27 декабря 1983 года «Добровольскому» довелось, стоя в Северной Атлантике, поработать с ещё одним БОРом–4 — «Космосом–1517». Тот аппарат садился уже в Чёрное море — так было дешевле и спокойнее.
«Энергия» — «Буран»
Ещё две знаковые работы НИС «Космонавт Георгий Добровольский» — это сопровождение первого старта тяжёлой ракеты-носителя «Энергия» в 1987 году, а в 1988-м — сопровождение первого и единственного полёта отечественного многоразового космического корабля «Буран».
«Энергия» — ракета, способная выводить на орбиту 100, а в перспективе — до 200 т. полезной нагрузки, проектировалась как носитель для «Бурана», для запуска пилотируемых и автоматических экспедиций на Луну и Марс, для запуска орбитальных станций нового поколения и сверхтяжёлых геостационарных спутниковых платформ.
Проект оказался успешным. Это показал первый же запуск «Энергии». Он состоялся 15 мая 1987 года в 21:30 МСК. Нагрузкой стал макет аппарата «Скиф-ДМ», прототип боевой орбитальной станции с лазерным оружием на борту. Его открытое наименование — «Полюс», а масса — 77 тонн.
Ракета-носитель отработала штатно. На высоте 110 км. «Скиф-ДМ» отделился от носителя, сработала автоматика увода, но из-за ошибки в программе аппарат не смог стабилизироваться, разгонные же двигатели отработали положенное время и через 50 минут аппарат упал в Тихий океан.
В это время в южной Атлантике, в точке 35°S 30°W, НИС «Космонавт Георгий Добровольский» ожидал появления сигнала со «Скифа-ДМ».
Но не дождался.
Через год, 5 июня 1988 года, выйдя из Ленинграда в свой 11-й рейс, КГД уже имел задачу в продолжение проекта «Энергия– Буран». Ему предстояло перейти в Тихий океан для сопровождения полёта многоразового космического корабля.
По пути туда, в начале июля, находясь в точке 6°S 14°W «Добровольский» отработал по «вторым стартам» двух межпланетных автоматических станций «Фобос». Оба стартовали успешно и вышли на траекторию полёта к Марсу, но спустя несколько месяцев связь с ними была потеряна.
«Добровольский» двигался на юг. После захода в Буэнос-Айрес, его путь лежал к Магелланову проливу. Начальник экспедиции Сергей Серпиков вспоминает: «Хотели Магеллановым проливом пройти. Всё время качает 6–7 баллов, туманище, холодно, снег срывается. Надо бы посмотреть, что там, по курсу, какая ледовая обстановка. Мы связались по УКВ с космонавтами и попросили их посмотреть айсберги. И они, хотя и сквозь облака, наводили нас точно по координатам. Туман, всё время работает тифон, ничего не видно, на палубу практически не выходим. Ширина пролива 8 км. Лоцман — в Вальпараисо, ему неделю идти. С капитаном Кулешовым мы решили — давай Дрейком! Пошли Дрейком». В середине сентября судно встало в Тихом океане чуть южнее Тропика и в течение недели экипаж и экспедиция проводили тренировки для работы по «Бурану». В конце месяца подошли к Новой Зеландии для пополнения запасов провизии и бункеровки. Горбачёвская гласность до этих широт, видимо, не дошла и правительство страны, посчитав НИС КГД шпионским судном, которое собирается прослушивать каналы закрытой правительственной связи, запретило заход в столичный порт Веллингтон и направило его в рыбацкий порт Блафф на юге страны. После трёхдневной стоянки в порту «Добровольский» направился в точку работы — 45°S 133°W и встал там 25 октября. В ту же точку должен был прийти и корабль измерительного комплекса Тихоокеанской гидрографической экспедиции «Маршал Неделин» под командованием капитана 1 ранга Владимира Фёдоровича Волкова. Но старт «Энергии» с «Бураном», намечавшийся на 29-е, откладывался — неисправность, слив топлива… Из-за шторма в районе работы ожидание становилось тяжёлым. «Добровольский», а за ним и «Неделин», ушли ближе к тропикам, где спокойнее.
Наконец, дата старта определилась и к 15 ноября 1988 года по Москве оба корабля были вместе и готовы к работе. В задачу «Добровольского» входило принять телеметрические данные и по каналу спутниковой связи через геостационарный спутник «Горизонт» передать их на наземные измерительные пункты. Начальник экспедиции Сергей Серпиков отметил, что в связи с этой работой «Горизонт» в течение двух месяцев перемещали с точки над Атлантикой в требуемую позицию.
«Бурану» предстояло совершить два витка. На втором, посадочном витке, в 8:20 МСК (19:20 14 ноября в точке работы «Добровольского» и «Неделина»), находясь над кораблями в Океане, космический корабль включил на 158 сек один из двигателей орбитального маневрирования для выдачи тормозного импульса. После этого корабль выполнил посадочную, «самолетную» ориентацию, развернувшись и приподняв нос для входа в атмосферу.
«Добровольский» без потерь принял информацию с борта по обоим виткам, в 6:45 и 8:20 МСК, и после обработки на УРТС–2 полный поток телеметрических данных был передан через комплекс спутниковой связи СМК и антенну «Жемчуг-МК» на «Горизонт», а далее — через НИП Елизово в ЦУП.
«Космонавт Георгий Добровольский» и «Маршал Неделин» успешно выполнили поставленную задачу и разошлись, обменявшись при помощи вертолётчиков угощениями — красной рыбой и камчатской минеральной водой с «Неделина» и виски с сигаретами с «Добровольского». Заодно на «Неделин» передали ленту с записью принятой телеметрии.
Очень заманчиво для «добровольцев» было сделать кругосветку, но в Атлантике ждала работа по посадке «Союза ТМ–6» с советско-французским экипажем. На этот раз пролив Дрейка был спокоен.
А «Буран», совершив фантастическую по точности автоматическую посадку на аэродроме «Юбилейный» Байконура и удивив весь мир возможностями советской космической науки и техники, оказался последним громким достижением этой самой науки.
Далее начался её закат.
«Космонавт Георгий Добровольский» не был военным судном, как считали власти многих портов, куда оно заходило. Впрочем, под вымпелом Академии наук СССР военные на нём ходили.
Судно должно быть в полном порядке и всегда быть готовым вовремя прийти в точку, где предстоит работать с космическим аппаратом — такова главная задача экипажа численностью 60–65 человек. Формировался он в Балтийском морском пароходстве из наиболее опытных моряков и офицеров гражданского морского флота. Капитанами НИС КГД в экспедиционных рейсах были Эммануил Николаевич Троицкий, Владимир Александрович Кулешов, Роман Николаевич Митропольский и Вадим Николаевич Синицын.
Персонал, осуществлявший работы по космическим объектам и обслуживание радиотехнических средств, формировался как из офицеров Советской армии, так и из гражданских служащих, уже имевших опыт работы на наземных измерительных пунктах или на других судах Службы Космических исследований. Численность экспедиции — до 70 человек. Начальниками экспедиции были Илья Никитович Поздняков, Алексей Иванович Выдранков и Сергей Викторович Серпиков.
В длительных, полгода и более рейсах, было важно, чтобы экипаж и экспедиция стали единым, дружным коллективом, работающим с полным пониманием, зачем их отправили в Океан и насколько важно отработать без ошибок. И надо сказать, разлада на судне за все его 14 рейсов не было.
Почти 250 человек побывало в составе экспедиции на НИС КГД. Наверное, столько же — членов экипажа. Состав экипажа и экспедиции менялся из рейса в рейс очень незначительно. Традиции, сложившиеся в первых рейсах, быстро усваивались новичками и практически всегда новички довольно успешно приживались. Иначе было просто нельзя — судно маленькое, на нём не уединишься и не обособишься и 6–7 месяцев сам по себе, без друзей, без общих дел, без общих интересов на нём не проживёшь. Кто не уживался — уходил. Оставшиеся становились опытными моряками, способными выполнять поставленные задачи с наилучшим результатом, в любых условиях. В шторм, когда желудок возмущается, а голова просится на свежий воздух. Ночью, когда на земле люди привычно спят, а тебя ждёт 6–8 часовая работа по трём-четырём виткам, а через 8 часов — очередные витки, уже днём. Когда дом, семья далеко… Помогало, что всегда можно было рассчитывать на взаимовыручку, на товарищескую поддержку. Благо, было на кого рассчитывать. Многие из тех 250 человек имели за плечами по десять и более рейсов на КГД или других судах Службы. Старожилами «Добровольского» стали Александр Емельянов и Владимир Леднев, отработавшие на судне все 14 рейсов, причём Владимир, сверх того, оставался на судне до последних дней «Добровольского» в 2005 году.
Я хорошо помню большинство своих товарищей, с кем сам ходил на «Добровольском», с его первого по третий рейс. Тепло вспоминаю Бориса Никифоровича Тагильцева, моего первого нач. отделения, Виктора Игнатова, работавшего вместе со мной на СТИ, Владимира Галактионова и Владимира Кучина — неразлучную пару друзей-заводил. До сих пор поддерживаю дружбу с братьями Ивановыми — Николаем и Владимиром, Валерием Шлыковым, Юрием Ларионовым и Анатолием Ростовцевым, с кем не единожды проводил свободные вечера «за чаем». И конечно же, с Борисом Федоровцевым, моим бессменным соседом по каюте 174, с которым удивительным образом сошлись наши с ним совершенно различные характеры.
А сколько старых друзей откликнулось на появление сайта НИС КГД! Много их, кому хочется сказать добрые слова. Книги не хватит.
На «Добровольский» меня привело стечение обстоятельств. После армии, то ли в 70-м, то ли в 71-м, собрались мы, одногруппники по техникуму, в ресторане на Невском. Там я встретил своего товарища — Витю Иванченко. Оказалось, что работает он на научнике, на «Кегострове». Ходит в рейсы, то да сё, интересно…
Позднее уже, работал я себе спокойно в НИИ инженером, разрабатывал аппаратуру для военных, на хорошем счету… Однажды кто-то сказал, что на Торжковской, под вывеской «ИЗМИРАНа» по четвергам человек сидит, куда-то народ набирает, вроде бы на пароходы. Это рядом с моим домом. Заглянул, послушал. Оказалось, то самое, о чём Виктор рассказывал. Оставил заявление. Сказали — через год жди ответа.
Через год звонит наш кадровик: «Зайди».
Спрашивает строго: «Письмо пришло из Москвы. Не передумал?». «Нет», говорю. Ну, и пошло: заявление, партком, райком. Везде одобрямс. 4-го июля — трудовая книжка на руки, на следующий день — уже в Москве, на Комсомольском 18, в отделе кадров у Герасимова. Затем Владимир Михайлович Котов распределял нас — меня, Сашу Гольнева, Борю Федоровцева и Сергея Ладного по местам работы:
— Прощенко — в отдел связи!
— Я же подавал заявление на телеметрию! Зря увольнялся?
— Р-р-р… Ладно, в телеметрию!
Дальше — прививки, беседа в ЦК на Старой площади…
И через несколько дней — в порт, на борт «Добровольского». Всё необычно: порт, автобус от проходной, большой белый пароход у причала, на нём — всевозможные антенны отовсюду торчат. Вахтенный у трапа, узкие коридоры, вахтенная рубка. Появляется вроде бы заспанный человек.
Знакомимся — Горный Александр Михалыч. Инструктаж: вахты, каюта, столовая, гальюн. Всё. Дальше сами разберётесь. Рутина.
Где-то к осени народ начал прибывать.
Начальство, командиры в гражданке, молодые ребята с дембеля, «старички» с АСК, с других судов. Несколько новичков, вроде меня, с гражданки, умеющих читать схемы и владеющих паяльником. Открыли лаборатории. Вместе с Валерой Шлыковым и Юрой Ларионовым начали осваивать УРТС–2.
Всё только что с заводов. Нужно изучать, проверять и приводить в чувство. В сентябре вышли на несколько дней в Финский залив для проверки электромагнитной совместимости и привода главной антенны — «Ромашки». Работали ночью. Качало. С непрывычки муторно. Уселся в кресле в лаборатории 6а, это точно в центре судна, так и проторчал там всю ночь.
А через месяц — полный состав на борту и выход в рейс.
14 октября 1978 года. Толком ничего не помню. Таможня, погранцы. Буксиром оторвали от причала, на берегу провожающие кричат, «Добровольский» дал ход и понемногу пошёл. Мимо Лесного порта, 3-го района, вон там — Ждановский завод, вот Угольная гавань, бетонные буквы «Ленинград», впереди — Кронштадт, за ним — чужие страны, валюта, тропическое довольствие и тропическое небо в звёздах, Океан и простор…
На долгие месяцы.
Нырнул — плыви. Выплывешь, сработаешься, выдержишь — хорошо! Будешь моряком.
Условия жизни на судне, в рейсе, разумеется, сильно отличаются от земных, на берегу.
Представьте себе «Добровольский»: восьмиэтажный железный дом длиной 123 метра и шириной 16. Он движется по Океану и вокруг — ничего, кроме неба и воды.
В подвале, на нижних этажах разместилось сердце корабля — его главный двигатель. Двигатель, танки с водой и топливом, электростанция и другие судовые механизмы вместе с лабораториями экспедиции занимают большую часть объёма судна.
На верхней палубе стоит главная достопримечательность судна — антенна «Ромашка» с четырьмя 6-метровыми лепестками.
На самом верхнем этаже дома — ходовой мостик, рулевая рубка, откуда хорошо виден горизонт впереди и где бдительный штурман следит за правильным курсом. В шторм, если есть время и вахтенный не возражает, по трапам, уходящим из-под ног, можно подняться туда с фотоаппаратом и сделать замечательные кадры: волны разбиваются о нос корабля и падают обессиленные на бак. Стихия свирепствует, но «Добровольский» крепок и он спокойно держит свои 13 узлов.
Так он выглядит, железный дом «Добровольский».
В нём живут и работают 120–130 человек. В большинстве, живут они на двух этажах — на главной и верхней палубах, в одно– и двухместных каютах — комнатах по 8 кв. м., обставленных по-спартански, но с видом на море и с кондиционером. Стол и книжная полка, шкаф и рундук для вещей, диван, стул и койка в один или два яруса.
Для тех, кто не на вахте и не на витке, утро начинается в 7 часов. Через два круглых иллюминатора волны играют на потолке каюты солнечными зайчиками. Снаружи — голубое небо и плеск воды. Просыпаться хорошо.
«Удобства» — налево по коридору. Умывальник, полочка с зубными щётками и зеркало над ними — в каюте. Тут же розетка для электробритвы. При наличии бороды она не нужна. Можно успеть сбегать наверх, под «Ромашку» и окунуться в бассейн. Вода свежая. Быстро — в душ и пора на завтрак. В двух кают-компаниях к 7:30 уже накрыты столы.
В 8:00 у экспедиции начинается рабочий день.
На работу ездить и толкаться в общественном транспорте, как на берегу, не надо — всё тут, под боком. Вышел из каюты, 50 шагов налево по узкому коридору, потом по трапу на два этажа вниз. Вот спортзал, над ним балкон и вход в мою лабораторию № 28 — СТИ–90.
Сегодня сеансов работы нет, спокойный день. Что там по плану? Ежедневное ТО — наведение порядка, очистка всего от пыли, проверка документации, замена ленточек у самописцев — гигрографа и термографа. Если предстоит тренировка или комплексная проверка аппаратуры СТИ и ЭВМ — то нужно достать и зарядить в магнитофон бобину с магнитной лентой, с записью телеметрии какого-то сеанса, включить аппаратуру, выставить режим, проверить работу. Дальше — всё по командам, которые отдаёт по громкой начальник.
11:30. Адмиральский час, по Петру-I — «время выпить и закусить». О выпивке в распорядке дня на судах СКИ ОМЭР ничего нет. Там написано просто: перерыв на обед. Маршрут: лаборатория — каюта — умывальник — столовая. Аппетит хороший. Всё вкусно. Борщ или щи на первое. Как деликатес — селёдочка под растительным маслом с луком и отварной картошкой. Впрочем, многим полюбились баварские колбаски. Мясо, овощи, зелень, фрукты, йогурты и соки — об этом заботится, приобретает в каждом порту захода Борис Тютык, 5-й помощник капитана. В столовой шумно и весело, все переговариваются.
Ещё веселей, когда шторм. Тогда на столы скатерти накрывают мокрыми, чтобы тарелки не уезжали, а стулья прикручивают крюками к палубе. В первые дни рейса, если штормит, не у всех хватает желания пообедать. Но пройдёт пара недель и аппетит становится сильнее качки.
В «адмиральский час» тем, кому повезло пообедать в первую смену, выпадает возможность целых полтора часа непрерывного отдыха. В плохую погоду народ приходит в салон отдыха поиграть в шахматы, в шиш-беш или, пардон, в мандавошку. Обычно же это время проходит на верхней палубе, в шезлонгах и в бассейне, чтобы окунуться в морскую воду, а потом просто подремать, подобно ленивым котам на солнышке. Или тут же, на воздухе, поиграть в настольные игры. Жители дома-парохода «Добровольский», в первые дни рейса бледные, как поганки, через месяц становятся похожи на негров. Особенно судовой врач, Валерий Александрович. У него самая «чёрная» работа на судне.
По субботам рабочий день к этому времени закончен, но сегодня не суббота. Поэтому к 13:30 все сползают вниз чтобы сполоснуться в душе, одеться и снова приступить к делам. Это — или работа на технике, её настройка и профилактика, или пару раз в неделю — политзанятия. Тогда сотрудники каждого отдела собираются вместе в какой-нибудь просторной лаборатории, где много столов и стульев. Собираются, как студенты в возрасте от 22 до 40 лет, с толстыми конспектами классиков марксизма-ленинизма и съездов-пленумов ЦК КПСС, послушать лекции замполита или нач. отдела. Ну что ж, понять можно. Человек держится на вере. До 17-го это была вера в Бога, после 17-го эту веру надо было заменить на другую — в светлое будущее, в коммунизм. И пока мы сидели у себя дома, узнавая окружающий мир лишь через экран телевизора, не требовалось много усилий, чтобы эту веру поддерживать. Мы же оказались среди тех, кому выпала возможность пусть одним глазом и только снаружи увидеть, как и чем живут в этом мире другие люди и сравнить с тем, как живём сами. А поскольку сравнение оказывается не очень выгодным, то и сил к воспитанию «идейно стойких строителей коммунизма» нужно было нашим командирам прикладывать больше. То ли действительно благодаря такой воспитательной работе, а скорее — из-за простого чувства любви к Родине, к своим родным и близким, к тем кто оставался на берегу, не было на «Добровольском» людей, потерявшихся на чужом берегу.
Мы сами по себе ощущали ответственность за то, что делаем, гордились, что причастны к делу интересному и многообещающему, к космонавтике. Да и где ещё на берегу можно найти подобное занятие, чтобы и само по себе интересное, и чтобы в Океане и с посещениями разных стран, на всём готовом и с хорошей, нет, отличной оплатой труда?
Я всегда плохо считал деньги, но припоминаю, что как научный сотрудник (все мы там были «научными сотрудниками»), а на деле — инженер с не очень-то большим кругом обязанностей я, вернее, моя сберкнижка получала ежемесячно 160 рублей. По выходу за Ла-Манш начиналась доплата «океанских», а после 4-х месяцев рейса — ещё доплаты, за продолжительность. Сверх того, каждый месяц начислялись т. н. «валютные», конвертируемые рубли, которые пересчитывались в порту захода на местную валюту. Я получал 40 таких рублей в месяц, по курсу тех лет это около 60 долл. США. Эти деньги в местной валюте мы получали перед заходами в порты для покупок, для отдыха и развлечений на берегу. Поэтому очень примечательно было, наверное, со стороны наблюдать приход судна домой, где-нибудь на Морвокзале Ленинграда, когда с борта судна моряки вытаскивали на берег тюки с мохером и дублёнками, ковры и коробки с аудиоаппаратурой, то, что называлось «школой».
Если разобраться, вот эта возможность приобретать дефицитные товары и поддерживать благосостояние семьи более всего и привлекала многих «научных сотрудников» к работе на судах СКИ ОМЭР, заставляла принимать усилия, чтобы оставаться «идейно выдержанными строителями коммунизма». Но вот уже и вечерний чай — 15:30, короткий перерыв и с 16:00 до 17:30 — продолжение работ в лабораториях или учёбы.
Конец рабочего дня. Солнце идёт к закату. Темнеет быстро. Заход Солнца — всегда впечатляющее зрелище! Говорят, если повезёт, в последний миг, когда оно проваливается за горизонт, вспыхивает зелёный луч. Счастлив, кто его увидит. Мне не довелось.
До ужина, до 19:30, есть время спуститься в спортзал и там либо самому поучаствовать в спортивных играх, либо в плотной толпе на трапах и на балконе поболеть за свою команду. В каждом отделе экспедиции и, конечно, в экипаже — везде есть заядлые спортсмены. Поэтому соревнования по мини– футболу, волейболу и баскетболу стали регулярными.
После ужина организованная жизнь на судне утихает и народ предаётся своим увлечениям. Кто-то мастерит усилитель к своей кассетной деке, кто– то купает в формалине или сушит на пяльцах чучела летучих рыбок, кто-то пилит-шлифует подставки из красного дерева для раковин и кораллов, кто-то заперся в фотолаборатории, чтобы отпечатать фотографии с крайнего захода в порт.
С наступлением вечера многие выбираются наверх, на палубу. Если судно стоит, за борт спускаются люстры — яркие светильники и начинается рыбалка или ловля кальмаров. Когда же корабль движется, иногда хочется пройти на корму чтобы в полной темноте увидеть след за бортом — то светится потревоженный планктон. Еле слышно рокочет машина, белыми барашками всплескивают волны, а над головой — неслышные звёзды. Они смотрят на тебя ярко и пристально: «Что ты тут, в Океане, забыл, зачем он тебе?»
И признаёшься себе опять: «Океан загипнотизировал тебя, ты привязался к нему, ты принадлежишь ему».
И убаюканный звёздами и Океаном, тихо спускаешься в свою каюту спать, чтобы наутро он разбудил тебя солнечными зайчиками.
Когда судно возвращается из рейса в свой порт, первым делом на его борт подымаются погранцы и таможенники. В моих трёх рейсах это происходило где-то на рейде Кронштадта (1 и 3 рейс) или Калининграда (2-й рейс). Позднее — в Таллине. К трапу подходит катер и на борт поднимаются люди в синей форме и фуражках с чёрными околышами — таможня, а также военные в зелёных фуражках, некоторые с автоматами — погранцы.
По громкой звучит команда: «На борту — досмотровая комиссия. Членам экипажа и экспедиции пройти в свои каюты и не выходить до конца работы комиссии». Проходим, сидим, ждём. Пока ждём, дёргаемся: во-первых — не терпится увидеть родных, во-вторых — нужно вспомнить, хорошо ли припрятано что-то из сверхнормы, ну там — кассеты, мохер, календарики с девушками. Сверхнормативного спиртного на ввоз как правило не было. Его выпивали раньше. Вот когда в рейс уходишь — тогда да, нужно проявить смекалку, чтобы распихать всё где-нибудь и у кого-нибудь, не засветиться, а после — получить назад.
Задача досмотровой комиссии — проверить по судовой роли, все ли, кто уходил в рейс, на борту и нет ли посторонних, нет ли на борту запрещённых к ввозу предметов и не нарушены ли нормы ввоза товаров. Вот и в нашу с Борисом каюту приходят двое — погранец и таможенник. Сверяют наши личности с паспортами и списком, задают вопрос «Везёте что-либо неположенное?», выслушивают ответ «Конечно же, нет!» и уходят.
Коля Иванов, рефмеханик, брат Володи, рассказывал, что где-то кто-то провёз попугая, завернув его в тряпку и спрятав в мусорном бачке. Конецкий описывал, как мотоцикл на мачту подняли, чтобы ночью, в прожекторах не было видно. Подобных рассказов много есть… Можно собрать.
Комиссия работает где-то около часа, потом наступает какая-то пауза (видимо, сидят вместе с капитаном и нач. экспедиции) и, наконец, удовлетворённые, с подарками и немного под градусом, сходят на катер.
После этого на борт поднимается другая комиссия: ГУКОС, КИК и СКИ ОМЭР. Тоже, в основном, за подарками и насчёт выпить-закусить. Но сначала они устраивают нашим военным небольшую войнушку. Членов профсоюза, слава богу, не трогают.
Наконец судно даёт ход. Домой!
Примечательным было возвращение из 2-го рейса, в 1980-м.
В Москве вот-вот Олимпиада начнётся, порты закрывают, нужно срочно бежать домой, чтобы успеть. Добежали до Калининграда и прошли границу. Наши командиры заранее знали, куда идём, сообщили своим жёнам и те явились на судно. Москвичи сразу уехали поездом домой, а ленинградцы получили семейный круиз по Балтике.
Вышли из порта ночью. Темно. Фарватер помечен вешками, но плохо. На баке стоит боцман и кричит, куда рулить. Ползём понемногу. Вдруг — мягкий толчок, скрип и крен на правый борт, с бака — матюги боцманские. Наехали на кромку. И сползли.
На рассвете прошли Балтийск. В тумане, на берегу — огромные десантные суда на воздушной подушке. Внушает! Вышли в море. Солнце, ветерок лёгкий, волна за бортом плещется, чайки орут, завтрак, жёны, небо голубое, вдали берега проплывают. Красота!
Вечером и всю ночь — шторм. Крепкий ветер, брызги, грохот, качка.
На следующее утро подходим к Ленинграду. Время завтрака. У моряков настроение и аппетит хорошие. Вот и милые жёны появляются на палубе. Зелёненькие… Круиз удался.
Вот он — Морской канал меж двух дамб, бетонные буквы «Ленинград», Угольная гавань, 3-й район… Куда поставят? В порту? Или на Васильевском?
Когда возвращались из 1-го рейса, наши родственники метались по городу, не знали, куда ехать — в Гавань или в порт.
Вот и причал. Там уже толпа встречающих. Крики, руками машут… Ошвартовались, спустили трап и по нему тут же двухстороннее движение: терпение кончилось и вот уже объятия, поцелуи, цветы, детишки с воздушными шарами, папы-мамы, жёны-подруги…
Все, кроме вахты, разъезжаются. На такси, нагруженных коврами, коробками с «дарами моря» и тюками со «школой». Кто — домой, кто сразу на вокзал — в Москву. На следующий день на судне уже тихо. Впереди — отдых, отпуск. «Межрейс» на 2–3, а иногда и более месяцев.
Между рейсами — «межрейс». Позади — 6, 7, а то и больше месяцев вдали от дома. Впереди — несколько месяцев до следующего выхода в море. Пока же предстоит привыкание к другой обстановке и другому распорядку.
До чего же хорошо дома! Тесновато, но уютно и всё своё. Из коробок на полку выставляются привезённые сувениры: морские ежи, кораллы, экзотические раковины, эбеновая статуэтка. На стенку вывешивается африканская маска, собственноручно выделанное чучело лангуста. За столом — рассказы, истории… Где был, что видел… Тебя слушают с вниманием, с интересом. Даже с завистью.
На следующий день — на улицу, гулять. Жена надевает обновы — джинсы Wrangler и модную рубашку с цветами, на шее — ожерелье из зёрен какао и каких-то африканских орехов. Сам — в футболке с роскошным львом из Сингапура. Молодой, бородатый, загорелый. Прохожие оглядываются. Хорошо! И нет для тебя пыльных улиц, грохочущих трамваев и чахлой зелени вокруг. Ты — дома!
Пора на отдых, в отпуск, а жена тянет на юга, к морю… Никуда от него не деться.
Отдых — отдыхом, но и в «межрейсе» работать нужно. Для ленинградцев эта работа заключается в основном в несении вахты, дежурства на судне, сутки два-три раза в неделю, вдвоём или втроём с товарищами. Судно стоит в порту и пока идёшь меж складов и штабелей разных грузов к своему причалу, с интересом разглядываешь ошвартованные суда разных стран, разных флагов — в те времена Ленинградский морской порт был оживлённым местом.
На судне есть две вахты: экипаж несёт вахту по судну, а мы — по экспедиции. Обычно это несложное занятие. Все лаборатории опечатаны, ключи — в сейфе, сигнализация включена. Сидишь в рубке, скучаешь. Иногда на борт выходишь, подышать, посмотреть. На том берегу — Канонерка. Вот по каналу буксиры тащат огромный сухогруз. Как-то раз боковым ветром такое судно сносило на «Добровольский» и буксиру пришлось встать между нами вместо кранца. Помял борт. А вот мимо вертолётоносец «Ленинград» прошёл. Ух, громадина! Уже в нынешние времена нашлось его фото на разделке в индийском Аланге, там же где и «Добровольскому» было суждено закончить свой путь.
Но и в «межрейсе» на судне иногда бывает оживление, когда на судно приезжают т. н. «промышленники», то есть — специалисты, разработчики аппаратуры, установленной на судне. Их задача — проверить состояние этой аппаратуры, устранить замечания. Одновременно с ними на судно приезжают и наши ребята, чью аппаратуру собираются проверять. Для промышленников такие командировки — всегда удовольствие. Тут тебе и гостиница, и столовая, и место работы. И, конечно, сувениры и подарки. Вот в 5-й лаборатории, на ВЦ, за Консулом промышленник-программист разбирается с программой. Уже немного навеселе. «Какой м. дак это написал?!» Открывает титульный лист. «А! Это я написал».
Наиболее оживлённые дни — это когда судно стоит на заводе для переоборудования и ремонта. Тогда кругом кипит работа, рабочие туда– сюда бегают, у вахтенного у трапа голова кругом, наши командиры суетятся: на «Добровольском» ставят спутниковые «Сапфир» и «Жемчуг». Где-то рабочие перестилают линолеум. А нам нужно из ближайшего цеха натащить алюминиевого профиля и листа, «чтоб было». А ещё — доски, фанеру и оргалит. Всё пригодится.
Незаметно, но «межрейс» надоедает. И как бы родным не было обидно, тебя уже тянет в рейс. Привык ты к морю, к безграничному Океану, к простору.
И сейчас, спустя 35 лет, во сне, видишь себя на своём корабле, а вокруг — он, Океан, волшебник, который навсегда тебя околдовал.
«Работа по витку» — это сеанс связи с космическим аппаратом, когда он совершает над головой свой очередной виток. Во время этого сеанса связи нужно принять телеметрическую информацию, обработать её и отправить по КВ или через спутник в ЦУП. Если космический аппарат обитаемый, нужно установить с ним УКВ связь и ретранслировать её через спутник в ЦУП. А возможно, и самим пообщаться с космонавтами, если они просят. Поговорить с ними, пустить музыку… Это всё, что могут делать телеметрические суда «Селена-М» в отличие от универсальных, «больших», вроде «Гагарина» и «Королёва». Те умеют управлять космическими аппаратами и измерять их траектории.
Судно уходит в рейс на полгода и больше, поэтому план его работы, как правило, известен только на ближайшие месяцы. Ближайшая задача — встать в заданном районе Океана и ожидать указаний от руководства Службы.
Для работы по витку требуется
• знать координаты точки работы
• знать время появления космического аппарата над горизонтом и его ухода за горизонт
• знать параметры траектории космического аппарата, проходящего над судном
• знать каналы приёма данных и УКВ-связи
• знать, какие параметры, какие телеметрические данные необходимо принять с космического аппарата
• знать каналы для отправки полученных данных
Эти данные могут быть известны руководителю экспедиции заранее. Или получены по КВ или через спутниковую связь в любое время в зашифрованном виде.
Вот данные получены, шифровальщик их расшифровал, передал начальнику экспедиции. Начальник собирает руководителей служб, выдаёт задание. Начинаются действия.
Получив координаты точки и зная время начала работы, капитан ведёт судно в эту точку. Точное местоположение судна штурман определяет, пользуясь спутниковой системой позиционирования «Штырь» или АДК–3М.
На ВЦ, в 5-й лаборатории, получив данные об объекте и о координатах точки работы, вычисляют параметры траектории космического аппарата, время и азимут его появления над горизонтом и ухода за горизонт. Затем определяют оптимальный курс судна во время сеанса, такой, чтобы надстройки и мачты судна не заслоняли антеннам аппарат. Определив курс и зная траекторию аппарата, ЭВМ рассчитывает целеуказание для управления антеннами «Авроры» и «Ромашкой». Они должны поймать космический аппарат, когда он появится над горизонтом, вести его по небосводу и проводить за горизонт. Целеуказание для них — это азимут и угол места, направление, куда должна смотреть антенна в каждый момент времени сеанса.
Там же, на ВЦ, рассчитывают угол места и азимут для геостационарного спутника связи, на который будет направлена антенна «Жемчуг».
Сегодня работаем по посадке «Союза». Над нами он должен включить тормозную двигательную установку и сойти с орбиты. Наша задача — принять телеметрию и поддерживать связь ЦУПа с космонавтами.
По часовой готовности все задействованные на витке занимают свои места в лабораториях. Руководит сеансом начальник экспедиции из пункта управления — лаборатории № 18.
В систему управления «Ромашки», расположенную в лаборатории 6а, с перфоленты вводят целеуказание. По нему антенна будет сама следовать заданному направлению. «Ромашка» — это сборка из четырёх антенн, каждая из которых ловит сигнал. По разности фаз этого сигнала вычисляется погрешность наведения антенны и в управление двигателями вносится поправка. За переборкой, в 9-й лаборатории включают гироскопы системы «Надир». Их задача — отслеживать рыскание судна и качку и давать поправки в наведение «Ромашки».
Операторы приёмников телеметрии, приёмников и передатчиков «Авроры», КВ– и спутниковой связи выставляют нужные режимы и частоты связи. В 8-й лаборатории операторы подготавливают систему УРТС–2 к выборке из сигнала телеметрии заданных каналов, по которым с борта космического аппарата приходят данные с датчиков. Часть этих данных можно вывести на графические регистраторы. С ними будет работать группа ручной дешифровки.
В магнитофоны УРТС–2 и приёмной «Авроры» заправлены магнитные ленты, телеметрия и УКВ готовы записывать всю принятую информацию. СТИ готова отправлять данные телеметрии на ЭВМ и в системы спутниковой связи. Во 2-й лаборатории оператор готов вручную, с пульта управлять антеннами «Авроры». В 19-й лаборатории СЕВ (система единого времени)
«Кипарис» прогрета и раздаёт метки времени. Капитан привёл судно в заданную точку, встал на заданный курс, дал ход. «Ромашка» и «Аврора» смотрят на горизонт, «Жемчуг» — на спутник.
БВН-ы (блоки визуального наблюдения) и магнитофоны включены. Бумага в графопостроителях пошла. В пункте управления начальник экспедиции принимает доклады. Всё готово. Ждём сигнала.
Есть сигнал! Вот он: на БВН-ах запрыгали столбики. Каждый — это сигнал датчика на борту космического аппарата. На бумаге регистраторов пошли чертиться линии: тангаж, рысканье, вращение не должны вылезать за допустимые границы, пуск и остановка тормозного двигателя должны произойти вовремя.
Чуть слышен гул сверху. Это работает привод «Ромашки». Авроровские антенны не слышно, их серводвигатели подвывают там, на палубе. На палубах пусто — когда спутниковая связь работает на излучение наверху находиться не стоит. По громкой раздаются отрывистые доклады и команды.
Группа ручной дешифровки сообщает: «тангаж — в норме!», «рыскание, вращение — в норме!», «двигатель включился!», через 3 минуты — «двигатель выключился!»…
Столбики на БВН-ах упали, «Союз» ушёл за горизонт. Там спускаемый аппарат отстрелит бытовой и приборноагрегатный отсеки, в огне плазмы войдёт в атмосферу и через 30–40 минут космонавты будут на земле.
ЦУП всё принял, передавать запись с магнитофонов не потребовалось. «Спасибо за работу. Отбой!»
Весь сеанс длился примерно 9 минут.
За всю трудовую историю НИС «Космонавт Георгий Добровольский» не было ни одного случая, когда по вине работавших на нём людей был бы сорван сеанс связи, не принята информация.
Первые годы в портах захода иностранцев на судно не пускали. Нельзя.
«Мы — гражданские, но всё тут секретное и враг не пройдёт». Хотя, помнится, в первом рейсе в порту Пуэнт-Нуар, Конго, каким-то аборигенам в офицерской форме показывали ЭВМ «Минск–32».
Со временем, с приходом «перестройки» и «гласности» порядки смягчились и в 1988-м в рыбацком порту Блафф, Новая Зеландия, на борт «Добровольского» поднималась группа телевизионщиков из соседнего городка. Их водили по судну, показывали УРТС–2 в лаборатории № 8, демонстрировали, как управляется «Ромашка» с пульта в лаборатории 6а. А начальник экспедиции Сергей Серпиков рассказывал им по-английски о задачах судна. Тот эпизод интересен тем, что за несколько дней перед этим «Добровольского» не пустили в порт столицы Новой Зеландии Веллингтон. Мол, судно — шпионское и сможет тут перехватывать правительственную связь.
Ну, а в первые годы было строго. Внешний вид аппаратуры, конечно, никаких секретов не содержит. Но вот частоты, каналы и методы приёма и передачи данных — это информация не для посторонних. Лаборатории, имевшие дело с приёмом и передачей, например № 2, № 6 и № 24, считались секретными. Вход туда был закрыт для всех, кто в них не работает. В этих лабораториях на переборках, на пожарных щитах, кроме обычных пожарных инструментов висела увесистая кувалда. Блоки аппаратуры, из которых при желании можно было извлечь секретную информацию, были помечены специальным значком — красным треугольником, вроде знака аварийной остановки, который мы возим в багажнике. Зачем?
А вот зачем.
На судах Службы кроме обычных тревог, вроде пожарной и шлюпочной, существовала т. н. «Тревога № 1» — на случай захвата судна недоброжелателями. По этой тревоге экипаж и экспедиция должны были занять свои места по заведованию, а лаборатории — закрыты изнутри. Далее — либо «отбой», либо нечто худшее, если враг пробился. Тогда по громкой звучит команда «Приготовиться к выполнению команды Орёл!». По этой команде помеченные треугольником блоки должны быть выдвинуты из стоек. Если ситуация ещё хуже — звучит «Команда Орёл!». По ней требуется снять со щита кувалду и разбить вдребезги начинку секретных блоков.
В течение рейса такую тревогу, только учебную, могли объявить пару раз: «Внимание! Учебная тревога № 1!». И так далее…
Рассказывали, где-то однажды во время такой тревоги по громкой прозвучало: «Команда Орёл…», пауза, «…учебная!».
Поздно! За время паузы блок оказался уничтожен. Байка?
Моё знакомство с заграницей началось с посещения припортовых магазинов, когда в первом рейсе «Добровольский» зашёл в Лас Пальмас. Начальник отдела Владимир Михайлович Котов взял в свою группу новичков и повёл нас в увольнение на берег. Через пару шагов от выхода с причала завёл он нас в какую-то дыру и там мы наблюдали сцену встречи старых знакомых: хозяина магазинчика и нашего начальника. Приветствия, похлопывания по плечу, «Привет, Владимир!», «Здорово! Чем торгуешь? Почём?».
Русские моряки — постоянные покупатели в Пальмасе, особенно рыбаки. Поэтому продавцы сносно изъясняются по-русски. И вывески магазинов пишут не только по– испански, но и по-русски. Вот вывеска на магазине — что-то по-испански, что-то по-румынски. И по-русски — «Космос», это значит, для нас. Мы привлекательны для местных продавцов, т. к. у нас есть деньги. Моих 40 валютных рублей в месяц — это немало, 60 долларов США.
Потом их было много всяких магазинов — от многоэтажных супермаркетов Лас-Пальмаса с кондиционированным воздухом и ненавязчиво льющимся в нём мягким голосом Хулио Иглесиаса, до Малай-базара, втиснутого между двух домов в Сингапуре, от Центрального рынка Порт-Луи, пропахшего фруктами и индийскими благовониями, до магазинов Антверпена, готовых доставить купленный со скидкой товар прямо к трапу судна в день отхода.
«Школа» — так называли товары, приобретённые в портах захода для того, чтобы привезти их домой и там сдать в комиссионные магазины. Собираясь в рейс, каждый должен был знать и, разумеется, знал две важных вещи: таможенные нормы ввоза и текущий курс рубля. Когда желание привезти чего-то не согласовывалось с нормой ввоза, приходилось просить друзей задекларировать кое-что на них, изворачиваться.
Конечно, в комиссионки сдавали не всё. Хотелось и самому одеться получше, в джинсы, в футболку с красивым рисунком… Нужно и семье, родственникам привезти что-нибудь — одежду, подарки. Дома, в Союзе такого выбора просто не было.
В каждом порту есть что-то, чего нет в другом. Каким-то образом народ узнавал, какой порт будет последним в рейсе, и соответственно планировал свои покупки. Покупали и везли всё: магнитолы, кассетные деки и зонты из Сингапура, ковры и дублёнки из Антверпена, мохер, кассеты, жвачку и «недельки» из Пальмаса.
К рейсу 1981 года некоторые товарищи, поднакопив денег и зная, что будет заход в Антверпен, получили «добро» на покупку подержанных автомобилей. Погрузка авто на «Добровольский» стала для нас, кто на судне, и жителей Антверпена, гулявших по набережной в ту субботу, бесплатным цирковым представлением. Краном машину на борт не поднять, т. к. на баке нет места. Значит, надо заезжать своим ходом и ставить под «Ромашку». Срезали релинги, из досок сколотили мостки. Дождались отлива (уровень воды в Шельде чувствителен к Луне) и когда палуба почти сравнялась с причалом, перекинули мостки. Леонид Селивёрстович Разников, старпом экспедиции, сел за руль первой машины, завёл, дал газ, без остановки въехал на мостки, лихо развернулся под «Ромашкой» и встал. Публика, и та, и эта, разразилась аплодисментами. И так — пока все машины не встали на палубу.
На следующий день жители Антверпена, прощаясь, махали нам с берега рукой, а из-под капотов автомобилей торчали зады моряков. В Северном море ожидался шторм.
С тех пор, как я последний раз сошёл с «Добровольского» на берег, и больше уже его не видел, прошло много, тридцать с лишним лет. В 81-м, осенью, я подал заявление об увольнении из Службы и вернулся туда, откуда уходил.
Почему? И не жалею ли?
Три рейса — это немного. Но мне уже было за тридцать. За спиной — армия, заочный институт и работа в НИИ в качестве инженера-разработчика с хорошей перспективой. Уже женат, растёт сын.
Во многом, пожалуй, моя линия жизни уже определилась. И то, что я пришёл в Службу, было порывом. Может быть, сыграло роль то, что мой отец когда-то, в войну, был моряком, да и сам я любил читать книги о море, о кораблях. В общем, это произошло стихийно, я уже писал тут об этом.
Работа в Службе, на научно-исследовательском, «морском космическом» судне позволила мне увидеть и почувствовать много нового, недоступного ранее. Я приобщился к делу, о котором живущие на берегу даже не имели представления. Я смог приложить свой уже имевшийся опыт на новом для себя месте и в необычных условиях. Я приобрёл новые знания о том, как функционируют разнообразные и сложные электронные и вычислительные системы на судне.
Я приобрёл на «Добровольском» новый опыт. Опыт совместной работы и общения с людьми в тесном, замкнутом пространстве корабля, вдали от семьи и родных, от того, к чему привык за свою сухопутную жизнь. Будучи человеком малообщительным, там, на судне, в рейсах, я научился. как мне кажется, находить общий язык с окружающими, приобрёл друзей.
Однажды я решил, что поработал на судне достаточно, что работа на нём стала рутинной, ничего ценного, полезного для неё я, как технический специалист, больше не принесу и сам ничего нового не получу.
И я ушёл.
Вернулся на старое место, но двигался уже увереннее. Не по должностям и званиям, но в приобретении дальнейшего опыта. В 90-х, когда разруха довела сильный НИИ до ручки, я оказался на работе в совместном предприятии. Затем — в компании, проводившей электронные лотереи, организовывал ВЦ. Поработал с иностранцами, разрабатывая программное обеспечение… Да и сейчас пока ещё при деле и, как мне кажется, приношу пользу компании, на которую работаю.
Уйти-то из Службы ушёл. Ногами.
Но, как оказалось, душой от «Добровольского» мне не уйти. Много лет, все эти тридцать с лишним, в снах я снова на нём. Вот мы проходим какие-то берега. Плещется у борта волна. Огромные звёзды в небе. А вот яркое солнце прямо над головой и тень прячется у тебя под ногами. Сейчас проснусь, открою иллюминатор, а там — рыбки летучие разбегаются…
Уходить трудно. И некоторые возвращаются. Как однажды вернулся на «Добровольский» Виктор Бакин, который видел зелёный луч.
Слова, вынесенные в заголовок, принадлежат второму космонавту Земли Герману Титову. Он произнёс их, впервые поднявшись на борт научно-исследовательского судна (НИС).
11 сентября 2010 г. Герману Степановичу исполнилось бы 75 лет, а 20 сентября минуло 10 лет, как его не стало. Так распорядилась судьба: одновременно отмечать итоги жизненного пути и память о нём. Мой рассказ посвящён роли и значимости Г. С. Титова в создании плавучих измерительных пунктов и командно-измерительных пунктов (ПИП и ПКИП), кораблей измерительных комплексов (КИК) уникального морского космического флота (МКФ), внёсшего большой вклад в достижения СССР в начале Космической эры (1959–1991 гг.).
В 1967 году, будучи инструктором-космонавтом второго отряда космонавтов, Герман Степанович получил специальность лётчика-испытателя 3-го класса в ГК НИИ ВВС. Он готовился летать не только на всех видах истребителях, но и по программе воздушно-космического самолёта «Спираль». 21 марта 1969 года он был назначен начальником IV отдела (программа «Спираль»), однако после гибели Ю. А. Гагарина полёты для него прекратились — и он ушёл из проекта. Позднее он говорил: «Мне никто не запрещал и никто не разрешал летать».
В июне 1970 года Титов поступил в Военную академию Генерального штаба Вооружённых сил СССР и окончил её в августе 1972 года. Когда он подал рапорт на разрешение поступить в академию, главком П. С. Кутахов активно содействовал удовлетворению его просьбы. Как вспоминал Герман Степанович, «позже он признался, что его вызывали в ЦК и попросили принять все возможные меры, чтобы не допускать меня к полётам».
Начальник ГУКОСа А. Г. Карась предложил Титову должность заместителя начальника Центра командно-измерительных комплексов искусственных спутников Земли и космических объектов (КО) по управлению КО и КА военного назначения № 153 (153-й ЦКИК ИСЗ и КО). Нужно было приобретать хорошие знания наземных, морских и самолётных комплексов, реально обеспечивающих надёжное управление объектами. Имея за плечами две академии, Герман Степанович приступил к изучению организации наземного командно-измерительного комплекса (НКИК) и наземных измерительных пунктов (НИП).
1 июня 1973 года Г. С. Титова назначили заместителем начальника ГУКОС МО по НИР и ОКР. Все текущие разработки, испытания техники, перспективные работы во многом зависели от его организаторских способностей и умения эффективно использовать накопленные знания. Он участвовал в инспекторских проверках подразделений и частей, подчинённых ГУКОСу, способствовал оптимальной организации управления наземными средствами обеспечения космических полётов. Творчески участвуя в деятельности госкомиссий по испытаниям, активно влиял на отношения между Минобороны и предприятиями-разработчиками, поставщиками космической техники.
В 1973 году Герман Степанович воспользовался предложением Фиделя Кастро советским космонавтам: в любое время прилетать для отдыха на остров Свободы. В посольстве СССР в Гаване ему сказали, что в порту стоит НИС «Космонавт Владимир Комаров» (КВК), которое с 1967 года, заходит сюда для обеспечения советской космической программы. Он нашёл время познакомиться с судном.
Г. С. Титов знал, что именно КВК убедительно доказал возможность использования НИСов, оборудованных техническими средствами передачи и приёма информации через спутники связи, для управления полётами космических кораблей на витках, невидимых с территории СССР. Таких «глухих» витков в сутках было шесть.
К 1973 г. в состав Службы космических исследований Отдела морских экспедиционных работ Академии наук СССР (СКИ ОМЭР АН СССР) входили семь ПИПов — НИСы «Боровичи», «Кегостров», «Моржовец», «Невель», «Бежица», «Долинск», «Ристна» и три ПКИПа НИСы «Космонавт Владимир Комаров» (КВК), «Академик Сергей Королёв» (АСК), «Космонавт Юрий Гагарин» (КЮГ). Под легендой этой Службы 9-й отдельный плавучий измерительный комплекс (9-й ОПИК) Министерства обороны СССР использовал ПИПы и ПКИПы в Мировом океане во времена «холодной войны».
В порту Германа Степановича встречали начальник экспедиции Владимир Геннадьевич Никифоров и капитан судна Вениамин Александрович Кононов. Это был девятый рейс судна, вышедшего из Феодосии 6 марта 1973 г. Задачами рейса было обеспечение полётов орбитальной пилотируемой станции (ОПС) «Алмаз», созданной в ЦКБМ В. Н. Челомея, и долговременной орбитальной станции (ДОС) «Салют» разработки ЦКБЭМ В. П. Мишина. Оба запуска оказались неудачными. У «Алмаза» произошло падение давления в гермоблоке и отказ телеметрии, отмечалось изменение параметров орбиты по неизвестным причинам. У «Салюта» из-за ошибки управленцев за первый виток был израсходован весь запас топлива в системе ориентации, ТАСС объявил его «Космосом–557». НИС оказалось без работы и ожидало в Гаване указаний по дальнейшим задачам на рейс.
Космонавт–2 признался, что хотел познакомиться с плавучим командно-измерительным пунктом, носящим имя его друга и коллеги, так как «произвести стыковку с НИСом» ранее не представлялось возможным.
«Ныне программа полётов орбитальных станций — основное направление в пилотируемой космонавтике, — говорил он. — Она имеет большое значение в укреплении обороноспособности страны и всего лагеря социализма. Это направление будет развиваться и далее. «Комаров» имеет опыт работы по «Союзам» и «Салюту», и мне необходимо увидеть существующие ПИПы, ПКИПы и людей, которые обслуживают океанские опоры космических мостов».
Осмотрев лаборатории, антенны под радиопрозрачными укрытиями («шарами»), ходовую рубку, главную машину, электростанцию, жилые и бытовые помещения, Герман Степанович поделился первыми впечатлениями и отметил, что НИС ему понравилось, признался, что впервые увидел командно-измерительный пункт в судовой компоновке.
Ещё работая в Академии Генштаба над дипломной работой об использовании космических средств во время военных действий, он заинтересовался ПИПами как средствами, имеющими потенциальные возможности для применения на этапе испытаний военных космических систем. Во время поездки в Ленинград, в январе 1971 г., обком партии организовал Титову посещение НИС «Боровичи». В 1968 году СМИ сообщили широкой общественности о НИС «Боровичи», обеспечившем поиск и нахождение в Индийском океане спускаемого аппарата советского лунника «Зонд–5».
Комаровцам, членам экспедиции и экипажа, собравшимся на баке судна, Герман Степанович рассказывал, как в обкоме ему сообщили, что в ленинградском порту стоит у причала знаменитый спаситель черепах (первых живых существ планеты, облетевших Луну и благополучно вернувшихся на Землю).
«По прибытии на судно, — продолжал Герман Степанович, — нас встретили дежурный по экспедиции И. Д. Гусев и вахтенный помощник капитана. Руководства судна в это время на борту не было. Я попросил, по возможности, показать судно. Судно нам показали, а вот самое главное, открыть для осмотра лаборатории экспедиции без разрешения начальника экспедиции было нельзя. Но моё желание увидеть лаборатории было настолько заметно, что дежурный по экспедиции вскрыл-таки опечатанный шкафчик и взял ключи от лабораторий. Гусев очень доходчиво и убедительно рассказал о работе судового телеметрического комплекса. В конце его рассказа в лабораторию телеметрии тихо вошёл руководитель из экспедиции и почти шёпотом, чтобы не мешать Гусеву закончить свой рассказ, представился: «Зам. начальника экспедиции Кизьяков Владислав Семёнович… на судне идёт подготовка к очередному рейсу, выход назначен на 27 августа.» Затем Кизьяков строго посмотрел в сторону Гусева, на связку ключей в его руке и уже был готов произнести что-то сурово. Мне стало понятно, нарушены правила режима и за вскрытие лаборатории кого-то могут наказать. Пришлось смягчить обстановку. Сказал: времени у меня мало, вот и попросил изыскать мне возможность посмотреть хоть что-то. Ваш дежурный очень понятно рассказал мне об экспедиционной технике, её обслуживают знающие дело специалисты. На это Кизьяков В. С. ответил: «За правильно принятое решение и высокую оценку знаний техники, полученную от второго космонавта Земли, Игорю Дмитриевичу Гусеву объявляю благодарность».
Далее экскурсию по лабораториям экспедиции проводил сам Кизьяков. Вскоре на борт прибыл капитан судна Николай Андреевич Бурковский, он пригласил Г. С. Титова в свою каюту и рассказал историю поиска «Зонда–5» в Индийском океане.
«Рассказ очевидца, непосредственного участника, всегда интересен, — продолжал свой рассказ на борту «КВК» Герман Степанович, — прощаясь с руководством «Боровичей» высказал своё пожелание, что возможно ещё удастся поработать вместе. Но уже тогда было предчувствие, что в космос я уже не полечу».
Так оно и получилось. В Гавану на «КВК» Герман Степанович прибыл уже в качестве заместителя начальника ГУ-КОС. В те годы успеха в космосе у нас было мало: ракета-носитель С. П. Королёва Н–1 так и не научилась взлетать, ДОСы после гибели экипажа «Союза–11» в 1971 году либо не выходили на орбиту по вине носителей, либо отказывались работать на орбите.
Говоря о запусках в космос, Герман Степанович отметил: «Каждый удачный запуск должен использоваться с максимальной эффективностью, а значит, управление полётами должно быть надёжным». Он точно подметил слабые места «КВК», когда комплекс спутниковой связи судна «Горизонт КВ» способен обеспечить связь с ЦУПом лишь после переключения на него основного измерительного комплекса «Кретон» через одну и ту же приёмо-передающую антенну. В результате этого ЦУП всякий раз стоит перед дилеммой: выдавать на борт управляющие команды и программы, либо вести переговоры с космонавтами. Во время сеанса связи судна с космическим кораблём необходима спутниковая связь с ЦУПом в реальном времени! И ещё, спутниковую связь мы имеем только в Северном полушарии Земли, а необходимо иметь её и в Южном» — заключил Г. С. Титов.
Начальник экспедиции НИС «КВК» В. Г. Никифоров ответил, что на новых крупных судах морского комплекса такой недостаток отсутствует. Только вот в Южном полушарии они не могут пользоваться спутниковой связью, поскольку у них не установлена аппаратура для работы по связным спутникам на стационарных орбитах.
Кто-то из комаровцев задал гостю вопрос: «А во Время Вашего полёта были сеансы речевой связи с судами?»
«Нет, ответил Г. С. Титов, — в полётном задании сеансов связи с судами не было. Связь по «Заре» была только над территорией СССР. Всё остальное время, в каждые полчаса полёта, я должен был вызывать радиоцентр по КВ-связи и сообщать о своём состоянии. На «Востоке–2» была впервые установлена КВ-система связи «Сигнал–3», через канал которой передавалось 15 параметров, в том числе пульс, температура тела, ритм дыхания и давление в скафандре».
Впервые руководитель высокого уровня так верно и грамотно назвал недостатки, которые мы обсуждали в экспедициях. Герман Степанович подчеркнул, что, несмотря на эти недостатки морской комплекс успешно решает поставленные задачи.
Контроль полёта «Востока–2» в Тихом океане обеспечили экспедиционные океанографические суда (ЭОСы) — корабли ТОГЭ–4 (командир соединения — Ю. И. Максюта):
«Сибирь» (командир — В. А. Седов); «Сахалин» (командир — В. В. Зонов); «Спасск» (прежде именовавшийся «Су-чан», командир П. Е. Васильков). В случае вынужденного приводнения в океане эти корабли должны были обеспечить поиск и спасение космонавта.
В Атлантическом океане вдоль трассы посадочного витка в Гвинейском заливе находились три ПИПа:
т/х «Долинск» (нач. экспедиции Соснин И. А., капитан судна В. И. Дмитриев);
т/х «Краснодар» (нач. экспедиции Р. Е. Болдырев, капитан судна А. А. Рослов).
т/х «Ильичёвск» контролировал посадку «Востока 2» в Средиземном море (нач. экспедиции В. И. Седов, капитан судна П. Т. Томаровщенко).
«Долинск» первым принимал информацию о включении тормозной двигательной установки, «Краснодар» отслеживал работу ТДУ до момента окончания, «Ильичёвск» констатировал разделение спускаемого аппарата (СА) и приборного отсека (ПО). Переданные судами в ЦУП (тогда он находился в НИИ–4, в подмосковном Болшево) данные подтвердили точность работы ТДУ по штатной программе. Руководитель оперативной группы анализа телеметрической информации В. В. Быструшкин доложил Госкомиссии полученные значения, отметив отклонение по времени параметров разделения СА и ПО.
Из воспоминаний члена оперативной группы В. Д. Благова: «Когда поступила информация с плавучих пунктов, мы убедились — спуск «Востока–2» идёт по программе, полёт завершится успешно. После 02.00 часов мы запрашивали суда о возможной информации с объекта, но информации не было. Как потом оказалось, космонавт вышел на связь на 35 минут позднее в результате первого в истории космических полётов сна на орбите, на «Востоке–2» будильника не было. В результате этого случая появился анекдот: армянское радио спрашивают, почему космонавт–2 проспал сеанс связи. Ответ — забыли поставить будильник Ереванского часового завода.
Следующим вопросом от комаровцев был такой: «Почему американцы сообщают о предстоящем запуске орбитальной станции Skylab и о трёх экспедициях к ней заранее, называют фамилии астронавтов, а наши СМИ о предстоящих запусков «Салютов» и «Союзов» молчат?»
Герман Степанович ответил, что до настоящего времени партия и правительство считают, что космические программы СССР не должны быть известны Западу. Это как лакмусовая бумажка для раскрытия тайн нашей страны. Однако в ближайшем будущем открытой информации о космических делах будет больше, это вытекает из ведущихся переговоров с NASA о совместном полёте «Союза» и «Аполлона».
Последовали новые вопросы: мог ли Г. С. Титов быть первым? Есть ли у нас экипажи для облёта Луны?
На первый он ответил так: «Каждому из космонавтов достался свой успех, а вместе мы делали общее дело. Как чувствовал себя, когда услышал решение Государственной комиссии? Плохо… Теперь это в прошлом».
На следующий вопрос пояснил: «Экипажи для облёта Луны есть только на бумаге. Алексей Леонов пытается что-то предпринять. Вам результаты облёта Луны живыми существами Земли известны — наши среднеазиатские черепахи были первыми облетевшими Луну и перенесли этот полёт хорошо. Вот и делайте выводы…»
В июне 1974 г. Г. С. Титов заслушал начальника 4-го отдела 3-го управления ГУКОС В. И. Спирина, председателя Государственной комиссии по защите технического проекта 1929 «Селена-М» — ПИПа, разработанного ленинградским ЦКБ «Балтсудопроект». Титов утвердил акт приёмки проекта и поддержал предложение отдела и начальника 3-го управления М. Ф. Кузнецова: сформировать военное представительство при Судостроительном заводе имени А. А. Жданова для осуществления военного контроля переоборудования судов, поручив наблюдение за созданием проектно-конструкторской документации в ЦКБ. Герман Степанович поддержал инициативу присвоения этим судам имён космонавтов, погибших на «Союзе–11», и космонавта П. И. Беляева.
В июле 1975 года, Г. С. Титов посетил ЦКБ «Балтсудопроект». В 1968 году это конструкторское бюро разработало технический проект флагмана космического флота ПКИ-Па «Космонавт Юрий Гагарин». В июле 1975 г. «КЮГ» ушёл в первый рейс. Теперь конструкторам предстояло работать над проектами новых судов, также носящими имена космонавтов.
В ЦКБ Германа Степановича тепло встретили. Вестибюль бывшего Елизаветинского собрания офицеров (канал Грибоедова, 90) был заполнен сотрудниками. Широкая мраморная лестница сохраняла былое великолепие. Лёгкие фанерные перегородки, преобразующие залы и вестибюль собрания в советское учреждение, не могли скрыть искусную лепку и росписи. На стене первой площадки висела большая фотокартина — НИС «Космонавт Юрий Гагарин». Аура торжественности и величия предстоящего события создавалась без вмешательства организующей и направляющей роли руководства, было много цветов.
Г. С. Титов вошёл в вестибюль, предъявив удостоверение личности охране. Он был в тёмно-синем хорошо сидящем костюме. Быстро оценив обстановку, улыбнулся так, что все поняли: пришёл человек, желающий делить все перипетии создания новых заказов, так значимых для всех. Когда аплодисменты пошли на убыль, Герман Степанович поприветствовал встречающих и поблагодарил за радушную встречу.
Космонавт–2 поднялся по лестнице в сопровождении руководства ЦКБ. Он принял цветы, преподнесённые ему под бурные аплодисменты зала, положил их на небольшой выступ под фотокартиной флагмана космического флота, повернулся к встречающим, низко поклонился и сказал: «Большое спасибо вам за такой памятник Юре. Я уверен, вы создадите и проекты памятников Волкову, Беляеву, Добровольскому и Пацаеву. Эту встречу я воспринимаю так, будто они снова полетят на орбиту. Давайте, продолжим их полёт».
Предварительно ознакомленный с проектом «Селена-М», заместитель начальника генерального заказчика, Г. С. Титов задал целый ряд вопросов по существу, на которые даже главный конструктор проекта Борис Павлович Ардашев не мог с ходу ответить. Титов записал вопросы в блокнот и по возвращении в Москву дал указание начальнику морского отдела В. И. Спирину решить их.
Присутствовавшие на собрании, делясь своими впечатлениями о встрече, отмечали простоту и тактичность космонавта–2 в общении, быстроту понимания сути обсуждаемых проблем. Женщины-конструкторы были покорены его обаянием. Мне казалось, что сухопутному военачальнику непросто понять специфику работ в морских условиях, но Титов справился с этим блестяще.
За 14 лет работы по созданию судов и кораблей в сотрудничестве с Г. С. Титовым я не помню, чтобы он не нашёл оптимального решения как в области создания наших заказов, так и в реальных лабиринтах человеческих отношений. В каждый его приезд в Ленинград проводились совещания с анализом хода работ, торжественные встречи с коллективами предприятий и руководством. Создавалась атмосфера единства в понимании значимости выполняемых работ. Выступая, Титов находил главное в любом деле, чётко и понятно формулировал суть и подсказывал, какой результат будет желательным.
В начале 1975 г. генерал-майора авиации Г. С. Титова назначили председателем Госкомиссии по приёмке эскизного проекта 1914 «Зодиак». 15 сентября состоялась защита проекта, а через три дня в Октябрьском зале — торжественное собрание и концерт по случаю пятидесятилетия ЦКБ «Балтсудопроект». От имени заказчика Г. С. Титов поблагодарил разработчиков, упомянув созданные по их проектам четыре ПИПа и ПКИП «Космонавт Юрий Гагарин». Отметил качественную и слаженную работу по проекту «Селена-М» и новаторский подход к разработке эскизного проекта 1914 «Зодиак».
Во время банкета в ресторане гостиницы «Октябрьская» около космонавта–2 всё время появлялись желающие получить автограф или сказать несколько слов уважения и благодарности за его подвиг. Некоторым хотелось и по рюмочке с космонавтом пригубить. Герман Степанович никому не отказывал и поступал аккуратно. Когда просили расписаться на паспорте или банкноте, он вежливо предлагал подыскать что-нибудь другое.
Ему предложили прочитать что-нибудь из его поэтических запасов. Он встал, поднял руку. В банкетном зале наступила космическая тишина. Герман Степанович сосредоточился и сразу преобразился в мужчину, дарящего цветы любимой женщине:
Зал взорвался аплодисментами. Герман Степанович застыл на вдохе: овации мгновенно оборвались — и снова наступила ждущая тишина. Объяснение присутствующим было честным и трогательным. И когда прозвучали слова: «Ах обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!», зал бурно принял «Признание» как искренность и мастерство.
В конце 1976 г. Титов был назначен председателем Государственной комиссии по приёмке четырёх НИСов: «Космонавт Владислав Волков» (КВВ), «Космонавт Павел Беляев» (КПБ), «Космонавт Георгий Добровольский» (КГД), «Космонавт Виктор Пацаев» (КВП) и председателем Госкомиссии по приёмке технического проекта 1914 «Зодиак» кораблей измерительного комплекса для испытаний МБР с разделяющимися ГЧ и обеспечения работ с КО.
Герман Степанович неоднократно ездил в Ленинград, часто бывал в ЦКБ, в цехах и клубах завода, на базах отдыха и пионерских лагерях, посещал театры и музеи, бывал у своих сослуживцев по аэродрому в поселке Сиверская. Выступая перед аудиторией или беседуя на рабочем месте, он всегда находил слова, способные убедить слушателя, что все успехи, которых достигла наша страна в космосе, стали возможны благодаря рукам, уму и сердцам трудящихся. Тем, кто добросовестно и творчески подходит к делу, учит новое поколение хранить традиции, гордиться историей нашей страны, любить свой дом, город, Родину.
В один из приездов в Ленинград С. М. Мельник, заместитель директора завода имени А. А. Жданова, пригласил Г. С. Титова и скульптора М. К. Аникушина в Малый оперный театр посмотреть балет.
«Директор театра Кузнецов предоставил нам свою ложу, — рассказывал Сергей Матвеевич. — Спектакль понравился. По окончании его мы перешли в кабинет. Разговор шёл об исполнительском мастерстве. Герман Степанович посетовал на неумение петь: «В стихах я нахожу мотив и ритм, и тональность, а с песней не могу договориться».
Кузнецов, как профессиональный певец сразу предложил помощь. «Гори, гори, моя звезда…» — запел он приятным тенором. Герман Степанович стал подстраиваться. Через некоторое время дуэт начал получаться. Время летело быстро. Театр уже опустел. Певцам стало не хватать пространства, и они решили выйти на сцену. Аникушин слушал их в ложе и иногда аплодировал. Обоим нравилось слушать свои голоса. Акустика зала помогала Герману Степановичу уловить мелодию, почувствовать тональность, чтобы исполнение было созвучно. Он испытывал удовлетворение от того, что Кузнецов принимает его как соисполнителя.
«Такого дуэта — оперный певец и космонавт — мир ещё не видел, — отметил Михаил Константинович. — А ведь есть изюминка! Хороший барельеф в музей космонавтики».
Неожиданно эту феерию остановил появившийся на сцене пожарный. Он удивлённо посмотрел на поющих мужчин и сказал: «Третий час ночи. Театр закрыт! Прошу всех удалиться!» — «Я директор», — заявил Кузнецов. «Вы директор днём, а ночью я! Прошу удалиться!»
Было понятно, что спорить бесцельно и нужно покинуть театр. Настроение было хорошее. Герман Степанович пообещал в следующий раз разучить арию Мефистофеля. Распрощались с Кузнецовым и направились к машине.
Июньская ночь приняла нас в прохладные объятия. Слабый ветерок шевелил тёмные кудри деревьев в сквере. Редкие машины жужжали, как майские жуки. Наступающее утро выдавливало хилый сумрак белых ночей. Только у памятника Пушкину свет фонарей призывал войти под своды крон.
Аникушин сообщил: «В этом месяце исполняется 20 лет, как Александр Сергеевич занял это место. Почти 10 лет я искал форму и образ. Несколько десятков вариантов вылепил. А этот сотворил месяца за три, и 17 июня 1957 г. он был торжественно установлен. Александр Сергеевич открыл мне дорогу к вершинам искусства скульптора. Приглашаю вас поздравить его и меня с этим юбилеем.
Мы направились в сквер. У пьедестала стояли леса. Видимо накануне памятник чистили и мыли к юбилею, а леса не успели убрать для того чтобы что-то доделать.
«А почему бы нам не выпить по рюмочке за этот юбилей вместе с Александром Сергеевичем, да ещё в присутствии космонавта, а?» — предложил Аникушин.
Я принёс из машины «неприкосновенный запас». Поднялись на леса. Наполнил четыре стопки — и Герман Степанович сказал: «Александр Сергеевич поддерживает предложение! У меня тост готов!» Он поставил рюмку на кисть поэта:
После протокольной процедуры Аникушин ответил: «Теперь мой экспромт:
Со стороны Русского музея послышались звуки закрываемых автомобильных дверей. По дорожке к памятнику быстро шли два милиционера. Остановившись у лесов, один из них спросил: «Что вы там делаете и кто такие?» — «Знакомлю космонавта Титова с Александром Сергеевичем, — ответил Аникушин. — Прошло 20 лет, как Александр Сергеевич занял это место. Вот и решили тропу космическую проложить». — А кто Вы» — «Это создатель памятника — лауреат Ленинской премии академик Михаил Константинович Аникушин. Рядом с ним — заместитель директора завода имени Жданова, член парткома Сергей Матвеевич Мельник», — спокойно ответил Титов.
Наступила пауза. Только со стороны Невского проспекта доносился шум автотранспорта. Оба милиционера удивлённо рассматривали стоящих на лесах людей и не знали, что говорить. Один из них что-то шепнул коллеге и громко сказал: «Мы поздравляем вас с юбилеем. Такое торжество видим впервые. Всё равно как НЛО!Просим вас рюмку Александру Сергеевичу не оставлять. До свидания!» Они отошли в тень деревьев и оттуда молча, наблюдали, пока мы не уехали.
В машине продолжился разговор о создании памятника. Вспоминались натурщики и большое число проектов. Расставаясь, Аникушин обратился к Титову:
Титов продолжил:
Аникушин:
Титов:
Аникушин:
Так вспоминает эту июньскую встречу С. М. Мельник, участник многих встреч с Титовым во время его приездов по делам создания НИСов космического флота в Ленинград.
Однажды Титов попросил меня организовать поездку на рыбалку, чтобы можно было отдохнуть, лучше без руководящих лиц. Я предложил взять с собой мою супругу, поехать на базу отдыха Ленинградского адмиралтейского объединения (ЛАО) под Приморском, в посёлок Манола на полуострове Каперорт. Там в 1958 году Адмиралтейский завод испытывал судовую установку атомного ледокола «Ленин». Герман Степанович согласился и попросил заехать за ним в гостиницу «Советская».
База была любимым местом отдыха адмиралтейцев. Доехали не без приключений. На повороте Литейного моста на набережную я нарушил рядность — и меня остановил офицер ГАИ. Я вышел из машины, извинился и сказал, что нарушил правила из-за волнения, потому что везу Германа Степановича Титова, который очень спешит. Милиционер недоверчиво хмыкнул, обошёл машину, остановившись у правой задней двери, посмотрел, улыбнулся, качнул головой, как бы говоря: «Вот даёт!»
Вернувшись ко мне, заключил: «Улыбка его — точно, как на фото в его книге. Волос только меньше стало. Поезжайте!»
В машине Герман Степанович сказал: «Узнал меня и отпустил. Знаменитым и важным можно прощать. Мне эти прощения дорого обходились в годы после полёта в космос».
Для начальника базы наш приезд был полной неожиданностью. Иван Семёнович Тертычный, выслушал мою просьбу: не разглашать весть о приезде гостя и согласился организовать поездку на рыбалку на катере в район Берёзовых островов.
Рыбалка прошла удачно. Моя жена Тамара наловила окуней и мы попросили её сварить уху. Герман Степанович с интересом рассказывал о своих поездках в разные страны, о жизни космонавтов. Долго пытавшийся задать вопрос, Иван Семёнович, наконец его задал: почему Титов не полетел первым и как это переживает.
Тамара к этой теме отнеслась по-женски: «Ну что вы задаёте такие вопросы? Сколько лет уже прошло. Знаете же, что первым может быть только один!»
«Ничего. Я отвечу, — сказал Титов. — Нас шестеро готовилось к первому полёту. Из них выбрали двоих — Гагарина и меня. Но все шестеро надежду не теряли. В нашем деле случай может всё перевернуть. Мне и Юре судьба подарила вариант орёл — решка. Орёл выпал ему. Узнать и слышать об этом, признаюсь, было горько. Сознание сглаживала лишь мысль, что ожидание закончилось. И то, что полетел первым Юра, уже стало после сотворения мира и рождения Христа третьим всемирным событием…»
Он замолчал. Видно было, что принимает какое-то решение. Потом продолжил: «Случай в нашей профессии — значимый фактор. Я и вторым мог не быть. Расскажу вам. Времени прошло много, теперь генерал-майору можно рассказывать приключения старшего лейтенанта. А было вот что. Уже однозначно принято решение о моём полёте. Оставалось несколько дней до отлёта на полигон. Я и Андриан Николаев продолжали подготовку к полёту. Во время физподготовки играли в футбол. Неудачно ударил по мячу и оступился, почувствовав боль в голеностопном суставе. Приближался день медицинского осмотра перед вылетом на полигон, а нога не проходит. Молчу и массажирую, мажу мазями, а ничего не помогает. А вдруг там трещина и рентген это покажет? Тогда — прощай полёт, а может быть и служба в отряде. Королёв настоял на суточном полёте, и это новое, неизведанное.
Пошёл в рентген-кабинет, где мы проходили комиссию. Смотрю, врач-рентгенолог та же, не один раз нас просвечивала. Взглянул на её туфли, сравнительно прикинул, её размер ноги близок к размеру моей. Рассказал ей всю правду про свою кручину и попросил внимательно оценить мой снимок. Детально рассмотрев мой снимок, она заключила: серьёзных нарушений нет, но некоторые отклонения видны. Тогда с риском услышать отрицательный ответ, попросил врача сделать снимок её ноги. Врач, с пониманием, согласилась. Снимки сравнила, всё сходно. Её снимок удовлетворил комиссию. А снимок моей ноги мог бы другие события оставить миру. Наша история имеет много таких примеров».
Взяв половник у Тамары Ивановны, Герман Степанович снял пробу и сказал: «Давайте есть уху! Мы же для этого приехали в такое прекрасное место…»
Несомненным даром Германа Степановича было умение помогать своим авторитетом делу, за которое он отвечал. Помимо общего руководства НИР и ОКР, он был заместителем председателя Госкомиссии начальника ГУКОСа А. Г. Карася по лётно-конструкторским испытаниям кораблей 7К-С (7К-СК) «Союз-Т», а затем председателем госкомиссий по возвращаемому аппарату (ВА) комплекса «Алмаз», по испытаниям модели «Бурана» — «Бор», по испытаниям ракеты 11К77 «Зенит». За участие в создании этой ракеты ему была присвоена Ленинская премия.
И, несмотря на предельную занятость, он занимался нашими космическими судами и участвовал в государственных испытаниях ПИПов. В 1978 году, на «Космонавте Викторе Пацаеве» выходил в Балтийское море, участвуя в его ходовых испытаниях. Сам проверял работу УКВ-станции «Аврора» в режиме разговора с «Фотонами» — экипажем «Салюта–6» В. В. Ковалёнком и А. С. Иванченковым, а также с оператором станции «Аврора» на НИП–9 (Красное Село). «КВП» был четвёртым НИСом, построенным по проекту «Селена-М».
Подписывая акт приёмки НИС «КВП», Титов договорился с директором завода В. А. Емельяновым о дооснащении всех четырёх НИСов средствами космической связи, как только промышленность обеспечит их поставку. Герман Степанович постоянно контролировал ход создания и поставки станций космической связи. И в 1980 году все четыре судна проекта «Селена-М» были оснащены этими станциями и в последующих рейсах успешно обеспечили связь «Союзов», «Салютов» и орбитального комплекса «Мир».
Одновременно с началом воплощения проекта «Селена-М», 25 мая 1977 года на стапеле Балтийского завода был торжественно заложен корабль измерительного комплекса (КИК) «Маршал Неделин» (проект 1914, «Зодиак»). Но вскоре строительство его было приостановлено в связи с приоритетом постройки другого судна для нужд ВМФ. В интересах ПРО, а также для решения задач контроля космического пространства, было срочно заказано строительство корабля по проекту 1941 «Титан» с атомной силовой установкой. Такой корабль в СССР мог построить только Балтийский завод.
Постройка корабля проекта 1914 тормозилась в связи с поставкой новейших электронных комплексов. Все попытки ускорить решение проблем поставки комплексов оказались безрезультатными. В постановлении правительства о создании КИКа проекта «Зодиак» радиолокационный комплекс «Атолл» не был включён. Прибытие в Ленинград начальника ГУКОСа А. Г. Корася вопроса по продолжению строительства корабля проекта «Зодиак» не решило.
Для определения места строительства этого корабля на Балтийский завод прибыла комиссия ЦК КПСС.В её состав были включены представители ВМФ и Г. С. Титов. На итоговом совещании начальник Главного управления кораблестроения (ГУК) ВМФ адмирал Р. Д. Филанович предложил построить «Зодиак» на ЛАО. Такое решение отодвигало сроки сдачи корабля на целый год. На этом совещании я сделал попытку высказаться. Титов незаметно остановил меня и, не поворачивая головы в мою сторону, тихо сказал: «Приказываю молчать!»
Позже, когда можно было разговаривать, не нарушая хода совещания, он спокойным голосом сказал: «Решение уже принято на самом верху. Тебе же предстоит работать с военными представителями ВМФ. Нам нужны добрососедские отношения с ними на всех предприятиях судовой промышленности. Срок сдачи будет сдвинут правительством». Я понял, Герман Степанович был предусмотрителен и беспокоился за согласованную работу военных представительств ГУКОСа и ВМФ.
19 ноября 1977 года КИК «Маршал Неделин был заложен на стапеле ЛАО. В 1982 году Титова назначили заместителем председателя Госкомиссии по приёмке этого корабля. Он регулярно посещал ЛАО во время заводских испытаний, способствовал заключению договоров о поставках необходимого оборудования. Его авторитет и умение убедить в важности порученного поставщикам дела способствовали выходу в установленный срок КИК «Маршал Неделин» на Государственные испытания. Титов выходил в море для непосредственного участия в испытаниях корабля и его радиотехнических комплексов.
На предприятиях Министерства судовой промышленности (МСП) мы виделись в апреле 1987 года — во время защиты технического проекта 19510 «Адонис», универсального ПКИПа, названного именем академика А. Н. Пилюгина. Герман Степанович тот раз был назначен председателем Госкомиссии по приёмке проекта. Защита состоялась 12 мая 1987 года, закладка ПКИПа «Академик Николай Пилюгин» — 12 апреля 1988 года, спуск — летом 1991 года, когда Герман Степанович уже ушёл в запас.
Последняя наша встреча состоялась в 1993 году. В тот момент Герман Степанович был гражданским человеком и возглавлял совет Российского центра конверсии аэрокосмического комплекса. На короткое время он по своим делам прибыл в Санкт-Петербург, и я немедленно встретился с ним, чтобы обсудить с ним аспекты создания аэрокосмического центра на борту НИС «Космонавт Владимир Комаров», выведенного из состава Морского космического флота. Титов, выслушав мои планы, одобрил их и сказал:
«Замысел интересный и востребованный временем, однако, в России сейчас нужно заниматься экологией государственного устройства. Я занимаюсь конверсией, чтобы сохранить космическую отрасль. Помочь вам пока не знаю чем. Обещаю всё обдумать и проинформирую вас.»
Герман Степанович дал свою критическую оценку перехода к рыночной экономике. Его скептицизм преобладал во всех оценках. Касаясь космического флота, подчеркнул, что для нынешней России он непосилен. Хорошо, сказал с некоторым сожалением он, что американцев вовлекли в участие по программе ОК «Мир», одним нам её уже не потянуть, тем более без космического флота.
В настоящее время от уникального космического флота в России уцелело лишь два судна: НИС «Космонавт Виктор Пацаев» и КИК «Маршал Крылов».
В ходовых испытаниях НИС «КВП» Герман Степанович Титов принимал участие в Балтийском море. На акте приёмки судна в эксплуатацию стоит его утверждающая подпись. Хорошей памятью покорителям космоса, учёным, создателям НИСов и КИКов, морякам экспедиционных рейсов мог бы стать перевод судна под статус государственного музея на плаву. Музея о командно-измерительном комплексе, составной частью которого всегда был комический флот. Частью экспозиции музея мог бы быть и уголок, посвящённый деятельности неутомимого защитника проектов создания и укрепления могущества уникального космического флота, второго космонавта Земли, Германа Степановича Титова. Созданию опор космических мостов Титов отдал свои знания и годы жизни.
В России ещё нет открытого музея, рассказывающего о деятельности прежде разветвлённой по всему земному шару сети управления космическими полётами. Стоящий на балансе Федерального космического агентства НИС «Космонавт Виктор Пацаев», по договорённости с музеем Мирового океана в г. Калининграде, стоит у стенки причала рядом с другими отечественными историческими судами. На судне заботливыми руками руководителей музея Мирового океана организована выставка по космической тематике. Но статуса музея у судна нет. Радиотехнический телеметрический комплекс судна ещё используется Роскосмосом для сеансов связи с космонавтами «Союзов» и МКС с работой у причала. Судьба судна не определена и может повторить бесславный конец отправленных «на иголки» своих собратьев, морских «космонавтов» Волкова, Беляева, Добровольского. Очень бы хотелось, чтобы в нашей стране также бережно относились к историческим судам, как это уважительно к своей морской истории демонстрируют цивилизованные европейские и другие страны. Когда же «сжигать корабли» выйдет из моды?
Герман Степанович во многих Госкомиссиях прошёл через должности заместителя председателей. Нередко он оценивал эти свои должности словами С. П. Королёва, однажды произнесёнными на полигоне в присутствии своих главных заместителей: «Заместитель — это посох, палка, на которую хозяин опирается в дороге. Когда поздно возвращается домой, он палкой ощупывает дорогу. Когда на него нападает собака, он палкой отбивается от неё. А когда он приходит в гости, палку оставляет в передней…» В процессе своей созидательной деятельности Титов постоянно повышал свои знания, стремился мыслить на уровне королёвских главных, неся маршальскую ответственность за безопасность нашей страны, и был хорошим руководителем. В 1980 году он защитил кандидатскую диссертацию по теме «Исследование возможного характера действий в космосе и пути завоевания господства в космическом пространстве». Через восемь лет, генерал-полковник Титов Г. С. защитил и докторскую диссертацию в развитие своей кандидатской.
Герман Степанович — знаковая фигура в плеяде первооткрывателей космоса в интересах землян.
Закат
В 1989 г., отслужив Космосу более 20 лет, первыми из 11 судов Службы покинули строй четыре «Селены» — «Моржовец», «Кегостров», «Боровичи» и «Невель». В 1990 г. все они были проданы на слом и ушли в Аланг.
В 1991–94 годах оставшиеся суда СКИ ОМЭР выходили в свои последние экспедиционные рейсы. Их содержание становилось не по карману Службе. От безысходности гоняли их и в так называемые «коммерческие» рейсы — для перевозки грузов и пассажиров.
Так, «Космонавт Юрий Гагарин» и «Академик Сергей Королёв», уже под украинским флагом, вывозили советский военный персонал и их семьи с Кубы. «Космонавт Владимир Комаров», сменив порт приписки на Санкт — Петербург, возил лесоматериалы в Абу-Даби по программе «Продукция города в обмен на продовольствие». В 1992 году «Космонавт Павел Беляев» вместе с теплоходом «Профессор Хлюстин» участвовал в экспедиции «Колумб–92», возил делегацию в круиз по портам Европы. В 1992–93 годах «Космонавт Георгий Добровольский» трижды ходил в Роттердам за автомобилями.
В 1995 году Служба космических исследований была ликвидирована, а оставшиеся у неё четыре судна «Селена-М» были переданы в Российское космическое агентство («Роскосмос») и встали на прикол, не имея средств для содержания и эффективного использования. Причём, с двух судов — с «Волкова» и «Беляева» военные сняли всё спецоборудование. Пригодными для работы по назначению остались «Пацаев» и «Добровольский».
«Селены-М» у стенки Балтийского завода. Июнь 1995 года
Именно в это время, в 1994–95 годах, обозначился весьма многообещающий проект «Sea Launch» — «Морской старт», цель которого — регулярный запуск коммерческих спутников с платформы, размещённой на экваторе, в Тихом океане. Акционерами проекта стали Boeing Commercial Space Company (США), РКК «Энергия» (Россия), Aker ASA Group (Норвегия), КБ «Южное» и «Южный машиностроительный завод» (Украина).
Кроме плавучей платформы в роли пусковой площадки, в состав комплекса планировалось включить сборочнокомандное судно «Sea Launch Commander». Одновременно с постройкой и оснащением этого судна готовился для использования в проекте в качестве корабля измерительного комплекса и «Космонавт Георгий Добровольский», которому ставилась задача приёма телеметрии с запускаемых аппаратов на самых ответственных участках: разделения ступеней, отделения разгонного блока, выведения объекта на орбиту.
Подготовка «Добровольского» к работам по «Морскому старту» началась в 1998 году, финансировалась Россией и частично — даже американской стороной, отчего появилась надежда на подписание контракта с ведущим акционером — «Боингом».
Таким образом, в 1998 году на Канонерском заводе одновременно оснащались оборудованием два судна: «Sea Launch Commander» и «Космонавт Георгий Добровольский»
Возможно, это было авантюрой — попытаться подготовить «Добровольского» для участия в проекте, где уже прочную позицию занимал «Commander» — новое, с иголочки, судно.
Тем не менее, весной 1999 года в помещениях бывших 5-й и 27-й лабораторий была установлена и проверена приёмо-регистрирующая аппаратура — станция ПРА-МК, экспедиция получила паспорта моряка и «Добровольский» был готов к выходу в рейс.
Но… В последний момент американский партнёр неожиданно отказался от использования «Добровольского», отдав предпочтение собственным спутниковым ретрансляторам TDRS.
Вслед за неудачей с участием судна в «Морском старте» была предпринята попытка предложить его использование для сопровождения пусков с космодрома Куру во французской Гвиане. И эта попытка тоже оказалась безуспешной, стороны не сошлись в цене.
Таким образом, флот космической службы оказался совершенно не у дел. В 2000-м году «Волков» и «Беляев» на буксире перетащили в Калининград, прямиком на завод «Судо-ремонт-Балтика», где за две-три недели их разрезали на металл. В том же году «Космонавт Виктор Пацаев» своим ходом пришёл на калининградский судоремонтный завод «Янтарь» для ремонта, после чего встал в центре Калининграда у причала, предоставленного Музеем Мирового океана.
В 2003-м «Космонавт Георгий Добровольский» встал у причала г. Светлый, на подходе к Калининграду, без ремонта и обслуживания. В 2005-м с него сняли спецоборудование, а в декабре того же года в результате т. н. «аукциона» «Добровольский» был за 24,6 млн. руб. (~ 860 тыс. долл. США) продан компании Natalia Shipping Ltd (Сент-Китс и Невис, Антильские острова), сменил имя на «Cosmos» и, дойдя своим ходом до Индии, 3 марта 2006 года выбросился на берег Аланга для разделки на металл.
К «Пацаеву» судьба оказалась более благосклонной, чем к собратьям. На его борт ежедневно приходят десятки и сотни экскурсантов — посетителей Музея Мирового океана, жителей и гостей города. Среди них много детей. Судно привлекает к себе необычным внешним видом, «космическими» экспозициями внутри него и многочисленными экспонатами.
До сентября 2017 г. «Пацаев» трудился, как самый западный измерительный пункт на территории России. На нём работала немногочисленная группа сотрудников НПО-ИТ: экипаж поддерживал судно в работоспособном состоянии, а инженеры-специалисты каждый день работали на витках — принимали телеметрию с российского сегмента
Международной космической станции (МКС) и обеспечивали связь ЦУПа с космонавтами.
20 декабря 2013 года Морская коллегия при Правительстве РФ поручила Министерству культуры и Роскосмосу предпринять шаги по сохранению судна и приданию ему статуса объекта культурного наследия. Руководители НПО-ИТ, которому принадлежит судно, и Музея Мирового океана поддерживают это решение. Однако дело как всегда упирается в деньги и потому будущее НИС «Космонавт Виктор Пацаев» до сих пор (2019 г.) остаётся под вопросом.