1.0
— Светлячков! На выход! — крикнула надзирательница, открыв дверь камеры. И вздохнула, глядя на заключённого: — Господи, кому ж ты такой нужен? И кто ж за тебя волноваться-то может? Иди, горе луковое.
— Куда? — с детским интересом поинтересовался он.
— Пришли к тебе.
Внешность Светлячкова поражала. Ему явно не могло быть больше 30 лет, но выглядел почему-то, как старик: беззубый рот, неестественная худоба и нездоровый блеск в глазах.
Надзирательница проводила арестанта до следственного кабинета, где его ждали «общественники».
— Здравствуйте, ваша жена обратилась к нам… Вы плохо выглядите. Болеете?
— Немного… ВИЧ, гепатит. А туберкулёз — пролеченный, — как бы извиняясь, произнес заключённый и закашлялся.
— Ох и букет у вас! — посочувствовала женщина. — Откуда же такое на вас свалилось? Вы ведь ещё молодой совсем.
— Наркоманил. Но потом бросил, взял себя в руки. Не верите? Сразу не получилось, потому перешёл с наркотиков на алкоголь. И вот, попался из-за ерунды. Если бы не это, и пить бы бросил.
— Тут-то точно бросите.
— Ага. Как думаете, вылечусь? А то тюремный доктор мне сказал, что долго не протяну, и потому лекарства на меня не стоит тратить…
— Врёт ваш доктор. Пугает. Это чтобы вы занялись своим здоровьем, наконец.
— Я так и подумал.
— А лекарств мы достанем. Жена вон какая у вас! Как переживает! Звонит нам каждый день. Просила передать, что любит и будет ждать сколько нужно.
— Скажите ей, что и я люблю!
— Передадим. Мы сейчас с врачами поговорим, чтобы вас хорошо лечили. Но вы же понимаете: если у вас самого настроя на выздоровление не будет — это всё бесполезно.
— Будет-будет! Спасибо вам!
В кабинете повисла тишина. Нарушила её надзирательница.
— Всё? Забираю?
Она вывела заключённого в коридор и вернулась:
— Я очень извиняюсь. Но то, что вы ему говорили, это правда?
— О чём?
— Ну, что его дома жена ждёт и любит.
— Правда, конечно.
— Надо же! Он же такой… Конченый, одним словом. Пропащий. Как такого любить можно?
— А она любит! Говорит о нём с нежностью. И чувствуется, что образованная женщина.
— Но вы же сами его видели!
— Видели… Порой мы видим многое, но не замечаем главного.
— А что это он цитировал?
— Писание.
— О чём?
— Как раз об этом.
— Видали живого генерала? — открывший дверь в камеру белобрысый охранник оскалился.
В камере было человек двадцать уголовников, у некоторых нынешний арест — уже третья или даже пятая ходка.
— Давай его сюда, мы тут его рвать будем! — пошутил самый молодой, с забитой татуировками шеей.
Вся камера загоготала.
— Я серьёзно. Сейчас приведём. Встретьте его со всем «почтением». — И шёпотом многозначительно добавил: — Конторские попросили. — А потом снова во весь голос: — Но только без синяков и травм! И смотрите, чтобы не «вздёрнулся».
Оперативник стукнул железным ключом по двери в знак серьёзности своего последнего пассажа. Потом побледнел (видимо, представил, что будет, если с генералом что-то сделают):
— Он должен быть живым и здоровым! Но при этом жалеть, что он и здоров, и жив. Понятно?
— А чё ты нам тут приказываешь? Это ты конторе служишь, а не мы, — один из уголовников сверкнул железными зубами.
— Давайте по-хорошему. Мы к вам не лезем. Шмона уже сколько у вас не было? То-то. «Дороги» гоняете, мобилу вон даже не прячете. Оборзели вконец… А мы тут на всё глаза закрываем. Так что давайте один раз послужите родине, — ухмыльнулся охранник.
— А что нам за это будет? За то, что вашему генералу станем нянюшкой, а он нам жёнушкой? — лежавший на втором ярусе нар мужчина лет сорока сказал это негромко, но так, что услышали все. Он был лысый, при этом казалось, природа изначально не предполагала наличия волос на его идеальной формы черепе.
— Давайте не наглейте. Если конторские узнают, что вы быкуете, все поедете на этап во Владимир. Ясно? — вдруг разозлился охранник.
— Ясно, чего уж яснее…
В камере наступила пауза. Слова «Владимир» здесь боялись больше всего, даже вслух старались не произносить. Под «Владимиром» подразумевался воспетый шансонье Владимирский централ. Одна из самых строгих и страшных тюрем России.
— напевал охранник известную песню, заменив Тверь Москвой.
Камера молчала. Двадцать пар глаз смотрели на него с плохо скрываемой ненавистью.
— Ну вы, это, встречайте дорогого гостя! — прокричал охранник, спешно закрывая дверь камеры и проворачивая в замке ключ.
Мужчина со второго яруса сел на своей койке, свесил ноги.
— Чё делать будем? — спросил «железнозубый».
— Ничё! — ответил ему лысый. — Генерала не трогать. Но концерт исполним — и перед ним, и перед операми.
Спустя час дверь камеры вновь отворилась: на пороге был он. В домашнем спортивном костюме, с матрасом и большой сумкой с вещами (ворвавшиеся к нему в пять утра люди в масках и с автоматами проявили гуманность — дали собраться), он не был даже отдалённо похож на генерала. В глазах — вопрос, как у человека, который приходит в себя после кратковременной потери сознания: «Где я? Что я здесь делаю?» «Железнозубый» отметил это про себя, пробурчав чуть слышно: «Эк они тебя…»
Генерал видел в своей жизни многое. За плечами почти сорок лет службы, все «горячие» точки… Последние годы он руководил снабжением ряда подразделений, сидел в штабе Министерства обороны. Как и почему стал обвиняемым в уголовном деле о растрате и превышении должностных полномочий, мог только догадываться, и до последнего не верил, что арест возможен, не допускал самой мысли, что окажется в СИЗО [3].
Но вот он здесь.
Пока грузили в автозак, кто-то неведомый шепнул на ухо: «Мужик, мне тебя жалко, но ничего ты не докажешь. Ты лучше во всём признавайся, иначе они тебя посадят в камеру к уголовникам, а те будут хором и бить, и насиловать».
Он не признался. И вот теперь — в камере с уголовниками.
— Ого, какого нам фраера привели! Ну заходи, не робей.
Генерал сделал шаг вперёд. Два сотрудника захлопнули за спиной дверь.
— Сейчас ты нам тут спляшешь и споёшь. Это обязательно для новеньких. Начинай! — нарочито громко приказал лысый арестант.
Другой заключённый подошел сзади и легонько толкнул: «Давай-давай!»
Оперативник в глазок наблюдал за происходящим. Но в камере рядом стали стучать, он опустил «веко» глазка, сожалея, что не посмотрит песни-пляски, и пошёл разбираться.
— Мужик, ты не бойся, тебя никто не тронет, — тихо сказал генералу лысый. — Конторские просили оперативников СИЗО, чтобы тебя прессанули. Мы на них не работаем, мы сами по себе. Но будем делать вид, что тебя тут мучаем, а то нас… на этап нехороший поставят. Комедию, короче, будем ломать, типа наезжать на тебя. Ты уж не подведи, всерьёз всё не воспринимай. Показывай, что типа боишься, в полном подчинении. И это… не вздумай того (жестом показал, как шею обматывают веревкой). Во-первых, мы тебе не дадим. Во-вторых, жизнь, мужик, она сложная, но всё по силам даётся. Всё по силам.
— Всё по силам, — автоматически повторил генерал.
— Как тут у вас генерал? — поинтересовался тот же белобрысый оперативник.
— Вон унитаз драит, старается. Всё хорошо у него, гражданин начальник. Скажи же, а, генерал?
— Так точно, гражданин уголовник! Несу службу! Жалоб на условия содержания не имею! — отрапортовал генерал.
Генерал вытянулся в стойку, грязную тряпку положил себе на голову и поднёс к ней руку.
— Ну всё в порядке, значит, — улыбнулся белобрысый и закрыл дверь камеры.
— Ты молодец, такую сцену сыграл! Мы не ожидали, — подсели к генералу на кровать уголовники. — Теперь он доложит, что тебя тут довели до скотского состояния. А ты вообще сильный мужик!
— Давайте за стол, по чифирю. Генералу место уступите нормальное. За тебя, мужик! Пусть у тебя всё наладится!
На следующий день в СИЗО пришли правозащитники, имя генерала было в списке тех, кого они собирались навестить. Белобрысый оперативник с недовольным видом сопровождал гостей в камеру.
— Здравствуйте, господа заключённые. Как у вас дела? — спросили правозащитники.
— Как в тюрьме! — избитой фразой ответили уголовники, с интересом разглядывая новые лица.
— Есть ли больные? Кому нужна помощь?
— Мы самые здоровые! Условия отличные!
— Не похоже что-то… В камере сырость. А темно почему? Сколько лампочек не работает? А можно вас, да, вот вас, попросить выйти к нам из тёмного угла, — правозащитники показали на генерала. — Представьтесь, пожалуйста.
— Да он не может, наверное. Устал, парашу мыл зубной щёткой! — оскалился один из заключённых.
Генерал сделал несколько шагов и назвал своё имя.
— 159-я статья, «первоход»? А у вас, господа арестанты, какие статьи и какой по счёту раз за решёткой?
— 105-я, «убийство». Второй раз.
— 162-я, «разбой». Второй.
— 161-я, «грабеж». Четвёртый раз.
— 111-я, «причинение тяжких телесных». Второй.
— Ясно, достаточно, — прервали правозащитники. И, обращаясь к оперативнику, попросили, указав на генерала: — Выведите этого заключённого, мы хотим про здоровье спросить, а это лучше не при всех.
Белобрысый нехотя вывел генерала в маленький закуток на «продоле».
— Как вы? Они над вами издеваются?… — участливо поинтересовалась девушка-правозащитница.
Вместо ответа генерал зарыдал. Это были первые и настоящие, не наигранные, слёзы. Через них выходило всё, что копилось на сердце, начиная с ареста, а может, вообще все последние годы. Он никогда не позволял себе плакать, а тут перед совершенно незнакомыми людьми не мог и не хотел остановиться.
Девушка подошла ближе и взяла его за руку, стараясь успокоить:
— Всё будет хорошо, это всё временно.
— Да-да, я знаю.
— Мы поможем, мы не уйдём, пока вас не переведут в нормальную камеру. По закону запрещается содержать вместе впервые арестованных и «второходов».
Правозащитница серьёзно посмотрела на оперативника — тот слегка поёжился. Вдруг пожалел генерала, и себя почему-то жалко стало. Да так, что самому впору зарыдать.
…Генерала переводили в другую камеру.
— Ты помнишь? — спросил лысый, подав руку на прощание.
— Помню. Всё нам дается по силам. Спасибо вам всем.
Оперативникам СИЗО влетело за превышение должностных полномочий. Конторских, которые отдали распоряжение прессовать генерала, наказало за самодеятельность их же начальство. Генерала освободили через несколько месяцев. А ещё спустя год он, проезжая в машине, увидел стоявшего на остановке лысого. Притормозил.
— Помнишь меня?
— Как не помнить-то, товарищ генерал.
— А давай выпьем!
— Отчего ж не выпить с настоящим фраером? — улыбнулся лысый.
Они сели в ближайшем баре за столик и пили виски пополам с крепким чаем, чифирем, чем удивили бармена. А тот долго наблюдал за странной парочкой — хорошо одетым мужчиной и явно бывшим зэком (выдавали татуировки) в потёртой курточке. Что у них могло быть общего? И почему они сидели, как старые добрые друзья? И что имел в виду хорошо одетый мужчина, когда взял со стола тканевую салфетку и положил её себе на голову, приставив руку в приветствии? И почему эта выходка обоих так рассмешила?
Дверь камеры со скрипом отворилась. Десяток заключённых привычно повернулись и уставились в сторону полоски света, пробивавшейся за спинами двух надзирателей. Те, ловкими движениями, втолкнули внутрь плюгавенького мужичка с двумя пакетами и, не мешкая, закрыли дверь, дважды провернув ключ в замочной скважине.
— Добрый вечер, — явно бодрясь, сказал бледный новичок. — Меня зовут Руслан Петрович.
— Ты чё, мужик? Может, тебя ещё и на вы? — грубо возразил толстый арестант с тонкими, в ниточку, губами. — В тюрьме возраста нет. Будешь Руслан. И то пока не придумаем тебе погоняло.
— А где будет моё место?
— Место? Твоё место — у параши, если будешь так вопрос формулировать.
— Я что-то не так сказал? Не понимаю…
Другой заключённый показал ему на свободную кровать в углу. А когда тот опустил на неё свои пожитки, подсел рядом:
— Не переживай, потом поймёшь. Просто некоторые слова в тюрьме имеют другое значение. Слова-ловушки. Вот слово «место» как раз такое, ты его не употребляй. Говори: кровать, шконка, нары, что угодно.
Петрович кивнул. Про себя отметил, что в камере он не пробыл и пяти минут, а уже чувствует себя провинившимся школьником. И вдруг остро понял, насколько всё изменилось. Вспомнил свой офис (одна только приёмная занимала 100 квадратных метров!) в элитном бизнес-центре в самом сердце Москвы. Мало кто знал, но весь этот центр — его! Он умудрился скрыть этот факт даже от жены.
Петрович вспомнил, как давал распоряжения людям, умом и талантом которых сам восхищался и которых собирал по кафедрам престижных вузов, переманивал у конкурентов. Ему нравилось осознавать, что все они от него в зависимости, что он с ними демонстративно разговаривает, как с равными. Вспомнил их всех и почти с брезгливостью оглядел сокамерников. В людях Петрович разбирался. По крайней мере, так считал. Из всей камеры более-менее приличными ему показались трое: один попал за наркотики, два других — за мошенничество. Надо, решил, держаться к ним поближе.
— Назови статью, расскажи кто ты, откуда, — приказным тоном снова заговорил толстый.
— 159-я, часть 4-я, — представился Петрович. — В СИЗО впервые. Задержан следователями Замоскворецкого.
Выдержав паузу добавил:
— Не виновен.
— Все мы тут невиновные. Ты, мужик, пойми, тут жить можно. Если есть грев, то и продукты будут у тебя хорошие, и лекарства, и телефон с интернетом — сможешь на порносайты хоть каждый день заходить. Ты бизнесмен?
— Ну как сказать… Был малый бизнес, но всё отобрали, — жалобно заверещал Петрович.
— Можно попробовать вернуть. Ты тут можешь на своей койке офис устроить. У нас до тебя был один: прямо из камеры руководил всем бизнесом. Так и выкарабкался потом. И деньги свои вернул, и свободу.
Тогда Петрович, на своём веку обманувший десятки прожжённых партнёров, не догадывался, что в камере с первых минут тонко и аккуратно разводят его самого. Жильцы этой хаты с самого начала знали, кто он и откуда, чем владеет. Имели на него свои планы. Они знали даже про острова в Тихом океане, о которых он никому, кроме самых близких, никогда не говорил.
Пройдёт меньше полугода, и он перепишет эти острова на неизвестного персонажа. Сделает это с лёгкостью и радостью, и в тот момент будет казаться, что ему дали шанс выкупить свою никчёмную душонку. Бизнес-центр отнимут ещё раньше. Всё произойдёт по тому плану, что начертали задолго до его посадки два полковника.
На «поступок» их вдохновил пьяный рассказ партнёра Петровича, который в Краснопресненских банях в сердцах поведал, как «гад Петрович» умудряется вести все свои дела без поддержки сверху. Полковники выяснили, что прикрытия у Петровича действительно нет ни со стороны «фейсов», ни со стороны ментов. Когда-то у него были влиятельные друзья, но где они сейчас? В конце концов, если проявятся, всегда можно будет отступить, сделать шаг назад. Мол, ошибочка вышла. И на этом тоже поиметь какие-то деньги. В общем, план беспроигрышный.
Однако реализовать его без оперативников СИЗО и криминальных персонажей невозможно. Впрочем, схема давно отработана, и обкатали её не на одном бизнесмене. Обычно всё происходило так. Заключённому в красках описывали два разных варианта жизни за решёткой: один — комфортный, с мобильной связью и прочими преференциями; второй — страшный, если не сказать, жуткий, в камере, где у него не будет своего спального места (пардон, своей шконки). Там невозможно дышать от табачного смрада, там сырость, грязь. Туда не придут даже те передачки, что родные передадут официально. Голод, холод, постоянные провокации сокамерников, страх быть, в конце концов, «насаженным на нож». Перебрасывание из камеры в камеру, которое расшатывает нервы так, как никакое падение ставок на бирже. Уже через пару недель человек становится похожим на зомби, и ему кажется, что другой, вольной, жизни просто никогда не существовало. В такие моменты подписываются дарственные, переписываются недвижимость, компании… Всё это заверяет нотариус, которого услужливо пускает гражданин начальник…
Не знал деталей прокрученной схемы не только Петрович, но и простой оперативник Константин, которому выделили в ней маленькую, но вредную роль.
Константина в СИЗО не любили. Заключённые не раз утверждали, что этот сотрудник оперчасти требовал от них следить друг за другом и писать доносы, а тех, кто не соглашался, подвергал репрессиям. Пожаловаться на действия узурпатора было невозможно: обращения на имя начальника СИЗО и правозащитников пропадали, как самолёты в Бермудском треугольнике.
С этим тюремщиком столкнулся даже «золотой мальчик» по имени Саша, который попал за решётку из-за одной модели лёгкого поведения. Девушка сама напросилась в гости, а потом заявила в полицию, что парень её изнасиловал. Расчёт был на деньги Сашиного отца — что побоится он для семьи дурной славы. Но эта история — для отдельного рассказа. Здесь же достаточно сказать, что из-за прессинга Константина мальчик-мажор пытался покончить с собой.
В общем, Константин получил чёткое указание — гнобить Петровича. Делал это с особым наслаждением. Сам всегда хотел быть похожим на таких вот успешных, и казалось, родись он в другой семье, поступил бы в хороший вуз, стал стоящим человеком, умел бы зарабатывать большие деньги. А так — пришлось идти на непрестижную должность вертухая с зарплатой в 30 тысяч. Про несметные богатства Петровича Константин не знал, иначе мог бы выйти обратный эффект: вместо того, чтобы гнобить заключённого, тёрся бы около него, как драный уличный кот у ног прохожего, в надежде, что тот подберёт.
«Почему постель не заправлена? Запрещается спать днём!» — орал он на Петровича. Тот вскакивал, извинялся, просил не делать ему выговор. На следующий день повторялось то же самое. Ни к кому другому в их камере Константин не придирался. И Петровичу хотелось выкрикнуть с детской обидой: «Почему я? Посмотрите — никто не заправляет кровать!» Но Петрович молчал. Ему было стыдно за свою обиду, за то, что он, человек состоятельный и состоявшийся, вынужден сносить придирки тупого вертухая.
На этот раз Константин пошёл дальше. Он вызвал Петровича в отдельный кабинет и предложил подписать оперативный контракт.
— Я ничего не понимаю… О чём вы?
Всё он понимал. Слышал, как год назад один из заключённых на суде прокричал, что сотрудник СИЗО, некий Константин, обманным образом заставил его подписать документ о сотрудничестве.
«Но я не хочу ни за кем следить и ни на кого стучать! — выкрикивал парень. — Меня обманули и запугали! Помогите мне кто-нибудь, отмените контракт!»
Благодаря именно этой истории и оперативнику Константину, многие заключённые узнали, что такое оперативный контракт.
Вообще, с советских времен на СИЗО возложена функция раскрытия преступлений, причём совершённых не только внутри изолятора, но и вне его (вдруг, например, сидельцы в камере проговорятся о каком-нибудь неизвестном криминальном эпизоде). Занимается этим оперативная служба, сотрудники которой подчас совсем молодые, без опыта и без достаточной подготовки. В итоге действуют они топорно: ради раскрываемости порой заставляют одних заключённых оговаривать других, манипулируют условиями содержания и прочее.
Завербованные таким образом подследственные и являются участниками оперативного контракта. Только после вмешательства правозащитников удавалось «снять с контракта» некоторых арестантов, которые не хотели шпионить, но боялись огласки и репрессий. По словам арестантов, усердный оперативник бил их синей папкой для бумаг по голове и палочкой по пальцам — подобного рода жалобы поступали от арестантов разного возраста, профессии и так далее. В числе обращавшихся находились и интеллигентные люди, впервые обвиняемые по нетяжким статьям (соответственно, уровень доверия к их словам был достаточно высок). Все они одинаково описывали внешность и поведение сотрудника СИЗО.
Особенно доставалось от него заключённым из категории «обиженных». «Меня заставил оговорить моего сокамерника, — рассказывал один из таких. — Якобы тот всех агитирует после освобождения ехать воевать в Сирию. Это было вранье, и я отказался. В итоге — отправился в карцер». Подобных историй было множество, одна тянула за собой другую.
«Я имею право отказаться. Я не буду стукачом», — почти умолял Петрович Константина. Тот пригрозил расправой и отправил заключённого обратно в камеру. На прощание ударил по голове знаменитой своей синей папочкой…
В ту ночь не спали двое — бизнесмен Петрович и оперативник Константин. Оба мечтали. Петрович рисовал в воображении, как выходит на свободу; как следователь и прокурор приносят ему публичные извинения, как жмут руку на прощание сокамерники: «Ты прости нас, Петрович, всё это была проверка, ты её прошел, ты настоящий мужик!» Представлял он, и как все они потом пытаются попасть к нему на приём в офис, чтобы попросить хоть какую-то работу. Как Толстый соглашается служить у него швейцаром, как Константин моет машины в его гараже…
А Константин видел в мечтах, как его награждают медалью за оперативную работу, как пришивает он новые погоны и как бывший зэк Петрович, встретив на улице, благодарит, что научил его уму-разуму…
Сокамерники разбудили Стаса в 6:30, незадолго до того, как должен был войти с проверкой надзиратель. Сквозь решётку дневной свет почти не пробивался, а освещение в камере было плохим.
Но всё же витало в воздухе нечто… торжественное, что ли.
— С днём рождения! — пробасили четверо здоровых мужиков. — Будь мы на воле, отвели бы сейчас в баньку да в ресторан.
Но вот: что смогли…
Сокамерники не без гордости указали на стол, где стоял самый настоящий торт. Сами ночью приготовили: коржи из баранок и сухарей, творог, ну, орехов добавили, мёду…
— Серёга придумал рецепт, — улыбаясь, кивнул один на полного мужчину. Тот выглядел комично в коротких спортивных штанишках и резиновых тапочках, в которые едва втиснулись ступни в толстых вязаных носках.
Ещё месяц назад Серёга понятия не имел, даже как яичницу сварганить: почти тридцать лет в бизнесе, обеды только в лучших ресторанах или дома (готовил повар, который когда-то президента кормил). А тут пришлось самому придумывать рецепт чудо-торта.
Однако это спецзадание камеры (маломестной, куда собрали предпринимателей, обвиняемых по одной, 159-й, статье — «мошенничество») Серёге, или Сергею Николаевичу, как его звали в миру, пришлось по душе. Искал «наводки» в газетах и журналах, которые, слава богу, разрешено выписывать заключённым. Сложность состояла в том, что нет в камере ни плиты, ни духовки, а с одним кипятильником торт точно не сделаешь. Однако природная смекалка выручила и на сей раз. Торт вышел отменный. Вместе с крепким чаем и пожеланиями получилось необыкновенно празднично.
Не хватало, пожалуй, только свечей, увы, запрещённых ПВР — правилами внутреннего распорядка.
После чаепития вручили подарок — настоящую книжную полку, которую сконструировали из пустых полуторалитровых пластиковых бутылок и верёвок, скрученных из разрезанной простыни. Сказали: «Нашему командору» (это прозвище появилось у Стаса в тюрьме — как знак уважения и непререкаемого авторитета). Наверное, столь трогательно его, учёного, профессора, не поздравляли ещё никогда.
«Пройдите в адвокатский кабинет», — вежливо пригласил сотрудник СИЗО. Там ждал подарок от жены Светланы — тёплая, нежная открытка, подписанная вместе с детьми. Стас бесконечно вчитывался в каждое слово, впитывая потоки любви, которые, как ему казалось, лились через него. На воле жена и дети вручали ему такие открытки к каждому празднику, но ритуал прочтения был дежурным, занимал несколько секунд. А тут всё приобрело новый вкус — и торт, и простая открытка.
Стояла адская духота, и Светлана заботливо передала футболку с короткими рукавами и тончайшие носки. Теперь не будет жарко. Скажи ему в прежние времена кто-нибудь, что однажды он будет радоваться простой футболке, покрутил бы пальцем у виска.
А подарки всё не заканчивались. От соратников передали гамбургер с картошкой фри (на воле Стас ни за что есть не стал бы, но за решёткой это был настоящий гастрономический изыск), а от адвокатов — коробку конфет «Рафаэлло».
О дне рождения узнала конвойная служба и «продольный». Предложили вне графика вывести всю камеру в баню. Праздник продолжался. Баня тут — на самом деле, обычный душ, даже без лейки. Но в тюрьме его ценность огромна: снимает стресс и словно смывает накопившийся за несколько дней негатив. На воле не понимаешь, какое это счастье стоять под льющимся потоком воды полчаса, меняя температуру от ледяной до кипятка. Впрочем, на воле у Стаса никогда и не было тридцати лишних минут на душ. Максимум — пять. Ополоснулся, вытерся, оделся — и побежал. Только здесь, в СИЗО, профессор открыл для себя эту столь обыкновенную радость.
Вернулся из бани, а в камере — фуршет. Ребята нарезали сыра, колбасы, фруктов, сделали бутерброды с маслом и красной икрой (как в старое советское время). Не хватало только бутылочки хорошего вина. Раздобыть её не удалось, хотя каждый из сокамерников готов был заплатить за это пару миллионов (люди тут собрались — точнее, их собрали — далеко не бедные).
Посидели здорово, поговорили от души и нахохотались до колик. В тюрьме без шуток и юмора нельзя — очень скоро скиснешь, зачахнешь. Поэтому Стас и его сокамерники постоянно поддевали друг друга. Завершился праздничный вечер рубиловом в домино. Камера в него играла только по праздникам и всегда с большим азартом и вдохновением.
Прочли, как положено по канонам, вечернюю молитву (в камере сидел бывший священник) и отошли ко сну. Стас лежал и думал, что этот день рождения не забудет никогда. А ещё он осознал, что тюрьма каждому из них подарила нечто, о чём они и мечтать не могли на воле, — время. Там у всех были дела или делишки, носились без конца по странам и городам, мелькали лица, пейзажи… Остановиться бы, отдаться мгновению, ощутить вкус жизни, но — увы… И как жалок, как беден на самом деле тот, кто, имея, казалось бы, всё, не может позволить себе этим насладиться!
Стас подошел к окну и увидел знакомого тюремного кота. Беспородный, с драным хвостом, он был, тем не менее, желанным гостем в каждой камере.
Стас почему-то подумал, что больше всего на свете хотел бы получить в подарок на следующий день рождения (дай Бог встретить его на воле) вот этого облезлого кота. Чтобы нагло забирался на колени в самый неподходящий момент, мурчал громко-прегромко, заглушая звонящий мобильник, сбивал с мыслей и не давал распланировать следующий день.
Кот напоминал бы не о самой тюрьме, нет, но о простых радостях, которые в ней для Стаса открылись.
Он уже не сомневался: этот день рождения — действительно лучший в его жизни.
— Эй, ты чего нервничаешь? Придёт она! Обязательно придёт. Всегда приходит же! — мужчина лет тридцати подбадривал двадцатилетнего парня, напряжённо то ли вслушивающегося во что-то, то ли вглядывающегося в кусочек неба, который виден сквозь решётку на окне камеры.
— Студент, ну правда, хорош нервничать! — подхватил здоровяк. — А то я сам уже начал волноваться.
Часов в камере не было (запрет на них сохранился с советских времен). Заключённые определяли время по телевизору. Но «голубой глаз» вчера забрали из их камеры надзиратели в отместку за то, что жильцы пожаловались на отсутствие в СИЗО стоматолога. Однако, с часами или без, было понятно, что время близится к вечеру. Обычно она приходила в районе обеда.
— Знаете, сколько ей лет! И сердце у неё больное… — загробным голосом сказал парень.
— Женька, ты чего раскис и всю камеру «на слезу» подсадил? — вмешался пожилой заключённый. — Такие, как твоя бабушка, — бойцы! Просто так не сдаются. Задержалась старушка по своим делам. Может, в поликлинику заглянула, а там очередь. Знаешь, какие очереди сейчас в поликлиниках? Кошмар один!
Но тут раздался громкий протяжный свист, который произвёл на всю камеру поистине животворящее воздействие. Евгений вскочил, подбежал к окну, сокамерники подхватили его, подняли повыше. Он махал кому-то далёкому, улыбался. Это продолжалось минут десять, а может, и намного дольше. Времени, казалось, не существовало. Вся камера молчала, но это было самое счастливое молчание, какое каждый из жильцов мог себе представить.
А потом Женьку опустили на пол. Настроение в камере сделалось превесёлое. Историю Женьки все знали. Студент-отличник, попался за наркотики — «закладку» сделал, чтобы заработать на подарок любимой девушке. Пока был в СИЗО, успел поработать санитаром в тюремной больнице — ухаживал за тяжелобольными заключёнными. Первый раз за решёткой, куча смягчающих обстоятельств, а приговор жёсткий — девять лет колонии строгого режима. Евгений, когда услышал это в зале суда, сначала ушам своим не поверил. Потом ушёл в глубокую депрессию и, возможно, наложил бы на себя руки, если бы не бабушка Вера Николаевна…
Лихо свистеть она научилась в детстве, пока гоняла по деревне с мальчишками, а вспомнила о своём искусстве, когда внук появился. «Женька, — рассказывала, — маленьким по деревне бегает, я свистну, он услышит и примчится на обед». Женька с друзьями даже на другом конце леса её свист слышали, такой уж он мощный.
Связь с внуком у свистящей бабушки — особая, духовная. Ну так она его фактически и вырастила! И вот арестовали парня, а бабушке — горе: не может она, чтобы совсем его не видеть. Вот не может, и всё! А свидания — кому ж их следователь даёт раньше, чем через год-полтора? Купила тогда бабушка бинокль, пришла к СИЗО, свистнула, как только она одна умеет, и стала высматривать любимое лицо в бинокль. Женя услышал, прильнул лбом к решётке на окне — повидали друг дружку. Так она и ходила к «Бутырке» на встречи с внуком. Охрана-то свист слышала, но его источник определить не могла. Кто ж мог подумать, что седая старушка способна так свистеть? А бинокль она ловко в пакетик прятала. Так и встречались больше года.
На следующий день Женьку вывезли в суд на апелляцию. Бабушка пришла, пирожки принесла. Перед началом заседания теребила платочек и шёпотом в углу молитвы читала. А уж как она смотрела на трёх судей! Видели ли они её молящие глаза? Вряд ли. Ни срок не снизили, ни режим не поменяли на обычный. Но Женя всё это перенёс стойко, боялся только за бабушку. Вернулся в камеру молчаливый.
— Женька, плюнь ты на них, — увещевал пожилой. — Бессердечные они! А знаешь почему? Потому что у них в жизни никогда любви не было. И бабушки у них такой не было, как у тебя. Вот придут они сегодня домой, а там что? Нелюбовь. Фильм такой, кстати, есть — «Нелюбовь». Я смотрел его. Страшный фильм про то, как люди живут и друг друга не любят. Прости ты этих судей, Женька! Они ещё не знают, что отвечать за всё перед Богом будут. «Какой мерой мерите, такой и вам отмерено будет».
— Студент, так тебя на этап, выходит, скоро отправят, — опомнился здоровяк. — Тебя увезут, и она больше не придёт?! Мы к твоей бабушке так привыкли…
— Повезло тебе с ней, а ей — с тобой, — включился в беседу другой сосед. — А нам повезло, что мы всё это видели. Знаешь, у меня бабушки не было, в том смысле, что я её не знал. Но я спать теперь ложусь и представляю свою бабушку похожей на твою, и засыпаю сразу. Я вот будто изменился. Что-то перевернулось. Хочу выйти поскорее, семью создать, детей и внуков в любви растить.
Женя слушал-слушал и вдруг перестал жалеть себя, мол, бедный он студент, которому всю молодость предстоит в тюрьме провести. А думал только об одном — лишь бы бабушка всё выдержала: пересылки, передачи, свиданки. Бог даст, выдержит!
…Прошло два месяца. В поезде, идущем до Мордовии, в плацкартном вагоне сидела пожилая женщина. Она везла две сумки с продуктами, сверху в одной из них лежал пакет с пирожками, а бабушка насвистывала тихонько что-то нежное, умиротворяющее…
Генерал лежал на железных нарах и думал о приближающейся смерти. Его отвлекали узоры из трещинок на потолке камеры особого СИЗО (таких в России только два, и помещают туда преступников «государственного масштаба»): вот этот узор похож на птицу, а этот — на лодку… «Лодку Харона, перевозчика душ в подземное царство мёртвых», — пришло в голову генералу.
Умирать он не боялся. Боялся оставить своих близких: «Как они будут? Сколько горя испить приведётся… Справятся. Бог о них позаботится. Главное — когда настанет моё время, думать об их счастье, просить за них Бога».
Генерал был тюремщиком и по долгу службы сам видел разных людей по ту сторону решётки. Один из арестантов, попавший к нему однажды на приём, оказался настоящим философом. Он поездил по миру, изучая традиции и религии, и рассказывал, что истинные буддисты веруют в реинкарнацию и в то, что последние мысли умирающего определяют, какой будет его следующая жизнь. И потому думать нужно о любимых и о том, что удалось сделать хорошего для людей. Хотя генерал был православным, слова эти почему-то запали в душу.
И вот сейчас он окинул мысленным взором свою жизнь, в которой главное место занимала тюрьма. Она давно стала вторым домом, что в его случае вовсе не являлось фигурой речи. После окончания Высшей заочной юридической школы МВД СССР Сергей Николаевич не долго работал простым милиционером. Смекалистого, разумного, смелого и исполнительного, его заметило руководство, он стал продвигаться по службе. А потом предложили возглавить исправительно-трудовую колонию (в те годы тюрьмы входили в систему МВД). Согласился. Он и сам не мог понять, почему вдруг так запросто поменял работу милиционера на «хозяина» (так в лагере начальника звали).
В заключённых он видел людей, за каждым уголовным делом — судьбу. Но был строг и требовал соблюдения режима. Работу свою любил и нередко цитировал Петра I: «Тюрьма — ремесло окаянное, и для скорбного дела сего нужны люди твёрдые, добрые и весёлые». Не сказать, что весельчак, но был он человеком, что называется, на своём месте. Да и просто был человеком, хотя чётко осознавал, что служит системе. Оттого-то и разрывало порой на части, когда видел, как несправедлива она бывает к людям, а он в этом невольно помогает. Когда кто-то из параллельного ведомства (следователи и чекисты) в его епархию влезали, возмущался им в лицо, но никогда не сообщал наверх. Думал: «Всё ж таки это свои».
Когда возглавил целое управление в регионе, сумел сделать много полезного и правильного для того, чтобы СИЗО и тюрьмы в области перестали внушать обывателю прежний безоговорочный, почти мистический ужас. При нём в «местах не столь отдалённых» улучшились условия, тяжелобольных стали чаще отпускать на свободу, многим арестантам наказание заменяли более мягким. Всё получалось потихоньку, и он этому радовался…
Вот и звание генерала присвоили. Дети выросли, внук родился. Ах, как полюбил он этого пацанёнка! И тот — это ведь надо! — был похож на деда ну как две капли! Будто впрямь слеплены из одного теста. Из-за внука генерал стал любить бывать дома, ценить выходные. И даже тюрьма отступала на второй план.
«Порой думаешь, что всё хорошо, — а уже кто-то роет тебе могилу», — потом иронизировал над собой Сергей Николаевич.
Сначала пришла болезнь. Генерал никак не мог понять — за что? «Я, конечно, не святой. Само собой, добрым словом помянет не каждый заключённый — режим мало кто любит. Но людоедом-то я точно не был», — размышлял он. А ещё горевал: «Ну почему вот сейчас? И как же внук? Ведь так мечтал смотреть, как он растёт, баловать, учить быть настоящим мужиком…»
А потом пришли «свои». В масках и с автоматами. Задержание, арест.
Генерала заподозрили в получении взятки. В обвинение никто из подчинённых и даже заключённых не верил: зачем бы ему на старости лет, на закате карьеры рисковать всем? Денег у генерала не нашли, однако в деле были обличающие показания одного из его заместителей.
Судья отводил глаза, когда избирал «главному тюремщику региона» самую жёсткую меру пресечения, несмотря на справки, что у Сергея Николаевича диабет и удалена из-за онкологического заболевания почка.
«Взять под стражу в зале суда!» Услышав это, генерал грустно усмехнулся.
«Зачем упорствуете? Вы же понимаете, что это система? Есть распоряжение сверху. Дайте нужные нам показания, и для вас всё будет предельно мягко. Пара лет или вообще «условка», и поедете домой к внуку», — убеждал молодой следователь в кабинете, куда вывели генерала.
При слове «внук» он внутренне содрогнулся — как током ударило: «знают про мою привязанность к пацану — наблюдали, изучали, анализировали».
Мучительное недоумение вызывал тот факт, что система, которой служил всю жизнь, оказалась способна породить демонов бесчеловечности. Они выросли, окрепли и стали творить лихие дела, саму же систему разрушающие. Вспомнилась сцена из фантастического фильма «Чужие», где детёныш инопланетного чудовища, не найдя пищи, накидывается на собственную мать и пожирает её плоть. Мерзкая сцена. Такое же омерзение испытывал Сергей Николаевич и сейчас.
Следователь заметил его реакцию и с плохо скрываемым удовлетворением от того, что нажал на нужную кнопку, продолжил: «У меня есть поручение донести до вас, как будут развиваться события, если откажетесь. Арестуют вашего сына и его жену. Ребёнок останется без родителей».
Лицо генерала перекосилось от боли. Он захрипел и повалился на пол.
«Скорую!» — выкрикнул следователь. Приехавшие врачи требовали госпитализации…
«Скорую» к генералу вызывали ещё раз десять. В один из них вывезли в больницу и даже прооперировали. А потом опять вернули в СИЗО.
Однажды пришёл к нему бывший товарищ — тоже генерал, но из другого ведомства.
— Прислали? — с просил Сергей Николаевич.
— Да, — честно признался тот. — Дай ты им, что хотят. Себя угробишь, детей.
— Я не предатель.
Гость тяжело вздохнул:
— Сына твоего собрались задерживать.
— Когда?
— В понедельник.
— Спасибо, что предупредил. Надо торопиться.
— Ты это о чём? Не думай даже! Бога побойся!
— Они-то Бога не боятся…
— Они как на войне. Но это не твоя война. Дай им, что хотят, и отойди в сторону.
— Как это — не моя война? Теперь уже моя! Внуком грозят. Говорят, оставят его без родителей.
— Могут, да…
— Знаешь, я вот только сейчас по-настоящему осознал смысл фразы, что люди важнее идей. Жаль, поздно. Спасибо тебе, что зашёл. Лучше ты, чем кто-то другой. Хотя должен тебе сказать, я теперь понял, что вы все мне — чужие.
— В смысле, Николаич?
— А в том смысле, что думал, мы в одной связке, делаем общее дело. А оказалось — чужие.
— Что ж, прощай, Николаич…
Генерал закрыл глаза и попробовал по памяти восстановить все детали своего нынешнего жилища. Железный стол, скамейка, туалет, окно — по распоряжению начальника СИЗО, из камеры убрали всё, что могло хоть как-то сгодиться для суицида: «Этот должен жить!» Даже ложку выдавали только на время обеда, а потом забирали. И таблетки, что приносили трижды в день, приходилось глотать в присутствии тюремного фельдшера.
Генерал улыбнулся и поднес запястье ко рту. Зубами ему удалось порвать вену… Он думал обо всём хорошем, что смог сделать в этом мире, думал о внуке.
Когда очередной раз заглянули в камеру, поднялся переполох: «Срочно врача! Скорую! Откуда столько крови?! Остановка сердца…»
Генерала похоронили с воинскими почестями — его дело до суда не дошло, он не был лишён ни звания, ни наград. Проводить умершего в последний путь никто из руководителей его ведомства не пришёл, зато было много подчиненных и просто людей, в том числе бывших зэков.
…В тот же день следователь пытался оправдаться в кабинете высокого начальства. «Простите, «пережали» с генералом… Издержки производства, так сказать… — робко, явно заискивая, лепетал он. — Будет ли указание задержать его сына?» И услышал резкий ответ: «Вы уволены».
Оставшись в кабинете один, начальник подошёл к шкафчику и залпом хватил стакан виски. Потом достал фото собственного внука и долго-долго в него всматривался. И тут вдруг с пронзительной тоской вспомнил сказанное умершим, который казался ему сейчас своим в доску, а все вокруг — чужими.
Одутловатый коренастый мужчина лет сорока, сидя за железным столом, старательно нарезал пластмассовым ножом колбасу. Получалось не очень, но запах вдохновлял не сдаваться. И вот всё, наконец, порезано и уложено красивой горкой в алюминиевую тарелку.
— Эй ты, буддист или как тебя там, смотри, какая знатная колбаса! Хоть сегодня поешь! — бросил он в сторону темноволосого человека неопределённого возраста, который на верхних нарах читал книгу.
— Я знаю, что он скажет, — хихикнул другой сокамерник, который пожирал колбасу глазами. — Он скажет: «Я не ем друзей!» Все вегетарианцы так отвечают.
Это была одна из лучших камер в СИЗО. Светлая, чистая, небольшая — всего на двенадцать человек. Её обитателям чрезвычайно повезло: у каждого было своё спальное место, что по нынешним временам представлялось почти чудом: в других камерах на двенадцать нар собирали по двадцать арестантов, так что спать приходилось по очереди.
Старшим по камере был тот самый одутловатый, в вольной жизни работавший то ли дальнобойщиком, то ли прорабом на стройке — из его рассказов понять что-либо определённое было сложно. Но вообще народ собрался разношёрстный, в основном по 111-й (причинение телесных повреждений), 156-й (кража), 228-й (наркотики) и 163-й (вымогательство) статьям Уголовного кодекса, в котором, как кто-то метко выразился, содержится прайс-лист преступлений. Были тут и наркоман, и бизнесмен, и инженер, в прошлом школьный учитель, а также трое мигрантов.
Из дюжины жильцов этой «хаты» только один не ел мяса. Его звали Антон, и попал он в СИЗО по какому-то странному делу — по новой статье, за киберпреступность. Сначала сокамерники допытывались у него по поводу криптовалюты и майнинга, но вскорости заскучали: разбираться в столь высоких виртуальных материях — это ж мозги напрягать надо, а не хотелось. В конце концов, старший так и заявил: «Будем считать тебя просто компьютерным мошенником». На что Антон ответил тихо и спокойно, но твёрдо: «Я не совершал преступления». Этот уверенный тон почему-то произвёл впечатление — больше о его уголовном деле никто не расспрашивал.
Однако сам Антон с каждым днём возбуждал интерес сокамерников всё сильнее. К нему тянулись как к источнику спокойствия. Старший немного злился, даже ревновал и при каждой возможности старался поставить соперника на место. Не получалось.
— Ну вот скажи, как можно не есть мяса? Там же белок! А эти, как их… жиры разные. В мясе — сила! Без него ты дохлик.
Все уставились на Антона в ожидании ответа, а тот спрыгнул с нар и ловко встал на голову. Камера смотрела с восхищением.
— Это ты сейчас так можешь, пока молодой, — не сдавался старший. — Вот тебе сейчас сколько?
— Сорок семь, — улыбнулся Антон.
Старший замолчал.
— Евгенич, ты-то, выходит, его моложе? Тебе ж, ты говорил, сорок три! Видно, мясо тебе не больно способствует, — подколол старшего инженер, сидевший на нижней полке нар у окна.
С тех пор как появился в камере Антон, Евгенич из вредности старался съесть как можно больше всякой растительной пищи, чтобы Антону меньше досталось (ели-то все вместе, складывая посылки и передачки на общий стол). Давился, но жевал морковку, орехи, сухофрукты. Бывало, сядут за стол, а Евгенич всё растительное в минуту проглотит, так что Антону есть совсем нечего. Но тот только смеялся. Заваривал чай, пил его вприкуску с баранками и был доволен, впрочем, как и всегда.
К этому странному арестанту и в камере, и в целом в СИЗО относились уважительно. Он хорошо разбирался в юриспруденции, к тому же был по одному из образований терапевтом и в помощи никому не отказывал. А юрист и врач в одном лице — это ведь какая находка для заключённых! Но вот вегетарианство его кое-кого всё же смущало, если не сказать бесило.
— Антон, ну, всё-таки, почему ты мясо не ешь? — спросил студент-пятикурсник, попавший за решётку из-за наркотиков. — Даже некоторые буддисты едят мясо. Я знал одного такого. Он считал, что нельзя убивать животных, это плохая карма, но есть мясо уже убитых — можно, тогда это не является плохой кармой.
— В прошлом тибетский монах Майкл Роуч по этому поводу историю рассказывал, — медленно и как-то по-особому мелодично проговорил Антон, как бы приглашая окружающих к себе прислушаться. Все сразу же оставили нехитрые камерные дела и приготовились внимать. — Итак, познакомился он с буддистом, который ровно так и рассуждал: мол, если я не убил животное, а купил мясо на рынке, то плохой кармы нет. Тогда геше Роуч (геше — титул, который даётся монахам и означает «друг добродетели») пригласил буддиста к себе домой. А тот — геше был в курсе — знал толк в хорошей акустике. Когда гость явился, Роуч продемонстрировал ему очень качественную музыкальную аппаратуру. Меломан пришёл в восторг, а хозяин сообщил: мол, купил всё это за двадцать долларов на одном базаре, где торгуют ворованными вещами. «Как ты мог! — возмутился буддист. — Это же ворованное! Хозяевам этих вещей был причинён ущерб, они не давали согласия на то, чтобы ты всем этим пользовался. Это очень плохая карма!» «А ты думаешь, животные давали согласие на то, чтобы ты ел их мясо? Их мясо — это хуже, чем ворованная вещь», — ответил геше.
— Антон, но ведь человек издревле был охотником. И кабы не охота, человечество не выжило бы, — возразил студент.
— Правильно. Но когда охотишься, ты с животным на равных. И добыча твоя — чистая с точки зрения кармы.
— Это всё религия и философия, — вступил в беседу инженер. — Во что человек верит, то для него и работает. У меня первая группа крови, я без мяса не могу. Ты вот, Антон, поясни мне другое. Мясо ты не ешь, про хорошую и плохую карму всё знаешь, но тут-то что делаешь? Вины в преступлении не признаёшь. Тогда за какие грехи тяжкие судьба тебя к нам в камеру забросила?
Камера затаила дыхание.
— Если я скажу, что мне без разницы, где быть — на воле или в тюрьме — вы вряд ли поймёте. И это не будет полной правдой. Конечно, на свободе больше возможностей распорядиться своим временем. Но за решёткой есть уникальная возможность распорядиться своим умом — нет ведь мобильного телефона, интернета и прочего привычного, что отвлекает.
— То есть ты помедитировать в тюрьму заехал? — хмыкнул старший. — Ну-ну! Будет у тебя время в мордовских зонах на медитацию…
— А я не намерен долго тут оставаться, — улыбнулся Антон. — Мне в принципе уже пора, и я делаю всё, чтобы освободиться. Думаю, не больше, чем через месяц.
— Ну ты даёшь, вегетарианец! — восхитился бизнесмен Илья, который участие в разговорах принимал нечасто, а всё больше писал кому-то письма. — Вот я абсолютно невиновен, у меня три адвоката; против следователя, который ведёт мое дело, собраны материалы — он сам скоро за решётку угодит. И при этом не возьмусь утверждать, что выйду не то что за месяц, но даже в ближайшие пару лет. Ты нашу систему не знаешь — если каток пошёл, то остановить его крайне трудно.
— Я знаю методику, которая мне поможет, — улыбнулся Антон.
— Я слышал, ходила одно время байка по централу, — вспомнил студент. — Дескать, тот, кто прочитает «Шантарам» (это книга такая), сразу освободится. «Шантарам» в СИЗО заносили как «запрещёнку». Читали чуть ли не в каждой камере. Не сработало! С тех пор в библиотеке любого московского СИЗО «Шантарама» — завались. А люди всё сидят и сидят.
Антон тихонько рассмеялся.
— Так что за методика, буддист? — полюбопытствовал старший. — Или секрет — только для вегетарианцев и тех, кто верит в карму, а нам, простым смертным, рассказывать нельзя?
— Секрета нет, это давно раскрыли тибетские монахи, — Антон осмотрелся вокруг, каждому в глаза заглянул. — Я расскажу. Но для начала объясню вам принцип. Как геше Роуч — на примере ручки.
Антон взял шариковую ручку, лежавшую на столе:
— Геше спрашивает: «Что это?» И мы отвечаем: «Это ручка». — «Хорошо, а если бы сюда забежал щенок, и я помахал бы этим предметом перед ним. Что бы он увидел? Ручку?» — «Скорее, просто палочку, подумал бы, что это какая-то игрушка, которую можно пожевать». Теперь вопрос: кто же прав — человек, который видит ручку как ручку, или собака, которая видит её как палочку? Можно сказать, что оба правы. То есть одновременно существуют две реальности. Согласно тибетским знаниям, в нашем подсознании хранятся ментальные семена. Глубоко внутри есть определённое семя, которого, к примеру, нет у собаки. И это семя, раскрываясь, выходит из подсознания, подобно тому, как росток пробивается из-под земли. Оно похоже на маленькую светящуюся картинку ручки, которую наше сознание очень быстро, за малую долю секунды, накладывает на этот предмет. И мы видим именно ручку, а не палочку. Если ты хочешь чего-то добиться, то твоя задача — сажать «правильные семена».
В Тибете есть для этого особый метод, состоящий из четырёх шагов. Итак, первое: я должен чётко сформулировать, чего я хочу. Второе — я должен найти того, кто хочет того же самого. Третье — я должен помочь ему желаемое получить. Тогда мой мозг зафиксирует это, включатся особые процессы, и я вскоре получу желаемое сам.
— Если я хочу на свободу, то должен помогать другим её достичь? — спросил студент.
— Именно! Помогать! Составляя жалобы или добрым словом — в сем, чем можешь.
— Да почти в каждой камере есть такие, кто другим помогают. И ничего — с идят и сидят, — заметил бизнесмен.
— Потому что не делают четыре шага. Это тот самый маленький секрет, чтобы всё сработало. Можно назвать своего рода «удобрением для семян». Иначе они не дадут всходы. Нужно найти минутку (лучше вечером, перед самым сном), когда вы вспомните прошедший день и порадуетесь хорошему делу, которое совершили. Подобная радость очень сильно ускоряет рост семени. Вот вы лежите в кровати и думаете, что сегодня, несмотря на то, что следователь вел себя ужасно и всё было плохо, вы осознанно сохраняли мир в душе и в камере, помогали другим. И вы радуетесь этому. И всё произойдёт.
— Антон, готовься, в суд сейчас повезут, — крикнул конвоир в кормовое окошко на двери.
— Разве у тебя сегодня апелляция? — почему-то взволновался бизнесмен.
— Да, — ответил Антон и уже в дверях камеры добавил: — У нас, обычных людей, есть сила, о которой мы не подозреваем. Сила изменить свою жизнь и многое в мире.
Дверь за Антоном захлопнулась, охранник провернул ключ.
Вся камера до поздней ночи находилась в напряжении, тревожились. Антон не вернулся.
— Работает его тибетский принцип! — крикнул студент. — Освободили его, значит!
— Не выдумывай, — буркнул старший. Но видно было, что он в растерянности. — Как бы то ни было, спасибо Антону за рассказ про четыре шага. Он дал нам надежду.
Той ночью каждый в камере размышлял над сказанными на прощание словами вегетарианца.
В кабинете начальника СИЗО находились, помимо него, двое. Заключённый и его гость. Бандит-молдаванин и генерал-чеченец. Первому было 39 лет, второму около 60 (точную дату его рождения не знал никто).
Эти двое были столь непохожи, столь разнились их судьбы, что сама возможность такой встречи выглядела фантастической. А уж тем более — состоявшийся диалог. Говорили они, впрочем, не много. Один испытывал страх, другой — как будто интерес.
Их знакомство произошло при весьма нетривиальных обстоятельствах. Банда молдаванина Николы грабила богатые дома на Рублёвке и в прочих элитных районах Москвы и Подмосковья. В один отнюдь не прекрасный для них день грабители забрались в дом генерала-чеченца и изрядно поживились ценными вещами. Среди них, утверждал генерал, была медаль Героя России «Золотая Звезда», полученная им в 1996 году за уничтожение лидера боевиков Джохара Дудаева. Генерал оказался первым чеченцем, который после окончания Великой Отечественной войны удостоился этой награды. Стоит ли говорить, как ценна она была для него.
Поговаривали, что генерал принимал участие в захвате и другого печально известного чеченского террориста — Салмана Радуева — и был участником ещё многих контртер-террористических операций, за которые тоже получал ордена и медали. Но «Звезда» Героя — выше неё награды нет…
Был, однако, в этой истории нюанс. В списке похищенного, составленном полицией, «Золотая Звезда» отсутствовала. И сам Никола тоже уверял, что медаль они не брали.
— Зачем так со мной? — с обидой заговорил молдаванин, вспоминая момент своего задержания. — Вышел с другом купить сигарет. Возле магазина стоит минивэн, из него выскочили люди в масках, схватили, на глаза скотч намотали, так что я не видел, куда едем. Ехали часа четыре, потом приволокли в какой-то подвал, привязали за руки и за ноги к трубе, разорвали на мне одежду. Пять дней не давали ни есть, ни пить. Били током — провода были присоединены к ушам и даже к члену. Остались до сих пор шрамы. Говорили, что я разбойник, обворовывал квартиры. И ещё: «Вы зашли к очень серьёзным людям. Не в то время, не в то место».
— А не надо грабить, — спокойно отреагировал генерал.
— Вы докажите это! Россия — правовое государство? А по закону можно похищать, в лес вывозить?
— Я благодарен, что ты хочешь вернуть мне медаль, — перевёл разговор в нужное русло генерал.
— Если позвонить надо куда-то, можешь с моего телефона, — любезно предложил начальник изолятора, до этого момента молча наблюдавший за беседой.
Никола взял телефон, набрал номер, судя по всему, жены:
— Дорогая, нужна медаль «Золотая Звезда». Иначе я не вернусь, понимаешь. Всё серьёзно. Пусть её найдут и привезут. Прямо к СИЗО.
— Я завтра вернусь, продолжим разговор, — генерал поднялся и вышел.
— Ну ты даёшь! — усмехнулся начальник. — Вот читаю, что тебе предъявлено: «Примерно в 2 часа 30 минут Никола совместно с такими-то незаконно, через открытую запасную дверь, проник в дом по адресу… Все участники нападения незаконно, используя заранее приготовленную Николой лестницу, через забор проникли на территорию участка указанного дома, надели на головы заранее приготовленные маски, а на руки — перчатки. Используя предмет, похожий на пистолет с глушителем, угрожая насилием, опасным для жизни и здоровья членов семьи…» Это ж наш генерал и его близкие! Но читаю дальше: «…завладели имуществом на общую сумму в 900 тысяч рублей, а также наградным оружием — пистолетом Макарова, номер такой-то, 1989 года выпуска, с восемью патронами в обойме». Ну ты даёшь! Иди в камеру. Уведите его.
Николу отвели в камеру. Он вспомнил первые проведенные в СИЗО дни. Никакой связи с близкими — письма не приходили. Объявлял голодовку — не ел 12 дней, пытался повеситься на простыне. Потом перевели в камеру к двум чеченцам, которые представились как бывшие сотрудники органов и сразу пообещали: «Мы тебе поможем, тебя Аллах любит. Найдём генерала». А спустя несколько дней: «Коль, мы нашли, он хочет «Звезду» и пистолет. Верни и выйдешь на свободу. Мы организуем вам встречу».
И вот она состоялась. Разговор вышел до странности любезный.
Он продолжился на следующий день. Медаль к тому времени неизвестные люди привезли в СИЗО и оставили в дежурной части.
— Не уверен, что это моя награда. На ней нет номера, — заметил генерал. Действительно, порядковый номер на медали оказался спилен.
— Я не знаю. Я её вообще не брал.
— Я запомнил тебя во время ограбления. Кто навёл на мой дом? Понимаешь, что ты меня оскорбил, унизил?
— Но разве меня тут не унижают постоянно, каждый день?!
Ровно в это время жена Николы встречалась в кафе «Шоколадница» с человеком, который вёл переговоры, якобы, от имени генерала.
— Эта не та «Звезда».
— Человек, который вам медаль передал, сказал, что уверен на сто процентов: это именно она.
— Нет.
— Я прошу ещё время. Может быть, с Николаем снова поговорить. Или вы, может быть, отличия назовёте какие-нибудь другие. Потому что я сейчас и не представляю, с чего начать поиски.
— Завтра наберёт вас.
Вскоре женщину стали прессовать, мол, если «Звезды» нет, то нужна компенсация в 600 тысяч евро. Таких денег у семьи не было.
Генерал, узнав об этом, повёл себя неожиданно — потребовал вести следствие по закону. «Но почему?» — недоумевали его помощники. «Потому что сильные люди не обижаются и не теряют достоинства, даже когда теряют звёзды».
Необычного заключённого по прозвищу Француз высадили из автозака и повели по узким коридорам в его новое жилище — одиночную камеру самого строгого в стране СИЗО. Сколько этому зэку лет, судить было невозможно. Генетика, что ли, удачная? Или причина в том, что много лет он не ел мяса, держал строгий пост, следовал жёсткому режиму.
Худощавый, среднего роста, длинные волосы идеально лежат на плечах. Правильные черты лица, прямой взгляд, осанка, походка — всё это вкупе придавало ему благородство и свидетельствовало о чувстве собственного достоинства. Собственно, за внешность и манеры и получил он в криминальных кругах прозвище Француз. Вором в законе не был, к воровскому статусу не стремился, но считался человеком авторитетным.
Решение этапировать его сюда из «Матросской Тишины» было принято, когда стало очевидным: благодаря своей харизме, Француз сумел наладить отношения с персоналом и заключёнными, пользовался уважением и, пусть небольшими, но привилегиями. Задача же у следствия была противоположной — максимально подавить волю зэка. В новом изоляторе сотрудники были крепче гранита — ни обаять, ни переубедить.
Француза поместили в камеру одного, чтобы лишить возможности общаться с кем бы то ни было. Он воспринял это спокойно, более того — с благодарностью: «Во время молитвы не буду никому мешать». На протяжении уже многих лет он начинал молитву в пять утра и ни разу не изменил своему правилу.
Как только двери камеры закрылись, Француз окинул её взглядом и приступил к уборке. Он не остановился до тех пор, пока не навёл безупречную чистоту — никогда ещё камера не была в таком идеальном состоянии. Огляделся с удовлетворением и стал раскладывать вещи. Каждый документ — в файлике; футболки, носки, штаны — всё сложено, как умеют разве что хозяйки-перфекционистки. День спустя заключённый попросил разрешения на передачу ему крема и футляров для ванных принадлежностей. Вот тут его не поняли: «Что это ещё за чушь! Здесь не отель, а СИЗО!» Но прошло время, и необычному зэку пошли навстречу, рассудив, что запрошенное им не входит в перечень запрещённых вещей. Таким образом, камера Француза стала образцом того, какой она может быть в случае, если заключённый, с одной стороны, уважает себя и не желает отказываться от благ цивилизации, а с другой — не нарушает закон.
Француз особенно притягивал внимание женской части персонала. Дежурившая по коридору надзирательница заглядывала в глазок его камеры чаще, чем в любой другой. Такое внимание его совершенно не радовало, поскольку туалет, ничем не огороженный, прекрасно через глазок просматривался. Пользоваться клозетом, понимая, что чей-то подведённый косметическим карандашом, с накрашенными ресницами глаз внимательно наблюдает за процессом, не хотелось.
В итоге он даже попросил руководство изолятора не ставить коридорными в той части СИЗО, где была его камера, женщин. А ещё попросил вернуть крестик, фотографии жены и разобраться, наконец, с его медицинскими документами.
Ещё в «Матросскую Тишину» прислали странный результат его анализа на ВИЧ (сам Француз был убеждён, что вирусу у него взяться неоткуда) — отрицательный ответ под сомнением. Это произошло после того, как соседом Француза по камере в «Матроске» по странному стечению обстоятельств оказался ВИЧ-инфицированный заключённый. Француз соседу не доверял, а тот как бы невзначай травмировался в самых разных местах, оставляя повсюду следы крови.
В самом строгом СИЗО страны Французу дали понять: ВИЧ есть. И это оказалось самым страшным, что он слышал в жизни. Он не боялся ни быть раненым (что, собственно, и случилось незадолго до ареста), ни даже убитым. Но заразиться… С его-то почти патологической страстью к чистоте, телесной и духовной, с его заботой о собственном здоровье (этим в числе прочего объяснялась его диета).
Француз был в смятении — состоянии, коего никогда прежде себе не позволял. Он боролся со своими чувствами, но было очевидно — диагноз волнует его чрезвычайно. Заметив это, сотрудники и следователи по делу начали «разыгрывать карту». Нашли-таки, наконец, слабое место! С этого момента на зэка стали планомерно, продуманно давить. То новые анализы подозрительно долго отказываются брать, то потом их теряют, то в ответе не пишут ничего конкретного. Вдобавок ещё дежурный врач «успокаивал»: «Ну ВИЧ, и что? Люди живут с ним столько же, сколько и без него».
Француза мучили долго. Точнее, он сам себя мучил. «Есть ВИЧ или нет? Если есть, это значит, что меня заразили специально», — рассуждая так, он каменел лицом.
Наблюдал за этими муками сотрудник по имени Иван Кузьмич, верный сын своего отечества, сын и внук сотрудников КГБ. Всю жизнь Иван Кузьмич проработал в этом СИЗО, где сидели самые известные арестанты и где во времена оны бывал (не в качестве узника) сам Лаврентий Берия. Кого только не повидал Иван Кузьмич в этих стенах! Чего только не наслушался! Перед ним разыгрывались человеческие трагедии, на его глазах люди умирали — и в прямом, и в переносном смысле. Он видел и знал многое, но при всём своём опыте понять некоторых новых методов молодого поколения чекистов не мог. И этот необычный заключённый к тому же напоминал ему чем-то собственного сына…
Иван Кузьмич замечал, что Француз стал ещё больше времени проводить в молитве, надеясь, вероятно, что Господь явит чудо и в следующем анализе вируса не найдут. Молитва успокаивала, но ненадолго. А тут ещё не приняли от родных Француза продукты, так что остался он на хлебе и воде (тюремную баланду на животных жирах не ел).
Медик заявился в камеру и с фальшиво скорбным видом сообщил, что, похоже, ВИЧ всё же есть. Обещал принести в ближайшее время подтверждающие документы и позвать заодно инфекциониста, чтобы выписал терапию. Француз в ответ не промолвил ни слова.
На вечерней поверке в его камеру зашёл вместе с другим сотрудником Иван Кузьмич. Уходя, он чуть задержался, якобы осматривая книги, и словно невзначай вполголоса заметил: «Ничего у тебя нет. Ни-че-го».
…В тот вечер, когда Иван Кузьмич вернулся домой, в комнату к нему заглянул сын, сторонившийся отца, с тех пор как узнал о некоторых особенностях его профессии, и они тепло поговорили и даже посмеялись. Впервые за долгие годы.
Симпатичный паренёк лет двадцати склонился в одиночной камере над листком бумаги: «Прошу вас помочь мне оправдаться: я должен следовать своей мечте и стать лётчиком, а не сидеть в тюрьме». Он был тоненький, как церковная свечка (голодал к тому времени больше месяца), но в глазах горел нет, не огонёк, а полноценный факел. Тюремщики мысленно с пацаном попрощались: требования он во время голодовки выдвинул невыполнимые, сам явно не отступится. «Помрёт, как пить дать», — изрёк кто-то из надзирателей.
Заключённый, услыхав, не обиделся, а стал размышлять, откуда вообще это выражение взялось: как пить дать — наверняка, непременно! Это, подумал, из-за традиции не отказывать просящему человеку в воде. Дать путнику воды — простое, незатратное, а главное, естественное дело.
«Вроде соображает голова. Голод не сильно повлиял», — решил паренек. Он действительно был очень умным и наверняка мог бы многого достичь.
Парня звали Маруф. Он окончил в Ташкенте авиационный техникум и приехал в Россию, чтобы поступить в Институт гражданской авиации. Мечты пошли прахом, и вместо бескрайнего неба уделом Маруфа стало небо в клеточку в «Матросской Тишине».
Началось всё год назад, когда обычным летним днём молодого человека остановил полицейский патруль на автомобиле. Как написали полицейские в протоколе, молодой узбек бросился от них бежать, а когда его догнали, сообщил, что имеет при себе семь свёртков с наркотиками. Собственно, они при обыске и были обнаружены.
Сам он описывает ситуацию иначе: остановился по требованию полицейских, те дважды проверили его документы и отпустили. Но затем на документы зачем-то пожелал взглянуть третий страж порядка, водитель, и Маруф, обыкновенно вежливый и послушный, выразил, наконец, недовольство. Полицейских это взбесило. Быть может, ситуацию усугубило то, что худенький аккуратный узбек говорил по-русски подчёркнуто грамотно и культурно. Выслушав адресованные ему замечания по поводу обнаглевших гостей столицы, Маруф позволил себе заметить, что с гостями следует быть вежливыми. В ответ на эту вопиющую наглость на него надели наручники и доставили в СИЗО.
Доказательств вины маленького узбека оказалось немного. Якобы, в «Телеграм»[4] на изъятом у парня телефоне обнаружились фотографии мест, где находились закладки. Правда, все эти фотографии (37 штук!) из телефона исчезли — их даже не предъявили самому обвиняемому. А в качестве доказательства суд принял мнение некоего специалиста, что, мол, с помощью секретной программы фотографии способны исчезать. Правда, тот специалист соответствующего образования не имел, просто работал в интернет-салоне. Ну а вынесенное им заключение и заключением не назовёшь — так, фантазии!
Тем не менее, в приговоре судья ссылается на протокол осмотра телефона тем специалистом как на доказательство направленности умысла. Только вот почему в резолютивной части содержится столь странное решение — телефон уничтожить? Концы в воду?
Что же остается от доказательств вины? Показания сотрудников полиции, остановивших Маруфа на улице, против показаний парня, что его вывезли в лесополосу, избивали, используя при этом электрошокеры… Было больно и страшно; но что признал вину, он категорически отрицает. Настаивает, что никогда не имел дела с наркотиками — не продавал, не приобретал, не употреблял. И в самом деле, признаков наркозависимости не обнаружили ни начальник медчасти СИЗО, ни целая психиатрическая экспертиза.
Да и не засветился он ни разу, даже косвенно, в около-наркотической тусовке. Но тогда каким образом мог попасть в сферу внимания тех, худших, представителей правоохранительных органов, которые создали, по сути, индустрию, поставив на поток обвинения лиц, хоть краешком оказавшихся причастными к теме, и направление их в места лишения свободы. Реальные дилеры, наркодилеры выдуманные, их знакомые, знакомые знакомых… Нет, в таких кругах Маруф не вращался никогда…
Прокурор запросил 17 лет — столько не всегда дают даже за двойное убийство. Судья, во всём согласившись с выводами следствия, приняла, однако, во внимание отсутствие вредных привычек, отметила непризнание вины и внесла в текст приговора следующее: 10 лет строгого режима Маруфу необходимо назначить… «в целях восстановления социальной справедливости».
«Согласно общей дефиниции, социальная справедливость — это мера равенства в жизненном положении людей, классов и социальных групп, объективно обусловленная уровнем материального и духовного развития общества. Что это за мера равенства? Вообще, где здесь социальная справедливость?» — рассуждала о крушении судьбы молодого человека добрая сотрудница тюремной системы Анна. Она часто навещала Маруфа, пыталась поддержать.
Московский городской суд, по жалобе голодающего рассмотрев дело в апелляционной инстанции, произвёл переквалификацию статьи — с попытки распространения наркотиков на их хранение в целях личного употребления — и вдвое, до пяти лет снизил срок наказания. Явление небывалое, немыслимое!
«Да ты что! Тебе же срок вдвое скинули! — бросились увещевать парня сотрудники СИЗО. — Понимаешь, какой ты счастливчик? В первый раз такое видим! Всего пять лет оставили, прекращай голодовку, чего ещё желать? Год ты отсидел уже, скоро УДО![5] На одной ноге отстоишь!»
Голодовку Маруф не прекратил и не понимал, чему эти люди так радуются, с чем его поздравляют. С пятью годами вместо десяти? Но он-то желал только одного — полного признания своей невиновности. Того очевидного факта, что не приобретал и не намеревался сбывать наркотики — вообще никогда к ним не прикасался. А просто однажды, случайно попав в поле зрения сотрудников полиции, не захотел признать себя человеком второго сорта. Вышел из прочно засевшего в головах москвичей стереотипного образа узбека-дворника или таджика-дворника: яркая рабочая безрукавка, кепка, велосипед; метла и тележка — летом; лопата для уборки снега — зимой. И в любое время года — широкая доброжелательная и слегка подобострастная улыбка на лице. Работай и не хами. Будь вежлив — ты не у себя дома. Приехал — улыбайся и будь благодарен…
Маруф продолжал учиться даже в СИЗО. В камере на столе — книги, самоучители — зубрил испанский, немецкий. Художественная литература на русском языке — надо ведь и отдыхать. Вот дочитал книгу Паланика, почитал бы ещё, но других книг этого автора в библиотеке следственного изолятора нет. И самоучитель испанского — только второй том. Ещё хотелось бы, может быть, фантастики и что-нибудь об авиационной логистике. Вообще о небе, о самолётах! Сотрудники УИС такие книги неделю искали по библиотекам всех московских СИЗО — и нашли.
Зеркально чёрные, всегда изумлённо круглые глаза Маруфа озарились радостью: книги он с улыбкой прижал к груди, а ту, что с самолётами, — поднес к губам и поцеловал и — о тложил в сторону. Большую часть времени голодающий Маруф посвящал прошениям и обращениям. Писал их своим удивительно аккуратным разборчивым почерком во всевозможные инстанции, в редакции газет — по списку, веером. Просил обратить внимание на его невиновность. Требовал справедливости: или она, или смерть!
Вот только заметит ли кто-нибудь гибель маленького человека? Впрочем…
— Если я расскажу про вашу историю всему миру, вы бросите голодать? — спросила правозащитница, пришедшая в камеру Маруфа.
— Да. Обещаю.
Обещание сдержал и перед этапом в колонию поблагодарил сотрудников:
— Когда-то через много лет вы полетите куда-нибудь на самолёте… В отпуск на юг или в другую страну. А пилотировать этот лайнер буду я. И вы сможете сказать: «Знаете, кто ведёт этот корабль? Это наш знакомый, наш друг Маруф, это он лайнером управляет. Мы помогли ему когда-то!»
Прошло три года, Маруф освободился и уехал домой. А вскоре один из тюремщиков рассказал другому вот такую историю:
— Сын мой оказался в Ташкенте. Без работы, без крыши над головой… И знаешь, кто его приютил? Наш «пилот» Маруф!
— Вот уж неисповедимы пути Господни! — подивился коллега. — И что, стал он лётчиком?
— Пока нет — работает на автозаправке и всё свободное время учится. Но станет, вот увидишь! С его-то умом, упорством и большим сердцем…
— Мы все вправе летать, куда захотим…
Бережно сложенный, ни разу не стиранный серый свитер лежал на дне спортивной сумки. Сумка стояла под нарами камеры № 312 следственного изолятора в одном из маленьких городов. Семён думал об этом свитере семь дней в неделю. Думал на прогулке и когда принимал пищу, на встрече с адвокатом и во время допросов. Даже во сне вроде бы думал.
Однажды ему показалось, что свитер пропал — произошло это после очередного обыска, когда сотрудники небрежно разбросали вещи по камере. В тот момент сердце сначала перешло на бег, а потом замерло. И остановилось бы, Семён был уверен, навсегда, если б краешком глаза он не заметил свитер.
Свою странную привязанность он всячески скрывал и от сокамерников, и от сотрудников. А те просто считали Семёна странным. На вид, впрочем, он был самый обычный, среднего возраста и роста, мужичок. Срок получил за мошенничество, которого, как уверяет, не совершал. Когда попал за решётку, потерял разом всё: семью (жена развелась), жильё (забрали в счёт возмещения ущерба), бизнес и друзей.
О прежней вполне благополучной жизни он даже вспоминать боялся — проще было обманывать себя, делать вид, что не было её вовсе. Но как же не было? А счастливое (почти) детство? А юность, «полная надежд»? Потом хороший автомобиль, дача, уютная просторная квартира, такая, казалось, заботливая жена, ежегодные поездки к морю, вечеринки, увлечение игрой на гитаре и шахматами…
«Всё это было, но они всё это у меня отняли! Воры! Сатрапы-ы!» — хотелось закричать Семёну. Но он только скрипел зубами.
— Семён, ты чего? — удивлялся сокамерник.
— Да так… Холодно, — отвечал Семён (в камере и в самом деле было студёно).
— Свитер натяни да спи, — без задней мысли советовал сосед.
Свитер. Свитер!
Никакого доброго воспоминания о доме он не вызывал. Его не связали мама или бабушка. Семён даже не помнил, как тот оказался в его вещах. Но помнил до долей секунд, словно в замедленном кино, как в этом свитере его с ненавистью бил начальник СИЗО. Помнил его оскал, его дрожащие от злобы губы и ледяной взгляд. А главное — как тот вытирал кровь с рук (рассадил себе кулаки, пока метелил Семёна) о его свитер.
С тех самых пор свитер со следами крови начальника СИЗО стал для Семёна возможностью доказать и наказать.
«Освобожусь, привезу свитер в Москву, в генеральную прокуратуру, пусть назначат ДНК-анализ, определят, чья кровь, и посадят этого садиста», — мечтал Семён.
Эти упования помогли ему перенести все этапы (так называют зэки переезды из одного учреждения в другое, порой расположенное на другом конце страны). Он пережил, благодаря свитеру, и долгие годы в колонии, где так и не смог ни с кем близко сойтись, но одиночества как будто не чувствовал — он был не один, а со свитером. Семён его никогда не надевал, не стирал и даже старался лишний раз не вынимать из сумки (чтобы кровавые следы как-нибудь не исчезли).
И вот настал день, когда Семёна освободили. За спиной закрылись ворота колонии, и он слегка встревоженно огляделся. Из подъехавшей машины вышел пожилой мужчина, его дядька:
— Здравствуй, родной! Поехали, что ли…
— Мне в Москву нужно. Отвезёшь?
— Прямо сразу? Давай домой к нам — отдохнёшь недельку-другую, а потом и поедешь в Москву.
— Не могу, мне сейчас надо.
«У меня есть доказательство — свитер! Вы слышите? Я хранил его восемь лет! Долгих восемь лет в СИЗО и колониях. Я объехал десяток учреждений, но не повредил свитер», — Семён обзванивал центры экспертиз, СМИ, правозащитников, но никто не хотел даже взглянуть на его сокровище. В прокуратуре выслушали, но сказали, что один свитер ничего не решит, что привлечь начальника СИЗО без весомых доказательств, без свидетельств заключённых невозможно.
Так прошёл месяц. Деньги у Семёна закончились. Он провёл последнюю ночь хостеле и на рассвете вместе со свитером пришёл на мост через Москва-реку.
Заметив на мосту странного человека, подошёл постовой, но документы не попросил:
— Я недавно пережил сложный период, — неожиданно заговорил он с Семёном. — Жить не хотел. А потом сказал себе: «Отпусти! Отпусти всё!» И отпустил. И стало мне так хорошо после этого — не передать словами. Я как из гроба выбрался. Жизнь почувствовал. Смотри, какой рассвет! А какая красота кругом!
— Мне не до этого, — жалобно промычал Семён.
— А ты отпусти, — постовой пристально посмотрел в глаза, улыбнулся и зашагал дальше.
«Отпусти… Отпусти… А как же свитер?» — спрашивал себя Семён.
И вдруг осенило: «Распусти!» Он надорвал нитку, потянул…
С каждым мгновением становилось всё легче и легче. И вот под ногами — только горка ниток, и подошедший дворник кивком спрашивает, можно ли убрать.
— Можно, это ведь просто мусор, — Семён сам удивился, как легко это выговорил.
Юля, бывшая профессиональная акробатка, а ныне просто «достигатор» (как сама себя называла за то, что любила ставить задачи и неизменно их достигала; так и двигалась — от цели к цели), поднималась с группой в горы. Далеко впереди виднелся пик, куда предстояло добраться.
Чем выше — тем сильнее порывы ветра. Чем выше — тем холоднее. Многие достали из рюкзаков куртки и шапки.
Чем выше — тем труднее дышать. Чем выше — тем больше потеешь от усилий. И вот многие уже снимают эти самые куртки и шапки.
Созданные противоборством внутренних сил Земли, горы рождают в человеке противоречивые чувства и состояния. Здесь тебе немыслимо тяжело физически, и одновременно испытываешь столь же немыслимый восторг от пейзажей, от того, что облака — под ногами и ты словно бы поднимаешься в небо. Дела и заботы, которые всего пару часов назад казались самым важным в жизни, уходят куда-то далеко-далеко, и нет теперь ничего важнее, кроме как просто идти. Шаг за шагом. Навстречу бесконечности.
Ребята шли, кто как мог и как хотел. Некоторые сбивались в пары, в тройки. Одни ждали, пока подтянется вся группа, тем временем отдыхая на удобных камнях. Другие, мысленно разметив для себя путь на отрезки, не оборачивались, пока не доберутся до очередного «флажка».
Юля шла быстро, ровно, следила за тем, чтобы дыхание не сбивалось. Она не оборачивалась и не останавливалась. Не жалела себя, и в то же время во всех её действиях был удивительный порядок, свойственный спортсменам — профессионалам. Вдох — выдох. Шаг левой — шаг правой. Иногда ей казалось, что не она, а некая сила идёт вперёд, к пику, которого нужно обязательно достичь и достичь первой. Чувства и эмоции затаились, словно страшились ослушаться неумолимого возницу, управляющего повозкой-организмом.
Она дошла первой, но сильных эмоций по этому поводу не испытала. Будто поставила ещё одну галочку. Молодец, сделала. Посмотрела вниз, где тащились её товарищи. Испытала едва ли не физическую неприязнь — как можно быть такими слабыми? Как можно так медленно и некрасиво карабкаться? И сколько же придётся ждать их тут, наверху?
От нечего делать Юля стала рассматривать с высоты своих отставших попутчиков. Вот двое идут, держась за руки. А вон те шагают группой, всё время болтают и смеются. Хм, кто-то оборачивается к тянущимся в самом хвосте, спрашивает, не помочь ли, и, похоже, решает к ним спуститься — безумие!
Машка то и дело останавливается: смотрит вниз, а потом воздевает руки к небу. Молится, что ли? И чем она восторгается? А Гриша беспрестанно достаёт айфон, фотографирует. Не видно, кто из самых отставших раз за разом наклоняется. Камни собирает? Или горные цветы? Лёшка устроил привал для трёх девчонок: сели на камень, пьют травяной чай из его термоса (стоило такую тяжесть тащить с собой?).
«Эй, вы, давайте сюда скорее, вы ближе всех ко мне!» Смеются, не хотят торопиться…
И вот тут Юля внезапно ощутила, как её душат слёзы, и впервые не захотела их сдерживать. Осенила догадка: все эти люди не просто поднимались на горный пик, они — жили.
Почему же она так не могла? Куда спешила, чего пыталась достичь? Не чемпионат же это — просто поход!
Захотелось жить тоже. Броситься к тем, отставшим, болтать и обниматься, пить чай, тащить самых ленивых, разглядывать облака под ногами, испытывать боль и радость, страх и восторг.
Да, захотелось жить. Она пробежалась мысленно по своему прошлому и поняла, что жизнь, в сущности, утекала сквозь пальцы. Что разучилась радоваться победам, что в «достигаторстве» потеряла и какие бы то ни было смыслы, и саму себя.
Именно в это мгновение она ощутила, что стала иной. Живой. Что знает, как жить не откладывая, прямо здесь и сейчас.
Перед ней возникло на миг предвкушаемое будущее, слилось с настоящим и исцелило прошлое. Юля легла на землю, теребила в пальцах горный цветок, следила взглядом за парящим в вышине орлом, говорила с собой и с Богом. Она больше не ждала спутников и вообще ничего не ждала.
Она жила!
Алексей Павлович был большим чиновником и вообще человеком во всех отношениях успешным. Власть ценила его за дипломатичность, сочетание умеренного консерватизма и креативности. В числе прочего в сфере ответственности чиновника была тема заключённых. Он её не очень любил, невольно морщился при упоминании тюрьмы, которая представлялась чем-то грязным, тёмным. Волновало его, что не все заключённые, как докладывала ФСИН[6], были готовы нести заслуженное (в ошибки следствия и суда он не верил) наказание, так сказать, без страха и упрёка.
И вот однажды придумал Алексей Павлович интересную воспитательную меру: осуждённым, которые оказались в карцере за плохое поведение, сократить пайку или вообще кормить не каждый день. А то, рассуждал он, это какое же наказание, если ешь от пуза.
От пуза, прямо скажем, никто не ел — на питание каждого осуждённого выделялось примерно 70 рублей в день. Даже в любимой правительственной столовой, где всё по советским ценам, за эти деньги можно было купить разве что порцию гречки, компот и булочку. Но в тюремном ведомстве как-то умудрялись делать на эти рубли завтрак, обед и ужин для заключённого. Не всегда получалось съедобно, но сидельцы не умирали от голода, благодаря передачкам, посылкам и заказам в тюремном ларьке или интернет-магазине. Впрочем, все эти «опции» в штрафном изоляторе — ШИЗО — недоступны.
Алексей Павлович никогда в ШИЗО не был, иначе бы знал: попавшие туда лишаются не только посылок и передач, но и права на звонки, свидания и даже на то, чтобы в течение дня присесть или прилечь в камере (нары пристегиваются во время подъёма к стене и опускаются только после отбоя). Куда уж ещё жёстче?
На очередном совещании Алексей Петрович поручил своим подчиненным проработать идею урезания пайки для нарушителей. В тот день он чувствовал себя неважно: нет, с организмом вроде бы всё в порядке, и даже давление не прыгает, но как-то муторно, тревожно. Не помогли ни крепкий кофе, ни звонок товарищу, ни беговая дорожка в комнате отдыха при его министерском кабинете. И тут он вспомнил о бабушке Зое…
Зоя Петровна была бабушкой по маминой линии. Маленькая, тоненькая, как свечка, с глубокими глазами и абсолютно белыми волосами, красиво уложенными в пучок. Её муж, дедушка по маминой линии, давно умер. А вот по линии отца, наоборот, остался в живых только дед, Иван Лаврентьевич.
Каждый раз, когда они — бабушка по линии матери и дедушка по линии отца — собирались за одним столом (что случалось нечасто) происходил некий исторический казус. Казалось, что бабушка и дедушка прожили свои жизни в разных странах или в разные времена: для первой репрессии были страшной реальностью, для второго — «придуманным врагами мифом».
Зоя Петровна, по профессии инженер, вместе с мужем провела несколько лет в Степлаге, в казахском посёлке Кенгир. Она помнила тяжёлую лагерную жизнь, добычу руды, холод и расстрелы.
Иван Лаврентьевич всю жизнь просидел на партийных и чиновничьих должностях. Он помнил собрания и обещания выполнить и перевыполнить план, машину «Чайка» и «такую замечательную настоящую жизнь, не то, что сейчас».
Алексей, Алёшенька, как называли его дома, искренне недоумевал, почему бабушка и дед так по-разному рассказывают о прошлом. Это недоумение глубоко личного характера пугало. Ему легче было общаться с дедом — у того всё было просто и ясно: свои и враги, чёрное и белое. Бабушку же внук любил всем сердцем, но жизнь в её рассказах наполнялась столькими оттенками, что казалась сложной, непостижимой. Так ведь и заплутать недолго! И главное — как принять то «трудное прошлое»? Как жить дальше со знанием о преступлениях, которые совершало (а по рассказам бабушки выходило, что так!) советское государство?
Повзрослев, Алексей пытался найти компромисс между «прошлым деда» и «прошлым бабушки». Мечтал, что когда-нибудь они будут сидеть за одним столом и рассказывать о прошлом, как о чём-то общем. Что смогут договориться. Сажал их вместе за стол, и они пытались. Но всякий раз это походило на торг, где каждая сторона должна была бы отказаться от своей правды.
Ничего хорошего, в общем, из таких попыток не выходило. И Алексей выбрал общаться больше с дедом, который искренне радовался его успехам в карьере. А к бабушке внук в последнее время почти не заезжал — некогда, да и желаемого одобрения своей бурной чиновничьей деятельности он там не получал. После каждого визита ночь напролёт не спал, ворочался в постели и даже проявлял потом некие слабости в работе (например, нужно было кого-то из подчинённых наказать — а он прощал)…
Но вот именно сейчас бабушку захотелось повидать нестерпимо. Пока раздумывал, в животе заурчало. Ничего странного — с утра Алексей Павлович успел проголодаться, а Зоя Петровна всегда готовила отменно, особенно он обожал её борщ и котлеты.
— Бабуля, милая, я еду! Ставь кастрюлю на плиту, очень хочется есть, — прокричал он радостно в трубку.
— А может, завтра, Алёшенька?… — робко запротестовала было Зоя Петровна.
Алексей мчал в своей машине с мигалкой на окраину Москвы. По дороге купил в цветочном киоске большой букет крупных ромашек, всяких деликатесов в дорогом супермаркете.
— Ну здравствуй, внучок, — бабуля протянула ему тоненькие сухие руки.
Алексей поцеловал их. Это были единственные руки, которые он в своей жизни целовал. И скомандовал:
— Накрывай на стол!
Зоя Петровна принялась хлопотать, но явно испытывала какую-то неловкость. И вот всё готово. Она тихонько села на стул, скрестив руки-веточки.
— А ты почему не ешь? — удивился внук.
— Сегодня не могу. Сегодня нелётный день, — тихо улыбнулась она. И быстро поправилась: — Ты кушай, кушай, на меня не обращай внимания!
Привычка, нет, традиция — есть через день — осталась у Зои Петровны с лагерных времён. Муж тогда часто попадал, за якобы плохое поведение, в карцер, где кормили всего четыре раза в неделю: день «лётный», день «пролётный». В «пролётный» выдавалась только кружка пустого кипятка. Такой рацион был не прихотью местного начальства, а общим по тем временам правилом для трудовых лагерей — так «перевоспитывали» злостных нарушителей режима содержания.
Зоя Петровна находилась в том же, что и муж, лагере, только в женском отряде, и знала о каждом случае, когда он оказывался в карцере, что происходило очень часто (правильнее будет сказать, что его в карцер не водворяли время от времени, а просто на несколько дней оттуда освобождали). Чтобы поддержать любимого, она тоже ела через день: день лётный, день пролётный… А потеряв мужа, в память о нём и тех страшных временах, сохраняла этот обычай до конца жизни.
Большой чиновник Алексей Павлович слышал эту историю впервые. И как он раньше не догадался! Почему не спросил прежде (вспомнил, как много раз бабушка по определённым дням отказывалась от пищи)?
Деликатесы убрали в холодильник. В тот день большой чиновник не притронулся к еде — пили на кухне кипяток и листали старый фотоальбом…
— Алексей Павлович, я подготовила предложения по вашей инициативе о воспитательной мере в виде урезания норм питания, — прощебетала милая сотрудница, зайдя утром к нему в кабинет.
— Забудьте об этом! — с неожиданной горячностью выкрикнул большой чиновник. И тихо, будто извиняясь, добавил: — Прошу вас, никогда никому об этом не говорите. И запомните — нельзя наказывать едой.
— Тимур, к тебе пришли! — начальник колонии-поселения окликнул симпатичного высокого мальчугана, который перетаскивал какие-то стройматериалы.
— Феноменальный парень, — пояснил он правозащитникам. — С рок получил за мелкую кражу.
— Так у вас здесь каждый второй за мелочь. Феномен в чём? — удивились гости.
— Семь лет жил на улице вместе со стаей собак и не умел по-человечески разговаривать, — начальник излагал неспешно, наблюдая за эффектом. Не мог скрыть удовлетворения, заметив, как у гостей округлились глаза. И речь его звучала всё более пламенно: — Когда его отловили полицейские, стая бросилась на защиту. Представьте: это был настоящий бой, раненые с обеих сторон. В приютах Тимур научился разговаривать, а сейчас в колонии-поселении учится читать и писать (сотрудники покупают ему буквари и прописи, за свои кровные, между прочим!). Наш психолог пришла к выводу, что у него поразительно развито чувство семьи. И всё это благодаря собакам, а не людям, понимаете? И мне вот кажется, что верности и преданности, которой его научила стая, он до сих пор ищет в человеческом обществе.
Возникла пауза. Гости находились под сильным впечатлением. Но в то же время в их глазах читалось лёгкое недоверие. Уж не привирает ли начальник? Ну так, чисто для красного словца.
«Маугли» стоял у двери кабинета, робко теребил в руках шапку.
— Ты что, опять ночью под одеялом с фонариком читал? — строго, но заботливо, по-отцовски, спросил гражданин начальник. — Порядок не нарушай. Да и зрение так испортишь. Вот к тебе гости. Расскажи им про свою жизнь, может, чем помогут. Тебе ж скоро на свободу, я за тебя переживать буду.
Тимур сел напротив и, явно смущаясь, начал рассказ.
— Родился я в Москве. Жил в Тушино. Родителей не помню, они оба числятся без вести пропавшими. Тётя меня воспитывала. По её словам, я в Доме малютки был до двух лет, а потом она меня забрала. До шести лет был с ней, а потом жил на улице. Но из этого не помню почти ничего — она говорит, я убежал. А я помню только собачью стаю, что меня приняла. Это была моя семья, я всегда держался только её. С тех пор и пока меня не отловили полицейские, жил с собаками. В общей сложности семь лет получилось. Знаете кладбище рядом с Красной Пресней? Район улицы 1905 года? Вся эта территория была моим домом. Мы кочевали по подвалам пятиэтажек и теплотрассам. В то время много было бездомных — и людей, и собак.
— А как зимой? Ведь холодно же? — разохались правозащитники.
— Вот я ложусь, а собати (Тимур называет собак почему-то «собати», может, потому, что звучит нежнее) — по кругу. Тепло от шерсти идёт, согреваешься быстро.
Первый год был очень мерзлячий, а потом организм привык, и я холод перестал чувствовать.
Еду из помойки доставал — из той же, где и собати. Пил из лужи, как они. Я всё за ними повторял. Собати щенкам приносили добычу — голубей, кошек. Я себе сам доставал. Инстинкт выживания у меня был сильный. И до сих пор остался — могу абсолютно в любой лес зайти и знаю, что выйду. В Калужской области попал в незнакомую лесную чащу и выбрался легко.
— А что делали, когда болели? — не унимались гости.
— Болел я стабильно раз в год. Ничего не делал. На ногах переносил. Лекарств не было.
— А мылись как?
— В лужах, изредка — в Москва-реке. Одежду находил на помойке — голым не ходил.
— С бездомными общались?
— Нет, вообще ни с кем, кроме собатей. К людям я не выходил, даже к бомжам, да они мною и не интересовались. Моё окружение меня на тот момент устраивало. Это была настоящая семья, хотя вам сложно понять будет…
Вылезал ночью на поиски еды. Одичал, наверное. Разговаривать по-человечески не умел. Лаял. Обнюхивал. Я до сих пор могу так же бегать, как они. Все повадки знаю. Понимание их осталось до сих пор. Они в основном все жестами и мордами разговаривают. Я не знаю, как вам объяснить… Это, наверное, нельзя сделать человеческим языком. Вот собатя голову вниз опустила, немножко наклонилась — и я понимаю, что она чувствует и хочет передать.
Отловили меня полицейские в 2003 году. Я сопротивлялся, за палец укусил одного… Собатей очень сильно постреляли. Попробуйте щенка вытащить из стаи — что будет? Она бросится на защиту. Вот и за меня все вступились. Погибли, наверное…
Тимур вздрогнул. На глазах слёзы. Видно было, что до сих пор переживает за свою собачью семью.
— Убежали они, скорее всего! — попытались его обнадёжить гости.
— Не знаю. Я, когда попал в пятнадцать лет в приют на улице Народного ополчения, убегал оттуда. И бродил по местам, где жил с собатями. Мой дом там остался. Со-батей я не нашел.
Глаза Тимура наполнились слезами. В свои 28 лет он выглядел максимум на 18, а вёл себя и вовсе, как восьмилетка. Слёз не стеснялся, утаивать что-либо не умел. По-детски доверял отцу-тюремщику: возвращаться к прежней жизни ему нельзя, а вдруг и вправду эти гости-правозащитники помогут на воле? Тогда им нужно знать правду. Всю до капельки.
— У меня была любимая собатя, — тихо продолжил Тимур, — дворняга. У неё лицо, ну морда, такая красивая — бело-рыже-чёрная. Она меня любила. И я был привязан к ней. Имя ей не успел дать. Я и своего имени не знал.
— Вы читали книгу про Маугли?
— Нет. А что там?
— Там волки приняли ребёнка в стаю.
— Я смотрел по телевизору, как обезьяны вырастили ребенка, он взрослым уже ползал по лианам. Только его поймали в двадцать лет, а мне было тринадцать. Я побывал во многих разных учреждениях, прежде чем на улицу Народного ополчения попал. Перебрасывали из одного приюта в другой, потому что тётя живёт во Владимирской области, в Вязниках. Отправили из Москвы туда, в местный приют, надеялись, что она заберёт. Может, не знали, что со мной таким делать — я же не разговаривал и вообще вести себя по-человечески не мог. У неё не получилось забрать, и из Вязников меня перекинули в Орехово-Зуево. Потом во Владимир — там временно сирот содержат, собирают все документы и развозят по другим учреждениям. Оттуда уже привезли обратно в Москву. Говорить я начал во Владимире. Стал с людьми дружить. Брат названый из детского дома есть, мы с ним всё время поддерживаем связь. Он сейчас мне помогает.
Больше всего я развился как человек в приюте «Хорошёво-Мневники». Там были хорошие воспитали. Одна меня истории учила, я стал понимать, что на земле происходило и почему люди стали людьми. Но писать и читать не научился.
Получил как сирота однокомнатную квартиру в Москве. Приехали какие-то бандиты, хотели её отобрать. «Подписывай документы, а то проблемы будут», — угрожали. Я не соглашался. Потом отстали. Устроился работать сборщиком мебели. Женился, два сына у меня. Но не сложилось… Собати из моей стаи снятся до сих пор. Вспоминаю ту жизнь. Главное — э то семья. Это единственное, за что нужно бороться.
Тимур грустнеет. Начальник колонии-поселения рассказывает анекдот, чтобы разрядить обстановку. «Как определить, кто вас больше любит — жена или собака? Закройте обеих на ночь в гараже, а наутро увидите, кто больше вам будет радоваться».
Тимур попытался улыбнуться, но получилось как-то криво.
— Ну, расскажи, как за решётку-то попал, — меняет тему начальник.
— Зарплату не платили целый месяц. Вот я и забрал с работы шуроповёрт, заложил его в ломбард. Когда выяснилось, я при полицейских выплатил ущерб. Но всё равно осудили в Преображенском суде, дали два года и четыре месяца колонии-поселения. Это, думаю, потому, что были ещё старые дела — условный срок за побои. Тогда вот как вышло-то. Пришёл с работы, а там жена с мужиком. Сломал ему лобовую кость. А её отвёл к родителям, сказал: «Забирайте». Так и не стало семьи… Но у меня есть две собати — немецкая овчарка и хаски. Сейчас они в деревне у знакомых. Освобожусь и заберу. Они ждут. И сыновья ждут.
— У меня вопрос, — одна из гостий пристально смотрит на парня. — Живёт по соседству собака, она почти пятнадцать лет лает только на одного человека — вот почему? По слухам, потому что он человечину пробовал…
— Нет, не поэтому. Злоба какая-то у него есть. Собати слышат сердцебиение человека и по нему определяют, кто каков. У каждого ведь в голове тараканы свои. У меня тоже.
…Правозащитники уходили, решив, что непременно хоть чем-нибудь помогут Тимуру. Вот только чем? Слова напутствия ему пытались подобрать: дескать, жизнь в человеческом обществе отличается от жизни в стае. Хотя, оговаривались про себя: законы и там, и там могут быть волчьи, и не так однозначен подчас ответ на вопрос, в ком на самом деле больше человеческого — в людях или в собаках.
Тимур вскоре освободился, забрал, как и обещал, двух своих собак — они его дождались. Квартиру парню помогли вернуть, но он её всё равно вскоре продал: поселился в деревне, устроился в местный цех столяром. А по ночам читал «Маугли»…
Кучерявая Ирочка была прехорошенькой или, как говорили взрослые, сладкой. Какое бы выражение ни принимало её личико, выходило само очарование. А на фото как получалась — просто картинка! Мама дочкиной красотой очень гордилась — ведя её за ручку по улице, будто всем своим видом показывала: «Вот посмотрите, какая у меня прелестная девочка родилась!»
Ирочка маму боготворила. Если бы её спросили, что такое любовь, она тотчас представила бы мамочку. И этим всё сказано. Только став подростком, она задала себе вопрос: была ли мама такой светлой или это она, дочь, наполняла светом её образ? Ответ нашёлся, но Ира далеко не сразу оценила свою способность видеть истинный свет в тех, кто запирал его даже от самого себя на стопудовый замок.
Если мама была любовью, то прадед Семён Кузьмич для Ирочки являлся главной тайной. Почти на всех своих детских фото она была снята на фоне могилок. Менялись в кадре времена года, рядом оказывались разные люди (в основном близкие), но памятники и совсем свежие холмики присутствовали всегда. Объяснялась загадка просто: прадед, у которого Ирочка проводила много времени, был смотрителем кладбища.
Никто и не помнил уже, как вышло, что, вернувшись с войны, он занял пост распорядителя расположенного на окраине города N большого погоста. Про войну он никогда не рассказывал, но все понимали, что именно война привела его на кладбище, к служению проводником между миром живых и миром мёртвых. Вероятно, это стало единственным для Семёна Кузьмича способом принять прошлое, где одни люди решили, что могут уничтожать других, где матери получали похоронки на детей.
Дом смотрителя располагался прямо на кладбище. Погост не был огорожен. Вот и получалось, что начинался он едва ли не от порога дома. Даже двух из своих детей (всего их родилось семеро) Семён Кузьмич похоронил прямо против окон, всего метрах в трёх от дома. «Как же это, — шептались новые посетители кладбища, — каждый день видеть могилы детей?» Не осуждали, нет, просто недоумевали. Тем более, что каждый, кто хоть раз даже мимолётно пообщался с Семёном Кузьмичом, не находил в своём сердце ничего, кроме благодарности.
Даже у детей, хоронивших родителей, казавшаяся нестерпимой боль утраты как-то утишалась, притуплялась, когда видели, как Семён Кузьмич бросает взор в сторону скромных памятников своих дочери и сына. Вообще, утешение у него находили все. Любой мог зайти в его дом, обсудить предстоящие похороны. С каждым говорил он вроде бы лишь о траурной церемонии, но на деле выходило — и о том, как принять саму смерть и с благодарностью отпустить тех, кого она забрала. У людей, только что безутешных, просыхали слёзы и лица просветлялись. Семён Кузьмич не философствовал и не сыпал премудростями — он вообще мало говорил. Но было в нём нечто, что действовало лучше любых слов.
Ирочка, благодаря прадеду, мёртвых никогда не боялась. Она часто увязывалась за стариком, когда тот совершал ежедневные утренние, дневные и вечерние обходы, знала каждую могилку, любила изучать надписи (по ним и читать училась) и, бывало, забыв на памятнике игрушку (какую-нибудь палочку или шишку), в одиночку возвращалась за пропажей.
Сами могилы порой казались ей живыми. Она разглядывала фотографии и вела с изображёнными на них беседы. Собеседников выбирала красивых или, по крайней мере, симпатичных. Нравилось ей, когда человек на фото улыбался и был празднично одет. Но чаще всего, конечно, она задерживалась у памятников детям. Совсем маленьким или уже подросшим… Ирочка знала, что все они умерли, но почему и что с ними сейчас?…
— Дедушка, а посмотри вот на эту могилку, — тянула она прадеда за рукав во время очередного обхода.
— Девочка. Три года ей было. Мало пожила совсем.
— А почему?
— Может, заболела.
— Её никто не лечил?
— Ну почему же? Лечили, думаю. Но если душа решила уйти, то уйдёт, как ты тело ни лечи.
— А что такое душа?
— Это свет внутри нас.
— А где он у человека внутри? Там, где сердце?
— Где-то там, внученька. Вот ты знаешь, что такое человек? Это чело, которое даётся на век. Чело — это тело. Оно душе даётся на век, но именно на её век. А у каждого он свой. У кого-то три годика, у кого-то — сто лет.
— А у тебя?
— Кто же тебе такую тайну раскроет? Нет, не скажу, и не проси даже.
— А у меня?
— Ну это только ты знаешь.
— А я не знаю! Ты шутишь, дедушка?
— Нет, не шучу. Просто человек осознаёт, что знает это, не сразу. Придёт время — вспомнишь.
— А зачем человек рождается?
— Учиться душа приходит. Ошибки свои исправлять. Миру служить.
Такие диалоги происходили нечасто. Обычно прадед просто сидел или шёл рядом. Внучка не помнила его ни плачущим, ни смеющимся — всегда в одном ровном настроении. Он никогда не кричал, не ругался, не переходил на шёпот и не менял интонаций при общении с детьми, как нередко поступают взрослые.
Дом Семёна Кузьмича был особым местом. Посетители кладбища старались отблагодарить того, кто помог им проводить близкого в последний путь, несли подарки, даже деньги. А он ничего не брал. Не из высокомерия, не из напускного благочестия и не из страха осуждения или наказания. Просто не брал, потому что ему было не надо, потому что это не его — на том зиждился его внутренний мир. К слову, отказаться умел так, что люди не чувствовали обиды.
Зарплатой и пенсией распоряжалась жена, Ирочкина добрейшая прабабушка Дуня. И практически всё, что оставалось после покупки продуктов и самых необходимых вещей, раздавала детям, внукам и правнукам. Так что в доме не было ни телевизора, ни ковров: голый дощатый пол, старая деревянная мебель и большой круглый стол, за которым каждый день сидели разные люди.
«Папа, люди же заходят, нам совестно, что ты так живёшь, — тревожились дочери. — Давай мы купим тебе хотя бы новый шкаф». Семён Кузьмич успокаивал, убеждал, что этого точно не нужно. Тогда шли к матери:
— Мама, может, хоть ковёр на стену?
— Мы же у людей на виду, — улыбалась она в ответ.
— Но неужели стыдно, когда уют в доме?
— А разве уют — это ковёр на стене? — качала головой мама Дуня.
Что ещё дети не могли понять — почему Семён Кузьмич всех пускает в дом. Мог бы пристройку сделать, так сказать, офисную. Ну или, на худой конец, принимал бы посетителей в коридоре. Он же непременно всех провожал в зал и усаживал к тому самому столу, за которым с женой обедали и ужинали. «Когда он согласился на эту работу, мы понимали её как служение людям, так что наш дом — он для всех открыт. Если мы с вашим отцом от этого устанем, уедем отсюда в деревню, а кладбищем станут управлять другие», — пыталась объяснить мама Дуня.
Они не уставали. Свет в доме Семёна Кузьмича зачастую не гас ночь напролёт. Он не прогонял отцов, потерявших детей и с горя напившихся, не прерывал многочасовые монологи жён, только что похоронивших мужей. Он был с ними со всеми, он жил на кладбище. Жил, пока не похоронил там свою любимую Дуню. Тогда и понял: его кладбищенский век подошел к концу.
…Сидели на могилке Дуни — Ирочка с мамой и Семён Кузьмич.
— Дедушка, — говорила мама. — Смотри, какая у тебя красивая правнучка растёт! Счастливая будет!
Семён Кузьмич склонил свою совершенно седую голову к правнучке и, глядя ей в глаза, по обыкновению негромко сказал:
— Обязательно будешь счастливой, милая. Но произойдёт это, когда людей полюбишь и служить станешь миру.
Эти последние его слова стали для Ирочки и благословением, и напутствием. Ни красота, ни ум, ни успех, ни большие деньги — ничего из этого, как убедится она впоследствии, само по себе не приносит счастья. «Ты был прав, только любовь к людям и к миру», — прошептала взрослая женщина, склонившись к скромному памятнику на большом кладбище. С фотографии смотрел белый как лунь старик, её прадед. Он словно бы по-прежнему следил за порядком в мире мёртвых и живых.
Маленькой Саше снился сон: волшебные разноцветные мелки, которыми она рисует на тёмном асфальте, и нарисованное тут же оживает: деревня, лес и пригорочек, шалаш из берёзовых веток. Снился смеющийся дед, костёр и печёная картошка. Гусиное перо в волосах, кукла в коляске, бабочка на ладони, а ещё стеклянные бусы. И так радостно, так радостно было Саше, пока вдруг не позвал её чей-то голос — позвал, будто схватил и потянул вниз, в темноту. Саша проснулась. Она была в комнате одна. Медленно-медленно (ноги в последнее время почему-то не слушались, были как ватные), придерживаясь за стеночку, она подошла к двери в кухню и услышала, как взрослые тихо говорят о ней. Снова про кровь и что привезённые кем-то из Израиля лекарства не помогли, и надежды больше не осталось…
Саша не хотела умирать. Она это твёрдо знала. Но сообщать взрослым не собиралась. Думала: «А зачем? Они втихушку говорят обо мне и моей смерти, будто дело уже кем-то решено. И даже не спросят, согласна ли я!»
Саше было восемь — как ей казалось, возраст самостоятельности. Болезнь, о которой говорили с того момента, как она себя помнила, заставила её повзрослеть куда раньше здоровых сверстников. А когда впервые услышала, что может умереть (родители обсуждали это с несколькими противными, по мнению Саши, докторшами, которые к тому же не стеснялись брать пакеты с красивыми коробками конфет внутри и белые конверты), и вовсе почувствовала себя маленькой старушкой. «Если я скоро умру, значит, я уже мудрая и прожила долгую-долгую жизнь», — рассуждала Саша и тут же начинала сомневаться. Временами собственная жизнь казалась ей действительно нескончаемой, а иногда — не длиннее жужжания пролетавшего шмеля, что жил всё позапрошлое лето в саду у деда. Нет, умирать Саша не хотела. Но если мама с папой считают, что она умирает, — значит, так и есть? Саша устала от этих противоречивых мыслей, вернулась к себе в комнату и позвала родителей. Примчались оба.
— Солнышко, что-то болит? — спросила мама. — Вот, выпей синюю таблеточку и ещё красную.
Папа на миг отвернулся, пряча слёзы. Потом вдруг просиял:
— А хочешь выполню любое твоё желание? Абсолютно любое!
— Хочу-хочу! Хочу к деду в деревню! — радостно завопила Саша и даже попробовала слегка подпрыгнуть.
Папа под локоть вывел маму в коридор:
— Дорогая, в самом деле, если всё так, как говорят врачи, и ей осталось не больше двух месяцев, пусть поживёт несколько дней у твоего отца! Лекарства он будет ей сам исправно давать. Кстати, вспомни, каждый раз, когда она возвращалась оттуда, её состояние самым невероятным образом улучшалось.
— Ты хочешь отобрать у меня последние дни с ней? — горестно ответила мать. Отец застонал. А Саша натянула одеяло на голову и снова провалилась в сон.
— Солнышко, просыпайся, уже утро! Мы едем к дедушке! — явно взволнованный, папа раздвинул шторы на окнах. Сашенька ещё ничего со сна не понимала, но на душе стало спокойно и радостно.
— Ну ура же?! Ура?! — приставал папа, щекоча её небритым подбородком. «Ура!» — согласилась Саша и обняла его крепко-крепко, изо всех сил.
Все три часа в машине Саша пела песни. Несколько раз останавливались, папа покупал ей мороженое, жевательную резинку — всё, чего бы ни захотела. Учитывая, как давно Саша была на диете, — настоящее пиршество! — А жизнь-то налаживается! — заявила она, смеясь и уплетая за обе щеки эскимо. Папа едва успел отвернуться, смахнул слёзы: «Если уж это её последние дни, пусть будут самыми счастливыми!»
— Кто это ко мне, наконец, пожаловал? Со вчерашнего дня жду! — встретил зятя с внучкой Степан Николаевич.
— А ты знал, что я приеду? — спросила Саша, которую папа нёс на руках.
— Конечно, знал! — как нечто само собой разумеющееся, заявил дед и вдруг расхохотался.
Схватил Сашу в охапку и сам отнёс в дом. На самом пороге она специально глубоко-глубоко вдохнула — ей так нравился запах этого дома! Всё внутри было исключительно из дерева и сделано не только добротно, но и красиво. Мама как-то говорила, что дед, наверное, подпольный миллионер, раз купил дорогущий резной дубовый стол и к нему пять стульев. Все её попытки привезти в дедов дом что-нибудь из пластика (мебель или посуду) заканчивались ничем: он то ли на помойку относил всё это добро, то ли соседям раздавал.
— Вот здесь все препараты, а здесь расписано, какие и когда давать, — папа протянул деду два пакета. Тот внимательно посмотрел ему прямо в глаза и с тихой улыбкой кивнул на комод — мол, туда положи. Папа так и сделал, нежно поцеловал дочку, потом обнял деда и вышел.
— Ну, пойдем в лес, что ли? Соскучилась, поди, по нему, — прищурился дед. — Пойдем-пойдем! — захлопала в ладошки Саша. И тут же погрустнела: — Деда, как же я пойду, меня ножки совсем не слушаются. А ещё говорят, что я скоро умру.
— Глупости в моём доме прошу не произносить! — строго сказал дед, но тут же улыбнулся. Строгости его хватало максимум на две секунды.
— Нет никаких болезней, радость моя! Неужто забыла?
Сашенька припомнила, что дедушка действительно не раз это говорил. И как она могла забыть!
— Давненько ты у меня не была, внученька. Ещё немного, и мне пришлось бы самому к тебе на выручку мчаться. Только куда б кота Ваську дел? Хорошо, что папа тебя привёз, ой, как хорошо! Прямо праздник у нас сегодня. Будем праздновать?
— Будем, будем, деда! А Васька с нами тоже будет?
— А то как же! Но сначала в лес — надо с ним поздороваться, чтобы он настроил тебя, очистил твою умную головушку от мыслей глупых.
Саша аккуратно спустила ноги, взяла деда за руку, шагнула раз, другой… Кот Васька, не дожидаясь приглашения, спрыгнул с комода и последовал за ними.
— Забыли кое-что, — дед подцепил палкой пакеты с лекарствами. По дороге он ловко зашвырнул свою ношу вместе с палкой в деревенскую мусорку — Саша хохотала так громко и безудержно, что Васька с перепугу брюхом к земле прижался.
— Я люблю тебя! — прильнула она к деду.
— Любишь, любишь! А я — тебя, радость моя!
Часа три Саша гуляла по лесу, держа деда за руку. Временами её рука начинала гореть, словно раскалялась, но Саша терпела, не отнимала ладошку — почему-то понимала, что дед делится с ней силой, энергией. Они часто присаживались на сыроватую землю, и дед ничуть не волновался, что внучка простудится. Когда тянула руку к какому-нибудь растению — не останавливал; если спотыкалась, даже падала — не бранил и не пугался. «А вот мама бы…» — только и успевала подумать Саша, а дед привлекал её внимание, указывая на зверушку или птичку. А потом Саша ещё не раз принималась, сама не зная почему, хохотать или плакать — и то и другое взахлёб. И кричала: «Дед, я не хочу умирать! Я буду жить!» Лес и старик вторили ей эхом.
Когда стало смеркаться, он взял внучку на руки — не потому, что совсем ослабла, напротив, ей казалось, что могла бы идти ещё долго, — и бережно понёс в сторону дома. Он что-то мурлыкал под нос, и Саша под эту песенку задремала.
Утро. Васька. Запах блинов и иван-чая. Саша соскальзывает с кроватки и бежит к двери своей горенки, деду навстречу.
— Что снилось, радость моя? — улыбается он.
— Ой, не помню, но что-то очень-очень хорошее!
Родители звонили раз в день, но Сашеньке брать трубку дед не разрешал, говорил с ними сам.
— А то они затянут тебя снова в свою реальность. Ты пока не окрепла, — объяснял он. Сашенька ничего не понимала, но верила. Да и, по правде говоря, по папе с мамой она совсем не скучала.
По вечерам дед непременно растапливал печь, пили чай с чабрецом и мёдом, и он рассказывал самые разные истории. Саша могла задавать любые вопросы, и дед всегда отвечал, а Саша, даже если не понимала смысла ответов, почему-то всё равно успокаивалась.
— Деда, а почему врачи говорили, что у меня плохая кровь?
— В их реальности так и было. Они хотели, чтобы ты болела. А ты этому просто поддавалась. И твой организм подстраивался, кровь становилась другой.
— А зачем они живут в реальности, где у меня должна быть плохая кровь, деда?
— Ты для них — дар. Спасение для их душ. Они запутались в паутине суеты, не занимаются тем, что любят. У них всё искажено. А ты можешь помочь.
— И как же я помогу?
— Очень просто. Ты не умрёшь! Докажешь, что и лучшие врачи ошибаются, и анализы — тоже. Ты им вообще сообщишь главное послание Вселенной — болезней нет никаких, кроме тех, что душа выбрала, чтобы вернуться на свой истинный путь.
«Болезней нет никаких…» — засыпая со сладкой улыбкой, шептала Саша.
Прошёл месяц. Как обычно, раздался вечером родительский звонок. Голос папы на другом конце провода дрожал:
— Степан Николаевич, даже не отговаривайте, мы приедем к вам в эти выходные. Больше не можем её не видеть.
— Я и не думал отговаривать. Приезжайте и батут привезите. Саша очень хочет попрыгать на батуте.
— Батут?! Вы уверены?
— Абсолютно, — подтвердил Степан Николаевич.
Саша, вернувшись с прогулки по лесу, при виде батута в огороде взвизгнула от восторга. Она прыгала и поначалу даже не замечала родителей. А они смотрели на дочь и плакали.
— Папа, объясни мне, что происходит, — спросила Сашенькина мама.
— Всё прекрасно, радость моя. Можно я задам тебе один вопрос?
— Конечно, папа.
— Почему ты не рисуешь? Ведь всегда хотела быть художником, так любила это. Может, бросила бы свою работу бухгалтером и вновь рисовать начала? Разве не об этом ты мечтала? А Саша, между прочим, петь мечтает. Знаешь, как она поёт!
Врачи не смогли объяснить чудесное выздоровление маленькой девочки Саши ничем, кроме правильно подобранной терапии. Её случай стал одним из тех, которые год за годом пересказывают на лекциях студентам-медикам. Часто профессора заканчивают словами: «Современная фармакология и медицинская наука располагают поистине потрясающим арсеналом, позволяющим нам уповать — в будущем не станет неизлечимых болезней».
…В модном выставочном центре «Гараж» толпа людей разглядывает работы современной художницы. Среди гостей с бокалами шампанского ходит от картины к картине обворожительная девочка — ангел, да и только! Она приближается к некоторым, самым внимательным, зрителям, нежно улыбается, кого-то берет за руку и смотрит прямо в глаза. Это похоже на благословение.
— Я счастлива! — открывает выставку автор, красивая женщина в длинном красном платье. — Я всегда мечтала создавать картины, которые смогут кого-то вдохновлять. А ещё я мечтала о ребенке, который своей чистотой способен спасти этот бренный мир. Позвольте представить вам мою дочь Сашеньку. Она споёт вам свою песню.
Мама с дочерью возвращались с вернисажа домой в деревню. В машине на протяжении всего долгого пути оживлённо болтали. Остановились по дороге лишь раз — купить саженец яблони. Посадили его у могилы деда на тихом деревенском кладбище.
— У меня чувство, что он живой, — мама отряхивала с рук землю. — Я прямо ощущаю его присутствие. И вот ты… Ты стала говорить, как он. Словно все его словечки к тебе перешли…
Наталья перешагнула порог обычной московской «хрущёвки», но ей показалось, что вошла в чистилище. Она твёрдо верила, что получит здесь ответ, который может или убить её или возродить к жизни. Примерно то же, наверное, люди чувствовали два тысячелетия назад, обращаясь к Дельфийскому оракулу. Времена меняются, но люди по-прежнему пытаются заглушить боль и найти спасение от страданий, заглянув в будущее.
Один раз Наталья уже была в этой тесной квартирке с зелёными шторами на окнах и геранью на подоконнике.
И всё, что предсказала ей тогда «пифия» родом из Дагестана (кто бы мог подумать, что в кавказских горах случается и такое), сбылось. Та «видящая» (она не любила называть себя гадалкой или пророчицей) сказала, что Натальин муж, её самая большая и последняя любовь, окажется прикованным к больничной койке.
Перед Натальей пронеслись все последние годы её жизни. На одном вдохе.
Встреча с Толей, свадьба, его командировки (служил в управлении, связанном с разведкой, и колесил по всей стране) и, конечно, рождение сына.
Вспомнила почему-то, каким её Толик делается смешным, когда ест своё любимое блюдо — пельмени. Вспомнила и улыбнулась. Но тут же себя одёрнула, перерезала ниточку счастья мучительной мыслью о болезни мужа.
Толик всегда отличался отменным здоровьем, но был чувствителен, как ребёнок. Анекдот о муже, который ложится умирать при температуре 37,0, - как раз про него.
Он любил пошутить, мол, большинство военных, как дети, всего боятся.
«Заюшка, у меня какое-то пятно на ноге. Это чесотка?!» «Заюшка, что-то колет вот тут под ребром. Это инфаркт?!»
Наталья привыкла к таким вопросам. Она стала для мужа персональным доктором, психологом и мамой в одном флаконе. Делала массаж, натирала настойками, поила молочным грибом, совала в рот витаминки. Его здоровье было в её надежных руках.
Но вот однажды Толю забрала «скорая». Что-то случилось с почками. А следом весь организм посыпался. Такая, казалось бы, устойчивая конструкция — здоровый крепкий мужской организм — рухнула в одночасье. Как же так?
«Проглядела? Проглядела!» — мучила себя Наталья. И не раз плакала, размышляя о болезни мужа. Но плачущие глаза не способны видеть ясно.
Так полгода назад она оказалась в квартире Альбины, про себя мимоходом отметив, что это романское по происхождению имя в переводе означает — белая. Так вот дагестанка Альбина сказала, что муж поправится, но должен беречь себя, не переохлаждаться. Никаких рыбалок и охот. Это она отдельно подчеркнула, добавив: «Холод и усталость принесут ему гибель».
Альбина была доброй женщиной, не любила предсказывать плохое, расстраивать людей. К тому же знала: судьба до самого последнего момента не предрешена, у человека всегда есть выбор. Точнее, это выбор души. Ей, правда, показалось, что душа Анатолия свой выбор уже сделала. Но об этом Альбина предпочла умолчать и горько вздохнула, вообразив, как нелегко придётся Наталье.
Наталья предсказанию обрадовалась, оно словно вернуло к реальности. Надежда есть! Толик выкарабкается. Он никогда не был любителем рыбалки и охоты. На этот счёт можно быть совершенно спокойной.
Прошло полгода. Муж действительно пошёл на поправку, от былой болезни не осталось и следа. «Чудо!» — считали доктора.
«Это моя вера и любовь», — про себя твердила Наталья.
Беда пришла, откуда не ждали.
— Помнишь Сашку Пронина? Не виделись с ним лет двадцать, да? Позвонил, он в Москве. С утра еду с ним на охоту в Смоленскую область, — заявил вдруг Толик однажды вечером.
Охота?! У Натальи пересохло в горле. Она пыталась объяснить, что ни на какую охоту он ехать не должен. Но Толик только хохотал в голос и крепко обнимал её за плечи. Наталья, которая обычно спала очень чутко, в то утро почему-то не услышала, как муж собрался и на рассвете уехал. Вернулся под вечер следующего дня простуженный, но ужасно довольный, привёз двух тетеревов и зайца. А через неделю попал в реанимацию с тяжёлой формой пневмонии.
Сразу же начались осложнения. Многочисленных диагнозов Наталья не хотела даже слышать, она видела только, что Толика всего располосовали — несколько операций подряд. Муж впал в кому, дыхание поддерживали аппараты.
С большим трудом Наталье удалось добиться пропуска в реанимацию. Она сбилась со счёту, сколько дней просидела у кровати мужа.
В палате — три койки, и на одной из них — ребенок. Совсем крошечный, он тем не менее не плакал и не создавал никаких проблем другим пациентам. Наверное, потому, что даже плакать уже не мог…
«Лучше бы он орал, — тревожилась Наталья. — Почему тут вообще рядом со взрослыми лежит такой крошка?» Ответа так и не получила, хотя спрашивала медсестёр несколько раз. Не выходил этот малыш из головы. Очень странно, ведь она столько времени была сосредоточена только на муже, погружена в него. А сейчас то и дело ловила себя на мысли: многое отдала бы, лишь бы ребёнок издал хоть какой-то звук.
— Доктор, как мой муж? Есть надежда? — в очередной раз спросила она заведующего отделением.
Тот пристально посмотрел на неё и произнёс:
— У него-то есть. А вот у этого малыша, — доктор кивнул в сторону кровати, где лежал ребенок, — нет.
— Что можно для него сделать? Как помочь? Если нужны лекарства, я всё куплю!
Наталья удивлялась себе. Она действительно готова была отдать семейные сбережения, чтобы спасти совершенно чужого малыша. Может, страдания из-за мужа смягчили её сердце, сделали его столь безотказно отзывчивым.
— Ему нужна печень. Донорская. А группа крови редкая плюс отрицательный резус. Донора найти, скорее всего, не успеем. Но, — доктор замялся, — вы извините… Мы проверили… Такая же редкая группа крови — у вашего мужа. Его печень подошла бы идеально. Если мы возьмем часть, для него это не представляет никакой опасности — печень обладает способностью к регенерации. А мы тогда сможем попробовать спасти этого малыша.
Наталья ещё не дослушала до конца, а ответ внутри уже был готов. Ум, однако, сопротивлялся:
— Вы уверены, что Анатолию это не повредит? Что не ухудшит прогноз лечения?
— Абсолютно. На этот счёт можете быть спокойны. Если ему и суждено умереть от болезни, то печень тут будет ни при чём. Она у него просто идеальная.
Наталья дала согласие, и операция состоялась. Мужу не стало ни лучше, ни хуже. Он словно подвис между небом и землей. Завотделением уже не решался Наталью обнадёживать, а только пожимал плечами: «Делаем всё возможное. Но, кажется, организм не хочет бороться. Ваш муж будто устал от жизни».
И вот Наталья вновь у Альбины, знакомый запах герани и иван-чай, заваренный в белом фарфоровом чайничке. Альбина обняла её, как родную, и заговорила о бессмертии, о силе нашего духа, о путеводных звёздах, которые непременно соединят родные души.
— Он выживет? — прямо спросила Наталья.
— Я не знаю. Никто не знает. Это зависит только от него. Но я вот вижу, что смерть и жизнь рядом. Ещё вижу тебя в чёрных траурных одеждах. И слышу детский смех. Не понимаю, что всё это значит.
Сбитая с толку, Наталья попрощалась. Так жизнь или смерть? И при чём тут детский смех?
Анатолий умер через неделю. Поминки устроили в загородном ресторане. Наталья распечатала фотографии мужа, самые свои любимые, и положила на стол: «Кто захочет, берите на память». Все брали.
Среди приглашенных была Альбина. Она взяла первую попавшуюся фотокарточку и внезапно застыла, побледнела.
— Я чувствую тепло. Будто он жив. Не знаю, как это объяснить, сама ничего не понимаю, — тихо сказала она.
Ни испуга, ни замешательства не испытала при этом Наталья. Напротив, ей стало тепло и спокойно.
Пролетело пять лет. Однажды в супермаркете, прямо возле кассы, у Натальи оборвалась ручка пакета с продуктами. Пока она в растерянности соображала, как и во что собрать покупки, услышала: «Тётя, я вам помогу!» Рядом стоял малыш в зелёной курточке и забавной шапочке колпачком, как у Буратино.
Он споро подобрал помидоры, поднял пакет с пельменями и радостно прокомментировал: «Обожаю их!»
Минуту спустя на подмогу подоспела мама маленького помощника, молодая русоволосая женщина…
— Какой замечательный у вас мальчик! — похвалила Наталья. — Как его зовут?
— Толечка, — ответила женщина. — Поначалу-то мы его Сашей назвали. Но он чуть не умер — выжил благодаря одному мужчине по имени Анатолий, который стал донором печени. Мужчина тот умер, а мы решили крестить сына как Анатолия. Потом и в свидетельстве о рождении имя переписали.
Мальчик жался к Наталье, будто знал её целую вечность, болтал без умолку всю дорогу до парковки, спешил всё о себе рассказать. Наталья шла рядом, слушала и мечтала, чтобы подольше не умолкали этот голосок и смех… Смех, который некогда услышала Альбина… И Наталья вспомнила реанимационную палату и как страстно она желала, чтобы ребёнок очнулся, подал голос.
— А вы знаете, — вклинилась в разговор Толечкина мама, — как смешно он ест пельмени?
— Конечно же, знаю, — улыбнулась Наталья.
Богиня Фемида горько рыдала, получив от Творца очередной отказ в аудиенции. Она многое хотела ему рассказать, о многом спросить.
«Отец, — твердила она, — почему люди так несправедливы друг к другу и к себе? Почему попирают закон, который сами же создали? Куда подевалась моя сестра, прекрасная богиня Правда, почему не видно её искрящихся одежд и не слышно умиротворяющего голоса? Отец, почему ты не спасаешь людей, которые мучаются от несправедливости, и почему не наказываешь тех, кто несправедливость сеет? Зачем ты создал меня, если позволяешь суду и следствию превращаться в фарс? Почему я должна видеть, как моим именем карают невиновных?»
Богиня вспомнила своё рождение и те дары, что получила. Повязка на глазах — свидетельство беспристрастности, весы для определения меры добрых и злых поступков — символ справедливости. И меч — знак духовной силы. Казалось бы, сам её приход на землю должен был стать для людей залогом того, что всё в их жизни станет по справедливости. Ведь Фемиду невозможно подкупить — повязка надёжно укрывает от её взора все те блага и сокровища, которые сулят виновные, дабы избежать ответственности за содеянное. Нет, она не слепа, у неё особое внутреннее видение, позволяющее постичь саму суть происходящего, отбросив малозначащие детали и внешнюю шелуху. Закон — это то, что она несёт и что олицетворяет. Но только где же он?
«Если ты не хочешь мне внимать, — разгневалась богиня на Творца, — обрати меня в простую смертную!»
В тот же миг жемчужно-белый свет ослепил Фемиду. Сколько времени провела в забытьи, она не помнила, тем более что время для богов — понятие ещё более относительное, чем для людей. Открыв наконец глаза, поняла, что стоит на пороге очень милого кафе, и с изумлением вперилась в своё отражение в витрине: девушка, совсем юная, одета вроде бы по моде… По её сосудам бежит кровь, в её груди бьется сердце. Она слышит его глухой стук, ощущает, как ветер касается губ и волос. А ещё — она дышит! Вдох — выход. Жизнь, простая человеческая жизнь, наполняла её до краёв.
Фемида посмотрела вокруг — как прекрасен мир! Как удивительно играет он ярчайшими красками! Щебечут птицы, поёт свою песню своевольный ветер.
Небо — настолько ясное, что хочется всматриваться в него бесконечно. Чудо было внутри и снаружи. Какое же счастье быть Человеком!
Но долго наслаждаться этой легкостью и радостью ей не пришлось. Память неумолимо вернула к людским бедам, которые ей так часто приходилось видеть в своем Храме Правосудия. Перед внутренним взором промелькнула череда искажённых болью лиц… Какая печаль быть Человеком!
Фемида нахмурилась. Но набежавший ветерок принес звуки нежной мелодии, которую напевал на углу бродяга-музыкант. Музыка коснулась её сердца, и оно стало забывать про печаль. Всё-таки быть Человеком интересно! Придя к этому выводу, Фемида позволила себе отдаться новым непривычным ощущениям.
И первым из них было острое чувство голода — кафе манило аппетитными запахами. Фемида мигом увязала непослушные локоны (пригодилась спавшая с глаз повязка) и…
— Вы ищете работу? — обратился к ней полный, розовощёкий мужчина.
— Да. А как вы догадались?
— Ну, во-первых, вы выглядите голодной. Во-вторых, нам отчаянно нужна официантка, и мы были бы рады вам в этом качестве.
— Я справлюсь! — почему-то совершенно уверенно пообещала Фемида.
— Как ваше имя? И есть ли у вас медицинская книжка?
Фемида порылась в кармане и, к своему удивлению, извлекла из него паспорт с именем Надежда и требуемую медкнижку.
— Вас Надеждой зовут? Какое хорошее имя! Надежды нашему кафе как раз и не хватает. Могу предложить вам пять тысяч в неделю плюс чаевые. Ну и конечно, будете питаться в нашем кафе — за счёт заведения. Требования простые: быть приветливой с клиентами, расторопной в работе и, если это возможно, улыбаться почаще. У вас наверняка очаровательная улыбка.
Вот с улыбкой как раз возникла проблема. Как ни пыталась Надежда, по-настоящему улыбнуться не получалось. Печаль довлела над ней. Да и как можно улыбаться миру, в котором столько несправедливости?
Теперь Надежда носила униформу кафе — белую футболку и чёрные штаны, поверх которых повязывала фартук. Удивительно, но она в самом деле принесла кафе удачу: клиенты шли и шли, все столики оказывались неизменно заняты, люди даже ожидали очереди на улице! Давно здесь такого не бывало!
Новенькая официантка ловко носила подносы, разливала ароматный чай в красивые кружки, сервировала, подавала, убирала. Что-то было в ней такое, отчего люди откладывали гаджеты и, может быть, впервые в жизни по-настоящему наслаждались обедом, каждым кусочком, каждым глотком.
— Знаешь, а ведь мы с тобой всё время на бегу едим, не чувствуя настоящего вкуса, — обратился серьёзный молодой человек к своей прекрасной спутнице. — Как и большинство людей. Это как же надо не любить себя, не уважать жизнь! Бог дал нам тело, дал для него пищу. А мы пренебрегаем таким чудом — наслаждением едой!
— Да-да, я тоже сейчас об этом думала, — согласилась девушка.
Но тут Надежде пришлось переключить внимание на очередного клиента.
— Мне капучино, круассан и стакан свежевыжатого апельсинового сока, — т ихо попросила молодая женщина.
Фемида её тотчас узнала и вспомнила тот день, когда испытала одну из самых сильных своих обид на Творца.
…В суд привели 26-летнюю девушку — её обвиняли в краже самоката, оценённого в три тысячи рублей. Следователь потребовал взятия под стражу. Прокурор, лениво и брезгливо смотревший на подсудимую, поддержал. И судья выбрал самую жёсткую меру пресечения — арест. Как же так?! Ведь кража мелкая, совершена впервые! Тогда Фемида сильнейшим образом возмутилась: что творится в её Храме?! За такую малость, как самокат! Как можно?
— Я собиралась съездить на этом самокате за водкой и вернуть его на место, — плакала девушка в отгороженном стеклянном углу — «аквариуме». — Я не хотела воровать. Я бы вернула-а-а, ы-ы-ы-ы…
Фемида тогда очень горевала об этой бедолаге. Недоумевала, почему не нашлось добрых людей, готовых выплатить совсем небольшой ущерб.
Официантка Надежда принесла заказ.
— Спасибо вам, — мило улыбнулась девушка и почему-то вдруг добавила:
— Представьте, я ведь ещё совсем недавно на завтрак выпивала пару бокалов вина или даже рюмку водки. Так и жила. А потом в тюрьму попала. Несправедливо, за самокат, который не крала. Врачи в СИЗО меня обследовали и сказали, что печень уже сильно разрушена. Пить я стала с восемнадцати, когда умерла мама (папа-то давно нас бросил). Не могла пережить её уход. На неё злилась, на себя, на Бога. И пила, пила, пила. Не училась нигде, не работала. Просто шлялась по разным квартирам с собутыльниками. Но полгода в СИЗО без алкоголя — и полностью восстановилась. И даже не это важно. Я впервые взглянула на свою жизнь трезво, поняла, как низко опустилась, и, когда меня освободили, решила: всё будет по-другому. Сейчас работаю продавцом в супермаркете, поступила в колледж — хочу художником стать. И вообще, у меня всё стало получаться. Забавно звучит, но я благодарна и жестокому следователю, и бессердечному судье, и тюрьме. Ой, простите, что так разоткровенничалась. Увидела вас и захотелось вдруг поделиться. Я это к чему: если у вас какая-нибудь проблема — не отчаивайтесь. Доверьтесь Богу — всё всегда к лучшему! Так себе и повторяйте. Я повторяю постоянно. А вот и мой парень! Я побежала, благодарю, сдачи не надо.
Официантка Надежда долго смотрела вслед уходящей. Она прямо-таки излучала уверенность, спокойствие, радость.
— Как удивительно устроен человеческий мир, — подумала вслух Фемида. И в первый раз улыбнулась. Но, вспомнив о несправедливости мира, тотчас себя одёрнула.
Следующие дни тянулись медленно. Надежда много работала, старалась приносить клиентам не только заказанное, но и дарить всю теплоту, на которую была способна.
— Нам по сто граммов виски, если у вас есть, и горячие бургеры, — угрюмо произнёс один из посетителей.
По 100 граммов Надежда приносила за этот стол ещё не раз. Гости опьянели и стали болтливы. Она невольно прислушалась.
— Помнишь того бизнесмена-учёного, ну он ещё экологическую партию создал? Его ведь «заказал» Виталик: ненавидел, не мог простить тому успешности и что не боится ничего. Вот и «заказал». А он ушёл от собственной смерти!
— Это как?
— Арестовали по какому-то сфабрикованному делу — в политику полез, вот и получил. В СИЗО посадили. Туда киллер добраться не мог.
— А потом что?
— Потом Виталик от рака умер. Съел себя сам, желчный был насквозь. А бизнесмена того освободили недавно. Такие дела. Он всё борется за свою реабилитацию, простить не может, что с ним несправедливо обошлись. Дурак! Был бы благодарен судье, что от пули в лоб его спасла. Вон какие сейчас проекты стал делать, на мировой уровень выходит! А был бы во сырой земле…
Фемида помнила и это дело, лживое и бесчестное. На судебном процессе она ощущала, будто над ней надругались у всех на виду. А несчастный подсудимый обводил окружающих растерянным взором: как же так, он ведь всё по закону делал, хотел помогать природе, людям! За что?!
«Неужто и это судейство оказалось спасительным?» — в некотором смятении подумала Надежда. Посетители ушли, а она всё вспоминала, вспоминала… Как тот самый эколог обнял жену, которую приставы подпустили к нему на мгновение, и в объятии этом было столько любви, что она могла бы заполнить весь зал. «Теперь он обнимает жену каждый день», — подумала Фемида и вновь улыбнулась.
Ещё много дней пролетели для официантки Надежды за обычными хлопотами. Благодаря ей, от клиентов в кафе не было отбою, и владелец надумал расширяться. Вскоре к помещению пристроили две уютные веранды, и они тоже никогда не пустовали. Фемида, наблюдая за жизнью людей, проживая её сама, всё же ни на минуту не забывала, кто она и почему тут оказалась. Светлая нежная тоска её не покидала — так хотелось вернуться к своей истинной сути, к тому, ради чего была создана Творцом. И ещё она думала о несправедливости, творящейся в тех местах, что люди называют её храмом. Думала с горечью, и не понапрасну: пока Фемида отсутствовала, много злых дел свершалось её именем; в судах царили произвол и хаос…
Очередное утро обещало быть по-человечески счастливым. Надежда ощущала беспричинную радость, разлитую, казалось, в воздухе. За один из столиков села чудесная пара. Немолодые уже люди смотрели друг другу в глаза и, держась за руки, говорили, судя по всему, о чём-то хорошем. Надежда вдруг узнала его, мужчину в светло-сером костюме. Не может быть! Та история стала одной из самых больших её печалей.
Мужчину взяли под арест совершенно несправедливо, все факты говорили о его невиновности, да и заказчики были очевидны. Но суд оказался глух. Что-то в этом подсудимом зацепило тогда Фемиду. Наверное, то, как он отказывался понимать и признавать, что подобная несправедливость вообще возможна. Ведь сам всю жизнь следовал строгим правилам чести, в которых был воспитан отцом, прошедшим войну офицером. Он смотрел на следователя, прокурора и судью, словно ждал: разверзнутся небеса и покарают нечестивцев. Но ничего не произошло. И его мир рухнул: нет смысла жить, незачем оставаться на земле…
Но что же происходило потом? Надежда с любопытством прислушалась к разговору за столиком.
…Эта женщина всю жизнь была для него музой, мечтой, единственной любовью. Но в какой-то момент он начал отдаляться. Встречи с партнёрами, командировки, новые проекты — на семью не оставалось времени.
— Я ведь в тот день решила уйти, вещи собрала, — говорила она. — Смотрю, а в новостях тебя показывают. Такой шок! А потом ты стал письма писать из СИЗО, и я поняла — ты, настоящий ты, вернулся ко мне.
— А я жить не хотел. И вдруг сон: приснилась ты, как мы гуляем по городу и смеёмся. И всё стало на свои места. Всё, что было перевернуто в моём мире с ног на голову. Какое счастье было провести время без телефона, без встреч с партнёрами, без груза ответственности за дело, которое создал и которое, как казалось, не мог бросить. Я стал жить только тобой, твоими письмами. И знаешь, я простил их всех. Я даже им благодарен. Они мне тебя вернули. И себя.
Надежда улыбнулась в третий раз.
— Я поняла, Творец, — обратилась она к небесам. — Справедливость никуда не исчезла, она есть и была всегда. Даже в этих неправедных судебных решениях. Это была другая — высшая — справедливость.
Жемчужно-белый свет ослепил её. Фемида стояла перед Творцом. Он улыбался.
— Отец, я поняла, чем люди живы, — сказала Фемида. — Они живы Надеждой. Они живы верой в Любовь и в то, что я рядом. Я готова вернуться на службу человечеству.
В тот же миг она вновь ощутила повязку на своих глазах. И заняла место, уготованное ей Творцом.
Священник Владимир не боялся ни Бога, ни чёрта. В первого он не верил, а со вторым, как казалось со стороны, давно дружил. Молодой, краснощёкий, он выглядел, как типичный поп из советских кинофильмов. Поп гордился тем, что является не просто настоятелем храма, но и главным правозащитником региона. В его общественные обязанности входило проверять условия содержания заключённых. Сначала арестанты радовались, завидев на пороге камеры человека в рясе и с крестом, а потом стали демонстративно отворачиваться.
«Я же вам доверился, всё рассказал, просил помощи! А вы… Вы мне такую «божественную» помощь оказали! Слов нет!» — возмущались заключённые. Поп меж тем, потупив взгляд, записывал в своей тетрадке для отчётов: «Жалоб на содержание не поступило».
— Мне нужны мои таблетки! У меня уже неделю сильные боли, помогите, — просили в очередной камере.
— А у меня таблетки есть, но их не выдают со склада. Мне срочно они нужны, я после операции.
— Знаете, как медик мне температуру померила? Она даже в камеру не заходила. Просто попросила вытянуть руку через кормовое окно — пощупала и говорит, температуры нет. А мы всей камерой болели.
«Медицинская помощь оказывается в полном объёме», — старательно выводил в отчёте поп.
В отдалённой колонии, куда он однажды добрался, осуждённые рассказывали страшные вещи: «Меня пытали, смазывали мне гениталии «Фастум-гелем» и поливали кипятком. Окунали головой в испражнения, связывали руки и ноги скотчем и топили в 200-литровой бочке с водой».
Поп изобразил на лице сочувствие, даже головой покачал в знак возмущения, одновременно ровным округлым почерком выводя в тетрадке: «Нарушений прав человека не выявлено». Пыточное учреждение он покидал в хорошем настроении. Подал руку начальнику-садисту, автоматически перекрестился.
Поп шёл домой, в животе приятно урчало. Это были бутерброды с колбасой, которой он сегодня лакомился в одном из кабинетов за решёткой. Совесть не мучила. В Бога он не верил, а чёрта не боялся, он с ним дружил.
…Унылым серым утром поседевший и растолстевший поп шёл на службу. Дома остались жена и взрослый любимый сын. В обед он набрал номер почтенной супруги и услышал её взволнованный голос: сына задержали. На дорогом авто Владимир подъехал к отделению полиции в уверенности, что сейчас всё решит, недоразумение исправит. К сыну не пустили, но сообщили, что он уже дал признательные показания и замять дело не удастся.
История такая: сын вместе с тремя приятелями изготавливали и продавали синтетические наркотики. Один из купивших их студентов скончался, а его отец оказался заслуженным полковником. Приговор был суровым — восемь лет лишения свободы.
«За что, Господи?» — в этот день отец Владимир молился, как никогда прежде. Ему самому даже показалось, что уверовал, наконец, по-настоящему. Но тогда ещё всего лишь показалось…
— Отец, перечисли на карту 300 тысяч, иначе меня изнасилуют, — до боли родной голос на конце провода дрожал.
— Я со всем разберусь, тебя не тронут, — успокаивал священник Владимир.
Денег не перевел. Принципиально.
— У вас в колонии творится беззаконие, — строго выговаривал он правозащитнику (в прошлом служившему в КГБ). — Моему сыну угрожают, у меня вымогают деньги! Вы обязаны разобраться!
— Разберемся! Не сомневайтесь! — твердо ответил гэбэшный правозащитник. — Но ваш сын всё преувеличивает. Это образцово-показательная колония. Тут насилие не практикуется.
А через несколько минут он обсуждал этот разговор с коллегой:
— Да таких, как его сын, что чужих детей наркотиками травят, я бы сразу расстреливал. Жаль, отменили смертную казнь. Я бы ему сам швабру в зад засунул, да так там и оставил бы.
Обрывок этого разговора отец Владимир услышал. Сначала не поверил своим ушам (когда-то он одним из первых говорил, что лучшие правозащитники — это силовики в отставке). А потом вдруг всё понял.
«Разобраться» не удалось. Сын перестал звонить и писать. По своим каналам отец Владимир узнал, что сына перевели в самую низшую «касту». Выйти к отцу, когда тот приехал на свидание, он отказался: попросил передать, чтобы родные больше не приезжали и не писали. Прости, Господи!
Вернувшись домой, отец Владимир провёл всю ночь в холодной нетопленой бане. Сидя на коленях в углу, трясся от страха. Казалось, вокруг летают и хохочут мерзкие твари и поглотят его, если перестанет хоть на минуту читать молитвы. Наутро объявил, что уходит жить в монастырь, отмаливать свои грехи.
— Много, матушка, у меня их, — обнял на прощание супругу. — Не серчай. Отпусти с лёгким сердцем.
— У нас тут есть монах, который подвиг совершает, — рассказывали паломникам служители старого монастыря. — Вырыл себе землянку, в ней и живёт без всяких удобств. Встаёт раньше всех и молится до захода солнца. Иногда сын к нему приезжает — удивительный человек, открыл клинику для наркоманов, лечит их совершенно бесплатно.
Если бы Нина вела дневник, он бы выглядел так.
1 ноября. Умерли мама и папа.
10 ноября. Умер муж.
И тут нет ни малейшего преувеличения. Три члена вполне благополучной московской семьи действительно ушли из жизни практически одновременно (двое — так и вовсе в один день).
А потом умерла и Нина.
— Человек с такими данными умер 12 декабря, — полицейский внимательно смотрел на молодую женщину.
— Это ошибка. Проверьте, пожалуйста, ещё раз, — робко попросила она.
Полицейский порылся в компьютере и уверенно изрёк:
— Вот, всё правильно: Степанова Нина Васильевна скончалась в городской больнице номер семнадцать. Причина смерти — острая сердечная недостаточность. Захоронена на Хованском кладбище. Это ваша родственница?
— Это я!
— Гражданка, продолжите так шутить, вынужден буду составить на вас протокол — за неуважение к органам государственной власти. Есть ещё вопросы?
— Нет.
Начальник паспортного стола Нину выслушал внимательно. Но заявил:
— Выдать паспорт не могу, поскольку есть свидетельство о вашей смерти.
Вы удивитесь (если, конечно, читая эту невероятную историю, ещё не утратили способность удивляться), но люди в Москве умирают не только физически, что вполне соответствует законам природы, но и виртуально. Перо, бумага, компьютер — эти «могильщики» способны организовать похороны по полной программе. Конечно, у виртуальной кончины есть свои преимущества: в отличие от всамделишного покойника вы имеете шанс на воскрешение. Тем не менее, путешествие по кругам ада вам гарантировано. И кругов этих не девять, а куда больше!
…Нина шла по длинному коридору, который ощущался как бесконечный. Что ждёт её за дверью? Ей казалось, что после всего там должен быть Свет. Или Тьма. Но за дверью ждал любимый город, который поливал тёплый летний дождь. Пахло кофе и сладкими ванильными булочками (рядом кофейня), и этот запах вернул её к реальности. Она всё ещё здесь, на земле, и хочет съесть одну из этих булочек и запить глотком горячего капучино. «Последнее желание», — так она мысленно сыронизировала — обошлось в 300 рублей. В кармане чёрной кожаной куртки (это была как связь с её прежним миром, с достатком) лежала ещё тысяча. Так она начала новый путь, ещё не зная, что это не в последний раз…
«Вам нужна сиделка? Я по объявлению», — Нина звонила по очередному номеру. «Москвичка, совершенно здорова. Одинокая. Да, могу с проживанием». Долго рассказывала про свой опыт работы врачом, про то, что может разработать индивидуальную программу реабилитации. Собеседник на другом конце провода воодушевлялся. И вот когда дело, казалось, готово было сладиться, Нина произносила: «Только одна проблема — у меня нет паспорта». В лучшем случае люди вежливо предлагали подождать, пока она восстановит документы, в худшем — резко отказывались от её услуг.
— Слушай, а давай сделаем тебе фальшивый паспорт? — предложила слегка поддавшая соседка, снимавшая комнату пополам с Ниной, и на следующий день привела своего товарища-собутыльника, в прошлом, как оказалось, сотрудника уголовного розыска. Тот, выслушав рассказ Нины (был сильно впечатлён, впрочем, как и каждый, кому она решалась свою историю поведать), исчез на неделю, но вернулся счастливый и с паспортом, в который была вклеена фотография Нины. Сказал с чувством, едва ли не с дрожью в голосе:
— Это подарок. Билет тебе в новую жизнь. Удачи!
Что ж, пора бы и нам узнать историю Нины — как потеряла она семью и себя саму.
Отец Василий Кузьмич был начальником управления в Министерстве нефтяной и газовой промышленности СССР. Мать Светлана Михайловна, врач-педиатр, длительное время занимала пост главного врача детской поликлиники. Нормальная интеллигентная семья. Сама Нина тоже много лет работала в больнице. У неё сразу две медицинские специальности — хирург и офтальмолог; защитила докторскую, была ученицей Аркадия Павловича Нестерова, знаменитого окулиста, мировой величины. Муж — тоже врач по профессии, кардиолог. В молодой семье росла дочь.
Давно, ещё в советские годы, Степановы получили квартиру в знаменитой сталинской высотке на Котельнической набережной. Причём располагалась она в элитном корпусе «В» (эта литера означала принадлежность к Высшей партийной школе). В своё время на выборе этой площадки под строительство высотного жилого дома настоял сам Лаврентий Берия, он же потом курировал работы. В высотке жили такие известные люди, как Фаина Раневская, Константин Паустовский, Людмила Зыкина, Евгений Евтушенко. Собственно, из-за квартиры площадью 205 квадратных метров в доме на Котельнической набережной всё и началось…
В начале 2005 года её решили продать. Посчитали, что за вырученные деньги купят две, чтобы жить отдельно, и ещё кое-что останется. Покупатели нашлись быстро. Но 1 ноября 2005-го, в день, когда Степановым предстояло забрать из банковской ячейки деньги, а новым хозяевам квартиры получить в Регистрационной палате свидетельство о праве собственности, случилась беда. Почти одновременно, в течение суток, умерли мама и отец! Она — как утверждала судмедэкспертиза, от инсульта; он — от инфаркта. Ну можно ли в подобных обстоятельствах поверить в мистическое совпадение?
Дальше — больше. Поговорка, что беда не приходит одна, сбылась в этом случае буквально — беды атаковали со всех флангов. Не прошло и девяти дней, как не стало мужа Нины: совершенно здоровый, 37-летний, он внезапно умер тоже, якобы, от инфаркта.
Степанова в те дни едва с ума не сошла. Понимала, однако, что жить как-то надо — хотя бы ради семилетней дочери. Новые хозяева квартиры проявили недюжинное по нашим временам понимание: не торопили с выселением. Впрочем, их снисходительность объяснялась очень просто: денег за квартиру Нина так и не получила — их не оказалось в банковской ячейке. Огромная даже по московским меркам сумма просто испарилась!
Нина поняла, что её обманули, что смерти близких, скорее всего, связаны с этой чёртовой квартирой, и решила бороться — подала в суд. Дело она выиграла, сделку признали недействительной. Но покупатели подали апелляцию в Мосгорсуд, была назначена дата заседания. Нина не сомневалась, что снова выиграет, но в день суда похитили из школы дочь. Рассказывали, что пришёл мужчина, сказал: «Мама в суде, я тебя заберу и к ней отведу». Нине предложили: выбирай — или ребенок, или квартира. И она выбрала: пообещала не судиться, со всеми требованиями истцов согласилась.
Ребёнка вернули в целости и сохранности. Недолго думая, Нина отвезла дочку в деревню — к прабабушке, что оказалось весьма своевременным решением, потому что спустя несколько дней на неё напали на улице, ударили по голове. Когда очнулась, пошла домой. Но там в её отсутствие побывали незваные гости — забрали вещи, документы, семейные фотографии — все материальные свидетельства того, что Степановы существовали на свете. Медицинские дипломы и паспорт, разумеется, тоже пропали, а, когда попыталась их восстановить, обнаружила, что значится умершей и похороненной рядом с близкими на Хованском кладбище.
…С новым своим, а на деле, неизвестно чьим паспортом Нина устроилась сиделкой. Получала неплохие деньги, почти всё отвозила прабабушке в деревню. Редкие встречи с дочерью помогали не отчаяться. Малышка всегда спрашивала про больницу и пациентов. Нина что-то несвязное отвечала — она очень скучала по своей работе, но с фальшивым паспортом диплом не восстановишь. Однако надежды, что удастся воскреснуть под собственным именем, она всё же не теряла. И вот в один прекрасный день, наконец, услышала на улице: «Гражданка, ваши документы… Это поддельный паспорт. Мы вынуждены вас задержать».
Знаете, что буквально шокировало полицейских? Задержанная несказанно обрадовалась. «Вот теперь, — внутренне ликовала она, — меня точно воскресят и паспорт выдадут!»
Следователь по её делу сделал что мог, по максимуму — и в ФСБ обращался, и портретную экспертизу провел. Всё подтверждало, что она — та самая Степанова. Судили её именно как человека, личность которого установлена, хоть документы и утрачены. Дали полгода колонии. При этом предполагалось, что паспорт ей оформят в месте отбывания наказания. Но там восстановить документ не сумели, и вот почему. Администрация колонии направила запрос, чтобы прислали форму № 1, необходимую для выдачи паспорта. Из столицы пришёл ответ, дескать, прислать не могут, поскольку Степанова, по их данным, умерла, а доказательств тому, что заключённая — именно та самая Степанова, нет.
Выходило, что сидеть за решёткой как Степанова она может, а получить паспорт — извините! Долгая мучительная переписка между колонией и паспортным столом закончилась ничем. Нина вышла на волю с одной лишь справкой об освобождении. Пошла с ней опять-таки в паспортный стол, посещала его исправно раз в неделю в надежде, что чиновники сжалятся, выдадут документ, и день этот всё же настал.
Но куда устроишься с судимостью? Вот так и вышло, что Нина с двумя своими медицинскими образованиями оказалась в маникюрном салоне.
«Как твои пациенты, мамочка? Как операции?» — спрашивала дочка, когда мать приезжала её навестить. «Они будут, милая, будут», — шептала Нина, целуя девочку.
Прошло четыре года. На западе Москвы открылась новая офтальмологическая клиника. Про главврача, молодую улыбчивую женщину, говорили, мол, уникальный специалист, делает фантастические операции, восстанавливает зрение в самых безнадёжных случаях…
Настал день, когда Нина, наконец, смогла показать свою клинику дочери. «Как много пациентов, мамочка!» — не в силах сдержать восторг твердила девочка, прижимаясь к матери — красивой сильной женщине, которая воскресла.
— Какой смысл в том, что мы делаем, если они всегда побеждают?! — обращалась к своему спутнику, лет примерно шестидесяти, расстроенная молодая женщина. Под «они» подразумевались силовики, как она оптом называла всех правоохранителей, фабриковавших уголовные дела.
Эти двое шли по усыпанной с обеих сторон жёлтыми головками одуванчиков дорожке, тянущейся от здания суда в сторону многоэтажек.
Оба были представителями редкой профессии — настоящими правозащитниками. Деловой костюм женщины контрастировал со странным, несколько комичным нарядом её спутника: рубашка с галстуком, шорты, сандалеты, на носу — квадратные очки. Полноватое тело венчала кучерявая голова, лицо излучало радостное спокойствие, и выглядел он (да и был на самом деле) добряком.
— Они всегда побеждают, — с отчаянием повторила женщина.
Сегодня она была просто раздавлена ощущением бессилия. Не удалось отстоять одного из тех, кому помогали чуть ли не всем миром. Он получил обвинительный вердикт, и да, суд назначил ровно столько, сколько обещал ещё на стадии задержания следователь, убеждая не сопротивляться.
Но они, правозащитники, сопротивлялись всегда. Иногда даже понимая, что подопечный, согласись он на сделку и не попытавшись с их помощью отстаивать свою невиновность, получит меньше. Сразу честно предупреждали об этом каждого, кто обращался за помощью, но когда, несмотря на большой риск, человек всё же выбирал путь борьбы за своё честное имя, становились рядом и держались до конца.
— Всё не так, как тебе кажется, — успокаивал женщину спутник.
— Вы о чём? Он получил шесть лет ни за что. А сколько раз только за этот год мы проиграли? Сколько раз они демонстрировали свою власть и то, что сила не в правде, а в административном ресурсе, которой есть только у них?
— Ну, право, дорогая, успокойся. Я тебя сейчас напою чаем. Точнее, нас напоит чаем один знакомый тебе человек.
Парочка зашла в уютное кафе, на двери которого позванивали десятки колокольчиков — словно зазывая всех добрых людей внутрь.
— Вы меня узнаёте? — хозяин протянул руку гостье.
— Вы… Игорь Сергеевич?
— Я! Собственной персоной. Простите, что раньше о себе не дал знать. Я уже полгода как тут. Вышел по УДО. Кафе это до ареста тоже было моим — смог его вернуть. Это долгая история. В общем, всегда жду вас на чай. Большая честь для меня!
Правозащитница была ошеломлена неожиданной встречей. Игорь Сергеевич — один из тех, кому она, как считала, не сумела помочь. Припомнила его историю. Гениальный экономист, создавший свой бизнес с нуля; написал много научных работ по банковской сфере, был соавтором ряда законов. А потом «тёмные силы», сфабриковав дело, бросили его за решётку, забрали всё. Руководитель следственной группы сказал нечто в духе: «Твою жизнь растопчу офицерским сапогом». И топтал. Казалось даже, растоптал.
Женщина вспомнила о том бесчувственном типе и невольно поморщилась. Игорь Сергеевич будто прочитал её мысли:
— А следователь мой, ну тот, что вам ещё всякие гадости говорил, он в переплёт попал. Не читали? Буквально несколько месяцев назад.
Задержали его во время перестрелки: напился и стал стрелять по своим же. Во время захвата ему отстрелили, по слухам, самое дорогое. Ну и срок теперь дадут немалый.
— Это они всегда побеждают, — кивнул в сторону Игоря Сергеевича кучерявый правозащитник и улыбнулся, глядя на свою коллегу.
— Безвинно пострадавшие? Праведники? — уточнила она.
— Да ну, какой я праведник? — возразил Игорь Сергеевич. — Я ещё ничего в своей жизни для людей не сделал. Только о себе и думал. Эгоист. Спасибо тюрьме — она научила многому. Вот хочу теперь построить кафе-аптеку для бездомных. Концепцию придумал, уже и проект готов, смотрите…
Правозащитница слушала, как он с увлечением рассказывал о своём будущем кафе, для которого уже и название придумал — «Радость моя», и вдруг вспомнила:
— Да ведь так встречал всех приходивших к нему преподобный Серафим Саровский! Сколько в этих словах силы!
Здесь и приветствие, и благословение одновременно!
— Да-да, именно такой смысл я и хотел вложить в название! Понимаете ли, я благодарен и этому следователю (думаю, кстати, как ему помочь), и другим силовикам, и судье, и прокурору, и вообще тюрьме. Я смыслы обрел, стал другим. Лучше.
— Они всегда побеждают, — задумчиво, обращаясь, скорее, к себе, протянула она. И улыбнулась.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
От Матфея (25; 34-46). - Прим. ред.
Автор - Михаил Круг (1962-2002). - Прим. ред.
Следственные изоляторы (СИЗО) предназначены для содержания подозреваемых и обвиняемых, в отношении которых в качестве меры пресечения применено заключение под стражу. - Прим. ред.
Telegram - мессенджер (многофункциональная электронная система мгновенного сообщения и передачи текстовой, ауди- и визуальной информации). - Прим. ред.
УДО - условно-досрочное освобождение от наказания. - Прим. ред.
Федеральная служба исполнения наказаний. - Прим. ред.