«Помоги мне,» — Делайла едва может понять эти слова, когда находит это сообщение в своей любимой книге. Очевидно, Оливер — невероятно красивый принц из книги, оставил его специально для нее. И в самом деле, оба очень быстро понимают, что могут разговаривать друг с другом через книжные страницы. Но очень скоро, им становится этого не достаточно. Оливера уже достала его сказка и его роль, которую он должен играть снова и снова, как только читатель открывает книгу. И он влюбляется в Делайлу, которая не такая скучная как принцесса Серафима, которую он должен каждый раз целовать. И тогда он хочет попасть к Делайле, которая тоже по уши влюбилась в принца и воодушевилась идеей вытащить его из книги.
Джоди Пиколт и Саманта ван Лир
Мое сердце между строк
Однажды в далекой стране жил был смелый король и прекрасная королева, которые любили друг друга так сильно, что люди, к которым они выходили, бросали все свои дела, только чтобы посмотреть на них.
Крестьянки, которые ругались со своими мужьями, сразу забывали причину ссоры, парнишки, которые были готовы дернуть девчонок за косу, пытались вместо этого их поцеловать; художник плакал, потому что ничего из того, что он нарисовал, не могло сравниться с красотой чистой любви короля и королевы.
Это значит, что в тот день, когда король и королева узнали, что королева беременна, над королевством раскинулась радуга, такая прекрасная и большая, какую никто никогда не видел. Казалось, что даже небо показывает свою радость.
Но все же не все разделяли радость короля и королевы. В норе на краю королевства жил мужчина, который отрекся от любви.
Обжегшийся, ребенок боится огня. В доисторические времена Раскуллио надеялся, что и для него найдется сказка где он сможет найти свое счастье с девушкой, которая не будет замечать шрамы на его лице, и его искривленные конечности, и будет относиться к нему с добром тогда, когда его презирал весь мир.
Снова и снова он переживал в душе тот день, когда его школьные приятели грубо толкнули его в грязь и протянутую стройную белую руку, готовую ему помочь.
Как он цеплялся за нее, этот ангел, как якорь спасения!
Дни и ночи он проводил за тем, чтобы сочинять стихотворения в ее честь и рисовать ее портреты, которые не шли, не в какое сравнение с ее красотой.
И он просто ждал правильного момента, чтобы признаться ей в своей любви. Но тогда он нашел ее в объятиях другого мужчины, каким он никогда не смог бы стать: высоким, сильным, высокопоставленным.
Затем Раскулио погрузился в еще более мрачное бытие, и еще больше закопался в ненависти. Картины его возлюбленной стали хитроумным средство для мести тому мужчине, который разрушил его жизнь: Король Морис.
Однажды ночью перед воротами королевства послышалось рычание, какого еще никто никогда не слышал; Земля содрогнулась, и огненный шар упал с неба, и загорелись соломенные крыши домов в деревне.
Когда король Морис и королева Морин бежали из королевства, они увидели огромное черное чудовище с горящими красными глазами и распростертыми крыльями, огромными как парус. Оно неистовствовало в ночном небе, дышало серой и извергало пламя. Раскуллио нарисовал дракона на магическом холсте, и демон ожил.
Король посмотрел на объятое ужасом лицо своей жены, но она согнулась от боли и опустилась на колени. — Ребенок, — прошептала она. — ребенок идет.
Разрываясь между чувством любви и чувством долга, король не знал, как должен поступить. Он поцеловал возлюбленную супругу и оставил ее со служанкой, пообещав вернуться к тому времени, когда на свет появится их сын.
Взмахнув мечом он поскакал, полный решимости и гнева, в сопровождении сотни рыцарей в блестящих доспехах по разводному мосту.
Но победить дракона не такая простая затея. Когда он увидел, как его верные подданные падали с коней и были разорваны на части огнедышащим чудовищем, Король Морис понял, что он должен взять все в свои руки.
Он схватил меч павшего рыцаря в левую руку, а свой сжал в правой руке, и начал сражаться с драконом.
Пока ночная тьма сгущалась, а под стенами замка бушевала битва, в муках Королева родила сына.
Согласно королевскому обычаю собрались все феи королевства, чтобы преподнести новорожденному свои дары. В сияющем свете кружили они над кроватью Королевы, которая, казалось, сходила с ума от боли и заботе о своем Муже.
Первая фея выпустила над кроватью облако светящегося тумана, такого яркого, что Королеве пришлось прикрыть глаза.
— Я дарю этому ребенку мудрость, — проговорила фея.
Вторая фея выпустила теплый луч, который окутал Королеву на ее ложе.
— Я дарю этому ребенку верность, — проговорила фея.
Третья фея хотела одарить малыша мужеством, потому что каждый королевский отпрыск нуждается в порядочной порции храбрости. Но только хотела она выпустить свой дар, как неожиданно Королева Морин села на кровати, и распахнула глаза от ужаса, ибо увидела она своего мужа на поле брани, в разъяренной пасти Дракона.
— Пожалуйста, — прокричала она. — Спасите его!
Феи в смятении смотрели друг на друга. Ребенок тихо лежал на подушках и не двигался. Уже много раз присутствовали феи при рождении детей, которым не суждено было сделать свой первый вдох.
Третья фея решила не дарить новорожденному задуманное раньше Мужество.
— Я дарю ему жизнь, — проговорила она, и слово это как желтый вихрь вылетело из ее губ и приземлилось на ладони. Поцеловав младенца, вложила она этот вихрь в рот ребенка.
В Королевстве есть легенда, будто принц Оливер в тот самый момент, когда Король Морис стонал в смертельной агонии, сделал свой первый крик.
* * *
Не так уж просто расти без отца. За шестнадцать лет своей жизни принцу Оливеру никогда не позволяли быть ребенком. Вместо того, чтобы играть в салочки, должен был, он выучить семнадцать языков. А вместо сказок на ночь, зубрил он наизусть книгу законов Королевства.
Оливер любил свою мать, но как бы он ни старался, ему не удавалось стать тем, кем ей бы хотелось. Иногда он слышал, как она говорила с кем— то в своих палатах, но когда он входил — она всегда была одна. Тогда она смотрела на его черные волосы и голубые глаза и замечала, как он вырос и как стал похож на своего отца, слезы наворачивались на ее глаза. Насколько он мог судить, между ним и его героически погибшим отцом было одно существенное различие: мужество. Чтобы сделать свою мать счастливой, всю свою юность пытался Оливер преуспеть во всем остальном.
Каждое утро проводил он суд, где крестьяне могли разрешить свои споры. Благодаря изобретенной им системе севооборота, кладовые королевства были полны даже в самые суровые холода.
Вместе с Орвилем, волшебником королевства, разработал он жаропрочную броню на случай, если вновь придется сразиться с Драконом (и это, несмотря на то, что он чуть чувств не лишился от страха, когда во время испытаний брони ему пришлось проходить сквозь костер). В шестнадцать лет он был в лучшем возрасте, чтобы занять трон, но ни его мать, ни его поданные не торопились. И как он мог их в этом обвинять: Король должен защищать свои владения. А Оливер вовсе не торопился вступить в битву.
Он знал, конечно, в чем была причина. Его собственный отец погиб с мечом в руке, а Оливер предпочел бы остаться в живых, и в этом меч был скорей помехой. Все было бы совсем по другому, если бы отец был жив и учил его фехтованию.
Но его мать не позволяла ему даже взять в руки кухонный нож. Единственное воспоминание Оливера о хоть каком— либо применении физической силы было, когда он, в возрасте десяти лет, вместе с его другом Фиггинсом, сыном придворного пекаря, боролись против пиратов и драконов. Но затем Фиггинс внезапно исчез.
В тайне Оливер предполагал, что он даже не смог сделать вид, как будто он борется.
После этого у Оливера был еще один друг, бродяжничая собака, которая появлялась во второй половине дня каждый день, после того как Фиггинс исчез.
Фрамп, так звали собаку, был действительно отличным попутчиком, но не мог научить Оливера фехтовать. Так и вырос Оливер с огромной тайной: В глубине души она даже радовался тому, что никогда не ездил верхом на битву или не соревновался в турнире, а так же не вступал ни с кем в сражение… потому что всегда ужасно этого боялся где— то глубоко внутри.
Тем не менее, эту тайну можно было сохранить только до тех пор, пока господствовал мир. Факт того, что дракон, который убил его отца, укрылся за горами и не давал о себе знать уже шестнадцать лет, не обозначал, что он никогда не вернется назад. И если бы это произошло, не помогли бы ни законы, ни языки, которыми Оливер владел, если только он не смог бы сделать их острыми как лезвие клинка.
Однажды, когда день Суда подходил к концу, Фрамп начал лаять. Оливер заметил в противоположном конце зала одинокую фигуру, с ног до головы укутанную в черные одежды. Мужчина упал на колени перед троном Оливера. — Ваше величество, — попросил он, — спасите ее.
— Кого я должен спасти? — хотел знать Оливер.
Фрамп, который был знатоком хороших людей, оскалился и зарычал. — Место, мальчик, — пробормотал Оливер и протянул руку мужчине, чтобы помочь встать. На мгновение мужчина замешкался, а затем схватился за нее как утопающий. — Какая скорбь гложет вас, добрый человек? — спросил Оливер.
— Моя дочь и я живем в королевстве за много миль отсюда. Ее похитили, — прошептал он. — И мне нужен кто— то, кто может ее спасти.
Еще никто не обращался к Оливеру с такой просьбой. Обычно речь шла о том, что сосед украл курицу или что овощи на юге страны растут хуже, чем на севере.
Перед его внутренним взором предстала картина, как он выезжает на лошади в полном военном облачении, чтобы спасти благородную девушку, и сразу же подумал о том, что будет вынужден сдаться. Мужчина не мог знать, что из всех принцев в мире он выбрал самого большого труса.
— Определенно есть другие принцы, которые лучше подходят на эту роль, — предположил Оливер. — Я же совершенно не опытен в этом.
— У первого принца, которого я спросил, нет времени, так как в его королевстве господствует гражданская война. Второй сбежал в путешествие, чтобы забрать невесту. Вы — единственный, который согласился меня выслушать.
Мысли Оливера перепутались. Плохо уже то, что он сам знал о своей нерешительности, но что, если слух о его трусости долетит до границ королевства и просочится наружу? Что, если мужчина на своей родине расскажет кому— нибудь, что принц Оливер не готов бороться с простудой… а что уж говорить о врагах?
Мужчина неправильно истолковал молчание Оливера как промедление и вытащил маленький овальный портрет из кармана накидки. — Это — Серафима, — сказал он.
Оливер в жизни не видел такой обворожительной девушки. Ее светлые волосы сияли серебром, ее глаза отливали фиолетовым цветом королевских одежд. Ее кожа светилась подобно луне, на щеках и губах был легкий румянец.
Оливер и Серафима. Серафима и Оливер. Звучит, вроде, неплохо.
— Я найду ее, — пообещал Оливер.
Фрамп посмотрел на него и заскулил.
— Беспокоиться будем потом, — прошептал Оливер в ответ.
От благодарности мужчина упал навзничь, и на секунду пола его плаща распахнулась, и Оливер увидел искаженное шрамами лицо, и Фрамп вновь залаял. В то время как отец девушки верноподнически пятился, Оливер тяжело опустился на трон, положил голову на руки и спросил себя, во что, во имя всего святого, он только что ввязался.
— Ни в коем случае, — провозгласила королева Морин. — Оливер, мир там снаружи опасен.
— Мир здесь внутри такой же, — заявил Оливер. — Я могу упасть с лестницы. Я могу отравиться за ужином.
Глаза королевы наполнились слезами.
— Оливер, это не штука. Ты можешь погибнуть.
— Я не отец.
Как только он произнес это, тут же пожалел о сказанном. Его мать опустила голову и вытерла слезы. — Я сделала все, чтобы тебя защитить, — причитала она. — И теперь ты хочешь подвергнуть себя опасности ради девушки, которую ты даже не знаешь?
— А что если нам предначертано познакомиться? — спросил Оливер. — Может, я полюблю ее, как ты полюбила отца? Разве любовь не стоит риска?
Королева подняла голову и посмотрела на сына.
— Я должна тебе кое— что рассказать, — ответила она.
В течение следующего часа, Оливер сидел не шелохнувшись и слушал, как его мать рассказывала о юноше по имени Рапскулио и о злом человеке, которым он стал, о драконе и феях, о дарах, которые были даны ему при рождении, и о том даре, что он не получил.
— Долгие годы я переживала, что Раскуллио однажды вернется, — призналась она. — Что он заберет у меня последнее доказательство любви твоего отца.
— Доказательство?
— Да, Оливер, доказательство, — объяснила королева. — Тебя.
Оливер покачал головой. — Это никак не связано с Раскуллио. Речь идет о девушке по
имени Серафима.
Королева Морин взяла сына за руку.
— Обещай, что ты не будешь бороться. Ни против кого— либо, ни против чего— либо.
— Даже, если бы и хотел, я, скорее всего, даже не знаю, как это делать, — усмехнувшись, Оливер покачал головой. — У меня, вообще— то, даже нет никакого плана действий.
— Оливер, у тебя много других талантов. Если это и сможет кто— то сделать, так это ты.
Его мать встала и сняла кожаную ленту, которую носила вокруг шеи.
— Но, в любом случае, ты должен взять это с собой.
Из корсета ее платья она вытащила маленький стеклянный шарик, который висел на подвесках ее ожерелья, и протянула его Оливеру.
— Это — компас, — сказал он.
Королева Морин кивнула. — Он принадлежал твоему отцу, — объяснила она. — А он получил его от меня. Компас передается в моей семье от поколения к поколению, — она посмотрела на своего сына. — Он не показывает путь на север, а указывает путь домой. Твой отец называл его талисманом.
Оливер подумал о своем смелом, отважном отце, как он едет верхом на коне с этой лентой вокруг шеи, чтобы сражаться с драконом. Да, компас привел его домой, но не живым. Он тяжело сглотнул и задался вопросом, как, ради всех благ, он должен спасти эту девушку, если у него даже нет меча. — Папа определенно никогда ничего не боялся, — наконец, тихо произнес он.
— «Испытывать страх, значит иметь что— то, к чему стоит возвращаться» — одно из любимых высказываний твоего отца, — объяснила ему мать. — И он всегда говорил мне, что беспрерывно боялся.
Оливер поцеловал ее в щеку и надел ленту с компасом через голову. Когда он выходил из Большого Зала через дверь, то поймал, себя на мысли, что его жизнь очень— очень скоро станет гораздо сложнее.
Итак, только вы знаете, если говорят «Это было однажды…», то это — ложь.
Это произошло не один раз. И даже не два. Это происходило сотни раз, снова и снова, каждый раз, если кто— то раскрывал эту пыльную, старую книгу.
— Оливер, — говорит мой лучший друг. — Шах.
Я смотрю на шахматную доску, которая на самом деле не настоящая шахматная доска. Это только песок вечного морского берега, расчерченный на квадраты, а также несколько фей, который такие милые, что выполняют роль пешек, ферзей и королевы в игре.
Так как в этой сказке не упоминается шахматная доска, мы должны довольствоваться этим, и затем, конечно, мы должны стереть все следы, иначе кто— нибудь может прийти к мысли, что за этой историей спрятано что— то большее, чем он прочитал.
Я не знаю, когда я впервые заметил, что жизнь, которую я знаю, нереальна. Что роль, которую я играю снова и снова, является как раз именно только ролью.
И, что самое необходимое для спектакля, так это огромное, круглое лицо, которое каждый раз к началу истории закрывает наше небо. То, что стоит на страницах этой книги, не всегда соответствует действительности.
Если мы не заняты игрою роли, мы можем в принципе заниматься все, чем хотим. Это действительно довольно сложно. Я — принц Оливер, но одновременно с этим не принц Оливер.
Если книгу закрывают, я могу прекратить делать вид, как будто заинтересован в Серафиме или сражаюсь с драконом, а вместо этого околачиваюсь с Фрампом или наслаждаюсь одним из напитков, которые королева Морин так охотно смешивает на кухне.
Или могу попрыгать в море с пиратами, которые очень даже приятные ребята. Другими словами, по ту сторону жизни, которую мы играем, когда читатель открывает книгу, у каждого из нас другая жизнь. Всем остальным достаточно знать об этом.
Им не составляет труда играть свою роль снова и снова, а после того как читатели исчезают, быть пойманными за кулисами. Но я всегда думал об этом.
Все же это становится очевидным, если есть жизни вне этой истории, она связана с читателями, лица которых парят над нами. И они не пойманы между крышками переплета. Итак, где же они находятся? И чем они заняты, если книга закрыта?
Однажды очень маленький читатель, бросил книгу, она раскрылась и осталась так лежать на странице, на которой есть только моя роль. Таким образом, я смог смотреть на другой мир целый час.
Эти гиганты складывали куски древесины с буквами друг на друга и строили из них огромные здания. Они закапывали руки в глубоком ящике с точно таким же песком, как у нас на вечном морском берегу.
Они стояли перед мольбертом как Раскуллио, но эти художники имели своеобразный стиль: они опускали руки в краске и наносили цветные завитки на бумагу. Наконец, одно из существ, такого же возраста, как и королева Морин, склонилось, нахмурившись над книгой, и сказало:
— Дети! Так не обращаются с книгами, — а затем закрыло меня.
Когда я рассказал другим, что я видел, они только пожали плечами. Королева Морин предположила, что я должен поговорить с Орвиллем по— поводу моих странных мыслей и попросить у него напиток для сна. Фрамп, мой лучший друг, всегда, в сказке или за ее пределами, верил мне.
— И в чем же разница, Оливер? — спросил он. — Зачем растрачивать время и энергию на недостижимые места или личностей, которых никогда не будет, подумай? — я сразу пожалел, что завел речь об этом.
Фрамп не всегда был собакой, в истории Раскуллио превратил его в обычную собаку. Так как это упоминается только в начале, он появляется в тексте исключительно как собака, и поэтому он остается ей, когда мы покидаем сцену.
Фрамп съедает мою королеву.
— Шах и Мат, — торжествует он.
— Почему ты всегда выигрываешь? — вздыхаю я.
— Почему что ты всегда позволяешь мне выиграть? — спрашивает Фрамп и чешет за ухом. — Чертовы блохи.
Если мы работаем, Фрамп не разговаривает, так как только лает. Он бегает за мной как, ну да, маленькая, верная собачонка. Увидели бы его на сцене, никогда не подумали бы, что он командует нашей реальной жизнью.
— Мне кажется на сорок седьмой странице я видел слезу, — замечаю я мимоходом настолько, насколько возможно, хотя, с тех пор как заметил ее, я горю желанием вернуться туда и узнать об этом больше. — Хочешь пойти со мной и посмотреть?
— Оливер, ты серьезно. Не снова, — Фрамп закатывает глаза. — Ты как цирковая лошадь, у которой только один фокус.
— Мне кто— то звал? — рысью подбегает Сокс.
Он — мой верный конь и, кроме того, ярчайший пример того, что внешний вид обманчив.
На страницах нашего мира он сопит и стучит копытом как гордый жеребец, но когда книга захлопывается, он превращается в комок нервов с самоуверенностью комара.
Я улыбаюсь ему, так как иначе он подумает, что я злюсь на него. Он очень чувствителен.
— Нет, никто…
— Но я определенно четко слышал слово лошадь…
— Это был просто оборот речи, — замечает Фрамп.
— Но так как я уже здесь, скажите честно, — просит нас Сокс и поворачивается боком. — С этим седлом мой зад выглядит очень жирным, или?
— Нет, — спешу я уверить его, в то время как Фрамп быстро качает головой.
— Ты состоишь из одних мускулов, — говорит Фрамп. — Я как раз хотел тебя спросить, занимаешься ли ты спортом.
— Вы говорите это для того, чтобы я чувствовал себя лучше, — пыхтит Сокс. — Я же знал, что во время завтрака должен был отказаться от последней морковки.
— Сокс, ты выглядишь отлично, — настаиваю я. — Правда, — но он все же трясет гривой и обиженно уходит рысью на другой конец морского берега.
Фрамп переворачивается на спину. — Если я еще раз услышу стоны этой старой клячи…
— Именно об этом я и говорю, — перебиваю я.
— Что, если бы ты не должен был бы? Что, если ты везде, если ты мог бы быть любым, кем ты хочешь?
Мне снится иногда сон. Он немного сумасшедший, но в этом сне я бегу по улице, которую никогда не видел, в деревне, которая мне не знакома.
Девушка бежит ко мне на встречу из— за всех сил, темные волосы развиваются как знамя, и из— за чистой поспешности она врезается в меня. Когда я протягиваю к ней руку, чтобы помочь, чувствую, как между нами пробегает искра.
Ее глаза цвета меда, и я не могу отвести от них взгляд. «Наконец— то», — говорю я, и когда целую ее, она на вкус как мята и зима, и вообще это не так как с Серафимой.
— Да, действительно, — прерывает меня Фрамп. — Как велики шансы получить профессию таксы?
— Ты — собака, потому что так стоит в книге, — возражаю я. — А если бы ты мог это изменить?
Он смеется. — Изменения. Историю меняют. Совершенно ясно, он был хорошим, Олли. Где ты принимаешь участие, почему бы тебе не превратить море в виноградный сок и сделать так, чтобы морские нимфы могли летать?
Возможно, он прав и все зависит только от меня. Все другие в этой книге, кажется, совершенно не ломали голову над тем, что они — часть сказки; то, что они прокляты, и должны делать одно, и тоже снова и снова, и говорить как в пьесе, которую уже вечность ставят в программу.
Вероятно, они верят, что люди в другом мире живот такой же жизнью как мы. Я же с трудом могу представить себе, что читатель встает в определенное время по утрам, ест один и тот же завтра, часы на пролет сидит на стуле и ведет одни и те же разговоры с родителями, идет в постель и снова встает, только для того чтобы все началось с самого начала.
Я считаю более вероятным, что они ведут невероятно замечательную жизнь, и под невероятно замечательно я имею в виду, что они сами принимают решения. Я все время задаюсь вопросом, каково это: Если бы книгу открыли, и я попросил бы королеву позволить, чтобы меня вытащили.
Если бы волшебницы не заманили меня в засаду, и я не должен был бы драться со злодеем. Если бы я влюбился бы в девочку с медовыми глазами. Если бы я встретил кого— то, кого не знаю, и кто не знает меня.
Я действительно не разборчив. Для меня не составило бы труда вместо принца быть мясником. Или плавать через океан, чтобы меня встречали как легендарного атлета. Или поспорить с кем— нибудь, кто перейдет мне дорогу.
Я бы лучше делал что угодно чем то, что я делаю уже на протяжение целой вечности. Возможно, я просто должен верить, что на свете есть что— то большее, чем на страницах этой книги. Или я, вероятно, я просто хочу непременно верить.
Я бросаю взгляд на других. Если книга закрыта, открываются настоящие характеры. Один из троллей разучивает мелодию на своей флейте, которую он вырезал из куска бамбука.
Волшебницы разгадывают кроссворд, который для них выдумал капитан Краббе, но они постоянно жульничают и советуются с хрустальным, магическим шаром. А Серафима…
Она посылает мне воздушный поцелуй, и я заставляю себя улыбнуться.
Я считаю ее симпатичной, со своими серебристыми волосами и глазами, которые такие синие как фиалки, которые растут на лугу перед замком.
Но ее IQ оставляет желать лучшего. Например, она на самом деле верит, что я испытываю к ней серьезные чувства, только потому, что я снова и снова спасаю ее. При этом я просто делаю свою работу. Я хочу быть честным, поцеловать девушку — не такая уж и сложная работа.
Но через некоторое время это превращается в рутину. Я определенно не люблю Серафиму, но эта маленькая деталь, кажется, ускользает от нее. Поэтому я всегда испытываю угрызения совести, если целую ее, потому что знаю, чтобы она хочет от меня большего, чем я готов ей дать, когда книга будет закрыта.
Фрамп жалобно воет рядом со мной. Это вторая причина, почему я чувствую себя таким виноватым, если целую Серафиму. Он мечтает о ней, так долго как себя помню, и это делает все еще ужаснее. Каково это для него день за днем наблюдать, как я делаю так, как будто влюблен в девушку, которая ему нравится?
— Мне очень жаль, дружище! — говорю я ему. — Я хотел бы, чтобы она знала, что это просто шоу.
— Не твоя вина, — отвечает он кратко. — Ты только исполняешь свой долг.
Он как будто совершил вызов, яркий свет внезапно вторгается внутрь и наше небо раскалывает щель.
— Внимание! — лихорадочно шумит Фрамп.
— Все по местам! — затем он шумит, чтобы помочь троллям разобрать мост, чтобы они затем могли его восстановить.
Я хватаю накидку и кинжал. Волшебницы, которые были нашими шахматными фигурами, поднимаются в воздух как искры и пишут в воздухе слова «ДО СКОРОГО», прежде чем исчезнуть в лесу, оставив светлый след за собой.
— Да, и спасибо еще раз! — говорю я вежливо и быстро отправляюсь к замку, где начинается моя первая сцена.
Что бы произошло, спрашиваю я себя, если бы я опоздал? Если бы я помедлил или остановился у ворот замка, чтобы понюхать куст сирени, так что не был бы нас своем месте к открытию книги? Осталась бы она тогда не открытой? Или история началась бы без меня?
Для проверки я иду медленнее, давая себе время.
Но в одно мгновение я тянусь вперед за камзол как магнитом через книгу. Страницы шелестят, когда я прыгаю с одной на другую, и, бросив удивленный взгляд вниз, я понимаю, что мои ноги двигаются как в центрифуге.
Я слышу Сокса, который ржет в королевских конюшнях, плескания нимф, которые снова ныряют в море, и, внезапно, я стою на предназначенном месте, перед королевским троном в Большом Зале.
— Пришло время, — бормочет Трамп. Мгновение и вокруг нас становится светло, и вместо того, чтобы отвернуться, как обычно, я направляю взгляд наверх.
Я могу разглядеть лицо читательницы, по краям немного нечеткое, так похоже на солнце на морском дне. И также, как при взгляде на солнце я словно загипнотизирован.
— Оливер, — шипит Фрамп. — Сконцентрируйся!
Итак, я отворачиваюсь от этих глаз, цвета меда, от этого рта, губы которого слегка приоткрыты, как будто она произносила мое имя. Я отворачиваюсь и говорю в сотый миллион раз первую строчку моего текста.
— Кого я должен спасти?
Строки, которые я говорю, написал не я, а получил их однажды, уже и не помню, когда это произошло. Мой рот формирует слова, тем не менее, их звук возникает в голове читателей, не в моем горле.
Подобным образом происходят и все движения, которые мы совершаем во время игры, что— то вроде фантазии другой личности. Это похоже на то, как будто действия и звуки с нашей крохотной сцены переносятся далеко в мысли читателя.
Думаю, я никогда не узнавал об этом, а просто всегда знал, также как я знаю, что цвет травы зеленый.
Я предоставляю возможность Расскулио рассказать мне, что он дворянин из далекой страны, любимая дочь которого была похищена. Из— за того уже так много раз слышал этот монолог, я иногда бормочу кое что себе под нос. Конечно, у него нет никакой дочери в этой истории.
Он просто устраивает мне засаду. Но я еще не могу знать об этом, даже если сыграл эту сцену бесчисленное количество раз. В то время как он рассказывает мне старую песню о других принцах, которые не хотят спасать Серафиму, мои мысли возвращаются к девочке, которая читает нашу историю.
Я уже видел ее однажды. Она не похожа на наших обычных читателей, которые обычно — женщины в возрасте как королева Морин, либо дети, которых еще впечатляют истории с принцессами в опасности.
Но эта читательница выглядит так, как будто мы ровесники. Но такого же просто не может быть. Она же определенно знает, как и я, что сказки, просто выдуманные истории.
Что в настоящем мире нет счастливого конца.
Фрам семенит по черно— белому мраморному полу, и когда он останавливается рядом со мной, начинает дико вилять хвостом.
Внезапно я слышу голос, вдалеке, как сквозь туннель, но все равно ясно и отчетливо.
— Делайла, я тебе уже в третий раз повторяю… мы опоздаем!
Время от времени такое происходит, когда я слышу читателя. Обычно они не читают вслух, но иногда беседуют, пока книга открыта. Так как я хороший слушатель, я много выучил из этого.
«Рассадник блох*» — очевидно выражение, чтобы сказать спокойной ночи, а также так говорят про помещение, в котором и день со днем не сыщешь ни одну блоху.
(* так говорят про плохую, грязную постель)
И я знаю о вещах из другого мира, которых нет у нас: телевизор (его родители не любят, так как книги); Хеппи Мил (очевидно, не все трапезы бывают счастливыми); и принимать душ (это делают, перед тем как пойти в душ и полностью промокают от этого)
— Дай мне дочитать до конца, — говорит девушка.
— Ты уже тысячу раз читала эту книгу и знаешь, как она заканчивается. И сейчас значит сейчас!
Я уже неоднократно слышал, как эта читательница разговаривала с более взрослой женщиной. Их разговоры о закрытии книги, должно быть это ее мама. Она всегда заставляет Делайлу закрыть книгу и идти на улицу.
Прогуляться и подышать свежим воздухом. Позвонить подруге (без понятия, что она имеет в виду) и пойти в кино (что бы это значило?). Каждый раз я жду, что она последует распоряжению ее матери, тем не менее, в большинстве случаев она находит отговорку.
А иногда она выходит на улицу и продолжает читать там. Я не могу вам сказать, как это разочаровывает меня. Я кисну здесь в этой книге и не желаю ничего более страстно, чем ускользнуть из этой книги, а она не может оторваться от истории.
Если бы я мог поговорить с этой Делайлой, почему она готова променивать время своего мира на мой, в котором я застрял.
Но я уже пытался громко поговорить с другими читателями. Поверьте мне, это было первым, что я попробовал, с тех пор меня преследуют мечты по другому миру.
Если бы я мог добиться от людей, которые читают книгу, чтобы они поняли меня, тогда, вероятно, у меня появился бы шанс сбежать.
Тем не менее, эти люди видят меня только, когда происходит действие, и тогда мне приходится придерживаться за текст. Даже если я хочу сказать, например:
«Пожалуйста, послушай меня» вместо этого изо рта вылетает «Я отправляюсь спасти принцессу!» как у марионетки. Я бы все сделал для того, чтобы читатель смог увидеть меня настоящего, которым я являюсь, а не роль, которую я играю.
Я кричал изо всех сил. Я бегал по кругу. Меня же превращали в горящий факел. Вот таким меня и видят.
Вы можете себе представить, каково это знать, что ваша жизнь — бесконечная последовательность дней, совершенно одинаковых, что вы пойманы во временной петле? Вероятно, как принц Оливер я получил, однако самый дорогой подарок… но у меня никогда не было шанса пожить настоящей жизнью.
— Иду, — сказала Делайла через плечо, и я с облегчением вздыхаю. Я даже и не заметил, что задержал дыхание. Мысль о том, что не придется снова проигрывать все эти сцены, кажется мне благом.
Когда книга начинает закрываться, нас слегка пошатывает, но мы уже привыкли к этому.
Мы цепляемся за что— нибудь: люстру, ножки стола, по необходимости даже за буквы с крючками как «у» или «з», пока страницы не будут полностью закрыты.
— Ну, — говорю я и отпускаю занавеску, за которую держался. — Пожалуй, мы снова отделались.
Едва я закончил предложение, как я снова кувыркаюсь и лечу через страницы, так, как книгу листают дальше. Незадолго до конца нашей книги наш мир снова открывается. Как по мановению колдовства я снова оказываюсь на вечном пляже, и рядом со мной стоит Серафима, сверкая и блистая в своей светящейся одежде.
На шее Фрампа серебристый ошейник, на котором прикреплены кольца. Тролли натянули свадебный балдахин, домовые спряли шелковые ленты, которые намотаны на низ и раздуваются морским бризом. Морские нимфы собираются в воде и с отвращением смотрят, как мы будем жениться.
Я смотрю на землю, и меня охватывает паника.
Шахматная доска. Она все еще здесь. Волшебниц в виде шахматных фигур, конечно, нет, но квадраты, которые я нарисовал на песке, доказательство того, что в книге присутствует своя жизнь, если никто не читает, все еще видны на песке.
Я не понимаю, почему книга не восстановила сама себя. Никогда раньше она не совершала таких ошибок, при каждом перелистывании мы оказываемся в нужном месте в костюмах и полной готовности, а также в кругу соответствующих партнеров.
Насколько я понимаю, возможно, такое уже происходило, и я просто этого не заметил. Но, если я вижу, то и кто— нибудь другой может заметить.
Например, читатель.
Делайла.
Сделай глубокий вздох, Оливер, успокойся.
— Фрамп, — шиплю я.
Он рычит, но я отлично понимаю его: «Не сейчас.»
«Все прекрасно,» — говорю я себе. Это не катастрофа. То, что интересует людей в сказках, это счастливый конец, он не начинают искать едва заметную шахматную доску, которая нацарапана на дальней стороне пляжа.
Все равно я пытаюсь притянуть Серафиму ближе, чтобы шахматную доску было не видно из— за огромной юбки ее платья. Серафима неправильно понимает мой жест и думает, что я хочу быть поближе к ней. Он поднимает подбородок и закрывает глаза, так как ждет, что я ее поцелую.
Все ждут. Тролли, волшебницы, морские нимфы. Пираты, которые крепко обмотали швартовной канат вокруг дракона Пиро, чтобы держать его связанным.
Читательница тоже ждет. И если я ей дам то, что она хочет, она захлопнет книгу, и тогда все.
Ну, прекрасно.
Я наклоняюсь вперед и целую Серафиму, закапываю пальцы в ее волосах и прижимаю свое тело к ее. Она тает от моих прикосновений, и я заключаю ее в крепкие объятия. Даже если она не в моем вкусе, нет никаких причин, почему работа не должна доставлять удовольствие.
— Делайла!
Когда девушка склоняется еще больше над нами, небо темнеет. — Как странно, — бормочет она.
Ее палец опускается к нам, прижимается к нашему миру, деформирует сцену, на которой мы стоим. Я задерживаю дыхание, так как думаю, что она схватит меня. Вместо этого она прикасается к месту, где нацарапана шахматная доска.
— Этого, — говорит она, — никогда здесь не было.
Я странная.
Так говорят все. Наверное, это потому что я чувствую себя более уютно с книгой, пока другие пятнадцатилетние беседуют о самом замечательном блеске для губ или о самом горячем герое фильма.
Совершенно серьезно, вы бывали в последнее время в старшей школе? Почему кто— то, кто обладает всеми пятью чувствами, должен восхищаться хоккеистами, которые ведут себя как неандертальцы?
Или бегать по струнке перед злыми девушками, которые проходят мимо шкафчиков как полиция моды делают замечания моим выцветшим кедам и пуловеру из магазина «Secondhand»?
Нет, спасибо. Я лучше представлю, что я где— то в другом месте, и именно так происходит, если я открываю книгу.
Моя мама беспокоится за меня, так как я — одиночка. Но это совершенно не так. Моя лучшая подруга Джулс полностью понимает меня.
Мама сама виновата, если бы она могла не замечать булавку в ухе Джулс и ее розовый ирокез. Самое классное в этом, что я не бросаюсь в глаза рядом с Джулс.
Джулс понимает мое пристрастие к книгам. Ее слабостью являются дешевые фильмы ужасов. Она знает все реплики из фильма «Капля» (Фильм ужасов 1988 года). Популярные девочки в нашей школе называют ее «Пожиратель тел».
Джулс и я не относимся к популярным девушкам. Я, во всяком случае, далека от того, чтобы быть популярной или даже задержаться в компании популярных. Последний год, когда мы играли в софтбол в спортивном зале, я ударила Элли МакЭндрю ракеткой прямо по коленной чашечке. Элли — капитан команды поддержки и после этого не могла стоять наверху пирамиды шесть недель, кроме того, ей пришлось принимать корону, которую ей вручали как королеве бала, стоя на костылях.
Самым ужасным было то, что я вообще не могла пойти на бал. У всех, кто раньше не ненавидел меня, вдруг появилась причина подрезать меня или посмеяться надо мной, или толкнуть в коридоре на ряд со шкафчиками.
Пока не пришла Джулс, она перешла сюда через неделю после инцидента. Когда я рассказала ей, почему надо мной издеваются, она рассмеялась. — Жаль, что ты не сломала ей обе чашечки, — только и сказала она.
Джулс и я ничего не скрываем друг от друга. Я знаю, что она одержима страстью к мылу, а она знает, что моя мама работает уборщицей.
Есть только одна вещь, которую я не рассказала Джулс, и именно поэтому я не видела ее всю прошлую неделю. Я стесняюсь своего выбора книг.
Сказка, которая написана для начальных классов.
Если вы думаете, что публичное самоубийство — это буквально случайно ударить капитана команды поддержки, тогда попробуйте почитать детскую книжку на глазах у всей старшей школы.
Если вы читаете Достоевского, вы взбалмошны, но умны. Если вы читаете комикс, вы взбалмошны, но круты. Если вы читаете сказку, то не являетесь ничем кроме как тупым паленом.
Я открыла книгу месяц назад в школьной библиотеке, во время обеденной паузы. Села там тайком и достала сэндвич с арахисовым маслом и зефиром, когда поняла, что книги стояли очень криво на полках, как будто кто— то небрежно расфасовал их.
Так как хотелось помочь мисс Винкс, нашему библиотекарю, я встала, чтобы расставить книги вокруг. Когда я дотронулась до одной, кончики моего пальца ударило током.
Книга была потрепанной и ей не хватало задней обложки, такой экземпляр, должно быть представлен на ежегодном базаре, где можно за десять центов купить старую ветчину.
Хотя это была иллюстрированная сказка, она стояла на полке с книгами о Первой мировой Войне. И что самое странное, на ней не было штрих— кода библиотеки.
— Мисс Винкс, — спросила я. Вы уже читали ее?
— О, она уже целую вечность здесь, — ответила она.
— Но она совершенно особенная. Автор сама проиллюстрировала этот экземпляр и затем отдала на переплет.
— Она, должно быть, стоит целое состояние!
— Совсем нет, сказала мисс Винкс. — Автор знаменитая писательница детективов. Она рассматривала эту книгу как эксперимент. Прототип, который никогда не попадет в книжные магазины. Но на само деле она больше не написала после этого ни одну книгу.
Так как я очень ценю ее другие книги, я просто обязана была взять ее с собой, когда увидела ее у старьевщика. И таким образом она стоила пять центов для школы.
Я рассматривала переплет «Мое сердце между строк» автор Жассмин Джейкобс.
В тот же день я одолжила ее, и на уроке географии, вложив в учебник, прочитала. Там рассказывалось о принце Оливере, который отправляется спасать принцессу, которая похищена злодеем Раскуллио.
Разумеется, Оливер не так охотно как другие принцы сталкивается с опасностью. Его отец умер в битве и потому его девиз: Осторожность лучше, чем потворство.
Я думаю, что именно поэтому продолжила читать. Первое, что узнаешь об Оливере это то, что было, нелегко вырасти без отца. Я пережила тоже самое. Мой отец, правда, не погиб в битве, он покинул маму, когда мне было десять лет, и нашел себе новую, хорошую семью.
Целый год она плакала в подушку. Я была отличницей, не потому что я любила школу, а потому что не хотела разочаровать мою маму. Нам пришлось переехать в маленький дом, и моя мама начала усиленно работать. Она ходила к семьям, девочки которых считали меня не более чем опавшим листком, убирать.
Если уж мы как на исповеди: то Оливер намного прекраснее, чем все мальчики в нашей школе. Понятно, что он всего лишь двухмерный* (имеется в виду двухмерное пространство) и только нарисованный персонаж. Но не показывайте пальцем только на меня, разве вы не считаете, Росомаху из комикса люди Х горячим?
Оливер кажется мне таким непосредственным со своими угольно— черными волосами и светлыми глазами. Каждая нормальная девочка закрылась бы от этого, считая, что этого достаточно среди обычных людей. Но у меня было не так много мест, куда я могла бы пойти.
Кроме того он умен. Оливер преодолевает одну преграду за другой, но не с мечом, а при помощи головы. Когда он оказывается пойманным тремя жуткими морскими нимфами, он обещает им, что женится на каждой и получает за это ящик с сокровищами, хлам, который остается после кораблекрушений в море.
Он использует этот хлам, и другой людской мусор, чтобы освободиться из лап огнедышащего дракона, который убил его отца.
Он — не типичный сказочный принц, а выпадает из привычных рамок, также как и я. Он — тот вид мальчика, с которым можно было бы просто сидеть рядом бок о бок и читать книгу.
Кроме того он умеет целоваться, в отличии от Леонардо Аберхард, который прямо— таки пытался съесть меня за альпинистской стенкой.
В первую неделю я настолько часто читала книгу, что знала весь текст наизусть и точно знала, на какой странице расположены картинки. Я мечтала о том, что Раскуллио будут преследовать или капитан Краббе заставит его пройти по доске.
Через неделю мне пришлось вернуть книгу, так положено в нашей школе. Затем мне пришлось ждать, пока на следующий день она снова не появилась на полке, чтобы у других появилась возможность ее прочитать.
Но кто еще из современных читателей интересуется сказками? Книга всегда стояла готовая для меня. И таким образом я смогла снова взять ее и вместе с тем закрепить за собой статус известной на всю школу неудачницей.
Моя мама переживала. Почему девушка как я, которая с легкостью могла бы читать взрослые романы, так привязана к детской книге?
Я знала ответ, но ни за что не призналась бы.
Принц Оливер понимал меня лучше, чем кто— либо в мире.
Конечно, я никогда не встречала его. И понятно, что он был вымышленным персонажем. Но он всегда был тем, что мне как раз было нужно, дерзкий герой, красноречивый миротворец или мастером по освобождению.
С другой стороны, принц Оливер существовал только на бумаге и в голове какого— то автора. Он не знал, каково это оказаться закрытой в шкафу командой поддержки и оставаться там пока смотритель не услышит твои крики.
Проснувшись сегодня и смотря в потолок, я решаю, что все должно измениться. Во— первых, я верну книгу в школьную библиотеку.
Также в тетради по английскому отмечу, что я прочитала «Голодные игры» в виде внеклассного чтения, как и девяносто восемь процентов нашего класса, и почему я за Пита, а не Гайла.
Я предложу Джулс пойти на выходных на Rockу— Horror— Picture— Show— ночь. И, наконец, на биологии я наберусь смелости и поговорю с Цахом, моим живым вегетарианцем партнером, который существует только тем, что кормит венерину мухоловку* (хищный вид растения) кусочками тофу и, вероятно, свой двадцать первый день рождения он проведет спасая китов.
Да, с сегодняшнего дня все будет по— другому.
Я встаю, принимаю душ и одеваюсь, но на прикроватной тумбочке как магнит манит книга, которую я положила туда, перед тем как лечь спать.
Наверное, так чувствует себя зависимый человек, я пытаюсь подавить желание сесть и прочитать ее еще раз, последний раз. Руки чешутся, наконец, я хватаю ее со смиренным вздохом, открываю и жадно проглатываю страницу за страницей.
Но в этот раз что— то не так. Это как соревнование между бровями, извилины в мозгу завязываются узлом. Нахмурившись, я пролистываю диалог.
Все как всегда. Затем я бросаю взгляд на картинку: принц сидит на троне, собака ждет рядом с ним.
— Делайла, — кричит моя мама. — Я уже в третий раз повторяю… мы опоздаем!
Прищурившись, я пристально смотрю на картинку. Что— то не так как раньше, но только что?
— Дай мне дочитать до конца…
— ТЫ уже читала эту книгу тысячи раз и знаешь, как она заканчивается. И сейчас значит сейчас!
— Иду, — говорю я и листаю книгу на последнюю страницу. Когда я вижу это, я не могу в это поверить, что не замечала этого раньше. Прямо слева от блестящего свадебного платья принцессы на песке нарисована решетка. Похоже на таблицу из игры в бинго. Или на шахматную доску.
— Делайла!
— Как странно, — говорю тихо я. — Этого раньше здесь не было.
— Делайла Ив!
Если мама зовет меня по второму имени, это действительно плохо. Я закрываю книгу и убираю в рюкзак, затем стремительно несусь вниз, чтобы жадно проглотить завтрак, прежде чем мама отвезет меня в школу.
Моя мама уже моет свою кофейную чашку, когда я хватаю тост и намазываю маслом. — Мам, — спрашиваю я, — ты когда— нибудь читала книгу, а потом она менялась…?
Она смотрит на меня через плечо.
— Ну конечно, когда я читала «Унесенные ветром» и в конце Ретт оставляет Скарлетт одну, мне было пятнадцать, и мне безответная любовь казалась чем— то эротическим. Когда я прочитала ее прошлым летом еще раз, я подумала, что Скарлетт глупа, а Ретт эгоистичная свинья.
— Я не это имею в виду… В твоем случае изменилась ты, не книга, — я откусываю кусочек тоста и запиваю апельсиновым соком. — Представь себе, ты прочитала одну и туже историю сотни, раз и она всегда была одинаковой. И в один прекрасный день ты читаешь ее снова, но в этот раз место действия — Дикий Запад.
— Это глупо, — возражает мама. — Книги не меняются на твоих глазах.
— Моя изменилась, — не соглашаюсь я.
Она поворачивается ко мне, наклоняет голову, как будто хотела понять, вру ли я или становлюсь сумасшедшей или и то и другое.
— Делайла, ты должна больше спать, — выносит она вердикт.
— Мам, я серьезно…
— Ты просто заметила что— то, на что раньше не обратила внимание, — высказала мама и одела куртку. — Поехали.
Но я ничего не просмотрела. Это я знаю точно.
Всю дорогу к школе рюкзак лежал на моих коленях. Мама и я беседовали о мелочах: во сколько она вернется с работы, хорошо ли я подготовилась к тесту по математике, пойдет ли снег, но все это время я продолжаю думать о том рисунке шахматной доски на последней странице сказки.
Мама останавливается возле школы. — Хорошего дня, — желает она мне, и я целую ее на прощание. Я пробегаю мимо ребенка в наушниках и популярных девушек, которые как всегда вместе как гроздь винограда. (Правда, они когда— нибудь ходят по отдельности?)
Брианна и Анжело — первая пара школы, их еще называют БрАнжело, стоят в обнимку перед моим шкафчиком.
— Я буду по тебе скучать, — рыдает Брианна.
— Я тоже буду по тебе скучать, детка, — шепелявит Анжело. О мой бог. Они же не разъезжаются по разным концам света.
А всего лишь идут на урок на один час.
Сначала мне кажется, что я не только подумала об этом, а сказала вслух, когда эти оба пристально смотрят на меня.
— Позаботься о своих собственных делах, — бросает Брианна.
Анжело смеется. — Или найди себе собственного парня.
Они держатся за руки, тогда как другая рука, у каждого из них запущена в карман другого.
Самое страшное во всем этом: они правы. Я даже не поняла бы, что это настоящая любовь, если бы она ударила меня прямо в нос. Ввиду романтического опыта моей мамы, для меня это довольно безразлично.
Все равно что— то во мне знало бы, что это — быть самым важным человеком на свете для кого— то; если испытываешь это чувство и при этом не быть полной дурой.
У моего шкафчика я слышу грохот и когда оборачиваюсь, вижу Джулс, которая стучит по нему рукой, чтобы привлечь мое внимание.
— Эй, — говорит Джулс, — земля вызывает Делайлу? — сегодня на ней темная накидка и мини— юбка с легинсами, которые, очевидно, обработаны лезвием бритвы. Она одета так, как будто собирается выйти замуж за труп. — Где ты была вчера вечером? — спрашивает она. — Я послала тебе десяток сообщений.
Я медлю. До сих пор я скрывала свою страсть к сказкам от Джулс, но если кто— то и сможет поверить мне, что книга изменилась перед моими глазами, то только моя лучшая подруга.
— Мне очень жаль, — говорю я. — Я легла рано спать.
— Ну, все сообщения были о сладком мальчике.
Я краснею. Когда я последний раз ночевала у нее, я призналась ей, что Цах с курса биологии мог бы стать моим будущим парнем.
— Я слышала, что он подцепил Меллори Вегман в последние выходные.
Меллори Вегман уже встречалась со многими парнями из моего класса, поэтому мы звали ее «штамповка».
Я пропускаю эту новость, так же как и тот факт о Цахе, о котором я подумала утром, прежде чем прочитать книгу. Кажется, мне придется торчать здесь вечность.
— Он рассказывает всем, что она подсунула ему обычный бургер вместо вегетарианского, и что его организм не справился с ним. Якобы он не может до конца определиться, что между ними.
— Должно быть, была первоклассная говядина, — бормочу я. На мгновение я беспокоюсь, что Цах, у которого сейчас есть настоящая подруга, опечалит меня, но я могу думать только об Оливере.
— Я должна тебе кое— что сказать, — признаюсь я. Джулс смотрит на меня внезапно серьезно. — Я читала эту книга и она… она как— то изменилась.
— Я точно понимаю, что ты имеешь в виду, — отвечает Джулс. — Когда я видела «Нападение томатов— убийц» в первый раз, я знала, что моя жизнь теперь изменится.
— Нет, не я изменилась, изменилась книга, — я хватаю рюкзак, вытаскиваю книгу и открываю последнюю страницу. — Смотри.
Принц? Стоит там, где всегда стоял.
Принцесса? Тоже.
Фрамп? Весело виляет хвостом.
Шахматная доска?
Отсутствует.
Всего полчаса назад она была, а теперь ее нет.
— Делайла? — спрашивает Джулс. — С тобой все в порядке?
Я чувствую, как меня бросает в холодный пот.
Я закрываю книгу и открываю, чтобы посмотреть точнее, и несколько раз моргаю.
Ничего.
Я убираю книгу снова в рюкзак и закрываю шкаф. — Я, эээ, мне нужно идти, — говорю я Джулс и прохожу мимо нее, когда звенит звонок.
Только чтобы вы знали, я не лгу. Я не краду. Я не прогуливаю. Проще говоря, я — прилежная ученица.
И именно поэтому то, что я сейчас делаю, просто шокирующее. Я разворачиваюсь и иду в направлении спортзала, хотя должна направляться на первый урок в класс.
Я, Делайла МакФи.
— Делайла? — когда я смотрю вверх, передо мной стоит директор. — Разве ты не должна быть в классе?
Он улыбается мне. Он тоже не верит мне, что я прогуливаю.
— Эм… миссис Винкс попросила меня, забрать книгу у мистера Морриса в спортзале.
— О, — говорит директор. — Отлично, — он кивает мне, чтобы я шла дальше.
Одно мгновение я пристально смотрю на него. Действительно так легко быть другой? Тогда я начинаю бежать.
Только в раздевалке я останавливаюсь. Так рано утром он обычно пуст, я знаю об этом. Я сажусь на скамейку, вытаскиваю книгу из рюкзака и снова открываю ее.
Настоящие сказки не для чувствительных. Детей поедают ведьмы и на них охотятся волки; Девушки впадают в кому или живут со злыми родственниками.
Но в конце все эти боли и мучения не окупались, так как в конце всегда был счастливый конец.
Внезапно мне становится на важно, получу ли я в конце полугодия по французскому четыре с минусом или то, что я единственная девушка в школе, у которой еще нет партнера для весеннего бала.
Счастливый конец, все остальное уходит в тень. Но если счастливый конец изменится?
Такое случалось с моей мамой. Когда— то она любила моего отца, иначе они бы не поженились, но сейчас она даже не хочет разговаривать с ним, если он звонит на мой день рождение или рождество.
Вероятно, последнее сообщение в сказке тоже ошибочно, на самом деле оно должно звучать: Иногда внешность обманчива.
Все еще никакой шахматной доски на песке.
Лихорадочно я перелистываю страницы. На большинстве из них принц Оливер не один, а с кем— либо вместе: собакой, злодей Раскуллио, принцесса Серафима. Но на одной картинке стоит только он.
Это моя любимая картинка.
Она находится почти в конце истории, после того, как он перехитрил дракона Пиро и оставил чудовище на попечение капитана Краббе и пиратов.
Затем пираты перевозят Пиро на корабль, Оливер остается на пляже и смотрит на каменный утес с башней, в которой заточена Серафима. На сорок третьей странице он начинает забираться на нее.
Я высоко поднимаю книгу, чтобы лучше рассмотреть Оливера. Изображение цветное, темно черные волосы растрепаны из— за ветра, мышцы на руках напряжены от усилия, когда он забирается по гладкой скале.
Бархатный камзол зеленого цвета уничтожен: обожженный дыханием Пиро и порвался, когда Оливер выбирался с корабля пиратов. Он зажал кинжал между зубами, чтобы схватиться рукой за следующий выступ.
Его лицо обращено к морю, где вдали исчезает корабль.
Я думаю, мне особенно нравится эта иллюстрация из— за особенного выражения на его лице. Собственно, в этот момент он наполнен решимостью. Или, вероятно, пылающую любовь к его принцессе. Но вместо этого он выглядит как— то… ну да, как будто ему чего— то не хватает.
Как будто он лучше бы оказался на корабле пиратов. Или где угодно, только не на этой скале.
Как будто он что— то скрывает.
Я наклоняюсь вперед, до тех пор, пока мой нос чуть ли не касается бумаги. Картинка расплывается, чем ближе я наклоняюсь, но я могла поклясться, что на одно мгновение, глаза Оливера посмотрела на меня.
— Я бы хотела, чтобы ты был реальным, — шепчу я.
Из динамика раздевалки звучит звонок. Итак, прошел первый урок, сейчас начинается алгебра. Вздохнув, я кладу книгу на скамейку в раскрытом виде. Снова открываю молнию рюкзака, а затем беру книгу в руки. И мое дыхание замирает.
Оливер все еще забирается по скале. Но кинжал больше не находится у него в зубах, а в его правой руке. Кончиком стального лезвия Оливер царапает тонкую линию, белую линию в темном граните, затем еще одну и еще.
П
Я протираю глаза. Это же не Nook, Kindle Fire или iPad*, а совершенно обычная книга. Без анимации и всяких прибамбасов. Глубоко вздохнув, я касаюсь, бумаги пальцем как раз в этом месте и снова убираю.
Медленно на поверхности скалы возникают два слова.
Помоги мне.
Судя по сложившейся ситуации, Оливер мог чувствовать себя счастливо, так как его названная невеста не находилась в столетнем сне, не обладала длинной косой, по которой ему нужно было бы забираться, чтобы спасти ее.
Тем не менее, с другой стороны, он слепо погрузился в эту затею, даже не зная, где могла находиться девушка.
Он оседлал своего жеребца Сокса и находился уже у ворот, когда остановился. Повернулся к Фрампу, бежавшему рядом со своим господином, и громко сказал: — А теперь куда ехать?
Спасти принцессу — не такое уж и простое дело, если обладать таким малым количеством информации.
Фрамп залаял хвостом и повернул морду к заколдованному лесу.
Оливер вздрогнул. Хотя это и была самая короткая дорога к хижине волшебника Орвилля, который мог предоставить ему информацию о месторасположении всех жителей королевства, которые могут помочь в его поисках, но все же эта дорога была полна преград.
Там были выпуклые корни, о которые мог споткнуться конь, идущий галопом, и низко опущенные ветки. Некоторые части леса были настолько непроходимыми, что ничего не было видно и в полуметре.
И так как лес был заколдован, его можно было сравнить с лабиринтом, пути которого постоянно менялись, никто никогда не проходил по одной и той же дороге дважды.
Он закрыл глаза и представил себе принцессу Серафиму, которая была проклята, и должна была вести жалкую жизнь со злодеем, если ему не удастся спасти ее.
Разумеется, что теперь было так, что с появлением Оливера она решит…
Он схватил компас, который носил на шеи, и подумал при этом о доме, от которого он находился всего в нескольких метрах. Возможно, его мама была права; возможно, осторожность лучше, чем потворство.
Но прежде чем решиться идти, он обернулся назад на высокие безопасные стены замка, маленький блуждающий огонек пролетел перед его глазами. Когда он прищурил глаза, смог разглядеть, что это была фея. Эти скверные маленькие существа жили за счет лжи и сплетен.
Поговаривали, что они могли погрузить взрослого мужчину в сон, чтобы украсть у него его самые сокровенные тайны. Оливер помахал рукой перед лицом, чтобы прогнать существо, но фея просто поднялась выше, как пылающий огонек, а затем сильно укусила Сокса в зад.
Жеребец встал на дыбы и помчался в сторону волшебного леса. Оливеру не оставалось ничего другого, как крепко ухватиться за поводья и надеяться, что Фрамп сможет успеть за ним.
Сильно дергая поводья, принц Оливер смог, наконец, остановить лошадь.
— Все в порядке, хороший мальчик, — успокаивал он Сокса, блуждая вокруг взглядом, и пытаясь сориентироваться.
Но было слишком темно, он не мог ничего разглядеть.
Но потом заметил внезапно маленький огонек. А затем еще один.
Третий. Если он прищуривал глаза, он увидел длинные, стройные ноги фей в призрачном ореоле порхающих крыльев.
Фея парила перед его лицом, пытаясь загипнотизировать. Ее волосы можно было сравнить с бушующей бурей искр, которые шелестели при каждом движении. Ее прозрачная кожа светилась в темноте как луна.
Если она смеялась, он мог увидеть ее зубы, совершенные, маленькие кинжалы. Прежде чем он успел отвернуть, она подлетела к нему и укусила в шею.
— Ай! — закричал Оливер и ударил ее, в то время как она слизывала кровь с губ.
— На вкус как королевская, — сказала фея. — Как вино и богатство.
— Я — принц, — ответил Оливер. — И я отправился в путь, чтобы спасти принцессу.
Вторая фея уселась на его руку и впилась зубами в его большой палец так, что Оливер взвыл.
— Он врет, — объяснила вторая фея. — Я чувствую вкус страха.
Третья фея аккуратно уселась на кончик носа Оливера.
— Страх? Я знаю, кто этот мальчик, — она посмотрела в глаза Оливера. — Он сын короля. Я — Спаркс. Та, которая подарила тебе мудрость.
Первая фея подлетела к ней. — А я — Эмбер. Я подарила тебе верность.
— А я — Глинт, — сказала вторая фея. — Я подарила тебе жизнь.
— Спасибо за все, — вежливо сказал Оливер, так как принц должен быть вежливым. — Но я, правда, был бы рад, если бы вы позволили мне пройти через лес.
— Нет, — возразила Спаркс. — Это слишком опасно.
Эмбер кивнула. — Юноша без мужества не должен отправляться в опасное путешествие. — Глинт, еще раз укусила лошадь, чтобы она поскакала домой.
— Нет! — выкрикнул Оливер. — А если я вызову вас?
Он немного знал о феях, собственно, вообще очень мало знал. Каким— то образом они умудрялись выманивать людские тайны, не выдавая при этом свои собственные.
Но Оливер видел, как храбрейшие рыцари возвращались назад в замок, если голодные до воспоминаний феи, высасывали их из их духа. Они были разбиты и вспыльчивы, а иногда проявляли раскаяние.
— Если я выиграю у вас в вашей же игре, — спросил Оливер скорее интуитивно. — Это бы вдоволь доказало вам мое мужество?
— Игра? — спросила Спаркс, и ее волосы заискрились от волнения.
Эмбер опустилась на его плечо и прошептала ему на ухо:
— Но правила определяем мы.
Глинт взлетела на ветку перед его лицом и позвала сестер. Когда головы трех фей склонились друг к другу, их волосы начали светиться как единый огонь еще светлее. Наконец, Глинт отделилась от остальных.
— Ты должен излучать свет, который бы светил ярче, чем мы вместе.
— Понятно, — согласился Оливер без промедления.
Феи посмотрели друг на друга. — Эти глупые люди, — сказала Эмбер. — Они же не могут светиться.
— Что ты дашь нам, если выиграем мы? — захотела узнать Спаркс.
Оливер задумался. — Все мои тайны, — объявил он торжественно. — Все до единой.
Волшебницы захлопали в ладоши и молния рассекла воздух.
— Сначала я, — защебетала Глинт и начала порхать, после чего светящийся ореол вокруг нее разрастался.
Лес на расстоянии шести стволов деревьев ненадолго погрузился в свет, прежде чем снова потонуть в темноте.
— Начинающая, — поддразнила ее Эмбер. Она быстро обернулась вокруг своей оси, причем она расправила крылья как у вертолета, и уже теплое сияние бронзового цвета окружило Оливера.
Как и у Глинт ореол распространялся все дальше, на этот раз свет охватил десять стволов деревьев, затем снова погас.
— Теперь вы можете поучиться у меня, дамы, — предложила Спаркс. Она свернулась в комок и стала такой маленькой как головка булавки, чтобы затем, внезапно раскрыться, распустив вокруг золотой венок лучей.
Сияние было горячим, ярким, даже по сравнению со светом Глинты и Эмбер, но тоже быстро угас.
— Твоя очередь, — сказала Глинт и подняла при этом тонкую, серебряную бровь.
— Подожди. А если выиграю я, — возразил Оливер, — Я хочу узнать правильное направление.
Феи, которые беспрерывно моргали, шептались друг с другом. — Правильное направление, — согласились они.
Оливер покопался в сумке на седле у Сокса и вытащил пакет, который королевский повар дал ему перед отъездом. В нем лежали два яйца сваренных в крутую, кусок сыра и буханка хлеба.
Кроме того маленький мешочек с пряностями.
Оливер открыл мешочек и мягко подул на щепотку перца, так что образовалось облачко, которое окутало фей.
Глинт, Спаркс и Эмбер одновременно чихнули, в этот момент фейерверк из светлых вспышек осветил весь волшебный лес.
— Ну, — сказал Оливер и снова уселся в седло. — Это обозначает только одно, что я…
Но прежде чем он успел договорить, Сокс тоже был вынужден чихнуть. Он встал на дыбы и случайно ударил копытом Глинт, которой пришлось защищаться.
Снова Оливера охватил смертельный страх, в то время как жеребец кинулся в волшебный лес. Наконец, они вломились в чащу, и как раз вовремя Оливер заметил, что они приближались к утесу. И на огромной скорости.
— Тпрууу! — заорал он и натянул поводья.
Два метра до края утеса. Метр.
Полметра. Каким— то чудом Сокс остановился на самом краю.
— Слава Богу, — проговорил Оливер.
Его слова прозвучали слишком рано.
Так как Сокс остановился, а Оливер нет.
Он перелетел через голову лошади, и полетел вниз с утеса прямо в бушующий океан.
Есть только одна страница в книге, на которой я один, где нет никого из других персонажей, на которой только я должен что— то делать или говорить.
Я там я иногда испытываю, свои границы до того как читатель начинает читать.
Например, я пою во все горло.
Или вместо того, чтобы забираться по скале, сижу на земле до последнего момента, пока книга не затаскивает меня в самый последний момент на утес.
Иногда я пытаюсь попасть на край утеса, туда, где можно прыгнуть со скалы, так как кто— то согнул страницу много лет назад.
При случае я забираюсь на самую высокую точку, чтобы заглянуть за край иллюстрации в расплывчатый мир.
Все это не имеет никакого смысла, так как никто не замечает, что я делаю, и почему меня каждый раз затаскивает в водоворот сказки.
До сегодняшнего дня.
Как только я заметил, что Делайла увидела шахматную доску на песке, которая вообще не упоминается в истории, я задумался, могла ли она быть той самой, которая…
Той самой, которая могла замечать вещи, которые не являлись частью истории.
Прежде всего, меня.
По меньшей мере, я не мог позволить упустить это мгновение и не попробовать. Поэтому я нацарапал «Помоги мне» на скале, и она увидела это. Я совершенно уверен, что она видела.
Я цепляюсь за скалу и перестаю дышать, так как боюсь, что она просто перевернет страницу также, как и другие.
Но она этого не делает.
— Как? — спрашивает она, и я медленно поворачиваюсь так, чтобы посмотреть прямо на нее.
Я откашливаюсь и пытаюсь громко говорить. Проходит вечность пока мой голос доносится до читателя, и разговор стоит огромной концентрации для кого— то, кто не приучен к этому.
— Ты можешь… можешь меня слышать? — спрашиваю я.
Она дышит с трудом. — Ты — англичанин?
— Прости?
— У тебя акцент, — говорит он. — Я никогда не слышала акцент во время чтения… — внезапно ее глаза
расширяются. — О святые небеса! Я схожу с ума. Книга не только меняется, она еще и говорит со мной…
— Нет, это я тот, кто разговаривает… — мое сердце неистовствует, и все мысли в голове перемешиваются. Эта девочка, эта Делайла, только что ответила на мой вопрос. Она услышала меня.
Она делает глубокий воздух. — Прекрасно, Делайла, теперь возьми себя в руки. Наверное, у тебя температура. Надо принять пару таблеток парацетамола, и все пройдет… — она хочет закрыть книгу, и я кричу, собрав все свои силы.
— Нет! Не делай этого!
— Ты не понимаешь этого, — говорит она. Ее щеки краснеют, а взгляд становится диким. — Персонажи из книг не реальные, — она ударяет себя по лбу. — Почему я вообще говорю все это вслух?
— Потому что я довольно реальный, — умоляю я. — Такой же реальный как и ты, — я встречаюсь с ней взглядом. — И ты единственная читательница, которая заметила это.
Затем Делайла слегка приоткрывает губы. Я замечаю, что ловлю себя на мыслях об этих губах, какие они мягкие и сладкие и гораздо более достойные для поцелуев, чем у Серафимы.
Она отклоняется назад, так что я могу рассмотреть не только лицо, но и ее темные волосы, розовую рубашку и страх.
— Пожалуйста, — говорю тихо я. — Дай же мне шанс.
Я замечаю, что она не может решить, захлопнуть ли ей книгу или просто слушать. Поэтому я прыгаю с края скалы вниз.
— Как ты это сделал? — пыхтит она затаив дыхание.
— Где твои батарейки?
— Батарейки? Что это такое? — говорю я и с трудом поднимаюсь на ноги.
— Ты двигаешься, — обвиняюще говорит она и указывает на меня пальцем.
— Ты тоже, — отвечаю я и решаю сделать маленький тест, бегу в бок к краю, чтобы сделать там сальто. — Ты видела это?
— Да, но…
— А как тебе это? — я держусь за утес и забираюсь наверх как обезьяна. Наверху раскачиваюсь, прыгаю и обвиваю руками крючок буквы «у».
А потом начинаю раскачиваться туда— сюда.
— А сейчас ты продолжаешь это делать, — говорит Делайла.
Я улыбаюсь. — Окажи мне любезность, — прошу я.
— Могла бы ты повернуть книгу на бок?
Она делает это, и я отпускаю руки, так что с легкой проворностью приземляюсь на длинном краю страницы, и спускаюсь вниз по иллюстрации.
— Не понимаю, — шепчет Делайла и снова ставит книгу прямо. — Как ты двигаешься?
— Я думаю, также как и ты.
Медленно она поднимает руку над книгой. — Сколько пальцев?
— Три.
— Ты тоже можешь меня видеть?
— Я всегда мог тебя видеть, — говорю я. — Довольно приятный вид.
Я наблюдаю, как она становится красной.
— Я уже прочитала сотни книг. Почему ничего подобного не происходило раньше? — спрашивает она.
— Пожалуй, я не такой как большинство персонажей, — говорю медленно я. — Все другие очевидно вполне довольны тем, как протекает их жизнь, и просто делают то, что от них требуется. Я никогда не подходил этому. Я постоянно задавался вопросом, как это быть кем— то… другим.
Глаза Делайлы становятся круглым. — Я тоже постоянно спрашиваю себя об этом.
С сияющим выражением лица я улыбаюсь ей. — Видишь, как у нас много общего.
Она натягивает гримасу. — Да. Например, я разговариваю с книгой, а ты убежден, что ты живой. Мы оба сумасшедшие.
— Или просто видим больше других…
— Возможно, я съела что— то неправильное, — предполагает Делайла, встает и мечется по кругу. — Вероятно, апельсиновый сок пропал или я приняла слишком много таблеток с витаминами и теперь страдаю от галлюцинаций…
— Только не снова, — вздыхаю я. — Разве мы только что установили, что я не плод твоего воображения?
— Ты просто не можешь быть настоящим, — шепчет Делайла.
— А почему бы и нет? Ты, правда, веришь, что истории существуют только тогда, когда ее читают?
— Хм, — говорит Делайла. — Хм, да.
Я упираю руки в бока.
— Если ты вечером идешь спать, ты же не перестаешь существовать?
— Конечно, нет…
— И откуда ты знаешь, что сама не являешься частью какой— нибудь книги? То, что как раз кто— нибудь сейчас не читает твою историю?
Она смотрит на меня и щурит глаза, пока до нее постепенно доходит, что это значит. — Но ты же — часть сказки.
— Именно. Часть сказки. А это значит, что я — что— то большее, чем может уловить глаз читателя. Ты задумывалась когда— нибудь над тем, что, возможно, за тем, что ты видишь, скрывается намного больше? Возьмем, к примеру, Сокса. Да, пожалуй, лучше Сокса. Он на самом деле никакой не бесстрашный конь, а впечатлительная девчонка. А Раскуллио, собственно, очень приветливый парень! Он собирает бабочек и с особой страстью выпекает пироги в свободное время! А Серафима…
— Я всегда мечтала, стать Серафимой… — вздыхает Делайла.
— Тогда тебе, вероятно, стоит пересмотреть свои жизненные цели. У нее мозг как у морского огурца, — раздражаюсь я.
Я замечаю, что мне слишком сильно нравится эта девочка. Не только, потому, что она так красива, что слова путаются у меня в голове, но и потому что во время нашего разговора у меня появляется чувство, как будто мы знаем друг друга всю нашу жизнь.
С ней я могу беседовать так же непринужденно, как и с Фрампом. И через некоторое время, я понимаю, что нашел хорошего друга.
— Могу я спросить? — прошу я. — Почему ты читаешь эту книгу снова и снова?
— Хм… я не знаю точно, — признается Делайла. — Из— за этой единственной строчки, я ценю ее. «Расти без отца», — она отводит взгляд. — Мне нравится думать, что кто— то другой еще знает, каково это.
Я испытываю легкий укол, когда мне становится ясно, что она в реальной жизни вытерпела, ставит все в тень, что я пережил в сказке. В конце концов, я никогда не виделся с королем Морисом, для меня он — обычное имя на бумаге.
Делайла вытирает рукой глаза.
— Ну, собственно, я не имею права сетовать. У многих детей вообще нет никого, кто бы заботился о них. И моя мама отличная. Она любит меня до сумасшествия. Она бы все для меня сделала.
— Но она не хочет, чтобы ты читала эту книгу, несмотря на то, что она делает тебя счастливой, — хмурю я лоб.
Делайла смотрит на меня непонимающим взглядом. — Ах это, нет, — говорит она пожимая плечами. — Она просто считает, что я вообще слишком много читаю. Ей хочется, чтобы я больше бывала на улице.
— Можно кое— что у тебя спросить? — осведомляюсь я. — Почему ты читаешь книги, когда можешь переживать тысячи приключений там снаружи каждый день?
— Так как с книгой можно быть уверенной, что все останется, так как есть. Все другое меняется, когда этого меньше всего ждут, — с горечью в голосе отвечает она. — Семьи распадаются, и ничто не вечно. В книгах всегда знаешь, что произойдет дальше. Там нет никаких неожиданностей.
— И почему ты считаешь, что это хорошо?
— Ты должен лучше понимать, почему я не очень люблю рисковать…
Я кривлю лицо. — Это просто моя роль, которую я играю в истории. Если бы у меня была возможность, я бы отдал все, чтобы не знать, что случится утром.
— Люди в реальном мире совершили бы убийство ради счастливого конца, и ты хочешь просто так отказаться от этого?
Я отвожу взгляд. — О счастливом конце, пожалуй, не может быть и речи, когда снова и снова возвращаешься в начало. Я никогда не переживал то, что происходит после счастливого конца.
Внезапно я слышу еще один голос из другого мира.
— Делайла МакФи, почему ты не в классе?
— Что такое класс? — спрашиваю я.
— Заткнись! — говорит она сквозь зубы.
— Простите, мисс МакФи, я правильно вас понял? Вы только что сказали, что я должен закрыть рот?
— Нет, мистер Фарнсворт. Я никогда не говорила ничего подобного, мистер Фарнсворт…
— Но только что сказала, — говорю я ухмыляясь.
Она сразу же захлопывает книгу.
Совершенно темно. В этот раз я не был готов. Я слышу, как другие персонажи выбираются из своих декораций, чтобы проследовать, друг за другом с удовольствием проводить свободное время, но я только прищуриваю глаза и жду.
И действительно, совсем скоро книга снова открывается.
— Теперь слушай, — соплю я. — Это крайне не вежливо, заканчивать беседу, совершенно не попрощавшись. Ты должна извиниться и сейчас же.
Она сопит в ответ. — Сначала извинись ты! Чего ты хотел добиться? Например, чтобы меня оставили после уроков?
Не имею ни малейшего представления, что это такое. Но я очень хорошо знаю, что никто никогда не решался разговаривать со мной во время того, как книга была открыта.
Я же все— таки принц. Но этой девочке, кажется, совершенно плевать на это.
Но вместо того, чтобы рассердиться, мне стало любопытно.
— Что значит «остаться после уроков»?
— Это… не важно, — говорит она. — Послушай, ты не можешь просто разговаривать, когда другие люди рядом.
— Поверь мне, они не услышат меня. Никто не слышит меня.
— Нда, но они слышат меня, и нормальные люди не разговаривают с книгами.
Я ухмыляюсь. — В таком случае я рад, что ты ненормальная.
— Ты просто не понимаешь. Разговаривать громко с несуществующими персонажами — только вершина айсберга.
— Вершина айсберга?
— Нда, — говорит она. — Тебе же нравится быть реальным, но ты прячешься в книге.
— Именно поэтому мне нужна твоя помощь.
— Я не понимаю…
Очень спокойно я смотрю в медово— коричневые глаза.
— Я хочу, чтобы ты вытащила меня отсюда.
Итак, прекрасно. На самом деле всего этого не было.
Моя мама права. Мне нужно больше спать. Уже плохо, что я привязалась к одной книге. Думать о том, как достать персонажа из книги, не может быть и речи.
— Я не верю, что это сработает, — говорю я.
— Это же не тоже самое, как вытащить кого— нибудь из тюрьмы.
— Я же не преступник!
— Нет ты двухмерная иллюзия размером в пару сантиметров, — уверенно говорю я. — Если ты выйдешь, что ты будешь делать? Жить в картонной коробке из— под ботинок? Жить как Мальчик с пальчик?
— Кто такой «Мальчик с пальчик»?
— Тоже персонаж одной книги, — говорю я.
Внезапно я вспоминаю, как учитель во втором классе сказала нам, чтобы мы всегда брали с собой вырезанные фигурки «Мальчика с пальчика» во время пасхальных каникул.
Мама и я сделали несколько фотографий с ним в Бостоне, как мы едим суп из ракушек и киваем тюленям в аквариуме.
Итак, возможно, Оливер не был первым вымышленным персонажем, который любил путешествовать.
— Ты же совершенно не знаешь, останусь ли я таким же маленьким или нет. Возможно, я принял бы нормальный размер, чтобы подходить к твоему миру, если вообще смогу туда попасть.
— Почему мы вообще обсуждаем это? — взрываюсь я. — Невозможно достать персонажа из книги!
— Откуда ты можешь это знать? Разве ты уже пробовала это сделать?
— Нет, но Золушка тоже не работает в Старбакс, потому что она не существует.
— Золушка? Старбакс?
— Именно. Ты и десяти секунд не продержишься в этом мире, — объясняю я ему. Здесь, во внешнем мире, столько всего, чего ты не знаешь.
— Я знаю тебя, — настаивает Оливер.
От того, как он смотрит на меня, я практически забываю, что все это только плод моей фантазии.
— Ты едва меня знаешь. Мы общаемся, возможно, от силы минут двадцать.
— Ошибка, — говорит Оливер. — Я знаю, что твоя комната выкрашена в розовый. И что ты прикусываешь нижнюю губу, когда Раскуллио и я деремся.
И что ты каждую ночь говоришь «Спокойной ночи» своей золотой рыбке. И что ты по утрам, когда одеваешься, иногда танцуешь под музыку, которую издает странный маленький ящик…
— Ты наблюдал за мной, когда я одевалась по утрам?
Он ухмыляется. — Если ты оставляешь книгу всегда открытой…
— Мы даже не знаем, произойдет ли это снова, — говорю я. — Возможно, ты навсегда исчезнешь, когда я сейчас закрою книгу.
Оливер делает шаг вперед. — Попробуй.
— Что?
— Закрыть книгу.
— Но что если…, — я поняла, что не хочу, чтобы он исчез. Но даже если я действительно не верю, что он реальный, также как если я не понимаю, почему я могу разговаривать с ним, отчасти мне это нравится.
Мне нравится, что я единственный человек в мире, который слышит, что он говорит. Это придает мне чувство, что мы созданы друг для друга. То как происходит в сказках, но не в моей повседневной жизни. — Ты уверен? — шепчу я.
Оливер кивает. Я начинаю закрывать книгу, затем я слышу его крик и быстро раскрываю книгу обратно. — Только на случай, — говорит он и смотрит при этом прямо в глаза. — Только на случай, если… не получится. Я хотел бы, чтобы ты знала одно, Делайла. Ты уже самое большое приключение моей жизни.
Осторожно я касаюсь белого фона позади Оливера.
Он вытягивает руки вперед к моим рукам и растопыривает пальцы, прижимая их к тончайшему барьеру между нами.
Я чувствую его прикосновение, тепло его кожи.
Прежде чем потерять смелость, я захлопываю книгу.
Делаю глубокий вздох. Затем еще один. Проговариваю по буквам слово М— И— С— С— И— С— С— П— И. Затем листаю книгу до сорок третьей страницы.
Там все тот же утес и вдали море. То же каменистый морской берег, на котором стоял Оливер.
Не хватает только Оливера.
Это похоже на то, как будто меня ударили в солнечное сплетение. Слезы жгут глаза, и я задаюсь вопросом, как потеря того, чем никогда не могла обладать, могла так выбить меня из колеи.
И именно в этот момент Оливер высовывает голову из-за скалы. — Это же была просто шутка, — говорит он улыбаясь.
— Очень смешно! — я уже хочу снова закрыть книгу.
— Подожди- подожди! Мне очень жаль. Правда!
Я снова расправляю страницы. — Ты виноват передо мной, — бормочу я.
— Я исправлюсь снова, обещаю, — клянется Оливер. — Как только выберусь из книги.
— Но мне, правда, нужно идти, — объясняю я ему. — Если я не пойду на математику, мне влетит.
Оливер кивает. — Ясно, — говорит он и медлит.
— Математика очень далеко?
Я сдерживаю улыбку.
— На расстояние светового года, — говорю я. — Я скоро вернусь.
— И тогда ты поможешь мне выбраться отсюда?
— Я не знаю…
— Обещаешь? — спрашивает Оливер.
Я не могу припомнить, чтобы кто-нибудь так радовался моему возвращению. Большинство из моих школьных товарищей рады, если я ухожу, а другим это вполне безразлично. Конечно за исключением Джулс, но она не нуждается во мне. Во всяком случае, не так как Оливер.
— Да, — говорю я. — Обещаю.
Я мучаюсь на математике и английском, а также переживаю неловкий момент, когда на уроке социологии, когда мистер Увенга спрашивает у меня имя министра иностранных дел, на что я отвечаю «Оливер». Наконец наступает свободный час. Джулс и я встречаемся за привычным столиком в кафетерии.
За тем, за которым сидят все зубрилы. Джулс, вероятно, могла бы сразу объявить результаты любовных приключений между Обамой и кошкой, даже не заглянув при этом в аналитическую книгу.
Она опускается на стул рядом со мной и вздыхает. — Еще четыре часа тридцать шесть минут и двенадцать секунд, пока нас не отпустят из этого чистилища на выходные.
— Возможно и больше, — говорю я, все еще не до конца придя в себя.
— Ок, я объясню тебе, как работает беседа. Я говорю что-нибудь, ты что-нибудь отвечаешь, но это относится к тому, о чем я говорила. Так, как будто это хоть чуть-чуть тебя интересует.
— ЭЭ? — я поворачиваюсь к ней и трясу головой. — Мне очень жаль. Я сегодня как-то не совсем здесь.
— Что случилось? — она отправляет виноград в рот. — Увенга снова застал врасплох со своим тестом? И если да, можешь сказать мне тему, чтобы я могла подготовиться?
Я так хочу рассказать ей обо всем. Я хочу, чтобы она сама увидела, так как если поверит она, это значит, что я не сошла с ума. В любом случае она моя лучшая подруга, которая позволит мне высказать, не перебивая, и не будет считать меня невменяемой.
Итак, я взвешиваю все. — Ты когда-нибудь задавалась вопросом, что происходит, когда книга закрывается?
Джулс перестает жевать. — Хм, остается закрытой?
— Нет, я имею в виду, что происходит с персонажами в книге?
Она наклоняет голову. — Это просто слова.
Она смотрит на меня вопросительно. — Это как то связано с уроком английского?
— Нет. Это написанные слова, но они что-то большее, чем это. Они же оживают в твоей голове, верно? Откуда ты знаешь, что они не живут дальше, когда ты прекращаешь читать?
— Это так как маленькие дети думают, что, когда они засыпают, их плюшевые игрушки оживают и устраивают вечеринку?
— Да, именно это.
Джулс улыбается. — Однажды я оставила на всю ночь включенной камеру отца, так как думала, что смогу поймать свои игрушки на горячем. Я была убеждена, что мой плюшевый Элмо* (*кукла из Улицы Сезам) — убийца с топором, — она пожимает плечами. — Если бы это могло быть, то на видео это обязательно было бы видно.
— У меня есть кое-что получше видео, — говорю я, бросив короткий взгляд на заучек, которые сидели напротив нас.
Они были полностью погружены в алгебру, решая матрицы и калькулятор, так что это было равносильно тому, что мы с Джулс могли бы находиться на луне. Поэтому я вытаскиваю книгу из рюкзака и открываю на сорок третьей странице, на той странице, на которой Оливер, и я общались. — Я должна тебе кое-что показать, — говорю я. — Только взгляни.
Я слегка продавливаю корешки книги так, чтобы книга оставалась открытой. — Что это? — спрашивает Джулс и слегка улыбается. — Ты украла ее у детей, с которыми ты недавно сидела?
— Просто почитай, — говорю я.
Джулс поднимает бровь, но начинает читать вслух.
— Оливер ухватился за корень, который выступал из скалы, и еще немного подтянулся выше. Зажимая кинжал между зубов, он вытянул руку наверх, затем другую, и таким образом забирался наверх крутой гранитной стены, его переполняла решимость. «Серафима,» — подумал он. «Я иду за тобой.»
— Пожалуй, едва ли, — говорю я.
— Ты что-то сказала? — спрашивает Джулс.
— Просто посмотри внимательно, — убеждаю я ее.
Мы обе смотрим на иллюстрацию. Затем Джулс пихает меня в плечо. — Делайла? На что именно я должна смотреть?
Несмотря на то, что книга открыта уже около тридцати секунд, Оливер не шевелится и ничего не говорит, вообще не показывает, что он больше чем иллюстрация на странице.
— Скажи что-нибудь, — шепчу я.
Джулс удивленно смотрит на меня. — Ээ, очень красивый пассаж?
Факт того, что Оливер не хочет разговаривать с нами обоими, вызывает тошноту. Похоже на то, что он может показываться только мне. Если я расскажу ей сейчас, что разговариваю с принцем из сказки, который хотел бы, чтобы я вытащила его из сказки. Джулс проводит меня к школьной медсестре или же отведет к детскому психологу.
Джулс, которая так хорошо понимает меня, просто не сможет понять… а также я рискую потерять единственную подругу, я не могу так поступить.
— Я все еще жду. Он сейчас выпрыгнет со страницы и нападет на нас с ножом?
«Если бы ты знала,» — думаю я, но делаю вид, как будто Джулс сказала суперскую шутку. — Ну, это было бы довольно весело, конечно. Я просто хотела показать тебе, как страшно изображена эта сцена. Автор просто великолепен, или? Если читать слова, такое ощущение, как будто… это происходит на самом деле!
На всякий случай я смеюсь громким, искусственным смехом. Джулс смотрит на меня, как будто у меня на лбу вырос рог. — Ты снова нюхала текстовые марки? — уточняет она.
Я убираю книгу назад в рюкзак.
— Ах, я совершенно забыла, я должна пройти дополнительную проверку у мадам Борноигне, — тайком я проклинаю Оливера за то, что я выгляжу сейчас как полный болван. — Я позвоню тебе после школы, — говорю я и спешу из кафетерия.
Обычно я не прячусь в туалете для учителей. По правде мне даже мысль об этом никогда раньше не приходила. Но сегодня произошли значительные вещи, которые нельзя было бы представить и в мечтах.
Сейчас мне просто нужно остаться наедине с этой книгой, а в учительском туалете я могу закрыть дверь, и вокруг не будет злоязычных девушек, которые побежали бы к преподавателю, чтобы рассказать все в красках учителю про ученицу, которая разговаривает вслух со сборником сказок.
Я снова открываю книгу на сорок третьей странице, наклоняюсь совсем близко над бумагой и шепчу: — Эй!?
Когда Оливер улыбается, я перестаю дышать. — Ты вернулся. Ты обещала…
и сдержала слово.
«Возьми себя в руки,» — говорю я сама себе.
— Что это было только что?
— Что именно?
— Почему ты не ответил, когда я попросила тебя об этом?
— Я думал, ты не хочешь, чтобы я разговаривал с тобой, если другие рядом.
— И по-прежнему не хочу, — подтверждаю я.
— Тогда я не совсем понимаю… Ты обижена из-за того, что я сделал то, о чем ты меня просила?
— Я обижена, потому что Джулс не чужая.
— Для меня чужая, — говорит Оливер. — Она бы все равно не услышала меня даже, если бы я орал во все горло.
— Откуда ты можешь это знать? Ты же не пробовал.
— Я уже годами пытаюсь, и ты первая, кто заметил меня.
Я вздыхаю. — Но, если бы ты поговорил с Джулс, если бы она смогла тебя услышать… — мой голос срывается.
— Тогда ты не чувствовала бы себя такой сумасшедшей? — мягко спрашивает Оливер. — Ты не можешь просто верить в меня, как я в тебя?
— Я не знаю больше, во что должна верить, — говорю я совершенную правду. — Чего-то подобного со мной еще не происходило.
Оливер садится на землю. — А со мной вообще еще никогда ничего не происходило.
Я наблюдаю за ним, как он смиряется с тем, что навечно пойман в истории, которую выдумал кто-то другой. Если бы я сама могла бы написать свою историю, то мой отец никогда бы не ушел от нас, и моей матери не пришлось бы так надрываться, так что вечером она падает в кровать смертельно уставшая, даже не поужинав.
Если бы я писала свою историю, я бы не разбивала коленную чашечку капитану команды поддержки и тогда против меня не ополчилась бы вся школа. Если бы я писала свою историю, Оливер был бы здесь со мной, был бы тем, кто любит меня.
С другой стороны, вероятно, я могу изменить направление своей собственной жизни. Или, по меньшей мере, попытаться.
— Я не понимаю.
— Что, если я вырежу тебя из книги, а ты перестанешь дышать? Если единственный воздух, которым ты можешь дышать, заключен внутри страниц?
— Вырезать? Кто вообще говорил про вырезание…?
— А что, если ты выберешься в наш мир, но таким будешь таким маленьким, что поместишься в моей сумке? — мой голос становится громче, когда я думаю обо всем, что могло бы пойти не так.
— Ты хотя бы попытаешься, — произносит Оливер медленно и его голос полон надежды, — вытащить меня отсюда?
— Да, но сначала мы проведем пробное испытание. До встречи на странице двадцать один, — я медлю. — Ты же видишь номера страниц, или?
— Если прищурю глаза, — говорит Оливер. — Они стоят так далеко в верхнем углу.
— Это то место, где ты идешь с Фрампом через лес… Да! Мы проведем опыт на собаке! — предлагаю я.
Оливер качает головой. — Фрамп? Ты не можешь этого сделать.
— Оливер, он просто собака. Вероятно, он никогда не узнает об этом.
— Только собака?! — Оливер в ярости подпрыгивает вверх.
— Эта «собака» говорит на трех языках, она — шахматный гений и случайно мой лучший друг. Или ты забыла, что он тоже раньше был человеком?
— Вероятно, я упустила эту часть, — соглашаюсь я, хотя ни за что бы не призналась, что часто перескакиваю страницы, на которых нет Оливера. — Если мы не можем взять Фрампа, что ты предлагаешь? Или даже бактерии в твоей книге занимаются исследованием ракетных установок?
— Я мог бы отдать тебе свой камзол, — предлагает Оливер.
— Лучше оставь одежду при себе. Я считаю, что мы должны посмотреть, что произойдет с живым существом, или?
— Подожди-ка, — он стремительно несется в другую сторону страницы, и на мгновение исчезает на краю иллюстрации, а затем появляется снова с улыбкой на губах. — Я могу предложить тебе рыбу с сорок второй страницы.
— Я не знаю… Разве мы не должны взять животное, которое не живет в воде? Если оно не выживет, мы не можем списать это на то, что у нее нет легких.
— Ты совершенно права, — вздыхает Оливер. Он шлепает себя по затылку, а затем проводит рукой по лицу. — Проклятые пауки.
Как только я хочу спросить его о том, откуда они могут взяться здесь, потому, что нахожу захватывающим все, что появляется, или исчезает таким образом. Но тогда я замечаю, что, вероятно, есть огромное количество микроскопически маленьких вещей, которые не замечает читатель: шахматная доска на песке, пауки, даже принцы. — Подожди! — я наклоняюсь ниже над книгой.
— Оливер, ты убил паука?
— Он укусил меня!
— Он был бы прекрасным кроликом — испытуемым, — объясняю я.
Его лицо светлеет. — Ну конечно. И если он выживет, тогда у меня действительно будет повод праздновать.
Он встает на четвереньки и начинает
искать животные. — Вот он, — говорит Оливер и вытягивает руку вперед. В его руке извивается паук.
— А теперь? — спрашиваю я.
Оливер смотрит на меня. — Ну да, я думаю, что ты просто заберешь его.
Осторожно я опускаю руку вниз и пытаюсь схватить паука, но ничего не происходит. Между нами барьер, тоньше, чем шелк, но невероятно крепкий.
— Так не пойдет.
— Я забыл про стену, — говорит он. Погруженный в мысли он опускается на землю.
— Стену? — спрашиваю я.
— То, что вероятно защищает нас, если читатель не аккуратно обращается с книгой или загибает страницу в середине рисунка.
Мягкая, но ничто не может преодолеть ее, она обладает большой силой, — он смотрит вверх. — Поверь мне, я пытался.
— Нам нужно что-нибудь, чтобы проделать дырку…
Оливер выхватывает кинжал из-за пояса, разбегается и бросается в мою сторону так стремительно, что я невольно закрываю лицо руками, как будто он мог выскочить оттуда и приземлиться прямо передо мной.
Но все же, когда я раздвигаю пальцы, он лежит на спине и пристально смотрит в небо.
— Оу, — бормочет он.
— Научный опыт номер 1, — говорю я. — Ты не можешь преодолеть барьер между нами.
Он садится и потирает лоб.
— Верно, — соглашается он, — Но у тебя есть шанс.
— Ты хочешь, чтобы я ковырялась ножом в книге?
— Нет, — говорит Оливер. — Ты должна
разорвать книгу.
Я дышу с трудом. — Даже не рассматривается!
Это книга из школьной библиотеки!
— Я знал же, что ты не воспринимала это всерьез, — шепчет Оливер. — Ну, давай, Делайла. Только маленькая трещинка, чтобы я смог просунуть к тебе паука.
Когда он снова дарит мне эту улыбку, которая заставляет меня чувствовать себя единственный важным для него человека во вселенной (но, вероятно в данном случае это соответствует действительности), я растеряна. — Ну, хорошо, — говорю я вздохнув.
Осторожно я зажимаю страницами между пальцами и делаю крохотную, едва видимую трещинку внутри.
— Делайла, — говорит Оливер. — Я не смог бы там просунуть даже микроба, не говоря уже о пауке. Могла бы ты попробовать еще раз, пожалуйста? И на этот раз немного более храбрее.
— Ну, хорошо, — я хватаю верхний край страницы пальцами и аккуратно тяну ее. Бумага рвется.
— Это должно быть наверху страницы, совершенно ясно… — Оливер косит глаза наверх и устало смотрит на крутую скалу, которая возвышается над ним.
— Ты же делаешь это и для Серафимы тоже, — говорю уверенно я.
— Редко бывает так смешно, — с пауком в кулаке он смотрит наверх. — Как я должен одновременно держать эту штуку и карабкаться по скале? — Оливер кривит лицо и кладет паука на язык.
— Это же отвратительно! — реву я.
— Ммффм, — говорит Оливер, но его взгляд говорит о другом. Он начинает карабкаться по скале, набирая скорость, приближаясь ближе к вершине скалы. Затем медленно двигается направо, туда, где я надорвала страницу.
Рука у рта он выплевывает паука. — Это, — говорит он, — было, правда, отвратительно. — Он смотрит на меня через плечо. — Ты готова?
— Да, — говорю я. Когда мои пальцы ложатся на разорванную бумагу, я чувствую себя идиоткой.
Оливер вытягивает руку. Паук начинает ползти по его ладони, по безымянному пальцу, мизинцу. Когда он добирается кончика пальца, его ноги ищут опору и находят трещину в бумаге.
И внезапно на моей ладони оказывается маленькая черная точка.
Он почти не видим, неприятно теплый и влажный. На моих глазах он начинает расти, до тех пор, пока не принимает нормальный размер восьминогого паука.
— Оливер! — говорю я удивленно. — Я думаю, это сработало!
— Правда? — он снова спрыгнул на берег и напряженно смотрит на меня вверх. — Итак, ты получила его?
Я смотрю вниз на маленького паука.
Все, посмотрев внимательно, я замечаю, что что-то не так. То, что я приняла за ноги, на самом деле буквы, которые перетекают друг в друга. Я различаю «к». И еще «п».
Нет, это не паук. Это слово паук, которое приняло форму паука и карабкается по моей руке.
Но прежде чем я успеваю рассказать это Оливеру, меня пугает стук в дверь туалета. Я стряхиваю паука — слово со своей ладони под крышку переплета и твердо сжимаю книгу. — Почти закончила, — кричу я.
Я осторожно снова открываю книгу. Животного нет.
Вместо этого я читаю, написанное тонким шрифтом по диагонали слово «паук».
— Оливер, — шепчу я, несмотря на то что страницы еще закрыты и он, вероятно, не
может меня слышать. — Я боюсь, что это не поможет нам.
Последнее о чем вспомнил Оливер, было погружение. Теперь он кувырком опускался на дно моря. Два угря обвивали и извивались друг с другом, когда они соприкасались, воду рассекал заряд электричества.
Легкие Оливера горели, они были готовы разорваться, и он задавался вопросом, так ли должна выглядеть смерть, не от руки мошенника, который похитил Серафиму, а совершенно банально — утонуть в море.
Внезапно он вспомнил о компасе, который висел вокруг его шеи. «Домой» — сказала его мать. Компас спасет его. Он на ощупь двигался вдоль кожаного шнурка и из последних сил пытался отыскать подвеску, но тогда он был сорван с его шеи.
— Неееттт! — кричит он, и его легкие наполнились водой. Он закрыл глаза и приготовился к худшему.
Пальцы проскользнули под его воротник. Мягкий рот прижался к его, и он почувствовал дрожь внутри груди.
— Серафима, — пробормотал Оливер и был при этом озадачен тем, что может разговаривать и дышать. Когда он, моргая, открыл глаза, в его руках лежала женщина.
Она обладала голубой кожей покрытой чешуей.
Ее волосы, черные, ужасно спутанные, подняты наверх и были переплетены с морской травой на макушки и ниспадали на спину за острыми прозрачными ушами.
На ее щеках поднимались и опускались пары жабр, а ее худая грудная клетка переходила в мускулистый, медно-золотого цвета хвост. У нее совершенно не было носа, а только глубоко посаженные ноздри, которые красовались над беззубой улыбке.
— Кто такая Серафима? — спрашивает девушка, и при этом ее ясные, голубые глаза сверкают. — Я — Марина.
В ужасе Оливер начал извиваться, пытаясь вырваться из ее объятий.
— Сестра, — произнес другой женский голос. — Он не принадлежит одной тебе.
Когда Оливер обернулся, он увидел вторую морскую нимфу, которая одевала компас его отца вокруг шеи. И в этот момент он услышал третий женский голос.
— О, да, мы ждали его.
Оливер умудрился уклониться от молниеносного хвоста Марины, в то время как морские нимфы превращались в шипящего угря цвета бронзы, который обвился вокруг верхней части его туловища, обездвижив его, и подтянул ближе к ней.
— Скажи моим сестрам, что ты здесь из-за меня, из-за Онжины, — ворковала она. Он попытался схватить компас на ее шее, но она целовала его так страстно, что он снова потерял сознание.
Рука с перепонками между пальцами ударила Оливера по лицу и расцарапала ему щеку длинными, острыми когтями. Третья морская нимфа дернула его к себя и начала качать его в своих длинных руках.
— Почему ты должен быть заинтересован в ней, — шелестела ему в ухо, — если ты можешь быть со мной, с Кери?
— Мои дамы, — сказал Оливер, и сердце подскочило прямо к его горлу. — Очень трудно выбирать между тремя такими красотками.
Если бы он смог освободиться из ее когтей, чтобы прояснить голову, он смог бы забрать свой компас.
И как только это ему удалось, он смог бы ускользнуть и нашел бы Фрампа и Сокса. Он немного удалился, так что он бросил взгляд на его спасительниц и одарил их сияющей улыбкой.
Черные волосы Марины парили как предметы в воде, пока ее глаза снова принимали темно черный цвет.
Ее стройная шея была увешана жемчужинами и раковинами, а ее сверкающий хвост качался под воздействием течения. Ондина и Кери парили в воде за ней. Когда одна из них хотела схватить Оливера снова, Марина ударила ее по руке и очень громко зашипела, так что вода вокруг него завертелась.
— Тогда ты мог бы остаться на ужин, — сказала Кери.
«А если я буду ужином?» — подумал Оливер. — С большим удовольствием, — ответил он.
Ее грива обхватила его вокруг запястий, Ондина и Кери взяли его на буксир. Марина приподняла его подбородок и еще раз поцеловала. Поцелуй пах рыбой и имел вкус рыбы, но он набрал в воздух по больше кислорода.
Они добрались до глубокой пещеры, вход которой был закрыт сталагмитами. Оливер порезал о них ноги, когда морские нимфы тащили его вовнутрь пещеры. Кровь струилась из его икры, и он вздрогнул.
Кровь извивалась в воде как красный дым, прежде чем Оливер успел вскрикнуть от боли, он заметил быстрое движение: огромная, серая акула неслась к нему.
Ондина намотала волосы на запястье и повернулась к акуле, глаза красного цвета вспыхнули, и все чешуйки на ее теле приподнялись. Развернув веером жабры, она издала крик, после чего все рыбы поблизости бросились бежать.
Когда акула развернулась и поплыла прочь, чешуйки Ондины снова опустились, и сияние ее глаз ослабело, теперь они снова были спокойными и темно- фиолетовыми.
— Идем, — прошептала она, и одно мгновение Оливер смотрел на это существо, которое влекло его за собой против его воли, совершенно безмолвно.
В центре пещеры находился огромный каменный стол, или, возможно, это мог быть алтарь, на котором Оливера собирались принести в жертву. В дальней части была круглая дверь из крепкого дерева, ведущая в другое помещение; с другой стороны стоял наполовину закопанный сундук с золотом, закрытый на висячий замок.
Оливер посмотрел сначала на дверь, затем на сундук. Возможно, этих сокровищ хватит, чтобы выкупить Серафиму у похитителя. Но также возможно, что он никогда не выйдет живым отсюда.
— Празднуем свадьбу, — выкрикнула Марина. — И я — невеста!
— Нет, сестренка, — воскликнула Ондин. — Слишком рано радуешься.
— Вы обе должны отступиться, — вмешивается Кери. — Теперь моя очередь.
«Теперь?» — подумал Оливер. Сколько еще мужчин из его королевства уже пали этих злых нимф и нашли здесь свою погибель? Он должен выбраться отсюда снаружи, и как можно быстрее, так как он начинал снова видеть звездочки.
Кери обвила свои длинные пальцы вокруг его шеи и страстно поцеловала его в губы. — Видишь, мой любимый, — она еле дышала. — Ты нуждаешься во мне так же сильно, как и я в тебе.
Если это была любовь, вероятно, она не стоила таких усилий. Оливер вырос с матерью, которая потеряла любимого, и рана в ее сердце так и не зажила. Эти морские нимфы тоже страдали от любви, но от какого-то другого вида.
— Я едва ли соответствующе одет для свадьбы, — возразил Оливер.
— У нас есть кое-чо подходящее для тебя, — сказала Ондина. Она поплыла к двери из дерева и отодвинула засов.
Когда дверь распахнулась, за ней оказалась гора скелетов, их были сотни, они беспорядочно плавали, на некоторых все еще висели гниющие куски мяса. Объятый ужасом Оливер закричал и отступил назад, уткнувшись спиной в Кери, которая погладила его по волосам и поцеловала в макушку.
— Не будь таким нерешительным, — сказала она и подтолкнула его вперед.
Морские нимфы плавали вокруг одного из тел, на котором было одето белое, вышитое золотом королевское выходное платье. Тем не менее, Оливеру было все равно, насколько великолепным оно было. Взгляд прилип к лицу мертвеца, в чертах которого застыл ужас.
— Я думаю, — сказала Марина. — Это должно подойти.
Кери позади нее вскрикнула. — Отдай его! — кричала она. — Оно принадлежит мне, — когда Оливер развернулся, он увидел, что она с Ондиной ругались из-за куска ткани. При этом обе морские нимфы изорвали ногтями тонкий материал в лоскуты.
— Дорогие дамы, — сказал Оливер. — Я не люблю никого из вас.
Морские нимфы вокруг подскочили, ее глаза сверкали одинаковым красным цветом. — Как ты можешь так говорить, — шипела Ондина.
Марина скрестила руки. — Ты думаешь, что слишком хорош для нас?
— Нет, — возразил Оливер. — Я просто думаю, что вы тоже не любите меня. Однако, разве не об этом должна идти речь в настоящем романе? Найти свою родную душу? Кого-то о ком мечтаешь по ночам? Кого-то, имя, которого слетает по утрам с губ?
«Серафима,» — подумал Оливер.
— Я — не ваша судьба. А просто кто-то, кто случайно свалился в море.
Марина пожимает плечами. — Супруги — два сапога пара, — возразила она. — Мы не можем позволить себе быть разборчивыми.
— А если я пообещаю каждой из вас верного супруга? Одного, который будет ценить ваше общество настолько, что никогда не покинет вас?
Глаза Кери загорелись зеленым от любопытства. — Как ты хочешь найти таких мужчин?
— Ну, — начал Оливер. — Сначала мне нужен мой компас.
Морские нимфы образовали круг и начали шептаться, подняв при этом маленький вихрь.
— Мы должны быть уверены, что ты говоришь правду, — объявила Марина.
— У вас есть мое слово, — поклялся Оливер. Ему вдруг стало не хватать кислорода. Что бы не происходило, надо действовать быстро.
— Нам нужно что-то более ценное, — волосы Кери обвились вокруг его груди и притянули к огромной розовой ракушке, в которой лежали тысячи ключей. Некоторые заржавели, другие были покрыты водорослями. Другие же блестели, как будто они попали в море только сегодня утром.
— Откровенность такая же редкость, как мужчина, который может дышать под водой, — сказала Ондина. — Выбирай ключ.
Оливер схватил раковину и некоторое время позволял ключам скользить по его пальцам, в надежде, что один из ключей обжег бы его ладонь.
Он был вынужден бороться с бессилием. — Что произойдет, если я выберу правильный? — пропыхтел он.
— Тогда ты говоришь правду, получишь все сокровища из сундука, и мы вернем тебе твой компас, чтобы ты смог найти для каждого из нас спутника.
— А если я вытяну неправильный?
Кери пожала плечами. — Колдовство кислорода потеряет силу. И ты утонешь.
Как, разразись небеса, он должен найти правильный ключ? Ошибочное решение стало бы его последним. Оливер моргнул, стараясь подавить панику.
— Давай уже, — шипит Ондина и наклоняется над раковиной. — Мы не можем потратить на это весь день, — рассердившись, она переворачивает ракушку и разбросала ключи у ног Оливера.
Практически потеряв сознание, Оливер заметил крохотное мерцание, вероятно, это был солнечный луч, косо упавший в море. Во всяком случае, он привлек внимание Оливера к компасу отца, который висел вокруг шеи Ондины.
Он видел, как стрелка двигалась, очень легко, до тех пор, пока не повернула направо.
Наконец, стрелка указывала на ключ, который лежал, немного, в стороне от других.
«Он знает дорогу домой,» — сказала его мать.
Оливер наклонился вперед и схватил ключ. Перед глазами уже начинало темнеть, когда он вставил его в замок на сундуке.
Он вошел очень легко и без труда открыл замок. Из сундука вылетело черное облако чернил.
В сундуке не было ни золота, ни драгоценностей, ничего, что можно было бы назвать сокровищем.
Морские нимфы показывали ему один предмет за другим.
Огнетушитель.
Мегафон.
Зуб акулы.
Оливер моргал в удивлении. — Но это же никакие не сокровища, — произнес он с трудом.
— Сокровище тогда становится сокровищем, — отвечала Марина, — если ты считаешь его таковым, если нуждаешься в нем больше всего на свете, — она протянула руку к Ондине, сняла компас с шеи сестры и сунула его в руку Оливеру.
Оливер задумался над ее словами. И в тот момент, когда он потерял сознание, он понял, что это был лучший совет в отношении любви, который он мог получить.
О Делайле Макфи мне известно следующее: Она грызет ногти, когда нервничает.
Она фальшиво поет. Она так странно подчеркивает некоторые слова своим необычным акцентом, хотя, может быть, это я произношу их не правильно.
У нее невероятно завораживающие глаза, как будто ей совсем не нужны слова, потому, что все что она чувствует, написано в ее глазах
— Ты меня не слушаешь, — жалуется Делайла.
После нескольких часов разлуки мы, наконец, снова вместе. Ее немного трудно понимать, потому что из этого чудоящика, который она называет радио, гремит музыка, так она надеется, что ее мать нас не услышит, если мы будем громко разговаривать.
За плечами Делайлы видна знакомая обстановка ее спальни— розовые стены, розовые абажуры, все розовое.
Краем глаза я вижу плюшевую подушку, отделанную бахромой. И конечно же она тоже розовая.
— Потому что ты приводишь меня в замешательство—, отвечаю я.
— Я же просто здесь сижу и разговариваю с тобой!
— Вот именно, — отвечаю я и улыбаюсь.
Мне нравится, что она краснеет, когда я ей вот так улыбаюсь. Тоже самое происходит, когда я улыбаюсь Серафиме, но у нее это получается далеко не так очаровательно. Интересно, правда?
Я наблюдаю за ресницами Делайлы, которые отбрасывают тени на ее щеки. В то время как она болтает сама с собой, я думаю о том, какого цвета ее волосы — полированной древесины или скорее молочного шоколада.
— Я хорошо понимаю, что ты чувствуешь себя запертым, — говорит Делайла. — Но лучше быть взаперти, но живым— что бы это не означало в книжном мире— чем свободным, но мертвым.
Определенно древесина или может быть орех.
— Если даже такое простое существо как паук не может выбраться из книги, то, как это может получиться у человека? И что если я заберу тебя из книги, а ты окажешься всего лишь… словом?
Она встает с кровати и начинает ходить с книгой взад вперед по комнате.
С этого ракурса я могу лучше разглядеть помещение сзади нее: зеркало, в раму которого воткнуты фотографии Делайлы и той девушки, с которой она разговаривала сегодня, Делайлы на вершине горы с широко распростертыми руками, Делайлы и ее матери, корчащих гримасы.
Если я когда-нибудь выберусь из этой книги, то первое что я сделаю, это стащу одну из этих фотографий, чтобы всегда иметь ее при себе.
И я еще кое- что я могу сейчас разглядеть: ее странную одежду, своего рода голубые брюки с различными прорезями и дырками, показывающими всю ее фигуру. Вещь так ее облегает, что кажется, как-будто на ней практически ничего не надето.
— Почему ты не надела платье? — вырвалось у меня.
Делайла останавливается и смотрит мне в лицо.
— Что ты сказал? Это что еще такое?
— Твое облачение неприлично!
Она фыркает. — Это намного приличней того, что носят девушки в моей школе. Расслабься Оливер, это всего лишь джинсы.
Я уже видел читателей в странных одеяниях, но они, как правило, так близко наклоняются над страницей, что я до сих пор не замечал различий между моей и их одеждой. У Делайлы же они явно бросаются в глаза.
— Как я уже сказала, я бы и правда рада тебе помочь. Но я весь день раздумывала о тебе- поверь, я только о тебе и думала…
Услышав это, я ухмыляюсь.
— И я пришла к выводу, что не прощу себе, если тебя из- за этого убью.
Я вскинул голову.
— Убить меня? На кой черт тебе это делать?
— Оливер, ты вообще слушал? Я не могу рисковать, чтобы с тобой произошло тоже самое, что и с пауком. Она садится и пристально смотрит на колени.
— Я же только что нашел тебя. Я не могу потерять тебя снова.
В сказке мне вообще никогда не приходила мысль о смерти. Я знаю, что морские нимфы не дадут мне утонуть. Знаю, что всегда одолею дракона. Знаю, что побеждаю каждый раз над Раскуллио.
Но в этом другом мире все совершенно не так. Там нет второго шанса. Там смерть — это что-то реальное.
Понимание, что я лучше бы умер, чем, вероятно, никогда по настоящему не поцелую Делайлу МакФи, врывается в меня как удар.
Возможно, я никогда не умирал в сказке потому, что никогда не имел чего-то, ради чего стоило бы умереть.
— Нам просто нужно придумать другой способ побега, — предлагаю я. — Определенно есть другой путь.
Я слышу, как мама Делайлы кричит ее имя, и внезапно книга захлопывается. В надежде, что Делайла сейчас вернется, я жду некоторое время.
Она делает это и открывает книгу снова на сорок третьей странице.
— Мне очень жаль, — объясняет она. Она проносится через комнату и хватает рюкзак, в который запихивает полотенце. — Мне нужно на тренировку по плаванию.
— Я уверен, ты скоро выучишь хитрый прием, — отвечаю я. — У меня это так было.
— Я уже могу плавать, — возражает Делайла. — Так называется вид спорта, и он доставляет удовольствие.
Но если в комплексном плавании всегда оказываться последней как я, это дается немного сложно, получать
от этого удовольствие.
— Почему тогда ты делаешь это?
— Моя мама считает, что это поможет мне лучше интегрироваться.
— Скажи ей просто, что хотела бы прекратить тренироваться.
Она останавливается и смотрит на меня. — Почему ты не говоришь своей маме твое мнение, если она осложняет твою жизнь?
— Это совершенно другое. Я так написан.
— В одном ты можешь мне поверить, — говорит Делайла. — Быть подростком не очень сильно отличается от того, чтобы быть частью истории, которую выдумал кто-то другой. Всегда есть кто-нибудь, кто считает, что знает все лучше чем ты.
Я дарю ей мою очаровывающую улыбку.
— Ты могла бы вместо этого остаться со мной.
— Я бы хотела, — вздыхает Делайла. — Но этого не произойдет.
— Тогда возьми меня с собой.
— Книги и вода не совместимы.
— ДЕЛАЙЛА! — снова с заднего плана гремит голос ее матери.
И так она закрывает книгу, на этот раз более аккуратно, и покидает меня.
Я сажусь в углу сорок третьей страницы и сразу же начинаю скучать по ней, когда королева Морин проходит через край страницы. Так происходит, если книгу закрыли,
каждый из нас может гулять везде, нет никакого личного пространства. — Ой, мне ужасно жаль! — говорит она и разворачивается, чтобы уйти. — Я не знала, что кто-то есть на этой странице!
— Нет, нет, — говорю я и встаю. — Все в порядке.
Королева Морин, конечно, не моя настоящая мама. Собственно, автор, написав эту историю, подарила всем нам жизнь. Но, как известно два актера, которые давно играют роль, Морин и я понимаем очень хорошо друг друга и идентифицируем нас с нашими персонажами, что она уже почти исполняет роль моей матери за пределами этой книги.
Мне нравится, что она всегда, когда она в настроении печь, приносит для меня из кухни замка имбирное печенье. И время от времени я прихожу к ней за советом, если поспорил с Фрампом или Серафима сотворила себе иллюзию так, что преследует меня постоянно в наше свободное время. Я ценю советы Морин.
Я считаю, что так мой персонаж смешивается с настоящим я.
— У тебя есть немного времени? — спрашиваю я.
— Конечно, — она подходит ко мне и садится рядом со мной на маленькую скалистую глыбу. — Ты выглядишь так, как будто хочешь разбежаться и врезаться в стену.
Я извергаю воздух. — Я просто ужасно разочарован.
— Кто же тебе так насолил? — спрашивает она и поднимает при этом одну бровь.
— Если мы только выдуманные, наши чувства вообще могут быть настоящими?
— Ах, дорогой! — начинает Маурин. — Так кого- то сегодня потянуло на философские темы…
— Я серьезно, — перебиваю я ее. — Откуда я должен знать, что должен испытывать, когда люблю?
— Ох, ты боже, пожалуйста, не говори мне, что ты втрескался в эту нелепую принцессу…
— В Серафиму? — дрожу я. — Нет.
Глаза Морин начинают светиться. — Это Эмбер верно? Я видела, как она украдкой пожирала тебя своими крохотными глазками.
— Я не влюблен в фею…
— Ну не в Кук же?
— Кук? Она в два раза старше меня…
Морин хмурит лоб. — Одна из морских нимф? Я должна предупредить, ваши свидания будут довольно мокрыми…
— Она не из книги, — отвечаю я.
Морин удивленно моргает. — Ага. Ну, тогда, мой мальчик, я не могу тебе с этим помочь.
— Она не похожа ни на кого из тех, кого я знаю. Я скучаю по ней, если ее нет рядом. А если она открывает книгу, и я вижу ее лицо, едва могу открыть рот, не говоря уже о том, что мой текст обрушивается на меня. — Я пытаюсь попробовать слова на вкус. — Мне кажется, я влюблен в нее. Но как я могу быть в этом уверен? Единственная любовь, которую я знаю, была написана для меня.
— О, дорогой мой, именно это и есть любовь.
Сила, которая больше нас с тобой и которая заставляет нас тянуться к совершенно особенному человеку.
Морин говорит так, как будто точно знает, о чем идет речь. Как будто она сама пережила то, что я чувствую теперь.
— Я думаю, ты правда любила Мориса, — говорю я.
Она смеется.
— Сокровище мое, он не больше чем воспоминание.
Я прижимаю пальцы к вискам. Все так запутанно, что реально, что на самом деле фикция?
В сказке я влюбляюсь в Серафиму, но то, что я испытываю рядом с ней, совершенно не похоже на те чувства, когда рядом Делайла.
С Серафимой я делаю вид, как будто влюблен. С Делайлой все по новому, в цветных тонах и непредсказуемо. — Откуда ты тогда знаешь, что такое любовь?
— Из историй, которые написаны о любви, рассказанные людьми, которую он испытали. В пещере Раскуллио есть пещера с огромным количеством книг
о персонажах, которых нет в нашей истории, но все равно они похожи друг на друга.
Ромео и Джульетта, Красавица и Чудовище, Хитклифф и Кэтрин.
— Кто они такие?
Морин пожимает плечами. — Я не знаю, на наш автор написала их имена на нашей книге, которые стоят на иллюстрации на тридцать шестой странице. Пару из них я прочитала, в свободное время. Ты знаешь, что все, что возникает в голове у автора, может осуществиться в книге, даже если это совершенно не настоящая история.
Это верно. Мир, в котором мы живем, выходит за границы сказки, она такая же большая как фантазия женщины, которая сотворила нас. Поэтому Фрамп и я могу играть в шахматы, а капитан Краббе охотно выдумывает кроссворды.
Как будто автор, придумала помещение в которых мы живем, очень точно и нарисовала вплоть до мельчайших подробностей. Кухня замка, например, полностью оснащена зерном, мукой и посудой, даже если Кук в сказке
в действительности не печет. Поэтому Морин проводит свое свободное время с кулинарными книгами и готовит для нас пироги, паштет и кексы.
— Могу я еще кое, что у тебя спросить? — я поворачиваюсь к Морин. — Морис для тебя просто воспоминание, это я знаю. Но все таки он отправился туда, чтобы спасти тебя, и в результате, навсегда покинул тебя. Стоит ли на самом деле умереть ради того, кого любишь?
Она раздумывает некоторое время над этим. — Это не правильный вопрос, Оливер. Ты должен спросить себя, можешь ли ты без нее жить?
Фрумп созвал всех сказочных персонажей на встречу, поэтому мы все собрались на последней странице истории, на пляже вечности. Он стоит на задних лапах на древесном пне и обращается к толпе.
— Друзья, в последнее время я обратил внимание на то, — начинает он-он и правда самый лучший оратор из всех нас, — что мы не справляемся с работой.
— Не справляться — это моя работа, — замечает дракон Пиро, который надо признать здорово выглядит со своими новенькими огненно-красными резинками на брекетах верхней челюсти.
— Так написано на странице 40.
— Я имею в виду в переносном смысле, — говорит Фрумп. — Большинство из нас почти не появляются, потому что читатель видимо зафиксирован на какой-то определенной странице.
Я цепенею сидя на своем месте, прислонившись спиной к пальме.
— А именно на странице 43, — добавляет Фрумп и переводит взгляд на меня.
Я прыскаю со смеху.
— Н-да, — выпаливаю я, — в этом нужно разобраться.
— Оливер, ты можешь представить себе какую-нибудь причину, по которой читатель игнорирует остальную часть истории?
— Это, наверное, просто совпадение, — запинаюсь я. — Может она просто интересуется скалолазанием?
— Она? — спрашивает Раскуллио и наморщив лоб делает шаг вперед. — Откуда ты знаешь, что это Она?
Я тяжело глотаю. — Я сказал «она»? Это было просто предположение, — объясняю я, пожав плечами.
— В конце концов, нашу книгу читают в основном маленькие девочки.
— Именно к этому я и веду, — объясняет Фрамп.
— Поэтому я думаю, мы должны предпринять какие-то действия. Когда книга откроется в следующий раз, мы покажемся читателю на глаза.
— Ну, тогда удачи с этим, — бормочу я.
— Что это значит, Оливер?
Я откашливаюсь. — У меня просто першит в горле.
— Итак, как сказано, морские нимфы, становитесь страшными! Детям должны сниться кошмарные сны! А, тролли, кидайте Оливера на землю, когда он будет пересекать мост. И Раскуллио, если ты подвесишь Оливера в двадцати метрах над землей…
— Эй, подожди-ка! — перебиваю я его. — Почему меня?
— У тебя, кажется, все просто великолепно, — жалуется Серафима. — В то время как я не произнесла ни единого слова уже несколько дней…
— Серебристая полоса на горизонте, — тихо говорю я.
— Вы совершенно правы, — соглашается усердно Фрамп, но это скорее похоже на лай. — Кто— то как вы, принцесса, с таким прекрасным голосом, должны говорить так часто…
Но он мог бы сэкономить на лести. Серафима обращается с Фрампом как с воздухом, и просто садится рядом со мной на песок. Затем, перебирая пальцами, поднимается по моей руке так, что сне становится щекотно.
— Олли, — мурлыкает она. — Мне правда не хватает тебя. Что если мы пойдем на страницу шестьдесят и еще раз прорепетируем наш поцелуй.
— Эм, я обещал Морин помочь на кухне, — отвечаю я.
Она вздыхает. — Как хочешь, — а затем смотрит на Фрампа. — Так мы закончили? Я должна немного вздремнуть. Мне нужен сон для красоты.
— Если вы позволите мне заметить, миледи, ничто не может сделать вас еще прекраснее, чем вы сейчас, — возражает Фрамп.
Кери, морская нимфа, закатывает глаза.
— Боже мой, Фрамп, меня уже тошнит, — одна из больших ироний в книге заключается в том, что морские нимфы в настоящей жизни не заинтересованы в мужчинах.
— Хорошо! — лает Фрамп. — Мы все знаем, что нужно делать, чтобы привлечь читателя. Я рекомендую вам усерднее упражняться в свободное время, чтобы мы появились в самой лучшей форме, когда история начнется в следующий раз.
Проворно он спрыгивает с деревянного пня, пока толпа растекается. — О, принцесса? Принцесса Серафима? Если вам нужен кто-нибудь, чтобы сыграть роль Оливера на шестидесятой странице, это доставило мне огромное удовольствие…
Она разворачивается и направляет палец на него.
— Полегче! Бравый парень.
С поджатым хвостом Фрамп передвигается рысью по морскому берегу. Когда я хочу последовать за ним, чтобы развеселить его, или хотя бы привести к тому,
чтобы попытаться выбить из его головы смешную влюбленность в женщину с умственными способностями кирпича, капитан Краббе хлопает меня по плечу.
— Аллоха, Олливер. Я правильно расслышал, что Морин снова пошла на кухню?
Могу я надеяться на ананасовый пирог?
Я с удовольствием порезал бы его на кусочки.
Он вытаскивает шпагу из ножен. Стальное лезвие блестит, но его улыбка сияет ярче. Наверное, так как он каждый день использует шелковую нить.
Шелковую нить для ежедневного использования.
Крепкие брекеты для дракона.
Пират, который подрабатывает как челюстной
ортопед.
Я бросаю взгляд, на капитана Краббе и мне становится ясно, что этот человек, возможно, смог бы понять, почему я непременно хочу выбраться из этой сказки. — Капитан говорю я. — Как насчет небольшой прогулки?
— Выбраться из сказки? — спрашивает капитан Краббе и внезапно останавливается. Феи, которые сопровождали нас, роятся вокруг лица как комары. — Я никогда не смог бы!
— Но только представьте себе, где-то в другом мире, у ас, вероятно, была бы собственная практика для челюстно-лицевой хирургии. Вы могли бы весь день заниматься установкой брекетов и никогда не должны были бы прерывать вашу работу, чтобы атаковать или стрелять из пушки! — я одариваю его, своей самой широкой улыбкой, преисполненную больших надежд улыбку.
Одно мгновение, кажется, он обдумывает эту возможность. Затем говорит:
— А ты знаешь, твой левый клык выглядит немного косым. Это можно было бы устранить…
Я вздыхаю разочаровано. — А если бы я сказал вам, что я установил… контакт с внешним миром?
Глинт складывает свои крохотные ручки.
— Звучит так, как будто кто-то наконец-то может насладиться своей мечтой…
Я отмахиваюсь от нее. — Кто вообще спрашивал тебя о твоем мнении?
— Не обращай на него внимание, — шепчет Спаркс. — Он сегодня, очевидно, встал с утра с левой королевской ноги.
Я сжимаю кулаки. — НЕ МОГЛИ БЫ ВЫ ВСЕ МЕНЯ СЕЙЧАС ПРОСТО В ПОКОЕ
ОСТАВИТЬ?
— Я нет, щебечет Эмбер.
— И вправду нет! — поддерживает Глинт.
Спаркс вытягивает подбородок. — Пойдемте, дамы. Мы замечаем, когда нам не рады.
Они исчезают в чаще волшебного леса, следом за капитаном Краббе.
— Вы нет, — кричу я. — Вы можете остаться.
— Слушаюсь! — Он снова подходит ко мне. — Послушай парень, даже если то, что ты сказал, было бы возможным… Я здесь не несчастлив.
— Но как такое возможно? Вы снова и снова делаете то же самое, как будто ваша собственная воля, ваши собственные мысли вообще не в счет.
Он пожимает плечами. — Может я делаю всегда одно и тоже Оливер, но я делаю это с удовольствием. Я могу быть одновременно и актером и челюстно-лицевым хирургом. Капитан Краббе смотрит мне в лицо. — Почему ты концентрируешься на том чего у тебя нет, а не на том, что у тебя есть?
— Огромная куча неудовлетворенности и разочарования? — соплю я.
— Я думал скорее о удивительно красивой девушке в твоих руках, каждый раз, когда читают историю. Верная соратница, которая ради тебя была бы готова на все. Капитан Краббе медлит. — Кроме того, у нее абсолютно здоровые десны.
— Но…
— Мне очень жаль, парень. Но иногда дорога к счастью гораздо проще, чем кажется, — улыбается пират. — Поэтому никогда не разочаровывайся, — весело кивая, он шагает по лесной дороге прочь. — Должно быть, пошел назад к кораблю. Между тем Велли и Скаттл, наверное, зажгли камбуз.
Прислонившись к стволу старого, потрепанного дуба, я смотрю ему в след. Мог ли капитан быть правым? Если бы я вообще никогда не говорил с Делайлой, понял бы я вообще, что мне чего-то не хватает?
Точно. Я сяду на сорок третьей странице и буду ждать, пока она не вернется ко мне, и тогда я скажу ей, что она права, что это просто невозможно. Что я не смогу ускользнуть со страниц этой книги. Я скажу ей, что…
— Рооомм! — я падаю на землю, и некоторое время вижу только лишь звездочки. Затем думаю, что феи отстали, но тогда слышу четкий, отчетливый и резкий голос позади меня.
— Я не могу ждать весь день…
Я хмурю лоб. Эту строчку говорит Раскуллио на сорок пятой странице, на том месте, где я взбираюсь по скале и влезаю на башню, в которой заточена Серафима. Когда я слышу фразу, я прыгаю с кинжалом наготове.
Только это не сорок пятая страница.
Я перекатываюсь на живот и, подняв взгляд, вижу Раскуллио, который размахивает рыболовной сетью пиратов, которая завязана на конце в петлю. Ярко-оранжевая с черными пятнами бабочка порхает почти вокруг него.
— А теперь? — рычит он.
Еще одна строчка. Со страницы пятьдесят восемь, где он держит меч у моего горла.
Я поднимаюсь на ноги и стряхиваю грязь с коленей. — Что ты там делаешь, ради всего святого?
Озадачено он смотрит на меня, а бабочка исчезает в заколдованном лесу. — Я как раз планировал, убить двух зайцев одним выстрелом: разучу текст, как предложил Фрамп, и наконец, поймаю эту углокрыльницу для коллекции.
— Выздоравливай.
— Ты— кретин. Это вид бабочки, — объясняет Раскуллио. — Она улетела, благодаря твоему вмешательству.
Мне бросается в глаза, что капитан Краббе и я бежали вперед, не разбирая дороги и теперь я нахожусь недалеко от убежища Раскуллио: маленькой, темной хижины, которая построена непосредственно в стене пещеры и освещена сотней сальных свечей.
Я думаю о том, что королева Морин рассказала мне, о множестве любовных историй на его книжных полках. — Ты знаешь, мне кажется, я еще никогда не видела всю твою коллекцию. Я имею в виду бабочек.
Лицо Раскуллио освещается. — Оливер! Не скрытый ли ты энтомолог?
— Я? — говорю я. — Да! Как будто! — я совершенно не понимаю, что такое энтомолог, и надеюсь, что не сказал только что Раскуллио о том, что люблю принимать ванну с чесноком или носить женскую одежду.
— Ну, тогда пошли со мной! Никто не знает, сколько осталось времени до того, как книгу снова откроют, — Раскуллио перекидывает сеть через плечо и быстрым шагом направляется в сторону леса.
Я бегу следом за ним. — Ты не знаешь случайно, сколько видов бабочек существует?
— Ну конечно, — отвечает он. Здесь существует пятьсот шестьдесят один. Дома у меня есть книга, в которой описан каждый вид.
— Пф, — я делаю вид, как будто мне сначала нужно переварить информацию. — И сколько различных видов бабочек ты уже поймал?
Мне кажется, или он краснеет?
— На сегодняшний момент сорок восемь. Однако, мне приходится ограничиться шестьюдесятью страницами этой книги.
Между тем мы подошли к гнилой двери его хижины. — А если бы я тебе сказал, что ты смог бы поймать все остальные пятьсот тринадцать видов?
Раскуллио останавливается, задержав руку на дверной ручке.
— Ты знаешь, выходить на прогулку с людьми не такой уж тонкий вид.
— Я и не делаю этого, Раскуллио, я мог бы поклясться.
Я следую за ним в его пещеру. Конечно, я бывал здесь бесчисленное количество раз, но я все еще ее немного жутким. Стены на ощупь кажутся сырыми, и от земли покрытой мхом поднимается пар.
В углу стоит загруженный письменный стол, который сделан из звериных костей и проеденной червями древесиной. Единственный естественный свет проникает через выдолбленную в стене скалы дырку и падает на мольберт, на котором натянут большой холст, наполовину готовый портрет королевы Морин, когда она была еще молодой девушкой, в которую, по истории, влюбляется несчастный Раскуллио, прежде чем он превращается в злодея.
В небольшом помещении находится еще полдюжины очередных ее картин, и к тому же несколько с изображением огнедышащих драконов.
— Следующее, — говорю я и заканчиваю на этом наблюдение. — Я думаю, что должен существовать своего рода портал. Путь, чтобы перейти из сказки в реальный мир. И в реальном мире, Раскуллио, ты мог бы каждый день проводить за охотой на бабочек, как это возможно только в самых заветных мечтах.
— Почему я должен это делать? — говорит он. — Тоже самое я мог бы и здесь делать.
— Но ты сказал, есть только пятьсот шестьдесят один вид…
— До сих пор, — возражает Раскуллио. Он теснит меня в сторону и хватает своей костлявой рукой картину за моей спиной, которую я не замечал до сих пор. Хатем берет наполовину готовый портрет Морин, и заменяет его новой картиной.
Это превосходная копия помещения, в котором мы стоит. На ней стоит мольберт.
И на мольберте стоит превосходная копия этого помещения. И так далее и так далее. Пристальный взгляд на картину вызывает головокружение, такое чувство, будто окно, открылось перед моими глазами.
— Вау, — говорю я пораженно. — Вероятно, тебе стоит повесить свою карьеру злодея на гвоздь и вместо этого стать художником.
— Посмотри сюда и научись кое-чему, мой друг, — говорит Раскуллио. Он берет свою палитру и погружает кисть в малиновый цвет.
Затем рисует тщательными, тонкими чертами великолепную бабочку на холсте, которая непосредственно парит над письменным столом. С несколькими желтыми и черными точками, затем делает последнюю штриховку, затем отступает, чтобы рассмотреть произведение.
— Вуаля, — говорит он, и я становлюсь свидетелем, как бабочка постепенно исчезает с полотна.
И как она снова появляется на расстоянии десяти сантиметров от моего носа, прежде чем она вылетает через дырку в стене скалы.
— Так создаются пятьсот шестьдесят два вида, — замечает Раскуллио.
В предисловии сказки мы узнаем, как Раскуллио сделал так, чтобы дракон погрузил королевство в страх и ужас и убивает короля Мориса.
Вместо того, чтобы отправиться на охоту на дракона, где эти животные живут согласно сказаниям, он сотворил одного из них с помощью магического холста. Все, что он на нем рисует, выбирается оттуда, становясь живым, как ты и я.
Я не могу понять, как мог забыть об этом?
— Подожди-ка, — говорю я ошарашено. — Ты можешь сотворить все что захочешь, всего лишь нарисовав это, даже если никто не читает книгу?
Вместо ответа он берет другую кисть и рисует дымящийся бокал на письменном столе картины. И в тот же момент он появляется в его руке.
— Чаю? — предлагает он мне.
— Раскуллио, это великолепно. Это даже больше чем великолепно. В самом деле, ты можешь все, что захочешь, принести в историю?
— Выглядит так, — соглашается он. — Я не знаю, почему это работает, если книгу не читают в это время. Или почему я могу оживить что-то еще кроме Пиро на своих рисунках. Но я должен согласиться, что это довольно практично.
— Ты рисуешь еще что-то кроме бабочек?
Раскуллио смотрит в пол. — Последнюю неделю мне очень хотелось шоколадный пудинг с ягодами, так что я нарисовал полную миску, и ел до тех пор, пока я почти не лопнул.
— Если ты можешь что-то принести в сказку, — говорю я медленно, пока я размышляю, — это значит, что ты можешь и вытащить отсюда?
Он открывает рот и собирается ответить, но лихорадочный голос Фрампа перебивает его, который звучит как из громкоговорителя.
— Все по местам! Книга открывается!
Мы видим слабый свет на краю, люди! И не забудьте: будьте готовы выступить оскороносно!
И тогда внезапно меня тянет обратно, и я лечу кувырком, до тех пор пока я не приземляюсь как кошка на странице сорок три, где я цепляюсь за отвесную скалу.
Во время тренировки по плаванию я как всегда оказываюсь последней, кто выходит из раздевалки. Меня ожидает час пытки, поэтому я особо не тороплюсь.
Все равно, какой сталь плавания, из двадцати пяти пловчих я всегда финишировала двадцать пятой. Тренер вздрагивает каждый раз, когда зовет меня приготовиться к старту.
Но сегодня у меня совершенно другое чувство.
Возможно, это из-за разговора с Оливером, во всяком случае, я думаю, что сегодня, возможно, не буду последней во время наших псевдо-соревнованиях.
И все-таки кажется ли это достаточно убедительным, что я могу совершить невозможное, ну, а почему я не должна верить в это?
— Девочки, по местам! — кричит тренер, и плыву к крайней правой дорожке и цепляюсь за край бассейна, чтобы приготовиться для плавания на спине.
Пока надеваю плавательные очки и проверяю местонахождение шапочки, я бросаю взгляд на ряд моих коллег из команды. Мое место рядом с Холли Бишоп, которая заняла третье место в плавании на спине в региональных соревнованиях. Жестко.
На следующих дорожках находятся несколько новичков, и с самого краю Элли МакЭндрю, черлидер, которая, как мне кажется, посещает тренировку по плаванию, чтобы показаться в купальнике и пофлиртовать с парнями из юношеской команды.
Звучит электронный сигнал, я ныряю, отталкиваюсь от стены и извиваюсь под водой, преодолевая первые метры.
С самого начала я чувствую себя по другому, как будто я была морским животным, морской нимфой, как в книге Оливера, с настолько мощным хвостом, что я могла бы обогнать лодку, не говоря уже о Холли Бишоп. Я выныриваю на поверхность, смотря на люминесцентные лампы плавательного зала, и скольжу как слепая по волнам.
Я — машина. Я непобедима.
Когда я снова выныриваю после разворота, то слышу,
как мои конкуренты выкрикивают проклятия, и тренер выкрикивает мое имя. Итак, я смогла оторваться, все растеряны, что у Делайлы Макфи наконец наступил большой день.
Теперь я в любой момент могу почувствовать целевой удар, от которого остановится мое время, и объявят мою победу. Вода подо мной кружится, и мои руки упираются во что- то жесткое за моей спиной…
— Аааууу!
Когда я разворачиваюсь, разбрызгивая брызги и срываю очки с лица, я вижу Олли МакЭндрю, которая держится за нос. Кровь потоком бежит в бассейн. — Ты жульничаешь? — кричит она.
Я пристально смотрю на нее в ужасе, затем смотрю на девушек, которые вытаскивают Олли из воды. — Всем вылезти из воды, — шумит тренер. — Загрязнено телесной жидкостью.
— Ээ… Мне очень жаль, — заикаюсь я и задаюсь вопросом, что Олли МакЭндрю делала на моей дорожке. Но тогда осматриваюсь.
Как-то я умудрилась пересечь пять дорожек до совсем левой к Олии. И моим убийственным ударом со спины я, наверное, сломала ей нос.
— Как прошла тренировка? — спрашивает мама, когда я влезаю на пасажирское сидение.
— Я заканчиваю с плаванием, высшей школой, с жизнью, в общем.
— Что случилось?
— Я не хотела, бы говорить об этом, — мой мобильный пискнул. Джулс прислала сообщение, но у меня нет желания сообщать ей о моей новой катастрофе. Она узнает об этом так или иначе в понедельник в школе, где меня будут задевать хуже, чем прежде.
Моя мама смотрит на меня со стороны. — Ну да, что бы это ни было, определенно двойной шоколадный молочный коктейль из ресторана Ридгели сможет немного сгладить ситуацию. Давай поедим там.
Я знаю, что это значит очень много для моей мамы. Мы не часто едим не дома. Мы не можем позволить себе это. — Спасибо, — бормочу я. — Но мне больше хочется домой.
— Делайла, — говорит мама, нахмурив лоб.
— С тобой правда все в порядке?
— Все отлично, мама. У меня просто… целая куча домашнего задания.
На оставшемся обратном пути я успешно избегаю любой беседы. Когда мы останавливаемся на въезде, я сразу несусь в дом и поднимаюсь в свою комнату. Книга все еще лежит на кровати, где я ее положила.
Я открываю ее на сорок третьей странице, где она открывается практически самостоятельно, корешок книги, наверное, уже переломился на ней, и нахожу Оливера у подножия скалы. Он одаривает меня сияющей улыбкой. — Тренировка по плаванию была прекрасной?
До конца урока плавания я взяла себя в руки. И в раздевалке, где все шушукались и ядовито сверкали глазами, и во время десятиминутной поездки домой.
Но сейчас, перед Оливером, я теряю самообладание и начинаю плакать. При этом слезы капают на страницу. Одна слезинка приземляется Оливеру на голову и разрывается как водяная бомба. Он промокает насквозь.
— Извини, — соплю я. — У меня был ужасный вечер.
— Может, я могу тебя ободрить? — говорит Оливер. «Уже то, что ты здесь подбадривает меня,» — думаю я и понимаю, что после истории с носом Элли Макэндрюс, Оливер был единственным человеком, которого я хотела видеть.
Разве только Оливер, в сущности, не человек.
Я вытираю глаза. — Я чуть не утопила самую популярную девушку в школе, ту самую, которой я раздробила коленную чашечку в прошлом году. Когда я в понедельник утром приду в школу, меня все будут ненавидеть.
— Я не буду тебя ненавидеть, — утешает меня Оливер.
Я робко улыбаюсь. — Спасибо. Но, к сожалению, ты не ходишь в мою школу.
— Но я мог бы, может даже раньше, чем ты думаешь…
У меня округляются глаза, когда я начинаю понимать, о чем он говорит. — Ты нашел другой путь наружу? Мне больше нравится говорить о проблемах Оливера, чем о моих собственных.
— По крайней мере, я нашел своего рода портал. Я был у Раскуллио. Он одаренный художник!
— Художник? Я думала он злодей!
— Нет, — говорит Оливер. — Разве ты забыла? Я же рассказывал тебе, что это только его роль в сказке. В любом случае он кое— что открыл. Если он нарисует предмет на специальном экране, на котором изображена его пещера…
тогда этот предмет по мановению волшебства становится реальным.
— Таким образом, он создал Пиро, дракона.
— Именно. Но, видимо, это работает даже, если историю никто не читает.
Я трясу головой. — Но чем это может быть нам полезно?
Раскуллио не живет же здесь. Он не может просто нарисовать тебя в этом мире.
— Верно, но я думаю, он смог бы закрасить меня в этом мире.
Я думаю некоторое мгновение об этом. — Это не сработает. Ты просто появишься где-нибудь еще в этой истории. Как клон.
— Пшеничная лепешка?
— Нет, кл… ах, не важно, — взволновано я встаю с кровати и бегаю по комнате взад и вперед.
— Если бы была возможность создать картину моего мира в пещере Паскуллио, тогда, вероятно, пошло бы…
— Я подумала, что для тебя это будет хоть каким-то утешением…
Я оборачиваюсь на звук голоса, моя мама стоит в дверном проеме. Она принесла мне стакан молока и тост с сыром. Мама осматривает комнату.
— С кем ты собственного говорила, Делайла?
— C моим… с одним другом.
Моя мама снова осматривается вокруг. — Но здесь, же никого…
— Я говорю с Оливером по телефону, — говорю я быстро. — О свободном речевом учреждении. Правильно, Оливер, или? — конечно он не ответил, и я почувствовала, что становлюсь красной. — Связь довольно плохая.
Моя мама поднимает бровь. — Юноша? — говорит она одними губами.
Я киваю.
Она поднимает пальцы и уходит, оставив поднос.
— Это было близко, — говорю я и вздыхаю.
Он ухмыляется. — Что на ужин?
— Могли бы мы оставаться серьезными? — прошу я его. — Я думаю, что ты брал уроки рисования?
Оливер улыбается. — Это же только для принцесс, — возражает он.
— Ах так? Расскажи об этом Микеланджело. Предположим, что кто-то перекрасил бы магический холст так, чтобы на нем больше не была бы изображена пещера Раскуллио…
а вместо этого моя комната. И тогда ты случайно нарисуешь себя там. Если следовать логике ты должен, собственно…
— …появиться в твоей комнате!
Глаза Оливера светятся. — Делайла, ты невероятна!
Когда он это говорит, у меня пробегает мороз по позвоночнику. Что бы произошло, если бы он сейчас здесь и сидел бы на моей кровати? Он бы пихнул меня? Или обнял?
Или поцеловал?
От этих мыслей мои щеки горят как огонь. Я прижимаю к ним ладони, чтобы Оливер не видел их.
— О, я поставил тебя в неловкое положение, — говорит он. — Ну, прекрасно. Ты не невероятная. Ты
совершенно нормальная. 0815 *. Вообще не стоит обсуждать. (*набор цифр обозначает в разговорной речи, что данная вещь не является особенной)
— Закрой рот, — говорю я, но при этом ухмыляюсь.
— Я хотела бы кое-что попробовать. Твой кинжал с тобой?
— Конечно, — подтверждает Оливер. Он вытаскивает его из-за пояса. — Зачем?
— Начерти для меня одну картинку. На скале.
Он моргает. — Прямо сейчас?
— Нет, в следующий четверг.
— О, хорошо, — Оливер собирается убрать кинжал обратно.
— Это была шутка! Конечно, прямо сейчас!
Мне кажется или он стал слегка бледным? — Ну, хорошо, — бормочет Оливер. — Портрет, — медленно он направляет кончик кинжала на гранит. — Твой, — он делает шаг вперед и загораживает мне вид, когда начинает работать с камнем. Дважды он оглядывается через плечо, чтобы посмотреть на мое лицо.
Я думаю обо всех этих чудесных картинах, которые висят в помещениях выставок по всему миру,
на полотнах очаровательные музы: Мона Лиза, Венера Милоская, Девочка с жемчужной сережкой.
— Вуаля, — объявляет Оливер и отходит в сторону.
На камне выцарапана фигура с ошибочными пропорциями, выпученными глазами, спутанными волосами и черта внизу представляет собой рот. В глазах Оливера я выгляжу как кукольная фигура.
— Не плохо, правда? — спрашивает он. — Хотя я, вероятно, не на сто процентов смог изобразить твой нос…
Не удивительно. Он нарисовал его в виде треугольника.
Я медлю. — Не обижайся на меня за это, Оливер, но ты, наверное, не тот, кто подходит для того, чтобы нарисовать картину моей комнаты.
Он рассматривает мой портрет, нахмурив лоб, а затем улыбается. — Может быть, — предполагает Оливер, — но я знаю идеального кандидата для этого.
Принц Оливер мечтал, чтобы одна из морских нимф еще раз поцеловала его. Он попытался стряхнуть ее, едва получая воздух, и тогда открыл глаза. Это не морская нимфа целовала его, а Фрамп лизал его лицо, пока Сокс ржал в нескольких метрах поодаль и стучал копытами по земле.
Оливер сел мокрый и грязный на пляже. Он не помнил ничего о том, чтобы морские нимфы вытащили его на поверхность, и, вероятно, он посчитал бы все кошмарным сном, если бы он не держал компас в руке, а в другой мешок полный хлама, который морские нимфы называли сокровищами.
Через час пути Оливер и его верные друзья достигли реки раскаяния, бушующий бурный поток шириной около сотни метров, который отобрал уже жизнь у многих, кто пытался его пересечь. Единственная надежда перебраться через него был мост троллей, что по правде сказать,
было почти так же опасно.
Хорошо известно, что тролли всегда говорят правду, либо всегда врут. И что они строят каждый день два моста, один надежный, другой, который обрушивается от незначительной нагрузки.
Оливер спустился с лошади, погладил голову Фрампу и подошел к крутому берегу. На другой стороне он увидел, как трое маленьких, неуклюжих парней заняты строительством при помощи молотков и гвоздей. Один из мостов выглядел шатким и нестабильным, другой казался довольно солидным. Тем не менее, Оливер знал, что внешний вид мог ввести в заблуждение.
— Эээййй? — проревел Оливер, но тролли продолжали свою работу, так как не могли услышать его из-за шума воды.
Оливер развернулся и вытащил мегафон, который был в числе сокровищ морских нимф, из мешка.
— Эээйй! — крикнул он снова, и на этот раз все тролли посмотрели вверх. — Дорогие господа, — сказал Оливер. — Какой мост мне стоит выбрать, чтобы перебраться на другую сторону?
Первый тролль, Биггл, поднял глаза. Когда он говорил, Оливер не смог его понять; как известно тролли могут вызывать землетрясение своим голосом. — Ну, что же мы тут имеем? Благородного господина с благородным конем, и это там?
Это огромная крыса или что? — Биггл погладил себя по длинной, серой бороде.
— Мой господин, я вижу, вы усердно работает, — ответил Оливер с улыбкой. — Я был бы очень благодарен за ваш совет.
Снорт и Трогг, другие два тролля, начали смеяться, похрюкивая, и держались при этом за животы. — Ты можешь спросить только одного из нас, чтобы он дал тебе совет, — сказал толстощекий Трогг. — Делай свой выбор!
Оливер обдумал это. Если тролли либо всегда лгут, либо всегда говорят правду, как он должен был понять, какому троллю он мог бы доверять?
— Вы говорите правду? — прокричал он в мегафон.
Ответ последовал от Биггл, но в этот момент шум воды был таким сильным, что Оливер не смог его понять.
Снорт сложил руки в рупор. — Он сказал, что он всегда говорит правду!
— А вот и нет, — кричал Трогг. — Он сказал, что он — лжец.
Оливер переводил взгляд с одной ужасной гримасы на другую. В конце он пришел к заключению, что Биггл должен был бы возразить, что он говорит правду. Это был бы его ответ, если он говорит правду, потому что он, конечно, подтвердил бы это; тем не менее, он так же бы ответил, если бы был лжецом.
Это значит, что утверждение Снорта верно.
Другими словами, он был тем троллем, которому он мог доверять.
— Вы! — сказал Оливер и указал на маленького тролля в центре. — Какой мост?
— Вон тот там, — гордо ответил Снорт и указал на шаткий действующий мост.
Оливер сел на коня снова и без промедления отправился пересекать мост, на который указал Снорт.
— Это стоит одну гинею, — прогремел Биггл.
Оливер просмотрел все карманы камзола и седла, но все мелкие монеты выпали во время встречи с морскими нимфами.
Морские нимфы.
Тролли подошли ближе, угрожающе жестикулируя, готовые скинуть его с лошади.
— Господа, — сказал он. — Знаете ли вы, что гораздо дороже золота? Настоящая любовь.
— Мы — тролли, — сказал Трогг. — Если ты еще не понял.
— Случайно я знаю трех прекрасных женщин, которые не обратили бы внимание на этот факт, — объяснил Оливер.
— Серьезно? — спросил Снорт.
Оливер ухмыльнулся. — Я всегда говорю правду.
— Одеяло? — спросила Делайла.
— Ээ… розовое.
— Хорошо. Число игрушек на кровати?
— Три.
— Великолепно. Какие именно?
Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить. — Свинья, медведь в странной рубашке и утка с довольно дерзким выражением лица.
— А книга?
— Красная кожа с золотой надписью: «Мое сердце между строк».
Мне довольно странно представлять свою историю, как физический предмет, так как я никогда не видел книгу, в которой мы живем, со стороны. Но Делайла описала мне ее во всех подробностях.
Вообще- то она провела весь вечер субботы за тем, чтобы основательно ознакомить меня с ее комнатой, водя при этом открытой книгой от одного угла к другому. Я прочитал четыре предсказания из печений счастья, который были приклеены к зеркалу, познакомился с ее золото рыбкой по имени Дадли, подивился доске, на которой она может писать, а затем снова стирать, и небольшим воспоминаниям о местах, которые она посетила вместе с матерью.
Ушелье Флум в Нью Хемпшире, фабрика мороженого Бена и Джерри, Бостон, статуя свободы. Единственной загвоздкой было то, что Делайла не могла присутствовать при создании картины, так как для этого книга должна быть закрытой, и я смогу встретиться с Рапскуллио в его убежище.
Поэтому Делайла настояла на том, чтобы я запомнил даже мельчайшие детали в комнате, чтобы все было перенесено на магический холст наиболее четко. Она не полагается на случай, как и я.
— Сколько лампочек здесь внутри? — допрашивает она меня.
— Три. Одна на письменном столе, другая прикреплена над кроватью и третья на комоде. И рядом с лампой на комоде стоят игрушечные часы, которые подарила тебе. Твоя мама на пятый день рождения. А в голове твоей кровати наклеена наклейка от Коко, нервной обезьяны, которую ты приклеила туда в три года и так и не смогла до конца отклеить. И в данный момент на комоде рядом с расческой лежат три пары сережек, которые ты не убрала в шкатулку для украшений, — я строю рожу. — Теперь ты мне веришь, что я готов?
— Полностью, — говорит она.
— Ну, хорошо, тогда я пошел.
— Подожди! — когда я поворачиваюсь к ней, она смотрит на меня и кусает нижнюю губу. — Что будет, если это не сработает?
Я вытягиваю руку вперед, как будто я мог бы прикоснуться к ней, но конечно это нереально. — А что, если сработает?
Она проводит пальцем по странице в непосредственной близости от меня. Мир вокруг меня начинает слегка искажаться. — До свидания, — говорит Делайла.
Пещеру Раскуллио не мешало бы основательно убрать. По углам висит паутина, и я практически уверен, что у меня под ногами промелькнула крыса, когда я вошел. — Есть, кто дома? — спрашиваю я бодро.
— Здесь внутри, — кричит Рускуллио. Когда я заворачиваю за угол, я нахожу его занятого тем, что он изучает бабочку, которая находится в банке из-под мармелада. В крышке проделаны дырки, но насекомое отчаянно бьется крыльями в стекло, пытаясь выбраться на свободу.
Я понимаю, каково это.
— Раскулио, — начинаю я. — Мне нужна твоя помощь.
— Я сейчас немного занят, Ваше…
— Это очень срочно.
Он ставит банку с бабочкой на стол. — Выкладывай, — говорит Раскуллио и складывает длинные тонкие руки.
— Я надеялся, ты смог бы кое-что нарисовать для меня. Один подарок.
— Подарок?
— Да, для моей подруги. Очень особенной подруги.
Лицо Раскуллио озаряется. — Тогда я тот самый, я как раз работаю над исследованием жука…
— Я думал немного о другом, — перебиваю я. — Это должно быть что-то романтическое.
Он потирает подбородок. — Посмотрим… — Раскуллио вытаскивает три полотна с изображением лица Серафимы из стопки у стены. — Можешь выбирать.
— Это вещь… она не для Серафимы.
Губы Раскуллио медленно растягиваются в двусмысленной улыбке. — Ого, — говорит он. — Наш маленький принц не упускает ни единой возможности.
— Ах. прекрати Раскуллио. Ты же знаешь, что мы с Серафимой никогда особо не подходили друг другу.
— И кто же эта счастливица? — спрашивает он.
— Ты ее не знаешь.
Он смеется. — Ну, учитывая то, как обозрим наш мир, это крайне маловероятно.
— Слушай, — говорю я. — Просто сделай мне это одолжение и тогда я сделаю для тебя все, что захочешь.
— Все? Он искоса поглядывает на меня.
Я медлю. — Ну конечно.
— Ты не мог бы мне… что-нибудь спеть?
Честно говоря, петь я умею примерно так же хорошо, как и рисовать. Но все-таки я киваю. Раскуллио разворачивается, убирает с дороги несколько полотен и начинает напевать мелодию, играя на древнем рояле.
Я прислушиваюсь к первым нотам. — Тебе это знакомо? — спрашивает он, преисполненный надежды.
— Да, — oоткашлявшись, я начинаю петь:
— For he’s a jolly good fellow, for he’s a jolly good fellow, for he’s a jolly good fellow … that nobody can deny.*
(*Bobby Vinton — For He's A Jolly Good Fellow)
Когда я умолкаю и поднимаю взгляд, то вижу Раскуллио, вытирающего слезы. — Это было чудесно, — говорит он, сопя.
— Эмм… спасибо.
Он отваливается. — Это не просто быть злодеем, знаешь ли.
Он осматривается еще раз, затем возвращает мне свое внимание.
— Итак, — говорит Раскуллио. — Собственная картина?
— Да, — начинаю я. — Она болжна быть нарисована на магическом холсте. На том, на котором ты оживил бабочку.
Взгляд Раскуллио потемнел. — Ты хоть понимаешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы так идеально изобразить мое убежище?
Мне очень жаль, Оливер, я просто не могу…
— Конечно, ты можешь. Так как, как только начнется история, полотно станет снова, таким как прежде, с прежним изображением.
Я наблюдаю за ним, пока он обрабатывает эту информацию. — Это верно, — добааляет Раскуллио.
— Мне нужна комната, в которой стоит кровать.
Спальня, — объясняю я ему.
— В большинстве случаях, если стоит кровать…
— И она должна быть очень… девчачьей. Стены должны быть розовыми.
Раскуллио берет кисточку и смешивает два цвета. — Вероятно, вот так? — Спрашивает он, и стены комнаты Делайлы обретают жизнь.
Да! — говорю я, указываю в угол полотна. — Вот здесь стоит зеркало. Нет, дерево чуть светлее, и оно стоит на комоде. Ты можешь его переделать, нужно пять ящиков, а не четыре.
Это трудно объяснить Раскуллио, как ему наполнить комнату предметами, которые он никогда в жизни не видел. Когда он даже не знает таких вещей (плафон, радио— будильник), я рисую грубый эскиз этого предмета палкой на грязном полу пещеры.
— А на кровати лежит книга, — продолжаю я. — Она красная с золотыми буквами на ребре. «Мое сердце между строк» написано на ней.
Он поднимает брови. — Точно также… как наша история?
— Хм, да. Мне показалось, это было бы красивой деталью, — нет смысла объяснять ему, почему книга непременно должна быть там. Я продолжаю со своими указаниями и исправляю,
если нужно: нет, магнит в форме сапога, а не круглый. И постельное белье скорее более розовое чем пастель-фиолетовый.
Когда Раскуллио наконец закончил, я осматриваю холст и вижу точное отображение комнаты Делайлы перед собой. — Ну как? — хочет он знать.
— Идеально, — бормочу я. — Это абсолютно идеально.
Теперь наступила самая трудная часть. Делайле и мне было ясно, что Раскуллио ни в коем случае не должен видеть, как я буду рисовать себя на холсте.
Риск слишком большой, что, если я доверю ему мой план, а он попытается помешать мне? Или расскажет Фрампу или еще кому-нибудь, что я пытаюсь покинуть историю?
Возможно, я мог бы прибегнуть к хитрости, чтобы изобразить на холсте себя как часть подарка, но, если он все поймет в середине процесса, я застряну наполовину в мире Делайлы и в своем мире? Я, конечно не такой уж и хороший художник, но на не остается ничего другого.
Вместе с Делайлой мы составили план, при помощи чего-то, что называется Google и при помощи которого можно найти редкие виды бабочек.
Если я буду придерживаться нашего замысла, Раскуллио оставит меня одного, по крайней мере Делайла уверена, и, надеюсь, достаточно надолго, чтобы я смог схватить кисть и нарисовать себя на холсте.
— Такого просто не может быть, — кричу я и поворачиваю голову в сторону дырки в стене пещеры. — Ты видел это?
— Что именно?
— ах, наверное, ничего. Просто бабочка.
— Бабочка? — глаза Раскуллио становятся огромными. — Как именно она выглядела?
— Маленькая, цвета голубого неба… с черными и белыми ободками на крыльях?
Он делает шаг в сторону отверстия. — Торфянка? Но они якобы все вымерли! — медлит Раскуллио. — Это не была серебряная голубянка, или?
— Нет, точно не серебряная голубянка, — возражаю я. — Определенно никакая не серебряная голубянка, — что вообще такое эта серебряная голубянка?
— Хм, — он снова смотрит на отверстие.
— Мы же уже закончили? Если ты не против, я хотел бы прогуляться со своей сетью и проверить, смогу ли я поймать торфянку, до того как нас снова начнут читать.
— Конечно, иди, — говорю я. — Полностью тебя понимаю.
Я киваю ему вслед, когда он выскакивает из пещеры.
Затем я снова смотрю на полотно. Изображение комнаты Делайлы доволно реалистично. Я хотел бы обладать талантом как Раскуллио.
— Определенно сорвется, — бормочу я и беру кисть в руки, которую Раскуллио оставил лежать на палитре. И из заднего угла пещеры я приношу старое зеркало
Делайла и я оба думаем, с изображением перед самым носом я буду в состоянии нарисовать себя хоть в некоторой степени приемлемо, даже при условии, что я никакой не художник. Я касаюсь холста кончиком кисти и оставляю маленькое пятнышко в цвет моего рукава. Затем ополаскиваю кисть и смешиваю краски в цвет моей кожи.
Но все, же медлю, откладываю кисть и иду к столу, где внутри банки все еще безрезультатно бьется об стенки бабочка. Я снимаю крышку и вижу, как она улетает через дырку в пешере.
Только на случай, если что-то поедет не так, по крайней мере, хоть один из нас будет свободен.
Почему же он так долго?
Уже полтора часа я жду его, и ничего не происходит. Ничего. Ошибка.
Я могла бы раскрыть книгу.
Но я сказала ему, что не буду раскрывать книгу.
Так как, как только я это сделаю, все, что он, возможно, достиг с Раскуллио, исчезнет, и история начнется с самого начала.
— Оливер, — говорю я громко. — Это смешно.
— Ты сорвала слова с языка.
Я съеживаюсь, когда слышу голос моей мамы. С озабоченным взглядом она стоит в дверях.
— Делайла, уже за полночь. И ты весь вечер разговариваешь сама с собой. Пожалуйста, не возражай мне сейчас. Я слышала тебя за дверью…
— Ты подслушивала за мной?
— Сокровище мое, — говорит мама и садится на кровать. — Может быть тебе нужен кто— то, чтобы поговорить? — она медлит. — Кто-то, кто существует в действительности, я имею в виду.
— Я разговариваю с кое-кем…
— Делайла, я знаю признаки депрессии, и я знаю, что при этом испытывают. Когда твой отец покинул нас, я вынуждена была заставлять себя вставать с кровати только для того, чтобы отвести тебя в школу, и затем проводить остаток дня так, как будто все в порядке. Но ради меня тебе не нужно разыгрывать театр.
— Мама, я не в депрессии…
— Ты часами сидишь в своей комнате.
— Ты говоришь, что ненавидишь плавание, ненавидишь школу. И твоя единственная подруга выглядит как вампир…
— Ты всегда же рассказывала мне, что не нужно осуждать людей за их внешний вид, — возражаю я и начинаю сразу думать об Оливере. — Со мной все в порядке. Я хотела бы остаться одна.
По выражению лица моей матери я понимаю, что именно это я не должна была говорить. — Я попытаюсь назначить прием у доктора Духарме на понедельник…
— Но я не больна.
— Доктор Духарме — психолог, — говорит моя мама нежно.
Я хочу возразить, но прежде чем я могу открыть рот, я замечаю, что за левым плечом моей матери что-то блестит.
— Это рука.
Бестелесная, парящая, практически прозрачная рука.
Я моргаю и тру глаза. Мне нужно как-то сделать так, чтобы моя мама покинула комнату, и прямо сейчас.
— Ну, хорошо, — говорю я. — Как ты хочешь.
Она остается стоять с открытым ртом. — Прости? Ты не устроишь из-за этого сцену?
— Нет. Доктор Дувахиммер. Понедельник. Поняла. — Я поднимаю ее и открываю дверь.
— Господи, я совсем не заметила, как я устала!
Спокойной ночи!
Я закрываю дверь и поворачиваюсь, убежденная, что рука исчезнет, но она все еще там, да еще и вторая рука появилась там же.
Только рука плоская и двухмерная.
Как в комиксе. Я опасалась именно этого, Оливер должен был создать переход в наш мир.
Мне было бы лучше, если бы он остался таким, какой он есть, и ничего бы не менялось. Если бы только другие люди,
например, моя мама, точно также думали, в отношении меня.
Я хватаю книгу и раскрываю ее на сорок третьей странице. Оливер стоит внизу скалы.
Пока я смотрю на него, синие пятна на его камзоле исчезают, и вскоре он выглядит так же, как всегда на странице сорок три.
— Что ты здесь делаешь? — кричит он.
— Я спасаю тебе жизнь!
— Это же работало!
— Оливер, ты начал появляться в моей комнате. Но ты был таким, же тонким как блин. Ты действительно хочешь жить в моем мире?
— Возможно, я так выглядел, потому что еще не закончил, — предполагает он. — Возможно,
я поднялся бы в конце также как дрожжевое тесто.
— Собственно как, ты смог бы полностью вырисовать себя из сказки? В самом конце твои руки или пальцы должны были бы остаться там, чтобы нанести последние штрихи на полотно.
Он оседает на землю. — Об этом я совершенно не подумал.
— Я знаю, — говорю я грустно. — Мне действительно жаль.
Оливер сидит, уставившись на колени и повесив голову. Я хотела бы ему рассказать, что в конце все будет хорошо, но это происходит только в сказке, и именно из нее он пытается сбежать.
— Вероятно, мы должны просто перестать пытаться, — шепчу я, оставляю книгу открытой на сорок третьей странице и забираюсь в кровать.
— Делайла? — доносится до меня голос Оливера.
— Сделаешь для меня кое-что?
Я снова встаю. — Как всегда ты чего-то хочешь.
— Ты могла бы закрыть книгу? — он не смотрит на меня. — Я хотел бы сейчас побыть один.
Именно это я только что сказала своей маме.
И она посчитала это признаком депрессии. Если бы я только знала, как помочь Оливеру. Испытывает ли мама ко мне что-то подобное?
Не говоря ни слова, я киваю и исполняю его желание так мягко, как только могу.
Оливер аккуратно проскальзывает в крохотную хижину, где его окружали книжные стопки и
расставленные вперемешку стеклянные бутылочки всех форм и размеров. Старый волшебник вел его в соседнее помещение, в котором на балках крыши висело большое количество высушенных трав и цветов.
Он облизнул костлявый палец и приложил его к пыльной странице старого, переплетенного кожей фолианта и начал листать заклинания.
Наконец, он заулыбался, из-за чего на его лице появилось еще сотня морщин. — Э, — произнес Орвилль. — Можешь мне дать один из этих рубиновых цветов, мой мальчик?
Оливер не имел ни малейшего понятия, что это, но указал на шишкообразный нарост оранжевого цвета на рабочем столе перед собой.
После кивка Орвилля он протянул их волшебнику, который начал растирать их между ладонями, прежде чем бросить листья в большую деревянную чашку.
— И три бутылочки слева от тебя, — Оливе мешал и трогал, испытывал и пробовал. — И флакон справа от тебя, нет, осторожно с этим! — предупредил его Орвилль, так как Оливер отскочил назад, когда почувствовал, какой горячий флакон. Взгляд вниз показал ему, что его отпечатки пальцев как дурной пример отпечатались на флаконе.
Орвилль взял пипетку и опустил ее во флакон, затем накапал три огненно горячие капли в деревянную миску. Они растворились на воздухе, шипя и булькая, и оставили после себя огненную оранжевую стену. Орвилль смотрел моргая в центр пламени, как в самое. его сердце, туда, где оно горело синим, обретая контур.
Оливер смог разглядеть башню и рядом с ней огнедышащего дракона. Но где находится башня? Только в этом королевстве должно быть находилось более сотни башен. Пламя вздрогнуло, и тогда Оливер увидел ее отвесную скалу на морском берегу со скалистыми камнями под ногами и накатывающим морским прибоем.
Башня Тимбл была бывшей, давно забытой защитной башней, и единственной башней, которая стояла на отвесном утесе. Оливер точно знал это место.
— Спасибо! — закричал Оливер и выскочил в дверь.
Уже через мгновение был слышен звон копыт, Оливер мчался прочь. Орвилль снова обернулся на огни, которые непрерывно принимали новые формы и виды.
Теперь волшебник видел темные волосы, которые падали назло смотрящие глаза, шрам, который тянулся ото лба через всю щеку и злобную улыбку. Он потушил огонь крахмалом и поспешил наружу, но было уже слишком, поздно.
Принц Оливер уехал. Он должен был сам на свой страх и риск узнать, что его принцесса была не одна.
— Это должно быть шутка? — приветствует меня Раскуллио, когда я посещаю его в третий раз за такое короткое время. — Что тебе нужно опять?
Я не хочу быть здесь. Я нигде не хочу находиться здесь в этой проклятой сказке. И теперь я снова там, где начинал.
Собственно, я поверил, что, возможно, нашел выход из этой тюрьмы, но Делайла была права. Я не могу быть тем самым, кто нарисует меня и освободит, и нет также никого, кому я мог бы доверить это задание, итак мне придется остаться здесь.
Я хотел бы поговорить с Делайлой, но он спала глубоким и крепким сном, моя собственная вина, я сам попросил ее, чтобы она закрыла книгу.
Едва она ушла, я погрузился в глубокую грусть, потому что полагал, что не могу ничего сделать, чтобы изменить сложившиеся условия жизни когда— нибудь. Мое обычное занятие в свободное время
играть в шахматы, долгие прогулки, принимать ванну в море, не могли восстановить меня.
И тогда я подумал о Делайле.
Если она хотела убежать из своей жизни, она читала книги. Как эта, например.
Королева Морин упоминала, что в пещере Раскуллио есть отличная библиотека, в той части пещеры, в которой я не продвинулся ни на шаг вперед, так как меня так непреодолимо тянул магический экран.
Но если Делалйла находила утешение в книгах, может и со мной это сработает.
— Я ищу прекрасную потрепанную книжку, — объясняю я Раскуллио. — Я слышал у тебя довольно большой выбор.
Лицо Раскуллио освещается. — О да, есть такое. Мне нравятся «Баллады Трубадура» и народные сказки, но на моих полках есть всего понемногу: любовные истории, ужасы, комедии. Даже несколько из произведений Шекспира. Очень даже не плохих, парень.
— Возможно, я смог бы там порыться? — прошу я его. — Я не знаю, что именно я ищу.
— Добро пожаловать, — приглашает меня Раскуллио и указывает одной из своих сухих рук в сторону туннеля в задней части пещеры. — Посмотри в спокойствии, а я приготовлю нам чаю. Ромашковый чай. Ты кажешься в последнее время немного… напряженным.
— Мне не хотелось, бы напрягать тебя…
— Не говори глупостей, — он ударяет меня локтем в бок и ухмыляется, выставив половину зубов, другая половина лица парализована шрамом. — Вероятно, ты расскажешь мне побольше о твоей девочке.
— Девочке? — я не могу рассказать ему о Делайле. Она, так сказать, моя личная тайна. Это так, как будто я потерял бы часть его, если бы я рассказал кому-то здесь в сказке о ее существовании.
— Той самой, для которой я должен был нарисовать картину…
— Ааа, ясно, — девушка, которую я выдумал как предлог. Я жду, пока Раскуллио откопал кипятильник под кучей старых, покрытых плесенью географических карт на огромном столе, тогда я поворачиваюсь и иду, согнувшись по проходу в другую часть пещеры.
Маленькое помещение затхлое и сырое. На полках из древесины грецкого ореха, которые тянутся от пола до потолка, стоят, бесчисленное количество книг стоят рядом и сложены друг на друга.
На некоторых я читаю надписи на корешках. Всемирная история ботаники.
«Война и мир». «История двух городов».
Чай Раскуллио закипает. Он может в любую минуту появиться здесь, и тогда я должен с восторгом рассказать ему про выдуманную девочку, которая живет где-то в этом королевстве. Я возвращаюсь к книгам. Возможно, один из этих романов вдохновит меня на убедительную историю.
Когда я вытаскиваю одну, вторая кувырком летит на пол, которая стояла рядом с ней.
Я поднимаю ее, отряхиваю пыль и хочу добросовестно ее убрать, но тогда мне в глаза бросается, что я уже видел ее однажды.
Переплет из красной кожи и украшена золотым шрифтом.
«Мое сердце между строк» читаю я на корешке. Я открываю книгу перед собой на первой странице, и как будто смотрю в зеркало. — Однажды…, — говорю я громко.
Вероятно, один из романов здесь вдохновит меня.
— Молоко или сахар? — я слышу шаги Раскуллио в узком коридоре, поэтому я убираю книгу в камзол, затем беру другую и делаю вид, как будто бы я листаю ее, в то время как хозяин приносит чай.
Все мое знакомство с Делайлой началось со слов, с послания, которое было выцарапано на стене скалы. Кто сказал, что она не может закончиться таким образом?
Может быть я не могу изобразить себя в другом мире, но, вероятно, я могу стереть себя из этого мира.
Моя мама виновата в том, что я так помешана на сказках.
После того, как мой отец покинул нас, моя мама и я стали одержимы болезненной страстью после фильмов Диснея, а именно после тех рисованных мультфильмов, которые представляют только старые, тусклые сказки. В версии Диснея морская нимфа прыгает не в воду и не рассеивается в пене, а празднует великую свадьбу на лодке и плывет под парусом с ее принцем навсегда оттуда.
У золушки в сказке две злые сестры, одна из которых отрезает часть пятки, а другая палец ноги, чтобы им подошла туфелька золушки. Моя мать и я нуждались в мягкой зарисовке Диснея.
Мы сидели с большой миской попкорна на диване, закутанные в большой, мягкий плед, и погружались в заколдованный мир, где мужчины их любимых не бросали, а спасали. В месте, где казалось, что положение настолько плохо, всегда наступал хэппи энд.
Это глупо, я знаю, но для меня моя мать была всегда золушкой Диснея. Она целый день чистила квартиры, а когда она приходила домой, она помогала мне во время школьной работы, варила ужин и стирала наше белье.
Когда я была маленькой, я каждый раз ждала, если звонили в дверь и мужчина из службы доставки или почтальон или доставщик пиццы стоял перед дверью, оказался бы принцем, который носил бы ее на руках и забрал бы ее совершенно в другую жизнь.
Но этого никогда не происходило.
Я не часто думаю о моем отце. Он сейчас живет в Австралии с его новой женой и его девочками-близнецами, которые выглядели как принцессы со своими светлыми локонами и детскими голубыми глазами. Это, как будто он создал свою собственную сказку, на другом конце света, без меня.
Моя мама, правда, клянется, это не моя вина, что мой отец нас покинул, но я сомневаюсь в этом. Вероятно, я не была достаточно умна или достаточно красива… просто не настолько, чтобы воплотить в реальность дочь, о которой он желал.
Раз или два в год я мечтаю о нем. Это всегда та же самая мечта, как он учит меня кататься на коньках. Он едет передо мной назад и протягивает при этом ко мне руки, чтобы я не потеряла равновесие.
«Ты можешь сделать поворот, Лила,» — говорит он: «он всегда так называл меня. Тогда он освобождает мои руки, и к моей неожиданности я не падаю. Я просто скольжу вперед, переставляя одну ногу за другой, как будто бы я летела. «Смотри», — кричу я ему: «я могу!» Но когда я поднимаю взгляд вверх, он исчезает, и я одна в ледяном холоде.
После этого сна я всегда просыпаюсь вся дрожа. И чувствую себя ужасно одинокой.
Когда это происходит в этот раз, я смотрю некоторое время в потолок, затем переворачиваюсь на бок и беру книгу с тумбочки. Я открываю ее на сорок третьей странице.
— Слава богу! — кричит Оливер. — Где ты была?
— Я спала, — говорю я.
Взглянув на мое лицо, он остолбенел. — Что у тебя там?
— Ничего, — как кажется, в последнее время я слишком часто даю такой ответ.
— А почему ты тогда плачешь?
Удивленно я прикасаюсь к своей щеке и понимаю, что они мокрые. Должно быть, я плакала во сне. — Мне снился сон о папе.
Оливер наклоняет голову в бок. — Что с ним?
— Я не видела его, уже пять лет.
Он сейчас совершенно другой человек, с новой семьей. Новая история, — я качаю головой. — Это идиотизм. Твоя книга понравилась мне прежде всего из-за первой строчки в начала, где стоит, что ты вырос без отца. При этом Морис по правде никогда не был твоим отцом. А только персонаж книги, как и все остальные.
— Все же я знаю, как ты себя чувствуешь, — говорит Оливер тихо. — Если посмотреть. Ты даже не представляешь, как часто я кричал в мыслях, чтобы читатель увидел во мне больше чем то, чем я должен был быть для них, обычной нелепой фигурой в книге.
— Пока не появилась я, — говорю я.
Он кивает. — Да. Делайла. Пока не появилась ты.
Даже мое имя, произнесенное им, звучит более мягко, в отличие от других. — Я действительно понимаю тебя, — говорит Оливер. — Иначе ты никогда бы не увидел меня.
— Однако ты единственный. Мой отец отстранился от меня, и моя мать держит меня в последнее время за сумасшедшую.
— Почему?
— Я не знаю. Потому что я не участвую в клубе дебатов или не хожу по вечерам в пятницу с типами, которые смотрят все три части «Властелина колец» и говорят по эльфийски, а вместо этого тратило все свое время в пустую, что не соответствует моему возрасту…
— Ну да, я не сумасшедшая и я трачу попусту свое время в книге, не подходящее мне по возрасту…
Это заставляет меня улыбнуться. — Вероятно, мы вместе можем быть сумасшедшими.
— Да, возможно, — говорит Оливер, широко улыбаясь. — Я нашел другой путь выбраться отсюда.
Мои глаза становятся больше. — О чем ты говоришь? — шепчу я. — Почему ты говоришь это только сейчас?
— Потому что ты плакала, — отвечает он, удивительно правдиво. — Это важнее.
Цах, партнер по лабораторной работе, в которого я недавно хотела влюбиться, последний раз, когда мы вместе шли в класс, придержал мне дверь. Я могла бы привыкнуть к рыцарству Оливера.
Оливер лезет в камзол и вытаскивает книгу с золотыми буквами, точная копия экземпляра, который я держу перед собой.
— Я нашел ее на одной из полок Раскуллио. Автор нарисовала ее в иллюстрации в его пещере, вместе с сотней других заголовков. Если углубиться в историю, их вовсе не замечают, но они существуют. И они тоже остаются там, если книгу захлопывают.
И смотри, — он листает книгу, чтобы я могла видеть. — Она абсолютно идентична, не правда ли?
По-видимому, да. В то время как Оливер переворачивает страницы, я вижу Пиро, плюющего огненные шары, и Фрампа, бегущего через колдовской лес, сбегая от волшебниц. Я вижу также крохотную иллюстрацию Оливера за штурвалом корабля капитана Крабба, волосы развеваются на ветру.
Я задаюсь вопросом, желает ли этот крохотный выдуманный принц в этот момент, чтобы кто- то заметил его и вытащил из этой истории.
— Вполне логично, что я не могу вытащить из истории сам себя, так как книга не рисунок. Но ты уже замечала вещи раньше, которые я нарисовал в книге или написал, как шахматная доска или послание на утесе. Если я изменяю историю в моем экземпляре, она, вероятно, меняется также и в этой.
— Попытаться определенно стоило бы, — говорю я.
— Что стоило бы попытаться?
Голос моей матери проникает под одеяло, под которым я спряталась. Я выныриваю оттуда. — Ничего! — отвечаю я.
— Что ты там делаешь?
Я краснею. — Ничего, мам. Правда!
— Делайла, — говорит мама с яростным выражением лица. — Ты принимаешь наркотики?
— Что? — хватаю я воздух. — Нет!
Она отбрасывает одеяло и видит книгу. — Почему ты ее прячешь?
— Я не прячу ее.
— Ты читала ее под подушкой… несмотря на то, что никого нет в комнате.
Я пожимаю плечами. — Я хотела бы иметь личное пространство.
— Делайла, — упирает руки в бока. — Тебе пятнадцать. Ты слишком взрослая, чтобы быть одержимой страстью к сказкам.
Я слабо улыбаюсь ей. — Но… это, же лучше чем быть одержимой страстью к наркотикам?
Огорченно она качает головой. — Спускайся вниз к завтраку, если ты готова, — говорит она тихо.
— Делайла… — начинает Оливер, как только дверь за моей мамой закрывается.
— Потом мы обдумаем план, — обещаю я. Я закрываю книгу и убираю ее в рюкзак, одеваюсь и завязываю волосы поспешно в конский хвост.
Внизу на кухне моя мама жарит глазунью. — Собственно, я не голодная, — бормочу я.
— Возможно, вместо еды ты предпочла бы это, — она протягивает мне тарелку, на которой нет еды, а книга для юных взрослых.
— Я не читала ее, но библиотекарь заверила меня, что среди девушек твоего возраста она пользуется безумной популярностью. В ней рассказывается про оборотня, который влюбился в морскую нимфу. Якобы новый «Рассвет».
Я отталкиваю ее. — Спасибо, но меня она не интересует.
Моя мама садится напротив меня за стол. — Делайла, если бы я ела еду для грудничков или смотрела бы «Улица сезам», тебе не пришло бы в голову, что со мной что-то не так?
— Моя книга — это не книга на ночь для маленьких детишек, — возражаю я ей. — Она… она…
Но что бы я сейчас не сказала, все будет только хуже.
Она поджимает губы и ее взгляд мрачнеет. — Я знаю, почему ты одержима сказкой, дорогая, даже если ты не хочешь признаваться. Но я тебе скажу кое-что: Сказочные принцы не встречаются каждый день, даже если очень хочется, и счастливый конец не расцветает на деревьях. Поверь мне, чем быстрее ты повзрослеешь, тем меньше разочарования испытаешь.
Ее слова как удар в лицо. Она накладывает яичницу на тарелку и ставит передо мной, прежде чем покинуть кухню.
У детей никогда не спрашивают их мнение, но мне кажется, стать взрослым значит не надеяться на лучшее, а готовить себя к худшему. Итак, как объяснить взрослым, что все, что в мире идет неправильно, возможно, возникает потому что, они больше не верят, что невозможное возможно?
Я всегда говорю, что ненавижу биологию, но, наверное, предмет и я неправильно начали. Моя учительница, миссис Браун, действительно подходящее для нее имя, одержима автозагаром и отбеливающим раствором для зубов, а также говорит много времени о любимом месте для отпуска, Карибское море, вместо того, чтобы подготавливать нас к упражнениям по лаборатории на следующий день.
Деление клетки, можно с уверенностью сказать, что мне приходится изучать это самостоятельно, все же с другой стороны, я хорошо подготовлена, если однажды мне придется бронировать отпуск на Багамы.
Воскресение я провела в своей комнате и планировала с Оливером его побег. Иногда мы забывали о нашем проекте и уклонялись в сторону.
Я доверила Оливеру вещи, которые еще никому и никогда не рассказывала: что я переживаю за свою маму, что впадаю в панику, если меня кто-то спрашивает, кем я хочу стать, что иногда я спрашиваю себя в тайне, каково было бы стать популярной, хотя бы всего на час.
Оливер же наоборот исповедовался в своем самом большом страхе: что жизнь проходит, что для него значит, что он совершенно в ней не важен. То, что он совершенно полностью совершенно обычен и в нем нет ничего особенного.
Я сказала ему, что для меня он уже сейчас что-то особенное.
И что я лучше бы умерла, чем в понедельник пошла бы в школу и попалась на глаза Элли МакЭндрю. Но сейчас уже третий час, а ее нет.
Возможно, Оливер прав: «Желания могут сбываться».
— У всех есть лягушка? — спрашивает миссис Браун. Я смотрю на бедную мертвую амфибию перед собой. Сегодня мой партнер по лабораторной Цах отказался участвовать в лабораторной работе по причинам совести, так как он — вегетарианец. Вместо того, чтобы резать лягушку, он пишет работу о гормонах роста у молочных коров.
Дверь открывается Элли МакЭндрю заходит внутрь, с двумя синяками на глазах. Она выглядит, как енот и к тому же на переносице приклеены два перекрещенных пластыря. Она извиняется перед миссис Браун.
— Извините за опоздание, — говорит она.
— Лучше поздно, чем никогда, — отвечает учительница.
— Элли, поработай пока вместе с Делайлой.
Элли убивает меня взглядом, когда садятся на табурет рядом со мной. — Не подходи ко мне близко, — шипит она, — иначе ты пожалеешь об этом.
— Теперь возьмите лягушку в руку. Я хотела бы, чтобы вы измерили задние конечности…
Я поворачиваюсь к Элли. — Хочешь… быть первой?
Она буравит меня глазами. — Лучше бы я присоединилась к шахматному клубу.
Я присоединилась к шахматному клубу в последний год.
— Ну, хорошо, — говорю я. «Мне очень жаль, парень,» — думаю я, когда кладу лягушку на ладонь и подношу линейку.
Друг Элли Риан тянет табурет к нашему лабораторному столу, хотя у него, собственно, есть свой партнер по лаборатории.
— Ну, прекрасная девушка, — говорит он, ухмыляясь ей. — Что ты думаешь, если мы сходим сегодня вечером куда-нибудь поесть и после этого посмотрим фильм, который не досмотрели тогда?
— Нет, настроение, — говорит она и бросает на меня взгляд. — Мне нужно дома наложить охлаждающий компресс.
— Это вышло случайно, — заверяю я. — Я не намеренно пересекла пять дорожек в бассейне, только для того, чтобы ударить тебя по лицу, — хотя я должна согласиться, как мечта дня я могла представить что-то подобное.
— Ты единственная девушка в школе, которая с двумя синяками выглядит шикарно, — выдает Риан.
Элли переплетает свои пальцы с его пальцами. — Ты только говоришь так.
— Честное слово, — отвечает Риан.
— Я люблю тебя, мой сладкий, — говорит Элли.
— Риан ухмыляется. — Я люблю тебя еще больше.
По правде говоря, я думала, что мне станет плохо при вскрытии, но я, собственно, думала не о лягушке и не о беседе.
Миссис Браун проходит мимо нашего рабочего стола. Если она и заметила, сто Риан сидит возле нашего рабочего стола, она не делает при этом никакого замечания. — А теперь я хотела бы, чтобы вы осмотрела грудную область… какой признак скелета?
Я жду, что Элли возьмет лягушку, чтобы исследовать ее. — Эм, ты хочешь тоже попробовать? — спрашиваю я ее.
— Что? Один клеит тебя? Один ломает колено?
— Хорошо, — говорю я и тыкаю в лягушку.
— Чего бы ты хотела? — спрашивает Риан. — что-то из китайское еды? Идийской? Или итальянской?
— Ребра, — объявляю я.
Оба смотрят на меня с отвращением. — Кто вообще спрашивает тебя? — выпаливает Элли.
— Нет… лягушка. Недостающим признаком скелета являются ребра.
Она отбрасывает волосы назад. — Кого это вообще интересует?
— Полегче, — предупреждает Миссис Браун мальчика справа от меня, который так сильно нажимает на лягушку, что ее голова опухает. — Вскрытие — это не просто наука, но и искусство. Проявите немного любви к вашей маленькой лягушке.
Внезапно Риан с наигранным жестом поднимает лягушку со стола. — Да… проявите немного любви к вашей маленькой лягушке, — он так близко держит ее перед моим лицом, что я чувствую запах химикалий и смерти. Со всей силы я отталкиваю его, опрокидывая при этом табурет, и вызываю такой беспорядок, что весь класс обращает на нас внимание.
— Моя вина! — говорит Риан. — Я думал, что он сказал, что он — принц…
Весь класс взрывается от смеха. Я становлюсь красной как помидор.
— Достаточно! — вмешивается миссис Браун. — Риан, к директору, мы оба увидимся сегодня после обеда, так как ты останешься после уроков. Делайла, ты идешь в туалет и умываешься.
Когда я пакую свой рюкзак и выскакиваю из классной комнаты, вокруг очень тихо. И тогда, когда я практически подхожу к двери я слышу это:
— Ква. Ква, — это один из учеников в последнем ряду, и вдруг все начинают хихикать, в то время как миссис Браун напрасно пытается призвать всех к порядку.
Женский туалет пуст. Я мою руки и вытираю лицо бумажным полотенцем. Раньше Джул была местом, куда я сбегала в экстренных случаях, она была местом, где я могла поплакать. Но теперь я открываю рюкзак. Точно также как после бассейна и после кошмара единственным человеком, с которым я хотела поговорить, был Оливер.
Я ищу между книгами по биологии и английского, и обеденными бутербродами, но книги нет.
— Нет, — бормочу я и вытаскиваю учебники из рюкзака. Теперь там остаются только сложенные бумажки, остатки карандаша, мякиш от засохших мюслей и сорок два цента.
Сказка, которую я сегодня упаковала собственными руками, исчезла.
Решение вернуться назад в класс биологии быстро отпадает. Я просто скажу миссис Браун, что была так расстроена, что непременно должна была поговорить с психологом. И вместо этого бегу в школьную
библиотеку, где миссис Винкс как раз клеит штрих коды на новые книги.
— Миссис Винкс, — спрашиваю я. — Кто-нибудь приносил «Мое сердце между строк.»?
— Разве не ты ее как раз одолжила?
— Я не совсем уверена, что я не доглядела после занятий и оставила ее в столовой…
— Хорошо, если кто-нибудь отдаст, я обязательно скажу тебе.
Когда я покидаю школьную библиотеку, мой желудок сжимается. А если я не смогу снова найти книгу? Если она для меня совсем пропала?
Что мне без него делать?
Я еще никогда не была влюблена, но я всегда, как, ни странно, представляла себе, как в одном из рекламном ролике чистящего средства. Там презентуется совершенно обычные повседневные будни, а затем он берет большую старую губку, которую погружает в любовь и удаляет окружающий ужас. Внезапно все вокруг становится безупречно чистым, все лишнее и одиночество стерто. Цвета вдруг сияют как драгоценные камни в десять раз лучше, чем раньше. Музыка громче и яснее. «Любовь,» — говорит презентатор, «делает жизнь намного светлее.»
Если я разговариваю с Оливером, у меня возникает чувство, что есть только мы во всем мире.
Если я разговариваю с Оливером, мой рот не закрывается. Я хотела бы знать, сколько ему лет, когда он научился скакать на лошади, какой его любимый цвет и о чем он думает, перед тем как уснуть.
Если я разговариваю с Оливером, я задаюсь вопросом, как бы это было, если бы он держал меня за руку.
Даже если Риан и моя мама других взглядов, я не читаю сказки, потому что мечтаю о сказочном принце.
Это просто потому, что с Оливером я чувствую себя невероятно как принцесса.
На седьмом уроке Джулс и я посещаем уроки вождения, единственный урок, на котором мы вместе в этом семестре. Трое в команде, Луис Ламотте, который всегда пахнет супом, сидит за рулем. А это значит, что Джулс и я должны сидеть позади, в то время как мистер Барнаби пытается вывести Луиса на правильную полосу.
— Ты расскажешь мне сейчас, почему ты обижаешься на меня или я все должна вытягивать из тебя? — говорит Джулс.
— Я не обижаюсь на тебя!
— Да, все ясно. Ты не отвечала на смс все выходные, ты не ждешь меня после школы и сегодня в обед ты совершенно меня проигнорировала. Когда я сказала тебе, что у меня вырос бы астероид из задницы, я имела в виду: как прекрасно.
— Я просто немного рассеяна, — объясняю
я ей. — Правда, я не обижаюсь.
— Девочки, — поворачивается к нам мистер Барнаби, — вы должны следить за всем.
Джулс не обращает на него внимание. — Когда ты разбила коленную чашечку Элли МакЭндрюс на сборах в прошлом году, я узнала об этом первая. Ты позвонила мне в полной истерике и сказала, что я должна бежать с тобой в Мексику, так как ты не можешь больше пойти в школу.
Сегодня я узнаю от этого типа, который всегда громко жует жевательную резинку в школьной библиотеке, что ты сломала нос Элле, — она смотрит на меня. — Я даже не знаю имя этого типа, а он знал больше о моей лучшей подруге, чем я.
— Послушай, — защищаюсь я. — Я ничего от тебя не скрываю. И ты все еще моя лучшая подруга. У меня дома все идет косо таким образом… Моя мать хочет отправить меня к душеправу.
Джулс пожимает плечами. — Ну, если так. Мои родители отводят меня к нему три раза в год. Просто расскажи им, что проблемы с отцом глубоко засели внутри, тогда они найдут для тебя способ для исцеления.
— Девушки, — призывает нас мистер Барнаби через плечо. — Луис должен сконцентрироваться.
— Луис должен много чего, — говорит Джулс шепотом.
— Для начала принять душ.
Против своего желания я начинаю хихикать. Джулс смотрит на меня со стороны и толкает меня плечом. — Не оставляй меня в стороне, окей?
Мне ничего, тебе ничего и меня затягивает.
Разочаровано снова и снова я перебираю в голове все, что сделала с утра по очереди, чтобы понять, где я могла оставить книгу. В конце занятия я так и не смогла вспомнить. Я иду быстрым шагом по улице, где родители ждут детей на машинах, и вижу микроавтобус моей матери.
— Эй, — приветствует она меня, когда я открываю дверь.
— как прошел день?
Я пожимаю плечами. — Как всегда.
— А, правда? Я думала, ты скучала по этому, она копается рядом с сидением и вытаскивает «Мое сердце между строк».
— Где ты ее нашла? — визжу я и выхватываю ее из ее рук. Я знаю, что Оливер и другие явно перевернулись там из-за этого, но все, же я раскрываю книгу, и быстро перелистываю, даже не читая ее. Затем прижимаю ее к груди. — Слава богу! Я думала, что потеряла ее!
Моя мама качает головой. — Именно по этой причине мы едем к доктору Духарме, Делайла.
— Сейчас? — я была уверена, что моя мама получит запись только через месяц. А до тех пор она бы забыла про психолога, вероятно, и мы бы не пошли туда.
— Этого не нужно стыдиться. Он просто немного побеседует с тобой. И поможет узнать при этом, что делает тебя таким печальным.
Слезы гнева горят в моих глазах. Я не печальна, я устала постоянно произносить, как я чувствую себя.
— Как раз ты, — говорю я. — Как раз ты тащишь меня к психологу, а при этом ты закрылась ото всех последние пять лет! По-видимому, это вполне нормально все время надрываться и мучиться, так как тогда не замечаешь, какой удручающей на самом деле является твоя жизнь!
Моя мама вздрагивает, как будто я врезала ей пощечину. — Ты даже не представляешь, каково мне было, Делайла. Я должна была растить дочь, совершенно одна, без постоянного дохода. Я едва могу оплатить ипотеку.
Я с трудом собираю деньги, чтобы ты могла пойти в колледж. Один из нас должен быть взрослым, а это значит понимать разницу между реальностью и фикцией.
— Я могу хорошо отличить реальность от фикции! — кричу я. Но еще в тот момент, когда произношу эти слова, я спрашиваю себя, а так ли это на самом деле. Играет ли это вообще роль, если все время я желаю, чтобы его не было.
Оливер больше не знал, сколько прошло времени с тех пор, как Скаттл и Валли заперли его под палубой. Корабль шел через шторм и боролся с волнами, время от времени Оливер чувствовал, как балки вздрагивали под силой молний и грома.
Что бы то ни было, для того чтобы спасти принцессу, Оливер не собирался становиться жертвой капитана пиратов, в этом он был совершенно уверен.
Он дергал свои цепи, но они не сдвинулись, ни на миллиметр. На полу стоял поднос с ужином, от которого он отказался, с корабельным сухарем, который двигался. Лучше сказать, двигался не корабельный сухарь, а черви в нем.
Он спрашивал себя, почему они вообще взяли на себя труд кормить заключенного, который был на борту лишь затем, чтобы в качестве лакомого кусочка усмирять изрядно раздраженного и довольно голодного дракона.
Как раз того дракона, которого Раскуллио волшебством вызвал шестнадцать лет назад, и который теперь подкарауливал на мысе отливов и приливов их корабль и не давал им продолжить путь. Вероятно, Оливеру стоило бы еще прибавить в весе, чтобы больше походить на лакомый кусочек.
Кроме того он спрашивал себя, что случилось с Фрампом и Соксом, которых он видел на пляже, когда матросы тащили его на борт. Сколько это длилось бы, пока не появился капитан, чтобы оттащить своего пленника на палубу и заставить его идти по доске на в полной надежде высунутый огненный язык дракона?
Металл ударился об металл, когда дверь его клетки распахнулась. Капитан пиратов вошел и прищурил глаза. — Мои люди говорят, что ты отказываешься, есть, — сердился капитан Краббе.
— Знаешь, что мы делаем с пленниками, которые не повинуются?
Он подошел к столу, который был прикручен к полу, чтобы он не упал, если лодку качало. Со своего места у стены, к которой он был прикован цепями, Оливер видел, как капитан достал скрученный бархат, расшнуровал его и разложил. Из пришитых карманов торчали блестящие инструменты для пыток.
Разумеется никакие не кинжалы, тиски для пальцев или ножи.
Годом ранее с головы Морин упала диадема, когда она ехала верхом через луг единорога. Хотя корону и нашли потом, но она была настолько помятая, что ее пришлось ремонтироваться. Королева Морин приказала позвать специалиста для ремонта корон, и мужчина, который пришел в замок, к всеобщему удивлению, попросил королеву сесть на трон и широко открыть рот.
Очевидно, есть короны, которые носят на головах… и также очевидно есть короны, которые носят на зубах, если у них серьезные проблемы с ними.
В бархатной сумке капитана Крабба находились зонды, щипцы и зеркала.
— Вы… Вы — зубной врач? — спросил Оливер.
Сначала капитан округлил глаза от неожиданности. Однако, так же быстро он снова взял себя в руки.
— Нет, я — страшный пират, а ты, мой мальчик, аппетитный кусочек.
— Может быть, — сказал Оливер. — Но вы — также зубной врач.
Капитан Краббе сопел и нагнулся к Оливеру, чтобы закрыть ему рот рукой. — Но ты, же никому не расскажешь об этом, или? Я могу потерять репутацию на всех мировых океанах!
— Все зависит от того, дадите ли вы мне уйти, — произнес Оливер.
— Я не могу, — сказал капитан, качая головой. — Если я не скормлю тебя Пиро, я также, вероятно, закончу как его трапеза.
Оливер подумал над этим. — А если бы я сказал вам, — заманивал он его. — Что есть возможность обойти мыс приливов и отливов…
и, кроме того, обеспечить для вас лучших пациентов для лечения зубов, которые когда-либо могли у вас быть?
Уже целый день я жду, что Делайла вернется ко мне после школы. Я хочу еще больше рассказать ей о сказке, которую нашел у Раскуллио. И я хочу знать, верит ли она, что этот план сработает лучше, так как я не хотел бы быть нарисованным человечком в ее мире.
Мне нужен ее совет, что я должен написать в книге и на какой странице, в конце концов, она очевидно более опытная читательница. И тогда нам нужно будет составить план, что мы будем делать, в случае, нет, когда я отсюда выберусь.
Кому я вообще пытаюсь что-то доказать?
Все что я хочу, это просто проводить больше времени с Делайлой.
Я верю, если жить в мире с определенными границами, как со мной было до сих пор, если знаком с каждым и видел все, что мог бы увидеть, тогда теряешь надежду, что случится что-то удивительное. Все же наши действия и общение с другими всегда является только копией той же самой последовательности.
Но с Делайлой все новое и захватывающее. Кто бы мог подумать, что есть что-то вроде пневматического краско-распылителя, чтобы сушить мокрые волосы, чтобы кончики не замерзли, если выезжают верхом морозным утром?
Кто бы мог подумать, что существуют устройства, у которых только одна страница, которая заполнена, однако, если нажать на кнопку, снова и снова появляется новый текст? Каждый вопрос, который я задаю Делайле, он отвечает встречным вопросом: существуют ли еще книги как его и все ли персонажи продолжают существовать, если книгу не читают.
К таким вопросам я должен подходить осторожно, так как могу судить только по собственному опыту. Когда мне впервые стало понятно, что я заточен в истории, вместо того, чтобы жить своей собственной жизнью?
Трудно ответить на этот вопрос, так как мне всегда шестнадцать в этой истории и навсегда таким останусь. И тогда есть еще вопросы, которые она задает шепотом, когда вокруг становится темно и вокруг все тихо. Кем бы ты хотел быть, если бы ты мог выбирать? Куда бы ты пошел?
У меня не всегда есть ответ. Но только факт, что Делайла спрашивает меня, уже чудо для меня. Никто прежде не считал возможным, что я смог стать кем-то другим чем то, что я представляю собой в книге.
Никто из читателей не предполагал, что в моей голове могли бы возникать другие мысли кроме тех, которые написал автор.
Вчера вечером Делайла спросила меня, верю ли я судьбу.
— Едва ли, — ответил я. — Так как я просто не могу принять, что моя судьба такова, просто роль в истории, играя кого-то другого.
— Но что, если это совершенно не так? — прошептала Делайла. Было уже поздно, после полуночи, и луна бросала серебристую тень на одну половину ее лица. Она выглядела удивительно, словно из другого мира. Как кто-то, кто принадлежит сказке.
— Я не совсем могу понять ход твоих мыслей…
— Что, если ты и я созданы друг для друга? — спросила она. — Что, если какая-то высшая сила, судьба, предопределенность, что— то, Заставила Джасмин Якоб написать эту историю, потому что иначе мы никогда бы не познакомились?
Эта мысль мне понравилась. Представление, что Делайла и я связаны друг с другом чем-то таким сильным, что граница между реальностью и фикцией, книгой и читателем, очаровывало меня.
Мысль о том, что я начал свою жизнь как продукт фантазии другого человека, однако была не менее реальна, казалась мне очень заманчивой.
Пока Делайла в школе, я сижу на искривленной, извилистой ветке в волшебном лесу. Волшебницы порхают вокруг меня и болтают друг с другом. Хотя они действительно имеют слабость к шлепкам и болтовне, они полностью противоположны персонажам, которые они воплощают, являясь явно не злыми маленькими существами.
Если Фрамп и я хотим поиграть в шахматы, они охотно играют роль фигур, и без ворчания залетают в расщелины и трещины, которые слишком узкие для нас, чтобы вытащить оттуда потерянную монету или кнопку.
Кроме того на протяжении истории среди других персонажей они самые сильные, сильнее даже чем грубые тролли, и им не составляет особого труда помочь королеве Морин, если она хочет переставить мебель.
Они охотно таскают предметы обстановки вверх или вниз по лестнице. Я видел, как одна фея подняла каменную глыбу, которая закрывала дорогу к замку, даже не вспотев.
— Глинт, можно мне на минутку твой блеск для губ из волчьих ягод? — просит Спаркс.
— Сама сделай себе, — отвечает Глинт. — Мне не нравится, что ты постоянно пользуешься моими вещами.
Все равно она подает желудь Спаркс, которая снимает шапку и опускает палец в кремовую субстанцию. Тогда она склоняется к капле росы, чтобы увидеть свое отражение, и проводит крохотными пальцами по губам.
Я пытаюсь читать лежащую перед собой книгу, но крона бросает слишком большую тень. Внезапно луч света падает со стороны. Когда я моргая смотрю в том направлении, я замечаю Эмбер, которая светит на меня.
— Большое спасибо, — говорю я.
Она бросает на меня сияющую улыбку. — С удовольствием!
Я листаю страницы и задаюсь вопросом, погруженный в мысли, спешат ли поэтому другому миру, вероятно, исполнители королевы, морских нимф и пиратов на свои места, чтобы я смог насладиться своей историей.
Я спрашиваю себя, томится ли принц из этого другого мира по девушке, которую он любит.
— Любовь? — спрашиваю я громко.
— Любовь? — повторяет Глинт.
— Кто-то сказал «Любовь»? — хочет знать Эмбер.
— Любовь? — слышу я еще раз, затем эхо и еще одно, так как каждая волшебница в лесу повторяет это слово.
— Ах да, — говорит Спаркс. — Я не предвидела этого?
— Ты еще помнишь, вчера, когда ты бежал около дерева, Оливер? — спрашивает Эмбер.
— Это был момент, — говорит Глинт, — когда мы начали делать ставки.
Феи опускаются на мои плечи и руки. — Кто та счастливая принцесса? — спрашивает Эмбер.
У меня нет намерения, торжественно объявить о ней; такое предательство перед Делайлой кажется мне невозможным. — Вы не знаете ее, так или иначе. Она не отсюда.
— Кто же тогда не отсюда? — задумывается Спаркс.
Внезапно я слышу лай из леса.
— Фрамп, — говорю я с облегчением.
— Фрамп в любом случае отсюда, в этом я уверена, — отвечает Спаркс.
Я разгоняю их движением руки, прыгаю с ветки и приземляюсь на землю как раз в тот момент, когда Фрамп скользя, останавливается у моих ног.
— Привет, парень… у тебя есть время? — спрашивает он. При этом он делает такое выражение, которое узнаю из всех, когда он сидит под столом и просит.
Неохотно я убираю книгу в карман камзола. Он выводит меня из леса, подальше от любопытных фей. Как только мы оказываемся снаружи, Фрамп начинает бежать. Мне приходится спешить вслед за ним.
Мы мчимся вдоль дороги между утесами и затем сворачиваем на тропу, которая ведет к дому Орвилля, волшебника. — Есть ли причина для такой спешки? — пыхчу я.
— Мы должны вовремя добраться до луга Единорога, — кричит Фрамп через плечо.
— А что на лугу Единорога? — спрашиваю я, но тогда мы уже оказываемся на месте. Заросшая травой территория заполнена белых, однорогих существ, которые щиплют роскошную, серебристо-сверкающую траву.
— Ты, — объясняет Фрамп и останавливается. — Я сказал Серафиме, что ты будешь здесь.
— Почему?
Он опускает голову. — Чтобы она пришла сюда. Только из-за меня она не хотела приходить.
Фрамп, согласно предыстории сказки, как известно, раньше был моим лучшим другом Фриггинсом. Но Раскуллио украл у Орвилля украл ядовитые травы, чтобы убить молодого принца (меня), так как он рассматривал его в виду препятствия для его любви к Морин.
Бурда, в которую он подмешал травы, была выпита ошибочно Фрампом. Без вмешательства Орвилля он бы умер. Волшебник, правда, не смог отменить проклятие, однако, смог превратить его: Фрамп продолжил бы жить, но, разумеется, в теле другого существа. Поэтому Фрамп — это собака… с сердцем и мозгом молодого человека.
Молодого человека, который безумно и всецело влюблен в Серафиму. Которая на него не обратила бы внимание, если бы у него даже не было бы блох.
— Ах, Фрамп, — я глажу его за ухом.
— Я не нужен тебе для того, чтобы девушка заинтересовалась тобой.
— О, нет? А как насчет того, что ее лицо засветилось как фейерверк, когда я упомянул твое имя?
Я вздрагиваю при мысли о Серафиме.
— Тебя не беспокоит, что она не делает никакого различия, закрыта ли книги или открыта?
— Вообще— то нет. Я постоянно говорю себе, что это причина, почему она не обращает на меня внимание. Для нее я просто собака.
Наверное, можно было бы привести в поле, что Делайла тоже не может предъявить великолепный результат баланса, если речь идет о том, чтобы разделить реальность и фикцию. — Можно спросить тебя кое о чем?
— Конечно.
— Откуда ты знаешь, что она так самая?
Фрамп виляет хвостом. — Ну да, у нее прекрасная, блестящая белокурая шкурка… эм… я имел в виду волосы… и этот маленький промежуток между передними зубами… а ты когда— нибудь замечал, что она поет, если нервничает? Фальшивит и поет?
— И тебе это нравится?
— Именно это, — продолжает Фрамп. — Я люблю ее еще больше за ее недостатки. Она не может быть совершенна, но для меня она такая и есть.
Я думаю о Делайле, как она фыркает, когда смеется, как она грызет ногти, если она напряженно думает. Как она иногда не знает простых вещей, например, что пиявки помогают от головных болей, а не маленькая, круглая белая конфета. Как она загадывает что-то, когда видит падающую звезду или находит выпавшую ресницу или когда ее часы показывают 11:11.
— Да, — говорю я. — Я понимаю это.
Фрамп замучено завывает. — Ты любишь ее также?
— Серафиму? Нет. Тысячу раз нет.
Он задумчиво смотрит на меня взглядом, который выдает легкое сомнение.
Даже если я не хотел целовать Серафиму, книга потащила бы меня в ее руки. И да, она красива. Поцеловать ее не такая уж и трудная работа.
Все же интимные моменты с Серафимой наполняют меня чувством вины. Не только из— за Фрампа, но и из— за того, что она вкладывает всю свою страсть в эти поцелуи, так как она считает все это еще реальным, в то время как для меня это только была работа… с несколькими приятными побочными эффектами.
— Тогда ты должен мне помочь, Оливер, — просит Фрамп. — Как мне сделать так, чтобы она заметила меня?
Некоторое время я думаю над этим. Делайла видела меня по особенному. Если бы Фрамп написал слово ПОМОГИ на этом лугу,
он бы только рассердил бы единорогов. — Как насчет подарка? — предлагаю я.
— Я передал ей кость, лучшую, которую только смог откопать! А она выбросила ее!
— А ты? — спрашиваю я.
— Я ее поймал.
Я начинаю ходить из стороны в сторону в раздумьях. Проблема в том, что Серафима всегда видит спасителя во мне, а эта картина должна исходить от тебя. То есть, мой друг, тебе нужна девушка в опасности, — несколько единорогов ржут, когда я подхожу слишком близко. — Я придумал! — щелкаю я пальцами. — Я умру.
— Что?
— Не по правде. Только так. Тогда ты можешь спасти меня на глазах у Серафимы.
— Олли, не обижайся на меня, но ты предлагаешь ужасно безобразную принцессу. И я не буду целовать тебя, чтобы пробудить тебя от столетнего сна, даже не думай об этом.
— Тебе и не придется, Фрамп. Мы сделаем вид, как будто бы единорог наколол меня на рог. Ты должен позаботиться только в моем симулированном кровотечении для пущей правдивости. — Я наклоняюсь над кустом сахарных ягод и собираю целую горсть плодов.
Фрамп беспокойно смотрит вдаль. — Мог бы ты собрать ягоды попозже? Она в любой момент будет здесь.
— Я не планирую их есть, — бормочу я и давлю ягоды в руке, до тех пор пока не остается только красная мякоть. Я расстегиваю камзол, так что открывается белая рубашка, и я намазываю ягодный сок на материал.
Красное пятно появляется посреди груди.
— Единственная проблема, — продолжает Фрамп, — в том, что никто никогда не попадал на рог единорога. Они — идеальные существа на протяжении все книги.
— Ну да… вероятно, я довел одного из них до белого каления, — предлагаю я. Я ложусь, прислоняю голову к камню и и прикрываю симулированную рану рукой.
Фрамп взволнованно вращается по кругу. — Это не сработает, Оливер. Она поймет. Я не такой хороший актер…
— Ты издеваешься надо мной? Ты каждый день играешь собаку. Это не может быть труднее.
Внезапно высокая, диссонирующая мелодия сдувает нас через луг. Единороги ржут и разлетаются. — Ах, Оливер, — напевает Серафима. — Вероятно, мы играем в прятки, любимый?
— О, это хорошо, действительно хорошо, — шепчет Фрамп, глядя на мое лицо. — Ты выглядишь по-нстоящему бледным.
— Сконцентрируйся, — шиплю я. — Фр… амп… — кашляю я. — Помоги мне…
Серафима бегом перебегает через луг, и когда видит меня измазанного в кровь, она вскрикивает.
— Оливер!
Фрамп прыгает мне на грудь. — Держись мой друг, — говорит он, затем он поворачивается к Серафиме.
— Один из единорогов пырнул его. Оливер потерял много крови, — Фрамп прижимает лапой рану. — Сними мой ошейник, — требует он.
— Что?
— Чтобы наложить жгут, — говорит Фрамп.
Уголком глаза я замечаю, что Серафима смотрит на него, как она еще никогда не смотрела на него. Но в ее взгляде, ни в коем случае не было восхищения.
А соперничество.
Она складывает руки и отбрасывает его от меня прочь. — С дороги, собака, — рычит она и встает на колени рядом со мной. — Не уходи к ангелам, Оливер, — всхлипывает она. — Останься со мной.
После этих слов она склоняется вниз и закрывает мой рот губами. Ее напряженное пыхтение должно ощущаться, пожалуй, как дыхание рот в рот, однако, похож скорее как скользкий влажный поцелуй. Фыркая, я сажусь и отпихиваю ее от меня.
— Я сделала это! Я вернула тебя к жизни! — Серафима плача заключает меня в объятия. — Ох, Оливер. Я не знаю, имитирует ли здесь жизнь искусство или искусство жизнь… я просто радуюсь, что ты и я имеем шанс прожить вместе в счастье и радости до конца наших дней.
Я стонаю. — Где единорог…?
— Далеко — далеко, мой любимый. Зачем тебе?
— Я надеялся, что он еще раз меня пырнет.
Фрамп подкрадывается ко мне с поджатым хвостом. «Мне очень жаль,» — говорю я одними губами.
Серафима неловко опускается на землю рядом со мной и начинает теребить край своей юбки. — Мы должны отвести тебя к Орвиллю, чтобы он сделал тебе лечебный компресс.
Последнее, что я хочу это, чтобы Серафима осталась здесь и играла роль медсестры.
Или еще ужаснее, лечила бы рану, которой нет. Я лихорадочно думаю, затем хмурю лоб и внезапно поворачиваю голову влево.
— Ты слышала это?
Фрамп лает.
— Точно, старик. По звуку определенно Раскуллио… — я знаю, что это вызовет у Серафимы панику. Для кого-то кто не может разделить настоящую жизнь и сказку, Раскуллио является постоянной угрозой.
— Раскуллио! — кашляет Серафима. — Что будет, если он меня найдет?
— Скорей беги отсюда! — я беру себя в руки и дарю ей поспешный, твердый поцелуй в губы. — Твоя жизнь важнее моей. Я пойду следом, так быстро, как только смогу. Фрамп, ты доставишь Серафиму в безопасное место, да?
Фрамп помедлив, улыбается. — Для меня будет честь, ваше величество, — говорит он. — Моя госпожа? — он вытягивает свою лапу, которую все же берет Серафима после первоначального промедления.
Я смотрю им вслед, как они удаляются через луг, принцесса с бредовыми мыслями, которая не может разделить реальность и фикция, и больная любовью такса. Ну, вы видели, наверное, странные пары. — Удачи, —
шепчу я Фрампу вслед, несмотря на то, что понимаю, что он уже не слышит меня. — Я буду по тебе скучать, если смогу выбраться отсюда.
Не если, поправляю я сам себя. Когда.
Пока я надеваю свежую одежду, я размышляю о мнимых разногласиях, которые возникают в моей жизни в пределах этой книги. Зачем мне шкаф полный вафельных рубашек и камзолов, в которых меня никто никогда не видел?
Также как Фрамп, который однажды был мальчиком, которого никто никогда не встречал. Почему тогда есть конюшня, в которой живет Сокс, полна гусей, кур и коров, которые не играют никакой роли в сказке?
Почему Серафима не понимает, что она не должна оставаться в роли, которую она играет? Это противоречия, которые я не понимаю и о которых, честно сказать, никогда не беспокоился. До тех пор пока я не встретил Делайлу.
Все это проносится в голове, когда я внезапно слышу, как Фрамп провозглашает красный цвет, полная готовность. — Все персонажи сказки к конюшням, — приказывает он. — Я повторяю, это не учебная тревога!
По дороге к лестнице замка я практически сталкиваюсь с королевой. — Оливер, мой дорогой, — говорит она. — Ты знаешь, что там случилось?
Я не знаю. Но сердце подскакивает к самому горлу и мои руки дрожат… и я настоятельно надеюсь, что все это не имеет отношения к Делайле. Раскуллио заметил недостающую книгу?
Феи получили больше концов из нашей беседы, чем я хотел?
— Я не знаю, — объясняю я королеве. — Но звучит не очень хорошо.
Чем дальше мы приближаемся к конюшне, тем все хуже это звучит. Можно расслышать дикое сопение, а также глубокое бурчание. Над нашими головами падает серебристый луч света, говорящий, что книга сейчас будет раскрыта. Но если в таком случае, почему мы тогда все бежим сюда?
Как одно из первых лиц мне удается протиснуться через массу к открытой двери конюшни.
Там Фрамп бегает по сену вверх вниз, пока куры разлетаются, взволновано порхая в стороны, чтобы спастись от него.
— Фрамп, что случилось? — спрашиваю я.
Он оборачивается. — Слава Богу, ты здесь! — он смотрит вверх на кусочек неба, который увеличивается. — Речь идет о Соксе. Он хочет бастовать.
— Бастовать?
— Да, бастовать. Он отказывается в следующий раз, когда историю будут читать, выходить из стоила.
Я медлю. Никто в этой истории не защищен от того, что она рассказывается. Каждый раз, если книга рассказывает историю, все персонажи спешат по своим местам.
Насколько я знаю, я единственный, кто когда-либо возражал, и я знаю из собственного опыта, что сама книга позаботится о порядке и отправит Сокса на его место, хочет он того или нет.
Все же, если я проболтаюсь об этом, я вызову вместе с этим еще больший вихрь, так как тогда все заметят, что я активно пытался сопротивляться книге.
— Что может произойти в самом страшном случае? — спрашиваю я ненавязчиво. — Я оказался бы без верного коня.
Никто не заметит.
— Ни один человек не заметит, — думаю я, потому что Сокс начиная с первой страницы, будет переноситься туда, где он должен быть против его воли.
Мы не можем пойти риск. Нам нужно выиграть время, — Фрамп указывает мордой в угол амбара, где Орвилль высоко балансирует наверху на стремянке и направляет свою волшебную палочку на светлую щель.
— Обскуриус мантуриус… — произносит он, и дождь искр заполняет полоску света, похожей на резинку печать, он опускается на сеновал, где несколько маленьких огней загораются. Раскуллио, который стоит под стремянкой, быстро отходит от них.
В этот момент кто-то раскроет книгу, Оливер, — говорит Фрамп. — Я не знаю, сколько еще мы сможем держать ее закрытым.
Тролли отталкивают меня в сторону, которые топают ногами мимо меня в сторону конюшни Сокса. — Назад, парни, — предписывает Фрамп. — Толкай его со всей силы.
Я приближаюсь к открытой двери в конюшню. Сокс стоит, повернул голову в угол, отведя взгляд. — Сокс, — шепчу я. — Что случилось, приятель?
— Просто скройся, — всхлипывает лошадь.
— Что бы ни произошло, мы определенно справимся с этим. Я здесь с тобой. Мы все здесь с тобой.
Он отбрасывает гриву назад. — Я — отвратительная, ужасная скотина! Пожалуйста, не мешайте мне, когда я валяюсь в грязи своей безнадежности.
— Я боюсь, так не получится. Как никак так много людей ради тебя здесь. Мы должны рассказать историю. А ты… ты один из главных героев!
Он медлит. — Я… я действительно являюсь им?
— Как еще я выбрался бы из засады? — спрашиваю я. Но что-то подстрекает меня, я сомневаюсь, действительно ли действие пойдет таким образом, как я предполагал, если Сокс просто останется в своей конюшне. Будет ли он также перенесен на свое место на странице, как это происходит у меня?
Или он сделает то, что я желаю так страстно: изменит ход истории?
— Отступаем! — кричат Тролли, и Сокс ржет, когда они продвигаются, чтобы подвинуть его.
— Фрамп, — визжит Орвилль. — Я боюсь, что больше не смогу ее держать!
Я смотрю вверх. Между тем несколько широких полос света падают на пол амбара. — Мы займемся этим, — кричит Глинт.
Армия волшебниц порхает вверх за угол кулис. Они изображают ярую решимость на лице, как труппа акробатов на фоне все увеличивающегося просвета, чтобы держать страницы закрытыми.
Я захожу в конюшню и приседаю, чтобы приблизиться к Соксу. Он сразу отворачивает морду. — Я не могу. Я не могу.
— Сокс, — прошу я. — Пожалуйста. Поведай мне свои проблемы, чтобы я мог позаботиться об этом.
— Это страшно неловко.
— Также неловко как тогда, когда я бежал с корабля пиратов?
— Хуже, — стонет Сокс. — Я…. я… Я даже не могу это произнести.
— Ветряная оспа? — предполагаю я. — Сожрал ядовитый кустик?
Изжога?
— Прыщик, — выдает Сокс. — Большой, красный прыщ на носу.
— У лошадей не бывает прыщей, — говорю я ласково.
— Ну отлично. Тогда я вместо с моей угревой сыпью зоологическая аномалия.
— Дай же мне посмотреть, — осторожно я тяну его морду вниз, исследую одну ноздрю, затем другую, чтобы найти хоть какой-то недостаток. — Сокс, — успокаиваю я его.
— Тут ничего нет.
— Ты так говоришь только, чтобы утешить меня! — горюет он. — Я не могу показаться на людях с толстым красным носом как у клоуна, Оливер!
Беспокойство нарастает. Капитан Краббе прокладывает себе дорогу через толпу. На нем врачебный халат и несет замотанную в синюю бумагу коробку со стерильными инструментами с собой. — Здесь кому— то нужна операция? — спрашивает он.
Глаза Сокса расширяются. — Операция! Кто вообще что-то говорил про операцию?
— Не волнуйся, мой маленький копытный друг. Ты почувствуешь только маленький щипок, — обещает капитан Краббе.
Он отгоняет троллей с дороги и становится прямо позади Сокса. В то время как он распаковывает стерильные инструменты, несколько лучей света падают из-за кулис на задницу Сокса и освещает пятна на шкуре.
— Фрамп! — кричит Спаркс с верхнего края страницы. — Отсчет времени начался!
Задается ли Делайла вопросом, почему книга не открывается? Думает ли она, что это из-за влажной бумаги, неправильного соединения или из-за мармеладного джема?
Капитан Краббе размахивает аппаратом экстракции, длинным блестящим крючком.
— Девять, — считает Эмбер.
Он держит его в луче света, чтобы лучше рассмотреть кончик.
— Восемь…
Сокс поворачивает шею и поглядывает в панике на инструмент.
— Семь…
Я перепрыгиваю через лошадь и склоняюсь над ее гривой. — Это твое решение. Сокс. Ты можешь сделать по-твоему или по его.
— Шесть…
— В полумраке появляется нарыв, что может быть прекраснее, — говорит капитан Краббе со вздохом.
— Пять…
— И? — спрашиваю я. — Что ты решил?
— Четыре… три…
Сокс нервно семенит вокруг. — Эмм… эмм…
— Два…
Капитан Краббе поднимает руку точно в тот момент, когда несколько фей падают в маленьких золотисто-бестящих облаках на землю.
— Один!
— Подожди! — кричит Сокс, но капитан Краббе уже воткнул ему шприц в заднюю часть, после чего лошадь с громким треском проламывает стену в амбаре.
Древесина раздробляется и ломается как раз тогда, когда небо над нами становится ослепительно белым и остальные волшебницы теряют хватку на краю кулис.
— Все по местам! — визжит Фрамп. Хотя моя нога и вставлена в стремя Сокса, он бежит стремительно быстро, так что я едва могу быстро держаться.
Взгляд назад показывает полный хаос, персонажи топают ногами прочь друг за другом, чтобы попасть на правильное место, слова застревают в горле и путаются в попытке отсортировать страницы по новому, конюшня лежит в обломках после Сокса.
Нет, все же нет.
Сокс скачет галопом дальше, и я вижу через плечо, как сломанные деревянные доски амбара медленно возвращаются назад, пока стена, которая недавно была разрушена, не выглядит снова как новая.
Раскуллио.
Почему Раскуллио не нападает на меня?
Каждый раз, когда история начинается, мы боремся в конце друг с другом. Я стою там без оружия, в то время как Раскуллио размахивает мечом.
Наконец, я стою спиной к окну башни. Яростный океан вспенивается о скалистый утес в двадцати метрах подо мной. Бурлящая пена облаком поднимается вверх.
— Адиос, принц Оливер, — говорит Раскуллио каждый раз со злобной улыбкой. Но, когда он бросается на меня с обнаженным мечом, я отклоняюсь в сторону. Раскуллио, который колет пустоту, падает кувырком через открытое окно и с громким криком падает в бездну, умирая.
Через несколько страниц Серафима и я сочетаемся браком на пляже, книга закрывается и Раскуллио бежит из стороны в сторону, охотясь на бабочек, вышивает гобелены или пробует новый рецепт для лимонного пирога, которым охотно наслаждаются тролли. Другими словами, он совершенно не выглядит поврежденным.
Он падает с двадцатиметровой высоты скалистой скалы в бушующий морской прибой и после этого абсолютно цел.
Сейчас, когда я размышляю над тем, что то, что происходит на страницах, через мгновение исчезает. Если я сам себя вычеркну из сказки… тогда, наверное, я проснусь утром снова там, где начинал.
В любом случае, мне становится ясно, что я должен попробовать.
Проверить лично. Даже если это вселяет в меня страх, я должен попробовать поранить себя, тогда я буду знать, есть ли надежда на то, чтобы моя история изменилась навсегда.
— Я покажу ее вам, — говорит Делайла, и ее голос заполняет все мои мысли. — Я не выдумала это, — внезапно я разочарованно вишу на скале и смотрю вверх на башню, в которой держат Серафиму.
Другими словами, книга была раскрыта, а я нахожусь на странице сорок три.
С кем она разговаривает?
Я посматриваю через плечо и вижу Делайлу,
и еще одно лицо, которое смотрит на меня вниз.
Какой-то тип, которого я никогда не видел, с коричневым вихрем на голове и дружелюбными синими глазами.
Он мне кажется немного староватым для нее, но я все равно чувствую внутри ревность как горящая гравюра. Если бы я убрал кинжал, который держал между зубов, смог бы я бросить его в него? Или он просто отскочит от стены между нами?
— Оливер, — говорит Делайла.
«Это мне нравится большое, моя дорогая.»
— Скажи же что-нибудь.
Я застываю, полностью запутанный. Должен ли я говорить с не или нет? Делайла меняет свое мнение относительно этого, очевидно также часто, как Сокс получает новые подковы. Она хочет, чтобы я молчал, когда ее мать рядом, но затем злится, если я не говорю ничего ее подруге Джулс. Честно, я не знаю, чего она действительно хочет на этот раз.
— Оливер! — стонет Делайла. Она поворачивается к мужчине. — Я не знаю, почему он не говорит сейчас.
— А что чувствуешь ты при этом? — спрашивает мужчина.
Она наклоняется ниже ко мне. — Оливер, — шепчет Делайла. — Говори!
Я чувствую, как ее дыхание встрепывает волосы.
Вероятно, она хочет, чтобы я говорил, но, возможно, это очередной трюк. И, кроме того, Делайла, даже если я закричу очень громко, насколько могу, единственный человек, кто меня услышит ясно и отчетливо. Я лучше буду осторожен, чтобы Делайлу не посчитали полностью сдвинутой.
Я не двигаюсь с места и держу рот на замке.
— Ну, хорошо. Попробуем на этой сцене, — говорит Делайла и листает книгу. Меня кидает в сторону, я наталкиваюсь на несколько деревьев, «у» и Сокса
рассматривающего свой зад, пока не оказываюсь в руках Серафимы. Ее губы прижимаются к моим, и ее тело крепко прижимается ко мне. Остальные персонажи стоят полукругом вокруг нас. Я закатываю глаза, чтобы прочитать последнее слово надо мной: «КОНЕЦ»
— Хм, посмотрим снова, — говорит Делайла сладким, как мед голосом и листает снова назад несколько страниц. На этот раз я скольжу палубе корабля пиратов, падаю в ледяную воду и мой камзол зацепляется за К в слове капитан. А затем я нахожусь напротив разъяренного дракона.
Перед его челюстно-ортопедическим преображением.
Пиро едва ли хватает время выплеснуть в меня огненный поток, как Делайла опять открывает последнюю страницу и бросает меня глубоко во влажный поцелуй Серафимы.
Она делает это с огромным наслаждением. Ну, то, что она умеет, я могу уже давно. Я обнимаю Серафиму еще крепче и целую ее так, как… как… ну, как будто она была бы Делайлой.
Серафима прижимается ко мне, ее глаза становятся просто огромными.
Еще два раза прыгает Делайла туда-сюда между сценой с Пиро и последней страницей в книге.
Когда Серафима уже готова одарить меня четвертым поцелуем, я просто не могу больше делать вид, как будто мне это доставляет удовольствие. Она по-настоящему овладевает мной, а позади меня слышу, как Фрамп тихо воет.
Достаточно. Теперь я скажу все, что Делайла требует.
— Я сдаюсь, — кричу я, и Делайла сразу поворачивается к незнакомому мужчине.
— Вы слышали это? — спрашивает она и оставляет книгу открытой, по милости на странице с Пиро, а не с Серафимой.
— Ты слышала что-то? — спрашивает мужчина в ответ.
— А вы нет? — возражает Делайла.
Пиро извергает маленькие облака дыма.
Это очень странное чувство, если слова выкачивают из гортани как воду из колодца, как будто ничего нельзя сделать против этого.
Я знаю, что у Делайлы и этого мужчины, если они начнут читать историю, именно эти слова возникнут в голове. — Подожди! — кричу я. Мой рот формирует слова, которые я говорил уже сотни раз. — Я пришел сюда не для того, чтобы сражаться с тобой. Я здесь, чтобы помочь тебе!
Чешуйки дракона блестят в светлом солнечном свете. Он распрямляется в свою полную величину в четыре метра и скрипит зубами, пока делает шаг вперед. Он рыгает, и из его ноздрей вылетают искры.
Я не могу отвести взгляд от пасти Пиро, от дыма, который слетает с его губ.
Еще строка, и тогда он выпустит огненный шар, который сожжет дерево рядом со мной.
Внезапно я замечаю, это мой шанс!
Огромная пасть Пиро открывается, и пылающий луч слетает с его языка. Я хватаю сборник сказок, который украл у Раскуллио, поднимаю его вверх, чтобы защитить свое лицо, и прыгаю вперед, так что пламя охватывает меня.
Последнее что я помню, крик Делайлы.
Перед диваном в офисе доктора Духарма стоит гигантский аквариум, заполненный тропическими рыбками. Я знаю, что он должен быть прекрасным и успокаивать, но меня он только подавляет. Я абсолютно уверена, что они бы с удовольствием лучше поплавали бы в Карибском море.
— Итак, — говорит психолог, — назови мне спонтанно пять мест, в которых ты хотела бы оказаться.
Я поднимаю взгляд на него. — В Англии во время чумы, у зубного врача для лечения коренного зуба, на съемках телепузиков, закрытие Дексикло и… на заключительном тесте в старшей школе.
Он переплетает пальцы рук и начинает использовать мои слова. — Телепузики? — говорит он после короткого времени и искривляет лицо. — Все так плохо?
— Так плохо, — говорю я, но мой рот при этом дрожит.
Он миловидно улыбается, а еще его волосы, он такого же возраста как моя мать. — Твоя мать думает, ты не сделала ничего особенного, чтобы прийти ко мне, — говорит доктор Духарма.
— Не принимайте к себе лично. Со мной все в порядке.
— Рад это слышать. Но это тоже не причина, почему твоя мать так переживает.
Он наклоняется вперед. — Она обеспокоена, так как в последнее время, ты, очевидно, изолируешься. Ты одержима болезненной страстью к этой книги, вероятно, даже одержима ей.
Когда я не ответила, он складывает руки. — Когда я был того же возраста как ты, я смотрел «Счастливое рождество» каждое рождество минимум раз десять. «За это отнимают глаза!» — цитирует он.
Я непонимающе пристально смотрю на него.
— Ты, наверное, не знаешь этот фильм, — объясняет врач. — Я хочу тебе этим сказать, что я смотрел его снова и снова, потому что это было легче, чем признать то, что рождество для детей, родители которых разведены, довольно печальная вещь.
Иногда вещи, которые приносят нам утешение, только усугубляют проблему, — он смотрит прямо мне в глаза, — Вероятно, ты можешь объяснить мне, почему эта история так важна для тебя.
Я не знаю, что должна ответить. Если я скажу, что Оливер разговаривает со мной, тогда я буду выглядеть как сумасшедшая.
— Я не читаю ее, потому что скучаю по отцу или ненавижу мою мать, или еще по какой-то значительной причине, которую психологи всегда пытаются найти. Это действительно не такая уж и важная вещь.
— Твоя мама считает, что это очень важная для тебя вещь, — отвечает доктор
Духарме. — Я не много знаю пятнадцатилетних девочке, которые проводят время за чтением сказок.
— Это не просто сказка, — выпаливаю я.
— Что ты имеешь в виду?
— Это неповторимая история. И есть только один экземпляр во всем мире.
— Понимаю, — говорит психолог. — Редкие книги прельщают тебя?
— Нет, — отвечаю я покраснев. — Это главный персонаж. Я хорошо могу идентифицировать себя с ним.
— Насколько?
Я размышляю, некоторое время и смотрю на рыбок, которые нарезают круги в аквариуме доктора. — Он хотел бы, чтобы его жизнь была другой.
— Ты тоже хочешь, чтобы твоя жизнь была другой?
— Нет, — говорю я разочарованно. — Речь идет не обо мне. Это то, что он рассказал мне, — в этот момент меня охватывает паника, я сказала как раз то, что ни в коем случае не хотела говорить.
— Итак… — ты слышишь, что он говорит?
Психолог держит меня за сумасшедшую. С другой стороны, почему я еще могла бы оказаться здесь?
— Я не слышу
голоса. Я слышу только Оливера. Подождите, — говорю я. — Я покажу вам.
Я листаю книгу до сорок третьей страницы.
Там Оливер висит на скале, зажав кинжал между зубов. — Оливер, — прошу я его. — Скажи что-нибудь.
Ничего.
— Оливер! — стонаю я. — Я не знаю, почему он ничего не говорит.
— И что ты при этом испытываешь? — спрашивает доктор Духарме.
Оливер знает, что я тут. Я понимаю это по тому, как он бросает на меня взгляд, когда он думает, что психолог не видит.
Он действительно не понимает, что я нуждаюсь в нем как никогда раньше? Что сейчас не самое лучшее время, чтобы обмениваться взглядами? То, что наше общее будущее, вероятно, зависит от того, что он издаст хоть какой-либо звук? Я склоняюсь над книгой и нажимаю на страницу.
— Оливер, — выталкиваю я между зубами.
— Говори!
Ответа нет.
Ну, хорошо, если он хочет сыграть в игру со мной.
— Ну, хорошо, Попробуем на другой странице.
Я листаю книгу до последней странице, на которой Оливер и Серафима объединяются в глубокий поцелуй.
Мне кажется, я вижу, как он извивается.
С ним действительно это происходит.
— У тебя есть сложности, различить… скажем, сон, который ты видела последней ночью, и реальность? — хочет знать доктор.
— Я не выдумала это! — настаиваю я.
— Хм, мы увидимся еще раз, — зло я листаю книгу между сценами, где Оливер дерется с драконом и последней страницей. Мне только кажется, или он на самом деле целует Серафиму так, как будто ему нравится?
Разозлившись, я открываю и закрываю книгу несколько раз.
Затем тихое:
— Я сдаюсь.
— Вы слышали это? — выкрикиваю я.
— Ты слышала что-то? — спрашивает мужчина.
Оливер. Я слышала Оливера, четко и ясно.
— Вы видимо, нет? — спрашиваю я, но ответ знаю я заранее. Оливер рассказал мне, что за долгие годы, которые он живет в этой сказке, я первая читательница, которая услышала его.
Психолог забирает книгу у меня из рук и кладет ее на боковой стол рядом с нами, раскрытая все еще на той же странице, где Оливер противостоит Пиро с глазу на глаз.
— Делайла, — говорит он спокойно. — Я знаю, что иногда проще, жить в выдуманном мине, чем связывать себя с реальностью.
— Это не выдуманный мир! — я украдкой смотрю на книгу и раскрываю глаза. Что-то совсем не так. Мой взгляд падает на текст рядом с иллюстрацией.
— Подожди! — прокричал Оливер. — Я пришел сюда не для того, чтобы сражаться с тобой. Я здесь, чтобы помочь тебе!
Угрожающе дракон сделал шаг вперед.
Так как я читала эту книгу сотню раз, я знаю, что произойдет дальше. Пиро зашипит и воспламенит дерево. Теперь, однако, есть кое-что другое.
«Когда Пиро выпускает пламя, принц Оливер с головой бросается под огонь.»
— Оливер! — реву я. — Нет!
Иллюстрация приходит в движение и преображается в пруд, в который бросили камень. Своими глазами я вижу, как Оливер сгорает живьем, пока дракон растягивается за ним.
Я хватаю книгу, так как хочу захлопнуть ее, но она обжигает мне пальцы.
— Ау!
Вы должны ему помочь, — всхлипываю я и хватаю психолога за рукав. — Пожалуйста, пока не будет слишком поздно…
Доктор Духарме кладет руку мне на плечо.
— Все в порядке, Делайла. Сделай пару глубоких вздохов.
Я делаю так, как он советует мне, но не могу отвести взгляд от книги, которая позади него
лежит на столе. Края страницы раскалены, как угли.
— Я приведу твою маму к нам через пару минут, — предлагает доктор Духарме. Тебе стало лучше?
Я киваю. Едва он уходит из кабинета, книга загорается.
О мой бог! Я хватаю куртку и использую ее как большую прихватку, чтобы схватить книгу со стола и бросаю в гигантский аквариум. Две очень пестрые рыбки проворно убегают с дороги, когда она опускается на дно покрытое маленькими камнями. Пузыри поднимаются.
С робкой улыбкой я понимаю, что я спасла принца, а не наоборот.
Книга совершенно промокла, поэтому я достаю ее из аквариума, открываю страницу сорок три. Оливер жив и здоров, хотя и насквозь мокрый.
Я вспоминаю, что мои слезы уже падали на него, что то, что нас разделяет, очевидно, пропускает жидкость.
— Что это значит? Ты хотел убить себя? — ору я.
— Догадайся, — говорит Оливер, вытаскивая кинжал между зубов, чтобы поговорит со мной. — Я проверял гипотезу.
— Можешь ли ты сжечь эту больницу?
— Что за больницу? Где ты вообще? — спрашивает Оливер. — И почему я полностью мокрый?
— Это длинная история… — внезапно я понимаю, что он только что сказал. — Ты… ты хотел умереть?
— Нет, я хочу выбраться. Но все, что меняется в истории, в конце концов, возвращается на место. Я видел это собственными глазами. Мертвецы возрождаются. Испорченные конюшни снова целы. Что же тогда должно вытащить меня из этой книги, если я рано или поздно снова окажусь здесь?
Я вспоминаю слова, которые сверкнули перед глазами на страницу и преобразились. — Подожди-ка, — говорю я и открываю страницу, на которой сражаются Оливер и Пиро.
Тест такой же, как и прежде.
Спешно я раскрываю страницу сорок три, на которой Оливер и я можем разговаривать спокойно. — Ты прав, — говорю я ему.
— По-видимому. Я не был сожжен.
Он обнюхивает свои рукава. — Даже нет запаха дыма. Делайла, мне жаль, но кажется, я застрял здесь, и мне придется навсегда остаться в этой истории. Никто из этой книги не сможет попасть в ваш мир когда-нибудь.
Я думаю о том, что вода проникла через барьер, но в обоих случаях, это была вода из моего мира, которая достигла его, односторонний вентиль.
Наши прежние попытки вытащить что— то из книги не сработали. Разумеется, на этот раз кое-что смогло добраться до меня.
— Оливер, — говорю я. — Ты ошибаешься.
Он поднимает взгляд на меня.
— Насколько?
— Когда ты кинулся под огонь Пиро, у тебя была в руке книга, которую ты нашел у Раскуллио?
— Да.
— Это должно многое изменить. Когда начался огонь, — говорю я, — книга, которую я читала, начала гореть. И это не было похоже на то, что всюду был пожар и ад, а это было настоящее пламя!
— Оливер распахивает глаза. — Ты имеешь в виду…
— Да, — улыбаюсь я. — Ты сделал это!
— Кто и что сделал? — моя мама вошла в кабинет. Она и доктор Духарме смотрят на меня, как я стою перед аквариумом и разговариваю с открытой книгой.
— Я, эм, только… проверяла гипотезу, — говорю я, цитируя Оливера. — На биологии мы как раз занимаемся вопросом, могут ли морские существа распознать слова, — я захлопываю книгу, убираю ее в свою куртку и прижимаю к груди. Она оставляет мокрое пятно на моей блузке.
Если психолог до этого еще не считал меня сумасшедшей, то с этим фактом, который он только что наблюдал, как я читаю рыбам, моя судьба, пожалуй, уже решена. Так как я знаю, что я больше не выйду из этой комнате, говорю я широкой улыбкой доктору
Духарме. — Итак, на следующей неделе в тоже время?
Каким-то образом вся прежняя жизнь Оливера была подготовкой к
этому моменту. Когда он
смотрел в глаза и стоял перед чудовищем, которое убило его отца.
Красные чешуйки дракона сверкали на ярком солнце. Его глаза были такими черными как сердце мужчины, который пробудил его к жизни.
Его когтистые ноги нашли пристанище на мысе приливов и отливов. Оливер видел, как Пиро изогнул свою длинную шею назад, глубоко вздохнул и ударил огненной струей в небо.
Пульс Оливера несся на бешеной скорости. Он стоял так близко к дракону, что ему бил в нос запах горелого мяса и пепла.
Так близко и непосредственно он никогда не сталкивался с опасностью, и он довольно долго избегал по возможности этого всю жизнь. Как часто делал в детстве, он спрашивал себя и теперь, что чувствовал его отец в подобный момент.
Противостоял ли король Морис монстру непоколебимо, и смело, и бросился с обнаженным мечом на смерть? Были его последние мысли о любимой женщине? О сыне, с которым никогда не познакомился?
«Я не выберусь живым отсюда,» — подумал Оливер.
Он схватил компас на шее, который он получил от матери. Если и был подходящий момент, чтобы обратиться в бегство, тогда он настал.
Все же, когда его пальцы закрылись вокруг маленького стекла, он представил себе, как его отец сделал тоже самое, когда он противостоял этому дракону. Оливер хотел отдать честь памяти отца.
Он не хотел быть сыном, который поддался страху, вместо того, чтобы попытаться одолеть его.
Он убрал компас назад под рубашку.
Вероятно, он владел мечом не так искусно как отец и не обладал такой же смелостью, как она воспевается в героических эпосах и легендах. Но битву можно было выиграть и другим способом.
— Подожди! — закричал Оливер. — Я пришел сюда не для того, чтобы бороться против тебя. Я здесь, чтобы помочь тебе!
Угрожающе дракон сделал шаг вперед и зарычал. Пламя опалило волосы на лбу Оливера.
Он вспомнил детскую сказку, которую его мать часто читала ему перед сном. — Ой, — сказал Оливер мягко. — Какие у тебя большие зубы.
Дракон гордо продемонстрировал блистательный, могущественный оскал и скрипнул зубами, всего в сантиметре от лица Оливера.
Но Оливер не вздрогнул перед облаком дыма, а только наморщил лоб.
— Это не удивительно, — продолжал он, — что тебе так больно.
Дракон остановился перед ударом, с поднятым хвостом.
— Послушай-ка, нет никаких оснований стыдиться проблем с зубами.
Пиро зашипел, и огненный шар воспламенил дерево слева от Оливера. — Отрицание не поможет, — настаивал Оливер. — Скажи по правде, есть ли у тебя привкус дыма во рту?
Дракон моргнул.
— Типичный симптом. Мой друг, ты страдаешь от зараженного огненного зуба. Не подвергающаяся проверке может привести к слишком чешуйчатой коже, раздутым ноздрям, обожженному языку…
С каждым симптомом, который узнавал дракон, он удалялся на немного от Оливера, и его глаза расширялись.
— … и, наконец, преждевременная смерть.
Дракон притаился и твердо сжал челюсть.
— Но тебе повезло, я немного разбираюсь в челюстно-лицевой хирургии, — Оливер сделал шаг вперед. — Просто закрой глаза и открой рот пошире.
Медленно и с подозрением дракон открыл свою огромную пасть.
Здесь, на этом месте, умер его отец. Затаив дыхание, Оливер осторожно влез на обрюзгший язык монстра.
Удивленно он пристально рассматривал зубы, большие как скалистая глыба, с мясом и кровавыми остатками между ними. Он поскользнулся, и когда упал на колени, что— то перед ним блеснуло. Выглядело как серебряная начинка.
Оливер прищурил глаза и понял, что это не пломба. Это был рыцарский шлем, часть доспехов, которые он разработал вместе с Орвиллем, а именно из самого стойкого огнестойкого материала, которое имелось в королевстве. Теперь ставший смятым металлическим шариком.
Этот рыцарь умер. Отец Оливера умер. Дракон мог поглотить Оливера полностью, не пережевывая. Поэтому он мог защищаться только словами и ложью, ничто не могла защитить его от физических повреждений.
Подчеркивая этот факт, Дракон рыгнул, и при этом Оливера обдал пламенный шквал ветра. Он схватил свой рюкзак и сомкнул пальцы вокруг огнетушителя, который ему дали морские нимфы.
Затем он вытащил металлическое кольцо, чтобы активировать его, и положил баллон между двух крупных коренных зубов.
— Теперь я хотел бы, — объяснил он и осторожно приступил к выходу из ротовой полости дракона, вытирая при этом слюну с камзола, — чтобы ты аккуратно сжал зубы.
Пиро закрыл пасть. Оливер тихо досчитал до трех, и вдруг белая пена потекла между зубов дракона. — О, — сказал он. — Я вижу, все работает.
Дракон начал пыхтеть. Он открывал пасть, но вместо потока огня выходило только жалкое покашливание.
Как забитое в угол животное Пиро начал клацать зубами вокруг и размахивать хвостом в воздухе. Оливер отпрыгнул в сторону и спрятался за скалой, пока дракон убегал вниз к морю.
Когда рычание дракона ослабело, Оливер последовал за ним. Пиро опустил голову в воду.
Он жадно пил, чтобы смыть вкус химикалий. Пока его голова была под водой, Скаттл и Валли осмелились выйти из убежища, бросили сеть на Пиро и поймали, таким образом, дракона, который извергал жалкое шипение. Теперь появился капитан Краббе с большой канистрой.
— Все хорошо, мой друг, ты совершенно ничего не почувствуешь, — он поместил дракону шланг в рот и накачал его легкие веселящим газом.
Оскал Пиро растянулся в пьяной улыбке. Его могучие веки захлопнулись, а рычание перешло в дымную икоты. Затем он поник, что вызвало легкое землетрясение.
Оливер покидал пещеру дракона как победитель, триумф, который не удался его отцу.
Когда Делайла открывает книгу в следующий раз, я нахожусь в месте, в котором еще никогда не бывал. Письменный стол, зеркало и розовое одеяло, которые я видел в комнате Делайлы, отсутствуют.
Я забираюсь на край страницы и пытаюсь больше рассмотреть окрестности.
— Где мы?
— Я часто играла здесь, когда была маленькой. Это мой домик на дереве, моя крепость, — Делайла делает шаг назад, чтобы я лучше мог рассмотреть все вокруг. Стены сделаны из деревянных досок с импровизированным окном.
На полках стоят банки с цветными карандашами, монетами и камнями. В углу лежит стопка старых газет, края которых завернулись от влажности.
Должен признать, что не сражен…
Я еще никогда не видел такой крепости. — Это удивительно, что враг еще не смог захватить ее, — тихо замечаю я.
Враг нет, а вот соседская собака, была близка к этому, — говорит Делайла. — Это не настоящая крепость. Я просто представляю ее таковой.
— Почему ты делаешь вид, что живешь в военное время?
— Так часто поступают дети, — объясняет Делайла.
— Ты поймешь, когда попадешь сюда.
На этих словах мы оба замолкаем. Пришло время для нашей попытки выписать меня из сказки.
— Я намеренно принесла тебя сюда, — продолжает она. — Так как думаю, что здесь надежнее.
— Почему же?
— Ну… во-первых, мы не знаем, насколько громко это будет… И, во-вторых, если моя мама еще раз услышит, как я разговариваю с книгой, она
точно засунет меня в сумасшедший дом, — она медлит. — И, в-третьих, она не будет в восторге, если это сработает, и она найдет в моей комнате незнакомого мальчика.
— Хорошо придумано, — говорю я и рассматриваю экземпляр сказок, который я стащил с книжной полки Раскуллио. Хотя он и познакомился с огнем, он снова выглядит целым, и на нем нет следов повреждений.
— И что теперь? — нервно спрашивает Делайла.
— Я думаю, что должен переписать конец.
Но теперь, когда это зашло так далеко, мое сердце подскакивает к самому горлу. А если не сработает и на этот раз, и я не попаду в мир Делайлы, а другую книгу, историю которой я даже не знаю? А если я застряну между моим миром и миром Делайлы?
Или возникнет новая книга из-за того, что я перепишу и я найду себя все в той же ситуации, только еще глубже, так что ускользнуть больше не будет шансов?
И самый страшный сценарий, что если это сработает, а Делайла решит, что не хочет нагружать себя бывшим сказочным принцем, который не имеет ни малейшего представления о реальном мире? Если я не буду похож на того, каким она меня представляет?
— Чего ты ждешь? — спрашивает Делайла
И, вероятно, мой самый большой страх. Что, если я подпишу себе смертный приговор этой попыткой? Если место, в которое я попаду, будет ни моим, ни ее миром, а ничем?
Я рассматриваю лицо Делайлы, вижу, как она покусывает нижнюю губу. Я хочу попробовать ее на вкус. Я желаю ее. Никакой из рисков не так ужасен, как представление остаться здесь и знать, что я даже не попытался быть вместе с Делайлой.
— Итак, — я вытаскиваю из камзола кусок древесного угля, который я прихватил с собой со сцены с Пиро, так как перо и чернила в одежде не очень практично, и заостряю его об скалу, у которой стою. — Ну, давай начнем, — говорю я и открываю последнюю страницу в книге Раскуллио.
Даже не глядя на иллюстрацию на противоположной стороне, я перечеркиваю слово конец углем.
Внезапно я лечу кувырком через страницы, мне приходится собрать все силы, чтобы не выпустить из рук книгу и уголек.
Ветки колдовского леса больно бьют по лицу; отвратительная запятая зацепляется за мои брюки и делает дырку; я погружаюсь в темноту и снова выныриваю на свет; меня окатывает водой и ветром, и огнем, чтобы в самом конце я приземлился на живот на вечном морском берегу.
Поднявшись на локти, я выплевываю песок и вздрагиваю, так как каждая мышца в теле болит. Вокруг меня стоят все персонажи, которые ожидают нашу свадьбу с Серафимой.
Я всматриваюсь в книгу, которую держу в руках, и понимаю, что не до конца зачеркнул слово конец. Я провожу древесным углем и вычеркиваю последнюю букву в слове КОНЕЦ.
— Оливер! — ревет Фрамп. — Что ты там делаешь?
Но в, то время как он говорит, края его лохматых ушей и кончик его хвоста становятся прозрачными и он исчезает.
Я поворачиваю резко голову вправо и вижу, как Серафима разочарованно протягивает ко мне руку, в то время как она тоже растворяется. Все мои друзья из истории растворяются, оставляют белые пятна в полной тишине, до тех пор, пока не остаюсь только я, растянувшийся на пляже, окруженный пустыми контурами фигур.
— Бог Всемогущий! — шепчу я, когда все цвета морского берега блекнут, пока меня не окружает лишь абсолютная белизна.
Я все еще держу книгу и кусок древесного угля. Дрожащими руками я разглаживаю страницу и пишу.
И тогда он жил долго и счастливо до конца их дней с Делайлой Ив МакФи.
Как только последняя буква имени Делайла закончена, белое помещение на моих глазах вспыхивает, и в центре возникает дыра как от огня, когда сгорает бумага.
Белизна крошится, и вокруг возникает жалкая старая крепость, в которую Делайла пригласила меня, во всех цветах и полностью совпадающая с оригиналом.
Чем дальше распространяется огонь, тем больше я узнаю, пока, наконец, не смотрю в объятое ужасом лицо Делайлы.
— Оливер? — говорит она.
Все же ее голос ослабевает, как раньше голос Фрампа, до тех пор, пока мне не кажется, будто она говорит с другого конца туннеля. Дыра в белизне становится меньше, до тех пор, пока жестянки с цветными карандашами и стопка с газетами не исчезают в углу моего поля зрения.
Разочарованно я неподвижно смотрю на книгу на коленях и в ужасе понимаю, что последняя буква «и» в имени МакФи, полностью расправляется и затем, дрожа, исчезает.
Тоже самое происходит с «ф» и «к» и т. д., пока мой предусмотренный конец полностью не исчезает.
Затем я чувствую сильный удар в грудь, который лишает меня дыхания и заставляет увидеть звездочки. Когда я снова прихожу в себя, то нахожусь в руках Серафимы, и вокруг нас стоят персонажи этой истории и с криками и хлопками празднуют нашу свадьбу.
Другими словами, я снова там, где никогда не хотел быть.
Прежде чем Делайла и я можем обсудить, что пошло не так, ее зовет ее мать.
Я слышу Делайла говорит, что она вернется назад как только сможет, я ничего не отвечаю на это. Вместо этого я принимаю поздравление пиратов и раздаю находящимся в слезах морские нимфы, чтобы утешить их, в то время как я молюсь все время, чтобы Делайла была бы так любезна и закрыла книгу
и спасла бы меня от этого постоянного кошмара.
Едва она делает это, Фрамп шумит: — Разошлись!
Я хватаю его за ошейник.
— Где ты был? И почему ты пришел назад?
— Был? — Фрамп качает головой. — Приятель, мне кажется, у тебя солнечный удар. Никто никуда не уходил. Мы как всегда праздновали твою свадьбу, — говорит он и кривит морду.
— Но я видел, как ты исчез… и… и все стало белым…
Так, наверное, чувствует себя Делайла, когда никто не понимает слово, которое она произносит. Почему никто не помнит о том, как исчез пляж? И куда они все исчезли?
Тогда мне становится ясно, что их воспоминания стерлись. Как всегда книга восстанавливается. Это похоже на то, как будто последняя сцена, как я пытался переписать ее, никогда не происходила.
И это, вероятно, лучший вариант, иначе они, конечно, с удовольствием линчевали бы меня.
Фрамп косо смотрит на меня. — Вероятно, тебе стоит зайти в гости к Орвиллю, и он поможет тебе с этим.
Прежде чем я успеваю ответить, меня сзади ударяет дерево. По крайней мере, мне так кажется, пока я не поворачиваюсь и не вижу, что Снорт, самый маленький тролль, постучал меня по плечу.
Он оттащил меня в сторону, чтобы он мог поговорить с Фрампом. — Шеф, — говорит тролль, — в последней сцене у меня возникли кое-какие трудности, чтобы достоверно сыграть своего персонажа. Я все еще зол на принца? Или я просто хочу убить его?
— У истории счастливый конец, Снорт.
Тролль хмурит лоб. — Тогда я хочу убить его?
Фрамп вздыхает. — Что происходит в твоей голове, мне все равно, до тех пор, пока ты выглядишь счастливым!
Справа от меня Сокс и Пиро углубленны в беседу. — А ты знаешь, что иллюстрация прибавляет до пяти килограммов, — высказывает свое мнение Сокс.
— Что правда, то правда, — отвечает Пиро.
— Поэтому прописал себе сенную диету без углеводов, — доверяет ему Сокс. — Она творит чудеса с моей талией.
Опустив голову, чтобы изолироваться от приглашения поиграть в шахматы или поплавать с морскими нимфами с самого начала, и ускользаю от вечного морского берега.
Что же там произошло?
Все, кажется, функционировало. Почему все сорвалось в конце?
Совершенно не заметив, я оказываюсь на полпути к волшебнику. Вероятно, Фрамп был прав и мне нужен был только один из напитков Орвилля, чтобы снова получить свежую голову.
Его перекошенная старая хижина немного напоминает крепость Делайлы, как мне теперь бросается в глаза. На поперечных балках висят пучки высушенных трав и веер из ржавых ложек. Я стучу, и одновременно с этим слышу изнутри взрыв и шум.
— Орвилль? — реву я.
— Все в порядке! — заверяет меня волшебник.
— Просто маленькая ошибка в зажигании!
Через мгновение он открывает дверь. Его кожа покрыта сажей, и она создает резкий контраст с белоснежной бородой и дикому белому густому кустарнику волос. — А, мой дорогой мальчик. Тебя надеюсь, послала не
королева. До конца месяца эликсир вечной молодости будет определенно готов, честное слово…
— Я пришел не по поручению королевы, — отвечаю я. — Мне нужна твоя помощь, Орвилль.
— Чем я могу тебе помочь? — спрашивает волшебник и отходит в сторону, чтобы пропустить меня.
Я не знаю, как ему удается в таком тусклом свете смешивать свои напитки. Из-за большого количества книг, древних фолиантов, воздух настолько затхлый, что у меня начинается сильный приступ кашля.
У стола в середине комнаты отсутствует нога, которую Орвилль заменил стопкой колдовских книг. На столешнице стоят несколько больших котлов чугуна, в каждом торчит ложка, которые самостоятельно перемешивают содержимое. — Орвилль, — говорю я, — мне кажется, там закивает.
Когда волшебник поворачивается, жесткая, ярко-зеленая жидкость бьет ключом через края котла.
Он пыхтит, хватает банку с глазными яблоками и бросает три из них в варево. Затем жидкость шипит.
— Что это за черт? — спрашиваю я.
— Ревность, — объясняет Орвилль и жестом указывает жестом на содержимое котла. — Отвратительно воняющая вещь, — он вытирает руки об фартук и оставляет два светящихся отпечатка рук.
— Итак, Принц Оливер, чем я могу тебе служить? — ухмыляясь, он указывает на полку у потолка со стеклянными сосудами, тщательно подписанные каллиграфическим почерком: СИЛА. ТЕРПЕНИЕ.
КРАСОТА. ХИХИКАНЬЕ.
Я потираю затылок, чтобы пригладить волосы. — Недавно я испытал небольшое прерывание, и Фрамп посчитал, что ты можешь, вероятно, дать мне что-то… я не знаю… чтобы я мог лучше сконцентрироваться.
— Да, конечно, — говорит Орвилль. Он начинает, двигать тигель туда-сюда, показывает мне контейнер со змеиными зубами и другой с зубами дракона, пока он что-то ищет. — Это должно быть где-то здесь, это я знаю, — бормочет он и забирается по старой шаткой лестнице, чтобы добраться до верхней полки, где он достает длинный, тонкий рулон кинопленки и темно синий миксер с волшебной пылью, так что вокруг нас образуется блестящий дождь и вызывает приступ чиханья.
— Если ты не сможешь найти его, — шумлю я, — мне хватит и нескольких пиявок…
— Ага! — кричит Орвилль. Громыхая, он спускается вниз по лестнице, с сумкой ракушек в руке. После того, как он развязал ленточку, он вытаскивает горсть сверкающих ракушек в ладонь. Из них он выбирает одну, вскрывает ее ножом и вытаскивает две совершенные
жемчужины на свет. — Возьми их и возвращайся завтра утром, — приказывает он мне бодро.
Как раз, когда я убираю жемчужины в сумку, в другом конце комнаты слышен пламенный взрыв. Волна отбрасывает меня на землю и поднимает Орвилля в воздух. Он приземляется с завязанными узлом конечностями на выкованной железной люстре, которая висит на потолке.
— Великолепно, — торжествует он. — Оно готово!
— Что готово? — спрашиваю я и встаю на ноги.
— Ах, просто маленький эксперимент, — Орвилль подходит к черному постаменту, который напоминает купальню для птиц, в котором полыхают лиловые клубы. Восхищенно он потирает руки, затем достает куриное яйцо из кармана фартука.
— Молись за меня, — просит он, когда я отхожу в сторону.
Он бросает яйцо в цветной туман, но я
не слышу, чтобы оно разбилось. Вместо этого поднимается дым в высокую колонну и формирует экран лавандового цвет. Через мгновение на нем видно курицу.
— Это… я не понимаю, — говорю я.
— То, что ты здесь видишь, — объясняет Орвилль, — это будущее.
«Или прошлое,» — думаю я. Это извечный вопрос: Что появилось раньше, курица или яйцо?
Орвилль прерывает мои мысли. — Действительно гениально, как ты считаешь?
— Но это… ты же не можешь…
— Попробуем с чем— нибудь другим, — волшебник осматривается в хижине и хватает гусеницу на косой оконной раме. Он бросает ее в туман, и вскоре после этого из фиолетового дыма по спиральке из глубин постамента поднимается бабочка.
— Орвилль! — кричу я. — Это невероятно!
— Не плохо для старикашки вроде меня, или? — он ударил меня локтем в бок, затем начинает рвать волосы на голове. — Но это никогда не срабатывает…
Он бросает волос в туман, и мгновение позже мы увидели его перед нами, ясно и четко, только с большим количеством морщинок на лице. Будущий Орвилль склонился над котлом, который внезапно взрывается и поднимается пурпурный дым.
— Конечно, — говорит Орвилль. — Это, однако, проходит довольно хорошо.
Я хотел бы тоже попробовать. Я хотел бы увидеть свое будущее.
Волшебник хмурит лоб. — Но зачем, Оливер? Ты же знаешь, что произойдет с тобой. Ты живешь в счастье и радости до…
— Да, да, ясно. Но все же. Никогда не знаешь. Я имею в виду, буду я жить в королевстве или уйду? Будут ли у меня дети? Начнется ли война? Я хотел бы несколько подробностей…
— Я не думаю, что это хорошая идея…
Прежде чем Орвиль может удержать меня, я вырываю волос и бросаю его на постамент.
Долгое время совершенно ничего не видно кроме вихря лавандового цвета.
Наконец туманный гейзер стреляет к потолку и опадает подобно куполом вниз. Внутри этого купола тумана я могу увидеть себя.
Первое, что бросается мне в глаза, что я не одет в свой камзол.
И у меня нет ни меча, ни кинжала.
И я нахожусь не за кулисами сказки.
Вместо этого я одет, как люди, которых я видел на фотографиях в комнате Делайлы. Я сижу в комнате, которая напоминает спальню Делайлы… однако она другая.
Например, в ней есть открытый камин, а в комнате Делайлы нет. За мной находится полка, битком набитая книгами. Я не могу прочитать некоторые надписи на корешках книги, так как не знаю языков.
Все равно сцена кажется мне довольно заманчивой для будущего вне этой истории.
По меньшей мере, пока в комнате не входит девочка и не обвивает руки вокруг меня. Я не могу рассмотреть ее лицо со своего места.
Вдруг Орвилль кидается вперед и развеивает рукой лавандовый дым, так что картинка исчезает. — Ваше величество, аппарат, очевидно, еще находится в тестовой фазе, — говорит он нервно.
— Есть еще некоторые уязвимые места, которые нужно устранить…
Я хватаю волшебника за воротник. — Верни ее назад!
— Я не могу, Ваше…
— На место!
Орвилль дрожит. — Ты определенно не хотел этого видеть, — шепчет он. — Та, с кем ты был вместе… была не принцесса Серафима.
Я выщипываю еще одни волос и бросаю его на постамент. Снова поднимается дымчатый купол и появляется та же сцена как раньше. — Если ты испортишь это еще раз, — шепчу я Орвиллю. — Я натяну тебе глаз на шею.
Девушка в пурпурном тумане обвивает руки вокруг меня. Она медленно поворачивается, так что я могу видеть ее лицо.
Орвилль был прав.
Я действительно не хотел бы этого видеть.
Не потому что это не Серафима, а потому что это не Делайла.
Я всегда думал, что моим самым заветным желанием было выбраться из этой проклятой книги.
Теперь я знаю, что должен следить за своими желаниями. Выбраться отсюда могло оказаться не самой заветной мечтой, а моим самым ужасным кошмарным сном.
Я пытался выбраться из книги, и это не сработало. Я увидел мое будущее, и Делайлы там не было.
Навсегда быть пойманным в сказке, с этим я мог бы жить, но жизнь без нее немыслима.
Мне нужна помощь. И как можно быстрее. И поэтому я бегу вопреки неприятной уверенности, что возможно это ранит других, к пещере Раскуллио.
Я добираюсь туда запыхавшийся и вспотевший.
Дверь открывается, и небесный аромат ванили встречает меня. Я на ощупь иду внутрь и нахожу его на кухне, где он выпекает печенья. Он как раз поливает их розовой сахарной глазунью, и я откашливаюсь, чтобы привлечь его внимание.
— А, Ваше Величество! Ты как раз вовремя, чтобы попробовать первую партию. Они еще теплые!
— Раскуллио, — говорю я. — Сейчас нет времени для кексов. Мне нужна твоя помощь.
Тогда он замечает, что это серьезно, он откладывает свою лопатку. — Следующую партию доставать от двенадцати до четырнадцати минут из печи, так что у меня пока есть время, — объясняет он торжественно.
Я хватаю его за руку и тяну к мольберту, на котором не так давно я пытался неудачно выбраться из книги, и так жалобно потерпел неудачу. — Ты должен нарисовать для меня кое-что.
— Снова? — спрашивает Раскуллио. — Это насчет твоего срочного дела? У тебя художественная интуиция?
— Просто сделай это, — говорю я разочарованно. — Мне нужен портрет девушки. Я расскажу тебе, как она выглядит, и ты перенесешь ее портрет на свой волшебный холст.
Его глаза начинают светиться. — Ты имеешь в виду объявление о розыске!
Хмм. Можно было бы сформулировать и так. — Точно, — говорю я.
— Я уже подготовил несколько, знаешь.
Мой шедевр — это шедевр червового валета, после того, как он украл тортики у королевы. Он все еще в тюрьме дворца.
— Великолепно, — я сажусь на книжную стопку, и поднимается облако пыли, — у нее темные волосы, которые падают на ее плечи. Они очень гладкие, только кончики слегка поднимаются вверх.
— Я должен сначала сделать эскиз, — Раскуллио берет блокнот и начинает рисовать.
— Какого она роста?
Я не знаю. У меня нет рамок для этого.
— Среднего роста, — предполагаю я.
— А ее глаза?
— Они карие.
— Точнее шоколадно-карие или черно— карие как темные уголки души?
— Я пожимаю плечами. — Теплый коричневый, как мед. А ее рот…
— Примерно так?
Раскуллио показывает мне небольшую дугу, которая должна представлять собой губы, но они вообще не похожи на губы Делайла. Ее уголки рта постоянно приподняты вверх, как будто она постоянно улыбается, и как следствие, кажется, как будто она всегда хочет рассказать мне что-то замечательное, даже если говорит просто: «Привет.»
Таким образом, мы продолжаем, пока не наступает момент, когда надо доставать кексы, я делаю предложения, исправляю и корректирую портрет, который рисует Раскуллио.
— Давай быстрее, — говорю я.
Я не знаю, сколько у нас времени, до того как Делайла откроет книгу снова, так что вся работа будет бессмысленной.
— Гениям нужно время, — возражает Раскуллио. Но наконец, он поворачивает блокнот, чтобы я мог видеть. И в самом деле, на меня смотрит Делайла.
— Да, — говорю я кивая.
Раскуллио доволен собой. — И к чему спешка? Что она сделала?
— Сделала? — спрашиваю я.
— Какое преступление она совершила?
Тогда я вспоминаю, к какой хитрости я прибег, чтобы он нарисовал Делайлу. — Она — воровка, — объясняю я.
В глубине это не ложь. Так как она без всяких сомнений украла мое сердце.
Мы так близко друг к другу, непосредственно передо мной, в уединении моего старого убежища, я вижу, как появляется лицо Оливера. Но прежде чем стать чем-то большим, чем призрачная галлюцинация, он снова исчезает.
Пока я пытаюсь понять, что произошло и как, я слышу, как моя мама кричит мое имя.
— Именно сейчас? — ворчу я. — Как так может быть?
— Делайла? — ее голос приближается. Она стоит у подножия дерева. — Что ты делаешь там наверху?
Я быстро захлопываю книгу и прячу ее между старыми газетами. Голова моей мамы появляется на верхней перекладине стремянки.
— Я убираюсь, объявляю я. — Открываю новую главу. Больше никаких сказок, никаких убежищ на ветках деревьев, — она с сомнением смотрит на меня. — Доктор Духарме считает, что это важно, чтобы я делала вещи, которые соответствуют моему возрасту.
Слова производят нужный результат.
— Ну, тогда, — удивленно говорит моя мать. — Прекрасно!
Она качает головой, как будто она не могла поверить, и это не какое ни чудо. — К тебе пришли. Джулс ждет тебя в комнате.
— Джулс?
Последнее, что я хотела, это зависать с Джулс, когда я обязательно должна поговорит с Оливером.
Мне немного становится ясно: Не может переписать конец. У меня есть новый план, в который мне нужно его посвятить.
Прижимая книгу украдкой под мышкой, я иду назад в дом. Когда
я открываю дверь в мою комнату, Джулс лежит на кровати и слушает музыку на iPod. Я быстро прячу книгу между другими на полке, чтобы Джулс не спрашивала меня, почему я до сих пор читаю детские книги. Затем я сажусь и вытаскиваю наушник из ее уха. — Я не ждала тебя, — говорю я.
— С каких пор с лучшей подругой нужно договариваться о встрече? — спрашивает Джулс. — И с каких пор ты слушаешь Джастина Бибера? — качает она головой. — Возможно, тебе и правда стоит обратиться к психологу. У меня нет проблем с том, что ты сломала нос Элли, но если ты и дальше будешь загружать такие песни, мне придется когда-нибудь тебя убить, — она перекатывается на живот и смотрит на меня. — Итак, как все прошло?
— Как прошло что?
— Посещение душегрыза.
Мне кажется, что с этого момента прошли года, а не три часа.
— Полный провал.
— Хорошо, тогда мне нужна твоя помощь, и для этого тебе придется воспользоваться всеми пятью органами чувств. Я в полном тупике, — она садится и закидывает ногу на ногу. — Ты помнишь мою тетю Агнес?
— Та, что пахнет свеклой?
Джулс вздрагивает. — О Боже, почему ты всегда вспоминаешь об этом? Мои родители хотят отправить меня к ней на летние каникулы, чтобы я
«прочувствовала вкус сельской жизни». Ты можешь представить себе, что я дою корову где— нибудь в районе Айовы, в самой жопе мира?
— У нее есть там коровы?
— Нет, но вполне могли бы быть. Однако, речь не об этом. А о том, что я меня доставят как посылку в самый скучный город мира, — она медлит. — Господи, они все еще пользуются интернетом через модем.
Я действительно хотела бы разделить несчастье Джулс, но я могу думать только об Оливере и о том, что нам делать дальше.
— Возможно, все не так плохо, — говорю я. — Лето пролетит мгновенно.
Она пристально смотрит на меня. — Вау. Сочувствие? Ошибочка.
— Я не это имела в виду. Конечно, мне жаль, но это, же не конец света Джулс.
— Ты можешь объяснить мне кое-что? Где Делайла?
Так как подруга, которую я знала, посочувствовала бы мне.
— Ты сейчас немного драматизируешь, — говорю я и даже заставляю себя улыбнуться.
— Ах, так? Я пришла сюда, чтобы пореветь. Ты должна была бы мне сказать, что меня ждут ужаснейшее лето, и ты полностью понимаешь мою печаль. Ты должна была бы разыграть для меня партию. Я не смогу избежать лета в Айове, и это будет настоящим адом, но было бы приятно знать, что здесь есть кто— то, кому жаль, что мне придется поехать туда.
Я чувствую, как мне становится жарко. Я была так одержима Оливером, что у меня не было никакого времени на Джулс. И факт, что она
не может его слышать, делает пропасть еще больше между нами.
Это измениться, когда Оливер появится здесь. Тогда я смогу представить его Джулс и она сможет познакомиться с ним, и порадоваться за меня, так как я наконец буду иметь друга. Эти маленькие недосказанности между нами — незначительные преграды, которые мы когда-нибудь уберем с дороги.
— У меня сейчас просто слишком много дел.
Джулс встает. — Я тоже раньше была среди
твоих дел. Я была важна для тебя.
— Джулс, не говори так. Ты все еще моя лучшая подруга…
— Знаешь что? Это решаешь не ты.
Для дружбы нужны двое, и в последнее время я посвятила этому очень много.
— Джулс, — успокаиваю я ее. — Перестань уже.
Я протягиваю руку к ней, но она отступает.
Она смотрит мне в лицо. — Запомни одно, я стояла рядом с тобой, когда весь мир тебя ненавидел. Я думала, это чего-то стоило.
Затем она выходит из комнаты и захлопывает дверь за собой. Я смиренно вздыхаю.
Я приведу это снова в порядок, я клянусь в этом, но сначала мне нужно довести до конца то, что Оливер и я начали.
Моя мама просовывает голову в дверь. — С Джулс все в порядке?
— Да…
— Странно, она, однако, не выглядела так, когда выбежала отсюда.
Слезы жгут глаза. — Я не хочу говорить об этом, — отвечаю я. Я в один день потеряла двоих друзей.
Моя мама садится рядом со мной на кровать. — Ты же знаешь, что это такое, это происходит снова. И если ты хочешь поговорить об этом, я всегда готова для этого.
Это приятно почувствовать, как она обнимает меня рукой, и некоторое время кажется, все было бы так просто. Мыли о том, что все урегулируется как-то самостоятельно. Она одаривает меня поцелуем в макушку. — У меня есть идея, — говорит она. — Давай посмотрим какой-нибудь фильм вместе?
Я поднимаю на нее взгляд. — Как в старые времена?
— Я сделаю попкорн, — говорит мама. — А ты принесешь Ариэль, русалочку.
Если подумать, почему у моей мамы жизненно важная проблема состоит в том, что я читаю сказку, но она с легкостью соглашается посмотреть со мной рисованный мультфильм Диснея и с радостью предвкушает предстоящий вечер, когда я придаюсь иллюзии, что мечты могут сбываться. — Хорошо, — говорю я тихо, и она обнимает меня крепче.
Когда она уходит, я подхожу к книжной полке, чтобы достать книгу. Я хочу лишь ненадолго открыть сорок третью страницу, чтобы рассказать Оливеру о своей замечательной идее.
Но затем я думаю о маме там внизу, которая так старается, чтобы сделать меня счастливой. Для начала Оливер должен подождать.
Диснеевский фильм лежит в картонной коробке в моем шкафу на верхней полке. Так как я не могу дотянуться, я подтаскиваю корзину для белья, переворачиваю ее и использую ее как табуретку. Я вытягиваю руку и хватай край коробки. Но вдруг все вокруг меня светлеет и становится серебристым, как будто ночью пошел снег, и внезапно я падаю, лечу кувырком через голову в большое, далекое, пустое ничто.
Я начинаю кричать. Я падаю настолько быстро, что ветер шумит в моих ушах, и глаза слезятся. Это, как будто меня кто-то выкинул из реактивного самолета. Я замечаю нечеткие черные контуры, которые пролетаю. Затем я внезапно останавливаюсь. Моя футболка зацепилась за крючок, на котором я теперь вишу, материал натягивается на моих плечах.
Только это не крючок. Когда я оборачиваюсь, понимаю, что вишу на гигантской «з».
До тех пор пока закорючка у «З» не разгибается под моим весом, и я снова нахожусь в падении.
Пока я кувыркаюсь, местность вокруг меня заполняется цветом, сначала слабым, затем более интенсивным и ярким, пока я думаю, что в любой момент могу упасть на землю.
Я защищаю лицо руками и пытаюсь сгруппироваться, чтобы было не так больно при приземлении.
— Рооооммм! — от удара перехватывает дыхание, я неудачно приземляюсь на что-то твердое. Стопка книг падает и поднимает облако пыли.
Осторожно я поднимаюсь и ощупываю себя, чтобы убедиться, что ничего не сломано. Уголком глаза я замечаю движение и оборачиваюсь, согнув руки в позе каратэ, чтобы по возможности запугать агрессора.
Агрессор делает точно такое же движение.
Когда я делаю шаг вперед, я понимаю, что смотрю в зеркало. Я крайней мере, я думаю, что это зеркало, хотя действительно узнаю себя.
Моя мама однажды отвезла меня в Монреаль. Мы гуляли по местам, которое наполняли по вечерам уличные художники и лавочки. Художники сидели над экранами и рисовали трепыхающихся детей.
Ради удовольствия мама решила нарисовать мой портрет. Хотя, несомненно, присутствовало сходство, но, по правде сказать, я считала, что картина немного зловещая. Она была простым, двухмерным изображением, ничего не имеющим общего со мной.
Изображение, которое смотрело на меня из зеркало, было таким же.
Медленно я вытягиваю пальцы к странной девушке, которой могла быть и я, когда слева от меня раздается громкий визг. Покрытый шрамами, с козлиной бородкой мужчина, которого я узнала бы всюду, сбивает меня с ног и прижимает крепко к полу.
— Ты — воровка! — кричит Раскуллио. — Ты также ужасна, как сказал принц. Прежде чем наступит ночь, ты станешь кормом для дракона.
Я просто выдумала все это. Это единственное объяснение, которое у меня есть для того, что меня тащат выдуманные персонажи через волшебный лес.
Но если я только выдумываю это, как выходит так, что канат, которым меня связал Раскуллио, натирает запястья?
Как так получается, что я чувствую запах горящего дерева из хижины Орвилля, как феи, которые такие же большие как комары на анаболиках, дергают меня за волосы и одежду?
Я знаю, что, собственно, должна испытывать панический страх, но я слишком занята тем, чтобы осмотреть все в мире, о котором я так долго думала.
Надо мной, где должно находиться небо, вдали висят части букв. Я могу различить только цвета и контуры, как будто бы я смотрела на солнце со дна пруда.
— Ох, ты Боже мой, — пыхчу я, — это же королевский замок?
— Нет, это буханка хлеба, — ворчит Раскуллио.
— Оливер рассказал мне, что ты воруешь, но он не предупредил, что ты еще и слабоумная…
Если это замок, значит, я сейчас встречу Оливера.
Увижу его впервые, по-настоящему.
Я резко останавливаюсь, так что Раскуллио тоже вынужден остановиться. Скованными руками я пытаюсь разгладить волосы и поправить футболку, чтобы было не заметно
возникшую трещину из-за «З». — Я выгляжу приемлемо? — спрашиваю я своего похитителя.
— Я думаю, если вам нравится этот изнуренный, оборванный вид, — он дергает меня дальше, и как по мановению волшебства решетка поднимается, и четыре герольда объявляют триумфально о моем прибытии. Раскуллио снимает мои оковы и толкает меня вперед, так что я приземляюсь на четвереньки между громкими аристократами и придворными дамами.
— Что у нас тут, Раскуллио?
Когда я смотрю вверх, понимаю, что королева Морин направила свой взгляд на меня. Сверкающие алмазы, сапфиры и рубины на ее короне слепят меня. Ее вечернее платье с золотыми галунами и края ее
королевской пурпурной накидки украшены мягким горностаем. Все эти маленькие детали, которые я вижу здесь в непосредственной близости, несравнимы с иллюстрациями книги. Все выглядит таким настоящим…
потому что все настоящее.
Я чувствую себя как во сне. Вам никогда не снилось ничего подобного, что стопроцентно казалось настоящим, будто вы действительно переживаете это? Так интенсивно, что вы могли бы запечатлеть все в памяти? Так натурально, как будто сон реален?
Королева Морин хватает воздух. — Принесите бедной девочке одеяло. Она же практически в нижнем белье!
Дворянин набрасывает на меня попону, и я закутываюсь в нее, хотя я и полностью одета в шорты и футболку.
Молниеносно я пытаюсь придумать, какое извинения могу принести, за мое присутствие. Книга однозначно закрыта, так как ничего из этого в сказке не происходило. Итак, это значит, что все, что рассказывал Оливер правда: между строк есть совершенно другой мир.
— Ваше Величество, я привел к вам подлую, гнусную воровку! — говорит Раскуллио и королева улыбается. — Я прочитала книгу синонимов, которую ты подарил мне на рождество.
Я встаю и упираю руки в бока. — Для информации, я никакая не воровка.
И я не преступница, не подлая и не гнусная. Наоборот, некоторые люди называют меня умной, остроумной и добросердечной, — поднимаю я подбородок.
— Владение языком, твердая пятерка.
— Умная— Остроумная— Добросердечная, — повторяет королева Морин. Это довольно длинно, дорогая.
У тебя есть прозвище?
— Нет. Мое имя Делайла.
— Почему ты не сказала об это? — спрашивает королева.
— Потому что этот там, — я показываю пальцем на Рускуллио, — представил меня как воровку.
— То, что эта девушка связана с криминалом, я знаю из первых рук, от его Королевского Высочества, Принца Оливера, — сопит Раскуллио.
Королева Морин оценивает меня. — Она не похожа на преступницу. Скорее как гуляка.
— Я ни то, ни другое, — говорю я. — Спросите же Оливера. Он все объяснит.
— Ты знаешь принца Оливера? — спрашивает королева Морин. Недоверчиво она осматривает меня с головы до ног.
— Ваше Величество? — слышу я родной голос.
— Вы звали меня?
И тогда внезапно, всего в метре от меня, стоит Оливер. Сердце бешено бьется о мои ребра. Он больше, чем я его представляла, а его глаза, они вообще не синие как море. Скорее синие как вечернее небо. Но его голос такой же, каким я
его знаю. И когда он улыбается, один уз уголков рта поднимается выше, чем другой, так я замечаю, что он настоящий.
— Оливер! — кричу я, и подбегаю к нему, расставив руки.
Бултых.
Я лежу, распластавшись на полу, и три охранника сидят на мне.
— Отпустите ее, — говорит Оливер, убирает охрану и переворачивает меня. — Все в порядке? — спрашивает он и протягивает мне руку, чтобы помочь.
Я не издаю ни слова. И не потому, что у меня перехватило дух из-за трех охранников, а потому что мы соприкасаемся впервые, держимся за руки.
Я думаю, Оливер думает так же в этот момент, так как мы пристально и зачарованно смотрим друг на друга.
Строчка из книги возникает в голове.
«Именно для этого была музыка, понял он теперь. Так как были чувства, которые нельзя было выразить словами.
— Я боюсь, речь идет о недопонимании, — говорит Оливер и встает. — Делайла — это старая подруга.
— А зачем я рисовал плакат для розыска?
— Я думал, она исчезла бы! — объясняет Оливер, и затем он широко улыбается. И посмотри, как хорошо это сработало, Раскуллио, так как она здесь! Ты заработал вознаграждение. Королева Морин, не получили ли вы в прошлом месяце редкую японскую гусеницу как государственный подарок?
— О, конечно, — она хлопает в ладоши и один из лакеев убегает, чтобы принести ее. — Странно, — говорит она и тщательно осматривает меня. — Собственно, я думала, что знаю всех персонажей книг, но тебя, я полагаю, еще никогда не встречал.
Как такое может быть?
— Это Делайла, — представляет Оливер меня быстро и обходит тем самым ее вопрос. — Делайла, это королева Морин.
Я протягиваю руку, но Оливер пихает меня в бок. — Реверанс, — покашливает он.
Верно. Как могу я сгибаю колени, что, однако, довольно сложно с попоной.
— Откуда ты, Делайла?
— О, я живу в Нью Хэмпше…
— Страница двадцать два, — прерывает меня Оливер. — Делайла работает в мясной лавке.
— Мясная лавка? — шепчу я ему. — Правда? Ничего лучше не придумал?
— Как… интересно, — продолжает королева Морин.
— Тебе стоит однажды посмотреть на наш скот.
— Это было бы… прекрасно, — отвечаю я.
— Ну, нам нужно идти, — бросает Оливер. — Делайла хотела мне показать, как отделить жаркое.
Королева Морин едва заметно вздрагивает. — Я даже не представляла, что ты интересуешься ремесленными
занятиями, мой дорогой, — говорит она. — Тогда приятного вечера.
Оливер берет меня за руку (снова!) и ведет меня в парк. Мы проходим мимо грядок с аккуратно посаженными синими люпинами, небольшой площадки с каменными скамейками и королевского газона для крокета.
Наконец мы добираемся до входа в лабиринт. Оливер ведет меня в центр, где ветки деревьев образуют над нашими головами балдахин.
— Это ты, — говорит он. — Это ты действительно! — он тянет меня к себе и крепко прижимает к себе.
Я думала, что знаю Оливера, потому что читала книгу так часто, но, чего я не знала, что у него на шее есть такая выемка, в которую мой подбородок входит идеально.
Что он пахнет свежим сеном. Что я совершенно ни о чем не могу думать, если мы прикасаемся друг к другу.
— Я не знаю, что происходит, — говорю я. — Я хотела кое-что достать со шкафа, и в другое мгновение я лечу кувырком на страницу, — я сжимаю руку. — Я сейчас сплю?
— Нет, — отвечает Оливер. — Ты действительно здесь.
Это не вероятно. Я не могу поверить, что это сработало, — он улыбается. — Твои веснушки выглядят гораздо меньше, если твое лицо не заполняет небо.
Я закрываю нос рукой, затем еще раз прокручиваю его слова в голове. — Ты не можешь поверить, что это сработало, — повторяю я медленно. — Что ты имеешь в виду?
Оливер прислоняет свой лоб к моему. Его дыхание пахнет клиновым сиропом. — Когда я пытался выписать себя из книги, это не сработало. Так как я понял, что не смогу в скором времени покинуть книгу, я попросил Раскуллио, в рисовать тебя сюда.
Я отталкиваю его. — Что ты сделал?
— Я подумал, что так, по крайней мере, мы будем вместе.
Я знал, что с тобой ничего не произойдет. Он нарисовал бабочку, которая слетела живой прямо с холста.
— Разве мы не хотели тебя вытащить из книги? Теперь мы оба застряли здесь внутри.
И это, несмотря на то, что ты даже не спросил меня, а просто вырвал меня из моей жизни!
Оливер удивленно качает головой. — Но разве ты не сказала, что хотела бы быть со мной.
— Не таким образом, — говорю я, когда осознаю чудовищность ситуации. — А если я больше никогда не смогу выбраться отсюда?
— Как только книга откроется, она исправит сама себя, — громко думает он, но я вижу, что он не все продумал.
— И кто должен ее открыть, сейчас, когда я здесь? Книга стоит дома на моей книжной полке среди дюжины других. Кроме того, даже если ее кто-то найдет, кто сказал тебе, что я снова окажусь в своем мире, а не исчезну полностью?
— Тогда оставайся со мной, — Оливер берет меня за руку.
— Навсегда. Это было бы так ужасно?
— Я никогда не смогла бы снова увидеть маму, — говорю я, и слезу подступают к глазам. — Она будет задаваться вопросом, что со мной случилось, и никогда не узнает правду. Кроме того, я не смогла бы сказать Джулс, что мне жаль… — я не договариваю предложение, так как задумываюсь о нашем споре. — Для дружбы нужны двое, Оливер, — повторяю я слова Джулс. Теперь я поняла их. Теперь я понимаю как это разрушительно для дружбы, если один из друзей думает только о себе. — Ты хотя бы задумался над тем, что это значит для меня, быть отправленной сюда, в место, из которого ты так хочешь выбраться? Ты даже не попытался спросить у меня разрешения. Ты хотя бы попытался подумать обо мне, прежде чем побежал к Раскуллио?
Оливер смотрит на меня темным взглядом. На ее шее вздрагивают мышцы.
— Я думал только о тебе.
Я еще никогда не чувствовал себя такой одинокой, хотя Оливер стоит прямо передо мной. — Ты хотел покинуть свою жизнь, — говорю я. — Но я не хотела покидать свою.
Слезы катятся по моему лицу, когда я вслепую бегу по лабиринту. Я не знаю, куда я иду, но мне стало это безразлично. Для меня все безразлично, если я не могу попасть домой.
Я заставляю себя не оглядываться, чтобы посмотреть, следует ли Оливер за мной. Я боюсь, что он сделает это.
Но еще больше я боюсь, что нет.
Мой уход из замка еще более несанкционирован, чем мое прибытие. Несколько придворных дам кивают мне, когда я подхожу к фасадной площади, и сторож предложил мне сыграть в шахматы, пожелал мне
хорошего дня. Я нахожусь в королевстве, которое не мое, в мире, к которому я не
принадлежу.
Как только я оставляю стены замка, я перехожу на бег. Я бегу через кулисы, которые я знаю, не останавливаюсь, чтобы рассмотреть их точнее. Все, о чем я могу думать, это моя мама, которая ждет меня в гостиной с миской попкорна. Как долго это продлится, пока она не заметит, что я отсутствую?
Пойдет ли она в полицию? И как будет объяснять там мое исчезновение? Кроме меня у моей мамы больше никого нет. С тех пор как мой отец ушел, остались только мы.
Единственный человек, которому я здесь доверяю, обманул меня. И если я не могу доверять Оливеру, у меня нет никакой причины оставаться здесь. Наверное, было глупо создать идеального Оливера в моей фантазии. Это была только игра моей фантазии.
Последствия правды о любви всегда умалчивают: Это очень больно, если твое сердце разбивается.
В центре изрезанной ущельями скалистой глыбы, которая возвышается как зуб акулы, я сажусь на морском берегу. Вдали качается корабль капитана Краббе на горизонте. Башня угрожающе возвышается наверху скалы.
Я подтягиваю колени к груди. Теперь волнующее приключение, попытка вытащить Оливера из книги, реализовало себя, так как я сама застреваю здесь, как в абсолютном кошмарном сне.
Я срываю одуванчик рядом со мной, затем закрываю глаза и загадываю: просто оказаться снаружи.
Тихий голос внутри меня говорит: «Именно этого и хотел Оливер.»
Теперь я вынуждена плакать еще сильнее.
Единственный человек, который понимает, как я себя чувствую теперь, именно тот, на которого я наорала и от которого я убежала.
— Я должна вернуться и поговорить с ним, — говорю я громко. Все же, когда я собираюсь встать, кто-то хватает меня за запястье, и я кувырком лечу в море.
Объятая паникой я барахтаюсь и вращаюсь вокруг, чтобы выбраться на поверхность, но быстро опускаюсь вниз. Я кричу, и при этом вода попадает в рот. А если я сейчас утону? А если я умру здесь? В отчаянном усилии все еще спастись, я барахтаюсь еще активнее.
Акула плывет в моем направлении. Я успокаиваюсь, когда вижу, как серебристое тело рассекает воду как нож масло. Ее черные глаза фиксируются на мне, пока пытаюсь вспомнить, что я выучила из телевизионных передач об акулах. Должна ли я ударить ее в нос или уколоть его в глаз, что лучше?
Акула так близко от меня открывает рот, что вода всасывается как вакуум и волоски на моих руках приподнимаются. Прежде чем она еще раз заходит на курс, чтобы направиться на меня, что-то хватает меня за запястье и обхватывает вокруг талии и держит меня. Я хочу стряхнуть это, но я слышу голос.
— Не борись с этим, — шипит женщина. Теперь я замечаю, что мои оковы — это пряди ее длинных, густых волос. Ее лицо прямо перед моим, со впалыми глазами и устрашающее. На ее щеках колыхаются жабры. Вся ее нижняя половина — это толстый, мускулистый хвост.
Собственно, я сейчас должна смотреть на Ариэлль и Фабио, как они весело танцуют на экране. Я открываю рот для следующего бессмысленного крика, но морская нимфа хватает мое лицо и крепко целует меня в губы.
— Что за черт? — говорю я, плюясь и отталкивая ее от меня. Тогда я замечаю две вещи: акула уплыла прочь. И я могу дышать.
Как будто на меня надели шлем для астронавтов. Для проверки я делаю несколько вдохов и набираю полные легкие воздуха. — Как ты… я имею в виду…
Постепенно я начинаю видеть под водой, и я замечаю двух других нимф. Я считала этих трех существ с водорослями в голове и худыми телами, с колючие плавниками на спине, жабры, которые раскрываются при каждом вздохе, особенно жуткими, когда читала сказку в первый раз.
Маленькие девочки мечтают быть морскими нимфами, но не такими как она. Если видеть их в живую и в непосредственной близости, они еще более устрашающие, чем на рисунке.
Я должна снова и снова беззвучно кричать себе, что Оливер говорил мне, что персонажи в истории совершенно другие в жизни, если книга закрыта. Вероятно, это значит, что морские нимфы не собираются убивать меня.
— Откуда ты? — спрашивает Кери, морская нимфа, которая спасла меня от акулы.
— Это довольно длинная история, — говорю я.
— О, пожалуйста, расскажи мне, — кричит Ондина и хлопает в ладоши. — Мы уже очень давно не слышали новых историй.
— Сестры, — бурлит Марина и подплывает
ближе ко мне. — Не давите на парня. Разве не видите, что он боится?
Парень? Они считают, что я парень? Эта мысль приводит меня в панику, что мне приходится возразить, так как я хорошо знаю, что эти морские нимфы делают с мужчинами, которые падают в воду поблизости от из морского дома.
— Я — не парень, — говорю я.
Ондина кружится вокруг меня. — Но ты одета как один из них.
— Там, где я живу, так одевается вся молодежь.
— И где это именно? — хочет знать Марина.
В Нью Хемпшире, — я медлю. — Это очень дальнее королевство.
— И что привело тебя сюда? — спрашивает Кери.
Это невозможно, объяснить трем персонажам из книги, что есть мир вне. Это также причина, почему большинство людей не верят в инопланетян, и почему никто не верит, что Оливер действительно существует.
— Это была не совсем моя идея прийти сюда, — говорю я тихо. — Этот парень в какой-то мере притащил меня сюда.
Морские нимфы переглянулись. — Это же довольно типично, — говорит Ондина.
— Мужчины всегда вызывают только злобу, — соглашается с ней Мария.
Кери качает головой. — Мужчины. Нельзя жить с ними…, но и утопить их, по крайней мере, это запрещено.
Марина проплывает подо мной. — Сладкая, ты пришла по адресу. Кто этот тип, ты можешь справиться и без него.
Мой рот раскрывается. Эти морские нимфы, которые ведут себя в сказке, абсолютно помешаны на мужчинах…
в действительности закоренелые феминистки?
— Что он тебе сделал? — осведомляется Кери.
— Флиртовал с другими девчонками?
— Посчитал тебя толстой? — предполагает Марина.
— Рассказал тебе о бывшей? — выдает Ондина и другие стонут.
— Мы все знаем обо всем, об этом, сестренка, — говорит Марина.
— Нет, ничего такого, — заверяю я их.
— Он притащил меня сюда против моей воли. Не спросив меня об этом.
— Это, конечно, самое последнее, — соглашается со мной Ондина.
Марина кивает. — Хорошо, что ты скинула его со своей шеи.
Эти слова колют меня. После того, как я пыталась быть рядом с Оливером, это больно, другие вещи теперь разрушаются.
— Дело в том, — говорю я шепотом, — что я почему— то сожалею об этом.
Марина вздыхает.
— Любовь как приливная вода, — говорит она.
— Потому что она выбивает землю из под ног? — спрашиваю я.
— Нет. Так как она уносит тебя с собой, и ты в ней тонешь.
— Но иногда, — возражаю я, — она единственное, что держит тебя на плаву.
Одно теперь стало для меня ясным.
Как я была зла на Оливера за то, что он сделал со мной, вырвав меня и своей жизни, прочь от дома и от моей мамы, так я, по меньшей мере, так же разрушила его, когда сказала ему, что не хочу здесь быть.
Все— таки там снаружи у меня были Джулс и мама. У Оливера была только я.
— Я думаю, она — безнадежный случай, — говорит Кери своим сестрам.
Марина сопит. — Если ты не отделаешься от этого парня, тогда не давай ему так легко тебя заполучить.
— Я не понимаю, что вы имеете в виду…
— Заставь его немного попотеть, — говорит Ондина.
— Дай ему понять, что он может потерять.
Это напоминает мне первую беседу с Оливером, как он обращался со мной и как держались его подчиненные, только потому, что он принц.
Он вообще не понимал, что я в любой момент могла захлопнуть книгу. Но теперь я больше не сижу на рычаге… и мне он особенно и не нужен. Теперь мы равны.
— О Боже, — говорит Марина, — вы только посмотрите на ее мечтательный взгляд.
Я верила, что пойму Оливера, но этого, собственно, не произошло, по крайней мере, не когда я против своей воли попала сюда. Пойманная в этом мире, из которого он непременно хочет ускользнуть, я теперь на собственной шкуре прочувствовала, что это для него значит.
Вероятно, я тоже разочаровался бы на его месте. Вероятно, я бы тоже нарисовала его в книгу на его месте.
— Я должна найти его, — выдаю я.
— Ты уверена? — спрашивает Кери. — У других матерей тоже есть прекрасные сыновья.
— Но не такого как он, — настаиваю я и смотрю на морские нимфы. — Спасибо за ваше гостеприимство и кислород. Но теперь мне нужно наверх.
Марина усмехается. — Не в этом костюме. На тебе же только нижнее белье.
Почему мне каждый тыкает меня носом в это?
Прежде чем я успеваю возразить, Кери и Ондина берут меня под руки и тянут глубже в море, к входу в пещеру грунтовых вод. В пещере я узнаю маленькую, круглую дверь из дерева, за которой находится коллекция скелета.
Они тащат меня в расщелину, которую я знаю по иллюстрации, только картинки с тем, что меня ждет, в книге не было.
Маленькое помещение заполнено золотыми дублонами, драгоценными кубками и горами сверкающих драгоценных камней. — Это… Это целое состояние! — удивляюсь я.
Марина кивает. — Если на мысе приливов и отливов разбиваются корабли, мы подбираем то, что остается от них, — она хватает алмазную диадему.
— Никогда не знаешь, когда вещь может понадобиться.
Кери ныряет в кучу блестящих монет, после чего дублоны рассыпаются вокруг. Вскоре после этого она снова появляется, держа в руках синий бархатный материал.
— Он хорошо подчеркнет твои глаза, — говорит она и встряхивает одежду с красивой отделкой на рукавах и воротниках. Корсет расшит золотом. Это самая прекрасная одежда, которую я когда-либо видела.
Ондина расстегивает корсет, пока Кери помогает мне выбраться из одежды. Я влезаю в кучу материала. Морские нимфы помогают мне с одеванием и поправляют платье. Затем они слегка отплывают, чтобы посмотреть на меня.
— Как? — спрашиваю я. — Выглядит очень ужасно?
— Кое— чего не хватает…, — думает Марина. Она хватает деревянную коробочку и вытаскивает жемчужную нить, которую кладет на мою шею. — Ну вот. Отлично.
— Ты думаешь? — спрашиваю я робко, и вместо ответа они снова берут меня под руки, вытаскивают наружу из пещеры грунтовых вод, и поднимают на поверхность. Мгновение и я сижу на той же скале, на которой до этого рыдала.
С любопытством я рассматриваю свое отражение в воде. Я выгляжу невероятно, хотя и немного мокрая.
Морские нимфы качаются на волнах, прилипшие к голове волосы блестят на солнце.
— На этот раз, — пророчит Марина, — этот тип не сможет отвести от тебя взгляд.
Надеюсь на это. Я хотела бы домой, но Оливер должен пойти со мной. А это значит, что мы должны попросить прощение друг у друга.
— Я не могу вас отблагодарить, — говорю я и смотрю на морских нимф по очереди.
Они вздыхают, а может это шум воды, которая бьется о скалы, так как, когда я снова поднимаю взгляд, их уже нет, и если бы на мне не была одета мокрая одежда, я бы поверила, что только вообразила все это.
Я нахожусь на полпути к замку, когда земля под ногами начинает дрожать. Так как думаю о грозе, я смотрю в небо, где, как я знаю, находятся только фрагменты слов. Затем я вижу облако пыли и слышу ржание, и могу заметить Оливера, который скачет в мою сторону на полном ходу.
Когда он видит меня, он так сильно
натягивает поводья, что Сокс поднимается на дыбы и рассекает копытами воздух. Оливер спешивается и спешно подходит ко мне. Но прежде чем я успеваю извиниться, он обнимает меня. — Мне так жаль, — говорит он. — Я даже не подумал, как много ты потеряла. Только о том, сколько я выиграл бы.
Я отвечаю на его объятие. — Я знаю. Мы найдем способ отправить меня домой. И ты пойдешь со мной.
За спиной я слышу пыхтение.
— Ах, — глотает Сокс, — это так романтично!
Оливер откашливается. — Сокс? Ты, конечно, знаешь обратную дорогу?
— Само собой, разумеется, — отвечает он гордо.
— Хорошо. Почему тогда ты не уберешься отсюда?
И сейчас же.
— О! Ты имеешь в виду… Конечно, все в порядке, пятое колесо. Все понял, — смущенно поклонившись, он рысью направляется в обратную сторону, откуда пришел. Оливер и я опускаемся на траву.
— Мне кажется, теперь я понимаю, что значит непременно хотеть оказаться в другом месте, — признаюсь я.
— Я не должен был так нагружать тебя, — говорит Оливер. — Я хотел бы,
чтобы был путь отправить тебя к матери, чтобы с тобой все было в порядке.
При упоминании о моей матери настроение падает в одно мгновение.
Оливер нежно проводит по щеке. — Могу ли я что-то сделать, чтобы сделать тебя счастливой?
— Ты можешь крепко обнять меня, — говорю я, и он сразу же притягивает меня к себе. Я чувствую тепло его кожи, и как бьется сердце в одном ритме с моим.
Я чувствую его пальцы на спине. Он такой же реальный как я. — Оливер, — повторяю я медленно, когда это чудное мгновение кажется мне таким правильным. — Ты можешь крепко-крепко держать меня.
— И это еще не все, — возражает он. Он охватывает мою голову руками и очень мягко и нежно прижимает свои губы к моим.
Это совершенно не так как с Леонардо Уберхардтом, с которым у меня был первый поцелуй, или скорее сказать, он проглотил половину моего лица. Этот же поцелуй сладкий и мягкий. Он похож на то, как будто Оливер рассказывал мне историю без слов, в которой можно было бы понять, что он чувствовал, не на словах, а прочувствовав физически.
Когда мы отстраняемся друг от друга, я тяжело дышу и не могу отвести от него взгляд.
— Ты даже не можешь представить, как долго я ждал этого момента, — говорит Оливер.
Я обвиваю руки вокруг его шеи. — Тогда мы повторим это сейчас снова, — приманиваю я его.
Он хватает меня за запястья и отстраняет меня. — Ты лучше всех знаешь, что у нас есть дела по важнее.
Он, конечно, прав. Я хотела бы вернуться домой.
Все же я совсем немного разочарована.
Кажется, только сейчас Оливер замечает мое платье.
— Что с тобой произошло?
— Морские нимфы, — объясняю я.
— Я удивлен, что они не попытались настроить тебя против меня, — говорит он. — Они считают мужчин никчемными.
— Итак, каков твой план? Как мы вернемся домой?
— Хм, — думает Оливер и краснее. — Надо подумать.
— Но ты, же знаешь, что нужно делать. Все равно, в какой бы ситуации ты не оказался или в какие неприятности попадаешь, ты всегда находишь выход.
— Это только потому, что меня так написали, — объясняет Оливер. — Если бы я действительно был так хитер, меня бы уже давно не было бы в книге.
— Но в книге ты всегда…
— В книге я каждый раз влюбляюсь в Серафиму, — перебивает меня Оливер. — И поверь мне, это только спектакль.
Внезапно мне становится холодно. Я осознаю чудовищность ситуации. Я застряла в сказке, которую, возможно, больше никогда не откроют. После того, как я прочитала ее так много раз, я не могу больше отличить настоящего и выдуманного Оливера. Я больше не знаю, что реально.
Я понимаю, что произнесла это вслух только тогда, когда Оливер берет меня за руку. — Мы реальны, — говорит он.
— Это здесь реально.
Между тем солнце опустилось, и небо окрасилось в оранжевый цвет. — Теперь нам лучше отправиться домой, — говорит Оливер, и я сажусь более прямо.
И под домом я подразумеваю, — объясняет он и кривит лицо, — замок.
Он помогает мне подняться и ведет меня дорогой через луг. Я чувствую тепло от его плеча и вдыхаю аромат сосен, который исходит от его камзола. Перед нами танцуют феи, словно светлячки и выписывают наши инициалы в окрашенном заревом небе.
Я вынуждена улыбнуться их акробатическим трюкам, и удивляюсь тому, как я могу разглядеть эти крохотные существа перед моими глазами. Как бы сильно я не желала покинуть этот мир, от него у меня захватывает дух.
Погрузившись в приятное мгновение, я замечаю Серафиму только тогда, когда она стоит в метре перед нами с широко распахнутыми глазами. Белокурые волосы волнами спадают за спину,
на ее идеальном лице отображено замешательство. — Оливер? — спрашивает она.
— О, эм, привет, Серафима, — приветствует он ее.
— Ты знакома… с моей кузиной Делайлой? — говорит Оливер ей и шепчет мне: — Это не ее вина, что она так глупа. Я не хочу ее ранить. Просто подыграй.
Серафима одаривает меня милой улыбкой. — Делайла! — говорит она и берет меня за руки. — Мы определенно подружимся!
Я натягиваю улыбку. — Могу поспорить.
— Уже поздно, моя мама ждет нас, — говорит Оливер.
— Конечно! — отвечает Серафима и стихийно обнимает меня. — Завтра мы должны обязательно встретиться на рынке и отправиться за покупками.
— Ээ…
— У Делайлы все расписано на завтра, — бросает Оливер. — Но, возможно, послезавтра, — он тащит меня за собой, и мы продолжаем наш путь.
— Оливер! — кричит она позади нас. — Ты ничего не забыл?
Он останавливается и оборачивается.
— Я не знал бы, что…, — он натянуто улыбается.
Серафима подбегает к нему, обвивает руки вокруг шеи и целует его в губы. Затем отстраняется от него и хлопает ресницами.
— Пусть я тебе приснюсь во сне, — говорит она стыдливо.
Как только мы достигаем поворота, я пихаю Оливера в бок. — Твоя кузина?
— Это первое, что пришло мне в голову, — защищается он, — Мне жалко ее, окей?
— Ты все равно не должен был целовать ее!
— Она же меня поцеловала! — возражает Оливер.
— Ты особо— то и не сопротивлялся.
Оливер сияет. — Так тут кто-то кажется немного ревнив.
Я отбрасываю волосы. — Ты бы очень этого хотел!
Он переплетает пальцы с моими. — Хотел бы? — спрашивает он. — Мое желание уже исполнилось.
Когда мы достигаем замка, уже наступает ночь. Факелы освещают подъемный мост, который ведет к воротам, и мужчины, которые стоят справа и слева, кланяются, когда Оливер проходит мимо.
— Теперь я понимаю, почему ты такой самолюбивый, — бормочу я.
— Я бы лучше сказал, уверенный в себе, — говорит Оливер.
Через ворота замка мы попадаем сначала в огромный каменный зал. На стенных коврах изображены принцы и принцессы прошлых лет. Горящие свечи в кристальных подсвечниках у потолка бросают длинные тени на пол.
Лакей в темно-синем ливрее с вышитым гербом на груди подходит к нам. — Ваше Величество, — говорит он. — Королева Морин удалилась в покои из-за головных болей, но она сказала организовать для вас все, ваша гостья может остановиться в северной башне. Комната уже готова.
— Спасибо, — говорит Оливер. — Я сам провожу леди Делайлу.
— Как вы пожелаете, — говорит лакей и подает Оливеру подсвечник.
Мой живот урчит. — Можно мне быстро сделать сэндвич с арахисовым маслом или джемом, прежде чем мы пойдем наверх? — шепчу я.
— Что за сэндвич? — спрашивает Оливер.
— Немного перекусить, — исправляюсь я. — Я немного голодна.
Он ухмыляется. — Насколько я знаю королеву Морин, об этом тебе не стоит волноваться.
Лакей исчезает и оставляет нас в Большом Зале одних.
Я следую за Оливером и держусь за его руку, чтобы он мог вести меня через темноту. Когда мы поднимаемся по винтовой лестнице, беспокойный огонь отбрасывает на стену наши стены.
Мы взбираемся на седьмой этаж. На верхней лестничной площадке Оливер останавливается перед тяжелой деревянной дверью. — Я знаю, это не как дома, но я надеюсь, что тебе понравится, — говорит он и толкает ее.
У спальни высокий потолок и богатая резная кровать с балдахином. В камине горит огонь.
Перед ней стоят два странных обтянутых бархатом стула, а на низком деревянном столе накрыт банкет: жареная курица, чашка со свежими фруктами, многоярусный пирог, две пузанки хлеба и тарелка с овощами.
— Оливер, — говорю я, — сколько, она думает, я ем?
Он улыбается. — Повар иногда преувеличивает.
— Я не хочу, чтобы что-то испортилось. Заходи и хватай вилку.
— Я не могу зайти в твою комнату, — отвечает он ошарашено.
— Почему нет? Ты уже дюжину раз бывал в моей комнате.
Он краснеет. — Здесь все немного по— другому.
— Нет, не по— другому. Кроме того мы на седьмом этаже в башне. Кто может об этом узнать?
Следующие часы Оливер и я сидим перед камином и уничтожаем оставшуюся часть трапезы. Он веселит меня историями шутками, как он играл с Фрампом, и изображает мне каждого из персонажей, которых я, вероятно, встречу.
Я рассказываю ему про мою ссору с Джулс и как мама хотела развеселить меня. Наконец, мы обдумываем идеи, как мы могли бы покинуть сказку.
— Как только книгу откроют, ты исчезнешь, — говорит Оливер, — так как ты не являешься частью истории.
— Даже, если все произойдет, таким образом, в чем я не совсем уверена, и ты не исчезнешь вместе со мной. Мы снова окажемся в самом начале.
— Но разве не лучше, если хоть один из нас будет снаружи, чем никто?
Я не могу дать на это никакого ответа, по меньшей мере, не честный. Раньше я хотела, чтобы Оливер был со мной, но не знала, что я упускаю. Теперь знаю, как это быть рядом, и отказаться от этого тяжелее всего.
— Книга стоит на полке в моей комнате. Никто не заметит ее, не говоря о том, чтобы открыть.
— Тогда мы должны как-то вызвать это, — говорит Оливер. — Должен быть способ заставить книгу открыться самостоятельно.
— Волшебство, — шучу я.
Оливер смотрит на меня. — Конечно, — говорит он и поднимает брови. — Нам нужен Орвилль.
Я зеваю, закрыв рот рукой, но Оливер замечает это. — У тебя был довольно длинный день, — говорит он и встает. — Теперь тебе стоит пойти в кровать.
Он берет подсвечник, с которым он привел нас сюда и идет к двери. — Ты же не можешь оставить меня здесь одну, — говорю я в панике. И если я теперь усну, а проснувшись увижу, что все исчезло? Я не знаю правил этого мира. Я не знаю, что могло бы произойти.
— Я прямо под тобой, — говорит Оливер. — Всего одним этажом ниже. Просто постучи по полу, тогда я сразу же приду.
Мы стоим на пороге моей комнаты.
— Ты ничего не забыл? — говорю я, цитирую Серафиму.
Он ухмыляется, затем наклоняется ко мне и дарит мне поцелуй перед сном. Когда мы отрываемся друг от друга, мы все еще улыбаемся. Оливер спускается по каменным ступеням. — Встретимся во сне, кузен! — кричу я ему вслед.
Я слышу, как он смеется, пока спускается вниз.
Оливер чувствовал строительные камни башни под ногами. Как долго он еще смог бы продержаться?
Под ним находились только бушующий прибой и остроконечные скалы. Неправильное движение, и он упал бы в объятия верной смерти.
Со всей силы он подтянулся вверх на широкую планку.
Но вместо прекрасной принцессы его мечты, ради которой он проделал этот длинный, опасный путь, он увидел, как высокий мужчина в накидке ходил туда сюда.
— Теперь? * настаивал мужчина.
Его голос был похож на туман, который растянулся на горизонте. Волосы падали ему на лицо как воронье крыло, и шрам, который рассекал через все лицо, опускал уголок его рта вниз. Длинными костлявыми пальцами, он барабанил по руке.
— У меня не так много времени, — объявил он.
Никто не предупредит Оливера, что его возлюбленная могла быть, вероятно, не в башне, однако он должен был бы предвидеть это. Если это было так легко
любой другой уже давно спас бы Серафиму.
Прежде чем он смог подумать о том, как он может победить, — парень, который никогда не держал в руках меч и который обещал матери, что не будет драться, — мошенника, который был выше сантиметров на пятнадцать и тяжелее килограммов двадцать, чем он, в башне появилась Серафима.
На ней было платье ослепительной белизны, ее украшенный вышивкой корсаж был расшит драгоценными камнями, а из длинных рукавов были видны только кончики пальцев. Волосы скрывала свадебная фата.
Она сразу заметила Оливера позади Раскуллио.
Взгляд Оливера скользнул по серебристым, блестящим волосам, заглянул в ее фиалковые глаза, ее лицо в форме сердца. И совсем неожиданно в нем произошло практически неуловимое изменение. Вдруг радостное наслаждение наполнило его, его дыхание было едино с ее, и кровь зашумела в его ушах.
Поэтому и есть музыка, понял он теперь. Так как есть чувства, которые нельзя выразить словами. Губы Серафимы слегка раскрылись.
— Наконец-то, — выдохнула она, как будто она уже знала, зачем он пришел.
Но одного слова хватило, чтобы Раскуллио обернулся. Накидка приподнялась как облако дыма. — Так-так, — сказал он, каждое слово как удар кнута. — Посмотри только, кто мешает празднику.
Следующим утром я покидаю башню, чтобы приготовить пикник для Делайлы. Мы должны подкрепиться, прежде чем мы отправляемся к хижине Орвилля.
Кроме того я хочу провести с ней еще несколько минут вместо того, чтобы смотреть, как королева Морин суетится над столом для банкета.
Я думал, что запомнил о ней всё, что только можно было — от веснушек над её любимой блузкой, до факта, что она всегда даёт своей рыбке дополнительную порцию корма — но теперь я знаю, что должен ещё много чего выучить.
Например, что её кожа нежна как перышко, и что её волосы пахнут яблоком. Её рука походит к моей как недостающая часть пазла.
Делайла поднимается передо мной по ступеням башни и придерживает юбку обоими руками.
— Проклятое платье, — бормочет она.
— Может оно и тупое, — ответил я, — но тебе очень идёт.
Она взглянула на меня из-за плеча — Могу поспорить, что ты чувствовал бы совсем по— другому, если бы сам должен был его носить. Ты когда-либо семенил на каблуках через поле? Определенно, нет…
— Я не семеню. Мужчины этого не делают. Мы…
шествуем.
Делайла покатилась со смеху. — Шествуете?
Ты?
Я обиженно останавливаюсь. — Что, прости? Что не так с моей походкой?
Ещё перед тем, как она смогла ответить, она дошла доверху, и у неё перехватило дух.
— Оливер, — говорит она. — Когда ты успел всё это приволочь?
Иногда это и, правда, выгодно, иметь в распоряжении замок, полный прислуги, — говорю я. Когда я заглядываю за ее плечо, я выясняю, что мои ожидание были превзойдены.
На полу расстелили овчинный ковёр, а на нем нас ожидал пир — жареный индюк, абрикосовый чатни, начинённый инжир, оливки, виноград и сливы громоздились в самых лучших фарфоровых блюдах королевы. Рядом с двумя золотыми бокалами стоит графин с черничным вином.
Я здесь поправлюсь на пять килограмм, — бормочет Делайла. — Это сделал бы и кусок тоста.
Голуби воркуя сидя на трезубцах башни вокруг нас, пока она опускается в своей ненавистном платье с шуршащими юбками. Она отправляет гроздь в рот и вздыхает.
— Это всё так нереально. Я чувствую себе принцессой.
Вряд ли можно было бы подобрать правильные слова для разговора, который я собираюсь начать.
— Странно, — говорю я. — Я подумал о том же.
Делайла хмурит лоб лоб. — Ты тоже чувствуешь себе как принцесса?
— Нет! — отвергаю я. — Это… просто. что я…
ну… я думаю, ты стала бы замечательной принцессой. — Я заставляю себя посмотреть ей в глаза. — Я ещё никогда не делал ничего подобного. Я имею в виду, во всяком случае, не серьёзно. — Я тяжело сглатываю, затем опускаюсь на колено и беру её руку в свою. Делайла, ты хочешь выйти за меня замуж?
— Что? Что! Что ты такое говоришь? — она отталкивает меня так, что я теряю равновесие. — Оливер, мне только пятнадцать! Я не выйду замуж до тех пор, пока у меня не будет как минимум среднего образования!
— Когда мы поженимся, я могу тебе купить всё, — заманиваю я её.
Она разочарованно встаёт. — Ты не понимаешь.
— Я думал, ты хочешь быть со мной, — возражаю я.
Она подходит к открытому окну, как Серафима в одной из сцен сказки, происходящих в замке. — В моём мире в 15 лет замуж не выходят, — говорит она.
— Только если забеременеют и выступают в шоу по МТV. Я хочу себе парня, с которым я могу ходить в кино, держаться за ручки и отпускать шуточки, которые кроме нас никто бы не понимал. Я хочу делать глупые фотографии с помощью телефона. Я хочу получить валентинку ко дню всех влюблённых, отправленную не моей мамой. — Делайла смотрит на меня. — Я хочу настоящее свидание с тобой.
— Свидание? Ты имеешь в виду, например… в первый четверг июля?
Она улыбается. — Что-то в этом роде. Свидание, это когда предпринимают что-то вместе и узнают друг друга немного лучше.
Неожиданно этот завтрак кажется мне чванливым. Совершенно глупая идея. — Мы не должны жениться, — говорю я — Единственное, чего я на самом деле хочу — это быть с тобой.
— Я думала точно так же — но оказалось, что это не так —, признаётся Делайла. — Я так же хочу просыпаться в моей собственной кровати. И носить штаны. И — о божечки, я не могу поверить, что я такое говорю— ходить в школу. — Она обхватывает руками моё лицо. — Я хочу, чтобы ты был частью моей жизни.
Но это должно оставаться моей жизнью.
Чувствуя вину, я немного отхожу.
— Я знаю, что это всё моя вина. Но как только мне стало ясно, что для нас не предназначена совместная жизнь, я не мог вынести этой мысли…
— Подожди— ка! — говорит Делайла. — Откуда ты знаешь, что для нас не предназначена совместная жизнь?
Я краснею. — Когда я был у Орвилля, я видел своё будущее, — шепчу я. — Ты там не появилась. — я колеблюсь — В том моменте будущего, который он мне предоставил, я увидел другую девушку.
— Ты. что? — , возмущается Делайла. — Тогда кого?
Серафиму?
— Оо, пожалуйста. Не перегибай!
— Тогда кого?
— Не знаю. Я с ней не знаком.
Делайла задумывается. — Будущее развивается всегда по-разному, — констатирует она — Например, ещё неделю назад ты совсем не мог представить меня в этой книге. После всего, что мы знаем, твоё будущее могло стать совершенно другим, если Орвиллу удастся отправить меня домой с помощью заклинания. — Она берётся за мою руку и притягивает меня к себе. — Есть только одна возможность это узнать.
Если бы я не знал его лучше, то сказал бы, что Орвилл флиртует.
Я ещё никогда не видел этого чудака таким проворным на ногах. С тех пор, как я представил ему Делайлу, он всё время краснеет как школьница. Он уже впечатлил её всеми возможными волшебными штучками: Он заставил изчезнуть саламандру, заколдовал парящую в воздухе скрипку, которая играла сама по себе, и похвастался новым трюком — уткой, которая бегло говорила на венгерском.
В ответ, Делайла рассказывает ему то, что она учила на уроке химии. — Смешивают цинк с раствором едкого натра и нагревают всё это до точки кипения. Если добавить медную монету, то она превратится в серебряную. А если вслед за этим нагреть серебряную монету над огнём, то она станет золотой.
— Алхимия! — Орвилл ловит ртом воздух.
— Нет, вообще-то нет. Цинк и медь соединяются в жёлтую мель. Но это всё равно выглядит как золото, — объясняет она.
Нахмурившись, я складываю руки. — Если вы, наконец, обменялись опытом, я бы еще раз взглянул на свое будущее…
— О да, конечно, — говорит Орвилль. Он подводит Делайлу к черному постаменту и приносит разные стеклянные бутылочки. Затем добавляет ингредиенты в миске и начинает ритмично мешать.
Делайла и я разработали что-то вроде плана.
Благодаря моему эксперименту с Пиро, мы знаем, что маленькая книга, которую я ношу с собой, оригинальная копия сказки, в которой я живу, и которая способна вызвать изменения в мире Делайлы.
Наконец, мы позаботились о том, чтобы книга, в которой мы находимся начала гореть. Если мы сможем каким-то образом взорвать копию «Мое сердце между строк», тогда экземпляр, в котором мы находимся, вероятно, упал бы с полки Делайлы и осталась бы лежать открытым на полу.
В этот момент, вероятно, все персонажи снова займут свои позиции. Если книга заметит, что Делайла не принадлежит ей, ее отправят домой.
По крайней мере, я надеюсь на это.
Орвилль защищает свои напитки и ингредиенты колдовством, если не работает с ними. То есть мы не можем просто так ворваться в его хижину и самостоятельно найти какую-нибудь бурду, которая вызывает взрыв.
Вместо этого нам нужно отвлечь его, когда он собственноручно снимет колдовские чары. Это была идея Делайлы, еще раз попросить его, чтобы я еще раз взглянул на свое будущее.
Таким образом, вы убивает двух зайцев одним выстрелом.
Жидкость в миске булькает и практически в мгновение испаряется, образуя туман лавандового цвета. — Протестируем, — говорит Орвилль и оглядывается в поисках чего-нибудь, что можно бросить в дым. Делайла поднимает брови и формирует губами одно лишь слово: «Сейчас?»
Я качаю головой. — Еще нет, — шепчу я.
Взгляд Орвилля путешествует по бутылочкам и пузырькам
на полке позади него. Затем его лицо озаряется. Он засовывает руку в карман и вытаскивает маленькую полотняную сумку. — Чтобы утолить голод после обеда, — объясняет он, вытаскивает семечко и бросает в туман.
Темно-фиолетовый туман преобразовывается в высокий подсолнух.
— Сейчас, — говорю я Делайле. Она отступает назад, как будто для того, чтобы предоставить мне лучший обзор моего будущего, но на самом деле она хватает несколько бутылочек с полки позади Орвилля, до которых может дотянуться. Некоторые убирает в сумку, другие запихивает в рукава платья.
— Ну, теперь твоя очередь, — говорит волшебник. Он вырывает у меня волос и бросает в туман. Так же, как и в прошлый раз, туман образует высокую колонну образующую экран, на котором представляется мое будущее. Я вижу себя на диване в маленькой комнате с книжными полками.
Делайла останавливается, кулаки еще полны бутылочек и трав. Она тоже не может отвести взгляд от картины. — Что не так с твоим будущим? — спрашивает она.
— Секунду, — говорю я.
И в самом деле, входит девушка и обнимает меня. Я чувствую, как Делайла рядом со мной застывает.
— Будет еще хуже, — предупреждаю я ее.
Девушка поворачивается, и мы можем рассмотреть ее лицо. Сейчас, присмотревшись повнимательней, я замечаю, что это скорее женщина, чем девушка. Женщина, которую я никогда раньше не видел.
Делайла хватает воздух. — Я знаю ее!
— Правда?!
— Да! Это…
Но прежде чем она смогла закончить предложение, открывается дверь в хижину Орвилля и с треском ударяется о стену. Вбегает Фрамп и подскакивает ко мне оскалив зубы. Я парализован от страха. — Фрамп! — кричу я.
— Какого черта…
Он перебивает меня и прыгает на меня, целясь в горло. Мы падаем, превращаясь в клубок из шкуры и конечностей. Я еще не заметил, что и Серафима стоит в дверях, ее лицо заплакано.
— Ты проклятый лгун, — рычит Фрамп. — Ты разбил ей сердце.
— У тебя нет никакой кузины, — горюет Серафима.
— У тебя даже нет тети или дяди.
Прежде чем успеваю начать оправдываться, чувствую, как меня кто-то освобождает от веса неистовой собаки. Я смотрю вверх и вижу, что Делайла держит Фрампа за ошейник изо всех сил, чтобы он отпустил воротник моего камзола. Наконец, материал рвется, Делайла и Фрамп падает навзничь
на полки Орвилле, так что на него обрушивается град бутылок.
— Делайла, — кричу я и ползу к ней. — Все в порядке?
— Со мной все хорошо, — бормочет она и встает на ноги. На ее одежде мокрые пятна. — Но я воняю как немытые ноги.
Орвилль рассматривает хаос. — Выглядит как сопли тролля. Отвратительная вещь.
— Святые небеса, Фрамп, тебя, наверное, охватило бешенство? Что на тебя нашло? — кричу я на него.
Прежде чем он успевает ответить, взгляд Орвилля стреляет наверх. — Прочь оттуда! — шумит он. — Все в укрытие!
Он прячется под верстаком, а я защищаю Делайлу своим телом, когда сундук на верхней полке начинает угрожающе покачиваться. Он сделан из массивного железа и обмотан различными цепями и висячими замками.
— Не дайте ему…
Маленький сундук кувыркается вниз и летит на пол, где приземляется непосредственно между Делайлой и Фрампом, а затем подпрыгивает.
— …упасть… — заканчивает практически беззвучно предложение Орвилль.
Лучи света проникают между трещинами в железном ящике и формируются в трудно— определимый парящий шар. Затем он медленно начинает дрожать, потом вибрировать, пока не стреляет как фейерверк в сторону потолка.
Штукатурка сыпется на наши головы, но светлый шар продолжает неистовствовать, снова и снова ударяется о стены и землю. И при этом он, кажется, все больше и больше накапливает энергию.
— Что это за вещь? — визжит Делайла.
— Преисподняя, — говорит Орвилль. — Вы должны остановить это, прежде чем он уничтожит все.
Свет шипит всего в сантиметре от щеки Серафимы, она кричит и пытается отбросить его. Но она промахивается, и ее рука попадает в лицо Орвилля.
Он падает назад и тянет меня за собой на пол, пока свет стремительно скачет по полкам, все остальные бутылки разбиваются, и повешенные травы на поперечных балках падают.
Он ныряет в миску, так что искры лавандового цвета разлетаются в воздухе, затем это капает на глинистый пол и разъедает на нем глубокую, черную яму.
Одно мгновение мы все пытаемся собраться. Закончилось ли это? Орвилль и я подползаем ближе к дыре и смотрим вниз.
Тогда она взрывается как вулкан, светлый шар пролетает мимо Фрампа…
Фрамп?
Мой надежный, верный пес исчез. Вместо него на земле лежит человек, совершенно голый.
— Фрамп? — говорю я удивленно. — Это ты?
— Я не хотел кидаться на тебя, Олли, — объясняет он застенчиво. — Я просто был так разозлен, когда Серафима пришла ко мне все разбитая…
Голос Фрампа остался прежним. У него даже все тот же собачий взгляд. Но он однозначно больше не тот, кем был. — Приятель, — бормочу я. — Ээ… я показываю на его наготу.
Он смотрит на себя вниз, воет и хватает ближайший кусок ткани, который он может найти, скатерть украшенная вышивкой с вышитыми серебряными звездами, которую он обвязывает вокруг живота. Он того же возраста как и я, худой и мускулистый, с растрепанными волосами того же цвета, как и его старая шкура. — Что произошло? — шепчет он и широко улыбается, когда ощупывает его руки, ладони, нос.
— Фрамп? — теперь спрашивает Серафима. Она смотрит на него так, как всегда смотрела на меня, как будто не могла отвести взгляд.
Краем глаза я замечаю, что позади меня все еще неистовствует ящик и уничтожает все на своем пути, оставляет большую трещину на столе Орвилля и сжигает верхушку его шляпы.
Проклятье. Проклятье, которое превратило Фрампа в собаку, должно быть рассеилось, только как?
Я смотрю на Делайлу, но не могу больше своевременно предупредить ее до того, как шкатулка преисподней проносится под ее ногами. Она падает на землю, и теперь я замечаю пятна на ее одежде.
Какая-то смесь напитков и трав, которые украла Делайла, должно быть попали на Фрампа, когда они оба боролись. Я практически уверен, что она не смогла бы повторить это случайное колдовство, даже если бы захотела. Но результат состоит в том, что Фрамп снова стал человеком.
— Оливер! — я своевременно оставляю свое друга без внимания, чтобы увидеть, что шкатулка несется непосредственно на Делайлу.
— Спасайся! — кричит Орвилль.
Она несется на нее слишком быстро, чтобы она смогла убраться с ее дороги. Делайла беспомощно ищет взглядом что-нибудь, чтобы защититься. В последний момент она хватает что— то, что лежит в зоне досягаемости на земле.
Только, когда она раскрывает это перед лицом, я замечаю, что это.
Экземпляр «Мое сердце между строк», который я украл у Раскуллио и который должно быть выскользнул из камзола во время драки с Фрамп.
Преисподняя со всей силы в сторону, но все, же опаливает корешок.
Делайла закрывает книгу и улавливает там свет. — Попалась, противная штука! — , сказала она торжественно и прижала книгу к груди.
Книга начинает так сильно вибрировать, что Делайла с трудом может держать её закрытой. Я делаю к ней шаг, чтобы взять книгу, но прежде чем я я подхожу, книга со сказками вырывается и приземляется далеко. Преисподняя шипит и разрывает дырку в крыше хижины Орвилла.
Грязь, ветки и камни сыплются дождём. Я прикрываю глаза ладонью и протягиваю руку за Делайлой, чтобы спасти её. Но я у меня не получается её схватить. Как только книга вырвалась из её хватки, её руки застыли на посреди движения и огромная трещина тянется через её руку.
Она простирается и разветвляется по ее плечам, чтобы затем вскарабкаться по шее и расколоть ее лицо, ее вытаращенные глаза, ее открытый рот.
Я вижу это как в ускоренной съёмке — книга направляется к полу и как только касается его, Делайла разрывается на тысячи кусочков. Не остаётся ничего, кроме пыли.
Первое, что я вижу, как только открываю глаза — это раскрытая книга, что выглядывает из под кровати.
Я перекатываюсь с живота на спину и, щурясь, вижу розовый потолок с маленькими звездами, светящимися в темноте.
— Моя комната, тихо шепчу я.
Получилось. Наш план сработал.
— Конечно это твоя комната, слышится голос моей матери.
Я пытаюсь сесть, но ее рука снова прижимает меня к подушкам.
— Помедленнее, Делайла, — говорит голос, который я не могу узнать, но который кажется мне знакомым.
Повернувшись налево, я вижу доктора Духарме, стоящего рядом с моей матерью.
Моя мать садится на край кровати.
— У тебя ужасная шишка на голове, — говорит она. — Видимо ты упала, когда хотела достать из шкафа коробку с видео.
Притронувшись ко лбу, я вздрагиваю. Болит.
— Как долго меня не было?
— Тебя не было? — ухмыляется доктор Дучарме. — Ты спала, и больше нигде не была.
— Твоя мама даже заставила врача придти к вам домой, чтобы удостоверится наверняка, что с тобой все в порядке. А когда ты начала разговаривать во сне, она позвала меня.
С трудом я пытаюсь сесть.
— О чем я говорила?
Они обмениваются взглядом.
— Это неважно, — говорит моя мать. — Сейчас тебе нужен покой. Наверное, у тебя потом будет сильно болеть голова.
Я выглядываю из-за ее плеча и ловлю свое отражение в зеркале. На моем лбу красуется огромная шишка, да и гематома тоже что надо.
Но я не могла просто удариться головой. Я была с Оливером в книге. Я точно это знаю.
Я пытаюсь вспомнить. Что могло случиться? Я знаю только, что мы с Орвиллем были в его хижине, и мне удалось снова поймать Преисподнюю.
Почти сразу же после этого мои руки начали крошиться. Возникло множество тонких трещин как у мраморной фигуры. Тяжело дыша, я хватаюсь левой рукой за правую руку.
Рука абсолютно не повреждена.
Что же здесь происходит?
— Какой сегодня день? — спрашиваю я.
— Вторник, — отвечает моя мать. — Почти три часа.
— Я… у меня волчий аппетит…
— Тогда я сделаю тебе что-нибудь поесть, — Но сначала она быстро обнимает меня. — Я так боялась тебя потерять, — шепчет она.
— Я тоже, — бормочу я, обнимая ее.
Она встает, собираясь выйти из комнаты. Доктор Духарме кладет руку ей на плечо.
От этого мимолетного жеста мне становится легче. Находясь в книге, я волновалась за мою мать, потому что она была совсем одна. Может быть однажды она больше не будет одинока.
Услышав, что дверь закрылась, я заползаю под кровать и хватаю книгу.
Садясь, я смотрю в зеркало. Из выреза моей футболки выглядывает что-то необычное и ужасное, напоминающее татуировку.
Я оттягиваю вырез вниз, хотя мне совсем не хочется туда смотреть.
Вокруг моей шеи тянется лента букв, написанных в зеркальном отражении. Я просовываю ноготь под один из уголков ленты и снимаю ее как пластырь с кожи. Затем я драпирую ее на простыни.
«ЖемчужинаЖемчужинаЖемчужинаЖемчужинаЖемчужинаЖемчужина»
Точно так же как с пауком, которого я вытащила из книги пару дней назад, ожерелье морских нимф превратилось в моем мире в слова. Но я, же видела в хижине Орвилля будущее Оливера: Он был в реальном мире, а не состоял из букв на странице.
«Сконцентрируйся, Делайла,» — приказываю я себе. Я беру книгу и открываю ее на странице сорок три, где Оливер смотрит на меня с очевидным облегчением.
— Ты жива! — кричит он.
— Что случилось? — спрашиваю я. — Это произошло в действительности, или?
Лицо Оливера мрачнеет. — Ты же все помнишь, или нет?
— Конечно, — шепчу я. — Я просто хотела убедиться, что просто не выдумала все это.
— Только потому, что это фикция, она не менее настоящая, — отвечает Оливер. Он осматривает меня. — Ты ранена?
— Просто синяк, — объясняю я. Но это напоминает мне о Преисподней и о разрушении, которое она причинила. — А ты? В порядке ли ты?
А Орвилль? Жаль его хижину!
— Все снова невредимо, — говорит Оливер. — Как только ты открыла книгу, все стало, так как прежде.
Он отводит взгляд.
— Даже Фрамп? — хочу узнать я.
Оливер кивает. — Снова собака.
— Но это сработало, Оливер. Взрыв твоего экземпляра сказки вернул меня назад.
— Но я все еще здесь, — говорит он грустно.
— Мы снова там, где были в самом начале.
— Нет, не там. Помнишь свое будущее? Я знаю, кто эта женщина.
Жасмин Якобс.
— Кто?
— Автор, — объясняю я ему. — Женщина, которая создала тебя.
Взгляд Оливера светлеет. — Это ее дом, где я был? — спрашивает он.
Прежде чем успеваю ответить, я слышу шаги на лестнице. — Суп! — напевает моя мама.
Я быстро захлопываю книгу, убираю ее под подушку и натягиваю одеяло на себя. Дверь со скрипом открывается. — Спасибо, — говорю я. Затем отправляю ложку супа в рот, чтобы моя мама была довольна.
Она садится на край кровати и смотрит, как я ем суп одну ложку за другой. Я промокаю губы бумажной салфеткой.
— Ты ведь не собираешься ждать здесь, пока я доем, или?
Моя мама смущается.
— Да. Я хотела сказать, конечно, нет. — Она колеблется, — просто не хочу, чтобы ты заснула. Стив говорит, что после сотрясения мозга это самое ужасное.
— Стив? Мам, — говорю я, — когда ты в последний раз спала?
— Тебе не нужно думать обо мне, — говорит она и пожимает мне руку.
— Наверное, не нужно, — отвечаю я, — однако я это делаю.
Она улыбнулась, но не сдвинулась с места.
— Мам? — говорю я, — если я пообещаю, что не усну, мне можно доесть одной?
Нехотя мама встает. — Позови меня, когда закончишь, — говорит она.
Головная боль, которую мне обещали, становится ощутимой. Я знаю, что Оливер ждет меня, что я открою книгу, и наш разговор продолжится, но я должна была еще кое-что уладить.
Двигаясь осторожно, я встаю с кровати и иди к письменному столу, на котором стоит мой ноутбук. Я открываю, поисковик и задаю Жасмин Якобс, после чего появляется список всех веб-страниц, на которых она упоминалась.
Когда я нажимаю на первую из них, я вижу фотографию женщины из будущего Оливера.
Я читаю текст под ней.
Жасмин Якобс родилась в 1965 году в Нью-Йорке.
После окончания Нью-Йоркского университета она работала сначала как редактор в газете «Вечеринка Ужасов». Тем не менее, вскоре она заметила, что она хочет писать собственные истории, а не исправлять ошибки в текстах других людей.
Когда вышел первый ее криминальный роман, ей было всего двадцать шесть лет. Затем она написала десять бестселлеров друг за другом. После публикации ее первой детской книги в 2002 году Жасмин Якобс отдалилась от общественной жизни.
С тех пор она больше не выпускала книг. Автор уединенно живет в Уэллфлит, Массачутетс.
Вся моя жизнь и моя одержимость книгой сокращается в коротком предложении в биографии известного автора триллеров, которая уже годы ничего не пишет.
Но, по крайней мере, я знаю, где ее найти.
Я отключаю мобильный от зарядки и пишу сообщение Джулс.
«
Мне приходится досчитать до шестидесяти двух, прежде чем гудок сообщает об ответе.
«
Большими пальцами я дико вдавливаю кнопки клавиатуры. «
Снова писк: «Я
Я ухмыляюсь. «
Я медлю: «
На этот раз требуется больше времени, чтобы пришел ответ от Джулс. «
«
Снова писк. «
Самое ужасное в том, что я снова должна оставить свою мать одну, после того как я только что вернулась назад. Я обдумываю, сказать ей свое решение, но какую отговорку я должна использовать, чтобы поездка выглядела убедительной? Кроме того, со свежим сотрясением мозга?
Если я расскажу тебе об этом, она, вероятно, оттащит меня к неврологу. Нет, моя единственная возможность, вычеркнуть ее из игры.
Разумеется, я стою перед непосредственным вызовом, чтобы покинуть дом, спуститься вниз по лестнице и проскользнуть мимо нее.
Я не особенно искусна, даже довольно неуклюжа, но особенные положения как раз и требуют особенных способностей. Это кажется уже более невероятным, что моя мать разрешит мне четырехчасовую поездку на машине. Тем более это невероятно, что она отпустит меня с Джулс, у которой даже нет водительских прав.
Итак я поднимаю окно и осматриваю дерево в поисках ветки, до которой могу дотянуться.
Раньше у меня были романтические фантазии, в которых юноша кидает камешки в мое окошко, забирается в комнату, целует меня в лунном свете, а затем похищает.
«Неправильная сказка,» — думаю я саркастично. Я та самая, кто спасает принца.
Я беру блокнот со своего письменного стола и вырываю лист, на котором быстро пишу: «Скоро вернусь. Не переживай. Со мной все в порядке. Правда. Целую. Делайла.»
Мама все равно будет переживать, но, по крайней мере, доктор Духарме будет здесь, когда она заметит, что я пропала.
И, вероятно, он сможет успокаивать ее так долго, пока я не смогу объяснить ей, почему должна была сделать это. Все-таки Оливер будет здесь, живой, трехмерный и очень— очень реальный, и он сможет подтвердить всю эту невероятную историю.
Я копаюсь в бельевом ящике после маленькой шкатулке для украшений, в которой я храню свои карманные деньги и заработанные деньги за работу няней. Триста тридцать два доллара. Ни так и много, но я убираю их в рюкзак, затем я хватаю книгу и тоже запихиваю ее вовнутрь.
Последний раз, взглянув на свою комнату, я удостоверяюсь, что ничего не забыла, и при этом смотрю в зеркало. Мой внешний вид говорит о том, как будто бы я дралась. Если я появлюсь в таком виде перед Жасмин Якобс, она, вероятно, убежит прочь.
В шкафу я нахожу вязаную шапочку, которая идеально закрывает мой лоб. Она немного тепловата для этого времени года, но вероятно будет воспринята как новая тенденция моды.
Я открываю окно и перекидываю ногу, могу поклясться, что только что дерево находилось ближе. По крайней мере, на метр.
Я задерживаю глубоко дыхание и отталкиваюсь от подоконника, чтобы сразу почти испугано ухватиться за ствол дерева. Я ползу вниз, при этом думая об Оливере, который постоянно должен карабкаться по отвесной скале.
С глухим стуком я приземляюсь на пол и бегу на цыпочках вдоль улицы до тупика, в котором меня ждёт Джулс с машиной, как мы и договорись.
Странно видеть её за рулём машины. Едва заметив меня, она ухмыляется и опускает нажатием кнопки окно. — Ты у меня в долгу! — говорит она.
Я бы оценила её совершенно по— другому, но Джулс ездит как старая бабка. Она тащится
на 15 км медленнее разрешённой скорости и включает поворотник на целую вечность раньше того, как она поворачивает. — Итак, — говорит она, когда мы находимся на автобане уже 10 минут. — когда же ты мне наконец— то расскажешь, куда мы едем?
— В Уэллфлит, — отвечаю я. — На Мыс Код.
Джулс кивает и упирается руками на руль. — Хорошо, — говорит она — И почему мы туда едем?
Я перевожу дух. — То, что я тебе сейчас расскажу, покажется тебе довольно сумасшедшим. — Объясняю я — но ты должна послушать целю историю без осуждений, хорошо?
Молча Джулс поднимает правую руку вверх для честного индейского слова.
Я начинаю с самого начала. Я рассказываю об ударе тока, который получила, когда прикоснулась к переплету книги, и что не смогла ее больше отложить, хотя это и обычная детская сказка.
Я рассказываю ей об Оливере, принце, который вырос без отца. Я объясняю ей, как в один из дней иллюстрация изменилась на моих
глазах и как внезапно я услышала, что Оливер разговаривает со мной словами, которые не были написаны для него, а шли от сердца.
Я рассказываю ей о пауке, о том, как книгу охватил огонь, и как я попала в книгу и снова была вырвана оттуда.
Я рассказала ей, что я просто влюбилась в Оливера.
Когда я закончила, Джулс все еще смотрит, молча на дорогу перед собой.
— И? — говорю я.
Джулс не отвечает.
— Ты считаешь меня сумасшедшей?
Джулс пожимает плечами. — Нет.
— Больше ничего не скажешь? — спрашиваю я удивленно. — Итак, ты мне веришь?
— Теперь да, — отвечает она. — Я верю тебе, что ты веришь в это. И я твоя лучшая подруга. Этого должно хватить.
В течение следующих нескольких часов все кажется практически нормальным. Моя лучшая подруга — снова моя лучшая подруга, я не должна доказывать ей, что эта книга нечего для меня не значит. Как в старые добрые времена.
Джулс и я играем в «Что я вижу то, что ты не видишь?» и съедаем целый пакет хлопьев с земляным орехом. Наконец навигация сообщает нам, что мы достигли цели. Джулс поворачивает направо на главную улицу Уэллфлита и задевает шинами придорожный бардюр.
— Ты не сдала экзамен по вождению, — шучу я.
— Но только представь себе, сколько часов практики по вождению я получила! — говорит Джулс. Она смотрит в зеркало заднего вида! — И что мы будем делать теперь?
Ну. С этим я еще не совсем определилась. У меня нет точного адреса Жасмин Якобс, я только знаю, что она живет в этом городе.
Но одно я знаю точно, что должна продолжать отсюда без Джулс. Она уже достаточно сделала для меня. Я не втяну ее дальше в эту авантюру. — Не мы, — говорю я.
— Только я.
— Я не оставлю тебя здесь одну.
Я качаю головой. — Джулс, твои родители все равно уже убьют тебя, так как ты украла машину отца.
Она улыбается. — Именно таким и был мой план. Я лучше проведу лето в воспитательном лагере, чем у тети Агнес.
Она отстегивает ремень и выходит из машины, пока я одеваю рюкзак на плечи.
— Ты сможешь добраться назад одна? — спрашиваю я. — Скоро стемнеет.
— Легкая работа для меня, — говорит Джулс.
Я заключаю ее в объятия. — Спасибо, — шепчу я и смотрю, как она садится в машину и включает поворотник, чтобы начать движение.
Но сначала она опускает стекло. — Я надеюсь, что ты найдешь его, — говорит Джулс улыбаясь. — Твоего принца.
В городском центре есть маленькое кафе. Когда я вхожу, раздается звон, и официантка смотрит на него. — Могла бы я воспользоваться туалетом? — спрашиваю я.
— Да, конечно, — она указывает вдоль по проходу, и я запираюсь в крохотном помещении. Там я вытаскиваю книгу из рюкзака. Наверное, я могла бы спокойно поговорить с Оливером в машине, но проводить время с Джулс было очень приятно. Мне не хватало ее.
Как только я открываю сорок третью страницу, Оливер начинает орать:
— Где ты была? Ты оставила меня посередине такой важной беседы. Эта Жасмин Якобс…
— Она живет здесь, — перебиваю я его.
Я вижу, как Оливер глазеет через мое плечо и осматривает помещение. — Где ты?
— Ну, в туалете. Конечно, она живет не здесь. Но я в городе, и я попытаюсь придумать, как попасть к ней домой. Если кто-то и сможет вытащить тебя из истории, так это та женщина, которая написала эту сказку.
Онивер смотрит мрачно. — Но ты, же не можешь просто прийти к ней и сказать, что по уши влюбилась в одного из персонажа ее книги.
Я смеюсь. — О, да, Сокс безумно сексуален.
Он улыбается. — Я передам ему.
— Я не знаю, когда мы поговорим в следующий раз, — сообщаю я ему. — И у меня еще нет определенного плана.
— Ты же не пытаешься придать мне смелости..
— Нет, — говорю я ему. — Но просто доверься мне.
Когда я уже собираюсь закрыть книгу, Оливер окликает меня. — Делайла? — говорит он. — У меня не было возможности поблагодарить тебя. За все, что ты делаешь, чтобы помочь мне.
Я вижу надежду, которая написана на его лице, ясная и отчетливая как каждое слово на странице. — Еще рано благодарить, — отвечаю я.
После того как я снова убираю книгу в рюкзак, включаю кран и мою руки, чтобы не вызывать подозрений.
Официантка занята тем, что моет стойку бара, когда я возвращаюсь в зал.
— Совсем одна в дороге? — спрашивает она.
— Да. Только, собственно, я хотела спросить дорогу, — объясняю я. — Это немного неловко, но я хочу сделать сюрприз тете на день рождение и потому приехала на автобусе. А теперь я точно не знаю, где она живет, — я одариваю ее моей сияющей улыбкой: Я— не— психопатка.
— Жасмин Якобс? Вы ее знаете?
Официантка смотрит на меня немного тоскливо. — Она не очень рада посетителям.
— Посетителям! — говорю я. — Так я же ее родственница!
Женщина хмурит лоб. — Ну, она живет в последнем доме по улице Уилсон. На мысе, на самом верху утеса.
— Правильно! — я ударяю себя рукой по лбу. — Точно, улица Уилсон.
Официантка возвращается к работе.
— Еще один вопрос, — говорю я и жду, пока она посмотрит на меня. — Как мне пройти на улицу Уилсон?
Дом Жасмин Якобс стоит на краю утеса высоко над водой, как пловец, который не решается прыгнуть. Он покрашен в сливовый цвет, все окна плотно завешаны. Довольно долго я стою на веранде и обдумываю, как я могу представиться.
«Привет, я продаю кексы для следопытов…»
Нет, слишком решительно.
«Я провожу опрос…»
Определенно нет. Для комитета по опросам я выгляжу слишком молодо.
«Мой кот пропал, возможно, вы его видели?
Нет. Довольно невероятно, что он как будто спрятался в ее доме.
Ну, вероятно, я просто положусь на то, что идея появится под давлением. Прежде чем успеваю обдумать это, я звоню.
Ничего не происходит.
Я звоню еще раз, как будто это могло что-то изменить. Никого нет дома. Я даже представить себе не могла, что Жасмин Якобс не будет дома.
Внезапно дверь гаража открывается как по велению колдовства. Я делаю шаг в сторону.
Через мгновение из-за угла появляется машина и въезжает к дому. Это красный миниавтобус, у нас был такой, когда я была ребенком. Со стороны водителя выходит женщина с хозяйственной сумкой в руке.
— Привет, — говорит она. — Я могу тебе чем-нибудь помочь?
То, что это Жасмин Якобс понимаю я по красным волосам и ее лицу, которое видела на фотографии в книге. Только этот вариант Жасмин Якобс не выглядит даже половину так же эффектно. Она одета… ну как домохозяйка.
— Я, эм, меня зовут Делайла МакФи и я — ученица, — заикаюсь я. — Я делаю проект об авторах и хотела бы спросить, не могли бы вы дать мне интервью.
Она улыбается немного грустно. — Я уже долгое время больше не автор, — говорит она. — Вероятно, тебе лучше поговорит с кем-нибудь другим.
— Нет! — кричу я. — Мне нужны непременно вы!
Она смотрит на меня немного более испуганно, чем в начале. — Боюсь, что не могу тебе помочь, Делайла. Эта часть моей жизни закрыта, — она идет к двери и следит за тем, чтобы держаться на расстоянии от меня.
Я не могу вот так отступить.
Сейчас, когда я так близка к цели.
— Пожалуйста, — прошу я. — Ваша книга так много значит для меня, — я лезу в рюкзак и вытаскиваю сказку, которая, к моему удивлению, заставляет остановиться Жасмин Якобс.
Она протягивает руку и проводит по переплету так, как будто книга была бесценной.
— Для меня она тоже значит очень много, — шепчет она.
Затем она улыбается мне. — Хочешь войти внутрь?
— Люди, от которых я получаю письма фанатов, в большинстве случаев гораздо старше чем ты, и они собирают пилы и инструменты для пыток, — говорит Жасмин, пока ставит тарелку с кексами на стол. — Я осталась в памяти людей только как писательница криминальных романов. Едва ли мои читатели вообще знают, что я написала сказку.
Ее взгляд останавливается на книге, которая лежит на столе. — Это моя любимая книга, — рассказываю я. — Я знаюсь наизусть каждое слово.
Жасмин улыбается. — Это оригинал, — говорит она.
— И по ошибке она попала в ящик с детскими игрушками и одеждой, которые я хотела пожертвовать для блошиного рынка. Я всегда спрашивала себя, что случилось с книгой.
Позади нее находились книжные полки, которые я видела в будущем Оливера, и камин тоже там. Так странно все это видеть в настоящем,
реальное и физическое, но Оливера все еще здесь нет.
Вид из главного окна сковывает мой взгляд. Я почти на сто процентов уверена, что видела его. Но как такое может быть?
Я никогда не бывала здесь раньше. Затем я понимаю, страница пятьдесят девять. Когда Оливер сражается с Раскуллио, и он вылетает из окна башни. Она использовала его для иллюстрации сцены, когда мошенник падает вниз со скалы.
Глаза Жасмин следуют за моим взглядом. — Страница пятьдесят девять, — утверждает она. — Для иллюстраций книги я использовала вдохновение мест, которые я знаю. Банкетный зал в замке — это точный оригинал зала, в котором проходила моя свадьба. Вечный пляж выглядит как остров, на котором я провела медовый месяц, она пристально смотрит на свои колени. — Я писала историю после того, как мой муж умер от рака. Он боролся в течение года, но, наконец, проиграл битву. Сказка была способом, справиться с этим. И помочь моему сыну справиться с этим.
Внезапно я чувству. Себя нехорошо. Так много книга значит для меня, но для Жасмин она значит несравненно больше. — Мне так жаль, — говорю я.
— Уже все хорошо. Уже прошло много времени. И это причина, почему для меня это было своеобразным облегчением, что книги больше нет в доме. Так, как будто с ней часть моей жизни, грустная часть, закончилась, —
она хватает книгу. — Я уже долгое время не читала ее, — говорит она и открывает сорок третью страницу.
Онливер смотрит вверх, он думает, что я читатель.
Но тогда он замечает Жасмин. Его глаза округляются, он узнает в ней женщину из своего будущего.
Жасмин проводит пальцами по шевелюре Оливера. Я чувствую боль в животе при воспоминании о том, какие его волосы на ощупь, какие они сильные. — Удивительно, — шепчет она. — Он выглядит именно так, каким я его представляла себе.
Я не понимаю, в конце концов, она была той самой, кто нарисовал Оливера. Поэтому он должен же выглядеть так, как она представляла себе.
Жасмин смотрит на меня. — Ты же здесь не ради интервью для школьного проекта, — это не вопрос, а утверждение.
— Нет, — подтверждаю я и делаю глубокий вдох. — Я пришла, чтобы просить вас, не могли бы вы изменить конец.
Она слегка улыбается. — Ты сама пишешь, Делайла? — спрашивает она.
— Нет, я предпочитаю читать.
— Ага, — отвечает Жасмин. — Тогда ты не сможешь понять.
— Что именно?
— Что это больше не в моих силах изменить историю. В начале, возможно, она принадлежала тебе, но теперь она твоя и каждого другого, кто прочитал эту книгу. Чтение — командная работа. Автор строит дом, но читатель создает в нем уют.
— Но если вы создали ее, вы можете ее изменить.
— Зачем я должна изменить ее?
— Потому что, — говорю я. — у нее не счастливый конец. Я не могу объяснить, почему.
— Спорим, что можешь.
— Один из персонажей сказал мне, — закрываю я глаза с уверенностью, что Жасмин Якобс считает меня сумасшедшей. Но к моему удивлению, она только кивает, когда я открываю снова глаза.
— Со мной всегда разговаривали персонажи, — объясняет Жасмин. — Я думаю, каждый писатель подтвердил бы это. Но Делайла, если бы я изменила конец, история уже существует в воспоминаниях всех ее читателей. Как и история, которую уже однажды рассказали, нельзя больше ее стереть с лица земли.
Она объясняет мне, что я нахожусь в полном тупике. А этого просто не может быть.
— Но вы должны попытаться! — вырывается у меня.
Она медлит. — Как бы ты закончила книгу?
Я слегка бормочу:
— Оливер покидает историю.
Она поднимает брови. — О, я думаю, что теперь понимаю. Он действительно выглядит довольно хорошо. Я частенько мечтала о персонажах. В моей криминальной серии есть детектив, у которого была мечтательная улыбка…
Слезы жгут глаза. — Это не увлечение, — говорю я. — Он живой, для меня как минимум.
— И так будет всегда, — любезно говорит Жасмин. — Каждый раз, когда ты открываешь книгу. Это красота чтения, или?
Если я даже не могу объяснить это автору, то я со своей латынью действительно в самом конце. Я уверена, что она считает меня сумасшедшей, странная девушка, которая стоит перед ее дверью без предупреждения и говорит о выдуманном персонаже, как будто она сидела за столом.
Но как я должна вытащить сюда Оливера?
Внезапно для меня все становится слишком много. Я думала, если меня кто— то и понял бы, что я чувствую к этой истории, то это будет автор, а она рассказывает мне как и все остальные, что я ошибаюсь. Что то, что пробежало между мной и Оливером, невозможно.
Я начинаю рыдать и встаю. Все чего я сейчас хочу, это убраться отсюда подальше.
Как было глупо с моей стороны поверить, что в реальной жизни возможен счастливый конец.
— Делайла! Все в порядке? — взволнованно (как будто в ее гостиной не сидела истеричная девушка) Жасмин кладет мне ладонь на руку. — Может мне нужно кому-нибудь позвонить?
Например, твоей маме?
Это заставляет меня плакать еще больше, так как понимаю, что моя мама, наверное, сходит с ума от переживаний. Во время автомобильной поездки, я прослушивала сообщения на мобильном, но на двадцать третьем прекратила.
Жасмин ведет меня к дивану. — Я беру себе стакан воды, — говорит она. — И тогда мы придумаем, что нам теперь делать.
Она покидает комнату, а я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться настолько, чтобы открыть книгу и сказать Оливеру, что все закончилось.
Я слышу шаги и поднимаю глаза, но это не Жасмин, которая вернулась с кухни. Вместо этого в дверях стоит Оливер.
Затем я думаю, что это галлюцинация.
Но затем он смотрит на меня. Эти глаза я узнала бы везде. — Привет, — говорит он.
Я подпрыгиваю и обнимаю его.
— Оливер! Как ты попал сюда?
Глядя на меня так, как будто никогда раньше меня не встречал, он отталкивает меня. — По лестнице, — отвечает он. — И меня зовут Эдгард.
Моя челюсть падает вниз. Именно в этот момент в комнату входит Жасмин с большим стаканом воды. Она переводит взгляд с Оливера на меня.
— Делайла, — говорит она. — Ты уже познакомилась с моим сыном.
И в это мгновение все вокруг меня становится черным.
Я не просто падаю без сознания. От вида крови мое тело холодеет, и я нахожусь в фильме ужасов, даже не моргнув глазом. Вероятно, вчера я сильно ударилась головой во время падения, и кроме того я съела только небольшое количество супа и несколько несколько ореховых чипсов пока мы проехали триста семьдесят километров.
Все же мне кажется, довольно неловким лежать на диване с холодной, мокрой тряпкой на лбу, пока мальчик, который выглядит так же как Оливер,
но он — не Оливер, с отвращением протирает мой лоб. — Ты бредишь, — говорит он.
Пристыжено я провожу рукой у рта.
— Она пришла в себя, — говорит Оливер. — Могу я теперь идти?
Он говорит с Жасмин, которая принесла тарелку супа из кухни. Почему же все кормят меня супом?
— Спасибо, что присмотрел за ней, Эдгар, — говорит Жасмин.
— Все ок, — отвечает Эдгар. Он закатывает глаза и выходит их комнаты.
— Итак, — Жасмин садится на край дивана.
— Теперь время рассказать мне всю правду.
У тебя проблемы, Делайла? Ты сбежала из дома?
— Нет, — отвечаю я. — Я имею в виду, я не совсем сбежала, просто на время. Чтобы найти вас, — я принимаю миску, которую она подает мне. Сырный суп с брокколи. Пахнет превосходно.
— И твоя мать не имеет никакого понятия о том, где ты?
В моей сумке вибрирует телефон — снова сообщение. — Хм…— говорю я. — Да.
Жасмин протягивает мне телефон. — Позвони ей.
Неохотно я набираю номер. Уже на первом гудке моя мама берет трубку. — Привет, Мам! — говорю я так весело, как могу.
Мне приходится отвести телефон от уха, так как она очень громко кричит. С опущенной головой я жду, до тех пор, пока я не могу прервать поток слов.
— Мне очень жаль…
— Делайла Ив, ты хоть понимаешь, как ты заставила меня понервничать? Где ты торчишь? Что ты вообще выдумала?
— Мне нужно было кое-что решить, и я знала, что ты не разрешила бы, если бы я спросила.
— Скажи мне, где ты, я заберу тебя. И ты получишь пожизненный домашний арест.
— Я на мысе Код.
Снова на меня обрушивается поток яростных слов. Я снова отстраняю мобильный от уха.
— Вероятно, я могу помочь, — вмешивается Жасмин и хватает телефон. — Алло? Вы мама Делайлы? Я — Жасмин Якобс, — она медлит. — Да, верно, раньше я была, во всяком случае, писательницей. О, очень любезно с вашей стороны. Я рада, что вы получили удовольствие от прочтения моих книг, — снова пауза. — Поверьте мне, для меня это тоже была большая неожиданность… нет, нет, сейчас очень поздно, если вы поедете сегодня. Лучше пусть Делайла останется здесь на ночь, а вы приедете, завтра утром и заберете ее. Она может переночевать в гостиной.
Я слышу взволнованный голос Мамы, затем Жасмин диктует ей адрес. Когда заканчивает, она снова протягивает мне телефон. — Она хочет поговорить с тобой.
— Надеюсь, мы с тобой поняли друг друга, тебя ждет домашний арест, до тех пор пока не состаришься, повторяет мама. — Ну, по крайней мере, я знаю, что ты не проведешь ночь на улице.
Ты доставила очень много неудобств этой женщине, поэтому будь образцовой гостьей, поняла?
— Да, мам, — бормочу я. — До завтра.
— Делайла!
— Да?
— Я люблю тебя, помни.
Я опускаю голову. Я очень сильно расстроила мою мать и Жасмин Якобс, в надежде сделать все возможное, чтобы сделать выдуманного персонажа реальным. Внезапно мне становится стыдно за мой эгоизм.
— Я тоже тебя люблю, — шепчу я.
Затем кладу трубку и отдаю телефон Жасмин. — Спасибо, что могу остаться здесь.
— Не проблема. Для Эдгара хорошо, если кто-нибудь побудет здесь его возраста. Он не так быстро находит друзей.
Я сажусь. — Можно вас кое о чем спросить?
Почему ваш сын выглядит также как Оливер?
— Потому что он мой сын, — Жасмин смотрит на меня.
— После того как его отец умер, Эдгар боялся всего. Я хотела создать образец для него,
кого-то, кто, возможно, тоже не является самым смелым и самым сильным мальчиком в королевстве, который умудрился, однако, всегда побеждать, используя при этом только свою голову. Тогда Эдгар был еще малышом, мне нужно было представить себе, как он будет выглядеть в будущем, и таким образом я нарисовала Оливера.
— Итак, они совершенно одинаковые.
— Не совсем, — говорит Жасмин. — Эдгар никогда не будет Оливером, которого я так желала, — она улыбается слегка печально. — Я не очень хорошо справилась с тем, чтобы помочь с его скорбью. Я не знала, как сделать правильно, но я знала, как писать книги. Поэтому я пыталась помочь ему тем, что умею лучше всего. Но это не помогло, поэтому я перестала писать. И вместо этого начала учиться, как стать лучшей матерью, — она качает головой, как будто пытается освободиться от чего-то, а затем прикасается к моему плечу. — Так, а теперь мы постараемся устроить тебя по уютней наверху.
Комната для гостей окрашена в цвет заходящего солнца. В ней стоит маленький письменный стол и двуспальная кровать. Жасмин передает мне стопку свежих полотенец и обещает, навестит меня, когда я немного отдохну.
Странно, когда тебе не нужно ничего распаковывать. Я сажусь на край кровати и осматриваю помещение. На стенах висят фотографии в рамках с ребенком в разные периоды жизни, начиная с младенчества. Это Эдгар, понимаю я, но фотографии притягивают меня.
Я касаюсь, стекла на фотографии и думаю, что Оливер выглядел также, когда ему было два, потом четыре, когда впервые сел на лошадь, когда он учился плавать.
Внезапно я ужасно скучаю по Оливеру. Я открываю мой рюкзак и вытаскиваю книгу. Открываю его на сорок третьей странице.
— Это же она, действительно она! Делайла, ты потрясающая девушка, ты сделала это! — он такой счастливый, что мне больно смотреть на него.
— Оливер, — шепчу я. — Она не будет переписывать конец.
Его лицо мрачнеет. — Возможно, я мог бы поговорить с ней сам.
— Собственно, если она могла бы слышать тебя, она бы этого не сделала. Она написала эту книгу для сына. Она ничего не будет в ней менять. Она слишком много для нее значит.
— У нее есть сын? — спрашивает Оливер. — Ты познакомилась с ним? Возможно, он смог бы убедить ее.
— Да, я познакомилась с ним.
— И, какой он?
— Он мог бы быть твоим близнецом, — говорю я.
Некоторое время Оливер ничего не говорит.
— Ты находишься в доме, — собирается он. — Где живет парень, который выглядит точно как я, но он реальный?
Я думаю о том, что сказала Жасмин об Эдгарде. — Он — не ты, — просто объясняю я.
Ответ Оливера заглушается крайне странным шумом из соседней комнаты. Резкие крики, свисты смешиваются со зловещими сиренами.
— И? — говорит Оливер. — Что ты думаешь об этом?
— Я не понимаю тебя… — теперь я слышу в дополнение ко всем предыдущим шумам еще и голос: «Я найду тебя, ты сосущее кровь чудовище!»
— Что за…? — я смотрю вниз на книгу и слежу за тем, чтобы не захлопнуть ее на этот раз.
— Подожди здесь, — говорю я Оливеру. Затем я иду в коридор и стучу в дверь соседней комнаты.
Ответа нет. Это меня не удивляет, так как невозможно услышать меня от этого шума. Поэтому я нажимаю на ручку и
и вхожу внутрь.
Эдгар сидит в странном низком кресле, с пультом от приставки в руке. На мониторе перед ним взрывается астероид в галактике.
— Бери это, Цорг! — ревет Эдгар и ударяет кулаком в воздух. Буквы бегут по экрану.
РЕКОРДЫ
EDGAR 349 880
EDGAR 310 900
EDGAR 298 700
EDGAR 233 100
Мне становится интересно, играл ли Эдгар когда-нибудь против кого-нибудь другого в компьютерную игру.
И я вспоминаю, что сказала Жасмин, что он одиночка. — Эй, — говорю я.
— Не помешаю?
Он разворачивается в кресле. — Кто тебе сказал, что я здесь?
— Ну, все же я смогла расслышать тебя через стену…
Эдгар щурит глаза. — Ты уже играла в Battle Zorg 2000?
— Не могу утверждать, нет.
Он копается в письменном столе в поисках второго джойстика.
— Тогда, пожалуй, я должен научить тебя.
Он делает настройки в стартовом меню игры, чтобы установить многопользовательскую игру.
— Обычно я играю один, — говорит он мимоходом. — То, что касается пунктов, я что— то вроде легенды.
Эднар объясняет мне, что галактоиды с планеты Цугон пытаются захватить землю. — Наша задача, — говорит он, — состоит в том, чтобы убить их до того, как она смогут разместить управляемую силой мысли озоновую бомбу в котловане Андреаса САНа или установят силовое поле, которое в одно мгновение сожжет дотла любого, кто вступит с ним в контакт.
Это напоминает мне о Преисподней.
— Если ты сможешь пройти мимо их пехотинцев, — продолжает Эдгар, — ты получишь доступ к астропалате, где ты должна выполнить четырнадцать заданий, чтобы ты могла противостоять Цорг.
— Кто такой Цорг? — спрашиваю я.
Он фыркает. — Один из самых больших, самых злых гибридов роботов гибридов андроидов в галактике Афелион!
Осторожно я хватаю джостик и нажимаю на кнопку. — Нет! — кричит он. — Сначала нам нужно создать твой аватар!
После пары кликов я становлюсь Авророй Аксис, геофизиком из Вашингтона. Я следую за аватаром Эдгара по уровням игры, но вскоре меня уничтожают довольно быстролетящим астероидом.
— Дерьмо! — говорю я,
злая на саму себя. — Я должна была его увидеть.
Эдгар ухмыляется. — Нужно немного поупражняться.
Сорок пять минут мы сражаемся с арсеналом оружия против инопланетян. Меня убивают так часто, что теряю счет.
Наконец, когда я уже практически не верю в то, что мы выберемся, Элгар и я берем в клещи амазонку из звездного света, из пальцев которых вылетают электромагнитные лучи. Нам удается утопить ее в микро— озере метеоритов, и тогда мы получаем доступ к астропалате.
— Да! — орем мы одновременно, когда открывается дверь комнаты.
— Эдгар! — кричит Жасмин. — Ты знаешь, где…
О! — она смотрит на меня, затем Эдгар, затем снова на меня. — Так ты здесь.
Эдгар кружится в своем кресле. — Она хотела научиться играть.
Я ухмыляюсь. — Как выясняется, я являюсь от природы талантливым нейтронным стрелком.
Жасмин выглядит удивленной, от моего замечания и от того факта, что ее сын получил подругу. — Хорошо, — говорит она. — Вам нужно еще что-нибудь? Кексы? Молоко?
— Спокойствие? — предлагает Эдгар.
Жасмин отстраняется, и Эдгар снова хватает джостик. — Неловко, — говорит он. — Ну, где мы остановились…
— Мы практически наступали Цоргу на пятки, — отвечаю я.
Эдгар показывает на экран, но он лишь мерцает неонно-зеленым. — Дерьмо, — бормочет он. — Не снова.
— Что случилось?
— Тупой старый ящик. Постоянно зависает. Остается надеяться, что наша игра сохранилась… — он начинает нажимать на кнопки и перезапускает систему.
— Моя мама не хочет, чтобы я устанавливал игры на ее новый компьютер, она говорит, им требуется слишком много памяти, поэтому я должен довольствоваться этим динозавром.
— Мне кажется, он не такой уж старый…
— Потому что это была новейшая модель, когда моя мама еще писала книги.
Но поверь, мне пришлось снабдить его более мощной видеокартой и динамиками, чтобы Zorn 2000 пошел на нем.
Замолкнув, я сажусь. — Раньше это был компьютер твоей мамы?
— Да, а что?
— Ты случайно не знаешь, старые файлы еще на нем?
— Да, — говорит Эдгар. — Она не разрешает, чтобы я удалил их, — он закатывает глаза. — Каждый раз, когда я устанавливаю игру, выскакивает эта тупая сказка
«Мое сердце между строк».
Я наклоняюсь вперед. Ты не любишь эту историю?
— Я ненавижу ее, — говорит Эдгар. — Как бы ты себя чувствовала, если бы весь мир знал, что твоя мама считает тебя полным лузером?
— Я уверена, она не думает…
— Она придумала этого идиотского принца, так как хотела, чтобы я был таким как он. Но я не собираюсь ловить дракона и уговаривать его позволить мне осмотреть его зубы. Я просто не сказочный тип.
— Я здесь, потому что твоя мама написала эту книгу, — рассказываю я Эдгару. Затем я набираю воздух в легкие и выпаливаю:
— Можно кое-что спросить, что тебе покажется странным?
— Конечно.
— Когда ты играешь в Battle Zorg 2000, у тебя не бывает чувство, что ты часть ее?
Эдгар кивает. — Да, конечно. Иначе я не смог бы получить очки.
— Нет… я имею в виду, хотел бы ты хоть раз оказаться внутри игры?
Я сомневаюсь смотреть ему в глаза, но все, же делаю это, Эдгар смотрит на меня очень уверено. — Иногда, — тихо соглашается он, — это, как будто я мог бы слышать, как командир разговаривает со мной и говорит мне, что делать дальше.
Я кладу ладонь на его руку. — Эдгар, — можно я тебе кое-что покажу?
Я бегу в соседнюю комнату и забираюсь на кровать для гостей. Книга все еще раскрыта на сорок третьей странице, и Оливер лежит на спине, похрапывая. — Оливер, — говорю я шепотом, нагнувшись очень близко к книге. А затем кричу: — Просыпайся!
Он вскакивает и ударяется головой о низкую ветку, которая возвышается над скалой. Когда он потирает больное место, он вздрагивает, затем смотрит высоко на меня.
— Только для ясности, если ты говоришь, что ты сейчас вернешься, это значит в следующем тысячелетии?
— Я задержалась. Однако послушай, Оливер, я хочу, чтобы ты кое с кем познакомился, — я хватаю книгу и несу ее в комнате Эдгара.
— Что? ты действительно думаешь, что это хорошая идея?
Меня никто не слышит, и ты выглядишь немного сумасшедшей.
— Спасибо, — говорю я с сарказмом. Я заворачиваю за угол и снова вхожу в комнату Эдгара. — Мое внутреннее чувство подсказывает мне.
— Что именно? — спрашивает Эдгар.
Я кладу книгу на стол. — Я разговаривала не с тобой, — объясняю я. — А с ним, — и указываю при этом на Оливера, который улыбается.
Эдгар смотрит на книгу, а затем на меня.
— Серьезно? Ты имеешь в виду, сказка моей мамы разговаривает с тобой?
— Подожди— ка секундочку, — прошу я его.
— Никто не слышит как он говорит кроме меня, и наверное, так как никто не прислушивался. Но после того, что ты рассказал мне про компьютерную игру, я думаю, ты другой. Пожалуйста, попробуй.
— Он не особенно красивый, — говорит раздосадовано Оливер.
— Оливер, вы одинаковы как два яйца, — шепчу я.
Эдгар складывает руки. — Послушай-ка ты, красавчик, моя мать нарисовала тебя по моему образу.
Я налетаю на него. — Ты слышал его? Ты слышал речь Оливера?
Глаза Эдгара становятся огромными, и он отступает назад, как будто не хотел приближаться к книге. Она ударяет раскрытой ладонью по голове, как делают, когда вода попадает в ухо, и хотят ее вытрясти.
— Нет, нет, нет, нет, — бормочет он беззвучно. — Этого не происходило сейчас.
— Происходило! — говорю я и беру его за руку. — Я знаю, это кажется безумным и невозможным, но ты должен мне поверить, это реально. Он реальный. И я пообещала ему вытащить его из книги.
Непостижимо. Если я не единственная, кто может слышать Оливера, тогда у меня есть человек, который мог бы мне помочь спасти его. И все же внутри я чувствую небольшую рану от мысли, что я не единственная, кто его слышит.
Из-за этого связь между нами становится менее неповторимой.
— Что такое там? — глаза Оливера блестят. Я следую за его взглядом от края страницы к монитору, на котором огромная армия инопланетян атакует землю.
— Battle Zorg 2000 — компьютерная игра, — отвечаю я.
— Как все эти маленькие люди поместились в этом ящике?
Я не хочу сейчас читать доклад об электронике. — Объясню похоже. Тебе нужно знать, что этот ящик — машина, которую использовала Жасмин Якобс, когда писала «Мое сердце между строк».
— И? — Эдгар, и Оливер проговорили в унисон и переглянулись после этого.
— Оливер, ты не можешь изменить конец книги. И Жасмин Якобс, пожалуй, не собирается изменять конец книги, — я жду, пока он смотрит в мои глаза. — Но я попытаюсь сделать это.
В тюрьме в подземелье башни, где под ногами бегали крысы и летучие мыши летали перед лицом, Оливер подумал, что это довольно странный способ уйти из жизни.
Это значит, после разрушенной попытки спасти принцессу, которая стала бы, возможно, его невестой. Серафима жалела его, но он сам жалел себя еще больше.
Он никогда не смог бы мчаться на отчаянной скорости на Скосе через луг.
Никогда он не смог бы больше бросить палку Фрампу.
Никогда он не смог бы править королевством.
Никогда больше он не почувствовал бы больше капли дождя на лице.
Никогда не смог бы поцеловать свою большую любовь.
«Думай позитивно, Оливер,» — приказал он сам себе. Он также не должен был бы бояться облысеть. И ему никогда больше не пришлось, бы есть запеченную печень с луком, которую он ненавидел. Он не заболел бы никогда ветряной оспой.
Разочарованно он пытался дотянуться связанными руками миллиметр за миллиметром к чешущемуся месту, тем не менее, камзол сковывал его движения.
И при этом что-то с грохотом упало на каменный пол.
Оливер прищурил глаза в тусклом свете. Это был зуб акулы, которые морские нимфы подарили ему. Он принес с собой как талисман в кармане. Он ни к чему не годился, кроме акулы, которая нуждалась в зубном протезе.
Или сидящему скованному в камере башни.
Оливер опустился на колени, на ощупь нашел зуб и схватил его. Маленькими, осторожными движениями он распилил им свои оковы. Ему казалось, что это продолжается вечно, и время убегало, в любой момент Раскуллио мог взять Серафиму в жены.
Оливер почувствовал, как что-то забралось сначала по сапогу, а затем и по ноге. Краса. Его барахтанье привлекло крысу. Удивленно Оливер сидел спокойно, пока крыса перегрызала канат до тех пор, пока не смог разорвать его своими руками.
В древней башне не было настоящих камер. Оливеру нужно было просто выбраться из влажной, зловонной ямы, в которую его бросили. Беззвучно он поднимался по винтовой лестнице и внимательно прислушивался к голосу Раскуллио.
Тем не менее, когда он добрался до комнаты в башне и протиснул голову в дверь, она оказалась пустой. Он так думал до тех пор, пока кто-то не набросился на него сзади и не ударил его в голову.
Закутанную в облако тюля и фаты он скинул с себя Серафиму и прижал ее запястья к земле. — Ты — не Раскуллио, — пыхтела она.
Он ухмыльнулся. — Удивлена?
Серафима покачала головой и улыбнулась. Она была обворожительна, когда улыбалась. — Я знала, что ты придешь и спасешь меня, — сказала она.
Когда Оливер смотрел вниз, он внезапно понял, что в случае необходимости, мог бы победить сотню мужчин. Неужели это все, что нужно, чтобы быть мужественным? Знание, что кто-то верит в тебя?
— У меня есть план, — прошептал Оливер и поднял ее на ноги. — Но для этого мне нужно твое платье.
Я, правда, не знаю, одного ли мы мнения с Делайлой.
— Где гарантии, что, если ей удастся переписать историю, книга не попытается восстановить себя, как происходило уже сотни раз.
Во-вторых мне не очень приятно видеть, как Делайла копается в этом ящике-компьютере в поисках истории. Это похоже на то, как будто она перекапывает мозг другого человека. Это как воровство.
— Я думаю, что это не лучшая идея, — говорю я.
Делайла вздыхает. — Тогда скажи, Оливер, что нам делать. Все остальное мы уже испробовали.
— Я думал, автор сказала бы, что нельзя изменить историю, которая уже однажды была рассказана. Так ты, по крайней мере, сказала.
— Именно поэтому это могло бы сработать, — говорит Делайла. — Этот файл сказки будет принадлежать только нам.
Я чувствую, как этот Эдгар смотрит на меня. Снова и снова он тыкает пальцем в мое лицо и изгибает мой мир, потому что он до сих пор не может поверить своим глазам.
— Ты видела это? — говорит он.
— Он пошевелился, верно?
Делайла поворачивается в кресле и внезапно пропадает из моего поля зрения. — Я не вижу тебя, — ору я, и она быстро разворачивается назад.
— Эдгар, можешь поставить книгу сюда? — просит она.
Я крепко хватаюсь за скалу, когда Эдгар заваливает, поворачивает книгу боком и угол провисающей буквы «к» впивается мне в спину, прежде чем он снова ее выравнивает.
— Мы можем закончить по быстрее? — спрашивает он.
— Я хотел бы продолжить игру.
Я знаю, что Делайла сидит за компьютером, она говорила мне это слово раньше, и я слышал тихое щелканье, когда она делала что-то при помощи рук, но, однако никогда еще не видел этого.
Там, в огромном окне, на котором парят картинки, и соединен с чем-то, что выглядят как раскрытая книга. На нем стоят все буквы алфавита, но на иностранном языке, которого я не знаю.
Пальцы Делайлы передвигаются по этой странной книге и тогда буквы, как по волшебству, появляются в окне. — Это невероятно, — кричу я. — Я должен рассказать об этом Орвиллю!
Делайла, кажется, не слышит меня. — Файл не открывается. Он защищен паролем. В нем пять букв.
— Э— Д— Г— А— Р, — предлагаю я.
Делайла пишет слово и нажимает на другую кнопку. Раздается противный писк, но на большом окне перед ней ничего не появляется.
— У тебя есть другие идеи? — Спрашивает она Эдгара.
— У тебя были домашние животные?
— У меня аллергия на всех кроме голых землекопов…
— Как звали твоего папу? — Спрашивает Делайла.
Элгар смотрит в пол. — Исаак.
Я наблюдаю за руками Делайлы: И— С— А— А— К. Снова противный писк. Делайла ударяет кулаком по компьютерному столу. — Мы же так близко, — бормочет она. — Может тебе приходит на ум, какой-нибудь пароль, Эдгар?
Он бурлит идеями: название улицы, на которой родилась его мама, имя домашнего питомца его мамы, когда она была маленькой, заголовок первого романа, который она опубликовала. Но ничего не подходит.
С каждой новой попыткой на сердце становится тяжелее, у меня такое чувство, что я все больше растворяюсь с бумагой, из которой сделана книга.
Через полчаса бесполезных попыток Делайла встает и опускается на колени, чтобы я мог лучше ее видеть.
— Мне очень жаль, Оливер, — шепчет она, и в ее голосе слышно разочарование. — Я пыталась, — она протягивает ко мне руку, солнечное затмение из пяти пальцев, и я протягиваю ей свою.
Но это не то по сравнения с тем, когда она была у меня в книге. Теперь между нашими пальцами находится тончайший барьер.
Орвилль рассказал мне однажды, что люди никогда не прикасаются к нам. Так как мы не являемся ничем более как кучкой крохотных атомов, которые окружены электромагнитным полем.
Поэтому в действительности мы не держимся за руки. То, что вступает с нами в контакт — электроны, находящиеся между нами.
Тогда я не понимал этого, мне казалось, что это снова научный фокус Орвилля. Но теперь… ну, теперь мне все ясно.
— Что это было? — прерывает Эдгар мои мысли. — Мы просто так сдадимся?
— Это, вероятно, так или иначе, было глупой затеей, — говорит Делайла.
— А что насчет него? — Эдгар указывает большим пальцем в мою сторону. — Каждый заслуживает получить счастливый конец, — он качает головой. — Я говорю уже как моя мама. Она всегда повторяла это, когда укладывала меня спать.
Медленно Делайла разворачивается и что-то считает на пальцах. Она снова садится на стул, ее пальцы порхают над буквами. — Каждый, — повторяет она и наживает К.
— Заслуживает, — нажимает З.
— Получить, — нажимает П.
— Счастливый, — нажимает С.
— Конец, — нажимает Е.
В окне появляются сотни слов, которые я переживал бесчисленное количество раз, каждый день моей жизни.
Делайла прокручивает строчки вниз и начинает читать. Прежде чем я вообще понимаю, что она делает, Эдгар начинает листать книгу, чтобы найти то место, где она читает.
Я лечу кувырком и врезаюсь в боковые края. Фея так быстро пролетает мимо меня, что я не могу разобрать, кто именно из них это был.
Едва я бросил взгляд на ее серебряные волосы, как у меня выходит весь воздух из легких, так, как Трогг, один из троллей катится мне на встречу и со всей силы ударяет меня в грудь. — Все по местам! — визжит Фрамп, и королева Морин подплывает ко мне, причем ее конусообразная юбка раздувается как парус, когда мы летим через дюжину страниц к последней сцене.
Под моими ногами горячий песок. Серафима, укутанная в бархат и шелк, держит меня за руку с довольной улыбкой. Но впервые она не смотрит на меня. С заветным выражением лица ее взгляд направлена на Фрампа, который неуклюже шагает с обручальным кольцом на ошейнике по пляжу.
Вдали ждет Сокс и ржет. К его седлу привязаны жестянки и широкая, развивающаяся лента, на которой написано «МОЛОДОЖЕНЫ».
Голос Делайлы звучит громко как через динамики, и как марионетка я делаю, что должен.
— На вечном пляже собрались все жители королевства, чтобы отпраздновать свадьбу принца Оливера и принцессы Серафимы. Капитан Краббе и его люди установили факелы, которые светились благодаря веселящему газу и зажигались от ласкового огненного дыхания Пиро. Морские нимфы выложили дорожку из разбитых ракушек, Тролли соорудили павильон из согнутых прутов, который Орвиль украсил волшебными цветами, которые светились и пели, в то время как невеста шла к алтарю. Феи несли шлейф, впереди у алтаря Серафима подняла взгляд на мужчину, с которым она хотела бы соединиться навечно.
Я чувствую, как на кончике моего языка собираются слова, которые я произносил уже тысячи раз в своей жизни.
— Серафима, — начинаю я, и мой голос как эхо Делайлы, — каждый заслуживает получить счастливый конец. Хотела бы ты стать моим?
Когда я говорю это предложение, то задаюсь вопросом, как я сам не додумался, что это мог бы быть пароль.
— Ах, Оливер, — отвечает Серафима. — Тебе не нужно больше спрашивать об этом.
Наверное, я единственный, кто замечает легкую дрожь в ее голосе. Понимает ли она теперь, что у нас есть еще одна жизнь, по другую сторону сказки?
Это тот момент, когда она бросается в мои объятия и покрывает меня поцелуями. Мне кажется, как будто впервые у нас обоих нет особого желания играть наши роли.
Я закрываю глаза и напрягаю спину, внутренне готовясь к тому, что обязательно произойдет, но вместо этого чувствую силу в моих ногах, которая словно магнит тянет меня зад, как, будто у меня нет другого выбора, кроме как сделать шаг назад от Серафимы.
— Оливер, — говорит Делайла громко, пока печатает,
— внезапно отстраняется от своей невесты, — она смотрит на меня через плечо. — Как насчет этого? — спрашивает она.
Мой рот внезапно наполняется острыми словами, которые кусают мой язык и заставляют произнести их.
— Я не могу жениться на тебе, — говорю я и слышу при этом, как одновременно со мной Делайла произносит это же предложение. — Я создан для того, чтобы начать мою собственную историю в другом мире с Делайлой Ив МакФи.
Серафима машет ресницами, глаза широко распахнуты. Она одновременно выглядит преисполненной надежды, испуганной и запутанной, но она боится поставить под сомнение действие, когда книга раскрыта и читатель наблюдает за нами.
Уголком глаза я замечаю, что все остальные нервно переступают с ноги на ногу. В конце концов, это не так сказка, которую они знают.
В правой руке что-то щекочет. Только я думаю о том, что Серафима расцарапала ее до крови, как замечаю, что мое тело бледнеет, затем снова вспыхивает, как огонь, прежде чем в какой— то момент исчезнуть.
— Твоя рука! — Серафима хватает ртом воздух и вместе с тем нарушает правила. Так я предполагаю, пока не слышу, что Делайла тоже произносит это. Я выглядываю из книги и вижу, как бестелесная рука парит между Эдгардом и Делайлой.
— Мне кажется, работает, — шепчет Эдгард.
Голова кружится, и я не могу дышать.
Опустив глаза, вниз вижу, что ткань моего камзола начинает дрожать, и внезапно распадается и исчезает.
— Оливер, — говорит Делайла. — твой камзол ткется прямо здесь на наших глазах!
Мое сердце бьется так громко, что я уверен, все на пляже слышат его стук, и, возможно, даже Делайла с Эдгаром. Может ли так быть, что это действительно сработает?
Я действительно так близок, чтобы освободиться?
Я смотрю на Фрампа. На его маленькой меховой морде смесь из разочарованного доверия и страха. Я не могу поговорить с ним, так как не нахожу слов, но беззвучно произношу: «Живи в радость, мой друг.»
Я закрываю глаза и надеюсь на лучшее.
— Эдгар? — незнакомый голос парит над морским берегом. — Что вы там двое читаете?
Мой мир шатается и начинает восстанавливаться. Делайла прикрыла книгу и прислонила ее к монитору. Теперь я все еще могу рассмотреть помещение, но уже с другого ракурса. Эдгар пошел вперед, так что мое прозрачные части, не заметны за его телом. И Жасмин Якобс, когда входит в комнату, не видит, что только что произошло.
— Эту старую сказку, — говорит Эдгар странно высоким голосом. Она что не замечает, что он лжет? — Я забыл, как она заканчивается.
— Конечно, наступает счастливый конец, — говорит Жасмин.
— Верно, — Делайла широко улыбается. — Конечно.
Внезапно я чувствую, как кровь снова стремительно мчится в груди и руке. Они горят как огонь, как будто бы содрали кожу.
Застонав я падаю на колени на пляже, согнувшись от боли.
— Я только хотела пожелать спокойной ночи. Делайла, тебе еще что— нибудь нужно?
— Все замечательно… — она улыбается. — Спасибо. За все.
Несмотря на то, что стою на коленях, я замечаю, как я снова приближаюсь к Серафиме. Ненатуральная сила поднимает меня на ноги. Моя рука против воли хватает руку Серафимы и сжимает ее.
Я знаю, что только что произошло. Как и любая попытка вытащить меня из книги, эта прошла неудачно. История всегда побеждает.
Жасмин подходит ближе, еще одна читательница. Я наблюдаю, как она рассматривает страницу. — Мне особенно нравилась заключительная сцена…
Эдгар хватает книгу, и в моей голове все переворачивается. — Все равно, — говорит он и захлопывает книгу так, что падаю на землю.
Мгновенно раздается гул голосов: Другие персонажи обсуждают странный инцидент, который только что произошел на их глазах. Серафима плачет, закрывает лицо руками и убегает вдоль пляжа. Орвилль подбегает ко мне и исследует мою руку. — Мой мальчик, что за черная магия была только что использована?
— Со мной все в порядке, — успокаиваю я его, затем поворачиваюсь к остальным. — Только что все вышло из под контроля. Но теперь все снова стало нормальным.
После моих заверений, люди разбиваются по маленьким группкам, но все еще продолжают говорить о том,
что только что произошло. Только Фрамп остается со мной и садится рядом. — Олли, — говорит он, — мы уже так долго дружим, как ты можешь врать мне.
Я закапываю носки сапогов в песок. Так все началось, с шахматной доски, которую мы нарисовали.
— Я хочу выбраться отсюда, Фрамп, — доверяюсь я ему.
— Я так же мало подхожу к этому миру, как ты телу собаки.
— Но это не в наших силах, — отвечает Фрамп.
— Как такое может быть, что счастливый конец наступает только у меня? — говорю я. — Тебе никогда не казалось это неправильным?
— Я просто всегда считал, что ты счастливчик.
— Мы все можем быть счастливчиками, — предлагаю я.
— Мы все могли бы стать теми, кем хотели бы быть, вместо того, чтобы играть роли, которые кто-то выдумал для нас.
Фрам качает головой. — Твоя фантазия сбивает тебя с толку, Олли.
— Не появились ли мы вообще на свет только благодаря ней? — тихо произношу я.
Глаза Фрампа начинают светиться, когда он понимает, что для него, возможно другое будущее чем то, которое он ожидает. И тогда на него обрушивается то, что произошло со мной несколько минут назад. — Ты хотел покинуть историю, — говорит он медленно, когда ему все становится ясно.
— Да, я не могу оставаться здесь.
Фрамп выпрямляется. — Тогда я иду с тобой.
Я киваю подбородком в ту сторону, где на каменной глыбе сидит Серафима и осторожно утирает слезы. — Ты же не хочешь этого, верно? — я слегка улыбаюсь ему. — Если я выберусь отсюда, честное слово, я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты снова стал человеком.
Погруженный в мысли он почесывает за ухом.
— Олли? Могу я еще кое о чем попросить? Если ты выберешься отсюда… мог бы ты хоть как-то повлиять на нее… чтобы она заметила меня?
— Я думаю, она уже это сделала, — говорю я и
слегка пихаю его в бок. — Иди уже.
Он рысью двигается по морскому берегу к скале, где Серафима опустилась вниз. Отстранено принцесса гладит его по голове. Фрамп бросает на меня один единственный взгляд и довольно виляет хвостом.
Я поднимаю руку и машу на прощание. Правой рукой, которая находится там, где всегда была и всегда будет, на моем нарисованном теле, в книге, из которой, вероятно, я никогда не выберусь.
Как только его мать покидает комнату, Эдгар поворачивается ко мне. — Это было очень близко, — говорит он с большими глазами.
Я сразу же сажусь за компьютер и печатаю как сумасшедшая новый конец у модифицированной сказки, который должен вызволить Оливера из истории, но курсор прыгает вверх и начинает удалять слова, которые я написала.
Когда исчезает последнее слово НОВЫЙ, и остается только КОНЕЦ.
— Нет, — пыхчу я и осматриваюсь. Мое подозрение подтверждается: тело Оливера, которое постепенно появлялось и начало материализоваться на наших глазах, снова исчезло.
— Куда он делся? — спрашивает Эдгар и смотрит под кроватью и в шкафу.
Я не знаю, почему мне не удается произвести такие простые изменения на компьютере. Возможно, все из-за странного файерволла, который писательница установила для защиты файла, возможно, даже какого-либо продвинутого вирус.
Во всяком случае, это наглядное подтверждение того, что говорила мне Жасмин Якобс, якобы история живет в головах ее читателей. Нельзя изменить ее, так как она уже существует в своей изначальной форме.
Это также как раньше, когда Оливер пытался переписать конец книги в своем мире, или, когда он вырисовал меня в нее. Если что-то не принадлежит истории, изменения не за горами.
Если что-то было однажды определено в истории, оно высечено в камне. Она имеет начало, завязку и развязку, которые нельзя изменить, так как если бы это можно было сделать,
это была бы другая история.
— Это происходит не впервые, — объясняю я Эдгару. — Это похоже на то, что у истории есть своя частная жизнь.
Он думает некоторое время. — Ты умеешь хорошо писать?
— А что?
— Потому что у меня есть идея, — он садится на кровать и кладет руки на книжный переплет. — Нельзя изменить историю, если ее уже рассказали. Но ты, же можешь теперь написать новую историю?
— Я не понимаю.
Эдгар наклоняется вперед, он совсем взволнован. — В один момент Оливер — единственный, который
хочет изменить действие. Но представь себе, все персонажи в книге смогли бы разыграть целый новый отрывок. Если они все будут заодно, история, вероятно, допустит изменения.
Я хватаю книгу и открываю сорок третью страницу.
Оливер смотрит на скалистую гору, бледный и исчерпанный. — Ты здоров, — шепчу я.
— Я такой, каким был всегда, — говорит он тихо. — В этом то и проблема.
— У Эдгара есть идея, — я объясняю Оливеру план.
— Я не знаю, что это могло бы изменить, — придирается он, когда я заканчиваю. — Я был и остаюсь просто персонажем в книге.
— Но в конце новой истории ты уйдешь, — разъясняю я ему. — А все остальные тоже смогут это сделать.
Оливер вздыхает.
— Ну, в таком случае я попробовал бы все варианты.
Я сажусь за компьютер, потому что печатаю быстрее Эдгара. — Итак, — говорю я, глядя на него. — Как начнем?
Гробовое молчание. Как выясняется, никто не представлял, как трудно просто так выдумать историю из воздуха.
— Как насчет такого: Собака встречает кошку и влюбляется в нее, но ее семья против, — предлагает Оливер.
— Ну, замечательно, Ромео, — возражаю я. — Ты хочешь выйти из сказки пуделем или питбулем?
Оливер качает головой.
— Нет, мне кое-что пришло в голову! — глаза Эдгара сияют. — Темной, погрузившейся в бурю ночью убийца-зомби с топором творит свое бесчинство…
— Ты действительно сын своей матери, — бормочу я.
Эдгар пожимает плечами. — Итак, ты еще совершенно ничего не предложила.
И тогда, совершенно внезапно, меня посещает идея.
— Жил-был принц, который был пойман в сказке, — говорю я. — Пока одна девочка из внешнего мира не услышала его.
Я наклоняюсь над клавиатурой и начинаю печатать.
Шаги Раскуллио на каменной лестницы грохочут на всю башню. Когда он зашел в комнату, в большое сводчатое окно ворвался порыв ветра. Рядом с ним стояла Серафима, повернувшись к нему спиной.
— Грустная невеста, — сухо произнес Раскуллио, пока приближался к ней. — Если ты планируешь спрыгнуть вниз… забудь об этом.
Она не ответила, а продолжала смотреть в даль на грохочущие волны.
Раскуллио положил руки ей на плечи и сжал их. Она содрогнулась, когда почувствовала его дыхание на затылке. — Ты еще научишься любить меня, — произнес он повелительным тоном.
Серафима повернулась в руках Раскуллио.
Он поднял вуаль, которое окутывало ее лицо.
Но это было не ее лицо. — Я не был, бы так уверен в этом на твоем месте, — сказал Оливер и ударил Раскуллио в голову и живот, так что он отшатнулся назад.
Злодей вытащил меч. — Что Вы с ней сделали?
— Она в безопасности, — ответил Оливер. — И она моя.
— Вот в этом вы ошибаетесь, ваше величество. Она компенсация за то, что должно было быть выплачено уже очень давно.
Оливер пристально вглядывался в покрытое шрамами лицо Раскуллио.
— Я не допущу этого, — сказал он.
Губы Расскулио растянулись в насмешливой ухмылке. — Точно также говорит Морис, пока я не натравил на него дракона. Каков отец, таков и сын.
Внезапно Оливер рассвирепел еще больше. Он не бог больше ни думать, ни чувствовать. В этот момент он осознал, что мужество не было тем, что дается при рождении, а также не просто отсутствие страха.
Нет, быть мужественным значило, что можно победить страх, потому что те, кого любишь, гораздо важнее.
Под действием чистого адреналина он бросился на мошенника.
Теперь одежда Серафимы мешала ему в том, чтобы быстро и ловко двигаться. То, что когда— то казалось гениальным планом, чтобы заманить Раскуллио в засаду, на деле оказался не таким уж и великолепным. Раскуллио размахивал мечом, разорвал несколько слоев тюли и поцарапал плечо Оливера.
— Ваш отец забрал у меня то, что было для меня самым значимым на свете, — пыхтел он. — Теперь я отплачу ему тем же.
Оливер уклонился от следующего удара. Меч ударил в стену, искры полетели в разные стороны. Когда он развернулся, запутавшись в неудобной одежде, чем заставил Раскуллио промахнуться и растянуться на каменном полу. Раскуллио схватил Оливера за сапог и потянул его вниз.
Оливер намотал покрывало вокруг руки Раскулио и попытался оттянуть рыку назад, пока тот не выронил меч. Но Раскуллио был сильнее. Он прижал локти Оливера к полу и освободился.
Снова свободный, Раскуллио бросился на Оливера и ударил его по лицу, затем в грудь. Оливер перевернулся через голову, затем снова поднялся на ноги, ошеломленно озираясь вокруг. Этой короткой паузы было достаточно для Раскуллио, чтобы тоже подняться и приставить меч к шее принца. — Итак, паренек, — произнес он насмешливо. — Ну что теперь скажешь?
Оливер сделал небольшой шаг назад.
Кончик меча впивался в его шею, кровь бежала из раны. Раскуллио заставил Оливера сделать еще один шаг назад, затем еще и еще, все ближе к стене. Теперь Оливер больше не мог отступать.
«Обещай мне, что ты не будешь сражаться,» — просила его мать. «Никогда и ни с кем.»
Перехитрить дракона или обвести тролля вокруг пальца, договориться с капитаном пиратского корабля или найти компромисс с морскими нимфами, было одно… Но как выиграть борьбу на мечах, если у тебя даже нет при себе меча?
Раскуллио оттянул лезвие меча назад. — До свидания, принц Оливер, — он сделал шаг назад, чтобы вогнать меч в сердце Оливеру.
По инстинктивной реакции труса или блестящая интуиция? Но Оливер присел.
Туда, куда Раскуллио ударил мечом, больше не было тела, только открытое окно. Мошенник упал в пустоту, напрасно пытаясь зацепиться за что— то на пустом подоконнике и полетел вниз.
Кашляя Оливер опустился на колени. Но прежде чем он успел почувствовать облегчение, он заметил, что что-то дергало за одежду Серафимы. Последнее за что успел ухватиться Раскулио был шлейф от платья, которое было на Оливере.
Таки образом Оливер тоже вылетел в окно и упал с высоты двадцати метров на расположившиеся внизу скалы.
Моя рука болит. Пока Делайла печатала историю, мне пришлось переписывать ее маленькими кусочками угля на стене скалы, чтобы запомнить их.
Не то, чтобы мне было особенно сложно. Но я пережил это.
Когда мы заканчивает, Делайла наклоняется над страницей.
— Удачи, — шепчет она. — До встречи здесь, в этом мире.
Мы разговаривали об этом, и я знаю, что все зависит только от меня. Она должна закрыть книгу, чтобы я мог собрать все персонажей вместе и рассказать им новую историю.
Я вижу, как небо надо мной темнеет, когда Делайла закрывает крышку переплета. Затем набираю побольше воздуха в легкие и вожу пальцем по предложениям, которые написал на скале.
Я влезаю на выступ скалы на сорок третьей странице.
и бегу от одной странице к другой, через волшебный лес и поле единорогов.
Я найду Фрампа и попрошу его о помощи. Только он сможет так быстро собрать толпу, и я знаю, что могу положиться на его поддержку.
Но сначала я должен встретиться с кое-кем другим. Королеву Морин я нахожу в саду с розами позади замка, где она подрезает свои любимые кусты. На мгновение я останавливаюсь и наблюдаю за ней, как она гладит листья и нежно приподнимает цветы. Мне будет не хватать этой мягкости, которую она прямо-таки излучает.
Наконец, я делаю вдох, сейчас или, никогда. Я вытаскиваю рубашку из брюк, так что она торчит из-под камзола, и взлохмачиваю волосы. А затем спотыкаюсь перед королевой.
— Оливер? — спрашивает она. — Что с тобой такое произошло?
Я падаю перед ней и делаю вид, как будто мне не хватает воздуха. — Создательница, — заикаюсь я.
— Та самая, которая создала наш мир. Она позвала меня к себе.
Ее глаза расширяются. — Она позвала тебя к себе?
— Да.
— Святые небеса.
— Я знаю.
Она медлит. — Ты поэтому наполовину исчез на пляже?
— Именно, — говорю я. — Она попросила передать послание всем жителям королевства. Очевидно, история, которую мы играем, не вечна. А только часть большей истории.
— Мне кажется, я не совсем тебя понимаю, — произносит Королева Морин.
— Я должен уйти, — объясняю я ей.
— Но ты же только что пришел!
— Нет, я имею в виду, что должен покинуть книгу. Так звучит конец в большой истории.
Она обдумывает это. — Но ты будешь возвращаться каждый раз, если книгу снова откроют?
«Боже милостивый, надеюсь, что нет. Подумала ли Делайла над этим?»
— Это довольно сложно. Я все объясню на пляже. Фрам сейчас созовет всех.
— А почему ты пришел отдельно ко мне?
— Потому что, — медлю я, — ты единственный человек, по которому я действительно буду скучать.
В ее глазах блестят слезы, и она раскрывает руки. Я обнимаю ее так крепко, как только могу, едва ли я понимаю, что это, вероятно, в последний раз.
Королева Морин слегка отстраняет меня от себя и смотрит на меня. — Если бы у меня был бы настоящий сын, Оливер, — говорит она, — я бы хотела, чтобы он был таким как ты.
По дороге к вечному пляжу к нам присоединяются другие персонажи: жужжащие феи, множество вопросов которых гудят в моих ушах и приводят в порядок все в моей голове; тролли громыхают рядом; Раскуллио выходит из своей пещеры с вышиванием в руках; Серафима еще в утреннем халате и тапочках.
Последних мы встречаем морских нимф. Они подплывают к берегу и лежат на поверхности воды, распустив волосы веером как накидки. — Что за срочность, Фрамп? — спрашивает Марина.
Рядом с пиратами Пиро пускает кольца дыма, которые Орвилль развеивает рукой.
— Дамы и господа, — начинает Фрамп.
— И вы, сказочные существа. Я позвал вас по просьбе Оливера, который должен сделать очень важное заявление, — виляя хвостом, он предоставляет мне подиум. — Удачи, Олли, — говорит он настолько тихо, чтобы расслышал только я.
Я поднимаюсь и внезапно очень волнуюсь. — Вероятно, вы все были удивлены тем, что произошло во время последнего прочтения книги, — начинаю я.
— Ты практически исчез! — говорит капитан Краббе. — Мы все это видели!
— Да, только, для меня это было столь же неожиданно, как и для вас, — вру я. — Меня затянуло в другой мир.
Коллективные аханья в толпе. — Ты имеешь в виду, — говорит Спаркс, в мир читателей?
— Еще важнее, — отвечаю я. Создательницы. Личности, которая создала этот мир, в котором мы живем.
— Создательницы? Женщины? — спрашивает Ондина.
— Я же говорила тебе, — триумфально возвещает Марина.
— Она красивая? Определенно она красивая, — вздохнув, произносит Эмбер.
Я думаю о Жасин Якобс. — Я совершенно не думал об этом. Я был занят тем, чтобы выучить новую историю наизусть, — я делаю драматичную паузу. — Историю, которую я должен теперь рассказать вам.
— Я не понимаю, — бормочет Биггл. — Нам нужно выучить новый текст?
— Ну, в некотором смысле, — я оглядываю толпу. — Как выяснилось, наша история часть еще большей книги. В настоящей истории речь идет о принце в сказке…
— Это ты! — пыхтит Серафима.
Я заставляю себя улыбнуться. — Хорошее предположение!
Как сказано ранее, о принце в сказке, который пытается выбраться из нее.
— Из королевства? — спрашивает Скаттл и чешет голову. — Это кажется мне слегка…
— Нет, из книги. В другой мир.
— Но это невозможно, — утверждает Орвилль.
— Это единственный мир, который у нас есть.
— И все же всегда думали, что где-то есть кто— то, кто придумал наш мир, в котором мы живем, или нет? — говорю я. — Наконец, мы никогда не встречали ее, но мы же здесь. Это доказывает, что всегда существовал другой мир. Мир, в котором живут читатели, в то время когда они читают.
Эта теория должна убедить людей. Фрамп, который оценивает ее реакцию, нарушает тишину. — Я думаю, Оливер должен рассказать нам новую историю.
Некоторые кивают. Даже те, которые не сразу свыкнуться с мыслью, что будет рассказана новая история. — Я поддерживаю предложение, говорит королева Морин.
Все глаза направлены на меня. Каждый ждет, что узнает что-то о своем будущем. Я начинаю рассказывать, — Только, чтобы вы знали, — начинаю я,
— Если говорят «Однажды…»… тогда это ложь. Это случалось не один раз. И даже не два. Это происходило сотни раз, снова и снова, каждый раз, если кто-нибудь открывал старую пыльную книгу.
Когда я заканчиваю, вокруг господствует тишина.
А затем все начинают аплодировать. — Право! — воет Фрамп. — Браво!
Даже морские нимфы прослезились. — Возможно, не все мужчины — подлецы, — бормочет Кери.
Серафима удивленно смотрит вниз на песок.
— Тогда я все время была влюблена во Фрампа?
Я киваю. — Но ты никогда не показывала этого, потому что не хотела ранить чувства принца Оливера.
Серафима сияя, улыбается и протягивает руки, чтобы посадить Фрампа на колени. — Я думаю, что знала это с самого начала, — говорит она нерешительно.
— Еще вопросы? — удостоверяюсь я.
Сокс ударяет копытом в землю, чтобы привлечь мое внимание.
— Да, Сокс?
— Оливер, когда ты сказал, что в новой версии присутствует могущественный конь, значит ли это, что я буду немного стройнее?
— Ты в любом случае самый красивый конь во всем королевстве, — отвечаю я. — Ты конь, на которого пытаются быть похожими другие.
Он ржет и восхищенно отбрасывает гриву назад.
Пиро поднимает одну из рук. — Мне не совсем ясно… в чем, собственно, моя мотивация?
— Ты не будешь больше использовать всю свою боль и ярость,
Из-за которых тебя считали чудовищем,
чтобы представить себя в другом свете, — предлагаю я.
Дракон тихо шипит. — С таким можно работать.
— Великолепно! — хлопаю я в ладоши. — Если мы все готовы, занимаем места и поупражняемся, чтобы быть готовыми, когда книгу снова откроют…
— Еще минутку, — Раскуллио встает. Его высокая фигура с черными волосами, падающими на лоб, которые оттеняют его шрам, кажется еще более опасным. — Что произойдет с тобой, Оливер?
Я ухмыляюсь. Ну, я думаю, что покину книгу и буду жить долго и счастливо до конца моих дней.
— Но ты будешь таким, же маленьким в другим мире как здесь? — спрашивает Эмбер. — Тогда ты был бы не больше обычной феи.
— Ты будешь выглядеть также как и здесь или плоским? — вмешивается Валли.
Живот внутри переворачивается. У меня нет ответа на этот вопрос. Но только до тех пор, пока не будет ясно, сработало это или нет. — Вероятно, это тайна, — отвечаю я. — Я дам вам знать, когда выберусь.
Звучит тихое визжание. Я поворачиваюсь и вижу, что Фрамп откашливается. — Мы сможем тебя навещать? — тихо спрашивает он.
Я смотрю своему лучшему другу в глаза.
Для меня сложно представить, что никогда не увижу его снова.
— Я не могу сказать с уверенностью, — отвечаю я честно. Он разочарованно опускает морду, и я делаю шаг к нему, чтобы в утешении погладить между ушей. Но Серафима опережает меня и гладит его спину. Одно мне ясно, Фрамп будет в хороших руках.
Внезапно песок начинает течь и кружиться, пока углы пляжа скручиваются.
— Все по местам! — ревет Фрамп.
Я лечу с одной страницы на другую, до тех пор, пока не оказываюсь на каменном полу замка. Когда я поднимаю голову, я как раз вижу, как королева Морин с такой же скоростью была перенесена трон так, что даже корона падает вниз. Фрамп ловит ее на лету.
— Ваше величество, — говорит он, когда приносит ее обратно.
История начинается как всегда с того, что я рассказываю моей маме, что отправляюсь на поиски огромной любви. Только на этот раз моя любовь не на вечном берегу, а намного дальше.
— Пожелай мне удачи, — шепчу я в надежде, что Делайла услышит и произнесет мой текст.
В течение следующего часа я прохожу все стадии: меня атакуют волшебницы, падаю в море и обвожу Троллей вокруг пальца. Капитан Краббе похищает меня, я сражаюсь с Пиро и посещаю Орвилля, чтобы разыскать местонахождение Серафимы. Также все другие персонажи играют свои роли.
Особенно меня поражает Сокс, который внезапно становится крепким, фыркающим жеребцом. Как будто он вырос сантиметров на десять только благодаря новой уверенностью. Уголком глаза я замечаю, как Серафима и Фрамп обмениваются преисполненными надежды взглядами после каждой сцены, где мы все встречаемся вместе.
Наконец, я как всегда карабкаюсь на скалу, но здесь я останавливаюсь и начинаю говорить.
Во время написания новой истории Делайла заметила, что по— прежнему должно быть место, в котором я буду один, чтобы она всегда могла найти меня на определенной странице, когда будет необходимо. Теперь вместо того, чтобы карабкаться по скале дальше, я начинаю, говорит о Делайле. О той девушке, которая заметила, что я реален, хотя это было совершенно невероятно.
И тогда, прежде чем я успеваю понять, мы уже находимся на вечном пляже. Там Фрамп стоит рядом со мной, с ошейником, к которому прикреплено обручальное кольцо. А Серафима идет по дорожке из разбитых ракушек. Но на этот раз я не целую невесту.
— У меня есть возражения, — говорю я. Это новый текст.
Капитан Краббе, который должен проводить бракосочетание, смотрит вверх. — Я не думаю, что ты можешь возражать, мой мальчик, на своей собственной свадьбе.
— Могу, если это не настоящая любовь, — возражаю я.
— Я тоже возражаю, — объявляет Серафима. — Я люблю другого, — она смотрит вниз на Фрампа. — Кое-что другое.
Она наклоняется и целует Фрампа в довольную морду.
Вокруг него возникает дождь искр, и Фрамп снова перед нашими глазами превращается в человека. На этот раз в одетого человека. Я позаботился об этом, когда Делайла описывала сцену.
Фрамп ощупывает свои руки и ноги и одаривает меня сияющей улыбкой. — Настоящая любовь, — говорит он. — Побеждает даже самое могущественное проклятие.
То, что Фрамп обратился, значит, что книга допускает некоторые изменения. Я могу только надеяться, что это хороший знак для следующих действий. Мы установили дополнительную дверь, так как не изменяем историю, а добавляем к ней кое-что. Ничего нельзя исправить, но персонажи должны сделать немного больше.
Я беру Серафиму за руку и вкладываю ее в руку Фрампа. — Я не хотел бы, чтобы любовь твоей жизни осталась под запретом, и ты не желаешь того же для меня, — говорю я ей. — Каждый заслуживает получить счастливый конец… а мой находится где-то по ту сторону.
Я прочитал заключительный абзац Делайлы дюжину раз и знаю его наизусть. Итак, я отправляюсь в путь. Переставляю ноги одну за другой, я иду вдоль морского берега, очень близко к воде. Морские нимфы киваю мне, но я не смотрю на них. Если бы я сделал это, согласно написанному, я бы сразу начал скучать по всему, что оставляю.
Я приближаюсь к краю странице и прыгаю глубоко вздохнув, тем не менее ударяюсь обо что-то жесткое, неподвижное, неприступное. Одно мгновение и я вижу только звездочки и белую комнату вокруг меня.
Язык лижет мое лицо, и когда я смотрю наверх, вижу Фрампа, который снова стал собакой. Затем я слышу голос Серафимы. — Оливер, — говорит она. — Вероятно, книга не хочет, чтобы ты ушел.
Мы находимся на сорок третьей странице. Ну да, на той самой странице. Делайла прикрыла книгу подушкой, и мы беседуем в темноте.
Когда становится ясно, что наш последний раз не сработал, Делайла вежливо пожелала Эдгару спокойной ночи и ушла в комнату для гостей. Она смогла все это время сдерживать слезы, пока мы не остались одни, но с тех пор она не перестает плакать.
— Все в порядке, — пытаюсь я уговорить ее.
Ложью. — Все не может быть так ужасно.
— Тебе плохо там, — всхлипывает она.
— А я не выдержу здесь без тебя.
Я забираюсь наверх к ней, пытаясь вспомнить, как это держать ее за руку, когда мы бродили по дорогам королевства.
— Я всегда здесь, если понадоблюсь тебе, — говорю я. — Я думаю, довольно определенно, что я никуда отсюда не денусь.
Как выясняется есть еще кое-что более ужасное чем не находится рядом с любимым человеком — ну иметь возможности утешить его, если он плачет. — Делайла Ив МакФи, — говорю я., даже, если я никогда не покину эту страницу… я готов играть эти сцены еще тысячи раз, только чтобы увидеть тебя.
— Ах, Оливер, — шепчет она. — Я тоже тебя люблю.
Делайла засыпает, не закрыв книгу, так что я могу наблюдать за ней. Возможно, вы считаете, что ничего интересного нет в том, чтобы наблюдать за спящим человеком, но это зависит, наверное от того, нашли ли вы девушку своей мечты. От каждого вздоха локоны двигаются, падая ей на лицо. Время от времени она сжимает подушку и вздыхает.
Теперь, когда я знаю, что не буду с ней рядом в ближайшее время, я не хочу тратить время, которое у меня есть. По этой причине
я не смыкаю глаз всю ночь. Я боюсь, что она исчезнет.
Поэтому я еще бодрствую, когда дверь в комнату для гостей раскрывается со скрипом. Я запрыгиваю и вишу на скале, где и должен находиться на сорок третьей странице, если книга раскрыта. Но я знаю лицо, которое смотрит на меня вниз. — Тссс, — говорит Эдгар и осторожно поднимает сборник сказок из рук Делайлы.
Я впадаю в панику. И если он теперь пришел, чтобы разрушить историю? Как он сам сказал, он никогда не любил ее. Если он теперь ревнует и хочет оставить Делайлу для себя? А если он бродит во сне и выбросит совершенно случайно меня в мусор?
Вместо этого, тем не менее, Эдгар несет меня в комнату и закрывает дверь. Он садится на кровать и подтягивает колени к груди так, чтобы положить книгу на них и я мог бы его видеть, если он говорит со мной. — Я знаю, почему это не получилось, — говорит он. Нельзя вытащить персонажа из истории. Каждый раз, если книга открывается, персонаж должен быть там, где она начинается.
То, что нужно тебе или книге — не побег, а поразительная замена в конце.
Я качаю головой. — Я не понимаю, почему это должно быть хорошо, если я все еще застрял здесь…
— Но если бы ты не был самим собой? — говорит Эдгар. — Если бы ты оказалась кем-нибудь другим? Если бы в конце все узнали, что ты был мошенником?
— Не принцем? — спрашиваю я.
— Не Оливером, — говорит он. — Только тем, кто необычайно похож на него.
Некоторое время я не могу пошевелить языком. — Ты сделал бы это для нас? Для нас?
— Нет, но я сделал бы это для меня, — говорит Эдгар. — Ты совершенно не понимаешь, мы настолько похожи внутри. Каждый из нас пойман в мире, в которых пойманы мы.
Мы оба потеряли отцов. Мы оба хотели бы кем— то другим. Я бы с удовольствием поменялся бы с тобой.
Если я чему— то и научилась, так это тому, чтобы прощаться с людьми, которых люблю. Когда Раскуллио вырисовал Делайлу в книге, она тоже непременно хотела к своей маме. У меня самого нет никого, но если бы имел, я не мог бы представить, что покину их навсегда.
— А твоя мама? — спрашиваю я его.
— Она сотворила все всех. Она всегда была со мной. Кроме того, она всегда хотела иметь такого сына как ты. И впрочем, если я могу слышать тебя, то ты тоже определенно можешь услышать меня. Если я могу выбраться, я найду способ, и дам тебе знать, — он пожимает плечами. — Что мы теряем. Оливер? Для разнообразия у тебя будет хорошая девушка, а я смогу страть героем.
Он берет стопку бумаги в руку, которую я до сих пор не замечал. Только теперь замечаю его красные глаза и понимаю, как Эдгар устал. Он бодрствовал всю ночь. — Я не такой уж хороший писатель, — говорит он, но это история, в которой я мог бы жить.
Я хотел бы пожать ему руку.
Я хотел бы, чтобы мог по-настоящему отблагодарить его. Вероятно, это не сработает, но попытаться стоит. Я поднимаю взгляд и киваю.
— Ну, хорошо, — говорю я. — Давай послушаем.
Проснувшись, я совсем не понимаю где я.
Постельное белье не такое как дома; стены в комнате покрашены в другой цвет. И я не слышу фальшивое пение моей матери, в то время как она жарит грудинку внизу на кухне.
Внезапно все становится на свои места.
Я убежала из дома.
Я под домашним арестом до конца моих дней.
Джессамин Якобс.
Эдгар.
Переписанная история.
То, что мы провалились, стало сильным ударом для нас. С сегодняшнего дня мне уже нечего больше ждать, разве что по дороге домой 4 часа подряд выслушивать мою мать с ее «О чем ты, черт возьми, при этом думала?» И осознание того, что я, наконец, нашла кого-то, кто понимает меня, и кому я нравлюсь. И все ради того чтобы в конце обнаружилось, что он всего лишь продукт моего воображения.
Я натягиваю одеяло на голову. Мне бы хотелось не просыпаться. По крайней мере, в моих снах я могу быть вместе с Оливером.
Оливер.
Я ощупываю руками меж подушек, но книги там нет. Я немедленно вскакиваю с кровати, заглядываю под нее и осматриваю комод. Я стаскиваю одеяла и простыни с матраца. Я знаю, что вчера вечером заснула со сказкой в руках. Я просто в этом уверена.
— Ну где же она, бормочу я. В этом момент раздается стук в дверь.
Дверь открывается и на пороге стоит Эдгар с книгой в руке.
— Ты не это ищешь? спрашивает он ухмыляясь.
— Да! — в ярости я вырываю книгу у него из рук. — Ты не должен присваивать себе собственность других людей.
— Ну, в принципе книга ведь тебе не принадлежит, не так ли? Ты украла ее из школьной библиотеки.
— Я единственный человек, который когда-либо одалживал эту книгу в биб… — Я замолкаю и прищуриваю глаза. — Откуда тебе это известно?
— Потому что я внимательно слушаю, — говорит Эдгар, приближаясь.
Он забирает у меня книгу и кладет ее на кровать. Затем он берет меня за руки.
— Я всегда слушаю, когда ты говоришь, Делайла.
Он так проникновенно смотрит на меня, как будто пытается заглянуть в мое сердце. От этого мне становится жутко, ведь, в конце концов, это Эдгар, тот самый Эдгар, который весь день играет в видеоигры, заборрикадировавшись в своей комнате. Но, тем не менее, у него другие глаза. Я не могу это точно описать, но они выглядят как, то мягче по краям, мудрее и может быть даже немного удивленнее.
— Делайла, — шепчет он. — Это я.
— Конечно это ты, Эдгар. Кем ты еще можешь быть?
— Оливером. Делайла, это сработало. В самом деле, сработало, — он улыбается и в одно мгновение, я практически верю ему. То, как один из уголков поднимается выше, чем другой. Его голос с тихим намеком британского акцента.
Но это не сработала, я видела это собственными глазами. Я делаю шаг назад и качаю головой.
— Я могу это доказать, — говорит Эдгар и поднимает книгу вверх. Он держит страницу между пальцами, и наносит ей себе рану сантиметра полтора.
— Прекрати! — я беру его за руку, но слишком поздно. Книга падает, захлопнувшись на мою кровать, а я кручу его руку туда сюда, чтобы посмотреть насколько порез глубокий.
Он кровоточит, но кровь не красная.
— Она синяя как чернила.
Принц Оливер падал вниз, закрыл глаза и посмотрел смерти в глаза.
Ветер и бурлящая пена хлестали ему в лицо. Лоскуты, которые еще остались от одежды Серафимы, порхали за ним как знамя. Он слышал крик Раскуллио и знал, что сам ударится несколькими секундами позже.
В этот момент оторвалась лента, которую он носил вокруг шеи, затем компас как перо завис над его головой. Компас его отца.
Оливер вытянул руку, обхватил пальцами стекло и пожелал себе только маленькую частичку того мужества, которым обладал его отец.
Медленно шарниры закрутились, и игла компаса начала вращаться как дикая. Перед последнем вздохом перед землей. Оливер подумал о домашнем очаге.
Внезапно мир стал ослепительно белым. Оливер заморгал от яркого света, в то время как его зрение постепенно прояснялось.
Он больше не падал. Он не разбился об острую скалу в бушующей пене. Вместо этого он лежал совершенно невредимый в руках Серафимы.
В этот момент Оливер понял, что дом не место, а люди, которые тебя любят.
Что, конечно значило, что принц Оливер и его возлюбленная жили долго и счастливо до конца их дней.
Я замечаю мгновенно, когда она верит мне. Ее лицо изменяется. Это как небо проясняется после шторма. Теперь она открыта для всего. — А Эдгар…? — спрашивает она.
Это была его идея, — объясняю я ей. В этот раз я тот, кто закрыл книгу. Странное чувство, словно, я получил внезапно огромную власть.
История раскрывается на последней странице.
Все персонажи на вечном пляже, но пара вещей кардинально изменилась. Так, например, Серафима носит галактический костюм, Фрамп, теперь в человеческом обличье, семенит с мечом и лазерным пистолетом.
И посреди всего торжества стоит кто-то, кто очень похож на принца Оливера, в руках у него меч, а в другой поверженная голова Цорга.
— К счастью, они не заметили, что не званый гость в середине истории никогда не был принцем, а проверенный боем воин из будущего, — зачитывает громко Делайла. — Как только последний Галактоид с планеты Цугон был повержен борцами гильдии королевства, Эдгар размахнулся мечом и могущественным ударом низверг Цорга. «Победа!» — прокричал он.
Я определенно уверен, что Делайла тоже видела, как Эдгар подмигнул нам.
Осторожно я закрываю книгу и представляю, как Фрамп кричит «Вольно» и все смеются, и поздравляют друг друга с хорошей работой.
— Странно, — говорит она. — В моих воспоминаниях история заканчивалась по-другому.
— Правда? — я обнимаю ее и притягиваю к себе. — И как же?
— Приблизительно так, — говорит Делайла, встает на цыпочки и целует меня.
Она права. Именно так должны заканчиваться сказки. Только в этот раз я не вижу
слово конец над своей головой, когда смотрю вверх.
А это потому, что это только начало.