«Утро туманное» – это психологический роман, в котором затрагиваются глубокие темы взаимоотношений между родителями и детьми. Стоит ли опекать их или лучше предоставить свободу? Бывает ли любовь удушающей? И, если любишь, возможно, лучше отпустить? На все эти вопросы попытается ответить себе главная героиня, оказавшаяся в сложной ситуации…
v 1.0 – создание fb2 – (On84ly)
© Колочкова В., текст, 2025
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
Окно начало светлеть, и тяжкая бессонная ночь будто вздохнула запоздало – ладно уж, пора отступать, ничего не поделаешь… Хотя какая разница, ночь будет или утро. Или день…
Какая разница. Тягостному ожиданию все равно, оно одинаково выедает душу и днем и ночью. И утром. Хотя днем все же полегче – в суете, в телефонных разговорах, в движухе какой-никакой.
А сейчас утро на подходе, стало быть. Пусть. Окно уже не темное, а серое из-за тумана.
Наташа поднялась с дивана, медленно подошла к окну, стала смотреть, как грязно-розовый свет зари глядит на город через клочья тумана. Отвратительное зрелище, что еще можно сказать… Отвратительное. Лучше отвернуться, не смотреть…
Хотя в другое время ей бы показалась эта картинка красивой, романтической даже. И впрямь, что в этом ужасного? Ну, заря на фоне тумана… Ничего ужасного и депрессивного в этом нет.
Да… Но не сегодня. Не сейчас. Когда ночь прошла в пустом тревожном ожидании – лучше не надо всего этого.
А что надо? Заплакать? Завыть волчицей, кулак в рот засунуть и выть? И приговаривать хлипким от слез фальцетом – ну что же ты, Лялька, доченька, что же ты меня мучаешь, а? Где ты сейчас, Лялька, что с тобой, жива ли…
Мотнула головой, отгоняя дурное желание. Толку-то от этих слез. Не поможешь слезами. Расквасишься, только хуже себе сделаешь.
Снова обернулась к окну, и показалось, что туман немного рассеялся. Мягче стал, нежнее, уже не висит ватными грязными клоками. И в голове вдруг зазвучало ни с того ни с сего: «Утро туманное, утро седое…»
Откуда, откуда этот голос? Так некстати… Нежный такой голос внутри звенит, отчаянный даже. Вон как страстно и печально выводит: «Нивы печальные, снегом покрытые…»
Красиво. То есть в романсе красиво. А в жизни… В жизни все отвратительно. И туман этот… Нисколько он не рассеялся. Так и висит клочьями. Да и какие к черту нивы? Всего лишь унылый городской пейзаж за окном. Серые пятиэтажки спального района. Унылый октябрь. Унылая жизнь.
А голос-то все равно звучит нахально и все больше стремится вверх, застывает на самой высокой ноте: «Нехотя вспомнишь и время былое…»
К черту, к черту, замолчи, голос! Не хватает мне только этого – былое вспоминать! Оно и без того всегда со мной, присутствует назойливо в жизни, дразнит памятью. Все нервы уже измотало! К черту это былое, к черту!
И все-таки… Если опять о нем, о былом. Если вернуться в тот его миг, когда жизнь сломалась, когда она приняла решение поступить именно так. Ох, дура была… Какая она тогда была дура!
А ведь мама права была. Плакала, умоляла – не ломай себе жизнь, доченька. Она ж у тебя только начинается, и такое прекрасное будущее тебя ждет! Подумай только – тебя ведь одну после балетного училища в питерский Мариинский театр пригласили! Одну! Как самую перспективную! Уедешь в Питер, будет у тебя все… Да что там – весь мир к твоим ногам упасть может с аплодисментами, с криками «браво», с охапками цветов… Неужели от всего этого можно отказаться, доченька? Вот так одним махом все перечеркнуть? Послушай меня, подумай…
А она не захотела долго слушать и думать. Поступила по-своему. Все плакала и талдычила одно и то же – как же я ребенка своего убью? Какой аборт, мам, ты что? Я не могу, не могу, нет…
Вот. Не убила. Родила, когда еще восемнадцати не исполнилось. Понятно, что жизнь балетная кончилась. Вместо нее – Лялька. Упитанный младенец в коляске. Не было больше балетной девушки с покушениями на мировую известность Натальи Воронцовой, была доченька Олечка Воронцова. Лялечка. Лялька.
И она сама так решила. Да. Сама… Как мама ни умоляла, ни плакала…
Господи! Господи, прости меня, о чем это я сейчас думаю! Сама себя укоряю, что не убила свою дочь, господи! А вдруг с ней что-то случилось, вдруг несчастье какое? А у меня мысли в голове такие ужасные! Может, ее в живых уже нет! И что с того, что за ночь обзвонила все больницы и морги – это еще ничего не значит! Они ведь всем одно и то же говорят, а на самом деле тоже не знают… К ним же информация не сразу поступает, наверное!
Вздохнула прерывисто и отпрянула от окна, и начала быстро ходить из угла в угол, схватившись руками за голову. И проговаривала тихо себе под нос одну и ту же фразу – ну позвони же, позвони, Лялечка… Ну что ты, ей-богу… Ну поссорились мы с тобой давеча – что с того? С кем не бывает… И кто в свои пятнадцать с родителями не ссорился, скажи? Пусть я плохая мать, но я же волнуюсь, с ума схожу… Позвони же, слышишь? Ну? Или хотя бы одно короткое сообщение пришли, всего одно слово – «жива»…
Вскоре тихое отчаяние переросло в обиду, даже злобу – ну что это такое, в конце концов? Как можно так над матерью издеваться? Ведь можно просто предупредить – мол, ночевать не приду, у подруги останусь. И все! И не мотылялась бы сейчас мать по квартире, не обзванивала всех подруг и знакомых, не рвала бы себе душу вопросами.
Хотя… О чем это она. Когда это Лялька ее предупреждала? Не первый ведь раз такое… И даже опыт кой-какой приобретен, если уж честно. Например, что в полицию соваться бесполезно. Там скажут – ждите три дня. Придет. А если не придет, тогда… Будто за эти три дня не может ничего страшного с ребенком случиться! А еще скажут – воспитывать надо лучше. Больше внимания ребенку уделять. Еще и морды пренебрежительные при этом состроят. Знаем, проходили… И не докажешь им про это внимание и воспитание, и что характер у Ляльки такой… Просто слушать не будут. Что им Лялькин характер? Она ведет себя в свои пятнадцать, будто ей никто не указ. И она ей не мать, а посторонняя тетка, которая все время требует что-то занудливо, жить мешает. А то, что эта тетка ночами не спит и пялится в утро туманное, – ей по фигу…
Да уж, утро туманное, будь оно неладно. И нивы печальные, снегом покрытые. И нехотя вспомнишь… И время былое, да. Вспомнишь и лица, давно позабытые. Вот в такую минуту и вспомнишь – от безнадеги…
Да, Игорь, это я о тебе сейчас. О тебе, сволочь. О тебе. Это и твоя дочь, между прочим. Которую ты знать не захотел.
Да уж. Не захочешь, а вспомнишь…
– …Воронцова! Как думаешь, кого из всех в Мариинку пригласят? Наверное, думаешь, непременно тебя?
– Да ничего я не думаю, Алин…
– Ага, рассказывай! Ты же себя звездой балета мнишь, разве не так?
Наташа пожала плечами, показывая, что отвечать не собирается. С этой Алиной Загревской лучше вообще не связываться – себе дороже будет. Тем более она и впрямь ее соперница, вечная соперница, яростно претендующая быть лучшей. И набрасывается всегда первой – хочет и в перепалке выйти победительницей.
– Чего плечиком-то жмешь, Воронцова? Думаешь, если наша Княгиня к тебе благоволит, то ты от этого лучше всех, что ли? Просто ты к Княгине всегда подлизываешься, в рот ей смотришь, это понятно!
Княгиней все девчонки называли хореографа, Маргариту Павловну Князеву, строгую даму в солидном возрасте, в прошлом заслуженную артистку со всеми регалиями. Но надо отдать должное Алине – Маргарита Павловна и впрямь к ней благоволила, выделяла среди других. Но в остальном Загревская была не права, вовсе она к Княгине не подлизывалась! Просто любила ее, вот и все. Мало сказать, любила – обожала. Тем более сама Княгиня ее не щадила, и прикрикнуть могла, и даже хлопнуть ладонью пребольно куда вздумается. Хотя все понимали, что такая эмоция Княгини дорогого стоит… Каждая девчонка многое бы отдала за такое к себе внимание и за приглашение на индивидуальные занятия.
Некоторые даже ходили жаловаться к руководству – чего это, мол, такая несправедливость творится? Почему Маргарита Павловна только с одной Воронцовой занимается? Но Княгине на эти жалобы и на отношение к ним руководства было плевать, уж такая она была особа – неколебимая.
Алина Загревская хотела быть на ее месте, это понятно. И вполне могла бы… Ее тоже все хвалили и не понимали, почему Княгиня выбрала не ее, а Наташу Воронцову. И прыжок у нее получался лучше… Однажды Наташа даже осмелилась у нее спросить – почему так… На что Княгиня ответила задумчиво:
– Не знаю, как тебе объяснить… Не знаю… И впрямь у Загревской все данные есть, и техника у нее лучше, и прыжок… Но ведь балет – это же не механика, это ведь еще чувство… Понимаешь меня? Чувство в балерине должно быть, душа присутствовать, сексуальная энергетика, если хочешь. Чтобы смотреть на ее танец и забывать дышать. Чтобы глаз невозможно оторвать было.
– А во мне что, есть сексуальная энергетика?
– Хм… Ишь ты, сразу какое выражение выцепила! Ни больше ни меньше! Вот этим все и сказано, моя прелесть! – засмеялась громко Княгиня. – На ловца и зверь бежит! Есть в тебе секс, есть… От природы есть. Не все балетные этой коварной штукой одарены, тут уж ни убавишь, ни прибавишь. Тут и впрямь природу благодарить надо… Или есть это в тебе, или нет. А техника – это дело наживное. Просто работать надо много, стараться, жить в этом, всю себя отдавать… Не отвлекаться ни на что. Поняла меня?
– Да, поняла. Поняла, Маргарита Павловна…
Наташа потом долго разглядывала себя в зеркале, пытаясь увидеть тот самый секс. Даже маму об этом спросила, когда приехала домой на выходной. Мама улыбнулась, помолчала, потом проговорила тихо:
– Да не, в зеркале ничего не увидишь, доченька… Это не в зеркале надо смотреть, а в общей картине… В жестах, в движениях неуловимых, в улыбке, в глазах… Да не знаю я, как тебе объяснить! Не знаю! В общем, это природа – права твоя Маргарита Павловна. Сексуальность – штука неуловимая. Или есть она, или нет… Или дано, или не дано…
– Хм… А я думала, это не главное…
– Так и есть – не главное. Но вот помнишь, как выступала наша прославленная гимнастка Алина Кабаева? Вроде все движения те же, что и у других, а смотришь на нее – и душа замирает… И еще смотреть хочется, и еще! И радуешься, когда она всегда первая, когда самые высшие баллы получает! Природа – она ведь везде главную скрипку играет, тем более в искусстве. А в тебе есть природа. Есть. Тем более ты у меня прехорошенькая!
– Так Загревская меня красивее… Все так говорят…
– Ну и хорошо, и пусть. Но в Мариинку тебя возьмут, а не ее, вот увидишь. Да и с чего ты взяла, что она красивее? Вон у тебя какое личико чистое, милое… И волосы светлые, и глазки яркие, медово-ореховые. Ты очень даже симпатичная, что ты!
– Ой, мам, не знаю…
– Зато я знаю. Потому что верю в тебя, доченька. Ты еще на таких сценах будешь танцевать – даже представить боюсь! Тьфу-тьфу, как бы не сглазить…
А уже через неделю она увидела, как мчатся к ней с криком по коридору училища девчонки, визжат, потом обнимают, кружат, кричат радостно:
– Тебя, Наташка! Тебя берут! Не Загревскую! Мы так рады, Наташка! И ты будешь танцевать главную партию «Жизели» на выпускном!
– Что, правда? – не верила она своему счастью.
– Конечно, правда! – смеясь, обняла ее Таня Николаева. – И это дело надо отметить, Наташ! Может, сбежим сегодня из общежития в кафе, пирожных нажремся? Пусть нам хуже будет, но сегодня можно, с радости-то!
– Но у меня денег нет на кафе…
– Да мы скинемся, не переживай! На пирожное и шампанское наберем как-нибудь!
– Ура! Идем в кафе! – взвизгнули остальные девчонки и рассыпались тут же, увидев, как по коридору приближается к ним Княгиня.
– Что, обрадовали тебя уже, Наташ? – спросила с улыбкой.
– Да, Маргарита Павловна… Обрадовали… Только я поверить еще не могу…
– А ты поверь. И готовься. Готовься к другой жизни, девочка. К той жизни, в которой придется пахать до изнеможения, а все остальное – на второй план… Очень много работать придется, очень много! Ну, ты сама все понимаешь, что я тебе тут объясняю.
– Да, Маргарита Павловна. Я все понимаю. Я готова…
– Ну, вот и замечательно. Если сегодня в кафе сбежите – ладно, закрою на это глаза. Но чтобы утром в форме была! И никакого пирожного! Хотя два глотка шампанского можешь выпить, разрешаю. А теперь заниматься, Наташа, заниматься! Идем…
Вечером они все же удрали в кафе. Вчетвером. Самые близкие Наташины подруги – Таня, Света, Маринка. Сели за столик, принялись изучать меню.
– Ой, я бы отбивную с жареной картошкой слопала… – мечтательно проговорила Таня, сглотнув слюну. – Или лосося…
– Танька, перестань! – сердито глянула на нее Маринка. – Мы же сюда не жрать пришли, а Наташкино событие отметить! Давай переверни страницу, смотри туда, где салатики! И чтоб никакого майонеза или масла, поняла? Огурчик, помидорчик и зелень! И все!
Таня послушно вздохнула, проговорила грустно:
– Хорошо, закажу салат овощной… А курицу можно? И шампанское-то мы будем заказывать или тоже под запретом?
– Шампанское – обязательно! – кивнула Маринка. – Для того и пришли, чтобы звон бокалов услышать!
– А пирожное? – робко спросила Света, глянув на строгую Таню. – Можно я вместо салата съем пирожное?
– Ой, да ну вас! – махнула рукой Таня. – Заказывайте что хотите! Что я вам, воспитательница? Да и вообще… Праздник у нас или нет?
– Вот именно! – горячо поддержала ее Света. – Как говорится, однова живем! Когда еще вкусно пожрать придется?
– А на весы не испугаешься встать после этого «вкусно пожрать»?
– Не, не испугаюсь. Чего мне бояться-то? Это вон пусть Наташка боится, с нее теперь большой спрос. А нам-то чего…
Сделали заказ, огляделись вокруг осторожно. Наташа произнесла удивленным шепотом:
– Ой, девочки… Смотрите, тут живая музыка будет, похоже… Вон, парень на сцене гитару настраивает!
– Вот и отлично! – весело подхватила Таня, оборачиваясь назад к сцене. – Значит, еще и потанцуем! Удивим публику балетной грацией! Наташка, ты солировать будешь, ты ж у нас главная сегодня!
– Ой, да ну… Я стесняюсь… – махнула рукой Наташа.
– Не поняла… – улыбнулась Таня. – Что значит – стесняешься? На сцене выступать не стесняешься, а в кафе застеснялась?
– Но это же другое совсем… Там зрители на балет идут смотреть, а тут… Не, лучше не надо здесь танцевать. Сразу будет видно, что мы балетные.
Таня ничего ей не успела ответить – официант как раз принес заказ, принялся ловко расставлять тарелки на столе. Взяв в руки бутылку с шампанским, спросил с улыбкой:
– Вам с шумом или как?
– Конечно, с шумом! – скомандовала Таня, глянув на подруг. – У нас праздник сегодня! Открывайте так, чтобы пробка к потолку полетела!
– К потолку нельзя… Но я постараюсь, чтобы красиво…
Он открыл шампанское с легким хлопком, с брызнувшей из горлышка пеной, и девчонки взвизгнули коротко, ухватившись ладонями за щеки. Дождались, когда официант разольет шампанское и отойдет от стола, подняли бокалы, сдвинули их со звоном.
– Ну, Наташка, добрый тебе путь! – торжественно произнесла Таня. – Чтобы все у тебя получилось, чтобы весь мир у твоих ног… А мы тобой гордиться будем! Знакомством хвастаться! Надеюсь, нас потом не забудешь!
– Да, Наташ… – подхватила тут же Маринка. – Не забывай нас, ладно?
– И не гордись, не задавайся… – тихо продолжила Света. – Помни, что мы тебя любим…
– Конечно, девчонки! Конечно! – сквозь набежавшую слезу ответила Наташа, с грустью вглядываясь в их лица. – Я по вам очень буду скучать…
– Да некогда тебе будет скучать, – вздохнув, проговорила Таня, осушив до дна бокал. – Мы ж понимаем… И вообще, давайте лучше поедим, а то все остынет… Налетай, девчонки!
Они и впрямь «налетели», будто отрешились от всего, и только жевали молча, опустив глаза. Света аж стонала тихонько, разжевывая кусок сочной отбивной. А Таня произнесла чуть встревоженно:
– Э, вы мечите пореже, куда так торопитесь… Завтра животы болеть будут, не дай бог…
В этот момент с маленькой сцены грянула музыка – развеселая популярная песенка, звучащая в те дни отовсюду: «Если хочешь остаться – останься просто так. Пусть тебе приснятся сны о теплых берегах…» Народ в зале оживился, пошел танцевать. Кто-то парами танцевал, раскачиваясь, кто-то приплясывал более бодро, подпевая музыкантам.
Девчонки перестали жевать, с интересом разглядывали танцующих. Было в этом интересе и что-то снисходительное – мол, разве это танцы вообще… Ерунда, а не танцы…
Вдруг Света произнесла испуганно:
– Ой, девчонки… Там какой-то мужик явно к нашему столику идет… Наверное, сейчас приглашать будет… Ой, Танька, он на тебя смотрит! А ничего, он классный… Взрослый такой… Пойдешь?
Таня ничего не успела ответить – мужчина уже подошел, склонился слегка:
– Можно вас пригласить, девушка?
– Ой… А можно вы мою подругу пригласите? – выпалила Таня, показывая рукой на Наташу. – Это у нее праздник сегодня!
– Да с удовольствием! – улыбнулся мужчина, протягивая руку Наташе. – С большим удовольствием!
Наташа растерялась немного, глянув на Таню с досадой, но все же подала руку мужчине, тем самым давая согласие.
Ладонь у него была теплой и мягкой, движения уверенны и легки и запах одеколона умопомрачительный. И танцевал он хорошо, и ладонь его лежала на талии почти невесомо. Наклонился к ее уху, спросил с вежливым интересом:
– А какой у вас праздник, можно узнать? Наверное, день рождения?
– Нет… Просто меня сегодня пригласили в труппу Мариинского театра… Я там буду танцевать…
– Ах вот оно что! – с уважением и даже с неким восхищенным удивлением произнес мужчина. – Значит, вы балетные, понятно… А я смотрю и гадаю – откуда в этом задрипанном заведении такие грации объявились!
– Ну почему же задрипанном? Хорошее кафе…
– Да? Я думаю, вы просто не знаете, каким бывает хорошее заведение. Наверное, у вас такого опыта нет. Вам ведь нельзя, я полагаю? С этим все строго, да?
– Ну, не то чтобы… Хотя да, строго.
– А вы, стало быть, сегодня сбежали от этих строгостей?
– Ага. Сбежали. Отметить решили мой праздник.
– Вы, наверное, ужасно счастливы, да?
– Конечно, счастлива… Только еще не совсем осознаю это счастье. Все кажется, что оно не со мной происходит.
– Понятно… А как вас зовут?
– Наташа… А вас?
– А меня Игорь. Очень приятно, Наташа. И от души поздравляю вас с таким успехом!
– Ну, об успехах еще рано говорить, что вы!
– И тем не менее… Можно мне вас потом еще пригласить?
– Да, конечно. Вы хорошо танцуете.
– Спасибо! Комплимент от специалиста дорогого стоит!
Он проводил ее до столика и отошел. Только почему-то не за свой столик пошел, где ждали его друзья, а к выходу.
Тут же заиграла веселая разухабистая мелодия, и девчонки пошли танцевать и отплясывали с удовольствием, понимая, что притягивают взгляды. Да и то наверняка было интересное зрелище, это сочетание балетных спин, прямых плеч, лебединых рук и выворотных стоп с незамысловатой музычкой популярной песенки про «…билетик в кино, и на экране твой любимый герой… Вот это кино!».
Они даже подпевали, вытанцовывая знакомые балетные па. И веселились от души – так это забавно получалось… И даже сорвали аплодисменты, когда отгремел последний аккорд. Засмеялись, пошли стайкой к своему столику.
А у столика-то… О-па! Корзина цветов стоит! А рядом с корзиной – тот самый Игорь! Смотрит, улыбается.
– Это вам, Наташа! Пусть в вашей сценической жизни будет еще много цветов! И вы мне обещали еще танец… Помните? Вот как раз и мелодия соответствующая!
– Да, конечно… – обескураженно проговорила Наташа, пялясь на шикарные белые розы – целую корзину роз! Ведь это таких денег стоит – с ума сойти…
– Ну зачем же вы так потратились? – спросила тихо, когда вошли в толпу танцующих пар. – Мне неловко, правда… Мне никогда таких цветов не дарили…
– Да пустяки, перестаньте! Поверьте, вы большего стоите! Я уже горжусь, что с вами знаком… У меня сегодня счастливый вечер! А цветов в вашей жизни еще очень много будет, я думаю! Вы даже к этому привыкнете со временем.
– Спасибо…
– Это вам спасибо, Наташа. И простите мою настойчивость… Можно я завтра найду вас? Вы в котором часу будете свободны?
– Ой, я даже не знаю… Вообще-то у нас в училище строгий распорядок дня, времени свободного практически нет. Наверное, не стоит вам беспокоиться, Игорь.
– Да, я понимаю… Ну хоть на часок можете вырваться? Хоть на полчаса? Я так прошу вас, потому что знаю уже… Мне необходимо вас еще раз увидеть… Просто увидеть, и все… Неужели вы мне откажете в такой малости?
Голос его звучал так вкрадчиво, рука на талии была такой надежной и теплой, и запах дорогого одеколона дурманил голову. Никто и никогда с ней так не говорил… Как со взрослой. Никто и никогда… Нет, были всякие кокетливые разговоры с мальчишками из училища, но разве сравнишь! Это как шампанское с газировкой сравнивать. Или розы с ромашками, которые как-то нарвал с клумбы и принес ей Коля Старшинов из младшей группы. Смешно…
Она вдруг почувствовала себя другой. Взрослой. Той самой почувствовала, которой могут говорить такие слова: «Мне необходимо вас увидеть. Просто увидеть хотя бы»
А Игорь молчал. Ждал, что она ответит. И она таки ответила – со сдержанной радостью и сомнением:
– Ну, если только вечером… Часов в восемь… Ненадолго. В половине десятого у нас отбой. Режим строгий…
– Отлично! В восемь я буду ждать вас около училища. У главного входа.
– Нет, не надо у главного… Лучше за углом, где супермаркет.
– Понял… А можно я за ваш столик сяду? Подруги не будут против?
– Думаю, нет…
Он и впрямь перебрался за их столик и весь вечер их развлекал, и еще угощал шампанским, и фруктами, и пирожными. И вместе они вышли из кафе, дошли по тихим вечерним улицам до общежития. Прощаясь, он взял ее за локоть, слегка притянул к себе, шепнул на ухо:
– До завтра…
Она чуть кивнула, опустив глаза. Не хотела, чтобы девчонки слышали. Может, и зря не хотела. Может, они бы ее сумели отговорить от этого «до завтра»… Кто знает? И жизнь бы ее пошла по-другому…
Но как пошла, так и пошла, ничего назад уже не воротишь.
Всю ночь она не спала, прислушивалась к себе – происходило внутри что-то. Тревожное, непонятное. И в то же время такое счастливое – аж страшно становилось. Очень хотелось поговорить с кем-то, да не с кем… Девчонки спали как убитые. Заснула только под утро и не выспалась, конечно. Тем более и после пробуждения не ушла изнутри дрожь тревожная, непонятная. И счастливая. И надо было жить с этой дрожью весь день…
– Воронцова! Что с тобой? Ты же в гранд плие плюхаешься, будто на унитаз садишься! Ужас, Воронцова! Не узнаю тебя! – громко возмущалась Княгиня под сдержанный смешок девчонок. – Соберись, Воронцова! Иначе я тебя просто выгоню!
Кое-как дотянула до конца урока – и правда, сил совсем не было. Маргарита Павловна подошла к ней, спросила встревоженно:
– Что с тобой, Наташа? Плохо себя чувствуешь? Поздно спать легла? Или вчера злоупотребила шампанским от радости?
– Да, Маргарита Павловна… Злоупотребила. Голова болит с непривычки… Простите меня, пожалуйста. Я так больше не буду, честное слово.
– Ладно… Сегодня ложись пораньше, и чтоб завтра в форме была! Поняла?
– Да, конечно… Конечно, пораньше…
Опустила голову, чтобы не глядеть Маргарите Павловне в глаза. Потому что знала – это была заведомая ложь относительно «пораньше». Какое пораньше, если ее будет ждать Игорь в восемь часов! Что она, поздоровается с ним и тут же обратно убежит, что ли?
Ей даже в голову не пришла мысль, что ведь можно и не ходить… Что можно благоразумно лечь спать пораньше, а утром проснуться свежим огурчиком. Но как тогда быть с этой счастливой дрожью ожидания восьми часов, с этим волнением, перехватывающим горло до остановки дыхания? Ведь это все никуда не денется – понятно… Ляжешь спать, а заснуть все равно не получится.
– Ты чего так дергаешься, Наташ? – спросила Таня, когда стрелки часов показали половину восьмого. – На тебе прям лица нет… И все время улыбаешься как идиотка. Давай, раскалывайся, я же вижу, что с тобой что-то происходит!
– Ой, Тань… Мне уйти надо в восемь. Прикроешь меня, ладно?
– Куда это тебе надо уйти?
– Да меня Игорь ждать будет… Вчерашний знакомый из кафе, помнишь?
– Иди ты… – удивленно хлопнула глазами Таня. – Когда это он успел тебе свидание назначить? И молчала весь день… Что, и правда пойдешь?
– Пойду…
– На фига? Нет, он классный, конечно… Но он же старый, Наташка! Ему наверняка больше тридцати! Ты влюбилась в него, что ли? Когда успела-то?
– Не знаю… Сама не знаю, Тань. Только не пойти я не могу… Так прикроешь меня или нет?
– Ладно, что с тобой сделаешь… Только ты недолго, пожалуйста. Вчера нас Княгиня сама отпустила, а сегодня… Не дай бог, она узнает…
– Да, Тань, недолго! Конечно же, недолго! Если будут спрашивать, скажи, что ко мне мама приехала, ладно? Что я к ней ненадолго вышла.
– Да, ненадолго! Это самое главное, запомни!
Ненадолго не получилось. В восемь Игорь ее уже ждал в условленном месте, выскочил из машины, открыл перед ней дверь. Молча вырулил на дорогу, поехал быстро по городу.
– А куда мы едем? – тихо спросила она, стараясь, чтобы не дрожал голос.
– Не знаю… – так же тихо ответил он. – Просто едем… А куда ты хочешь? Может, посидим где-нибудь? Вон на том перекрестке неплохой японский ресторанчик есть…
– Нет, я не хочу в ресторан… Тем более я палочками есть не умею. Никогда даже не пробовала. Давай просто будем ехать, и все…
Он улыбнулся, глянул на нее с пониманием. Или ей показалось, что с пониманием. Но в следующий момент произнес тихо:
– Я весь день сегодня хожу как ненормальный… Едва восьми часов дождался. Поверишь – никогда со мной такого не было…
Она аж задохнулась от его слов. Захотелось проговорить отчаянно – и со мной такого не было! Никогда! И со мной!
Хотя… С ней-то все понятно. Ей семнадцать всего. Да еще строгие правила училища ничего такого не позволяют – не забалуешь со свиданиями. А ему-то ведь много уже лет, как же так получилось, что и у него такого никогда не было!
Эта мысль мелькнула в голове на секунду и тут же улетела. Может, потому что она сама не захотела ее впустить. Не захотела, и все. Просто поверила ему. Очень хотелось поверить…
– Ой, я же забыл… – вдруг спохватился Игорь. Протянул руку, достал с заднего сиденья что-то в пластиковой коробке, протянул ей. – Возьми, это орхидея… Нежный цветок. Она на тебя похожа. Такая же трогательная.
– Спасибо… – прошептала она, разглядывая подарок. – А что это там, на веточке? Блестит что-то…
– Это всего лишь колечко. Оно твое. Открой коробку, возьми. На твой тонкий пальчик должно подойти.
– Ой, зачем… Мне неудобно, что вы, Игорь. Оно ведь дорогое, наверное. Нет-нет, я не могу это взять…
– Перестань, Наташа. Ты меня обижаешь. Я так старался, когда его выбирал… Думал о тебе… Оно ведь такое красивое. Такое же красивое, как ты. И да, кстати! Говори мне тоже «ты», договорились? А то как-то странно получается, не находишь?
– Хорошо… Давай перейдем на «ты»… – прошептала она, осторожно доставая кольцо. – Какой камушек красивый, зелененький…
– Это изумруд. Я подумал, он очень подойдет к твоим медовым глазам. Ну, надень же его… Подошло?
– Да… В самый раз… У меня никогда колец не было. Это первое…
– Я рад. Стало быть, я запомнюсь тебе, как тот самый мужчина, который подарил первое кольцо.
– Да я и так тебя никогда не забуду! – выпалила она, не сдержавшись. – Я и так…
– И я тебя не забуду. Никогда… Хотя что мы сейчас говорим, будто прощаемся? Ведь мы не прощаемся, правда?
– Нет… Нет, конечно! Только… Мне скоро возвращаться пора. Я не могу долго…
– Хорошо, понял. Я тебя отвезу. Но не сейчас… Не сбегай от меня так быстро, Наташ. Еще хотя бы полчаса… А когда у вас бывает выходной день?
– В воскресенье… Я всегда воскресенье с мамой провожу. Уезжаю на утренней электричке, а вечером возвращаюсь обратно в училище.
– Ну, тогда я тебя украду у мамы в воскресенье… Скажешь ей, что с подругой проводишь выходной.
Сказал – будто приказ дал. Строгую установку. И будто спохватился, проговорил весело:
– Договорились? Когда тебя можно забрать, в субботу вечером или в воскресенье утром? Лучше бы в субботу… Боюсь, до воскресного утра не доживу.
– Хорошо… В субботу тогда… Так же в восемь часов.
– А сегодня у нас что? Четверг?
– Да…
– Ужас… Еще целых два дня…
– А куда мы поедем в субботу, Игорь?
– Это сюрприз. Приготовься, я умею делать сюрпризы.
– Ой, как интересно! Мне никто никогда не делал сюрпризов…
Они еще катались по городу, болтали весело, пока Наташа не произнесла робко:
– Мне уже пора, Игорь… Я и без того задержалась…
– Хорошо, хорошо! Сейчас отвезу! – с готовностью ответил он.
Через десять минут остановил машину в том же месте – за углом у супермаркета. Проговорил грустно:
– Ну, вот и приехали… Давай беги. Я буду тебя ждать в субботу…
Она послушно вышла из машины, направилась в сторону общежития. Через несколько шагов оглянулась, прижимая к груди коробку с орхидеей.
Он смотрел на нее с грустной улыбкой, положив руки на руль. Или ей показалось, что с грустной… Не видно в сумерках.
Таня не спала, ждала ее. Высунулась из-под одеяла, проговорила чуть насмешливо:
– Быстро ты управилась, и двух часов не прошло! Я уж думала…
– Как двух часов? Я думала, меня всего двадцать минут не было!
– Ну, так оно понятно! Счастливые часов не наблюдают! А что это у тебя, а?
– Это орхидея… Самый нежный цветок.
– Ух ты… А на пальце что?
– Это кольцо… С изумрудом…
– Класс! На первом свидании – уже кольцо! Если так дело пойдет, скоро замуж тебя отдавать станем? А как же тогда Мариинка, Наташ? Или одно другому не мешает? Балет балетом, а свадьба свадьбой?
– Да перестань, Тань… Я и сама еще толком сообразить не могу, что происходит! В голове сплошной туман…
– Синий?
– Почему синий?
– Потому что синий туман похож на обман. И ты тоже… Это… Не слишком увлекайся, ключи от задницы не теряй. Глупостей не наделай. Как-то это подозрительно все – сразу кольцо… А вдруг он тебя соблазняет, а?
– Тебя не поймешь, Тань! То про свадьбу говоришь, то вдруг подозрительно!
– Да это ж я так, от зависти… – тихо рассмеялась Таня, давая понять, что слово «зависть» нельзя принимать всерьез. – Между прочим, в кафе он меня сначала пригласил, помнишь? А я сама его тебе переадресовала. А если бы нет… Сейчас бы это колечко на моем пальце было, а не на твоем! Да не смотри на меня так, господи! Шучу я, шучу… Спать лучше ложись, а то завтра опять будешь в гранд плие на унитаз садиться. Княгиня тебе этого не простит… Выспаться надо, ложись!
В эту ночь она и впрямь спала как убитая. И утром проснулась радостная, полная сил. И в классе занималась так, будто нашло небывалое вдохновение. И гранд жете делала так, что Загревская от досады губы кусала. Никогда у нее таким не получался прыжок, никогда! Княгиня кивала одобрительно, хотя и молчала, будто боялась сглазить. Но и на том спасибо… Она вообще на похвалу скупа была, если уж на то пошло.
К вечеру субботы опять появились давешняя дрожь и волнительное теснение в груди, и Таня глядела на нее с пониманием. И предложила сама:
– Хочешь, свои джинсы тебе дам, фирменные? И блузку шелковую… У тебя ведь со шмотками не особо…
Она была права – шмоток особенных у нее не было. Скромно они с мамой на ее библиотекарскую зарплату жили – откуда им взяться-то? И все равно… Почему-то не хотелось у Тани одалживаться. Как-то это неправильно было, будто она собиралась Игоря обмануть.
– Нет, Тань, спасибо… В чем есть, в том и пойду. Ты лучше мне в другом помоги… Я маме сказала, что в этот выходной у тебя гостить буду. Подтвердишь если что, ладно? Ну, вдруг мама у тебя спросит…
– Договорились. Что для любимой подруги не сделаешь.
– Спасибо, Тань… Только не говори больше никому. Ни Маринке, ни Светке.
– Хорошо, не скажу. Светка такая болтунья, не дай бог Загревская что-то узнает. Тут же тебя заложит со всеми потрохами. Хотя ты ничего такого уж предосудительного не делаешь, и все же… Тебе сейчас лишние разговоры ни к чему.
Игорь ждал ее на том же месте – она еще издали увидела его машину. Он помог ей сесть на переднее сиденье, быстро тронулся с места. И опять протянул руку назад, положил ей на колени большой букет белых роз. От их запаха голова закружилась – не зря говорят, что розы пахнут счастьем! Так и есть, что ж…
Ехали молча, и молчание это ничуть не напрягало, а казалось прекрасно загадочным и немного волнительным. Иногда ведь молчание бывает красноречивее слов… Хотя она и не знала, как оно бывает. Просто интуиция подсказала – так нужно, так правильно. Ведь все слова еще впереди?
И сама не заметила, как выехали за город, и первой нарушила молчание:
– А куда мы едем, Игорь?
– На дачу. Ты ведь устала, наверное? Я хочу, чтобы ты немного отдохнула. В лесу погуляем… Там очень красиво, тебе понравится!
– Как интересно… У тебя есть дача, да?
– Нет, у меня нет… Это родительская дача.
– Ой… А что они скажут? Ты предупредил их, что не один приедешь?
– А родителей там не будет, они выходные в городе проведут.
– И что, мы будем совсем одни?
– Ну да… Почему это тебя так испугало? Ты боишься меня?
– Нет. Нет… Что ты…
– Ну вот и отлично. Пусть сегодня будет наш вечер. Только наш. А потом наш день… Только наш, представляешь?
Он протянул руку, сжал ее холодные пальцы, будто пытался придать сил – не бойся, я с тобой. Все будет хорошо, вот увидишь.
А она уже и не боялась. Страх ушел, его место заняли веселая бесшабашность и даже некая гордость за себя – вот она я, совсем взрослая, еду навстречу судьбе… Господи, как же быстро все происходит в этой судьбе, с ума бы не сойти! Такие крутые повороты! И потенциальный успех на большой сцене, и любовь! Ведь это любовь сейчас зарождается, а как иначе? И по Игорю это видно… А про нее и говорить нечего, господи!
Дача оказалась чудесной – как в кино показывают. Большой дом с балконом, а под балконом цветы, и гамак меж двумя березами, и заросли малины за домом, и беседка, увитая плющом. Только жалко, что дождь пошел… Так некстати! Так хотелось в гамаке полежать, погулять по участку!
– Кажется, это надолго… – тихо проговорил Игорь, глянув на небо. – Смотри, все тучами затянуло. Зато мы сейчас в доме камин разожжем, будем у камина сидеть, вино пить! Ведь это наш с тобой вечер, правда?
– Да… Наш вечер… – тихо подтвердила она.
– Ну, тогда помоги мне стол накрыть! – деловито продолжил он, вытаскивая из багажника объемистую сумку. – Я тут всяких вкусностей набрал, только не знаю, что тебе можно, а что нельзя… Брал все подряд, надеюсь, разберемся. Ты сыр любишь? Оливки? Ветчину? Копченую осетрину?
– Да я все люблю… Только не ем ничего такого.
– Что, совсем нельзя? Полный запрет, да? Каждый лишний грамм веса – катастрофа?
– Нет, не в этом дело… Просто мы с мамой скромно живем, ничего такого себе позволить не можем. Разве что в праздники – на Восьмое марта, на Новый год… А в училище вообще питание очень строгое, диетическое. Я привыкла… Представляешь, я даже не знаю, что я люблю, а что нет… Как можно любить или не любить, чего никогда не пробовал? А еще говорят – когда слаще морковки ничего не ел…
Он глянул на нее с жалостью и сочувствием. Правда, было еще что-то в его взгляде такое… Будто насмешливо-снисходительное. Она даже поежилась слегка под этим взглядом и проговорила быстро:
– Хотя, знаешь, иногда пирожного очень хочется! Или мороженого… Это я точно люблю, да! Только все равно мне нельзя…
– А я торт купил, смотри! «Киевский!» А вот насчет мороженого не сообразил… Но я исправлюсь, обещаю! Идем, будем поедать все эти вкусности! Надо ведь определить, что ты любишь, а что не любишь! Я вот, например, оливки терпеть не могу. Не понимаю их вкуса.
– А они какие? Кислые или сладкие?
– Ты что, ни разу не пробовала оливки?
– Нет… Я ж тебе говорю…
И опять он взглянул на нее со снисходительной нежностью, улыбнулся грустно, погладил по голове. Произнес чуть насмешливо:
– Бедная ты моя… Как говорится, искусство требует жертв… Но ничего, на сегодняшний вечер жертвы отменяются! Должна же ты распробовать эти проклятые оливки на вкус!
Пока накрывали маленький стол и разжигали камин, стемнело. А дождь за окном все лил, не переставал… И это было прекрасно – огонь в камине под шорох дождя… Сели в кресла напротив друг друга, Игорь разлил вино по бокалам. Произнес вкрадчиво:
– Давай выпьем за тебя… За твой предстоящий успех… Я рад, что мы вместе. Больше того – я горд…
– И я рада… То есть рада, что ты… Что мы с тобой…
Сбилась, застеснялась, отпила торопливо из бокала. Никогда она прежде вина не пила. Только шампанское. А оно такое вкусное оказалось, такое приятно терпкое… И так хорошо голову кружит! Легко, свободно. И тени от камина красиво пляшут по комнате, и музыка… Откуда взялась музыка? Это Игорь успел магнитофон включить… «Болеро «Равеля». Сначала вкрадчиво, потом все настойчивей, все яростней…
– Ты потанцуешь для меня, Наташа? – спросил вдруг. – Пожалуйста, очень прошу…
– Под «Болеро»? Но я это не танцевала… Это даже странно как-то…
– Ну и что? Пусть будет импровизация! Ну пожалуйста, я тебя умоляю!
– Ну хорошо… Я попробую…
Встала с кресла, вышла на середину гостиной, прислушалась к самой себе, к звукам ритмичной музыки. И начала танцевать. Сначала робко, потом будто ветром ее подхватило! Поймала кураж! И танец был ее собственный, ни на что не похожий. Ничего вокруг себя не видела. Только знала, что он на нее смотрит. С восхищением смотрит…
Потом села в кресло, спросила, чуть запыхавшись:
– Ну как?
Игорь помолчал немного, потом проговорил тихо:
– Ты чудо, Наташа… Ты чудо! У тебя и впрямь блестящее будущее. Позволь мне выразить свое восхищение… Хотя бы таким вот способом…
Он протянул ей бархатную коробочку, и она ахнула испуганно, замахала руками:
– Что ты, не надо! Ты уже подарил мне кольцо! Не надо!
– А это не кольцо, это серьги… Тоже с изумрудами – пусть будет комплект. Да ты посмотри, какие они изумительные!
Дрожащей рукой она взяла коробку, открыла. Серьги и впрямь были очень красивые, камни искрились зеленым светом, отражаясь от бликов огня – глаз не оторвешь. И прошептала огорченно:
– У меня же уши не проколоты, что ты…
– Ну, это не большая беда. Исправимая. Давай-ка лучше еще выпьем… И почему ты не ешь ничего?
– Не знаю… Не хочется. Потом…
– Ну, потом так потом. Тогда, может, потанцуешь со мной? Приглашаю тебя на медленный танец.
– Давай… – доверчиво протянула она к нему руки.
Только потанцевать они не успели. Потому что Игорь притянул ее рывком к себе, наклонился и стал целовать, и это было чудесно, и она понимала, что ждала этого и хотела… И вся подалась ему навстречу, обвила шею руками и даже не почувствовала, как он подхватил ее и понес куда-то. Торопливо понес, как добычу. Она же в тот момент не знала, что является всего лишь добычей! Не знала…
Для нее все было впервые, все красиво и нежно. Голова кружилась, душа улетала, сердце билось горячо – на разрыв. И состояние было как перед гранд жете – сейчас прыгнешь и застынешь в шпагате, и дальше будешь лететь, лететь… И даже короткая острая боль не испугала, будто была продолжением этого полета. И после – прерывистый шепот Игоря ей в ухо:
– Чудо мое, чудо… Счастье мое… Наташенька…
Счастье продолжалось всю ночь, и лишь под утро они оба уснули, изнеможенные. А проснулись оттого, что услышали голоса в доме:
– …Игорь, ты здесь? Где ты, Игорь?
Голос был женским, требовательно высоким. Игорь подскочил, начал одеваться быстро, потом повернул голову, пояснил коротко:
– Это мама… Я не думал, что она может приехать… Не собиралась вроде…
Наташа лежала ни жива ни мертва, натянув одеяло до подбородка. Когда Игорь вышел, подскочила быстро, тоже начала торопливо натягивать на себя одежду. Никак не могла справиться с пуговицами рубашки – чужая она была, непривычная. Танька все же настояла, чтобы она надела ее рубашку, джинсовую, модную. И джинсы свои дала, новые. Чтобы подруга выглядела поприличнее, стало быть. Да черт же возьми, как эта рубашка застегивается, господи? Ну да, впопыхах сразу не сообразила, что здесь не пуговки-петельки, а кнопки…
Наконец оделась, села на кровати, не зная, что дальше делать. Наверное, выйти надо… А вдруг нет? Вдруг Игорь сейчас поговорит с мамой, и она уедет? Вдруг не захочет ее знакомить? Может, для знакомства ситуация слишком двусмысленная?
Подошла к двери, прислушалась. Голоса были едва слышны, но различимы вроде.
– …Ну что же ты, Игорек, покажи свою пассию, мне очень даже любопытно! Давай, давай, не жмись! Если уж все так вышло… Я ж не знала, что ты не один!
– Ну мам… Ну зачем это, что ты… Что за прихоть такая, мам…
Прихоть? Он сказал – прихоть?
Наташа пожала плечами. Почему прихоть-то? Слово какое странное. Разве желание матери познакомиться с девушкой сына можно назвать прихотью?
– Давай-давай… Иначе я сейчас в спальню сама войду. Зря приехала, что ли?
Голос у мамы был веселым и насмешливым, и еще что-то в нем было… Какие-то особенные нотки, для Наташи обидные. Хотя она и сама себе не могла бы объяснить, что в них было такого обидного. Но было, и все тут.
– Ладно, мам… Если уж тебе так приспичило… – услышала она голос Игоря и отпрянула от двери, снова села на кровать. И глянула испуганно, когда увидела его в дверях.
– Пойдем, Наташ… С мамой тебя познакомлю…
И снова она тихо удивилась этой его интонации – будто была в ней досадная обреченность. Неловкость стыдливая. Но отогнала от себя удивление, улыбнулась, проговорила быстро:
– Ой, мне хотя бы причесаться надо… У тебя есть расческа?
– Да ладно, и так сойдет… Идем…
Он пропустил ее вперед, и она робко вышла в гостиную. Мама Игоря сидела в кресле, положив ногу на ногу, улыбалась. Она была очень красивой, и улыбка у нее была красивой, хоть и насмешливой. И эта насмешливость ей очень шла, будто была продолжением флера уверенности и властности, и бросающейся в глаза ухоженности. Холеное лицо, дорогая одежда, идеальная прическа волосок к волоску… И глаза через насмешливость очень внимательные, цепкие. Наташа даже немного поежилась под ее взглядом, улыбнулась неловко, оглядываясь на Игоря. А он произнес чуть с вызовом:
– Знакомься, мам! Это Наташа, звезда нашего балетного училища. Между прочим, скоро будет танцевать в Мариинке…
– Да что ты говоришь? Правда? – взметнула вверх брови мама. – Боже, как интересно… Поздравляю вас, Наташенька! У моего сына отменный вкус, надо сказать! Будущая звезда балета – это ж надо! Вот же какой сукин сын, а?
Игорь слегка поморщился, будто пытаясь пропустить мимо себя «сукиного сына», представил мать невозмутимо:
– А это моя мама, Наташ… Алла Вадимовна. Познакомься.
– Очень приятно, Алла Вадимовна… – присела в реверансе Наташа. – Очень приятно…
– Ух ты! А сразу видно, что из балетных! – продолжала ее жадно разглядывать Алла Вадимовна. – Какая осанка, какая грация… Очень мило, да… Садитесь, Наташенька, поболтаем, кофе выпьем! Игорек, ты не сваришь нам кофе?
Игорь, кивнув обреченно, ушел на кухню. Алла Вадимовна произнесла чуть задумчиво:
– Ишь ты, любитель искусства нашелся… Впрочем, его с детства тянуло к чему-то необычному. А ты что, влюбилась в него, да?
– Я… Я даже не знаю… – растерянно пожала плечами Наташа, не зная, что ответить.
– Влюбилась, значит. Бывает, что ж. Как же тебя угораздило, милая девочка? Он же тот еще шалопай… А впрочем, тебе виднее. Ты извини меня, что я так неожиданно нагрянула, я ж не знала… Вчера обнаружила, что кольцо потеряла – подарок мужа. Думала, где-то здесь, на даче, оставила. А может, и нет… Я та еще растеряха, вечно у меня что-то пропадает.
– Кольцо? С изумрудом? – испуганно спросила Наташа, чувствуя, что от страха готова провалиться сквозь землю.
– Нет… Почему с изумрудом… Оно с бриллиантом было… Да и бог с ним, с кольцом. Наверняка где-то дома болтается, да я толком и не искала. А почему вы так испугались, Наташенька? А, поняла… Наверное, это он вам колечко с изумрудом подарил, и вы подумали, что он его у матери стырил…
Алла Вадимовна рассмеялась, будто пошутила очень удачно, и проговорила сквозь смех, махнув рукой:
– Нет, нет, что вы… Мой сын не такой… Он порядочный шалопай, конечно же, но на такое не способен. В этом смысле он очень избирателен, да… И довольно щедр… Очень уж любит выпендриться. Ну же, что вы так засмущались, Наташенька? Расслабьтесь, все хорошо… И где же там Игорек с кофе, чего долго возится? Умираю, кофе хочу… А вы любите кофе, Наташенька?
– Нет. Я его совсем не пью. Мне больше какао нравится.
– Какао… Как мило… – сделала губы бантиком Алла Вадимовна. – И сама ты очень милая девочка… Видно, что неизбалованная, очень скромная. Наверное, работаешь много? Ведь балет – это весьма изнурительный труд…
– Да, много работаю. Иначе нельзя, иначе не получится ничего.
– Умница… Ты прелесть, Наташенька, просто прелесть… Жалко даже, ей-богу… Такая милая девочка! Так и хочется тебя предостеречь – не слушай моего сына, он обманщик…
Алла Вадимовна снова засмеялась, будто приглашая и ее посмеяться сказанной шутке. Наташе ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ. Но улыбка была вымученной, почему-то вовсе не хотелось улыбаться. Будто услышала в смехе Аллы Вадимовны что-то оскорбительное для себя.
Зашел Игорь с подносом, на котором стояли кофейник, сахарница и три чашки. Поставил поднос на столик, принялся разливать по чашкам кофе.
– А Наташенька не любит кофе, Наташенька любит какао! – с торжественной насмешливостью констатировала Алла Вадимовна, будто объявила о чем-то важном. Именно для Игоря важном. Будто этим объяснила ему что-то.
Игорь ничего не ответил, только глянул на мать сердито. Так сердито, будто едва сдерживался. И она тут же заговорила быстро, отведя взгляд в сторону:
– Все, Игореша, все… Сейчас выпью кофе и исчезну. Еще раз прости меня за вторжение. Я ж не знала, что ты здесь… Что не один… Конечно, это хамство с моей стороны, признаю, каюсь! Но и тебе предупреждать надо…
Прощаясь, она подмигнула сыну вальяжно, и вновь Наташа почуяла в ситуации что-то для себя оскорбительное. Да и вообще… Не знакомство с мамой сейчас получилось, а ерунда какая-то. Одна сплошная насмешливость.
Впрочем, Игорь быстро развеял ее настроение. Проводив мать, обнял крепко, прошептал на ухо:
– Прости, Наташ… Моя маман женщина сложная, с большими капризами, сама это заметила, я думаю. Но по большому счету она добрый человек… Не обижайся на нее, ладно?
– Ну что ты… Я вовсе не обижаюсь.
– Правда?
– Правда.
– Ведь у нас с тобой все хорошо?
– Да… Очень хорошо… А давай пойдем в лес гулять, а? Сто лет в лесу не была…
– Конечно, пойдем… Чуть позже… Я успел страшно по тебе соскучиться… Наташенька, чудо мое…
И опять они оказались в постели, и сказка продолжилась, и опять голова кружилась от счастья, и забылось давешнее чувство неловкости от разговора с мамой… Ну, мама. И что? Игорь же объяснил, что она женщина сложная, с капризами. Да мало ли почему она так насмешничала, может, это и есть те самые капризы, правда? Есть ведь такие люди, которые таким образом самоутверждаются? Пусть…
Сказка продолжилась до утра понедельника. Надо было встать раньше, чтоб доехать до города ко времени, но они дружно проспали. Потом собирались как по тревоге, но она все равно опоздала на занятия. Подбежала к закрытой двери класса, прислушалась… Ага, Княгиня аккурат про нее и спрашивает…
– А где Воронцова, кто-нибудь знает? Почему ее нет?
– Она… Она позже придет… К врачу пошла… – услышала она виноватый голос Тани.
– Да к какому врачу, Маргарита Павловна! – тут же звонко выкрикнула Загревская. – Ее вообще с утра не было!
– А где же она? Может, что-то случилось?
– Да ничего не случилось… Просто ей сеновал важнее, чем ваши занятия, вот и все.
– Загревская, прекрати! Как тебе не стыдно!
Наташа распахнула дверь, вошла в класс, проговорила тихо:
– Простите, Маргарита Павловна, я опоздала… Простите… Транспорт подвел…
– Ладно, вставай к станку, – с досадой проговорила Княгиня. – И начинаем, начинаем…
После урока Княгиня все же устроила ей выволочку – как без этого. Когда все девчонки выходили из класса, окликнула требовательно:
– Воронцова, останься!
Она подошла ближе, опустив голову, пролепетала виновато:
– Я больше не буду опаздывать, Маргарита Павловна, правда…
– Ой, да не в опоздании дело, Наталья! Я смотрю, что-то с тобой происходит, ведь так? В облаках витаешь, сосредоточиться совсем не можешь! В чем дело, объясни? Что, голова от успехов закружилась? Решила, что теперь все дороги перед тобой открыты, можно не работать? Так я тебя разочарую, милая… Вся работа еще впереди. Чтобы чего-то добиться, надо еще пахать и пахать. И в два раза, в три раза больше, чем раньше! Скоро выпускной спектакль, а ты ведущую партию танцуешь, не забывай!
– Да, Маргарита Павловна, я понимаю. Я буду работать, правда.
– Будет она работать… А почему круги под глазами, почему вид усталый? Плохо спала, что ли? Может, случилось чего? Так ты скажи…
– Нет, нет… Ничего не случилось. Просто у меня это… Критические дни…
Ловко она соврала про эти критические дни – Княгиня поверила. Вздохнула, проговорила тихо:
– Ладно, что ж… Сегодня пораньше спать ложись и поужинай нормально. Иди, Наташа, отдыхай… Приходи в форму…
Так и побежали дни – приходилось изворачиваться, чтобы бегать на свидания к Игорю. Только на дачу они больше не ездили, встречались в гостинице. Игорь сам предложил так встречаться, чтобы соблюдать все правила конспирации – сказал, что беспокоится за нее, вдруг про их встречи узнают, и будут неприятности в училище. Даже в гостиничный номер шли не вместе – сначала она туда уходила, а следом шел Игорь, отсидевшись в машине минут десять. Хотя ей было ужасно неприятно первой брать ключи от номера… Казалось, администратор за гостиничной стойкой смотрит на нее с презрением, будто все про нее знает. Не станешь же ему объяснять, что она не из тех девиц, которые с облегченной социальной ответственностью, правда? Что у них с Игорем любовь…
Так продолжалось два месяца, и до выхода выпускного спектакля оставалось чуть больше недели. Она уже и билеты пригласительные Игорю принесла – для него и для его мамы. Думала, он обрадуется… Еще и намечтала себе всякого разного! Будто бы они после спектакля пойдут куда-нибудь вместе, и он сделает ей предложение. Потому что пора ведь решать, что дальше, как все будет дальше… Может, им вместе в Питер уехать… Ведь Игорь и там работать сможет, он сам говорил, что в Питере у него дела есть, что часто там бывает по работе! А еще говорил, что без нее просто жить не сможет…
Да, намечтала. А он покрутил эти билеты в руках и произнес вдруг:
– Я не смогу прийти на твой спектакль, Наташенька. Очень сожалею, но не смогу.
– Как же так, Игорь? Почему?
– Я завтра улетаю. Срочная командировка образовалась.
– И надолго?
– Надолго. Только через месяц вернусь.
– Через месяц… – ахнула она, прижав ладони к щекам. – Как через месяц?
– Ну, что ж поделаешь, милая… Так надо. Может, и дольше меня не будет. Прилечу, а ты уже в Питере… И забудешь меня… Ведь у тебя все впереди, твоя прекрасная жизнь только начинается! Да, забудешь, и я пойму… И всегда буду вспоминать о тебе с нежностью… Надеюсь, и ты меня никогда не забудешь.
– Да почему вспоминать-то? Зачем ты так говоришь, Игорь? Ведь мы же… Мы все равно будем вместе, правда? Ты же сам говорил…
– Ну, во-первых, я этого не говорил, во-вторых… Зачем загадывать? Никогда не знаешь, как сложится жизнь. Она ведь такая вещь, довольно непредсказуемая. Сегодня может быть так, а завтра уже по-другому. Я реалист, Наташенька. Я живу сегодняшним днем. И потому считаю, что надо брать от жизни все, что она дает сегодня, и не думать, что будет завтра.
– Я не понимаю, что ты хочешь сказать, Игорь… Совсем ничего не понимаю!
– Да что тут понимать, Наташенька? Сегодня мы вместе, и это прекрасно. И это главное, Наташенька, это главное… Ну же, иди ко мне… Главное – сегодня мы вместе… Зачем загадывать, что будет завтра? Надо ценить каждую минуту, каждую секунду, а мы теряем их на никчемные разговоры…
Конечно же, она поддалась его ласковому призыву и даже поверила в эту предлагаемую им правду – мол, есть только сегодня, только сейчас. Потому что хотела ему верить. Потому что не верить – это страшно. Это невозможно, это не про них… Потому что у них любовь. А когда любят, не врут… Да и что такое один месяц? Это же ерунда, когда вся жизнь впереди!
За три дня до спектакля она почувствовала себя плохо. Тошнило все время, тело не слушалось, ноги дрожали. На генеральном прогоне хлопнулась в обморок и очнулась только на кушетке в медпункте, увидела перед собой лицо врача Надежды Львовны. Сзади маячила встревоженная Маргарита Павловна, повторяла одно и то же:
– Что с ней такое? Что с ней? Что с ней? Ну же, скажите мне хоть что-нибудь!
– Да есть у меня предположение, конечно, только озвучить боюсь… – вздохнула врач, поворачиваясь всем корпусом к Маргарите Павловне.
– Да говорите же, что с ней такое? Говорите!
– Я думаю, она беременна. Но надо еще анализ сделать… Еще подтвердить надо…
– Что?! Что вы сказали? Как это – беременна? – переспросила Маргарита Павловна с возмущением. – Этого не может быть, что вы! Глупости какие, ей-богу!
– Да отчего же глупости? Я бы и сама рада была, если бы глупости…
– Но ведь этого не может быть, согласитесь, Надежда Львовна!
– Да отчего же не может? Вполне фертильный возраст…
– Да я ж не о фертильности говорю, я о том, что она… Да и откуда вообще? С чего бы? У нас через три дня выпускной спектакль, что вы!
– Ну, знаете… Это уж ваше упущение, Маргарита Павловна! На себя и пеняйте! Это вы не углядели, вы! А я что могу сделать? Только констатировать факт…
На Княгиню жалко было смотреть. Лицо ее дрожало, глаза моргали растерянно. Наташа заплакала тихо, отвернув голову к стене. Не до конца еще сознавая, что произошло, она плакала от жалости к Маргарите Павловне – никогда, никогда она ее такой жалкой не видела…
Спектакль она все же станцевала. Выложилась как могла. И только после спектакля состоялся их разговор. Трудный, неловкий, тягостный.
– Тебе надо пойти на аборт, Наташа. Если хочешь, я все устрою. У меня есть отличный врач… Да ты хоть сама-то понимаешь, что у тебя другого выхода просто нет?
– Но я… Я же не могу одна это решение принять, Маргарита Павловна… Не могу… Мне надо Игоря дождаться… Он в командировку уехал…
– Какого еще Игоря, господи! Услышь меня, Наташа, услышь! Да у тебя этих Игорей будет сколько захочешь! Пойми, ведь вся твоя жизнь сейчас на кону стоит! Или – или! Или ребенок, или балет! Ты не можешь так глупо распорядиться своим талантом, Наталья! В конце концов, ты перед богом обязана! Родить может каждая женщина, но не каждую женщину он в макушку целует! Не можешь пожертвовать своим талантом ради ребенка, и пусть тебе не кажется, что это жестоко звучит! Так жизнь устроена, что все время приходится выбирать… Особенно нам, балетным… Ты думаешь, ты такая первая, что ли? О чем речь, Наташ… Балет и материнство – вещи несовместимые. Да, жестоко, но это так… Да что я тебе объясняю, ты и сама должна понимать! Талант – это крест, и ты не имеешь права его с себя сбросить! Да, надо все время чем-то жертвовать, выбирать…
– Но ведь он есть, Маргарита Павловна, он живой…
– Кто живой?
– Так ребенок же… Наш с Игорем ребенок…
– Перестань говорить глупости. Нет еще ничего. Все можно исправить.
– Нет, нет, я так не могу… Мне надо поговорить с Игорем…
– Так позвони ему и поговори! Сейчас прямо позвони!
– Да я телефона не знаю… Тем более он в командировке.
– Понятно… А когда приедет?
– Через две недели.
– Ну, две недели – еще не поздно, я думаю… И, сдается мне, Наташенька, что твой разлюбезный Игорь скажет тебе то же самое – делай аборт… Вот увидишь! Я думаю, он даже в командировку не уезжал…
Она дернулась, будто Маргарита Павловна стегнула ее плетью. И тут же пришла в голову трезвая мысль – а ведь она это даже проверить не может. Ведь он просто исчез, и все. И домашнего адреса его она не знает. Только про дачу знает… Но ведь на даче могут быть его родители, можно у них про Игоря спросить!
Нет, а что тут такого? В конце концов, она с его мамой знакома… Может она просто взять и приехать, просто спросить, где Игорь? Вот завтра же утром сядет на электричку и поедет… Это недалеко. Станция Листвянка, она помнит… И дачный поселок так же называется. Да, завтра с утра и поедет!
Назавтра день выдался непогожий, ветреный. Небо затянуло серостью, и казалось, оно висит над головой очень близко и думает, вывалить эту серость дождем на землю или погодить немного.
Аккурат добралась до поселка, и дождь пошел. Подошла к калитке, увидела, как пожилой мужчина интеллигентного вида спешно заносит на веранду плетеные ротанговые кресла, и спросила громко:
– Простите… А могу я увидеть Аллу Вадимовну?
Мужчина обернулся, сощурился подслеповато. Потом проговорил приветливо:
– Аллочка в доме… Да вы заходите, заходите! Смотрите, какой дождь идет! Промокнете! Вы кто, дитя мое?
– Вообще-то я Игоря ищу… Я хотела у Аллы Вадимовны спросить…
– Игоря? А зачем вам мой сын, позвольте полюбопытствовать?
– Кто там, Володя? Ты с кем разговариваешь? – услышала она звонкий голос Аллы Вадимовны, и вот уже она сама появилась на веранде, глянула на нее быстро. И так же быстро заговорила:
– Добрый день, Наташенька… Пойдемте, пойдемте со мной, не будем мешать Владимиру Леонидовичу! У него много работы, знаете ли… Пойдемте поболтаем о своем, о женском…
– Но кто это, Аллочка? Что за девушка? И почему она ищет Игоря?
Алла Вадимовна улыбнулась ласково, огладила мужа по плечу, проговорила тихо, успокаивающе:
– Да пустяки, Володечка… Сущие пустяки… Она вообще-то ко мне пришла, не к Игорю… Иди, Володечка, иди!
Наташа сжалась от неловкости, понимая, что Алла Вадимовна никоим образом не хочет представлять ее своему мужу, отцу Игоря. Торопится увести. Вон, даже в глазах испуг затаился. И под руку ухватила так цепко, будто боялась, что она начнет вырываться.
– Пойдемте, Наташенька, я вас чаем напою… У меня отличное варенье есть, абрикосовое… Вы любите абрикосовое варенье, Наташенька? Знаете, я его с косточками варю, так вкуснее…
Впрочем, ласковая тональность ее голоса тут же исчезла, когда они зашли на кухню. Оглянувшись в сторону веранды, где остался отец Игоря, она прошипела почти злобно:
– Вы зачем сюда явились, хотела бы я знать? Разве вас кто-то звал? Если Игорь вас привозил сюда, то это ничего еще не значит! Или вы вообразили себе невесть что? Зачем вы явились, объясните мне! Что вы хотите?
– Да ничего… – растерянно пожала плечами Наташа. – Мне просто Игоря надо увидеть…
– Не надо вам его видеть. Зачем? Тем более он в командировке.
– Я знаю, но… Может, он уже приехал… Или ему как-нибудь позвонить можно…
– Зачем ему звонить, не понимаю? Что вы вдруг придумали ему звонить? Соскучились, деточка? И потому сюда заявились, да? А вы не считаете, что это просто наглость – вот так являться в дом…
– Но мне срочно с ним поговорить надо! Дело в том… Дело в том, что я…
– Я, кажется, догадываюсь. Вы беременны?
– Да… Я и сама не думала… И вот…
– А надо было думать, деточка. Думать сначала, а потом уже к женатому мужчине в постель прыгать.
– Женатому?! Вы сказали – женатому?
– Ну да… Вы разве не знали?
– Нет…
Алла Вадимовна надула губы, задержала дыхание и вскоре выдохнула озадаченно – пф-ф-ф… Потом внимательно посмотрела на Наташу, помолчала задумчиво и проговорила грустно:
– Что ж, это вполне в духе моего сына. Увлекся, как мальчишка, потом остыл… Не знаю, в кого он у нас такой ловелас… И вот что я вам посоветую, милая. Бегите-ка вы скорей на аборт. Это еще хорошо, что вы свои новости не успели Владимиру Леонидовичу вывалить, господи! Хорошо, что я вовремя на веранду вышла! Потому что моему мужу не надо такого стресса, не приведи господь… Он после инфаркта, мы с Игорем его бережем. И вы поймите, что нам совсем не до вас… Игорь тоже очень занятой человек, у него бизнес. У него семья, дети. Двое детей, жена третьим беременна, на позднем сроке уже. Как я понимаю, это у него от вынужденного воздержания такие чувства к вам разгорелись. Только и всего, деточка, да… Знаю, как вам обидно все это слышать и осознавать, но ведь это правда…
– Но почему… Почему вы мне это все не сказали, когда… Когда я была здесь, с ним… Когда вы приезжали, помните?
– А как же? Прекрасно помню. И что же? Вы меня сейчас обвиняете в чем-то? Я мать… Почему я должна была вам объяснять тогда что-то? Чтобы с сыном отношения портить? Он мне сын, понимаете? А вы… А вы чужой человек. И вообще, свою голову на плечах иметь надо, а не перекладывать ответственность на других. И решения самой принимать надо, глупо в этих делах с мужчиной советоваться, тем более с женатым. Так что искренне вам советую – бегите скорей на аборт…
– Но как же… Он ведь все равно должен узнать…
– Да что, что узнать? И почему – должен? – снова с раздражением проговорила Алла Вадимовна. И тут же сбавила тон, предложила почти миролюбиво: – Хотя, если вам это так важно… Я сама ему все скажу… Я вам обещаю, что непременно скажу, еще и выговор сделаю за… За такую легкомысленную неосторожность. В конце концов, он мог бы подумать о последствиях, эгоист несчастный.
Фраза про «эгоиста несчастного» прозвучала у Аллы Вадимовны почти с умилением. Даже с кокетливой гордостью за сына – вот он у меня какой, ай-яй-яй! Наташа услышала все это и не поверила ей, и снова заговорила торопливо:
– Нет… Нет, что вы… Я сама должна… Мне надо самой с ним поговорить… Пожалуйста, Алла Вадимовна! Я вас очень прошу! Дайте мне номер его телефона, пожалуйста! Ведь он скоро приедет, правда? Я ему сама позвоню!
– Нет, не звоните, не надо… Не дай бог, невестка моя что-то заподозрит, скандал устроит. Мы вот что сделаем… Вы тогда ждите, он сам вас найдет. Я ему скажу, что вы приходили и что очень хотите поговорить. В конце концов, ему тоже этот разговор полезным окажется. В другой раз осторожнее будет, да… Пусть, пусть испугается немного… А сейчас уходите, пожалуйста. Я боюсь, Владимир Леонидович может услышать, о чем мы тут беседуем. Уходите… Хотите, я вам зонтик дам? Хотя дождь уже кончился, кажется…
– Да, конечно… Я сейчас уйду. А Игорь… Когда он приедет?
– Господи, да не уезжал он никуда… Неужели вы сами еще не поняли? Он просто охладел к вам и исчез. Если сказать грубо – поматросил и бросил. Получил свое – и поминай как звали. А как вы думали? Он женатый человек, ему нельзя надолго в интрижке застревать. Не дай бог, беременная жена узнает… Он завтра же с вами встретится и все сам объяснит… Вам в восемь часов вечера удобно будет? Где вы там встречаетесь, я не знаю…
– Да… Да, в восемь… Он знает, где наше место…
– Хм! Наше место. Какая вы романтичная, однако. И поверьте, мне искренне жаль вас, деточка. Но что делать, такова жизнь… Пусть вам это уроком послужит. Все женщины получают такие уроки в молодости, не вы первая, не вы последняя. Думаете, со мной таким же макаром не обходились, что ли? О-о-о… Если рассказать… Так что не переживайте особо, все устроится как-нибудь. Переживете. Только умнее станете.
Наташа, опустив голову и прикусив губу, пережидала это жестокое нравоучение. Потом прошептала тихо:
– Так вы скажете ему, да?
– Скажу. Он придет. Завтра в восемь. А сейчас прошу вас, уйдите…
Потом она не помнила, как шла к станции. В голове было пусто, и тело не слушалось. Наверное, впервые за долгое время она шла, согнув спину, и это было ужасно неудобно, больно даже, но что-то будто давило на плечи – никак это «что-то» не сбросить, не распрямиться.
Домой к маме ехать испугалась – она сразу все поймет, и надо будет отвечать на тревожные вопросы. Поехала к Тане, и та лишь всплеснула руками, глянув ей в лицо:
– Что, Наташка, что? Как ты поговорила с матерью Игоря? Она дала тебе его телефон?
– Нет…
– Но почему?
– Потому что он женат, Тань. У него двое детей. Скоро третий родится.
– Да ты что… – тихо прошелестела Таня, распахнув глаза и прикрывая рот ладонью. – Но как же так, Наташ… А зачем он тогда… Ведь обманул тебя, получается… Зачем?!
– Я не знаю. Я сейчас вообще ничего не соображаю, Тань. Можно я лягу? Голова очень кружится, и тошнит…
– Да, да, конечно! Иди ложись на мою кровать! Хорошо, что родителей дома нет… Они только поздно вечером из гостей придут. А завтра утром мы вместе в училище поедем… О господи, беда-то какая… И что теперь будет, Наташ?
– Не знаю… Мать Игоря сказала, что он завтра со мной встретится. Вот завтра и видно будет.
– А зачем тебе с ним встречаться? Или ты все еще на что-то надеешься?
– Да ни на что я не надеюсь. Но он ведь должен знать… Он же отец ребенка…
– Ну-ну… – задумчиво отвела глаза Таня. – Ладно, иди ложись… Тебе поспать надо. Вон ты какая… Даже не бледная, а будто припыленная вся. Иди…
Вечером она почти бегом неслась к месту их обычной встречи. Увидела машину Игоря, и сердце зашлось… На миг показалось – все хорошо будет, все хорошо! Ведь приехал, приехал! Приехал…
Села рядом с ним на переднее сиденье, боясь повернуть голову. Знала, что он на нее смотрит. Смотрит и молчит. Наконец решилась взглянуть…
И не узнала его. Это был не Игорь. Нет, лицо то же самое, конечно. Только холодное и злое. Глаза как две голубые льдинки. И голос холодный, насмешливо-снисходительный:
– Только не надо мне ничего говорить, Наташ, я все знаю. И не надо меня ни в чем обвинять, и тем более плакать не надо. Да, у нас вспыхнула взаимная страсть… Разве не так? Это была всего лишь страсть, Наташа. Разве я говорил о любви, разве обещал тебе что-нибудь?
– Да… И говорил, и обещал…
– Разве? А я не помню… Но это уже не имеет значения. И не надо ничего мне сейчас говорить, пожалуйста! Не надо ни о чем просить и ни в чем обвинять меня! Все это пошло будет звучать, поверь. Банально и пошло. Просто послушай меня, и все!
– Я слушаю, Игорь. Я слушаю…
– Да, я понимаю, для тебя все это было впервые… Но ведь и меня к тебе потянуло именно поэтому! На твою чистоту потянуло, на твою юную прелесть… Ты тоже должна была осознавать, какая это сила, и только ты можешь ею распорядиться так, как считаешь нужным. Вот ты и распорядилась, ты пошла мне навстречу. Ты сама пошла, Наташ, правда? Так что я не виноват ни в чем. В проблеме твоей не виноват. Я имею в виду… Ну, ты сама понимаешь…
– Какая же это проблема, Игорь… Это не проблема, это же наш ребенок…
– Ой, только давай без этого, ладно? – раздраженно проговорил он, отворачиваясь. – Я всем этим деторождением по горло сыт. И вообще… Давай-ка учись поступать по-взрослому, смотреть на обыденные вещи без флера романтики. Если забеременела, значит, надо сделать аборт, вот и все. Это тоже, знаешь, полезно… Это сразу приводит в чувство, делает из глупой девчонки практичную женщину. Это жизнь, девочка. Это жизнь… Не ты первая, не ты последняя.
– Вот и мама твоя говорит то же самое… Ты с ней говорил обо мне, да?
– Ой, только не надо сюда приплетать мою маму! При чем здесь мама? И вообще, не делай большой проблемы из всего этого. Есть прекрасный выход – аборт.
– А если я не буду этого делать… Что тогда? – спросила неожиданно для себя сухим и глухим голосом, без слез. – Если я не буду убивать нашего ребенка?
– Тогда это будет твой ребенок, не наш. У меня уже есть дети, мне больше не надо. Получается, сама себе хуже сделаешь, только и всего. Да и зачем тебе это, не понимаю? У тебя впереди блестящее будущее и ни с того ни с сего захочешь его перечеркнуть? Но с какой целью? Чтобы мне досадить? Чтобы я жил и знал, что где-то без меня растет мой ребенок? Чтобы я жил с ощущением своей подлости? Этого ты хочешь, да? Но ведь это будет холостой выстрел в мою сторону, Наташ, уверяю тебя. Не буду я себя подлецом чувствовать. Не буду.
– А кем ты будешь себя чувствовать, а? Честным человеком будешь себя чувствовать? Убьешь своего ребенка – и будешь честным?
– О господи… – злобно простонал Игорь, откинув назад голову. – Ей-богу, бред какой-то… Тебе говоришь одно, а ты все равно свое продолжаешь талдычить… Приди в себя, моя дорогая, приди в себя! Ну что, что ты сейчас мне доказать хочешь, что?
– Да ничего я не хочу доказать…
– А если не хочешь, так делай, что тебе говорят. И если уж на то пошло, я сам смогу все устроить, никто ничего не узнает. Договорюсь, оплачу… И тебе денег дам. Много дам денег.
– Да не надо мне твоих денег, не надо! При чем тут деньги вообще? Не надо мне от тебя ничего…
Чтобы не заплакать при нем, выскочила из машины, быстро пошла прочь. В голове только одна мысль билась – не плакать, не плакать… Придется ведь объяснять как-то слезы девчонкам в общежитии, они ж не спят еще. Вот когда все уснут, тогда…
Ей и самой было странно, почему так сосредоточилась на этом «не плакать». Будто не на чем больше сосредоточиться было. Ведь проблема не решится оттого, будет она плакать или не будет? Да и не хотелось думать об этой проблеме. Игорь вот тоже сказал – проблема… Как можно вообще? Не может быть ребенок проблемой, он же не виноват ни в чем…
Лучше она потом маме расскажет. Мама умная, она поймет. Она услышит. И научит, что делать. Как быть…
И мама ее не услышала. Не поняла. Только испугалась очень сильно, даже вскрикнула от отчаяния:
– Наташка! Наташка, ну как же так! Ты что натворила, ты почему головой не думала? Откуда он вообще взялся, этот Игорь? Да как… Как он посмел вообще? Еще и женатым оказался, подлец!
– Но я же не знала, что он женат, мам… Я думала, он меня любит… А я его люблю…
– Ага, любит, как же! Да он развлечься просто хотел, отдохнуть от семейной жизни! Ведь это же ясно как божий день!
– Мам, ну я же не знала… Ну хоть ты меня не добивай, мам… Я и без того не знаю, что мне теперь делать, как дальше жить…
Мария Андреевна смотрела на плачущую дочь, пыталась изо всех сил сдержать гневливые эмоции. Они ведь тоже, эти гневливые, от безысходности выскакивают, как сухой горох из дырявого мешка. От безысходности да от чувства вины… Сама ведь дочь ничему не научила! А что девчонка в обыденной жизни знает-то, с какой ее стороной сталкивалась? Живет в своем училище, в строгом распорядке, пребывает в своей балетной ипостаси, и в жизнь-то некогда выйти, распознать все ее каверзы. Вот и ошиблась, и увлеклась обманным чувством, и плачет теперь… Она, мать, виновата, только она. Проглядела свою Наташеньку. Радовалась ее балетным успехам, а главное проглядела! И как теперь быть-то, и что теперь делать? Ведь у девчонки вся жизнь кувырком может пойти! Даже подумать страшно…
Села рядом, обняла дочь, прижала к себе. Вздохнула, проговорила тихо:
– Надо идти на аборт, этот подлец прав, Наташенька. Надо, что ж поделаешь. Другого выхода нет. Скрепись, перетерпи…
– Мам, но как же, что ты… Ведь этого нельзя! Нет, я не могу… Он ведь живой, как же я…
– Кто живой?
– Да ребенок живой! Как же я его убью, мам?
– Да не говори глупости, что ты. Все так делают, и никто таких глупых вопросов не задает. Тем более именно ты это сделать должна. Ты же не можешь поступиться своим будущим, оно ведь сейчас на кону стоит!
– Вот и Маргарита Павловна говорит – на кону… И никто мне объяснить не может, как я сама-то… Как я буду жить после этого? Нет, мам, нет… Если я это сделаю, никакого будущего у меня уже не будет. Это я точно знаю.
– Да какая связь, не пойму?
– Есть, есть связь… Я не знаю, как это объяснить, но есть… Если я это сделаю, то больше танцевать не смогу. Не получится у меня ничего, понимаешь? Танец – он ведь из души идет… А если душа испоганена будет, то и не получится ничего. Она будет помнить это и не даст мне танцевать…
– Глупости, Наташа. Какие глупости!
– Ну, пусть будут глупости… Я так чувствую, мам…
– Да что там ты можешь чувствовать! Ты просто сейчас в таком состоянии, что перед тобой весь свет померк, кажется. Поверь, все пройдет… Не надо сейчас принимать никаких решений! Просто переживи обман, успокойся! Прошу тебя, Наташенька! Ну дай себе хотя бы две недели подумать…
– Нет. Не буду я думать. И ты, мам, не плачь, ты не виновата ни в чем. Я сама должна принять решение, только сама… И это решение будет только мое, собственное. Завтра же пойду и все скажу в училище. Пусть вон Загревскую берут в Мариинку, пусть… Она ради этого готова душу продать, я знаю. А я не могу… И все, мам, не говори мне больше ничего. Не надо. Я все решила.
Вздохнула, улыбнулась сквозь слезы. На душе и впрямь стало легче, будто тяжкий груз сбросила. А мама встрепенулась, задохнулась слегка, чтобы возразить, уберечь, предостеречь… Да приказать жестко, наконец! Но осеклась на полуслове, уже понимая, что бесполезно. Дочь при всей ее нежности и обманной покладистости была в отца характером – если решила, как отрезала. Пусть хоть сто раз решение неправильным будет, но все равно спорить бесполезно!
– Ты пожалеешь об этом, сто раз пожалеешь… Вот помяни мое слово – пожалеешь… – только и сказала тихо, понимая, что и не надо бы говорить так, да само вырвалось. – Пожалеешь, пожалеешь… Не понимаешь еще, каково это – растить ребенка одной… И каково от мечты своей отказаться… Это сейчас кажется, что легко, а потом пожалеешь…
В училище Наташа больше не пошла. Просто осталась дома, и все. Объясняться с администрацией пришлось бедной Марии Андреевне, тем более она сама вызвалась, стараясь оградить дочь от плохих эмоций. А что делать? Хоть как-то ей помочь… Мать она ей или кто? Если мать, то уйми свою досаду и будь матерью. Как сейчас модно говорить – включай любовь безусловную. Принимай дочь, какая есть. Без цветов и аплодисментов, зато с округлившимся животом и мучительным токсикозом. Уж что бог послал… И утешайся, дорогая Мария Андреевна, кухонным разговором с подругой, разлюбезной Варюхой-горюхой, такой же матерью-одиночкой. И даже судьбы у вас с Варюхой схожи – обе замужем никогда не были, если не считать пары лет сожительства по большой любви, обе дочек произвели на свет в один год, вместе их растили, помогая друг другу. И даже дочки подружками стали – Варюхина Катя обожала Наташу, гордилась ее успехами, и Наташа Катю любила. И матери были как сестры, и дочери так же…
– Надо с него алименты стребовать, Маш! – рубанула ладонью воздух Варюха, глянув решительно. – Я так понимаю, ухажер Наташкин не бедный? Вот и пусть платит, если так! Пусть за подлость свою ответ держит!
– Да какая ж подлость-то, Варь… – вяло возразила Наташина мать. – Она ж сама, понимаешь? Она влюбилась…
– Да что она – сама! Ты ж знаешь свою Наташку! Опыта жизненного совсем нет, что она видела-то в своем училище? Вся жизнь по режиму… И ты тоже хороша! Не объяснила дочери как следует, откуда дети берутся!
– А я с себя и не снимаю вины… Да только я не думала, что все так будет… Она ведь ничего мне не рассказывала, я ж не знала! Ну, звонила, говорила, что на выходной у подружки останется… Мне даже в голову не пришло, что все так… Она ведь никогда меня не обманывала. Никогда…
– Ладно, чего уж теперь. Обратно ничего не воротишь. Теперь надо думать, как дальше жить.
– Ох, не знаю, Варь… Не знаю… Да и что тут думать? Что будет, то и будет. Лишь бы у меня сил хватило на все. Ты ведь знаешь, у меня сердце слабое, врачи говорят, нельзя нервничать. А как тут не станешь нервничать, скажи? Только подумаю, как оно все будет, и сразу тахикардия жуткая начинается. А вдруг помру в одночасье? Как моя Наташка тогда жить будет? Кто ей поможет?
– Ничего, не помрешь. И не прибедняйся давай, чего уж. Я тебе всегда помогу, знаешь ведь. И Катька моя всегда на подхвате. Вот бы алименты еще с этого подлеца стребовать, было бы еще лучше. Может, в суд на него подадим, а? Ну, чтобы отцовство установили?
– Да я уж говорила Наташке, не хочет она… Ни в какую…
– Гордая, стало быть. Ишь, какие нежности при нашей-то бедности. А без нее никак нельзя, а?
– Не знаю… Да и как это, без нее? Нет…
– Какая же ты нерешительная все-таки, Маша! Сама Наташку без алиментов растила, и теперь тоже ни на что смелости нету! Вот я со своего бывшего стребовала алименты как с миленького! И немаленькие, нам с Катькой на жизнь хватает. Да ты помнишь всю эту эпопею, что я тебе рассказываю…
– Да, помню. Ты молодец, Варь. А я не такая, что ж. Я, выходит, кругом виновата.
– Ну, виновата не виновата, а дело сделано. Если не хочет Наташка с ним связываться, значит, и не надо к ней приставать. Ей и без того сейчас плохо. А мы с тобой к этому разговору вернемся чуть позже…
Наташе и впрямь было плохо. Лежала в соседней комнате на кровати, отвернувшись к стене и сжав зубы. И думала только об одном – как бы не сорваться, не нахамить Катьке, которая ходила по комнате у нее за спиной и талдычила как заведенная:
– Ну как ты могла, Наташка, как ты могла! Нет, я понимаю, влюбилась… Но голова-то должна была работать в правильном направлении! Ты ж не девчонка-соплюшка уже, ей-богу! Не седьмой класс, первая четверть! Да если бы и седьмой… Даже соплюшки теперь знают, как надо себя беречь! Ну у меня бы спросила на крайний случай… Ну что ты молчишь, Наташка, скажи хоть что-нибудь? Натворила делов и молчишь…
– Отстань, Кать. Что случилось, то случилось. Поздно досадовать. Отстань…
– Да я-то отстану. А ты как теперь будешь?
– Молча, как. Придет время, рожу.
– А дальше?
– А что дальше? Буду своего ребенка любить… Он же ни в чем не виноват… Ради него жить буду…
Катя только рукой махнула, вздохнув. Села рядом, положила Наташе руку на плечо, огладила ласково. И произнесла уже с другой тональностью, более теплой:
– Ладно, Наташка, не отчаивайся. Проживем… Я тебя не оставлю, помогу, чем смогу. Проживем, Наташка…
Встречали ее из роддома весело. Катя все организовала – и ворох надувных шаров притащила, и цветы, и беседу с родительницами провела, чтобы не строили кислых печальных рож, а улыбались счастливо. Они и улыбались – а что еще оставалось делать? В конце концов – и правда радостное событие, девочка родилась. Ольга. Олечка Воронцова. Лялечка…
Наташа рьяно вступила в материнство, всю себя отдавала ребенку. Ничего вокруг больше не существовало, ничего не было важнее того, как Лялечка ест, как спит, почему вдруг плачет и отчего на лобике прыщик вскочил. Мария Андреевна только удивлялась, наблюдая за дочерью – откуда чего взялось… Но тут же и находила всему объяснение – просто характер у дочки такой, способный на самоотдачу. Раньше всю себя в балет отдавала, теперь – в ребенка. Без остатка, полностью. Та же самая одержимость, только объекты для нее разные. Наверное, по-другому она и не может… И кто его знает, правильно это, неправильно? Чтобы вот так – всю себя… Не оставляя ничего для собственных потребностей… Бывало, гнала ее из дома прогуляться, развеяться – так ни в какую! Как это она свою Лялечку оставит, да боже мой? Но ведь не на кого-то оставляет, а на родную бабушку, правда?
Впрочем, думать об этом Марии Андреевне было некогда. Приходилось работать на двух работах, чтобы прокормить дочь и внучку. Уставала, конечно, не без этого. Кое-как приплеталась домой, валилась с ног от усталости, слушая, как тревожно бухтит в груди недовольное сердце – плохо переносит нагрузки.
Мария Андреевна умерла, когда Лялечке исполнился год. Просто не проснулась утром, и все. Врачи определили причину смерти – сердечная недостаточность. Наташа во время похорон ходила как сомнамбула, даже говорить не могла, и только тогда заплакала, когда пришли с кладбища и сели за поминальный стол:
– Это из-за меня мама умерла, это я виновата, я знаю… Это я…
– Да ладно, не реви! – почти грубо ответила ей Варвара, опрокидывая в себя стопку водки. – Чего теперь себя казнить-то? Силы береги, тебе еще дочь растить… Жалко Машу, конечно, очень жалко. Толком и не пожила, зато смерть легкая досталась, во сне. Говорят, господь не всем такую легкую смерть посылает, только избранным… Которые к людям добры да душой искренни. А Маша такой и была… Не реви, Наташка, не реви!
– Да пусть она поплачет, мам… – заступилась за Наташу Катя. – Может, ей легче станет… Что ты, мам…
Варвара ничего не ответила, чтобы и в самом деле не выдать досады – винила она в душе Наташу, ох, винила. Погубила мать, теперь вот сидит плачет. Никого не послушала, по-своему сделала. А ведь делов-то было – всего на аборт сходить… Хоть и грех говорить такое, прости меня, господи, когда ребеночек в соседней комнате в своей кроватке спит! Грех, грех… И как теперь жить будет – с ребеночком? Ни денег, ни специальности, к жизни неприспособленная… Чего она умеет-то, господи? Даже на работу никто не возьмет – без образования, с ребенком… Разве что в кабаке голышом плясать – хоть тут балетные навыки пригодятся. Но это ведь такой путь, неизвестно куда привести может!
Впрочем, работа для Наташи нашлась – кассиром в соседнем супермаркете. Варвара договорилась, чтоб взяли. И с доброй старушкой соседкой Анастасией Федоровной договорилась, чтобы сидела с Лялечкой, пока ее в ясли не удастся пристроить. Хотя бы полгода…
И эти полгода прошли, и еще полгода, и еще… Наташа сидела на кассе с дежурной улыбкой – спина прямая, плечи развернуты, взгляд сосредоточен обманчиво. Потому что основное средоточие в голове было, в тревожных мыслях – как там Лялечка. Покушала ли, выспалась ли, не обижает ли воспитатель в садике. Неслась после смены в садик как ненормальная. Вся она была в ребенке, все только для Лялечки, солнышка, милой деточки. Для себя – ничего…
– Ну так же нельзя, Наташка, нельзя! – увещевала ее Катя, когда удавалось им увидеться. – Это хорошо, конечно, что ты такая честная мать, но зачем столько фанатизма-то! А о себе подумать когда? Что ты вообще сама о себе думаешь, скажи?
– А что я должна думать? Живу и живу…
– Дура! Ну вот же дура какая, а? Живет она… Да в том-то и дело, что не живешь! Никакой личной жизни у тебя нет, разве это нормально?
– Да какая личная жизнь, о чем ты… У меня же Лялечка…
– И что – Лялечка? Что, с ней посидеть некому, что ли? Вон, маме моей на выходной подбрось, она не откажет… Или соседке… Между прочим, у нас такая хорошая компания подобралась, на выходной в пансионат едем! Баня, шашлыки, то-се… Мужики приличные будут… Поехали, а?
– Нет, Кать, что ты… Как я Лялечке объясню…
– Да я ж тебе говорю – мама с ней посидит! Ничего с твоей Лялечкой не сделается!
– Нет, я не могу так… Я обещала ее на мультфильмы сводить…
– Фу, ненормальная… Ну что с тобой делать, а? Да ты посмотри на себя, посмотри! Глянь на себя в зеркало и ужаснись, как сама себя забросила! Уж который год ходишь в одних джинсах, зимой и летом! А лицо? Где твое лицо? Ты что, крем нормальный купить себе не можешь? Все на Лялечкины развлекухи уходит, да?
– Но она же еще маленькая, Кать… Ей же всего хочется…
– А тебе не хочется?
– Нет. Мне не хочется.
– Точно ненормальная… Ну как с тобой разговаривать? Как? И кого ты из нее растишь? Эгоистку-потребительницу? Она ж привыкнет и будет думать, что так и должно быть… Что по-другому нельзя…
– Да ладно, Кать, не сердись! Лучше я тебе похвастаюсь… Я ж Ляльку в танцевальную студию отвела, и там сказали, что у нее способности, представляешь? Посоветовали ее через год в балетном училище показать… Удивительно, правда?
– А что тут удивительного? Просто ребенку твои способности передались… А ты, стало быть, этим загорелась, да? Будешь теперь из Ляльки балерину лепить, если у самой не получилось? Отыгрываться будешь за упущенные возможности? Собственный гештальт закрывать?
– Ну о чем ты, Кать… Вовсе я не собираюсь… О чем ты… Даже обидно это слушать, ей-богу…
– А правду всегда обидно слушать, Наташ.
– Но ведь все это не так, как ты говоришь! Вовсе не так!
– Давай убеждай сама себя, ага. Давай…
– Кать! Я обижусь сейчас!
– Да ладно… И в самом деле, чего я к тебе пристала… Не хочешь, не надо, больше уговаривать не буду. Жизнь покажет, как оно все будет. Жизнь покажет…
Как бы то ни было, но с того дня, как Наташа начала водить Ляльку в кружок хореографии, жизнь ее и в самом деле изменилась. Нет, в ней не появилось ничего такого особенного – все та же касса в супермаркете, все та же дорога домой, тот же скромный быт, в чем-то даже убогий… Но ей казалось, что зажглось что-то внутри, какая-то искорка. И с трепетом подходила к зданию, где занималась Лялька, и стояла около двери, слушая голос преподавательницы, и повторяла про себя как заклинание: «…спинка прямая, головку вверх, держим спинку, держим… Присели, ручки плавные, за локотком следим…» Иногда ей самой хотелось ворваться в класс, поправить преподавательницу – да не так все, нет! Вот так же надо…
Когда приводила Ляльку домой, пыталась продолжить урок, но Лялька хныкала, сопротивлялась:
– Мам, я устала… Я не хочу…
– Но как же, Лялечка… Ведь тебе нравится танцевать, правда? Чтобы хорошо получалось, надо очень много работать… У тебя же способности, я это вижу! У тебя лучше получается, чем у других девочек!
– Да? – горделиво-заинтересованно переспрашивала Лялька. – Правда я лучше всех?
– Да, правда… Ты у меня особенная, ты талантливая. У тебя все получится. А хочешь учиться балету по-настоящему? В настоящей балетной школе?
Сказала – и сама испугалась. Будто вылетело из нее словами что-то внутреннее, затаенное. Будто зрело давно и вот вырвалось наружу.
– Я хочу, мамочка! Я хочу… – подпрыгнула радостно Лялька. – А там интересно учиться, да?
– Интересно. Но трудно. Там ведь жить надо… Балетная школа в областном центре, от нашего города целый час ехать на электричке…
– То есть ты со мной, что ли, не будешь?
– Я к тебе буду приезжать… Но давай не станем загадывать, еще ведь поступить надо… Еще могут не взять…
– Но ты же сама сказала, что я талантливая! Что я лучше всех!
– Ладно, посмотрим… Вот съездим и посмотрим…
Потом всю ночь не спала, мучилась воспоминаниями. Горько было вспоминать, конечно. Да и не позволяла себе вспоминать… А тут накатило вдруг. И когда заснула под утро, так ярко увиделось, как партию Жизели танцует! И прыжок такой нереальный… Будто сама на себя со стороны смотрит и задыхается восторгом. И душа поет – вот она, жизнь… Твоя жизнь, только несостоявшаяся. Мучайся теперь, сама виновата. Сама…
Проснулась от звона будильника, села на постели, потрясла головой. И проговорила сама себе тихо – не виновата я… Не виновата… Разве можно теперь винить себя, у меня же Лялька есть… Лялечка, доченька…
В ближайший выходной день она повезла Ляльку в балетное училище. Подходила к знакомому месту, внутри все тряслось от волнения. К счастью, вахтерша на входе оказалась той же самой бессменной Капитолиной Ивановной, узнала ее, всплеснула руками:
– Ой, да неужель Наташенька Воронцова? Не узнать тебя, совсем не узнать… А кто это с тобой, а?
– Это моя дочка, Капитолина Ивановна. Лялечка.
– Да, да… Слышала я про тебя, как же… Тут все тогда шептались, жалели тебя… Зато вон какой огурчик у тебя растет, загляденье! Так бы и съела с укропчиком да сметанкой!
Лялька испуганно спряталась за ее спину, и Капитолина Ивановна произнесла добродушно:
– Да не бойся, деточка… Не съем… Здесь никого не едят, не бойся…
– А Маргарита Павловна сегодня на месте, не знаете? – уняв волнение, спросила Наташа.
– Да работает, что ей сделается…
– А можно мы пройдем? Мне с ней поговорить надо.
– Да проходите, проходите… Чай, ты здесь не чужая…
Маргарита Павловна встретила ее не то чтобы холодно, но слегка отстраненно. Видимо, не забыла обиду. Оглядела ее с ног до головы, вздохнула, произнесла неопределенно-грустно:
– М-да… Значит, ты теперь мать… Одна ребенка воспитываешь?
– Да… Вот, это моя дочка, Оля Воронцова. Вы не могли бы ее посмотреть, Маргарита Павловна? Говорят, у нее способности…
– Ну отчего же не посмотреть? Посмотрю. Может, это яблочко как раз недалеко от яблони упало. Идемте в класс…
После просмотра Маргарита Павловна вынесла вердикт.
– Да, способности у девочки есть, безусловно… Хотя, если честно, ты лучше была. Помню, как я тебя увидела тогда, еще малявку… И сердце вдруг ёкнуло! Да, что-то было в тебе такое… Манкое, особенное. Чувствовался талант. Да плюс эта твоя одержимость… Ты ведь очень хотела трудиться, до самоистязания, до изнеможения, помнишь?
– Да. Помню, конечно. А в Оле… Разве в ней всего этого нет?
– Не знаю. Поживем – увидим. Я, конечно, могу ее взять к себе… Хотя это трудно будет, нынче конкурс большой. Если только на платной основе договориться… Ты как, потянешь?
– Конечно, Маргарита Павловна! Да я в лепешку расшибусь, что вы! Я подработку возьму…
На том и порешили, и Ляльку в балетную школу приняли. Первое время Наташа плакала, мучилась тревогой за дочь – как она там без нее? Моталась в областной центр каждый выходной… Хотя и выходных этих немного получалось урвать, приходилось еще в свободное время подрабатывать. Уставала страшно, конечно, а потом попривыкла как-то. Утешила себя мыслью, что у Ляльки все должно получиться. Если у нее не получилось, то у Ляльки – уж обязательно! Должна же быть какая-то справедливость в жизни…
Так шло время. Оно быстро идет, когда некогда о себе подумать. Когда одной целью живешь. Когда до минимума сокращаешь собственные потребности, думая о чем-то большем. И даже увлекаешься этим, и вроде как жизнь твоя и не убогая вовсе, а великой целью оправданная. И привыкаешь… И идешь к этой цели, идешь… Тем более учителя ее доченьку хвалят, и даже в Оперном театре в «Лебедином озере» она танцевала – одну из четырех маленьких лебедей… Да она и сама на том спектакле чуть с ума не сошла! Так волновалась! Смотрела на Ляльку и плакала чуть ли не навзрыд, и соседи по ряду смотрели на нее удивленно. Не объяснишь же им, что это для нее значит…
Да, жизнь обещала в лице Ляльки сатисфакцию за ее неудачу. Катька оказалась права, было в этом что-то такое, было…
Было, да не случилось. Когда Ляльке исполнилось четырнадцать, неожиданно объявила, что не хочет больше учиться. Что хочет домой, хочет ходить в обычную школу и быть как все. Уперлась на своем, и точка! И ничего нельзя было сделать, ничего… А что сделаешь, если однажды она заявилась домой со всеми вещичками и громко заявила с порога:
– Я насовсем приехала, мам! Я больше не хочу быть в этой тюрьме! Не хочу с утра до вечера пахать как лошадь! Я поняла, что это не мое…
Наташа стояла в прихожей как громом пораженная. Сказать ничего не могла. А Лялька продолжила деловито:
– У нас есть что-нибудь вкусное, мам? Я теперь буду есть только вкусное. Нажрусь от души… И сладкого хочу, много сладкого… Хватит с меня этой пытки, этого бесконечного взвешивания! Я сама так хочу, мам! Я взрослая уже, имею право выбирать, чего я хочу, чего нет! Мне четырнадцать лет уже, между прочим! А скоро пятнадцать будет!
Надо было что-то сказать ей, отреагировать как-то, но Наташа не могла. Будто разом ее жизнь кончилась. Будто свет внутри нее выключили, и стало темно. В одну минуту – и конец…
Постояла еще немного, пытаясь прийти в себя, потом спросила тихо:
– Как же так, Ляль? Как же так… А я-то теперь как же…
Дочь выглянула из кухни с бутербродом в руке, проговорила с набитым ртом:
– Я не поняла, мам… При чем тут ты, не поняла? Я думала, ты мне обрадуешься… Сама же говоришь все время, что ужасно скучаешь?
– Да, скучаю… Но я же… Я так хотела, чтобы ты… Я так старалась… Я же все ради тебя, Ляль… Живу для тебя, работаю для тебя, во всем себе отказываю для тебя…
– Ну так не отказывай, в чем дело-то? Живи как хочешь. И вообще… Почему я должна делать то, что мне не нравится?
– Но ведь тебе нравилось учиться, Ляль…
– Ну нравилось. Потом разонравилось. Не хочу больше. И давай не будем об этом, пожалуйста! Иначе я подумаю, что ты мне не рада! Что ты меня не любишь!
– Да не говори глупости, Ляль. Конечно, я рада.
– Ну и замечательно! Вот и решили все! А ты в какую школу меня запишешь, мам? Можно я сама школу выберу, ладно? С ребятами местными потусуюсь, посоветуюсь…
Наташа кивнула. Поняла, что спорить дальше бесполезно. Характер у Ляльки с возрастом стал такой – лишний раз не поспоришь.
И началась у нее другая жизнь. Можно сказать, невыносимая. Потому что Ляльку будто понесло, хватала вольную жизнь кусками, глотала, не прожевывая. Быстро появились подруги, компании, тусовки. Тинейджерские одежки невыносимые – все эти штаны широченные, ботинки на толстой подошве, худи ужасные – как это можно носить вообще? Все, что покупала из одежды Наташа, Лялькой отвергалось напрочь. Приходилось мириться – не голой же ей ходить… И было непонятно, что со всем этим дальше делать, как дочь воспитывать… Ведь она не слышит ее совсем, не понимает! Хоть кричи, хоть плачь, хоть взывай к совести! И в школу на собрания теперь надо ходить как на пытку. Слушать, что ребенок неуправляем, что уроки прогуливает, что с плохой компанией связалась. Приходить с этого собрания и плакать отчаянно:
– Доченька, Лялечка, ну что это такое, а? Я не понимаю, что с тобой происходит… Ну объясни мне, почему ты такая, откуда это все в тебе, а? Что я не так делаю?
– Да все так, мам, успокойся. Как хочу, так и живу. Мне так нравится.
– Да что значит – как хочу? А дальше что будет, Ляль? Ну пожалей меня, доченька, прошу тебя… Ведь я же все для тебя делаю, что могу, я же стараюсь… Да я тебе жизнь свою посвятила, всю, без остатка! Я ведь живу только тобой… У меня нет ничего больше! Меня нет, понимаешь? Ты же всю мою жизнь перечеркиваешь своим поведением!
– А не надо моей жизнью жить, мамочка. Живи своей, кто ж тебе не дает?
– Ах ты, дрянь такая… Да как ты мне можешь это говорить? Да я же все делаю только для тебя, живу для тебя… Одеваюсь как оборванка, каждую копейку считаю, во всем себе отказываю, чтобы только у тебя все было! Ну чего тебе еще не хватает, чего? Да ты хоть знаешь, что я… Если бы не ты… Кем бы я могла стать, если бы не ты? Дрянь неблагодарная, я же всю свою жизнь порушила, к ногам твоим кинула! В жертву себя принесла! А ты…
Лялька стояла, смотрела на нее удивленно и с горечью. Потом повернулась, ушла в прихожую. Хлопнула дверь… И это хлопок будто ударил по сердцу. Схватилась за голову, осела на диван, приговаривая: «Господи, что же я наделала, что…»
Потом долго сидела, в себя прийти не могла. Сгоряча и вспомнить не могла, что давеча Ляльке наговорила. Только понимала – сказала что-то ужасное. Но ведь это не в первый раз… Не в первый раз они ссорятся! И раньше такое было… И раньше Лялька психовала и уходила, а к ночи все равно возвращалась. И сейчас вернется…
Лялька не вернулась. Вот и ночь прошла. Тяжелая ночь, бессонная. И это окно… И грязно-розовый свет зари глядит на город через клочья тумана. Отвратительное зрелище, что еще можно сказать… Отвратительное. Лучше отвернуться, не смотреть…
Услышав зов мобильника, бросилась к нему, как за спасением – Лялька, Лялечка! Слава богу!
Не Лялька звонила. Катя.
– Ну что, вернулась твоя пропащая?
– Нет, Кать. Не вернулась.
– И ты не спала всю ночь?
– Да. Не спала… Как я могу уснуть, что ты?
Катя вздохнула, ничего не ответила. Так и молчали обе, не зная, что друг другу сказать. Да и что тут скажешь…
– Да уж, не позавидуешь тебе, Наташка. Дети – это такое беспокойство, такая головная боль… Сочувствую от души… А я ведь тебя предупреждала, помнишь? Просила – сделай выводы, неправильно живешь, не в ту сторону… А ты только обижалась и слушать не хотела. Да и что тебе мои советы…
– Ой, Кать, не время сейчас об этом! Только бы она вернулась, только бы с ней ничего не случилось…
– Ладно, поняла. Ничего не буду тебе говорить вроде того – не переживай, все устаканится. Дети – это ж на всю женскую жизнь… Маленькие детки – маленькие бедки, а уж большие… Что и говорить…
Наташа слушала и злилась про себя – зачем ей сейчас эти Катины рассуждения, ну зачем? Уж лучше бы вообще не звонила! И без того такое состояние – хоть умри…
– Ладно, Наташ, пока. Я потом еще позвоню. Или сама мне позвони, когда Лялька придет. Я ж переживаю…
Нажала на кнопку отбоя, подумала зло – ага, переживает она! Да ни черта она ни за кого не переживает! Живет одна, сама для себя. Как это сейчас модно – называет себя чайлдфри. Кажется иногда, что ее презирает. Да, именно так, суету ее материнскую презирает. Даже обмолвилась однажды, слушая ее причитания, – не дай мне бог… Причем так это произнесла, будто речь не о Ляльке идет, а о ком-то чужом и ужасном. Вроде того – чур меня от подобного, чур…
А впрочем, бог с ней, с Катькой. Все равно она верная подруга и помогает ей все время. И сейчас тоже с утра позвонила – беспокоится… И пусть она будет чайлдфри – ей-то какое дело? У каждого своя жизнь, в конце концов.
Да, все это ерунда, ерунда… Лишь бы Лялечка вернулась. Лишь бы жива была, господи…
Катя и впрямь скоро перезвонила, спросила быстро:
– Ну что, новости есть?
– Нет… – выдохнула Наташа, стараясь не заплакать.
– И что теперь? Так и будешь сидеть и ждать?
– Не буду. В полицию пойду, заявление оставлю. Пусть ищут.
– Ага, разбежались они, как же! Помнишь, когда в прошлый раз вы так же поссорились и Лялька исчезла, что они тебе сказали? Мол, не волнуйтесь, мамаша, погуляет ваша девочка и сама придет? Мол, это обычное у подростков дело, обида на мать пройдет – и вернется. Вот если через три дня не придет, тогда…
– Я помню, Кать. Лялька тогда быстро вернулась, я помню. Но и сидеть и ждать у меня сил больше нет!
– Понимаю, что ж…
– Нет, ты не понимаешь! Ни черта ты не понимаешь, Кать!
– Ну а на меня чего ты злишься? Хотя… Если тебе от этого легче… А с другой стороны, я повторюсь – ты ведь сама себе этот путь выбрала, Наташка. У тебя ведь был выбор, если правде в глаза посмотреть. Был, был выбор, еще какой… И прости меня, конечно, я тогда не могла понять этого выбора и теперь не могу. Вот объясни мне хотя бы сейчас – зачем ты на свою жизнь тогда плюнула, зачем решила рожать? И не обижайся, я ведь и правда не понимаю… Совершенно искренне…
– Да нет никакого объяснения, Кать. Какие могут быть объяснения? Просто решила, и все… Кто я была? Девчонка несмышленая, убитая обстоятельствами. Не могла пережить обман, тащила его на себе, как тяжкий груз. Себя не понимала, жизни не понимала… Мне тогда казалось, что я что-то ужасное совершу, если ребенка в себе убью, что не смогу потом с этим жить… Нет, не могла я по-другому… И вообще, что это за вопрос дурацкий – зачем родила? Будто ты меня обвиняешь, а я оправдываюсь! За что, скажи, я должна оправдываться? Что Ляльку не убила? Ведь она есть, она живой человек, правда? Как тут можно рассуждать о чем-то? И ты тоже хороша – такие глупые вопросы задаешь! А я зачем-то на эти глупые вопросы отвечаю!
– Но неужели ты сама себе таких вопросов не задавала, Наташка? В глубине души не жалела… Ну признайся, чего уж!
– Перестань… Ты сейчас похожа на палача, который допрашивает свою жертву перед тем, как убить… Сама этого не понимаешь, да?
– Ладно, больше не буду. Прости. И впрямь, чего это я к тебе привязалась… Расскажи лучше, что меж вами произошло, почему Лялька сбежала. Ведь не просто же так, я думаю.
– Да нечего рассказывать, в общем… Я была на родительском собрании в школе, пришла домой и начала ее отчитывать. Ну вот скажи, разве я не имею на это права, Кать? Ведь я мать!
– Конечно, имеешь! О чем речь!
– Хотя, может, я палку перегнула… Я, как бы это сказать… Упрекнула Ляльку в неблагодарности. Будто бы я всю свою жизнь ей отдаю, всем жертвую, чем только можно… Что на себя плюнула, что живу только ради нее, а она…
– Но ведь это на самом деле так, Наташ! Ведь действительно – всю жизнь… Ты же всем пожертвовала ради нее! Да разве твоя Лялька понимает степень этой жертвенности? Ведь нет? Она же действительно растет неблагодарным чудовищем! А твоя жертвенность – это так, плюнуть на нее и перешагнуть! А я ведь тебе говорила – не увлекайся самоотдачей, эгоистку вырастишь!
– Нет, Кать… Нет… Она не чудовище… Она моя дочь. Я ее очень люблю. И молю бога – только бы с ней ничего не случилось…
– Ну давай и дальше молись. И носись со своей Лялечкой как дурень с писаной торбой. Пусть она и дальше на твоих нервах играет, они ж у тебя стальные, наверное. Другая на твоем месте отлупила бы такую доченьку как сидорову козу, а ты…
– Нет, что ты. Я не могу. Я ж мать…
– Да ты в первую очередь человек, как ты этого не поймешь! Ты и о себе должна думать, жалеть себя хоть немного! А ты сама себя давно убила своей жертвенностью, сама себя распылила как личность… Думаешь, Лялька твои подвиги хоть когда-нибудь оценит? Ага, щас…
– Кать, ну что ты говоришь… Каждая мать априори приносит себя в жертву ребенку… Просто ты этого не понимаешь, Кать. Не понимаешь, не понимаешь…
Последняя фраза прозвучала чуть раздраженно, и Катька обиделась – Наташа это по ее голосу почувствовала:
– Да где уж мне понять, где уж! Я ж баба приземленная, я сама себе хозяйка и сама себе великая драгоценность! Да, я никогда не смогу понять… Впрочем, это ведь давний наш спор, можно сказать, нескончаемый. И если уж на то пошло… Ты сама во всем виновата, Наташка. И дело даже не в жертвенности… Дело в том, что ты свою жизнь зачеркнула, а взамен хочешь прожить Лялькину жизнь. Реванш через нее взять, разве не так? Потому и требуешь от Ляльки слишком много.
– Ой, да что уж я такое особенное требую…
– Что? А хотя бы училище это балетное… Вот зачем ты Ляльку туда отвела, скажи?
– Но ведь у нее способности… Почему же нет…
– А ты у нее спросила – хочет ли она этого? Зато, когда Лялька училище бросила, ты ее чуть со свету не сжила! Рыдала белугой у меня на плече – не помнишь разве? Конечно, не оправдала девчонка твоих материнских надежд! Мол, если у меня ничего не получилось, так теперь дочь за меня должна… А она ничего не должна, вот в чем дело! Ей этого всего сразу не надо было! А ты, как мамашка остервенелая, только и жила этим… Вот еще немного, и Лялечка будет примой, и наступит твой звездный час! И твоя жертва оправдана будет! Что, не так разве?
– Но ведь она могла… Я знаю, что она могла, если бы захотела!
– Так и ты бы в свое время могла… Если бы захотела.
– Кать, ну что ты опять… По одному и тому же кругу…
– Да ладно, не буду больше. Зачем? Все равно ты меня не услышишь. Ты же на своей нездоровой позиции крепко стоишь. Я даже не знаю, что такое должно произойти, чтобы в тебе что-то сдвинулось… Наверное, надо, чтобы для этого небо на землю упало. Разные мы с тобой, Наташка, очень разные.
– Да, Кать… Мы разные. Это точно. И не понимаем в этом вопросе друг друга.
– Ага, ага… Только я бы еще поспорила, кто из нас в этом смысле честнее… Я, которая не хочет быть матерью, или ты, которая через ребенка пытается самовыразиться.
– Нет, нет… Я просто люблю дочь, и все…
– А я сама себя люблю. Это ведь тоже любовь, правда? Это мой выбор. Ты любишь свою Ляльку, а я люблю себя. Только ты несчастна, а я счастлива. Я прекрасно выгляжу и вполне довольна жизнью, а ты…
Катька замолчала, будто испугалась, что перешла некую недозволенную грань. И тут же поправилась, придав голосу немного примирительной насмешливости:
– Нет, если тебя обиходить немного, приодеть, причесать, то и ты ничего еще… Вполне факабельно будешь выглядеть…
– Я не хочу факабельно выглядеть, Кать. Сама понимаешь, мне не до этого, – сухо откликнулась Наташа. – Я думала, ты меня как-то поддержишь, а ты… Только больнее делаешь…
– Ну прости, прости… Больше не буду. Слушай… А может, тебе Игорю этому позвонить, а? В конце концов, он отец… Пусть поможет хоть как-нибудь!
– Да чем он поможет, Кать?
– Ну, хотя бы обеспокоится тем, что у дочки проблемы… Позвони, а? Может, он рад будет хоть что-то про дочь узнать? Может, общаться захочет? Такое бывает с мужиками, хоть и редко…
– Да как я ему позвоню? У меня ведь даже телефона нет!
– Ну, телефон я тебе добуду, если постараюсь. У мамки моей должен сохраниться в записных книжках. Она у меня приборчивая.
– У тети Вари? Телефон Игоря? Откуда?!
– А, ну да… Ты ж не знаешь эту историю. Твоя мать вместе с моей матерью скрыли ее от тебя. А я вот разболтала, похоже.
– Что за история, Кать? Рассказывай!
– Да нечего, в общем, рассказывать… Ты же знаешь мою матушку – она женщина деловая и решительная. Это она тогда вычислила твоего Игоря, и она же сподвигла твою матушку пойти к нему для выяснения всех обстоятельств.
– И что, они с ним встречались?
– Да как бы не так… Игоря твоего тогда быстренько из города в длительную командировку отправили, испугались, что ты в суд побежишь. По-моему, даже за границу куда-то… Так что встречаться им пришлось с его мамашей.
– С Аллой Вадимовной?
– Ишь ты… Даже имя ее помнишь. Да только зря они тогда сходили… Такой от ворот получили – мама не горюй. Мамаша той еще стервой оказалась, да… Сыночка своего так защищала, что даже моя мамка боевая от нее отступилась. Но не о том сейчас речь! Телефончик-то все равно сохранился, и я его непременно тебе добуду! Хочешь?
– Господи, новости какие… Ну зачем, зачем тетя Варя с мамой к ним ходили… Стыд какой… Столько времени с тех пор прошло, а мне все равно стыдно.
– Да ладно! Это им должно быть стыдно, а не тебе! Он же сволочью в этой ситуации оказался, а ты, наоборот, вроде как святая невинность, ребеночка сохранила. Так почему бы сейчас ему об этом ребеночке не напомнить? Я думаю, время для ответа пришло!
– Да какое еще время, Кать… О чем ты? Он и не вспоминает, наверное…
– Конечно, не вспоминает. Оно ему надо – вспоминать? И вообще, не уводи разговор в сторону! Будешь звонить или нет? Я бы на твоем месте обязательно позвонила! Только тут одна проблема есть… Телефон-то домашний, может и не ответить. Сейчас ведь стационарные телефоны мало кто оставляет, если только на память о прежних временах… Но попытаться все равно можно!
– Да зачем, Кать? Не, не хочу…
– Вот опять – не хочу! А ты подумала над тем – вдруг твоей Ляльке катастрофически отца не хватает? Вдруг ее это тяготит, самооценку убивает? Вдруг она сама очень этого хочет?
– Ты думаешь? Но ведь я так стараюсь, чтобы она не чувствовала себя обделенной…
– Ну, мало ли что стараешься. Кровь – не вода, она тоже своего требует. В общем, я сейчас узнаю насчет телефончика, ладно?
Не дождавшись согласия, Катя вышла из разговора, оставив Наташу в недоумении – это ж надо, а она и не знала, что мама за ее спиной пыталась что-то решить… Да и что там было решать? Ясно же, что Игорь ее бросил. Разве что алименты… Но ведь она просила тогда маму – не надо никаких алиментов, не унижайся!
И кстати! Теперь она вспомнила, вспомнила! В тот самый момент, когда она ходила беременной, деньги у них каким-то образом появились. Мама старалась ее кормить хорошо, покупала приданое для ребенка, да и вообще… Чувствовалось, что деньги у мамы есть. И на книжке после того, когда мама умерла, обнаружилась довольно внушительная сумма. Конечно, внушительная – это громко сказано, но для их с мамой скромной жизни как раз и внушительная. И еще мама глядела на нее все время так, будто просила прощения. Неужели все-таки они вытребовали что-то у Игоря? Или у матери его, Аллы Вадимовны? И ей ничего не сказали…
Наверное, посоветовались они с тетей Варей меж собой и решили ничего ей не говорить. Пусть пребывает в гордом неведении. Она и пребывала, что ж… А если б узнала, что бы от той гордости осталось?
Правда, тех денег хватило ненадолго. Потом пришлось ой как поворачиваться, чтобы прожить. Чтобы у Лялечки все было… И подъезды приходилось мыть, и в две смены пахать на кассе в супермаркете. Зато и время в заботах летело незаметно, и думать было некогда о своей судьбе незадавшейся. Да и отчего она была незадавшейся, господи? У нее ведь Лялечка росла, доченька, свет в окошке… Жизнь имела смысл, как ни крути. Это в Катькиной жизни нет никакого смысла, а у нее есть, есть…
Катька тут же ей и перезвонила, будто подслушала ее мысли. Произнесла отрывисто:
– Нашла я телефон, Наташ! Сейчас тебе скину! Только обещай, что позвонишь, ладно? Это не тебе надо, это Ляльке надо. Обещаешь, да?
– Я позвоню, Кать. Потом. Вот Лялька придет, и позвоню.
– Нет, надо сейчас! У тебя беда, в конце концов, у тебя ребенок пропал! Кто еще этой бедой может озаботиться, если не родной отец? Давай, звони, слышишь? Зря, что ли, я тебе мамку свою сдала, да и твою мать тоже?
– Хорошо. Я позвоню. Обещаю.
– Ладно. Потом мне расскажешь… Давай…
И все же она долго не могла решиться набрать нужный номер. Долго не могла унять внутреннюю дрожь. Но ведь в итоге Катька права… Кто, если не родной отец? Надо звонить, надо. Но ведь еще и не факт, что по домашнему номеру кто-то ответит…
Ей ответили сразу. Голос у Аллы Вадимовны ничуть не изменился, звучал так же уверенно и насмешливо:
– Да, говорите, я слушаю! Алло! Вы будете говорить или нет?
– Здравствуйте, Алла Вадимовна, это я… Это Наташа… Наташа Воронцова… Вы меня не помните, наверное…
После недолгой паузы Алла Вадимовна произнесла уже довольно сухо:
– Я помню вас, Наташа. Помню. И позвольте, я сразу спрошу, без обиняков… Что вам от нас нужно? Кажется, я с вашей мамой обо всем договорилась… Мы пришли к определенному соглашению…
– Я не знала про ваше соглашение, Алла Вадимовна. Мама мне ничего не говорила.
– Так спросите у нее…
– Мама умерла. Давно.
– Простите, конечно… Но это ведь дела не меняет. Если вы не в курсе, то я вашей маме заплатила за то, чтобы вы оставили моего Игоря в покое. Так что… Нам не о чем говорить… Или вы еще денег хотите?
– Нет, мне от вас ничего не надо. Если б я знала, что мама тогда… Я бы ей не позволила…
– А что вы тогда хотите?
– Я хочу с Игорем поговорить, если можно…
– Нет. Нельзя. Поверьте, у него довольно хлопотная и трудная жизнь, он и без того не очень хорошо с ней справляется.
– Да, я понимаю… Но ведь у нас общая дочь… И у меня с ней возникли проблемы… Вот я и подумала – может, он захочет с ней встретиться? Просто пообщаться, просто поговорить…
– А что за проблемы с девочкой? Она здорова, надеюсь?
– Да, здорова. Но дело в том, что Лялька… Она пропала. Вчера ушла из дома и не вернулась. Я в отчаянии нахожусь… Только отчаяние меня толкнуло вам позвонить…
– Хм… Какое странное имя – Лялька. Будто речь о кукле идет.
– Нет, нет, вообще-то ее Олей зовут! Но это с детства ее так повелось – Лялька да Лялька.
– Понятно… Так чем же Игорь вам сможет помочь? Обратитесь в полицию, так вернее будет.
– Нет. Они заявление сразу не примут. Скажут, мало времени прошло. Скажут – ждите…
– Ну так и ждите! Что еще остается? Стало быть, вы сами виноваты! Что ж так плохо воспитываете дочь, что она от вас убегает? Вот дети Игоря никуда из дома не бегают… А их у него трое, между прочим! Трое! И ему трудно, сами понимаете. На вашу дочь у него ресурса уже не хватит. Он и так очень старается быть хорошим отцом, выкладывается как может. Конечно, он и ветреный, и легкомысленный, но со своими детьми строг. Тут уж ни прибавишь, ни убавишь. Как отец довольно хорош…
Наташа слушала и едва сдерживала досадные слезы, и очень хотелось прокричать обиженно в трубку – какой же он отец, какой хороший отец? Если свою дочь знать не хочет! Она ведь тоже ему родная…
Так молча и выслушала отповедь Аллы Вадимовны. И сожалела ужасно, что пошла у Катьки на поводу и позвонила. Нет, ни к чему это было все, этот диалог дурацкий… Ни к чему. Только еще тяжелее на сердце стало. И нажала на отбой, даже не попрощавшись, оборвала разговор на полуслове. Хотя какой уж там разговор… Можно сказать, и не было никакого разговора.
Не было. Не было. Не было… И прошлого тоже не было. Есть только настоящее, в котором пропала Лялька. Господи, только бы с ней ничего не случилось, только бы не случилось!
И снова принялась ходить по комнате из угла в угол, и тревога только росла, подступала к горлу, охватывала его железным обручем.
Нет, нет, так больше невозможно! Надо делать что-нибудь, надо звонить куда-то, действовать надо! Что ж она совсем раскисла от страха?
Но кому звонить? Лялькиным одноклассникам? Так они наверняка не знают, где она… Тем более с прежними подругами Лялька раздружилась, у нее какая-то новая тусовка образовалась, довольно подозрительная. Спрашивала ее – что за ребята, а Лялька только плечиком пожимала и рожицу недовольную делала. Мол, не лезь в мои дела, мама. Не лезь…
Она и не лезла. Боялась еще больше отношения с дочкой испортить. Хотя какие там отношения – хуже некуда… Еще и классная руководительница наехала на нее после того проклятого родительского собрания, говорила сухо, отрывисто – с вашим ребенком что-то происходит! Девочка связалась с плохой компанией! Я педагог, я знаю, как все это печально заканчивается! Примите меры, вы же мать! К психологу ее сводите!
Легко сказать – сводите… Будто можно взять Ляльку за руку и куда-то сводить. Да если бы она могла…
Вздохнула, и так стало жалко себя, так одиноко и маетно, хоть умри… Но нельзя умирать, надо жить ради Ляльки.
Господи, да разве она не живет ради нее? Ведь старается изо всех сил… И про себя забыла, можно сказать, истребила все свои потребности, женщину в себе убила. Для себя – ничего, для доченьки – все возможное. Или этого «возможного» так мало, что все идет наперекосяк? Но что может, то и отдает, выше головы не прыгнешь…
Очень хотелось поплакать, но нельзя. Надо делать что-то, не сидеть сложа руки. Позвонить хоть кому-то из Лялькиных подруг… Вот в телефонной памяти есть Ксюшин номер. Хорошая девочка, правильная. За одной партой с Лялькой сидит. Может, она что-то знает?
Ксюша ответила сразу, спросила настороженно:
– Да… Кто это?
– Это я, Ксюшенька, мама Ляльки… То есть мама Оли Воронцовой! Я хотела у тебя про Ляльку… То есть про Олю спросить…
– А что спросить? Почему она в школу не пришла? Так я не знаю… Может, вы ее ругали после родительского собрания и она прогулять решила?
– Она дома не ночевала, Ксюш… Вот я и звоню – может, ты знаешь, где она ночевала…
– Нет. Не знаю. Мы с Олей не общаемся в последнее время, у нее какие-то другие знакомые появились.
– А ты их знаешь? Видела хотя бы раз?
– Да, видела… Ее два парня у школы как-то встречали. Наглые такие…
– Почему наглые?
– Ну, мне так показалось. Стояли, курили, смеялись громко. Один из них в косухе был и в бандане, вроде как байкер. А другой Олю так странно назвал… Привет, говорит, Ворона…
– Господи, Ворона… Ну какая же она Ворона, она же беленькая…
– Так это от фамилии – Воронцова… Да вы не расстраивайтесь, что вы. Все наладится. Я знаю, что Оля хорошая… А компания эта – да подумаешь! Как моя мама говорит – с возрастом все само собой отвалится.
– А можно тебя попросить, Ксюш? Может, ты у других ребят разузнаешь, кто эти двое парней, которые Олю встречали? Ну, может, кто-то знает, где они живут, где тусуются…
– Хорошо, я спрошу. Хотя вряд ли кто-то знает…
– Спасибо тебе, Ксюш. Если что-то узнаешь – звони.
– Да. Обязательно. До свидания.
Телефон замолчал, и на душе стало еще тяжелее. Ничего не узнала – зря позвонила… Потом еще и Лялька ей выговорит, что вмешивается в ее жизнь!
Ой, да о чем это она… Пусть выговорит, лишь бы жива была…
Телефон в руке ожил – Катя. Спросила деловито:
– Ну что, звонила Игорю?
– Да. Звонила. Ответила его мать, Алла Вадимовна.
– И что?
– Да ничего. Посоветовала мне лучше воспитывать свою дочь.
– И все?
– И все.
– Вот сволочь…
– Ну почему сразу сволочь? Она мать, она сына защищает… У него своих трое, на мою Ляльку ресурса уже не хватит.
– Эка, как выразилась – ресурса не хватит!
– Это не я, это так мать его сказала.
– Какие высокие отношения, надо же! А у тебя что, хватает ресурса? Она тебя не спросила об этом?
– Ладно, Кать, не будем больше… Зря я позвонила, вот и все. Ведь не хотела еще…
– А сидеть сложа руки лучше, что ли? Ждать, когда проблема сама собой рассосется? Да и наверняка ты с этой Аллой Вадимовной не говорила, а блеяла в трубку как овца – извините-простите, что беспокою вас, дорогая… А ведь эта Алла Вадимовна твоей Ляльке не чужая, она ей бабка родная, между прочим!
– Ну, она так не считает, что ты… Она считает, что в свое время откупилась, и живет спокойно.
– Хм… Ты так говоришь, будто тоже считаешь, что от внуков родных можно откупиться.
– Нет. Я так не считаю. Но и навязываться больше не стану.
– Ага… Скажи еще – гордая я.
– Нет. Какая же я гордая? Я несчастная.
– Да ладно… Сама же себе такую жизнь выбрала! Сама!
– Кать… Ну хватит уже, а? Мне и так плохо, а ты…
– А мне что, не плохо, да? Думаешь, я за тебя не переживаю? Думаешь, не злюсь, да?
– А вот это правильно! Ты злишься, Кать! Все время меня мордой в грязь норовишь сунуть! Все время твердишь – сама виновата, сама! Думаешь, мне от этого легче, что ли? Я и так не знаю, что мне делать, куда бежать…
– Зато я знаю, Наташ.
– Да ты что? И куда же?
– А ты не иронизируй, я ведь и впрямь уже все придумала. И вот что решила… Фигасе ли тебе на месте сидеть и нервами надрываться? Давай-ка ты к частному детективу дуй… Они ведь такие ребята, умельцы в делах розыска.
– Да. Идея хорошая, конечно… Но ведь это дорого, наверное! У меня сейчас с деньгами напряг, я Ляльку на зиму одевала, все потратила.
– Деньги не проблема. Денег я тебе дам. А может, все и малой кровью обойдется… Может, с тебя по минимуму возьмут или вообще не возьмут… Это уж как пойдет… Как сама себя подашь…
– Кать, перестань загадками говорить! Что значит – как сама себя подашь?
– А то и значит… Мне ведь только что эта мысль в голову пришла, относительно частного детектива. Просто вспомнила, что у моего нынешнего бойфренда есть такой приятель… Я его даже знаю, Стас меня знакомил. Тусили вместе в одной компании. Но я его как-то не запомнила… Только отразила тот факт, что чувак в частном детективном агентстве трудится, и все. Ой, да я прямо сейчас позвоню Стасу и все узнаю! Только не вздумай отказываться, поняла?
– Да я и не думаю… Это очень даже хорошая мысль, Кать. Это ж… Это соломинка для утопающего…
– Ну тогда жди, я скоро перезвоню! Постараюсь добыть тебе эту соломинку!
Она действительно быстро перезвонила и тараторила в трубку возбужденно:
– Все, Наташка, мой Стас договорился! Тебя ждут в агентстве в два часа! Я тебе сейчас адрес скину! Успеешь?
– Конечно, успею… Спасибо, Кать…
– Да рано еще спасибо говорить! Может, он тебе еще не понравится?
– Кто не понравится?
– Да не тупи, Наташ! Детектив не понравится вдруг? Его Артемом зовут. Стас говорит – он тот еще псих…
– В каком смысле – псих?
– Да в том смысле, что глубоко копает, во всем еще и психологическую подоплеку ищет. И ты не удивляйся, если он вопросы будет странные задавать. То есть искать причину ваших с Лялькой взаимоотношений. Отчего она убегает, кто виноват, то да се… Вроде как найти-то просто, это не главное. Главное – чтоб больше не убегала…
– Ой, Кать, да я на все согласна уже! Может, это и хорошо даже… Может, и правда мне поможет… А денег ты мне взаймы дашь, да? Не бесплатно же он будет… Еще и с психологической подоплекой…
– Ну, сказала же… Дам, если понадобятся. Но и ты тоже, это… Лахудрой зареванной перед ним не появляйся, ладно? Причешись, подкрасься, оденься поприличней…
– А это еще зачем?
– А затем… Стас говорит, что этот Артем в холостяках давно ходит. У него на сегодняшний день точно никого нет. Так что чем черт не шутит… Может, сразу двух зайцев убьешь, а?
– Ой, да ну тебя… Вот уж чего мне совсем не надо…
– Так то же ненормально, Наташка, что тебе не надо. Может, от этого у тебя все проблемы идут, а? Может, не надо тебе всю себя Лялечке отдавать, а себя для себя немного оставить? А что? Тут и психологом быть не надо, по-моему…
– Хорошо, Кать. Как скажешь. Я причешусь, подкрашусь, одену на себя все лучшее и сразу. Будет ему явление третье – все те же в лаптях.
– Ну, если можешь иронизировать, то все не так уж и плохо… Давай, дерзай! И не опаздывай! Он ждет ровно в два…
Конечно же, Наташа не стала ни наряжаться, ни краситься. Пошла на встречу как есть. В конце концов, не на свидание же… У нее проблема! Еще какая!
Встретила ее хорошенькая деловая секретарша, спросила быстро:
– Вы к кому?
– Я к Артему… Только фамилию его не знаю… Но если надо, то я уточню!
– Нет, не надо. У нас только один Артем. Лаврентьев его фамилия. Проходите, прямо по коридору третья дверь. Верхнюю одежду можете здесь снять, в шкафу вешалки есть.
– Да, спасибо…
Наташа суетливо разделась, мельком глянула на себя в зеркало. Видок, конечно, тот еще… Волосы забраны в хвост, глаза тоскливые, лицо бледное. Надо было все-таки хоть немного тонального крема нанести… И губы подкрасить… А то совсем уж ни на кого не похожа. Не женщина, а проблема ходячая. Но ведь затем и пришла, чтобы проблему решить, правда? Может, и впрямь этот Артем суперпрофессионал и кинется искать Ляльку как собака по следу, и впрямь быстро найдет? Хорошо бы…
Осторожно приоткрыла дверь, спросила робко:
– Можно?
– Да, входите. Пожалуйста.
Голос вежливый и спокойный, слава богу. Такому голосу доверять хочется. Если бы только и хозяин его был вежливый и спокойный…
Вошла, глянула быстро. И не то чтобы разочаровалась, а… Как-то она совсем по-другому представляла себе детектива. Таким представляла, как в кино – брутальным и востроглазым красавцем. А этот Артем какой-то… Совсем обыкновенный. Никакой брутальности в нем нет. И глаз не острый-пронзительный, а мягкий и внимательный. Мимо такого мужчины пройдешь и лица его не запомнишь. Совсем, совсем никакой…
А может, это и правильно, что никакой. Может, вполне профессионально. Чтобы незаметным в толпе быть, не светить внешностью. Да и вообще… Какое ей дело до его внешности? Быстрее бы Ляльку нашел…
– Меня зовут Наташа, вам звонили…
– Да, я в курсе. Садитесь, Наташа. Вот сюда, в кресло. А я напротив вас сяду… – поднялся он из-за стола, закрывая крышку ноутбука.
Она послушно уселась, не зная, куда девать руки от нахлынувшего волнения. Наконец пристроила ладони меж коленями, вся сжалась в клубок. Артем уселся напротив, глянул на нее быстро и произнес тихим спокойным голосом:
– Да вы не волнуйтесь так, Наташа. Успокойтесь. Все будет хорошо. Найдем мы вашу дочку, найдем. Но сначала вы мне расскажете все как было. С самого начала, договорились?
– То есть… Что я должна рассказать?
– Да все… Почему поссорились, часто ли ссорились, с какого времени начали ссориться…
– А это так важно, да? Я думала, мы сразу будем искать…
– Будем. Конечно, будем. Но сначала вы мне все расскажете, хорошо? Ведь не просто же так ваша дочь из дома ушла? Вы ее обидели чем-то? Рассказывайте, не стесняйтесь.
– Хорошо… Но это тогда всю свою жизнь рассказать надо…
– Можете и про жизнь рассказать. Я послушаю. Я никуда не тороплюсь.
Наташа пожала плечами и отчего-то смутилась. И рассердилась немного – чего ради я должна исповедоваться? А потом вспомнила вдруг – ведь Катя ее предупреждала… Как она про этого Артема сказала? Что он псих? Что глубоко копает, во всем психологическую подоплеку ищет? И что вопросы будет странные задавать, искать причину взаимоотношений с дочерью? Ну вот, стало быть, и приехали… Хочешь не хочешь, а придется наизнанку вывернуться. О боже… И про балет надо рассказать, что ли, и про Игоря? И про то, как она балет бросила ради Ляльки?
Ну уж нет! Да и что там особо рассказывать-то? Вроде столько пережито, а начни облекать в слова, и совсем какая-то сентиментальная мылодрама получится. Мол, она была романтичной влюбленной девушкой, он оказался коварным изменщиком, бросил ее, беременную. И вся жизнь у нее сломалась. То есть не было больше у нее никакой жизни. Одна только доченька – свет в окошке. Единственный смысл… Да и с тем смыслом что-то не так пошло, все как-то наперекосяк…
– Так что же вы замолчали? Я слушаю… – тихо проговорил Артем, глядя ей в глаза.
– Понимаете, нечего мне рассказывать, все довольно обыкновенно… Живу трудной одинокой жизнью, как тысячи других женщин. В супермаркете на кассе сижу, вечерами иногда подрабатываю, где придется. Похвастать нечем, да. Но я очень стараюсь, чтобы у дочери все было, я ночей не сплю… Я все готова ей отдать, всем пожертвовать… Я сама как бы не существую, нет меня, я живу только для дочери! Нет, вы не подумайте, что я жалуюсь вам. Господи, да мне и не надо ничего, лишь бы только ей хорошо было! Я так стараюсь… А она… Ей наплевать, понимаете? Не нужны ей моя любовь и мои старания, вот что обидно. А когда любовь матери не нужна и не ценится, это так страшно… Может, я сгоряча и говорю ей что-то неправильное… В отчаянии говорю… Может, она мои слова воспринимает не так, как надо…
– А что конкретно вы ей говорите?
– Ну… Я не помню уже точно… Слова какие-то…
– А хотите, я за вас произнесу эти слова? Вы говорите – как тебе, дочь, не стыдно. Ты неблагодарная дочь. Я тебе всю жизнь посвятила, а ты этого не ценишь. Как тебе не стыдно, не стыдно! Ведь говорите так, правда?
– Ну… Может, и так… Но ведь это правда…
– А знаете, чего подросток всего больше боится и с трудом переносит?
– И чего же?
– Родительского пристыживания. Так боится, что из дома сбегает, только бы не слышать…
– Ну а как, как иначе-то? Ведь всех в детстве стыдят, правда? А кто еще ребенку скажет, как надо и как не надо? Я ведь ничего не придумываю, как есть, так и есть… Я думаю, Лялька и сама это все понимает… Я столько в нее вложила, изворачивалась, как могла… Да она же у меня в первых ученицах в балетной школе была, я так ею гордилась! Думала, хоть она… Вместо меня… Я ведь тоже первой ученицей была в этой школе, но пришлось все бросить, когда забеременела в семнадцать… Но у меня же причина была, я ребенка решила оставить! А она… А она взяла и просто так все бросила! Что я, радоваться должна была, да? И в обычной школе тоже концерты выкидывать начала, с плохой компанией связалась, вот дома не ночует! А я с ума схожу… Ну вот чего ей не хватает, понять не могу?
– Ну, это бывает… Она вырвалась из строго распорядка балетной школы, ее понесло. Не сумела адаптироваться. А тут вы еще с постоянными упреками и пристыживанием… И откровенной досадой…
– Да не с постоянными я упреками, с чего вы взяли! И про досаду я ей ничего не говорю!
– Может, и не говорите. Но постоянно это транслируете. А в этом очень трудно ребенку находиться, поверьте.
– Но я же стараюсь, что вы… Я ведь все для нее делаю… Она сыта, одета, обута, домашней работой не загружена. Я все сама… Все для нее…
– А может, не надо все для нее, а? Может, и для себя надо?
– Ну, что вы такое говорите… Это же мой крест. Мой выбор. Нет, я по-другому не смогу… Я всю себя дочери посвятила.
– И ужасно этим гордитесь, да? Высоко держите над головой это знамя? Так ведь легче жить, правда? Вам – легче и приятнее?
Он произнес это довольно насмешливо, и у Наташи сердце дрогнуло от возмущения и обиды. Даже слезы выступили на глазах, и она смахнула их сердито ладонями. И проговорила горделиво:
– Ну, знаете ли… Зря я к вам пришла, наверное. Я за помощью к вам пришла, а не для того, чтобы вы… Чтобы вы…
– Ладно, простите меня, Наташа. Я вижу, что вы не готовы принимать критику в свой адрес. И просто не слышите меня. Ладно… Я больше не буду, правда. По крайней мере, сегодня…
– Что значит – сегодня? Это значит, завтра будете меня мучить? А не лучше ли вам прямым делом заняться – начать мою дочь искать?
– Да. Начнем искать. У вас есть контакты ее друзей?
– Новых друзей нет… Она меня с ними не знакомила. Ну, я имею в виду тех друзей из плохой компании… А телефоны ее одноклассниц есть. Но они не знают ничего, Лялька в последнее время с ними не общалась.
– Вы уверены, что не знают?
– Да я говорила сегодня с Ксюшей, она за одной партой с Лялькой сидит! Она сказала, что не знает, куда Лялька могла уйти… Правда, говорит, видела, как после школы ее два парня встречали. Один такой подозрительный, в косухе и бандане…
– Отчего ж подозрительный-то?
– Ну, разве нормальные мальчики ходят в бандане? Это же ведь тоже своего рода вызов…
– Ну да, ну да. А давайте-ка мы вместе с вами сходим к этой Ксюше, а? Еще раз поговорим… Может, она еще что-то вспомнит… Когда говоришь с глазу на глаз, гораздо лучше все вспоминается, могу вас уверить.
– Ну, если так надо… Я на все готова…
– Тогда давайте в городе встретимся… В каком районе Ксюша живет?
– В Комсомольском… Недалеко от моего дома. Да все Лялькины одноклассники в нашем районе живут…
– Вот и хорошо. Тогда я вас жду в шесть часов на углу Комсомольской и Малышева. У гастронома. Ведь там есть гастроном, правда?
– Да, есть… А почему не сейчас? Почему в шесть?
– До шести у меня еще дела… Извините, раньше никак.
– Да, да, я понимаю… – немного разочарованно проговорила Наташа. – Я просто думала, что вы сразу мою Ляльку искать начнете…
– Найдем, не волнуйтесь.
– Так я пошла, да? Ой, а вы же еще сумму мне не озвучили… Сколько я вам буду должна?
– А это уже второстепенный вопрос, Наташа. По результату будем решать. Может, и ничего мне не будете должны.
– В смысле?
– Никаких потайных смыслов. Просто не думайте об этом, и все. Поживем – увидим… А сейчас извините, мне пора на встречу бежать!
– Да, да, конечно… Значит, в шесть у гастронома…
Из кабинета они вышли вместе, но пока она копошилась с курткой, Артем успел спуститься с крыльца, сесть в машину и рвануть с места. Мог бы и подвезти, кстати… Или предложить хотя бы… Ну да ладно. По холодку пройтись тоже хорошо, щеки освежить. А то горят пламенем возмущения и стыда, будто и впрямь наизнанку себя вывернула… А главное – зачем? Чтобы еще хуже себе сделать? Куда уж хуже-то…
Все-таки она причесалась и подкрасилась. Почти автоматически. Замазала круги под глазами, тронула губы помадой. И сама себе нашла оправдание – и впрямь появляться в таком виде на людях неприлично. И даже заставила себя съесть бутерброд и выпить большую чашку крепкого кофе – голова совсем ничего не соображала после бессонной ночи, все тело ныло от напряжения. Потом вдруг спохватилась – ей же на смену завтра с утра! А вдруг до утра Лялька не найдется?
Надо звонить администратору в супермаркет, решать вопрос. И тут же кликнула знакомый номер, проговорила в трубку почти с вызовом:
– Елена Сергеевна, это Наташа Воронцова! Я завтра не смогу выйти на смену, извините!
– Что, заболела? Совсем в лежку лежишь, встать не можешь? – недовольно спросила строгая Елена Сергеевна.
– Нет. Не заболела. Мне отпуск нужен. Хотя бы на неделю.
– Какой отпуск, Воронцова? С ума сошла? А кто работать будет, кем я тебя заменю?
– Не знаю, Елена Сергеевна. Дело в том, что мне очень нужен отпуск. Иначе никак. Если вы помните, я пять лет уже не была в отпуске. И я всегда выходила на любую замену, когда потребуется. Разве не так? Неужели я не заслужила недельный отпуск? А иначе никак… Иначе я просто не выйду, увольняйте за прогулы…
– Ишь ты! Она еще и условия ставит, надо же! Ладно, пусть будет отпуск… Но на неделю, не больше! И без того ума не приложу, кем тебя заменить…
– Спасибо, Елена Сергеевна. Можно будет задним числом оформить?
– Ладно, что ж… Отдыхай, если тебе так приспичило… Отпускные тебе в бухгалтерии насчитают, на карточку скинут. Что хоть у тебя случилось-то? Может, помощь нужна?
– Ничего не случилось. Просто устала очень. Сил нет.
– Депрессия, что ли? Нынче модно всякое такое придумывать!
– Нет. Говорю же – просто сил нет, устала. До свидания, Елена Сергеевна. Еще раз спасибо.
– Да какое там спасибо… Без ножа режешь…
Наташа не стала больше выслушивать обвинений и отключилась. Глянула на часы – пора выходить из дому на встречу с Артемом. Причесанной и подкрашенной. Как на свидание собралась…
Подумала так – и опять стало стыдно. И оправдание пришло тут же – да ерунда, какое еще свидание? Даже слово в ее трудной жизни неприемлемое… Можно сказать, недопустимое. Нет у нее и не было никаких свиданий. У нее совсем другая жизнь. У нее дочь…
Да! У нее такая жизнь, такая! Жизнь, в которой есть смысл! И нечего организму корчиться изнутри, невольную слезу из себя вымучивать! Потому что жалость к себе – плохой попутчик в трудной жизни. Да и не трудная она вовсе… Вполне приемлемая…
Так на себя рассердилась, что с силой захлопнула за собой дверь, провернула ключ в замке, решительно засеменила вниз по лестнице.
На улице шел дождь. Мелкий, холодный, занудливый. Ну что за погода, в самом деле? Утром туман, к вечеру обязательно дождь… Может, и Лялька сейчас где-то под дождем мокнет… И тут же ожгла мысль – вдруг Лялька придет, а ее дома не будет? И кто же тогда ей дверь откроет?
Потом успокоила себя – у Ляльки наверняка ключи есть. Они у нее всегда в кармане куртки лежат. И лучше прибавить шагу, чтобы не опоздать…
Артем ждал ее у входа в гастроном, спрятавшись под козырьком от дождя. Подошла, произнесла деловито:
– Добрый вечер… Ну что, идемте? Тут недалеко, вон тот дом, девятиэтажка… Мы с Лялькой как-то провожали Ксюшу до дома… Ой, я ведь номер квартиры не знаю! Мы только до подъезда ее проводили, и все! Я запомнила – второй подъезд…
– Ничего. На месте разберемся. Идемте.
– А как же мы разберемся? Ведь дождь… У кого спросим-то? Никто даже с собаками не гуляет…
– Не волнуйтесь, Наташа. Все найдем.
В голосе его чувствовались нотки уверенности, но она никак не могла успокоиться и даже забежала чуть вперед, искательно глянула ему в глаза:
– А вы… Вы не можете узнать, что ли? Ну, как в кино детективы делают… Куда-то звонят и просят пробить адрес по фамилии… Я видела…
– А вы хотите, чтобы непременно как в кино? – немного насмешливо спросил Артем. – Можно и как в кино, конечно… Если понадобится…
Подошли к нужному дому, и Артем огляделся. Увидев на детской площадке стайку подростков, укрывшихся от дождя в беседке, решительно направился к ним.
– Пацаны, помогите девчонку одну найти, а? В этом доме живет, во втором подъезде… Ксюшей зовут.
– Это такая плюшка толстенькая, да? – уточнил один из мальчишек. – У нее еще мамашка вся из себя приставучая, а папашка на синей «Ауди» ездит?
– Да, да… Ксюша довольно полненькая… – поддакнула из-за спины Артема Наташа.
– Так в тридцать седьмой она живет… – с готовностью сообщил мальчишка и тут же спросил с любопытством: – А вы кто вообще? Зачем вам Ксюшка-плюшка понадобилась?
– Ну, значит, понадобилась… Для дела, значит… Спасибо за помощь, пацан!
– Спасибо много, полтинника хватит… А лучше стольника…
– Обойдешься. У мамки с папкой будешь стольник просить, ладно?
– Эх… Если б знал, то и не сказал бы… – обиделся мальчишка, отворачиваясь.
Когда они с Артемом отошли от детской площадки, услышали, как в спину им полетел недовольный мальчишеский свист.
– Ничего себе… – пробормотала Наташа тихо.
– Да нормально. Это к удаче, – улыбнулся ей Артем ободряюще.
Домофон рявкнул раздраженным женским голосом:
– Да! Слушаю! Кто это?
– Это я… Я мама Оли Воронцовой, она в одном классе с вашей Ксюшей учится… – торопливо принялась объясняться Наташа. – Впустите, пожалуйста, нам очень нужно с Ксюшей поговорить…
– Кому это нам?
– Ну… Мне и моему спутнику…
– А что случилось, могу я узнать?
– Да мы вам все объясним, впустите…
Через паузу раздался щелчок, дверь открылась. Поднялись на третий этаж. Ксюшина мать стояла в проеме двери, смотрела подозрительно. Узнав Наташу, проговорила уже более миролюбиво:
– Да, я вас помню, как же… Видела на родительском собрании… Извините, что не хотела впускать. Дело в том, что недавно кто-то пытался вскрыть дверь в квартиру, и мы с мужем уже всяких звонков боимся. Мало ли, знаете… Как говорится, обжегшись на молоке, дуем на воду.
– Да, я понимаю, понимаю… А Ксюша дома? – почти заискивающе спросила Наташа.
– Дома, где ж ей еще быть в такую погоду… Вас ведь Натальей зовут, кажется?
– Да. Натальей. А это Артем.
– Ваш муж?
– Нет… Он частный детектив.
– Кто?! – почти с ужасом переспросила Ксюшина мать, во все глаза разглядывая Артема. – Детектив? А при чем тут моя дочь, простите?
– Кто там, Аня? – услышали они из глубины квартиры мужской голос.
– Да вот, Паш… С Ксюшей тут поговорить хотят… Частный детектив…
– Кто? – почти в той же тональности удивился Ксюшин отец, появляясь в прихожей.
– Да вы не пугайтесь, что вы! – улыбнулся Артем, переступая порог. – Мы просто зададим вашей дочке несколько вопросов, и все.
– Каких еще вопросов? У нас приличная семья, у нас нормальный ребенок, какие к ней могут быть вопросы от детектива? Она ни в чем таком не замечена! Нет, нет, я не позволю, что вы…
– Да вы не волнуйтесь, мы просто поговорим! Тем более самой Ксюши это никак не касается. Мы хотим про Олю мою узнать… Про дочь… – торопливо попросила Наташа.
– А что с вашей дочерью? – взметнула брови вверх Ксюшина мать, и было заметно, как зажглись нездоровым любопытством ее глаза.
– Она… Она вчера из дома ушла и не вернулась… Я ее ищу… Вот пришлось к частному детективу обратиться… Разрешите ему поговорить с Ксюшей, пожалуйста!
– Хорошо, но только в нашем присутствии! – строго заявила Ксюшина мать и предложила: – Проходите в гостиную, сейчас я Ксюшу позову…
Ксюша вошла, растерянно оглядела лица гостей. Поздоровалась тихо:
– Здрасте, тетя Наташа… Я ж вам сказала уже по телефону, что не знаю, где Оля…
– А вы ей что, звонили? – спросила Ксюшина мать.
– Ну да… – пожала плечами Наташа. – Думала, может, Ксюша знает, где Оля…
– Да откуда, откуда ей знать? Наша дочь не такая, она из дома не бегает! И вообще, вы не в курсе, наверное… Я запретила своей Ксюше с вашей Олей общаться. Так что извините, она ничего не может вам рассказать.
– А почему вы запретили дочери общаться с Олей? – тихо спросил Артем.
– Потому что ей это общение ни к чему! Потому что ваша Оля, простите, плохо воспитана! Старшим грубит, учиться не хочет, связалась с плохой компанией! Зачем нашей дочери такое общение? И вообще, нам не о чем больше разговаривать, и без того все ясно…
– Да погоди, Ань… – задумчиво произнес отец Ксюши, внимательно глядя на дочь. – Вечно ты с плеча рубишь, ей-богу… Люди за помощью пришли, а ты… А если б наша дочь пропала, ты бы ведь тоже ко всем подряд побежала, я думаю…
– Такого просто не может быть! Ты что говоришь такое? Чтоб наша Ксюша… Она спокойная и воспитанная девочка, ей такое и в голову не придет!
– Ну, не зарекайся, Ань… И давай-ка, это… Иди на кухню, чай для гостей приготовь. Ты только мешаешь делу.
– Да никуда я не пойду!
– Иди… – проговорил мужчина совсем уже другим тоном. Таким, что Наташа невольно съежилась. Видимо, знал, как нужно нравной женой управлять.
Ксюшина мать нервно пожала плечами, повернулась, вышла из гостиной. И вскоре прилетел из кухни звук чего-то упавшего на пол, довольно тяжелого. Так и представилось, как она сбросила на пол крышку от сковородки в сердцах. Зато и Ксюша немного приободрилась, заговорила уже бойчее, приложив ладони к груди:
– Теть Наташ, но я правда не знаю, где Оля! Если б знала, сказала бы! Но я не знаю…
– А если подумать, Ксюш? – тихо спросил девочку отец. – Знаешь, круговая порука иногда бывает во вред… А вдруг с твоей подругой что-то случилось, а?
– Она мне не подруга… Мама же не разрешила с ней дружить… – пожала плечами Ксюша. – А ты сам знаешь, пап, что с мамой лучше не спорить…
– Ксюш… – просительно произнесла Наташа, пытаясь заглянуть девочке в глаза. – А помнишь, ты мне говорила, будто бы видела, как Олю двое парней из школы встречали?
– Ну да, встречали, и что? Я их не знаю… Я ж вам говорила…
– А они что, просто стояли у школы и ждали Олю? – переспросил Артем, сделав знак Наташе молчать.
– Ну да…
– А почему ты решила, что они именно ее ждали?
– Потому что она сама к ним подошла…
– И все? Только она одна подошла?
– Нет, почему… Сначала Сонька из параллельного класса подходила… Они еще стояли, смеялись… Сонька ушла, потом Оля подошла…
– Ну, вот видишь! – торжествующе глянул на Ксюшу отец. – А ты говоришь, больше ничего не знаешь!
Артем посмотрел на него с досадой, снова спросил Ксюшу:
– А где Сонька живет, знаешь?
– Нет, не знаю… Она же из параллельного! Мы не общаемся, откуда мне знать? Хотя, кажется, на Советской она живет… Да, точно, на Советской. У нас один пацан из класса с ней какое-то время встречался, провожал до дома. Да, точно, они около Сонькиного дома в супермаркет ходили, там кинозал есть.
– А он и сейчас с ней встречается?
– Нет. Ему мать запретила.
– Почему?
– Так Сонька из неблагополучной семьи… У нее родители бухают. Ой… То есть пьют много…
– А Сонькин телефон у тебя есть?
– Нет… Зачем он мне? Мы ж не общаемся.
– Понятно… А фамилию Сонькину ты знаешь?
– Знаю. Котова. Потому и кликуха у нее – Кошка…
– Ксюша, ну что за выражения, господи? Бухают, кликуха… Где ты этого всего набралась? – послышался из коридора возмущенный голос Ксюшиной матери.
Ксюша непроизвольно сжалась, глянула на отца, будто просила защиты. Он улыбнулся ей ободряюще – не трусь, мол, прорвемся. И спросил громко:
– Ань, а что там с чаем? Я просил чаем гостей напоить!
Тут же Ксюшина мама появилась в дверях гостиной, махнула на мужа рукой и произнесла решительно:
– Ну все, хватит! Наша дочь ни к чему такому отношения не имеет, я думаю, вы и сами уже все поняли! Хватит ее допрашивать как преступницу! Проходите лучше на кухню, я чай приготовила.
– Мы чаю не хотим, мы уйдем сейчас! – поднялся из кресла Артем. И, глянув на Ксюшу, поблагодарил вежливо: – Спасибо, Ксюш. Ты нам очень помогла. Спасибо…
– Да чем же я помогла… Я ведь и правда не знаю, где Оля…
– Погодите, погодите! – неожиданно возмутилась Ксюшина мать. – Как это – не хотите чаю? Я что, зря старалась? Нет уж, давайте-ка ступайте на кухню и пейте чай! Обидно даже, ей-богу! Сначала меня на кухню выгнали, потом заявляете, что мы ничего не хотим… Как так-то?
Наташа с Артемом удивленно переглянулись – вот же странная женщина… Видимо, эмоция возмущения чем бы то ни было составляла основу ее женской сути. Пришли в дом – возмущалась. Захотели уйти – тоже возмущается. Чудеса…
– Да вы проходите, не стесняйтесь… – будто извиняясь за настойчивость жены, виновато проговорил отец Ксюши. – У нас чай вкусный, на алтайских травах. Я там недавно в командировке был и привез… И мед тоже вкусный. Алтайский.
Нечего делать – пришлось идти пить чай. Кухня была вместительная, с большим столом, за которым всем хватило места. Только бедная Ксюша жалась в дверях, не зная, то ли ей уйти к себе, то ли присоединиться к взрослым.
– Ну что ты стоишь как вкопанная? – сердито спросила у нее мать, и девочка сжалась еще больше. – Иди к себе в комнату, нечего тебе тут среди взрослых…
Наташа видела, как тяжело взглянул на женщину Артем, как ему неуютно стало. Но мать Ксюши ничего такого не заметила, да и некогда ей было – по чашкам чай разливала.
А потом за столом повисла томительная пауза. Все молча пили чай, опустив глаза в чашки. Мать Ксюши первой же и не выдержала эту паузу, спросила почти с сочувствием:
– Тяжело вам одной дочку воспитывать, да?
– Да. Тяжело, – коротко ответила Наташа.
– А отец ее что, не помогает никак?
– Нет. Не помогает. А можно я у вас тоже спрошу? Вы только что сказали, что Оля моя плохо воспитана… Почему вы так решили? Вы сами-то с моей дочерью общались? Ведь нет?
– Да это и не я так решила… Об этом все родители говорят.
– Так уж и все? – осторожно улыбнулась Наташа.
– Ну, не все, конечно… Это уж я так, утрирую. Но согласитесь, что дочка у вас довольно своенравная девица, с характером! Такой характер еще в детстве исправлять надо, я считаю! Знаете, как говорят? Мол, воспитывать ребеночка надо, пока поперек кровати лежит… Так воспитывать, чтобы потом родителям не стыдно за него было. Чтобы послушным был, чтобы не своевольничал. Ведь ваша Оля со всеми в классе перессорилась, вы знаете? А все оттого, что вы ее неправильно воспитываете, я думаю. Вот я и решила – не надо моей Ксюше с ней дружить. Еще научит ее так же своевольничать, не дай бог!
– А что, было бы неплохо… – тихо произнес Артем, не поднимая глаз и будто внимательно разглядывая чай в чашке.
– Не поняла… – растерялась Ксюшина мама. – Что было бы неплохо?
– А то и было бы неплохо, если бы у вашей дочки хоть какие-то зачатки воли проявились, понимаете меня?
– Нет, не понимаю… Зачем это? Еще чего не хватало…
– А полное безволие – это лучше, по-вашему? Ведь строгостями и запретами всю волю ребенка можно закопать, и вряд ли потом, будучи взрослым, он ее откопает. Таким и проживет – безвольным… А человек без воли – это несчастный человек.
– Да ну… Ерунда. Глупости вы говорите. По-вашему, пусть ребенок будет слишком вольным и пусть делает что хочет? Пусть лучше из дома убегает, что ли?
– В какой-то степени да… Лучше… Хотя бы таким образом инстинкт самосохранения срабатывает.
– Ну, знаете… Это уж ни в какие ворота…
– И я тебе говорю все время, Ань, уж больно ты строга с дочерью… – грустно проговорил Ксюшин отец, видимо, не надеясь на понимание супруги. – Но разве тебе что-то докажешь… Не могу же я все время с тобой на повышенных тонах…
Женщина глянула на мужа сердито, поджала губы капризной скобкой. Потом вдруг повернулась к Артему, спросила ехидно:
– Вот я не пойму никак… Вы кто на самом деле, психолог или детектив?
– А то и другое в одном флаконе вас не устраивает? – с улыбкой ответил вопросом на вопрос Артем.
– Нет, не устраивает! Потому что так не бывает на самом деле! Потому что каждый должен заниматься своим делом! Или нынче это принято так? Я как-то не в курсе… Не приходилось мне ни к психологам, ни к детективам из-за дочери обращаться, слава богу.
– Да не совсем слава богу… – задумчиво проговорил Артем, с грустью глядя на женщину. – И Ксюше вашей не позавидуешь… Вы же всю жизнь у нее съедите, ни на шаг от себя не отпустите, личной жизни напрочь лишите. Если не одумаетесь, конечно, и не будете вести себя с дочерью по-другому.
– Да с чего вы взяли? С чего? Да все же наоборот… Я хорошая мать, я всегда ее от плохого уберегу, всегда наставлю, всегда помогу…
– То есть самостоятельно вы ей жить не дадите?
– Ну почему? Будет взрослая, будет самостоятельно жить.
– Нет. Не будет. Вы ей не дадите. Просто по инерции. А она по инерции не посмеет своей жизнью жить. Всегда в ее жизни будете присутствовать вы, со своими наставлениями и помощью.
– И опять я не понимаю, что в этом плохого, хоть убейте! Что плохого в том, что она будет прислушиваться к матери? Да разве мать что-то плохое посоветует, скажите? И вообще, мне даже интересно стало… Вы себя действительно считаете психологом, да? Вы мне советуете не обращать на дочь внимания, пусть живет как хочет, и вы после этого считаете себя психологом? Еще и за это вот деньги берете? Ну, знаете ли…
– Да, что это я, в самом деле… – миролюбиво улыбнулся Артем, отставляя от себя чашку с чаем. – У каждого свой путь, кто не хочет услышать, тот не услышит. Если надо объяснять, то не надо объяснять. Человек ведь идет к психологу, когда сам такую потребность ощутит… Как алкоголик, который сам решил вылечиться. Его ведь заставить нельзя… И вы правы, я в первую очередь детектив, а не психолог. Просто пытался вам помочь… Извините, что неудачно вышло. А чай у вас действительно очень вкусный. Спасибо, нам пора…
Уже выйдя из подъезда, Наташа проговорила тихо:
– У меня такое чувство, будто вы сейчас пытались меня защитить…
– Да? И отчего же оно возникло?
– Не знаю… Просто вы сказали про Ксюшу – лучше бы она тоже из дома убежала… То есть получилось, что Ксюшина мать еще хуже мать, чем я?
– Да нет никого хуже или лучше, что вы… Есть просто мать. И просто ребенок. Есть баланс между матерью и ребенком – в идеальном случае оптимальный. Но так практически не бывает, к сожалению. Как там говорят? В каждой избушке свои погремушки?
– Понятно… То есть не совсем… Ну да ладно, сейчас речь не об этом. Что же нам теперь дальше делать, а? Ведь Ксюша нам ничем не помогла, она не знает, где и у кого сейчас Оля.
– Да, не знает. Но я думаю, Сонька знает. Которая Кошка. Или эти приятели знают, которые Олю у школы ждали. Вот мы на них через Соньку-Кошку и выйдем. Или еще на кого-нибудь по цепочке…
– А мы прямо сейчас пойдем к Соньке?
– Да. Только не пойдем, а поедем. Я машину на стоянке у гастронома оставил.
До машины шли молча, и Наташа взглядывала на Артема сбоку, будто не решаясь задать вопрос. Вид у него был слишком сосредоточенный. Будто он один шел, а ее не замечал вовсе. Потом все же спросила:
– А как мы эту Соньку искать будем? Ведь точного адреса не знаем… Так же будем спрашивать у кого-то?
– Нет. Сейчас я того самого детектива включу. Как в кино, – с улыбкой ответил Артем. – Специально для вас… И кстати! Может, мы на «ты» перейдем, а? Так удобнее будет…
– Хорошо. Давай на «ты».
Подошли к машине, Артем уселся на водительское место, достал телефон и снова стал сосредоточен и серьезен и вскоре скомандовал кому-то деловито:
– Слушай, пробей мне адрес… Кошкина Софья, примерно пятнадцать лет, улица Советская. Да, жду… Ага, есть… Советская, сто тринадцать, квартира четыре… Что-что? Ага… Стоит на учете в ПДН… Понятно, спасибо!
Сунул телефон в карман, проговорил тихо:
– Похоже, эта Кошка сложная девушка… По крайней мере, не робкая Ксюша… И разговор, стало быть, другой будет. Надеюсь, это как раз нужный для нас крючок.
– Ты думаешь, она знает, где Лялька?
– Посмотрим… Давай сначала ее найдем и поговорим. Не факт, что она дома.
Дом на Советской оказался старой «хрущобой» с раздрызганным подъездом, изукрашенным неприличными надписями на стенах. Пахло кислой капустой и кошками, из открытой двери в подвал несло тухлой сыростью. И дверь в Сонькину квартиру была обита рваным дерматином, будто его резали тупым ножом. Наташа произнесла недоверчиво:
– Надо же… Такое только в старых фильмах можно увидеть. Я и не думала, что сейчас так живут…
– Да всяко живут, – пожал плечами Артем. – Всяко… И богато, и бедно…
– Да дело ведь не в бедности, правда? Можно ведь хотя бы подъезд помыть… Чтобы так не воняло…
– Ладно, не будем привередничать. Будем работать с тем, что есть, – проговорил Артем, нажимая на кнопку звонка.
Однако звонок не работал. Артем постучал в дверь сначала вежливо, потом уже громче и требовательнее, пока они не услышали недовольный голос:
– Да иду, иду… Кого там еще принесло на ночь глядя?
Дверь открыла женщина в старых трениках и замызганной футболке когда-то голубого цвета, уставилась на них недовольно. Было заметно, что ей трудно сфокусировать взгляд, да и запах перегара от нее шел такой, что поневоле захотелось сдержать дыхание.
– Вам кого, любезные? Заблудились, что ли? Зачем в дверь колотить, она и без того на честном слове держится!
– Нет. Мы не заблудились. Нам Соня Кошкина нужна. Здесь она проживает? – спросил Артем деловито.
– Здесь, где же еще… А вы хто? Я вас не знаю… Вы из полиции, что ль?
– Ну почему сразу из полиции… Нет, мы не из полиции, не бойтесь. Нам просто поговорить с Соней надо, и все. Вы ее мать?
– Да! Я ее мать! А хто ж еще? Самая что ни на есть мать…
– Можете ее позвать?
– Так идите в ее комнату, она там… Заперлась, как всегда. Мать родную видеть не хочет. Не нравится ей мать, больно уж некультурная. Превратила квартиру в коммуналку, отделилась от нас… Обижается… Будто у матери не должно быть своей жизни, надо же…
Женщина все причитала, пока шла по коридору до Сониной комнаты, и чувствовалось, что обида на дочь у нее застарелая, накопленная со временем. Чуть забежав вперед, постучала в дверь комнаты, проговорила почти торжествующе:
– Сонька, к тебе тут пришли! Открывай давай! Опять чего-то натворила, наверное! Слышь, Сонька?
За дверью было тихо, и Сонькина мать проговорила недовольно:
– Опять, поди, в наушниках сидит, музыку свою дурацкую слушает… Музыка-то ведь дороже матери, это понятно. Надо сильнее стучать…
Развернувшись, женщина заколотила ногой по двери, приговаривая с остервенением:
– Сонька, открывай, слышь! Люди ждут, неудобно!
Дверь неожиданно открылась, и Сонькина мать повалилась назад, но удержалась-таки, ухватившись руками за косяки. И снова напала на Соньку:
– Чего не открываешь-то? Я из-за тебя чуть не…
Матерное слово выскочило от души, и женщина прикрыла рот, неловко засмеявшись. А Сонька и бровью не повела. Смотрела на гостей довольно спокойно, ничему не удивляясь.
Была она странной внешности – и впрямь похожа на кошку. Только не на домашнюю выхоленную кошечку, а на бродячую, неказистую и худую. Личико маленькое, с узким подбородком, прыщавое, глаза горят злым зеленым огнем. И ростом Сонька не вышла, выглядела недокормышем.
– Вам чего? Вы кто вообще? – выстрелила таким же злым вопросом, с презрением глянув на мать.
– Сонечка, милая, нам с тобой хотелось бы поговорить… Просто поговорить, и все… – затараторила Наташа, приложив руки к груди. – Мы ничего плохого тебе не сделаем, правда… Я мама Оли Воронцовой, знаешь такую? Она из параллельного класса…
– Ну, знаю, допустим, и что? – настороженно ответила Сонька.
– А где…
Артем не дал ей спросить, выступил вперед, проговорил миролюбиво:
– Сонь… Можно мы хотя бы в комнату войдем, а? Что ж мы в дверях-то? Можно?
– Ну проходите, чего уж… Раз пришли… – разрешила Сонька, отступая.
Наташа с Артемом вошли, огляделись, где можно присесть. Сонька перед матерью хотела закрыть дверь, но та ей не дала, навалилась плечом, закряхтела сердито:
– Что ж это делается, осспади… При чужих-то людях так с родной матерью… Что люди обо мне подумают, а? Я ж имею право, я тебя воспитываю… Я все равно не уйду! Отойди от двери, зараза такая! Ну?
Сонька махнула рукой, сдалась. Только ее маленькое личико стало еще более злым. И голос прозвучал недовольно:
– Садитесь на диван… И говорите скорее, что вам нужно. Некогда мне…
– Ты чего так с людями разговариваешь, а? – не унималась родительница, заполняя комнату Соньки запахом перегара. – Видишь, какие приличные люди пришли… Хорошо, что хоть комната у тебя такая… Нормальная комната, в общем…
Наверное, Сонькина комната и впрямь выглядела оазисом в этой квартире. Небогато в ней было, но уютно. Стены, обклеенные постерами с портретами рок-певцов, стол со старым компьютером, диван под клетчатым пледом, тканый домашний коврик на полу. На окне шторы не было, но зато стекла хорошо промыты. И никакого беспорядка, вся одежда убрана в шкаф.
– Оззи Осборном увлекаешься, Сонь? – с улыбкой спросил Артем, указывая глазами на постер.
– Нет. Мне Пол Роджерс больше нравится, – хмуро ответила Сонька.
– Да я уж, знаете, ругала ее за это… – снова затараторила Сонькина мать, будто оправдывалась за вкусы дочери. – Что это за мода такая – этаких страшенных мужиков на стенки клеить? Ночью проснешься – испугаешься! Будто им наших певцов мало, ведь правда? У нас ведь такие хорошие певцы есть, любо-дорого и поглядеть, и послушать! Я вот тоже музыку очень люблю…
– Заткнись, а? – едва сдерживаясь, проговорила Сонька. – Или вообще выйди отсюда! Ну что тебе здесь, скажи? Говорят же – ко мне пришли… Не позорь меня, ради бога!
– Вот, вот, люди добрые, посмотрите… – тут же запричитала Сонькина мать. – Посмотрите, как родная дочь с родной матерью разговаривает! Видать, мало я тебя в детстве била, если такой хамкой выросла!
– Ты меня много била. Сколько я себя помню, столько и била, понятно? И сожители твои тоже били. И если ты сейчас же не замолчишь, я пойду и заявление в полицию на тебя напишу. И на сожителя твоего напишу. Хочешь?
– Ой, уж и слова сказать нельзя… – испуганно всхлипнула женщина, но замолчала и даже рот закрыла рукой, выпучив размытые хмелем глаза. Так и стояла, прижав ладонь ко рту, застыв у двери, как солдат на посту.
– Все, теперь можно поговорить… – констатировала Сонька, усмехнувшись. – Минут на двадцать точно хватит… Так о чем вы меня хотите спросить?
– Да, Сонь… Мы хотели спросить… Может, ты знаешь, где сейчас Оля? Просто она дома не ночевала, и я очень беспокоюсь… Вот даже пришлось к частному детективу обратиться… – указала Наташа рукой на Артема.
– Вы частный детектив? Прикольно… – блеснула глазами Соня и наконец улыбнулась. – С частным детективом я еще ни разу не общалась.
Улыбка у нее тоже была некрасивой, зубки росли косенько, но все равно серое личико посветлело, смягчилось. И смотрела она теперь только на Артема. Наташа, похоже, мало ее интересовала.
– Сонь, скажи… Может, ты что-нибудь знаешь? Где Оля? – вслед за Наташей спросил Артем.
– Не, не знаю… Откуда? Я с ней даже не общаюсь. Я же из другого класса. Это вам у Ксюхи надо спросить… Вроде она с ней дружит. А так, насколько я знаю, у Ольки друзей в школе нет… Она как-то сама по себе. Да и с Ксюхой дружила потому, что та ей домашку списывать давала.
– А мы были у Ксюши, Сонь. Она сказала, что видела, как ты подходила к двум парням, которые к Оле приходили.
– Ну, подходила… И что?
– Ты их знаешь? Как их зовут?
– Ваще не знаю. Я просто так к ним подошла, познакомиться хотела. Я знаю, что эти парни из Олькиной тусовки… Вот и подумала – почему Ольке можно, а мне нет? Я что, хуже? А они меня вежливо так отфутболили… Обидно, конечно. Лучше бы уж прямо послали… Видать, мордой не вышла. Конечно, куда мне…
– А почему ты так хотела именно в эту тусовку попасть, Сонь?
– Ну, не знаю… Там нормальные ребята, крутые. Они рок любят. Мотоциклы любят. Но они там, как бы это сказать… Продвинутые слишком… У всех родители нормальные, хаты… Я даже не знаю, почему они Ольку в свою тусовку взяли… Может, потому что она балетом занималась, танцует классно. Да она и вообще такая… Клевая девчонка, красивая. Не то что я.
– А может, ты еще кого-нибудь из этой тусовки знаешь, а?
– Нет. Никого не знаю.
– Но как же так, Сонь? Хочешь туда попасть и никого не знаешь?
– А что тут такого? Да, не знаю я никого. Я ведь уже сказала.
– А эта фря… Помнишь, ты разговаривала с ней на улице, а я тебя увидела? – неожиданно подала голос Сонина мать. – Ну, забористая такая деваха… Ты меня еще увидела да испугалась, что подойду… Я не подошла, я ж понимаю, что нере… Непе… Непрезентабельно выгляжу, и зубов у меня нет. Помнишь, Сонь?
– Мам, ну тебя же не спрашивают сейчас… Помолчи, а? Да и не было такого, не помню…
– Да как это не было, как не было-то? Я еще не совсем память потеряла, я ж хорошо помню! Ты стояла, с девахой той разговаривала, а потом к девахе парень на мотоцикле еще подъехал! В бабском платочке на башке, а платочек-то с черепом!
Соня зло глянула на мать и пояснила нехотя:
– Ну да, разговаривала… Мало ли с кем я разговариваю… Просто знакомая…
По тому, как Соня отвела глаза и немного поджала губы, стало понятно, что разговорчивая мамаша попала в точку. И Артем, пользуясь минутой, спросил тихо:
– Что, ты у этой знакомой тоже в тусовку просилась, да? Я угадал?
Соня помолчала, потом произнесла нехотя:
– Ее Алиной зовут… Да, она из той же тусовки. Но она не в нашей школе учится. У нее какая-то крутая школа… И родители тоже крутые. Богатые. Они за эту школу бешеные деньги платят. Но эта Алина не мажорка вовсе, она нормальная девчонка. Она не хочет, чтобы родители за нее все решали – где учиться, как жить да с кем дружить.
– Во-во! – снова встряла Сонькина мать. – Выходит, родители бешеные деньги за дочкину школу платят, а она неизвестно с кем шляется! С мотоциклистами в бабских платочках! Вот и получается, что без разницы… И моя Сонька вечно где-то шляется, и эта тоже… Хоть мы и небогатые…
– А где эта Алина живет, ты знаешь? – недовольно глянув в сторону резвой мамаши, спросил Артем.
– Ну, примерно… Где-то в богатых новостройках в центре города. Я тогда ее случайно встретила, вот и решила подойти. Просто видела ее как-то на набережной в компании тех самых ребят. Да я их всех знаю, в общем… Только они меня знать не хотят.
– А фамилию знаешь?
– Не помню… То ли Кривицкая, то ли Синицкая…
– Может, вспомнишь?
– Не. Не вспомню.
– А в какой школе она учится?
– Да я же говорю – в крутой! В платной!
– В гимназии, что ли?
– Ну да… Которая в центре, рядом с городским прудом. Такое здание красивое, с огромными окнами. А фамилию не помню, не. Кривицкая, Синицкая… Может, Сосницкая… О, точно, Сосницкая! А может, и нет… Да я и так уже много вам сказала, вы же детектив, вот и узнавайте! Может, Алина и знает, где ваша Олька. Может, она сама ее куда-нибудь пожить и пристроила. У них в тусовке все с большими хатами да с дачами… Куда мне со свиным рылом в калашный ряд. Я уж тут как-нибудь перекантуюсь.
– Что ж, спасибо тебе, Сонь. Ты нам помогла, спасибо.
– Да не за что. А чего ваша Олька сбежала-то? – спросила вдруг Сонька, повернувшись к Наташе. – Вроде вы с виду непьющая… Вроде порядочная… Чего ей было убегать-то?
Наташа только вздохнула, опустив глаза. Что она могла ответить девчонке? Она и сама ничего не понимала…
Сонька, не услышав ответа, произнесла:
– Ладно, ищите… Да только не торопитесь особо. Все равно Алины сейчас дома нет.
– Откуда ты знаешь?
– Да я когда к ней подошла с тем разговором… Ну, чтобы меня в тусовку взяли… Она вроде как пообещала, что с ребятами поговорит, когда приедет. Я спросила, мол, когда приедешь-то? Она так недовольно мне ответила – через неделю только… Потому что меня родаки с собой на Мальдивы увозят. Во печалька у девки, ага? На Мальдивы увозят… Меня бы кто так опечалил!
– А когда ты с ней разговаривала, Сонь?
– Да дня четыре дня назад… Стало быть, она только через три дня вернется.
– Ну а я что говорю, что? И я про то же! – снова встряла в их диалог Сонькина мать. – Их на Мальдивы, блин, возят, а они! Всю жизнь свою им отдают, воспитывают! Кто как может, по средствам да по возможностям… Я ведь тоже стараюсь, как могу, как умею… Не с Мальдивами, конечно, воспитываю, но тоже всю душу вкладываю! А толку? Одни только оскорбления в ответ слышу… Все уйди, мать, да отстань, мать… Ой, да чего там! Сколько волка ни корми…
Пока женщина произносила стихийную речь, Сонька зеленела лицом. Потом решительно шагнула к двери, проговорила почти спокойно:
– Все, хватит, мам. Вали отсюда. Не выноси людям мозги. Думаешь, им так надо тебя слушать? Вали, пока я совсем не распсиховалась. Я на грани уже.
– Вы слышали? Вы слышали, да? – слезным голосом проговорила хмельная женщина. – Вот вы умные вроде… Такие деловые пришли… Вот скажите, как мне надо ее воспитывать, а? Что мне с ней делать? Как еще себя наизнанку вывернуть, скажите?
– Ничего не надо с ней делать, – спокойно и почти доброжелательно произнес Артем. – Все что можно вы уже сделали.
– А что я сделала, что?
– Как что? Испортили своему ребенку детство и юность. И скажите ей спасибо, что она в таких условиях выжила и выживает. И личностью достойной будет, я уверен. Есть в вашей дочери стержень, есть. Я бы на ее месте давно уже свихнулся.
– Да ты… Да кто ты такой, чтобы меня учить? Приперся нахалом в мой дом, рассуждает сидит… Да ты хоть знаешь, как мне доченька-то досталась? Как ее папаша меня, беременную, смертным боем бил? Как я с ней намыкалась по чужим людям, пока мои бабка с дедом не померли да квартира эта мне не досталась? Я ж ее в сиротский дом не отдала, хотя могла бы при таких жизненных обстоятельствах! Я, может, и пью потому, что света белого не видела при такой жизни… Что ты понимаешь-то обо мне, что?
– Уходи, мам. Пожалуйста. Не начинай, – строго проговорила Сонька, пытаясь вытеснить мать за дверь. – Он же не к тебе пришел, он ко мне пришел… Давай, давай, мам… Сейчас твой сожитель проснется, иди закуску ему приготовь, картошки свари. Иначе будет как в прошлый раз… Помнишь?
Видимо, «прошлый раз» был довольно суров со стороны сожителя. Женщина наморщила лоб, погрозила дочери пальцем, но ничего не сказала, послушно шагнула за дверь. Сонька быстро закрыла ее и дернула за щеколду, словно боялась, что мать передумает уходить. Потом повернулась к ним, произнесла со вздохом:
– Вот так и живу… А что делать? Все равно мне уйти некуда. И одну мать не могу оставить, сожитель прибьет ее к чертовой матери. Точно прибьет… У него рука тяжелая, на себе испытала.
– Любишь ее, да?
– Люблю. Стыдно сказать, но люблю.
– Да отчего ж стыдно, Сонь? Это нормально… – тихо произнес Артем.
– Хм… Не вижу ничего нормального, если честно.
– Ну, это под каким ракурсом посмотреть… Понимаешь ли, Сонь, вам в сложившейся ситуации пришлось ролями поменяться. Это ты ей мать, а она тебе – непутевая дочь. А поскольку ты мать, у тебя и зона ответственности никуда не делась. Не можешь ты уйти и бросить ее. Но это не есть хорошо, Сонь…
– Да я знаю, что не хорошо. Пропаду я с ней, не выберусь из этого дерьма. Хотя стараюсь… Вон и учусь хорошо, зубрю напропалую, в институт хочу поступить. Да я и в тусовку эту хотела попасть потому, что там все ребята продвинутые, с ними интересно. Они настоящей жизнью живут. А меня не берут… Я ж выгляжу как чучело. Знаете, как меня материн сожитель зовет? Недокормыш… И ведь он прав, сволочь. Я все детство голодной была. Булки в супермаркете воровала. Схвачу булку, присяду пониже, чтобы камера меня не увидела, и ем ее быстро-быстро. Смешно, да?
– Сонь… А ты приходи к нам… Ну, хотя бы на выходные, хочешь? Мы с Лялькой рады будем… – с жалостью в голосе произнесла Наташа.
Артем глянул на нее странно, как ей показалось, с досадой, а Сонька проговорила насмешливо:
– Пожалели меня, да? А вот не надо меня жалеть. Ради бога, не надо. Я сама выберусь, и все у меня будет. И образование, и работа хорошая, и семья отличная. И знаете почему? Потому что я умею все это ценить… Другим родители все на тарелочке с голубой каемочкой преподносят, а я сама всего добьюсь, понятно? И уважать сама себя за это буду… И мамку вылечу, когда денег много заработаю… За деньги все можно сделать, я знаю. А вы… Вы лучше сами себя пожалейте. Это ведь от вас дочь сбежала, не от меня…
Наташа моргнула растерянно, не ожидая такого мимолетного хамства. И даже не знала, что Соньке ответить. Хорошо, что Артем пришел на выручку.
– Ну, мы пойдем, Сонь. Спасибо тебе за помощь.
– Да чем я вам помогла? Ничем и не помогла…
– Все равно спасибо. И ты молодец, Сонь. Все у тебя получится, я думаю. С такой мощной мотивацией человек может горы свернуть. Но знаешь… Если в гости от души тебя приглашают, можно и сходить.
– Ладно, я подумаю… Когда ваша Олька найдется, мы с ней это перетрем… Так-то она неплохая девчонка, только заносчивая немного. Наверное, потому что красивая, цену себе знает. Если захочет со мной дружить, я рада буду. А если нет… Навязываться тоже не буду. Ходить в некрасивых подружках тоже, знаете, не айс…
– А почему ты к Оле не обратилась, чтобы тебя в тусовку взяли? – спросила Наташа. – Чтобы она за тебя походатайствовала?
– Да какое… Она и сама пока там на птичьих правах. Кто ее станет слушать? Вот если бы Алина… Она там давно, она там авторитет. И это… Простите, что я вам нахамила. Случайно получилось, правда. Не люблю, когда меня жалеют. Спасибо за приглашение в гости, правда…
– Ну вот, так-то лучше, – улыбнулся Артем, шагнув к двери.
И остановился, услышав громкую ругань в коридоре. Вскоре в дверь Сонькиной комнаты заколотили ногами, хриплый мужской фальцет зашелся надрывно:
– Открывай, Сонька! Слышь, открывай, а то я дверь выломаю! Я знаю, что ты материного хахаля прячешь, открывай!
– Ну вот, начался концерт по заявкам телезрителей и радиослушателей, – почти спокойно произнесла Сонька. И, обернувшись к Артему, спросила быстро: – Вы драться умеете, надеюсь? Он вообще здоровый бугай…
– А может, полицию вызовем? – с испугом спросила Наташа, прячась за спину Артема. – Он ведь сейчас и впрямь дверь выломает…
– Нет. Сами разберемся. Я открою, а вы отойдите подальше, – скомандовал Артем, вставая у двери.
А за дверью слышались отчаянные вопли Сонькиной матери:
– Аркаша, не надо! Ты что, Аркаша! Да не хахаль он мне, он к Соньке пришел! Он с бабой пришел, Аркаша! С бабой! Он этой бабы хахаль, не мой!
На миг все стихло, будто неведомый Аркаша задумался над словами подруги. И в этот момент Артем таки открыл дверь.
Наверное, зря открыл. Аркаша вовсе не удосужился задуматься, Аркаша как раз готовился нанести решающий удар. То есть отошел от двери, чтобы наскочить на нее мощным туловом. И влетел этим туловом в открытую дверь, распластавшись на полу у Наташиных ног. И застонал, и заматерился натужно.
Хотя и поднялся довольно быстро. И нанес ответный удар. И теперь уже Артем вылетел в коридор и распластался на грязном полу. Аркаша сунулся ударить его еще, лежачего, но Сонька повисла на нем, вцепившись в загривок, как кошка.
– Ах ты, зараза, как укусила больно! Да я тебя сейчас… Да я… Да хватит меня кусать, больно же, Сонька! Все, все, остынь… Все, вижу я, этот мужик с бабой… Не хахаль, значит…
Артем поднялся, отирая с лица кровь. Наташа бросилась к нему, причитая:
– Что, Артем, что? Ты как, Артем?
– Да нормально… Губу только рассек. Сам виноват, не успел сконцентрироваться. Не думал, что он так шустро подскочит. Ладно, пойдем отсюда, Наташ…
Уже у двери их нагнал виноватый голос Аркаши:
– Ты прости меня, мужик, а? Я ж не знал… Я думал, Сонька у себя хахаля моей бабы прячет… А я когда выпимши или с похмелья, страсть какой ревнивый становлюсь… Еще и от Соньки вон досталось… У нее зубы острые, как бритвы! Такая зараза растет, блин…
– Она не зараза. Она человек. Запомни это, мужик, – повернулся к нему Артем и продолжил сердито: – Если хоть пальцем ее тронешь, сразу сядешь, понял? Я тебе это гарантирую.
– Не спорь с ним, Аркаша, не спорь… – ужом завилась вокруг Аркаши Сонькина мать. – Он же этот… Как его, забыла… Ну, вроде как из полиции…
– Ну, так бы сразу и сказал… Я что, я ничего… – развел руками Аркаша. – Мне есть кого трогать, нафиг мне эта Сонька сдалась…
– Вот и хорошо. Вот и не трогай, – строго проговорил Артем, закрывая дверь.
Когда сели в машину, Наташа достала из сумки влажную салфетку, потянулась с ней к Артему:
– Дай кровь оботру… Как же так получилось, господи…
– Да нормально, не переживай. В моей работе всякое бывает.
– Нет, но все же… Тебе ведь больно…
Он задержал ее руку, глянул в глаза, будто хотел спросить что-то. Но ничего не спросил, только улыбнулся и позволил ей отереть с щеки кровь. А Наташа подумала вдруг – почему он в первую встречу показался ей довольно безликим? Вовсе он не такой, а вполне симпатичный. Лицо выразительное, глаза умные. Еще и пострадал из-за нее, бедняга… И проговорила тихо и виновато:
– Ну вот, досталось тебе из-за меня… Даже неловко… И жалко тебя…
– Жалко? – удивленно переспросил Артем. – Я вызываю жалость, да?
– Нет, ну не в том же смысле… Я просто хотела сказать, что… что…
Запуталась в словах, смутилась. И, чтобы выйти из неловкой паузы, спросила испуганно:
– Ой, а нам теперь придется три дня ждать, что ли? Пока та самая Алина с Мальдив прилетит?
– Нет, не будем мы ждать. Мы завтра в школу пойдем. Поговорим с преподавателями, с одноклассниками. Может, кто-то что-то и знает…
– Боюсь, Лялька потом на меня рассердится, что я в школу ходила. Хотя пусть сердится, сама виновата… Да, конечно, надо было мне сразу пойти в школу! Как я не догадалась-то, господи! Совсем от страха ничего не соображаю…
– Да, страх – это плохой помощник. Он самообладание парализует, он панические атаки провоцирует.
– Еще как провоцирует, еще как… – прерывисто вздохнула Наташа. – Я вообще думать ни о чем не могу, все рисую себе в голове картинки – одна ужаснее другой… Еще и ночь не спала, и сил уже совсем не осталось. Только знаю, что все равно не усну… Буду сидеть и казнить себя, казнить…
– Прекрати. Не надо так. Ты же не виновата ни в чем. Прекрати…
– Да откуда ты можешь знать, виновата я или не виновата? Откуда? – выкрикнула она почти в отчаянии и тут же устыдилась своей эмоции, махнула рукой и отвернулась к окну. Еще и слезы на глаза набежали – только их сейчас не хватало, ага…
Какое-то время ехали молча – за окном безмятежно текла, сверкала огнями витрин городская жизнь. Завораживала. В какой-то момент Наташе показалось, что так уже было… Было когда-то давно. Так же она ехала в машине и бездумно смотрела на городские огни. Да, бездумно, потому что счастлива была. Потому что рядом был тот, с кем она была счастлива… Боже, какая пропасть лежит теперь между той юной Наташей и этой испуганной женщиной, затурканной трудной жизнью, не помнящей себя от страха…
И очнулась тут же. Села прямо, повернула голову к Артему:
– А куда мы едем, а? Ведь поздно уже…
– В хорошее место едем. Там очень вкусно кормят. Я толком ничего не ел весь день, – просто ответил Артем. Глянул на нее быстро и проговорил:
– Да и тебе бы не мешало поесть, я думаю. Сил набраться.
– Но я не хочу… И что это за хорошее место, в конце концов?
– Кафе. Там хозяин – мой приятель. У него повар какой-то обалденный, такие свиные ребрышки готовит – с ума сойдешь! И не захочешь, а съешь.
– Но я не хочу в кафе… Я не могу… Тем более я не ем свиных ребрышек!
– Почему?
– Не знаю… Не ем, и все. И в кафе я не хочу. Я для кафе не одета. Я в джинсах и свитере!
– И что? Я ж тебя не на банкет во французское посольство приглашаю, а просто поесть в кафе! Джинсы и свитер вполне приемлемая одежда!
– Правда? А я думала… Ну, не знаю… Я сто лет не была в кафе…
– Сто лет – это много, да. Сто лет назад полагалось трапезничать в кринолинах и пелеринах с бантиками, – без улыбки ответил Артем, лишь голос был самую чуточку насмешливым. – А сейчас уже можно все, я тебя уверяю. Сейчас в трапезных полная демократия.
Ей отчего-то стало стыдно за себя. За такую дурочку неуклюжую. Вот зачем, зачем призналась, что давно в кафе не была? Зачем? Что он подумает вообще?
А впрочем… Какая разница, что он подумает. Это ведь она его наняла, он свою работу делает, только и всего. Просто ему не с руки было домой ее завозить, время терять. Очень есть хочет. Пусть будет кафе, что ж…
– Еще пять минут, и приедем. Потерпи. Думай пока о свиных ребрышках, – снова проговорил Артем чуть насмешливо.
Она ничего не ответила, отвернулась к окну. Ну вот что он себе позволяет, а? Будто она вымогает у него эти свиные ребрышки… Да она вообще, если честно, боится этого кафе! Боится быть неловкой и неумелой… И вида своего затрапезного стесняется. Далось ему это кафе… Ему же самому стыдно будет сидеть с ней за одним столом!
И да, это ей и самой понятно, что самооценка у нее ниже плинтуса. Но она так живет, что произрасти той самооценке неоткуда. Скромно живет, ничего себе не позволяет. Главное, чтобы у ребенка все было… Можно сказать, она свою собственную самооценку тоже во благо Ляльке пожертвовала, да. Сама так решила, никто не заставлял. Сама… И пусть этот Артем домой ее отвезет, так лучше будет… И ей, и ему…
– Все. Приехали, – проговорил Артем, останавливая машину. – Сиди, я сейчас тебе помогу выйти…
О, а это уж совсем как в кино. Опять – как в кино! Она, значит, такая важная дама, будет сидеть и ждать, когда перед ней дверь откроют и ручку вежливо подадут. А потом раз – и выпадет из машины чучело в разбитых кроссовках и старых джинсах! Прям красота неописуемая, ага! Да что он, с ума, что ли, сошел?
Не дожидаясь, когда он станет изображать галантность, открыла сама дверь, выскочила из машины, запахнула на себе куртку. Глянула на Артема сердито – да, я так хочу… Не надо мне ничего…
Он улыбнулся, пожал плечами, проговорил тихо:
– Пошли… Семен для нас уже стол накрыл, я ему сообщение скинул, что не один буду. Я попросил не в зале, а в отдельной кабинке. Ты не возражаешь против отдельной кабинки, я надеюсь? Там никто твоих джинсов не увидит.
– Дались тебе эти джинсы… – проворчала она, поднимаясь на крыльцо кафе.
– Мне дались? – удивленно переспросил он. – По-моему, это ты на них зациклилась, разве не так?
Она ничего не ответила, только хмыкнула. Но подумала, что выглядит сейчас очень глупо. Ее в кафе пригласили, а она вроде как хамит… Но это ведь не оттого, что она хамка, а от неожиданности этого приглашения да от неуверенности в себе! Но ведь не объяснишь это Артему сейчас… Когда он уже дверь кафе перед ней открыл…
Внутри было тепло, вкусно пахло, играла негромкая музыка. Невысокий крепыш в дорогом костюме пошел им навстречу, доброжелательно улыбаясь:
– Ну наконец-то… Я вас жду… Представь мне свою спутницу, Артем!
Во как! Спутница! Наташа аж моргнула от смущения и отвела взгляд. Интересно, как будет Артем выкручиваться из этого положения? Ведь она ему вовсе не спутница, а вроде как заказчица? У них вроде как сугубо деловые отношения?
Но Артем не стал выкручиваться. Просто проговорил с улыбкой:
– Мою спутницу зовут Наташей. Познакомься, Семен.
Ей показалось, он даже акцент сделал на слове «спутница». Издевается, что ли? Ну ладно… Пусть издевается. Она все вытерпит, если надо. Лишь бы помог Ляльку найти…
– Наташа… Какое хорошее имя… Рад знакомству, Наташа! – слегка поклонился Семен, мельком ее оглядывая.
Ей этого «мельком» хватило. И что еще будет, когда она снимет куртку и этот Семен увидит ее свитер… Зачем, зачем она его надела? Ведь давно собиралась выбросить да новый себе купить… Наверное, он подумает про себя – на какой помойке Артем нашел себе эту спутницу…
Надо все же набраться смелости и не показать переживаний. Ну да, свитер… И что? Зато у нее фигура красивая! Стройная! Осталась как память о балетном прошлом… И спина прямая! И шея длинная! Правда, эта шея довольно нелепо выглядывает из-под растянутого вдрызг ворота свитера… Да плевать, плевать, о чем она сейчас думает вообще? У нее проблема, а она боится бог знает чего!
Решительно дернула молнию на куртке, сняла, подала гардеробщику. Он принял ее куртку с таким почтением, будто брал в руки соболиное манто. Тоже издевается, что ли?
Подошла к зеркалу, глянула на себя. Так и есть, лицо, скукоженное неловкостью, бледное, глаза загнанные. На фоне музыки и вкусных запахов даже выглядит неприлично. Чужая она на этом празднике жизни, чужая… Не место ей здесь.
Артем и Семен стояли поодаль, говорили о чем-то оживленно. Прислушалась… Не о ней ли говорят… Нет, просто обсуждают кого-то.
– …А я тебе говорю, что Славка выкрутится из этого положения, вот увидишь! Тем более Светка его очень любит, я знаю!
– Ну да, ну да… И потому наняла частного детектива, чтобы за Славкой следить…
– Ну, знаешь… Это еще ни о чем не говорит. На развод она не подаст, вот увидишь. Она знает, что Славка ее любит. А измена – это так… Это из серии «левак укрепляет брак»… Светка умная, она все поймет. Ты бы поговорил с ней, а, Артем? Я знаю, ты умеешь хоть кого хоть в чем убедить…
Наташа усмехнулась про себя – ну да, ну да. Умеет он, как же. И ее вот пытался убедить в том, будто она сама виновата, что Лялька сбежала. Тоже мне, психолог доморощенный…
Однако надо уже оторваться от зеркала, что она в него уставилась.
Подошла к Артему с Семеном, и те замолчали на полуслове. По лицу Артема было видно, что он озадачен. Наверное, не хотелось ему эту неведомую Свету ни в чем убеждать.
– Давайте проходите… – протянул руку Семен приглашающим жестом. – Я вам попросил в отдельном кабинете накрыть, проходите… Там столик на двоих…
Наташа подумала про себя – как ведь бывает! В романах так пишут – обедали, мол, в ресторане в отдельном кабинете… И это хорошо, потому что никто не будет ее разглядывать с презрением. Вроде того – как это чучело сюда приблудилось.
Кабинет оказался очень уютным, освещенным приглушенным сиянием красивой настольной лампы. И это тоже хорошо… Не видно будет ее ужасного свитера. И кресла мягкие, удобные, напротив друг друга. И стол уже накрыт…
– Я пока попросил закуски принести. Правда, не знаю, что дама предпочитает… – заглянул ей в лицо с улыбкой Семен.
– Ой, мне все равно, – пожала она плечами, улыбаясь. – Я не голодна, правда.
– Но, надеюсь, от фирменного блюда не откажетесь? Говорят, нигде в городе не готовят такие свиные ребрышки, как у нас. Мой повар секретный рецепт знает. Вы обязательно должны в этом убедиться, Наташа!
И, не дав ей ответить, спросил тут же:
– А какое вино принести? Вы какое вино любите, Наташа? Итальянское, французское, испанское? А может, грузинское?
О боже, как смешно… Какое вино она любит… Да никакое, господи! Она его и не пьет практически. Только иногда, когда Катьке взбредет в голову к ней в гости завалиться. Но Катька и вино сама приносит… А она даже не поинтересовалась ни разу, какое вино они пьют. Как-то неинтересно было. Но ведь отвечать что-то надо этому Семену, не про Катьку же ему рассказывать!
– Вообще, я грузинское люблю…
– Прекрасный выбор! Белое, красное?
– Пожалуй, красное…
– Тогда, может быть, «Саперави»?
– Да, пожалуй…
– Один момент, сейчас принесу!
Семен ушел, а она похвалила сама себя. Эка, с какой благородной задумчивостью произнесла: «Пожалуй, красное…» И откуда что взялось, интересно!
Она вдруг подумала про себя – а может, и не стоит уж так удивляться… Может, природой в нее это все когда-то было заложено – такая вот жизнь… Не зря же ей та природа дала способности к танцу, правда? А вместе со способностями – и все остальное? Может, если бы все сложилось тогда с Мариинкой… И было бы теперь у нее все законным порядком – и рестораны, и выбор вкуса вина, и манто соболиное, которое можно небрежно протянуть гардеробщику?
Но все сложилось как сложилось. И она вовсе не жалеет… Вся жалость умерла давно. Вернее, она сама ее убила. А как иначе? Если б не убила, как бы смогла доченьку любить беззаветно, безусловно, напрочь забыв про себя?
Пока Семен ходил за вином, Артем успел положить ей в тарелку всяких вкусностей, проговорил почти требовательно:
– Ешь, Наташа, ешь. Тебе надо поесть. Ты очень бледная. Ну что это такое – ни кровинки в лице нет!
Он так это произнес – ни кровинки в лице… Так заботливо, что она чуть не заплакала. Почему-то себя жалко стало… Как давно, боже, как давно о ней никто не заботился! С тех пор как мама умерла… Правда, тетя Варя, Катькина мать, иногда о ней заботу проявляет, когда звонит… Но тетя Варя в основном на Катьку жалуется. Не нравится ей Катькин образ жизни. Внуков ей хочется, мужа хорошего для Катьки. Как и всякой матери, наверное. Еще все время повторяет – мол, ты молодец, Наташка, ты хоть для себя родила, пусть и без мужа! Трудно тебе, а ты терпи, потому что все правильно… И она тете Варе благодарна за эти слова. Пусть хоть такая, но поддержка.
– А вот и вино! – услышала она голос Семена. – Я вам налью сейчас и уйду, не буду мешать. Тем более у меня там дела… Приятного ужина, ребята!
Семен ушел, а она сидела не двигаясь, смотрела в тарелку. Есть и правда не хотелось. Даже такой вкусности не хотелось, как салат с крабами. И этого мяса непонятного, на вид сырого, тоже не хотелось… Смотрела на него почти с ужасом.
– Ты не любишь ростбиф? Здесь его очень вкусно готовят, поверь… – тихо удивился Артем.
– Я верю. Я обязательно попробую. Спасибо.
– Ну вот… Еще не съела ничего, а уже благодаришь. И давай-ка вина выпей… Тебе расслабиться надо. Ты слишком напряжена. Можешь лопнуть, как струна. Ну, пригуби хотя бы…
– А ты?
– А мне нельзя. Я за рулем. Я только есть буду. С утра голодный хожу, перекусить некогда.
– Тогда и я пить не буду! Что я одна… Сама с собой, как алкоголик?
– Ну, я могу с тобой чокнуться для приличия… Давай, давай, расслабляйся!
– Да как, как я могу расслабиться? Как, если я даже не знаю, где Лялька? И с кем… И что с ней… Нет, я не могу…
– Можешь. Если ты лопнешь от напряжения, Ляльке твоей от этого лучше не станет. Давай, давай… Считай, что это лекарство. Так надо, Наташ, поверь…
Голос его звучал спокойно и уверенно, и Наташа подумала устало – может, правда вина выпить… Взять и опрокинуть в себя весь бокал, и пусть он думает про нее что хочет. Может, и правда легче станет? Сам же говорит – как лекарство… А лекарство маленькими глоточками не пьют!
Вино оказалось таким вкусным, что, пока пила, пыталась вспомнить его название. Наверняка у них в супермаркете есть такое вино. Надо будет купить для Катьки…
Поставила пустой бокал на стол, победно глянула на Артема. Так вот тебе! Не надо было уговаривать!
– Молодец… А теперь поешь. Мне ж неудобно, я ем, а ты нет…
– Зато я пью. Забыла уже, когда в последний раз вино пила… А это мясо правда сырое? Или только выглядит так?
– Попробуй, узнаешь. Ты что, и впрямь никогда не ела ростбиф?
– Не-а… Ко мне вообще это слово очень применимо – никогда… О чем ни спроси, того я и не делала – никогда… Смешно, правда?
– Ну, я бы этого не сказал… Грустно скорее…
– Да отчего же грустно? Как есть, так и есть! Вот ты думаешь, я случайно этот драный свитер надела, да? Впопыхах? А вот и нет! Просто у меня другого свитера нет, понимаешь? Только этот! И приличной одежды не было никогда! Я ношу только то, что мне подруга отдаст, что ей самой уже надоело. Да, все так и есть. Все – никогда… О чем ни спроси – никогда, никогда…
Наташа чувствовала, что ее несет. Куда-то не в ту сторону несет, и остановиться уже не могла. Видимо, бокал вина так подействовал – открыл плотину ненужного откровения. Довольно болезненного откровения, как показалось. Еще и расплакаться может, вот уж совсем нелепо будет выглядеть… Зачем, зачем она выпила это вино? Зачем… Наверное, и правда поесть надо, а то еще что-нибудь такого наговорит, потом самой стыдно будет!
Мясо оказалось очень вкусным, и салат с крабами, и жареный сулугуни, и еще что-то незнакомое на тарелке… Все уплела, сама не заметила как. А еще не заметила, как Артем снова налил ей вина в бокал. И запротестовала, махнув ладонью:
– Ой, не надо, я не буду больше… И без того уж пьяная, несу всякую чушь.
– Тогда я должен тебе сказать, что ты очень даже грамотно несешь эту чушь. Правда. Литературно так… Читаешь, наверное, много?
– Да, читаю много. Правда, книги для меня – дорогое удовольствие, но я давно еще в библиотеку записалась. Это, слава богу, бесплатно. Меня уже там знают…
– А что читаешь?
– Да все подряд… Классику люблю, детективы, романы… Под настроение, в общем… Иногда всю ночь подряд могу с книгой в кресле просидеть. Понимаешь, я там живу, в книгах… Я там спасаюсь…
– От чего спасаешься?
– Да от этого самого «никогда» и спасаюсь. В моей жизни все «никогда», зато в книжной жизни все есть и все можно. Да, я там живу…
– А расскажи мне о себе, Наташ.
– В смысле? Я ж тебе уже все рассказала…
– Все, да не все. Ты мне только сказала, что трудно живешь, что одна дочь воспитываешь, что всю себя посвятила ей, живешь ради нее.
– Так все и есть… Чего еще-то? Я рано ее родила, восемнадцати еще не было, и с тех пор моей жизни у меня нет. Что еще надо рассказывать?
– Но ведь отец у твоей Ляльки есть? Кто он?
– А вот об этом я говорить не хочу. Тем более это не имеет никакого отношения к Ляльке. К тому, что она ушла… Будем считать, что нет у нее отца. Она и записана на мою фамилию, и отчество у нее дедушкино, Леонидовна. Отца моего Леонидом звали.
– Так ты что, еще в школе училась, когда…
– Когда забеременела? Да, еще в школе училась. В балетной. Между прочим, у меня впереди было большое будущее, меня в Мариинку танцевать брали… Да я ж тебе это рассказывала вроде! Не помню…
– А ты, значит, выбрала ребенка вместо большого будущего. Всем для него жертвовала, да?
– Да, и что? Ты так говоришь, будто осуждаешь меня за это…
– Да бог с тобой! Кто я, чтобы судить? Я просто понять хочу… Значит, ты с рождения Ляльки для себя определила, что ты теперь святая жертва? Что так будешь жить, да? Сознательно аскезу выбрала? Что для себя самой тебе ничего не надо? Ведь так?
– Да, так!
– Зато у Ляльки твоей все есть, правда?
– Да! – с гордостью произнесла Наташа, поднимая голову. – Да, у нее все есть! Не хуже, чем у других! Все условия! И одежда хорошая, и обувь, и все остальное! И телефон хороший, и ноутбук! Да если б мне денег хватало, я бы и в школу ее другую отдала, в более престижную! Да я бы все, все для нее…
– А себе? Что-нибудь себе не хотела бы оставить? – осторожно перебил ее Артем.
Наташа будто споткнулась, глядела на него с обиженным недоумением. О чем это он сейчас? Что значит – себе? Ведь она ясно ему объяснила, что для себя ей ничего не надо, что для дочери она всем готова пожертвовать! Что за вопросы он задает? Еще и лицо такое сделал… Будто осуждает ее! Странный какой, ей-богу…
– А о себе ты когда-нибудь думала, Наташ? – настойчиво повторил вопрос Артем. – Хорошо ли это, когда себя зачеркиваешь, свои потребности обнуляешь?
– Но я ведь не просто так их обнуляю… Я ради Ляльки… Я всю себя ей отдаю…
– А есть ли необходимость в такой крайности, в такой вот жертвенности? – снова спросил он тихо, и Наташа сердито пожала плечами. Не нравился ей этот разговор, ой как не нравился. Что-то было в этих вопросах ужасно неприятное, будто этими вопросами Артем выбивал почву у нее из-под ног.
– Да что значит – необходимость? О чем ты, Артем? Я тебя не понимаю… Ведь это же так понятно, так естественно… Ведь любить ребенка, стремиться дать ему все, даже собой жертвуя, – не есть ли это необходимость? Да, только так, и никак иначе… Мать должна уметь жертвовать. У нее в природе этот постулат заложен – если родила, все, забудь про себя. Разве не так?
– Нет, не так. Понимаешь, жертвенность – это очень коварная штука. Я считаю, она от лукавого… То есть от материнского эгоизма истоки берет.
– От эгоизма?! Да где видишь тут эгоизм? Наоборот же…
– Нет. Не наоборот. Потому что твоя жертвенность тебе самой больше нужна, чем Ляльке. А если точнее – ей она совсем не нужна. Оттого она и протестует. Она же видит, что ты лишила себя всего. А ей этого не надо, понимаешь? Ей это тяжело… Быть в этом тяжело… Все время осознавать, что ты в плену благодарности…
– Господи, да какая благодарность? Ведь мне не надо никакой благодарности, я же только ради нее живу.
– Так уж и не надо? Ведь лукавишь сейчас, согласись?
– Нет, не лукавлю. Пусть у нее все хорошо будет, я этим счастлива буду…
– Да не будет у нее все хорошо, как ты не понимаешь? Ты же все равно подсознательно ждешь благодарности, ты же вкладываешься в нее как в свою собственность. Нет, не будет все хорошо, пока ты будешь сидеть на игле жертвенности – не будет…
– Хм… Как ты интересно сказал – на игле…
– Именно так. Потому что жертвенность – это тоже наркотик. Ею можно упиваться, наслаждаться, самообманываться. Видеть в ней опору, оправдание своей неудавшейся жизни, цепляться за нее, как утопающий за соломинку… К ней можно так привыкнуть, так в ней погрязнуть, что она поневоле становится твоей сутью. Эгоистической сутью, как бы странно это ни звучало. Да, жертвенник всегда эгоист. Он же отдает, и все должны это оценить по достоинству! Несчастному предмету жертвенности бывает просто невыносимо жить в этом.
– То есть ты хочешь сказать… Что Ляльке со мной рядом невыносимо?
– Да. Именно это я хочу сказать. Пока ты не поймешь и не изменишь свою внутреннюю установку на жертвенность, она будет от тебя бегать.
– Артем… Что ты говоришь такое… Ты это серьезно сейчас?
– Вполне. Лялька не твоя собственность, она хочет нормально жить, вот и все.
Наташа откинулась на спинку стула, чувствуя, как кровь прилила к щекам. Будто он ее ударил сейчас. По самому больному ударил, наотмашь. Глядела на него во все глаза, не отрываясь.
– Я прекрасно понимаю, Наташ, что тебе не хочется всего этого слышать. Что я сейчас разрушаю твою опору, выдергиваю ее из-под ног. Понимаю…
– Да нет, ничего ты не понимаешь… Скажи, у тебя дети есть?
– Нет. Я не женат еще.
– Ну, тогда все объяснимо… Вот когда у тебя будут дети, тогда поймешь.
– Ну хорошо, давай тебе попробую прояснить ситуацию с другой стороны… Вернее, со стороны ребенка жертвенной матери. Потому что я и есть этот ребенок. Моя мама так похожа на тебя своей жертвенностью… Она тоже всю жизнь только и делала, что отказывалась от себя ради меня. Тоже воспитывала меня одна, так же хотела, чтобы у меня все было… Не хуже, чем у других, а даже лучше…
– И что? Ты от нее тоже бегал?
– Нет. Я не бегал. Я молча страдал. А это еще хуже, поверь мне. Пытался ей все время объяснить, как тяжела мне эта жертвенность…
– Объяснил?
– Нет. Жертвенность бывает неколебима. И вот я уже вырос, и все вроде срослось как мама хотела. И образование, и жизнь не хуже, чем у других… А мамина жертвенность никуда не делась, она все время норовит что-то от себя оторвать в мою пользу, сделать мою жизнь более качественной. Я сопротивляюсь изо всех сил, а она обижается. А я все время доказываю, что сам бы хотел быть жертвенным ради нее… Но жертвенность эгоистична, она своих позиций уступать не умеет. Так теперь и живем в извечных спорах… Иногда это невыносимо, правда. Но я привык…
– Вы вместе живете, да?
– Нет. Я живу один, квартиру купил. Чего мне стоило в этом маму убедить – отдельная песня. До сих пор простить мне не может, что я лишил ее возможности готовить мне завтрак и гладить мои рубашки. Говорит, я своим уходом опустошил ее жизнь, лишил смысла.
– А тебе не жалко ее, Артем?
– Жалко. Но это необходимо было сделать. Потому что не может здоровый взрослый мужик быть смыслом чьей-то жизни.
– Но ведь маме плохо… Ты о себе подумал, а о ней – нет…
– Как раз о ней я и подумал. Пусть у нее будет другой смысл. Будет своя жизнь, собственная.
– Но она ведь уже не умеет по-другому…
– Ничего, научится. Нет, я понимаю, что ей очень трудно… Что почва выбита из-под ног. Это ведь так сладко – осознавать, что ради ребенка живешь. Да только самому ребенку что делать, как спасаться? Когда материнская жертвенность уже перешагнула все немыслимые границы?
– А ты любишь мать, Артем?
– Конечно, люблю. Очень люблю. И понимаю ее прекрасно. И всегда готов броситься ей на помощь, исполнить любой каприз. Да только разучилась она просить помощь, понимаешь? Недавно у нее сердечный приступ был, а она даже мне не позвонила. Говорит – не хотела беспокоить… К соседке обратилась, та скорую помощь вызвала. Для нее это просто невыносимо – просить у меня помощи. Мне в чем-то помочь – это да, в этом для нее радость и смысл существования. А брать от меня помощь – крах… Удар по самооценке. Вот до чего можно себя довести жертвенностью, понимаешь? И ребенку своему жизнь испортить… Я ведь тоже хочу быть для нее сыном, а не предметом для поднятия самооценки! Сыном, который любит, помогает, оберегает…
– А ты женись, Артем. Детей роди. Пусть она о внуках заботится. Тогда у нее новый смысл жизни появится.
– Спасибо за совет, я учту…
Он произнес это немного насмешливо и предложил тут же:
– Хочешь еще вина? По-моему, тебе на пользу… Вон, даже щеки порозовели!
– Да это не от вина, это от нашего странного разговора!
– Отчего же он странный?
– Не знаю… Я как-то никогда не думала о себе в этом ключе… Мне казалось, я живу правильно. Что в моей жизни есть большой смысл.
– Ну да, ну да… Благородно и жертвенно живешь. С гордостью и достоинством несешь свой крест. Красиво выглядит, очень даже.
– А если даже и так, то что?
– Да ничего… Просто твою Ляльку жалко, вот и все. В этой ситуации я на ее стороне.
– А я что, выходит, на другой стороне?
– Да, ты на другой. Такой вот скрытый антагонизм получается, как причина твоих бед. Так вина еще выпьешь?
– Давай… А то мне совсем плохо скоро будет после такого…
Наташа сделала несколько жадных глотков, будто пыталась потушить внутренний очаг возмущения. И не нашлась что ответить, когда Артем произнес тихо:
– Я очень надеюсь, Наташ, что ты услышишь меня, очень надеюсь… Хотя понимаю, как тебе сейчас трудно. И как невозможным кажется сойти с привычной дороги.
– Да, трудно. Вот и твоя мама не смогла. И я ее понимаю прекрасно. Наверное, ей даже было бы лучше, если бы ты вырос эгоистом и до сих пор считал, что ее жертвенность по отношению к тебе – это нормально, это так и должно быть всегда. Что она тебе – все, а ты ей – ничего.
– Не знаю. Может быть, ты и права. Я вот где-то читал недавно одно интересное рассуждение… Мол, ужасно плохо, когда дети вырастают эгоистами и старикам-родителям не помогают. Но еще хуже, когда дети начинают отвергать помощь самих стариков-родителей. То есть плохо, когда тебя не любят и забывают, но еще хуже, когда твоя любовь не востребована. И как трудно бывает обрести счастливый баланс…
Наташа ничего не ответила – устала от этого трудного разговора. Внутри был полный раздрай, и даже выпитое вино не спасало, а усугубило этот раздрай еще больше.
Ужасно не хотелось осознавать себя виноватой, ужасно не хотелось! И даже вспомнилось вдруг, как Лялька однажды спросила у нее осторожно:
– Мам… А ты почему одна?
– В каком смысле – одна? Что ты имеешь в виду, Ляль?
– Ну… Почему у тебя никого нет? Почему ты все время дома сидишь, никуда не ходишь? Вон, тетя Катя все время тебя в свою компанию приглашает, я же слышу! Сходила бы, познакомилась с кем-нибудь… С мужчиной приличным… Я бы даже не против была, если бы такой мужчина здесь поселился, с тобой.
– Зачем? Мне этого вовсе не надо, Ляль. Даже странно, что ты мне говоришь об этом.
– Но почему, мам? Ведь тебе тяжело все время одной?
– А я не одна, доченька. Ты у меня есть. Мне больше никого рядом не надо. Ты у меня свет в окошке, ты моя радость и смысл. Вся моя жизнь – только для тебя, Лялечка.
– А когда я вырасту, мам? Что тогда?
– Да ничего не изменится… Я все равно буду жить только тобой. Твоей семьей, твоими детьми. Твоими радостями, заботами, проблемами.
– Хм… А если я, к примеру, в другой город уеду?
– Чего это ты вдруг уедешь, интересно?
– Ну… Возьму и уеду? Мало ли как жизнь сложится?
– Ну, если даже уедешь… Я все равно буду с тобой. В мыслях буду, в чувствах, в переживаниях. Я же твоя мать, Лялечка. Вот когда сама станешь матерью, тогда поймешь…
– Да я же не про это, мам!
– А про что?
– Ну, я не знаю… Просто мне непонятно… Вон, соседка наша, тетя Нина! Уже четвертый раз замуж выходит! У нее трое детей от разных мужей! Мне Вовка, тети-Нинин сын, рассказывал, что этот четвертый хочет его к бабушке жить отправить… А тетя Нина все равно собирается за него замуж, и наплевать ей на Вовку! Она говорит, что я тоже человек, мол, я женщина…
– О, ужас какой… Неужели она так говорит, Ляль?
– Ну да… Вовка ведь взрослый уже, ему восемнадцать. Может и у бабушки пожить… Да и сама бабушка ему говорит – пусть, мол, твоя мать свою жизнь устраивает, она еще молодая! Вот я и подумала – как так-то, мам? Ведь ты тоже вроде как молодая… Тебе ведь тоже надо свою жизнь устраивать, правда?
– Ну какую такую жизнь, Лялечка… Не говори глупости. Меня моя жизнь полностью устраивает. Ты у меня есть, и я всегда буду рядом с тобой. Я живу ради тебя, Лялечка. Мне это в радость, понимаешь? Мне ничего больше не надо, лишь бы у тебя все в жизни сложилось. Вот все-таки жаль, что ты из балетного училища ушла… Столько было труда в это вложено, эмоций моих, переживаний… Я думала, я надеялась… Я на большой сцене тебя видела… А ты меня так огорчила, так… Просто передать не могу! Я с трудом все это перенесла, правда. И долго еще успокоиться не смогу. Да ведь это понятно – такой крах надежд… Ну как так можно было, а? Хоть бы со мной посоветовалась… А то решила сама и постановила! Будто меня и нет!
– Ну все, мам, не начинай. Я это все уже слышала. Захотела и ушла, подумаешь!
– Конечно, захотела и ушла… А обо мне не подумала… Ведь я все для тебя, я живу для тебя…
– Ой, мам… Когда ты вот так повторяешь эти слова, как заклинание, мне плохо становится. Не надо так часто их повторять, прошу тебя, мам.
– Но ведь это же правда, Лялечка…
– Вот и держи при себе свою правду хотя бы! Надоело! Ты будто не слышишь меня, мам! Не слышишь! Не слышишь!
Вспомнила и даже вздрогнула слегка – что ж она в самом деле повторяла это Ляльке так часто? Я все для тебя, я живу для тебя… Думала, она оценит, а оказалось, наоборот? И какая же тут получается жертвенность, если она за нее благодарности от дочери требовала? Жертвенность – это ведь когда ничего взамен не требуют…
Фу, совсем запуталась. Еще и вино голову кружит. И Артем смотрит на нее задумчиво и внимательно, будто читает мысли.
Вот улыбнулся, проговорил не в тему:
– Что это Семен про нас забыл? Где наши ребрышки? Почему не несут?
– Ой, а я уже не хочу… Я так наелась… – вяло улыбнулась она.
– Что с тобой, Наташ?
– А что со мной? Все в порядке со мной… Я сытая и пьяная, чего еще-то? У меня дочь пропала, а я да, я сытая и пьяная! Сижу тут, о жертвенности рассуждаю вместо того, чтобы ее искать! И ты тоже искать ее должен, а не мораль мне читать, понятно? Это ж я тебя наняла! Вот и ищи, а не учи меня, как жить!
Она и сама удивилась этой стихийной гневливости и еще бы что-нибудь выпалила, но у Артема зазвонил телефон, и он ответил с досадой:
– Да, мам… Все хорошо у меня, не беспокойся. В кафе у Семена ужинаю… А что голос? Нормальный у меня голос…
Артем замолчал, слушал молча, что говорила ему мама. Потом проговорил тихо:
– Да, я понимаю, что ты по голосу все чувствуешь… Но у меня правда все хорошо, мам. Не беспокойся, пожалуйста. Хорошо, Семену привет передам, обязательно… Пока, мам… Да, я потом позвоню тебе, конечно…
Наташа видела, как он торопливо нажал на отбой, глянул на нее, будто не узнавая. Будто еще там был, в разговоре с мамой. И спросил, потирая пальцем переносицу:
– Так о чем мы говорили? Напомни…
– Это я говорила, а ты слушал. Я говорила, что не хочу больше нравоучений от тебя. Потому что я обратилась к тебе как к детективу. Если мне будет нужен психолог, я пойду к психологу.
– Да, я тебя понял. Конечно. Я просто очень хочу тебе помочь, Наташа. И дочери твоей помочь. Не просто ее найти, а вам обеим – помочь.
– Да чего это ради? Кто мы тебе, чтобы ты нам помогал?
– Да сам не понимаю, чего ради… Просто по движению души… Не хочу, чтобы ты, как моя мама, перечеркивала свою жизнь жертвенностью. И для дочери твоей этого пути не хочу… Потому что он изначально порочный, как ты этого не понимаешь?
– Нет. Не понимаю. И не вижу ничего страшного в том, что мать звонит сыну и спрашивает, где он и с кем. Что интересуется его жизнью.
– Она не просто звонит, она контролирует. Это две большие разницы, Наташ.
– Ну и пусть контролирует… Жалко тебе, что ли?
– Дело не в жалости… Дело в том, что она истязает себя вечной тревожностью. А мне от этого только хуже… Вот и получается, что ей плохо и мне плохо. Как-то так…
– Ой, да не придумывай лишние сложности! Большинство матерей всю жизнь живут в тревоге за детей, и это нормально! И большинство из них собой жертвует! Ну не могут они по-другому, пойми… Это ведь чисто женское ощущение, тебе не понять…
Они не заметили, как подошел к столику Семен, и очнулись, когда он спросил осторожно:
– У вас все в порядке, ребята? Вижу, так отчаянно что-то выясняете друг с другом…
– Да ничего мы не выясняем! Просто поспорили немного, вот и все, – поднял на него глаза Артем. – И вообще, где обещанные ребрышки, а? Я тут Наташе расхвалил твое коронное блюдо, она ждет…
– Ой, да ничего я не жду… – вяло воспротивилась Наташа.
А Семен вдруг огорчился ужасно:
– Как? Вам еще не принесли? Ничего себе… Сейчас пойду разберусь… Через две минуты все будет, обещаю!
Семен исчез и вскоре снова появился, неся перед собой поднос. Поставил тарелку перед Наташей, и запах пряных приправ ударил ей в нос. Такой аппетитный, что и впрямь захотелось попробовать.
Это было действительно вкусно. Так вкусно, что и сама не заметила, как уплела все, и откинулась на спинку стула, вытирая пальцы салфеткой. Проговорила с неловкостью:
– Я ж никогда так много не ем… Скажи Семену – это и правда вкусно…
– А что я тебе говорил? Конечно, вкусно! Но ты сама ему скажи – вон он, идет к нам… Ему приятно будет!
Пока Наташа благодарила Семена, Артему опять позвонила мама. Благодушие вмиг сошло с его лица, оно стало замкнутым и отрешенно-терпеливым.
– …Да, мам… Нет, я еще не дома. Хорошо, я понял, на улице дождь идет. Я буду осторожен, мам. Я буду очень осторожен, мам. Нет, не выпил ни грамма, я ж за рулем… Да, как приеду домой, сразу позвоню…
Семен стоял, смотрел на друга с досадой. Когда Артем убрал телефон в карман, спросил строго:
– Ты почему так с матерью разговариваешь?
– Как я разговариваю, Семен? Нормально я разговариваю…
– Нет, не нормально! Так разговариваешь, будто от недовольства зубы сцепил!
– Да перестань… – отмахнулся от него Артем. – Ты же знаешь мою маму…
Семен снова недовольно глянул на Артема, потом перевел взгляд на Наташу, подумал немного. И проговорил решительно:
– А ну, подвинься, чего расселся! На диване еще места много! Дай-ка я сяду… Вы не возражаете, Наташа, если немного побуду третьим лишним?
– Нет, вовсе нет… – быстро произнесла Наташа, глядя на него во все глаза. И даже радуясь тому, что Семен настроен так решительно.
А Семен почему-то не набросился на Артема, а начал рассказывать ей… Тихо так рассказывать, с горечью:
– Я ведь многим обязан Елене Борисовне, его матери… – мотнул он головой в сторону Артема. – Это у него детство сказочным было, а у меня… Отец рано умер, нас у матери трое осталось, я старшим был. Мать потом замуж вышла, а отчим меня невзлюбил. Чуть что – за ремень хватался. А мать молчала, говорила, так надо, мол. Терпи… А, да что там говорить… Я ведь даже школу не окончил, работать пошел. Отчим сказал, что не хочет меня кормить. Не жизнь у меня была, а кромешный ад… Если б не Елена Борисовна, вряд ли сумел бы человеком остаться. Я ведь дневал и ночевал у них дома… Так мне было у них тепло и хорошо, и так хотелось, чтобы у меня такая мать была…
Семен повернулся к Артему, вздохнул горестно:
– Да если б ты знал, братан, как я тебе завидовал тогда, если бы знал! Тебя раздражала лишняя мамкина опека, а я завидовал! И радовался, когда мне от той опеки хоть что-то перепадало! Так что не надо недовольные рожи корчить, понятно? Подумаешь, мать ему лишний раз позвонила… Да ты ей руки целовать должен, что о тебе так беспокоится, что всю себя тебе отдала и до сих пор отдает, понял?
– Да перестань, Семен… – отмахнулся от него недовольно Артем. – Все дело в том, что мы с тобой жили в разных крайностях, понимаешь? Ты в полном отсутствии любви и опеки, а я – в полном переизбытке. И то, и другое плохо. И когда слишком минус – плохо, и когда слишком плюс… Тут разумная середина должна быть, понимаешь? Думаешь, легко мне жить в этом вечном плюсе, в избыточной маминой жертвенности? Легко сознавать, что она во всем себе отказывает, даже сейчас, когда я взрослый мужик и сам себя хорошо обеспечиваю? Да ты не поверишь, но она ведь до сих пор живет в аскезе, она привыкла к этому… Считает копейки, откладывает с пенсии и все пытается мне какие-то деньги всучить или покупает что-нибудь… А если я ей пытаюсь помочь, то принимает это как оскорбление! Начинает плакать и обижаться! Ну как мне жить и не психовать по этому поводу, скажи?
– Да очень просто – живи и все. И терпи. И бери, что мать дает, если ей это в радость. Зачем ее радости лишать, правда?
– А если я не хочу? Да что там не хочу… Если я не могу, а? Если я сам хочу быть для нее жертвенным? Почему она этого мне позволить не может?
– Не может. Потому что она так привыкла. Потому что это ее сутью стало, Артем. Неужели ты сам этого не понимаешь?
– Да понимаю я, понимаю… Только что делать – не знаю.
– А я говорю – терпи… Делай маме приятное. Она отдает – а ты бери с благодарностью. И радуйся, и вида не подавай, что тебе это не нравится.
– То есть… Ты предлагаешь мне быть жертвой жертвенности? Смешно…
– Нисколько не смешно. Нисколько.
– Ну а ты… Ты смог бы так, Семен?
– Не знаю… Я не был в твоей ситуации, я ж, как ты говоришь, в минусе жил, а не в плюсе. Хотя ты знаешь… Если бы жизнь меня не била так больно, если бы я рано работать не пошел, дерьма всякого от жизни не наелся да трудностей на своей шкуре не почуял, то ничего бы из меня не вышло. Не было бы у меня всего этого… – провел рукой по воздуху Семен. – Дела бы своего не было, хорошей семьи бы не было, достатка. И осознания бы не было, что я сам всего достиг, да… А то ведь, знаешь, смотришь на других… Вроде все у них с детства есть, и родители помогают, как могут, а они ведут себя, как дохлые рыбы, выброшенные волной на берег. Ждут, когда кто-то придет и обратно в море их выбросит. И родителей еще во всем обвиняют – плохие, мол, мало дали, мало любили, и потому во всем виноваты. Сейчас ведь модно своих родителей обвинять, искать причины своих неудач в детстве. И я еще удивляюсь – как это ты, Артемка, при таких раскладах нормальным мужиком стал! Тоже ведь мог – дохлой рыбой…
– Потому и стал, что сопротивлялся. Не хотел пользоваться маминой жертвенностью. Хотел сам, как ты… Но ведь ей ничего не докажешь…
– Да уж, трудно все это, что ж… И впрямь не знаешь, что лучше, то ли плюс, то ли минус… Лучше бы оптимальная серединка была, согласен. Не всем она дана, наверное…
Наташа слушала их диалог, затаив дыхание. Отчего-то ей страшно было. Страшно, что когда-нибудь Лялька в разговоре с подругой так же скажет – мол, я страдала от материнской жертвенности. Или, будучи взрослой, так же будет ей объяснять – не хочу так, мам, не надо. А она не поймет… Не поймет, как эта Елена Борисовна, мама Артема…
– Ну ладно, засиделся я с вами, ребята. Пойду… – встал с диванчика Семен, глянув на часы озабоченно.
– Погоди… – остановил его Артем. – Дай я рассчитаюсь…
– С ума, что ли, сошел? – весело спросил Семен, отмахнувшись. – Какие расчеты, с чего это? Вы мои гости, я рад был… Наташа, вам понравились свиные ребрышки?
– Очень! – откликнулась она с улыбкой. – Ничего никогда вкуснее не ела!
– Да, это наше коронное блюдо… – с гордостью произнес Артем. – Вроде что такое свиные ребрышки, правда? Простая еда… Но если приготовить с секретом да по принципу – как из ничего сделать что-то… В этом весь интерес, весь секрет! Рад, что вам понравилось, правда!
– Спасибо, братан… – тоже поблагодарил Семена Артем. – Спасибо!
– Да ладно… Елене Борисовне от меня привет передавай. А лучше как-нибудь поужинать ее ко мне привези, я уж расстараюсь, поверь!
– Хорошо, привезу как-нибудь, – согласился Артем, вставая из-за стола.
– Пойдемте, я вас провожу…
– Да не надо, мы сами. Иди занимайся делами. Не беспокойся. Давай, пока…
На улице и впрямь шел дождь, довольно сильный. Пока шли до машины, успели промокнуть, но Наташа будто не замечала ничего. Только смахнула капли дождя со щек, когда села в машину.
Какое-то время ехали молча, потом Артем проговорил с тихой заботой:
– Постарайся сейчас уснуть, Наташ. Тебе отдохнуть надо. Все будет хорошо, вот увидишь. Завтра с утра в школу пойдем… Я в девять заеду, нормально?
– Да… Спасибо… И за ужин тоже спасибо… Мне правда будто легче стало, будто силы во мне появились. И еще что-то со мной произошло, сама пока не понимаю что… Сомнения какие-то, будто не так я живу… Может, ты и прав – надо жить по-другому… Хотя признать это ужасно трудно. Да что там – невозможно признать… Но я подумаю обо всем этом, обязательно подумаю.
– Подумай, Наташа. Я рад, что ты меня услышала. Поверь, мне правда очень хочется тебе помочь.
– А все-таки почему? Почему тебе хочется мне помочь? Почему ты со мной так возишься? Ведь я тебе просто работать даю – дочь найти, и все! А ты… Еще и кафе это… Почему?
– Ну, я ж тебе уже объяснил… Это движение души – неконтролируемое. Так бывает, Наташ…
Артем подвез ее до двери подъезда, и она вышла не торопясь, хотя дождь хлестал по-прежнему. Почему-то не замечала она дождя…
Открыла дверь, прошла в комнату, включила свет. И остановилась, ничего не понимая. Что-то было не так… Но что? Что?
Заглянула в Лялькину комнату и поняла что. Ноутбука нет, наушников нет, в шкафу теплой Лялькиной куртки нет. Ага, и полка с бельем переворошена… О господи, да она же приходила, пока ее дома не было, приходила! Господи, счастье какое… Жива! Слава богу, ничего страшного с ней не случилось!
И тут же достала телефон из кармана, кликнула номер Артема, заговорила быстро:
– Она приходила, Артем! Она была дома! Вещи свои забрала… Господи, она жива, Артем, слава богу! Мы ее найдем, правда?
– Конечно, найдем. Успокойся. Теперь ты знаешь, что с ней все хорошо. И потому выспись хорошенько, не мучайся больше. Мы обязательно ее найдем…
– Да… Извини, что позвонила, ведь ты за рулем, а я отвлекаю… Дождь на улице… Да, сейчас пойду спать, обещаю… А завтра все как запланировали, да?
– Да. Завтра в школу пойдем. Пока…
Утром Артем ждал ее у подъезда. Села в машину, поздоровалась сдержанно.
– Ну что, едем в школу? – спросил Артем.
– Да, едем… Только я боюсь, что не получится поговорить с классной руководительницей. Надо было мне позвонить, договориться о встрече. У нее ведь уроки…
– Ничего, мы попробуем. Может, повезет, и у нее окно будет.
Не повезло. Ольга Андреевна вела урок, и Артем глянул на часы, проговорил тихо:
– До звонка еще двадцать пять минут. Придется ждать…
– Простите, а вы кто? Вы чьи-то родители? – услышали за спиной строгий голос и обернулись одновременно.
Обладательницей голоса оказалась такая же строгая дама в деловом костюме, но в то же время выражение ее лица было вполне доброжелательным, приглашающим к общению.
– Да, я мама Оли Воронцовой… Доброе утро… – почему-то виновато проговорила Наташа.
– А я завуч. Меня зовут Полина Викторовна. Очень приятно. Так в чем ваша проблема?
– Мы вот хотели с Ольгой Андреевной поговорить… Спросить кое-что хотели…
– Что-то срочное, да? Судя по вашему выражению лица – из ряда вон выходящее?
– Да… Дело в том, что Оля из дома ушла…
– То есть как это – ушла? Почему? Куда ушла? Вы в полицию уже обращались?
– Нет…
– Ну как же это? Вам надо не в школу, вам надо в полицию, что вы!
– Дело в том, что мы решили сами ее найти… С ней ничего страшного не случилось, она приходила вчера, когда меня дома не было… Я думала, может, ее в школе видели? Хотела у Ольги Андреевны спросить…
– Понятно. Что ж, это проблема, да. А вы кто? – быстро глянула на Артема Полина Викторовна. – Вы отец?
– Нет. Я частный детектив. Я занимаюсь поисками девочки.
– Понятно… – снова протянула Полина Викторовна, с пристрастием разглядывая Артема. – Это что сейчас, мода такая, к частным детективам обращаться? Я думала, они только неверных жен и мужей выслеживают… Но вам виднее, конечно же. Мы школа, мы такими проблемами не занимаемся. Мы не можем родителей заменять. Наше дело – организовать учебный процесс. Хотя конечно же… Я вам ни в коем случае не отказываю в помощи, нет! Скоро Ольга Андреевна освободится, можете с ней побеседовать. У нее как раз окно будет… А она мне потом доложит… И долго уже ваша Оля в бегах, интересно?
– Третий день…
– Ну, это еще недолго. Ищите. Если нужно, можете в моем кабинете с Ольгой Андреевной побеседовать, чтобы никто не мешал. Это ведь школа, у нас здесь шумно…
– Да, спасибо.
– Звонок через пятнадцать минут, приходите.
Ольга Андреевна после звонка встретила их тревожным вопросом:
– Что с Олей? Вы ведь ее родители, да? Она не заболела?
– Нет. Она из дома ушла. Мы потому к вам и пришли, чтобы узнать, чтобы спросить… Завуч сказала, что мы можем в ее кабинете поговорить.
– Хорошо, пройдемте… – зашагала по коридору классная руководительница.
Была она молода и стремительна, и обаятельна неуловимо. Глядя на нее, Наташа подумала мельком – ей бы в модели… А еще лучше в актрисы. Наверное, таких учительниц дети любят. Хотя кто его знает, каких они сейчас любят…
– Так что вы хотели у меня спросить? – проговорила она быстро, когда вошли в кабинет к завучу. Но обращалась почему-то не к ней, а к Артему. Смотрела пристально ему в глаза: – С Олиной мамой мы знакомы, а вы кто? Вы отец?
– Нет. Я не отец. Я просто помогаю искать девочку. Но если можно, я сразу спрошу…
– Да. Спрашивайте.
– Скажите, Ольга Андреевна… С кем Оля общалась в последнее время, кроме Ксюши, с которой за одной партой сидит? Кто может знать, где она сейчас?
– Да ни с кем она не общалась, насколько я знаю. Она довольно замкнутая девочка, не сумела ни с кем в контакт войти. Она ведь недавно у нас… Кстати, я хотела спросить… Почему вы ее из балетной школы забрали? Вы же должны были учитывать, какой это стресс для девочки. Новая жизнь, новая обстановка… Новый круг общения…
– Ой, да разве это я! Она сама так решила, меня перед фактом поставила… – виновато вздохнула Наташа. – Для меня это такой удар был… Ведь у нее все получалось, ее там хвалили! Я и сама когда-то училась в балетном училище… Я думала, она вместо меня… Я мечтала… Я все делала для того, чтобы она там училась! Я уже видела ее на большой сцене…
– Понятно. Вы хотели через нее свои амбиции реализовать, но у вас ничего не вышло. Да, теперь мне понятно… – вынесла суровый вердикт молодая учительница.
– Ну зачем же вы сразу так? Вовсе нет… Зачем вы… – едва сдерживая слезы, тихо проговорила Наташа.
– Простите, я не хотела вас обидеть. Просто ваша Оля… Она ведь хорошая девочка, умная. Но мне кажется, она все время на сопротивлении живет, в каком-то внутреннем конфликте сама с собой. Потому и не может ни с кем подружиться. А какие у вас с ней отношения сложились, можно узнать?
– Да какие отношения… Я ее очень люблю! Я стараюсь как могу, чтобы у нее все было… Живу только для нее… Я очень стараюсь, поверьте!
– Да верю я вам, верю… Да, вы ее очень любите. И опекаете. И даже слишком стараетесь опекать, вот что плохо. Это я вам как педагог говорю. Гиперопека – это катастрофа для ребенка, понимаете? Сначала строгий режим в балетной школе, потом ваш суперконтроль… Между прочим, если б вы жили где-нибудь во Франции, например, или в Финляндии, у вас бы просто изъяли ребенка, вот и все. И поместили бы в интернат. И психологи бы с ней занимались.
– Господи, да что вы такое говорите, Ольга Андреевна… – пролепетала Наташа, заметно побледнев. – Что вы такое говорите… Мы к вам посоветоваться пришли, а вы…
– А вам надо бы не ко мне, а к психологу вместе с дочерью. Но у нас школьного психолога сейчас нет, она в декретный отпуск ушла…
– Мы обязательно сходим к психологу, Ольга Андреевна, – решительно проговорил Артем, вставая с места. – И жаль, что вы нам ничем не помогли…
– А что я могу? – немного растерявшись, развела руками Ольга Андреевна. – Я же действительно не знаю, с кем Оля еще общалась, кроме Ксюши! Я только как классный руководитель могу сказать – это очень плохо, что она уроки пропускает. Очень плохо. Тем более у нас уже четвертные контрольные начались…
– Спасибо, Ольга Андреевна. Мы пойдем, – потянул Наташу за локоть Артем. – Спасибо…
Пока шли по школьному коридору, молчали. И только на крыльце Наташа спросила глухо:
– Я не поняла, Артем… Почему она так сказала… Ну, про Францию с Финляндией… Будто там забрать могут… Это действительно так, да?
– Действительно так. Там ювенальная система в широком смысле давно использует подобные методы защиты детей. Потому что гиперопека – это реальное зло. В гиперопеке ребенок растет безвольным и инфантильным. Но у нас это не работает, мы ж не Франция. Да и у тебя совсем другой случай…
– А какой у меня случай, Артем?
Он не успел ей ответить, отвлекшись на чье-то звонкое «здравствуйте». Наташа обернулась вслед за ним, увидела Соньку. Та стояла, улыбалась во весь рот, как старым знакомым.
– О, привет… – тоже улыбнулся ей Артем. – Как дела, Сонь? Отчим не обижает?
– Не-а… Вы ушли, а он как шелковый стал. Говорит – ну его к лешему, с ментом связываться… А я его еще и припугнула – выступать будешь, быстро этому менту позвоню! Придет и с тобой разберется! Вы ведь правда придете, если я у вас помощи попрошу?
– Конечно, приду…
– А тогда телефончик оставьте! Чего зря обещать-то!
– Да, записывай…
Сонька быстро достала телефон, и Артем продиктовал ей номер. И девчонка проговорила благодарно:
– Спасибо… Я позвоню…
Но тут же добавила, будто в продолжение благодарности:
– Кстати, я сейчас Алину видела, когда в школу шла…
– Алину? Которая на Мальдивы улетела и только через три дня появиться должна? – на всякий случай уточнил Артем.
– Ну да… Видать, раньше прилетела. Может, надоело ей там… – отвела глаза в сторону Сонька и заторопилась тут же: – Ладно, я на урок опаздываю… И без того первый урок пропустила…
Сонька ушла, а Наташа проговорила задумчиво:
– Ты знаешь, мне кажется, она врет… Мне кажется, она знает, где Лялька.
– Может, и знает. Но не скажет.
– Почему?
– Потому что ей надо в тусовку попасть. А если она Ляльку сдаст, то вряд ли это у нее получится. Вроде как это не есть хорошо. Так что пойдем сейчас к Алине… Может, дома застанем.
– А ты адрес ее узнал?
– Да, конечно. Замечательный у нее адрес. Тот самый дом на набережной, престижный и сильно охраняемый. Туда еще просто так и не прорвешься. Но мы постараемся, потому что нам очень нужно. Идем…
Прорваться действительно было очень трудно. Сначала им устроил допрос охранник у шлагбаума, не желая пропустить машину. Однако кивнул милостиво, когда Артем показал ему какое-то удостоверение. Что это был за документ, она спрашивать не стала, сидела тихо, глаза опустив. Такая робость вдруг напала… Будто и впрямь собиралась шпионкой проникнуть в эти пенаты, простому смертному недоступные.
А потом консьержка встала у них на пути, выскочив из-за стойки. Улыбка на лице, но довольно холодная, и глаза суровые.
– Вы к кому, уважаемые?
– Мы к Сосницким, – просто пояснил Артем.
– Там вас ждут?
– Нет, не ждут.
– Тогда стойте тут, я позвоню…
Консьержка быстро набрала номер, сладко улыбнулась, проговорила в трубку:
– Извините за беспокойство, к вам тут хотят зайти… Мужчина и женщина… Зачем и кто они? Да, сейчас спрошу…
Консьержка включила громкую связь и переспросила у них, уже без сладости в голосе:
– Зачем идете и кто вы? Представьтесь, пожалуйста.
– Извините, мы хотим поговорить с Алиной Сосницкой… – тихо, но требовательно проговорил Артем. Так, чтобы его слышно было. – Очень важный для нас разговор. Это много времени не займет, только пара вопросов.
– Хорошо, входите… – прошелестела трубка приятным женским голосом.
– Пятый этаж, сразу налево! – скомандовала им в спины бдительная консьержка.
Пока шли к лифту, Наташа огляделась робко – боже, красота какая… Кругом зеркала, растения в кадках щедро зеленые. И пол под ногами такой, что стыдно за свои растоптанные кроссовки. Хоть снимай их да иди на цыпочках. И лифт какой-то необыкновенный. Двери закрылись бесшумно, и в зеркале она увидела свое лицо. Жалкое, испуганное. Артем же, наоборот, был совершенно спокоен. Да и с чего ему быть испуганным, как ей? Может, он сам в таком доме живет и на таком лифте каждый день к себе поднимается. Она ведь не знает о нем ничего… Кроме того, что живет один. Что от мамы ушел. А мама страдает, звонит ему все время. Ничего, ничего не знает…
Наверху их уже ждали. В проеме двери стояла молодая женщина, улыбалась вежливо, но настороженно. Она была очень, очень красивая! Такая вся на контрасте – волосы светлые, а лицо темное от загара. Как теледива или кинозвезда. И видно, что красотой своей не кичилась, презрения на лице не строила и губы не надувала. Сказала просто:
– Проходите в гостиную, располагайтесь… Меня Лерой зовут. А вас?
– Я Артем, а это Наташа. Очень приятно, Лера.
– Взаимно. Вам чай или кофе?
– Спасибо, не надо ничего. Мы ненадолго. Ваша дочь дома?
– Нет… А что случилось? Да вы проходите, что ж мы на пороге…
Наташа вошла вслед за Артемом, сняла куртку и наклонилась, чтобы развязать шнурки на кроссовках. Женщина произнесла почти испуганно:
– Что вы делаете, не надо… Не надо обувь снимать, что вы…
Вот оно как! Они в таких домах еще и обувь не просят снимать! Живет же буржуазия со своими причудами… А она, выходит, опозорилась со своими кроссовками. Не знала же…
В гостиной было светло и просторно, и хотелось глянуть, как у них тут все устроено… Но одернула себя – что это она, ведь не за этим пришла. Что это еще за любопытство плебейское.
Села на краешек дивана рядом с Артемом, опустила глаза. Пусть он спрашивает, иначе она опять что-нибудь не то и не так сделает. Тем более он тут как рыба в воде, испугом не жмется.
– Значит, Алины нет дома… Жаль… – проговорил Артем, вздохнув.
– А что случилось? Она опять куда-нибудь вляпалась, да? – распахнула глаза красавица Лера. – Вы мне лучше сразу скажите все как есть!
– Нет… То есть мы не знаем… Мы, собственно, просто пару вопросов задать вашей дочке хотели. Дело в том, что мы ищем девочку, которая ушла из дома. Нам сказали, она вместе с Алиной тусуется. Оля Воронцова… Не знаете такую?
– Нет, не знаю… Мы как-то вообще не особо кого знаем из Алининых друзей. Тем более у нее сейчас новые друзья… И мы с мужем этим обстоятельством очень напуганы. Раньше были приличные мальчики и девочки, а теперь все изменилось… Тусовка эта новая… Они там все какие-то не такие.
– А какие – не такие, можно узнать?
– Ну, я даже не знаю, как объяснить… В общем, странные ребята. Пытаются быть слишком независимыми, отвергают привычные принципы бытия. Раньше, помню, хиппи такими были… Наверное, и ваша девочка всей этой ерундой прониклась и потому из дома ушла. Я не знаю… Мы тоже все время за нашу дочь боимся…
– А что, есть предположение, что она может из дома сбежать?
– Нет, нет… Вроде бы ничего такого нет, слава богу. Но ведь и мы с Алининым отцом тоже стараемся, мы не спорим с ней, навстречу идем! Да, мы решили так – не вмешиваться. Если запрещать, еще хуже будет. Или свое навязывать что-то. Надеемся, что все эти противоречия с возрастом сами отпадут… А кто в юности не пытался идти наперекор взрослым, скажите? Кто не переживал гормональную перестройку, когда всем хочется доказать, что они не правы? Тут, знаете, надо заставить себя быть мудрыми родителями, просто силой заставить… А иногда так хочется разозлиться, ей-богу! Просто подмывает свое родительское слово сказать! Мол, ты же такой хорошей девочкой была… Милой, послушной… И у нас никаких проблем не было… Понимаете меня, да?
Лера вздохнула, улыбнулась жалко. Посмотрела на руки, продолжила тихо:
– Знаете, мне иногда кажется, будто я, как циркачка, по канату иду… Причем без страховки. Чуть вправо, чуть влево – и упаду, разобьюсь к чертовой матери. Хотя муж мне говорит – не драматизируй. Пусть ребенок сам все попробует, не надо на нее наступать. А главное, она ведь не рассказывает нам ничего, где она бывает, с кем… Может, и ничего страшного, конечно. Просто если бы знать… Так спокойнее как-то… Но муж прав, нельзя свой собственный душевный комфорт во главу угла ставить. А с другой стороны… Бог знает, куда эти новые дружбы ребенка приведут. Вон, мы только прилетели из отпуска, а дочка уже из дому исчезла… Хотела ее задержать, да боюсь… А то возьмет, как ваша Оля, и ночевать не придет. Я тогда вообще с ума сойду, что вы!
– Вот и я с ума схожу… – тихо проговорила Наташа, вздохнув. – Не знаю, что делать…
– Так вам, наверное, в полицию надо… Хотя… Как бы еще хуже не сделать… Полиция ее найдет и домой приведет, а она снова сбежит… Подростковый протест – это же как снежный ком, только начни его раскручивать!
– Да, я не пошла в полицию. И потому решила к частному детективу обратиться, – показала рукой на Артема Наташа. – Мне главное Олю найти… Знать, что с ней ничего страшного не случилось…
– Скажите… А вы поссорились перед тем, как она ушла?
– Ну не сказать, чтобы мы ссорились… Просто я выговорила ей немного, по-матерински…
– Да, да! Вот я в который раз убеждаюсь, что не надо перегибать палку с выговорами да воспитанием! Возраст такой – не надо… Лучше переждать, волю ребенку дать… Со временем все протесты сами собой отпадут, если их не провоцировать, правда?
– А вы хоть кого-нибудь знаете из Алининой тусовки? Неужели вообще никого не знаете?
– Ну, знаю одного мальчика… Алина раньше с ним в школе училась, потом мы ее в новую школу перевели. Есть у меня предположение, что он ее в эту тусовку и привел… Слишком уж мальчик такой, в себе уверенный. Авторитетов не признает. Он и в той школе, где раньше Алина училась, лидером был, помню…
– Как его зовут? Где живет, знаете?
– Его зовут Саша Калинин. По-моему, он в той же школе сейчас учится, в сто шестьдесят пятой. Хорошая школа, между прочим. Не знаю, сейчас, может, его уже и отчислили за дерзкое поведение. Я и маму его знала – вполне приличная женщина…
– А еще кого-нибудь знаете?
– Нет. Больше никого не знаю. Пыталась осторожно у Алины выспрашивать, но она ничего не рассказывает. Я даже ей предлагала – мол, зови своих ребят в гости, я стол накрою… А она только смеется. Говорит – представляю себе картинку, ага… Нет, ну вот что тут такого особенного, а? Что, прийти в гости домой к подруге – такое уж большое преступление? Не понимаю… Прямо войну всему миру объявили, как масоны какие-то… Я вот до сих пор не знаю, правильную ли мы позицию с мужем выбрали. Может, надо как-то бороться, доказывать ей что-то, запрещать… Как вы думаете, а?
– Я думаю, что вы все правильно делаете, – уверенно проговорил Артем. – Хотя понимаю, как вам трудно…
– Да. Очень трудно. А что делать? Приходится… Так вы думаете, нечего мне бояться, да?
– Ну, этого вам никто не скажет… Вы мать, вы всегда будете бояться за своего ребенка, такова природа, ничего не поделаешь. Другое дело, что отпускать его от себя все равно надо.
– Да, согласна с вами… Да, надо… – эхом повторила за ним женщина.
– Что ж, спасибо, что согласились поговорить с нами, Лера. Большое спасибо. Не будем больше злоупотреблять вашим гостеприимством.
– Ну что вы… Надеюсь, я помогла вам хоть немного?
– Да, помогли.
– Что ж, я рада… Просто я вас понимаю как никто… А может, мы телефонами обменяемся? А что… Мы вроде как в одной упряжке теперь… Если моя Алинка вдруг пропадет, я вам позвоню. Можно, Наташа?
– Конечно, конечно… – быстро проговорила Наташа. – Запишите мой номер…
– Да, диктуйте, я запишу, – потянулась Лера к телефону, лежащему на маленьком столике. – Я вам позвоню, и вы тоже мой номер в памяти сохраните, хорошо? Ведь всегда нужен человек, который тебя поймет в похожей ситуации. Да хотя бы выслушает… Я вам почему-то доверяю, Наташа. Может, потому что смотрю на вас и себя вспоминаю. Когда-то и я такой же испуганной жизнью да растерянной была…
– Вы? Да не может быть… – только и выдохнула Наташа. – Вы же такая красавица, такая вся… Уверенная… А я…
– Ну, я не всегда такой была, что вы. Отец Алинки нас бросил, когда ей еще и годика не исполнилось. А я молодая, глупая, без профессии… Думала, что если люблю его безумно, то это на всю жизнь… Но он ушел и как в воду канул. А может, и впрямь канул… Сложный был человек, неуживчивый. Да и бог ему судья… В общем, жила я после его предательства как во сне. Себя не помнила. Дочь растила. А потом Антона встретила… И снова жить начала. Нет, не потому что он успешным бизнесменом был, просто… Просто я как-то сразу ему поверила. Хоть и не любила так безумно, как того… Безумная любовь, она же есть безумие. Психиатрия в чистом виде. Это не жизнь, нет…
Лера вздохнула, окунувшись в воспоминания, улыбнулась грустно. Потом снова заговорила, подняв глаза:
– Антон меня спас, получается. Он меня очень любит, и я его люблю. Только нормально люблю, трезво. И Алинку он полюбил как родную. Она ведь его родным отцом считает… Ой, да если б не Антон, я бы с этим Алинкиным пубертатом с ума бы давно сошла! Это он меня вразумляет, за руку держит, не дает горячку пороть. И я ему верю. Знаете ведь как… Женщина видит ситуацию снаружи, а мужчина видит изнутри. То есть более глубоко… Вот как ваш Артем, например…
Наташа глянула на Артема и покраснела, и улыбнулась неловко. Хотя, черт возьми, приятно было это услышать – ваш… Не станешь же Леру переубеждать, что это не так! Не к месту это будет и не ко времени. Тем более им уходить пора…
Лера проводила их до прихожей, открыла дверь. Коснувшись рукой плеча Наташи, проговорила тихо:
– Держитесь… Желаю вам сил и мудрости все принять и не делать ошибок…
– Да. Спасибо вам большое, – грустно улыбнулась Наташа.
А выйдя из дома на улицу, проговорила вдруг сердито:
– Вот дожили, а? Раньше вообще такого не было, чтоб родители в своем праве сомневались! Идешь наперекор воле родительской – по щам получишь и тут же исправишься, и голова встанет на место! А теперь… Теперь перед ними гопака вприсядку исполнять надо… То не скажи, этого не смей делать! Нет, не понимаю я этого, не понимаю, хоть убей…
– Просто мы в другое время жили, Наташ. Мир меняется, ничего не поделаешь.
– Да все это я знаю, просто принять не могу! Я ведь в балетной школе все детство и юность провела… А там с дисциплиной не забалуешь, со своими хотелками не вылезешь. Пашешь по шесть часов в балетном классе, и думать уже некогда ни о чем… Зачем, зачем я позволила Ляльке бросить балет, зачем? Надо было костьми лечь, но настоять на своем… Теперь вот имею то, что имею…
– Успокойся, Наташ. Все ты правильно сделала. Нельзя было костьми лечь, как ты говоришь.
– Ой, да ну тебя… Что ты понимаешь вообще… Твое дело – Ляльку найти, а в остальном я сама уж как-нибудь разберусь, понятно?
Она и сама удивилась своей неожиданной злости, так явственно прозвучавшей в голосе. Еще и Артем ничего не ответил, обиделся, наверное. Сели в машину, и проговорила уже виновато:
– Сейчас к тому мальчику поедем, да? К Саше Калинину?
– Да… Только адрес сейчас пробью… – ответил Артем, доставая телефон. – Саша Калинин, сто шестьдесят пятая школа…
Оказалось, что Саша жил недалеко, доехали быстро. Дом, слава богу, был обычным, без охраны, шлагбаумов и консьержей. И домофон ответил приятным женским голосом:
– Да… Слушаю…
– Нам нужен Саша Калинин… Он дома?
– Нет… А вы кто, собственно?
– А вы нас впустите, мы все объясним. Не по домофону же нам разговаривать.
После недолгой паузы дверь подъезда щелкнула и открылась. Поднялись на лифте на пятый этаж, позвонили в дверь. Открыла им женщина в домашнем костюме, полноватая, лицо испуганное:
– Кто вы? Зачем вам мой сын понадобился? Он опять во что-то вляпался, да?
– А можно мы сначала войдем? Нам бы хотелось несколько вопросов задать… – вежливо попросил Артем.
– Ну проходите, что ж… Только у меня в гостиной пока не убрано…
Наташа торопливо стянула куртку и наклонилась, чтобы развязать шнурки на кроссовках. Слава богу, здесь все обычно и полагается гостям обувь снимать… Хотя и не рады гостям, это заметно. Да и почему им, собственно, должны радоваться?
Пока усаживались в гостиной и Артем рассказывал женщине, кто они такие и зачем пришли, Наташа успела мельком разглядеть жилище. Все скромненько, бедненько, как у нее… И даже чем-то похоже… Та же старая мебель, протертый линолеум на полу и запах супа из кухни. Даже можно догадаться, какой суп… Рассольник на говяжьих косточках из дешевого супового набора, с перловкой и солеными огурцами. Но тут же и навострила уши, когда Артем спросил у женщины про Ляльку. Мол, не видела ли она в гостях у сына похожую девочку.
– Да вроде видела, да… Беленькая, говорите, с голубыми глазами? Да, точно видела…
– Ее Олей зовут, ведь так? – с надеждой переспросила Наташа, сунувшись вперед. – У нее еще шрамик около глаза такой небольшой, едва заметный…
– Да мне ведь некогда разглядывать-то и спрашивать, как зовут, некогда. Сашка мой уж давно меня отучил в его дела соваться – кто пришел, кто ушел… Да я и дома-то редко бываю, что вы! У меня мама лежачая после инсульта, я в основном там… Вы и сегодня меня случайно застали. Приехала вот, чтобы уборку сделать да обед для Сашки на три дня приготовить, чтобы голодным не сидел. А кто к нему тут без меня приходит-уходит, я и не знаю… И так разрываюсь между двумя домами. Помочь мне некому – мужа два года назад похоронила. А за лежачей мамой ухаживать – это ж, знаете, та еще проблема. Как в нее проваливаешься, так и все, уже света белого не видишь.
– А Саша? Он вам не помогает разве?
– Да нет, я и сама ему не позволяю. Берегу… Что ему со старухой возиться, памперсы ей менять? Нет, нет… Хотя знаю – если попрошу, не откажет. Но я это знание про запас оставляю – вдруг заболею да не смогу, тогда уж… Да я и без того перед ним виновата – совсем забросила, без материнского пригляда растет. Хотя ему этот пригляд и не шибко нужен, он у нас уж слишком самостоятельный. Пока отец жив был, еще слушал его, а меня… Как же, послушает он… Начнешь ему выговаривать, а он только улыбается да бормочет в ответ – мол, очень люблю тебя, мамочка, ты у меня самая хорошая… Только я сам знаю, что мне делать да как жить…
– Понятно, что ж… – задумчиво кивнул Артем. – А когда он придет, не знаете?
– Да я звонила ему полчаса назад, просила, чтобы помог сумки к маме отвезти. Тяжелые сумки-то, я продуктов купила. Он вроде обещал… Заодно и обедом хотела его накормить…
– А можно мы его подождем? Мы вам не очень помешаем?
– Да вообще-то я хотела успеть в гостиной убрать… Ну да ладно уж, сидите, ждите. В другой раз уберу, не к спеху.
– Спасибо. А скажите… Вы что-то знаете о его друзьях? Кто они? Чем занимаются?
– Да разные у него друзья… Всякие есть. Но я даже их по именам не помню, да и не особо они и представляются. Так, приходят-уходят какие-то ребята… И девчонки тоже… Может, и ваша в той компании есть. Я же говорю, дома редко бываю, в основном у мамы нахожусь. Так, набегами только. Как сегодня.
– А не боитесь сыну такую свободу давать? Ведь он тут практически один…
– Боюсь, конечно. Да только куда мне деваться? Знаете, как говорят… Что уж выросло, то выросло. Ребенка надо воспитывать, пока он поперек кровати лежит, а потом это уж не воспитание, а так, куда уж характер вывезет. А характер у моего Сашки тот еще – все равно сделает так, как ему надо. И не поспоришь.
– А в школе он хорошо учится?
– Так он после восьмого класса из школы ушел, в техникум поступил. Как нынче принято говорить – колледж. В автодорожный. Сказал, хочет быть автослесарем. Он и сейчас уже в мотоциклах разбирается, из старого отцовского какой-то модный себе сварганил… Гоняет теперь на нем как ненормальный. Я так боюсь, когда он гоняет… И вообще за него боюсь… Он ведь еще и на гитаре играет, и музыку эту ужасную все время громко включает, хоть уши затыкай! И чего они в этом грохоте слышат? Крики одни да вопли, и слов-то не разобрать. Даже вроде ансамбль собрали с ребятами… Только не ансамбль, а как-то по-модному… Как это называется, дай бог памяти…
– Рок-группа, – задумчиво подсказал Артем, улыбнувшись.
– А вот зря вы улыбаетесь-то, зря! – неожиданно обиделась женщина. – Ведь ни к чему хорошему это не приведет, я думаю! Ой, так боюсь я за него, так боюсь…
– А вы не бойтесь! – уверенно проговорил Артем, снова улыбнувшись женщине. – Это же хорошо, что он сам себе цели определил. И увлечения тоже. И что чувствует себя в жизни уверенно – тоже хорошо. Разве нет?
– Ну да, может быть… Только отец хотел, чтобы он институт закончил, чтобы стал кем-то… А то – автослесарь с гитарой… Несерьезно все это как-то.
– Ну, не всем же быть кем-то. Главное, свое дело найти, свою нишу. Я бы на вашем месте сыном гордился, правда. Другие, вон, всю жизнь дороги свои ищут и никак найти не могут, а он знает, что ему надо. С юности мотивирован. Молодец.
– Это вы серьезно сейчас говорите? – с сомнением глянула на Артема женщина.
– Ну конечно серьезно. Вполне.
– Ой… Спасибо вам… – тут же расплылась она в благодарной улыбке. – Прямо маслом по сердцу, ей-богу… А то я переживаю все время, что все так у Сашки складывается… Ой, а вот и он идет, кажется! Как и обещал!
В прихожей и впрямь хлопнула дверь, и уверенный мужской голос проговорил:
– Мам, ты где? Давай быстрее, я тороплюсь… Чего там бабушке отвезти надо? Я на мотоцикле сумки подброшу, в автобусе с тобой не поеду. Ты где, мам?
– Саш… – позвала его из комнаты женщина. – Иди сюда, тут тебя дожидаются…
Вскоре он показался в проеме двери, и Наташа принялась разглядывать его заинтересованно, надеясь, что все вопросы будет задавать Артем.
Сашка был симпатичным парнем, этого у него не отнимешь. Дерзкий взгляд синих глаз, длинные, слегка вьющиеся светлые волосы, уверенный разворот плеч. И ростом был высок, и сложен хорошо. В таких парней все девчонки влюбляются, наверное. Да еще и на мотоцикле лихо гоняет, и на гитаре играет! Если на него бандану повязать – ну чем не Бон Джови в юных летах?
– Здравствуйте… – удивленно протянул Сашка, разглядывая гостей. – Мы не знакомы вроде…
– Нет, Саш, не знакомы. Но мы к тебе с вопросами пришли, – начал Артем. – Скажи, у вас в тусовке есть такая девочка – Оля Воронцова? Нет, даже не так… Мы знаем, что есть. Ты давно ее видел, скажи?
– А вы кто вообще? Почему спрашиваете? – ответил вопросом на вопрос Сашка, глядя настороженно исподлобья.
– Дело в том, что она пропала… Ушла из дома и не вернулась. Вот ее мама волнуется очень… – повел рукой в сторону Наташи Артем.
– Ну, ушла… И что? Я тут при чем? Я не знаю ничего…
– Но ты Олю давно видел?
– Не помню… Я в последние дни занят был, вообще никого из ребят не видел. Так что ничего не могу вам сказать, извините.
– А вот мама твоя говорит, что недавно к тебе девочка приходила… По описанию очень похожая на Олю…
– Нет, это не она была. Это другая. Это девчонка из нашей группы, она мне конспекты приносила. И вообще… Почему я должен отчитываться, кто ко мне приходит, интересно? Я ж говорю, это не Оля была! Не знаю я, где ваша Оля! И вообще, я тороплюсь…
Обернувшись к матери, Сашка проговорил быстро:
– Где сумки, мам? Давай уже, я поеду… Времени в обрез…
– Да, да… Я сейчас, сынок… – засуетилась Сашкина мать, выходя из комнаты. – Они у меня на кухне, сейчас принесу… Только осторожно, ради бога, банки не разбей!
Сашка молча посмотрел на гостей, всем своим видом давая понять, что никакой больше информации они от него не дождутся. Потом резко развернулся, ушел в прихожую. Вскоре они услышали, как за ним захлопнулась дверь.
Сашкина мать вернулась в гостиную, виновато развела руками:
– Вот видите… Что я вам говорила… Он у меня такой – сам себе на уме. Если не захотел сказать, так и не заставишь. Вы уж извините, но мне тоже пора… Еще на автобусе через весь город ехать… Ой, лишь бы Сашка довез все хорошо, банки бы не разбил! Хорошо бы мне с ним поехать, да боюсь я этого мотоцикла. Еще голова закружится да упаду, не дай бог… Убьюсь насмерть…
– Конечно, конечно, мы уходим уже! – торопливо поднялась с дивана Наташа. – Спасибо вам большое!
– Да за что ж спасибо-то, ведь не помогла я вам ничем. И Сашка, поганец такой, тоже ничего путного не сказал. Вот балбес…
Женщина закрыла за ними дверь, и Наташа, повернувшись к Артему, проговорила взволнованно:
– Это Лялька к нему приходила, я в этом уверена! Просто Сашка знает, что она от меня скрывается, и потому соврал, что это не она была! Врет мальчишка, точно врет!
– Да, ты права. Я тоже думаю, что врет.
– И что нам теперь делать, что? Как заставить его сказать, где Лялька? Он знает, он точно знает!
– Ну, для начала перестань истерить. Вдохни воздух и задержи в себе, успокойся.
– Да не истерю я… Просто так беспокоюсь…
– И беспокоиться тоже не надо. Ты и без того транслируешь много беспокойства, и внутреннюю истерику тоже транслируешь. И привычный контроль. А твоя Лялька все это чувствует сейчас, понимаешь? И пока она это чувствует, просто не захочет вернуться.
– А как мне быть? Как я могу иначе, скажи? Я ведь живой человек… Я мать… Что мне делать, Артем, что? Сидеть сложа руки? Ну же, предложи что-нибудь, если ты такой умный!
– А я и предлагаю тебе перестать… Перестать жить прежними привычками. Перестать беспокоиться, перестать приносить себя в жертву, перестать контролировать. Ты вся ушла в жертвенность и тотальный контроль, понимаешь? Потому Лялька и пытается от тебя стеной закрыться, потому и сбегает. Потому что это невыносимо, в конце концов.
– Господи, какие ужасные вещи ты опять говоришь… Просто не могу этого слышать! И мне и так плохо, а ты…
– Хочешь, чтобы я тебя пожалел?
– Нет… Посочувствовал хотя бы…
– А я и сочувствую. Потому и пытаюсь тебе объяснить хоть что-то. Но ты же не слышишь! Тебе же в своей шкурке жертвенности так хорошо, так уютно! Ты с ней сроднилась почти! Тебе кажется, что если ее сбросишь, то будто голой окажешься!
– Ну да, конечно… Я ужасная мать, да… Это ты хочешь сказать? Все кругом хорошие, а я одна такая ужасная!
– Да нет… Не все хорошие. Знаешь, если вокруг посмотреть, то большинство родителей не ладят со своими детьми. Редко кто растит ребенка в полной гармонии. И все это от того, что на своих установках зацикливаются, на своих представлениях о том, что правильно и что неправильно. На себя самого ведь очень трудно пальцем показать и сказать – ты не прав… И изменить себя самого очень трудно. Вот дети и получаются во всем виноватыми и плохими. Несчастливых детей сразу видно – у них глаза особенные. Заглянешь в такие глаза – и мороз по коже…
– Да не преувеличивай, ради бога. У моей Ляльки нормальные глаза. Ничего я в них такого не видела.
– И правильно, и не увидела бы. Потому что ты на себе зациклена. Потому что видишь то, что хочешь видеть. А чего не хочешь видеть, того будто нет. Ты как монашка, которая отказалась от всего мирского и принесла себя в жертву. Только не богу, а Ляльке. И молишься истово и слепо. А ей эта жертва не нужна, это слишком тяжкая ноша. Поверь, я знаю, что говорю… Сам был на месте твоей Ляльки…
Наташа поморщилась болезненно и промолчала, не зная, как ему возразить. А возразить очень хотелось. И в то же время она чувствовала – он прав… Но правота эта была такой жестокой, что казалось, если она ее примет, то и впрямь окажется голой! И даже поежилась, как от озноба, и спросила жалобно:
– Но ведь все равно Ляльку надо найти, правда? Не оставлять же все как есть… Ведь этот Сашка знает, где она…
– Да, знает. Я даже думаю, она у него и ночует.
– Что?! Как это – ночует?
– А где ей ночевать? На вокзале?
– Но он же… Там же матери дома не бывает… Они что, одни в его квартире на ночь остаются?!
– Ну вот… У тебя опять паника, истерика, страх и ужас. И все остальные прелести, которые ты заранее отвергаешь из жизни дочери. Потому что она на все это права не имеет, да?
– О господи… Мне действительно страшно… Как же это все ужасно, господи…
– Ничего ужасного, Наташа. Это жизнь. Это обычная жизнь, в которой девочки и мальчики рано взрослеют.
– Значит, ты думаешь, что она с ним… Может быть…
– Не знаю. Но предполагаю. И мы вечером снова к нему придем. И снова поговорим. Сейчас я уеду по делам, а вечером мы с тобой встретимся и пойдем. Но сейчас тебе надо просто успокоиться, Наташ.
– Но как, как мне успокоиться? Легко сказать…
– Ну, отвлекись на что-нибудь. Собой займись как-то.
– То есть – собой? Я не могу…
– А ты смоги. В парикмахерскую сходи, например. Начни хоть с чего-нибудь, Наташ! Покидай внутренний монастырь, хватит схимничать! Ты же так от себя отреклась, что забыла, какая ты на самом деле. И пока будешь такой, дочь не вернется. Нет, найти ее можно, конечно… А толку? Она ж все равно сбежит… Меняйся, Наташ! И внешне, и внутренне!
– Хорошо, я попробую… Я в парикмахерскую пойду…
– Тебя подвезти?
– Нет, я сама. Мне пройтись надо, подумать.
– Что ж, это хорошо…
– Что хорошо?
– Что появилось желание подумать. Это замечательно.
Артем глянул на часы и заторопился:
– Все, я убегаю… Встретимся здесь же, в восемь часов. А еще лучше – в девять… Чтобы наверняка Сашку дома застать. Хотя и не факт… Но будем надеяться. Пока!
Он почти бегом кинулся к машине, сорвался с места. Наверное, и впрямь торопился, опаздывал уже. Наташа посмотрела, как машина выезжает со двора, потом медленно пошла вслед за ней. Вышла на улицу, побрела медленно.
Улица была тихой, хоть и располагалась близко к центру. Добротные пятиэтажки стояли в ряд, как старые солдаты, смотрели вдаль на современные высотки, усмехались – ну-ну, время покажет, кто из нас крепче… Наши толстые кирпичные стены и высокие потолки все выдержат, а вот вы, молодежь, все за красотой гонитесь, все выше к небу забраться хотите. Посмотрим, кто из нас надежнее. Посмотрим…
Наташе невольно вспомнилось, как была однажды в гостях в такой старой пятиэтажке. И впрямь там и потолки высокие, и комнаты большие, просторные. И даже кухня большая, что уж совсем непривычно. Не то что у нее в хрущобе – кухня с медный пятачок, не повернуться. Но и за то спасибо, хоть такое жилье есть… Никогда в хоромах не жила, и не мечтала даже. Да и что у нее вообще в этой жизни было, ведь ничего и не было, и вспомнить нечего! Разве что балетное училище, мечты о будущем… Те мечты, которые должны были воплотиться в реальную жизнь, именно такую – с большим домом, с высокими потолками, с просторной кухней, с красивой одеждой, с гастрольными поездками по всему миру.
Не воплотилось. Не сложилось. И даже посвятить себя ребенку не получается, чтобы хоть как-то оправдать свою жизнь. Найти в ней какой-то смысл…
И тут же одернула себя – опять поплыла мыслями по одному и тому же кругу! А ведь обещала Артему подумать… Вот и надо думать. Идти и думать…
Не получалось думать. Вместо этого снова пришло раздражение – надо же, какую власть взял над ней этот Артем! Что он вообще о себе возомнил? Его дело – Ляльку найти и к ней за руку привести, а дальше уж она сама разберется! Сама!
Хотя что значит – сама… Надо признать, не получается у нее самой. Не по той дороге идет, не туда идет, зациклилась на своих представлениях, как надо, как правильно. И в то же время – как трудно уйти с этой привычной дороги, как трудно заставить себя…
Но надо. Иначе – никак. Артем прав. Если и дальше все время доказывать Ляльке свое право на жертвенность и требовать сатисфакции за эту жертвенность, она опять убежит. Как там Артем говорил? Займись собой? Попробуй хотя бы начать жить и для себя тоже? Легко сказать…
Она и сама не заметила, как вышла на центральную шумную улицу, и взгляд ее уперся в вывеску «Красава». Что это, интересно? Наверняка какой-нибудь салон. Или просто парикмахерская. И правда, что ли, зайти? Когда она в последний раз была в парикмахерской, уж и не помнит… Привыкла по утрам гладко причесываться и забирать волосы в пучок на макушке, и все. Осталась такая привычка еще со времен балетного училища. Иногда заходила к соседке, пенсионерке Анне Ивановне, и та подрезала ей ножницами концы, когда волосы слишком отрастали. На этом стремление к ухоженности и заканчивалось. А зачем деньги на парикмахерскую тратить, их и так немного! Все время что-то для Ляльки нужно купить…
Дверь в парикмахерскую открылась с нежным звонком, она боязливо вошла в холл, подошла к стойке, за которой сидела милая девушка с приветливой улыбкой. И спросила осторожно, стесняясь своего же вопроса:
– Скажите… У вас тут какие цены? Как в дорогом салоне или…
– Нет, цены обычные, вполне демократические, – приветливо заговорила девушка. – Но мастера у нас очень хорошие! Сейчас вот как раз Марина свободна… Вам стрижка нужна или еще что-нибудь?
– А я не знаю… Может, стрижка, а может, нет…
Наташа хотела сказать, что она вообще сто лет не была в парикмахерской, но вовремя остановилась, испугавшись – что о ней могут подумать! Им ведь непонятно будет – как это так… Молодая вроде женщина, и в парикмахерскую не ходит…
– В общем, я не решила еще. Посоветуюсь с мастером, – проговорила она, снимая куртку. – Покажите, куда мне пройти…
Мастер Марина оказалась тоже приветливой, усадила ее в кресло, ловко повязала накидку. Спросила деловито:
– Что будем делать? Стрижку? Прическу?
– А можно на ваше усмотрение, Марина? Дело в том, что я не знаю… Я измениться хочу, чтобы все по-другому было, понимаете? Все по-другому… Что мне пойдет, как думаете?
Марина долго глядела на нее с пристрастием, и Наташе показалось, даже увлеклась процессом ее будущего преображения. Потом произнесла задумчиво:
– Я бы вам посоветовала каре… Да, я думаю, вам пойдет. Это кардинально изменит весь общий рисунок…
– А это что – каре? Это когда волосы выше плеч? А впрочем… Я даже спрашивать не буду. Делайте что хотите… Как вы меня видите… Я претензий потом предъявлять не буду, обещаю. Полностью вам отдаюсь, Марина! Была не была!
– Ну хорошо…
Марина, будто осознав всю возложенную на нее ответственность, колдовала над ее волосами долго и даже с увлечением. Руки у Марины были ловкие, ласковые какие-то. Наташа закрыла глаза и уплыла под ее руками, отрешилась, в какой-то момент показалось, что уснула… И открыла глаза, когда услышала Маринин голос:
– Ну вот, смотрите, что получилось… По-моему, неплохо! Вам очень идет! Вы совсем другая стали…
Да, это было так. Другая. Совсем другая. Наташа смотрела на себя и не узнавала. Надо же, как может поменять женщину прическа… И лицо поменять, и весь рисунок, и даже взгляд! Потому что женский взгляд совсем другим становится, когда она себе нравится в зеркальном отражении.
Когда первый шок прошел, улыбнулась, осторожно мотнула головой вправо-влево. Волосы послушно последовали за ее движением, будто им ужасно нравилось их новое состояние, будто одобряли ее поступок – смотри, как тебе идет, как хорошо, правда?
– У вас хорошие волосы, густые от природы, только за ними уход нужен… – осторожно проговорила Марина, любуясь со стороны своей работой. – Шампунь хороший, маски, средства укладочные… Может, вам посоветовать что-нибудь? Можно из недорогих…
– Да. Посоветуйте, пожалуйста, – эхом откликнулась Наташа, благодарно улыбнувшись.
Потом она слушала Марину, кивала, стараясь запомнить все, что она говорила. И думала про себя – обязательно надо купить это все… А еще удивлялась, что думает об этом с удовольствием. И как же это приятно, что с удовольствием!
На улицу вышла без шапки – не хотелось прятать под нее новую прическу. Так и шла под холодным ветром, и не замечала его вовсе. И улыбалась почему-то. И думала – интересно, что скажет Артем, когда ее увидит? Заметит ли новый ее рисунок?
Почему-то было важно, заметит ли. И что скажет. И даже самой было стыдно и неловко так думать. Потому что у нее дочь пропала, а она… Она о чем?!
И чтобы сбежать от неловкости и стыда, зашла в торговый центр, купила себе ботинки. Потому что на старые разбитые кроссовки уже смотреть не хотелось, потому что они никак не вписывались в новый образ. Да что там, просто сводили его на нет! А новые ботинки были то, что надо… Модные, на толстой подошве, с высоким голенищем, в которое можно заправить джинсы. Странно, но именно эти ботинки смотрелись гармонично с новой прической, и не хотелось ни от зеркала отходить, ни снимать их. Да и зачем снимать…
Так и сказала, подходя к кассе:
– Мне коробку не надо, я сразу в ботинках пойду…
Вышла на улицу, бросила пакет со старыми кроссовками в урну. И ругнула себя запоздало – что за барские жесты, а вдруг еще пригодятся? Но махнула рукой – да ладно… Не стоит оглядываться. Если пошла вперед – значит, надо идти.
Глянула на часы, испугалась – половина девятого! А ей еще до Сашкиного дома надо успеть дойти! Артем в девять ее будет ждать! И припустила по улице почти бегом, изредка опуская голову, чтобы полюбоваться новыми ботинками. Ах, какие же они красивые, какие ловкие! И сама она в них другая… Не та, которая раньше была… И ощущение себя совсем другое! А еще можно в зеркальную витрину походя глянуть… И тоже на саму себя удивиться! Ты ли это, бывшая замухрышка?
Вспомнилось тут же, как раньше убеждала себя, что внешний вид в человеке не главное. Нет, оно так и есть, конечно, кто спорит… Когда у человека все есть и жизнь состоялась во всех материальных и духовных смыслах, то можно плюнуть на внешний вид. Без него можно прекрасно прожить в состоявшемся материальном и духовном. А если не состоялось, то что? Ведь надо как-то себя поддерживать, не убивать совсем женское начало в себе? Хвататься за него, как утопающий за соломинку?
Пришла ровно в девять, увидела во дворе машину Артема. И выдохнула, и пошла к машине медленным шагом, распрямив плечи.
Артем вышел из машины, пошел ей навстречу. По его лицу она сразу поняла – все увидел, все разглядел… Улыбается одобрительно. И еще что-то в его взгляде есть, кроме одобрения. Такое есть, такое… Что смутило ее очень! Ну чего, чего он так на нее смотрит? Чего?
И, чтобы побороть смущение, проговорила быстро:
– Ты был прав, мне себя менять надо, да! Совсем по-другому себя чувствую.
– Что ж, я рад…
– А ты не видел, Сашка пришел домой?
– Не видел. Я только приехал. Сейчас пойдем и узнаем, дома он или нет.
– Пойдем…
Они долго звонили в дверь, стояли, прислушивались. Наташе показалось, что в какой-то момент дверной глазок мелькнул светом, и душа ушла в пятки… Будто Лялька была рядом, будто она почуяла рядом с собой ее присутствие. И прошептала тихо:
– Она там, Артем… Лялька там, за дверью, я чувствую…
Он внимательно посмотрел на нее, кивнул, будто согласился. И снова нажал на кнопку звонка. И проговорил громко:
– Открой… Открой, пожалуйста. Мы все равно никуда не уйдем…
Теперь за дверью послышался легкий шорох, но и он вскоре стих. И Артем снова нажал на кнопку звонка. И неожиданно дверь открылась, явив им сердитое Сашкино лицо. И голос его прозвучал довольно сердито:
– Ну что вы звоните, что звоните? Говорю же, не знаю я, где ваша Оля… Не знаю! Что еще вы хотите от меня, а?
– Саш… Нам надо еще поговорить, – решительно произнес Артем, ступая вперед так, что Сашке пришлось потесниться в прихожую. – Ты один дома, да?
– Конечно, один… И говорить нам не о чем, я все уже вам сказал…
Наташа вошла в прихожую вслед за Артемом, стояла молча.
– И все же мы пройдем… – быстро снял обувь Артем. – Всего пара вопросов, Саш…
В гостиной они сели на тот же диван, и Сашка встал перед ними, проговорил сухо:
– Ну, спрашивайте, что вы там хотели… Вообще-то мне некогда, я занят очень…
– А воды не дашь попить? Очень уж пить хочется… – неожиданно попросил Артем, и Сашка послушно ушел на кухню.
Наклонившись к ее уху, Артем прошептал быстро:
– Она здесь, Наташ… Прячется в другой комнате или еще где-нибудь…
Она дернулась, будто ее током пробило, огляделась растерянно, пытаясь встать с места, но Артем ее удержал:
– Тихо, Наташ… Сиди тихо. Не надо ее искать, так только хуже будет…
Она хотела возразить, но он больно сдавил ее руку, пытаясь привести в чувство. И снова прошептал на ухо:
– Сейчас он принесет тебе воды… Ты попей и успокойся. А потом просто говори что-нибудь… Ну, будто ты просишь Сашку, чтобы он это потом Ляльке сказал… Говори все, что передумала за это время. Так говори, чтобы она услышала… Поняла?
– Да, поняла… – с трудом сглотнула она волнение.
Тут же появился из кухни Сашка, неся перед собой кружку с водой. Она выпила всю воду жадно – горло совсем пересохло. И заговорила тихо, прерываясь от волнения:
– Саш, послушай меня, пожалуйста… Если ты вдруг встретишь Ляльку… То есть Олю… Если случайно встретишь, скажи ей… Скажи, что я… Что я… Что прошу прощения у нее… Скажи, что я все поняла, что все, что было раньше, было неправильно… Я буду другой, я обещаю! Я обещаю, так и скажи…
Горло снова перехватило, и чуть не заплакала. Потому что знала, потому что чувствовала – Лялька сейчас слышит ее, слышит! А сказать надо еще так много, господи! Но все нужные и правильные слова делись куда-то, и никак не собраться, и нечем дышать! И хорошо, что Артем держит ее за руку, будто ведет по узкой тропе и дает силы. И заговорила снова после короткой паузы:
– А еще скажи ей, Саш… Скажи, что я понимаю ее. Понимаю, как ей было тяжело. Что я не права была… Нет, не так! Скажи, что я эгоисткой была ужасной! Думала, что я хорошая мать и отдаю себя полностью дочери, а на самом деле просто решала свои проблемы! Что я это поняла, да… Что больше не буду, что изменюсь… Скажи ей это, пожалуйста…
Сашка смотрел на нее как-то странно, будто ему было ужасно неловко. Будто его поймали на лжи. Да и впрямь ситуация была довольно неловкая. Все понимали, что мать сейчас говорит с дочерью таким странным образом, и будто ждали, что она сама вот-вот выйдет…
Но не вышла. Сашка мотнул головой, пробурчал тихо:
– Ладно, скажу, если увижу… Обязательно скажу… Обещаю…
– Спасибо, Саш! – Артем встал с дивана, потянув за руку Наташу.
Она не хотела вставать, смотрела на него жалобно – как же мы уйдем, если она здесь? Но он проговорил тихо и твердо:
– Пойдем! Так надо, поверь. Сейчас нам лучше уйти… Пойдем, Наташ, пойдем…
Уже на улице она накинулась на него сердито:
– Ну зачем мы ушли, зачем? Она ведь там была, я знаю! Может быть, просто в другой комнате! Надо было просто пойти в другую комнату, и все!
– Не надо было, Наташ.
– Но почему, почему?
– Потому что она сама должна к тебе вернуться, понимаешь? Сама захотеть… Сама! Она ведь услышала тебя, и это уже хорошо!
– А я? Как же я? Что мне теперь остается? Только ждать?
– Да. Только ждать.
– Но я же с ума сойду…
– Не сойдешь. Ты теперь знаешь, что с ней все в порядке. Сашка хороший парень, он не обидит ее.
– Но она же с ним… В одной квартире… А матери дома все время нет…
– И что? Это тоже ее выбор, ее решение. Она уже не маленькая девочка, Наташ.
– О господи, да мне даже подумать страшно…
– А ты не думай. Отвлекись на что-нибудь. У тебя же сегодня это уже получилось? И очень даже хорошо получилось…
– Да как же… Вот сейчас приду домой в пустую квартиру и опять начну ходить из угла в угол!
– Так не ходи… Давай поедем к моим друзьям, они сегодня компанией собрались. День рождения одного парня отмечают.
– Но мне неудобно… Я ж их не знаю…
– Так познакомишься! Все, решили, едем к друзьям! Садись в машину… Они хорошие ребята, тебе понравятся! Тем более надо же новую прическу выгулять, правда? И новые ботинки… А свитер ты тот самый надела, мой любимый, в котором прошлый раз так сильно кукожилась? Что-то я внимания не обратил…
– Издеваешься, да? – спросила она, услышав в голосе какие-то странные нотки. Будто кокетливые. Откуда они взялись-то, господи? От новой прически да новых ботинок, что ль?
Артем ответил ей так же насмешливо:
– Конечно, издеваюсь. Делать мне больше нечего, ага. Давай поехали…
– А куда мы едем? – через какое-то время спросила Наташа. – Опять в кафе к Семену?
– Нет, не в кафе. Мы едем в клуб.
– В клу-у-у-б? – с испуганным ужасом протянула Наташа. – Да ты что, с ума сошел? Что мы там будем делать?
– Как что? Вино будем пить, общаться, веселиться, танцевать…
– Но ведь это… Это молодежное место – клуб…
– А мы что, такие старые? Сколько тебе лет?
– Тридцать три… Тридцать четыре скоро будет.
– Да боже мой, это ж самый подходящий возраст для клуба! Еще сороковника нет, а ты себя уже из молодежи вычеркнула!
– Нет, а как же… Конечно, я никогда в жизни не была в клубе, но я в кино видела… И по телевизору… Там все пьют и развратничают!
– Да ты что? Неужели развратничают? Ужас какой… А еще что там делают, интересно?
– А еще там ужасно гремит музыка и под эту музыку все танцуют беспорядочно!
– Беспорядочно – это как?
– Да не знаю я! Некрасиво танцуют! Что ты ко мне опять привязался?
– Ну да… Балетных фуэте там никто не выделывает, конечно. И танец маленьких лебедей там не увидишь. Но в общем и целом… Вполне можно хорошо отдохнуть…
– Ты опять надо мной издеваешься, да? Не надоело?
– Ладно, расслабься. Мы едем не просто в клуб, мы едем в джазовый клуб. Ты любишь джаз, надеюсь?
– Люблю…
– Ну, слава богу. Хоть здесь все срослось. Вот и послушаешь джаз – говорят, расслабляет. Это как медитация после нервного напряженного дня. И с друзьями моими познакомишься, пообщаешься. Общение тоже полезно.
– Да я как-то не люблю чужие компании… Скованно себя чувствую. Да у меня и нет компании…
– Что, совсем друзей нет?
– Не-а. Только Катька. Я ж тебе говорила. Но она даже не подруга, она как близкая родственница. Еще мама ее, тетя Варя… А больше у меня и нет никого. Да ты же Катьку знаешь, она мне и посоветовала к тебе обратиться! Вернее, приятель ее…
– Да, знаю. Ну вот мы и приехали… Идем, будем твою новую прическу выгуливать. Тебе очень идет, кстати… Классно выглядишь. И ботинки новые тоже ничего… Или я тебе все это уже говорил?
– Да, говорил.
– Ну, ничего страшного. Комплиментов много не бывает, правда?
Она хмыкнула и отвечать не стала. Не из вредности, а от стеснения. Непривычна была к комплиментам. Даже боялась их. Если какой-нибудь покупатель в супермаркете вдруг игриво начинал говорить, сразу хмурила брови и глядела сурово исподлобья, и отвечала вежливо, но холодно.
Но сейчас вот в этом ее хмыканье не было никакого холода, просто не нашлась что ответить. Да и как надо было ответить? С милой улыбкой сказать – спасибо? Но милая улыбка – это тоже не для нее… Не умеет она всего этого, не умеет!
Друзья Артема сидели тесной компанией, приветствовали их радостно и по-хмельному расслабленно. Хотя она видела, что рассматривают ее с интересом.
– Это Наташа, знакомьтесь! – представил ее Артем. – Прошу любить и жаловать! И даже не прошу, а категорически настаиваю… Потому как Наташа у нас очень застенчивая и неловко себя чувствует в незнакомой компании.
– Так мы тут все застенчивые… – весело проговорил рыжий парень, улыбаясь Наташе. – Я Кирилл, очень приятно. А это жена моя – Алена.
Симпатичная шатенка тоже улыбнулась, кивнула слегка. Мол, и мне приятно. Артем тем временем заторопился представить всех:
– Это вот Паша и его девушка Даша, а это Денис, а это Лиза и Света. Они все хорошие ребята, тебя не съедят, не бойся.
– Да я и не боюсь… – пожала плечами Наташа, оглядывая приветливые лица, обращенные к ней. – Все в порядке, просто Артем несколько преувеличил мою застенчивость. Все хорошо… Мне тоже очень приятно познакомиться…
Она и впрямь вдруг расслабилась – то ли от доброй нетрезвой энергии, идущей от друзей Артема, то ли от мелодии джаза, тихо и ненавязчиво струящейся по залу. И даже отпила вина из бокала, кем-то заботливо перед ней поставленного. Когда официант принес для них приборы, положила себе в тарелку еды. Снова отпила глоток вина, прислушалась, о чем говорят за столом… Вернее, что говорит Кирилл Артему:
– Братан, только что, минуту назад, мама твоя звонила… Спрашивала, давно ли я с тобой общался. Ты бы написал ей, что все в порядке, что вместе сидим. Или позвонил. Она ж волнуется, как всегда. Почему на звонки не отвечаешь?
– Я занят был. Напишу сейчас, да.
– И мне тоже она звонила! – откликнулся Паша, улыбаясь. – Знаешь, когда мне твоя мама звонит, я таким пацаном-пацаном себя чувствую, ей-богу! Шестой класс, первая четверть! Сразу вспоминаю, как она нас ласково называла. Павлуша, Кирюша, Артюша… Всегда всех кормила, кто бы ни пришел… Классная у тебя мама, Артем.
Наташа видела, как Алена переглянулась с Дашей, какие ироничные у них стали лица. Потом Алена спросила тихо:
– Мне вот интересно… А вас не напрягает такой контроль, а, ребята? Нет, я понимаю, что вы одноклассники, но вы же взрослые уже мужики… Как-то странно звучит. Ну ладно, до сына не дозвонилась… Вас-то зачем контролировать?
– А где ты увидела контроль? – повернулся к Алене Кирилл. – Не понимаю, что тут особенного? Ну, звонит мама Артему, а он не отвечает… Может, телефон разрядился или еще чего… Что такого, если она его другу позвонит и спросит, все ли с ним в порядке? Меня нисколько не напрягает, даже наоборот…
– Да нет, ничего такого, конечно… – пожала плечами Алена. – Но я бы, к примеру, запретила маме подругам моим названивать и узнавать, где я. Что я, ребенок? Меня бы это унижало…
– А Артема это не унижает! – четко, почти сердито проговорил Кирилл. – Не унижает, потому что он понимает мать и уважает ее! Потому что… Потому что вот так, и все! Не знаю, как тебе еще объяснить!
Наташа почувствовала, что за этой «почти сердитостью» скрывается еще что-то. Желание заступиться за друга, например, или даже сочувствие. Мол, мне тоже понятно, что это похоже на тотальный контроль, но я же не высказываю мнения по этому поводу! И ты, дорогая жена, тоже при себе его придержи…
Алена поджала губы, замолчала. А Кирилл снова заговорил, обращаясь ко всем и в то же время искоса взглядывая на Артема, который склонился к телефону. Видимо, с мамой общался. Лицо его было непроницаемым, будто он не имел отношения к разговору.
– Ребят, а вот скажите мне честно… Вы сами-то часто своим родителям звоните? Не так, чтобы они вас вопросами доставали, а сами? Просто спросить, как у них дела? Я вот каюсь, например… Мне и в голову не приходит такое, чтобы вот так, ни с того ни с сего позвонить… Только если дело какое-то… И мать приучил, чтобы без дела не звонила, не рассыпалась тревожными вопросами – где я да что со мной, да все ли в порядке. А ведь это нехорошо, наверное… Я думаю, ей в глубине души обидно…
– Может, и обидно, – снова жестко откликнулась Алена. – Но это жизнь, Кирилл. У нас с тобой своя жизнь, у нее своя. Еще не хватало, чтобы ты ей отчет давал…
– Ну, это ты как невестка сейчас рассуждаешь, – махнул рукой Кирилл. – Отношения свекрови и невестки всегда особенные, тут и спорить нечего, все понятно. Но если по большому счету… Ведь маме обидно, а? Ведь не трудно мне взять да и позвонить ей просто так… Спросить, как дела, как здоровье… Или приехать, посидеть, чаю попить.
– А я маме всегда звоню! Практически каждый день! – тихо проговорила Даша, подруга Паши. – Но не потому, что уж так сильно потребность в этом испытываю, а из чувства обязанности, что ли… Мама меня одна воспитывала, все для меня делала, себе во всем отказывала. Она только мной жила… Нет, она мне никаких векселей к оплате не предъявляет, она и сейчас готова последнее отдать… И этим самым меня к себе будто привязывает. Я чувствую, что обязана ей, понимаете? Только потому и звоню… А так бы…
Даша вздохнула и посмотрела на всех виновато. А Наташа вдруг спросила неожиданно для себя:
– А скажите, Даша… Вам никогда не хотелось от мамы убежать? Ну то есть… Из дома уйти? Не хотелось?
– Ну, не знаю… Что значит – убежать? Я и так убежала в конечном итоге… Выросла и убежала, как только школу окончила. Мы с Пашей квартиру снимаем… У мамы сначала шок был, а потом она успокоилась как-то. Но все равно я знаю, что она будто на старте живет… Ждет, когда ее помощь понадобится. И опять то же самое… Для себя ничего, все только впрок – для меня… Такая у нее с годами сложилась привычка к жертвенности, по-другому жить уже не получается. Мне ее так жалко бывает, правда…
– А чего жалко-то? – вступила в разговор Лиза. – Это ведь ее жизнь, она сама себе такой путь выбрала, ей нравится. Жертвенность – она же такая сладкая пилюлька, на нее подсаживаются, как на наркотик… Самоутверждаются в ней. Жертвенному человеку наплевать, что кому-то от его жертвенности плохо. Он знай свое гнет и гнет, потому что привык, потому что ему так удобно! Надо же как-то себя в своих же глазах возвысить!
– По-моему, вы мудрите, девочки… – пожала плечами Светлана, покручивая в пальцах ножку бокала. – Сейчас такие детки пошли, знаете… Чем больше для них родительской жертвенности, тем лучше. Не откажутся и рефлексировать не будут. Еще скажут – мало дали, надо бы больше! И чем старше становятся, тем больше требуют – дайте! Вы родители, вы произвели меня на свет, и это значит по гроб жизни обязаны! Да и вообще, мне эта проблема непонятна… Может, потому что у нас в семье в этом смысле полная гармония была. Никто никому не жертвовал, просто жили, любили друг друга, и все…
– Ну тогда ты приятное исключение, Светка! – рассмеялся Кирилл, поднимая бокал. – Давайте за это выпьем, что ли! Хоть один человек такой нашелся, который всем доволен! И жизнью, и родителями! А то послушаешь – все у всех не так… Взрослые дети тащат в себе детские обиды на родителей, а те в свою очередь обижаются на детей, что забросили… Мол, родители – это же отработанный материал…
– Ой, как ты ужасно сказал сейчас, Кирилл! – распахнула глаза Света. – Надо же – отработанный материал…
– А разве не так, если по сути? Ребенок вырастает, вперед бежит, у него своя жизнь образуется. Ему уже не до родителей… Даже самые благодарные дети, бывает, про родителей забывают. Вон, в Японии, например… Я где-то читал, что там принято такое… Взрослые дети уводят родителей на гору и оставляют там умирать. И родители это принимают. Якобы пора от себя ребенка освободить… Закон сансары такой, блин…
Наташа слушала внимательно, переводя взгляд с одного лица на другое. В какой-то момент встретилась глазами с Артемом – показалось, что он смотрит на нее как-то по-особенному. Будто это был не стихийно возникший разговор, а это он его организовал – специально для нее. И теперь наблюдает, какую она займет позицию.
Но ведь не специально же, в самом деле? Да и зачем ему это нужно – специально? Вот еще, возомнила…
Но если все это не для нее, тогда почему он молчит? Почему никак не комментировал сообщение друзей, что мама им звонила и беспокоилась? Вон как возмущался по этому поводу, когда разговаривал в кафе с Семеном!
А разговор между тем продолжился. Неожиданно Свету поддержала Алена, проговорила звонко:
– Я тоже считаю, что родители сами виноваты, когда над своим чадом надышаться не могут! И вообще – их дело родить и все необходимое ребенку дать, и отпустить – пусть дальше сам по жизни идет! Не приставать к нему с требованиями – позвони, да не забудь, да пожалей, я же волнуюсь… Надо уметь сдерживать родительские эмоции, в конце концов! И понимать, что это и впрямь так… Родители – отработанный материал. Жестоко звучит, но это истина, и ничего с этим не поделаешь. Это ее величество природа.
– Ну, ты даешь… – удивленно глянул на жену Кирилл. – Это я еще посмотрю, какой ты сама матерью потом будешь… Захочется ли тебе отработанным материалом-то быть?
– Ну, мало ли чего мне захочется, а чего не захочется… Надо просто волю включать, и все. И понимать, что всему свое время и место. И вообще, хватит об этом… Тоже мне, выбрали тему… Терпеть не могу, когда в душу с подобными вопросами лезут! Не приведешь ведь отношения родителей и детей к одному знаменателю, у каждого там свои формулы и решения! Неужели непонятно, а?
Все замолчали, будто им стало неловко. А Наташа вдруг произнесла тихо, сама от себя не ожидая:
– К одному знаменателю не приведешь, это верно… Да и какой он, этот знаменатель? У каждого он свой… Ты думаешь, что делаешь все правильно, и даже уверена в этом, и держишься за эту свою правильность обеими руками, а потом все катится в тартарары… Вот у меня дочь из дома ушла после ссоры, и я чуть с ума не сошла. Все думала – за что, господи? Почему? Я ведь так старалась быть исключительной, заботливой матерью! А теперь начинаю понимать, что неправильный это вопрос – за что. Да ни за что, боже мой! Надо саму себя спросить – для чего… Для чего мне это надо пережить…
– И для чего же? – в прежней грубоватой тональности спросила Алена.
– А для того, чтобы задуматься. Над собой задуматься. Сойти со своей позиции хоть ненадолго, на себя со стороны посмотреть… Не винить дочь, а на себя саму показать пальцем! И пересмотреть свою жертвенную позицию по отношению к ней…
Если б кто знал, с каким трудом дались ей эти слова! Да еще три дня назад она бы ни за что их не произнесла, язык бы не повернулся!
Глянула на Артема в отчаянии – он ей улыбнулся спокойно. Не одобрил, не кивнул, просто улыбнулся. Будто ничего особенного она сейчас не произнесла. Вполне обыденные слова…
Но тут же поймала на себе взгляд молчавшего все это время Дениса. Тяжелый взгляд, хмельной. И даже поежилась слегка – почему он так на нее смотрит? Будто злится за что-то…
А Денис вдруг заговорил – сердито, отрывисто:
– Жертвенную позицию хочешь пересмотреть, говоришь? Здорово, что ж… Давай, пересматривай, только шибко не увлекайся. А то будешь потом как моя мать… Она ведь не очень-то собой жертвовала, когда меня растила. Если не сказать больше… То есть я вообще не нужен ей был. Мешал. Помню, совсем маленького меня одного оставляла, я сутками в квартире голодным сидел… А потом вообще сдала в интернат, когда мужика в дом привела. Устроила, так сказать, прекрасную, расчудесную личную жизнь. Чтобы не мешал никто, не крутился под ногами. Даже на выходные меня из интерната не забирала… Говорила, мол, ее мужу отдыхать надобно в выходной…
Все притихли, смотрели на Дениса немного испуганно. Видимо, не ждали от него таких откровений. И такого злого голоса не ждали. С виду он был совершенно безобиден – симпатичный такой парень, полноватый слегка, и глаза такие светлые, голубые. И правда, не шла ему эта злость, какой-то чужеродной была…
– …Я вырос, начал своей жизнью жить. Обустроился как-то потихоньку, помаленьку. Женился, квартиру в ипотеку взял… Да вы же все про меня знаете, что я вам рассказываю! Да и не вам я сейчас это все говорю, а ей вот… – мотнул он головой в сторону Наташи. – И вообще, выпить еще надо… Что-то душа прям вразнос пошла…
Денис ухватился за бутылку виски, которая стояла на столе, плеснул себе в стакан изрядную порцию. Выпил жадно, выдохнул, снова налил.
– Не надо, брат… – тихо произнес Кирилл, отодвигая от него бутылку. – Тебе ж опять худо будет…
– Да куда уж хуже! Мне и без того хреново, сам знаешь! Так о чем бишь я… А, да… – снова повернулся он к Наташе. – Знаешь, что самое смешное? А самое смешное в том, что мать моя вдруг опомнилась и каяться передо мной начала. Плакать, прощения просить, чуть ли не в ногах валяться. Не знаю, что с ней произошло вдруг… А только мне от этого еще хуже стало. Ну зачем, зачем мне ее раскаяние, а? Зачем? И эта ее теперешняя… Как ты говоришь – жертвенность… Мне теперь не надо, а она изо всех сил со своей помощью в мою жизнь лезет! К жене моей лезет, к детям… Подарки дорогие покупает, в любви клянется… Во всем себе отказывает, живет как нищенка, деньги копит, чтобы в мою семью их отдать… Зачем?! Не надо мне от нее ничего! Достала уже, ей-богу! Ее в дверь гонишь, а она в окно со своей любовью да раскаянием лезет! Только хуже мне делает, честное слово! Вот что мне теперь делать, что? Как все это терпеть?
– Так не надо терпеть, Денис… Надо простить… – тихо проговорила Даша, чем вызвала еще большее возмущение Дениса:
– Что значит – простить? Как простить? Свои детские страхи простить, когда я сутками в квартире голодным сидел? Как это простить, скажи? И как ей объяснить, что она раскаянием только хуже мне делает? Я ж понимаю, что она какие-то свои проблемы решает, только и всего. Грехи замаливает. Я тут при чем? Пусть лучше в церковь ходит…
– Надо простить, Денис, – тихо повторила Даша. – Это не ей надо, это тебе надо.
– А если я не хочу? Если я не могу? Что тогда, что? Вот и жена моя, Ленка, тоже говорит – надо простить… Фу, еще и напился, как черт… Ничего уже не соображаю… Такси мне вызовите. Домой поеду…
– Мы тебя проводим, Денис… До двери квартиры проводим, а то Лена нам выговор сделает… – озабоченно проговорил Кирилл, доставая телефон. – Сейчас я такси вызову…
– Ну все, кажется, посидели… – тихо вздохнула Алена, с тоской глядя на Дениса. – Расходиться пора…
– А что, очень даже хорошо посидели! – бодро проговорил Паша, обнимая Дашу за плечи. – Можно сказать, душевно! Поговорили, поспорили… Нам с Дашей тоже пора. Завтра вставать рано…
– Кирилл, не надо такси, не вызывай! – решительно проговорил Артем, поднимаясь с места. – Мы с Наташей отвезем Дениса домой. Мне можно за руль, я ж не пил. Просто помоги мне до машины его довести, и все.
С трудом они загрузили совсем раскисшего Дениса в машину, поехали. Оказалось, везти его надо на другой конец города. Благо дороги об эту пору были почти свободны, ехали быстро. Сначала молчали, потом Наташа спросила тихо:
– Ты для меня весь этот разговор в клубе организовал, да? Специально для меня?
– Нет, не специально. Ты же видела, я молчал. Это ты так сильно транслировала свою проблему, сама, понимаешь? Вот эта энергия всех и захватила. И повела… Ты сама этого хотела. И выводы тоже сама сделала, ведь так?
– Да, сделала… Только мое беспокойство за Ляльку от этого меньше не стало, Артем. Как представлю, что она там сейчас в чужой квартире… С этим… Вдвоем…
– Да нормальный парень, перестань. Я успел кое-какие справки о нем навести – нормальный парень! Работает, учится, не бандит, не наркоман… Все будет хорошо с твоей Лялькой.
– Но она же еще ребенок, что ты…
– Они сейчас рано взрослеют. В этом смысле, который тебя так пугает, тоже. Лучше о себе подумай, как дальше жить. Так жить, чтобы она от тебя не убегала.
– Да кто ж его знает, как жить… – тихо вздохнула Наташа. – Рецептов тут нет никаких, ведь правильно? И нормы никто не придумал. Каждый по-своему видит эту норму. Видит, старается изо всех сил, а гармонии нет… Так, чтобы всем было хорошо, и детям, и родителям. Все равно одни претензии по кругу выходят. Одни обиды. И никто не хочет начать с себя, увидеть в себе проблему. Легче ведь на другого пальцем показывать, чем с себя спросить. Ведь так?
– Да, так. Молодец. Все правильно понимаешь. Ну вот мы и приехали… Сейчас Дениса домой поведем. Та еще проблемка, между прочим… Давай выходи, поможешь мне!
Вдвоем они доволокли Дениса до лифта, поднялись на пятый этаж. Артем позвонил в нужную дверь, открыла им жена Дениса, миловидная блондинка с озабоченным лицом.
– Лен, принимай мужа… Не ругай его, ладно? Опять расклеился… – попросил Артем, улыбнувшись. – Куда его? В гостиную на диван?
– Да не собираюсь я его ругать… – вздохнула Лена, уступая ему дорогу. – Это еще хорошо, что его мама ушла от нас недавно… А то бы опять мне истерику закатила – почему это мой сынок напился? Как ты ему позволяешь, мол? У хорошей жены муж никогда не пьет! Не объяснишь же ей ничего, правда? Все равно не услышит… Достала уже… Каждый день сюда приходит, всю душу из меня вытянула…
– Да, не повезло тебе со свекровью, – посочувствовал Артем, ведя Дениса в прихожую. – Такая рьяная опомнившаяся мать хуже врага, получается…
– Ладно, переживем как-нибудь. Не гнать же ее, правда? Спасибо тебе, Артем…
– Да не за что. И тебе спасибо, Леночка.
– А мне-то за что?
– За то, что ты такая хорошая Денису жена, что любишь его и понимаешь.
– Да ну… – махнула рукой Лена и тут же переспросила, быстро глянув на Наташу:
– Ты нас не познакомил, Артем?
– А, да… Это Наташа. А это Лена. Познакомьтесь.
– Я рада, Наташа… – улыбнулась ей Лена. – Приходите к нам с Артемом, посидим… Я пирог испеку. У меня рыбный пирог такой вкусный получается – просто пальчики оближешь!
– Спасибо, мы обязательно придем! – проговорил Артем, вышагивая за дверь и увлекая за собой Наташу. – Пока, Леночка! Спасибо!
Когда сели в машину, Наташа проговорила тихо:
– Какие хорошие у тебя друзья… Даже завидно. А как ты думаешь, Денис простит мать или нет?
– Не знаю. Скорее всего, нет.
– Но почему? Она же раскаялась как бы… Может, со временем…
– Не в этом дело, Наташ. Раскаяние раскаянию рознь. Денис прав – она раскаянием решает свои же проблемы. Чувство вины – это ж такая штука коварная… То нет его вовсе, а то – как накроет, и тогда мало не покажется! И вместе с ним приходит еще одна страшная вещь. Одержимость называется. Когда любым способом хочется избавиться от чувства вины, и неважно, что при этом другой человек чувствует… Неважно, что он еще больше страдает.
– А как тогда ей быть? Если все же накрыло?
– Да просто научиться любить издали… Просто любить, и все. Не лезть к человеку с доказательствами раскаяния. Он сам это почувствует, что его любят. Просто любят. Поверит. И тогда простит.
– Так ей надо просто объяснить это… И все…
– Нет. Она не услышит. Ей в одержимости легче. Из нее бывает очень трудно выбраться. Умение услышать самого себя – редкий дар.
– Жалко Дениса…
– Конечно, жалко. Но у него хорошая семья, понимающая жена, опять же друзья есть…
– Повезло. А у меня нет друзей. Никого нет, кроме Катьки.
– Почему?
– Ну ты ведь уже спрашивал… Потому что я ни с кем не дружу, вот почему. Как-то без дружбы обходилась. На Ляльке слишком сосредоточилась. Думала, что это хорошо, это правильно… Даже героиней себя чувствовала. Мол, мне не до развлечений и трепотни с подругами. А оказалось, все не так… И теперь с этим жить как-то надо. А я не умею, не могу по-другому…
– Да отчего же? Можешь, конечно.
– Нет, нет…
– А ты попробуй. Начни ходить в гости, к себе кого-нибудь зови. Для начала меня к себе в гости пригласи, например.
– Как это? На воскресный обед, что ли?
– Ну, зачем же ждать воскресенья… Прямо сейчас возьми да пригласи.
– Так ведь ночь на дворе…
– И что?
Артем хмыкнул как-то непонятно – то ли смешно ему над ней было, то ли грустно. И молчал всю оставшуюся дорогу до ее дома. А она сидела ни жива ни мертва. Боялась. Боялась, что он снова скажет – пригласи… И что ему надо ответить? Мол, это слишком пошло, вроде пресловутой чашечки кофе, на которую приглашают проводившего даму мужчину? И в книжках то же самое пишут про эту чашечку кофе… Как быть-то, боже ты мой? И вроде он уже напросился, и отказать неудобно… Вон, как он ей помогает, как возится с ней! Ведь его задача была – Ляльку найти, и все! А он…
Так и не решила, что делать. Впрочем, Артем больше и не спрашивал. Подъехали к ее дому, молча вышел из машины, помог ей выбраться и проговорил ворчливо:
– Ну чего ты застыла? Идем… Сама же в гости пригласила и застыла…
И она пошла как неприкаянная. Хотя очень хотелось спросить – когда это я тебя пригласила, ты же сам напросился! Сам!
Внутри все тряслось, пока искала в кармане ключи от квартиры, пока открывала замок. Первой вошла в темную прихожую, включила свет. И обернулась на него испуганно – дальше-то что?
Наверное, он видел ее испуг. Все видел, все замечал. Протянул руки, помог ей снять куртку. А потом обнял вдруг очень крепко, прижал к себе, огладил рукой по затылку, как ребенка, проговорил в ухо ласковым шепотом:
– Тихо, Наташ, тихо… Перестань дрожать, все хорошо… Ну что ты как маленькая… Все хорошо, не бойся…
Она и в самом деле будто успокоилась, и приняла его руки, и ответила на поцелуй, как умела. То есть ничего такого совсем не умела… Но поняла вдруг – да, да, ей все это надо сейчас! Необходимо просто! Будто взорвалось что-то внутри и требовало своего, страстно и непреклонно требовало! Так, что даже задохнулась немного… И проговорила осевшим хриплым голосом:
– Пойдем… Что мы тут, в коридоре…
Она не помнила в точности, как все это было. То ли она пыталась стянуть с него рубашку, то ли он выдергивал ее из свитера. То ли на его джинсах заело молнию, то ли на ее… Да неважно, в общем. Неважно, неважно… Главное, наконец добраться друг до друга, утолить то, что взывало изнутри и требовало, и рычало, как зверь. Господи, да неужели это в ней такой зверь живет, а она и не знала? И всегда только смеялась, когда Катька удивлялась ее схимническому воздержанию, и говорила бездумно – я ж не ты, Кать… Мне этого и не надо… Было у меня все это когда-то, да только обида одна от всего осталась, ничего больше. Нет, ничего мне больше не надо. Никогда…
Вот тебе и «никогда», стало быть! Не зря ведь говорят – никогда не говори «никогда». Потому что с природой шутки плохи, она отрицания не признает. Такого в тебе зверя разбудит в одночасье, что мало не покажется. Господи, что же о ней Артем подумает, что? Наверное, лучше его об этом и не спрашивать… Вообще ничего не говорить лучше…
Говорить и не пришлось – они оба уснули, утомленные бурным сексом. Поздним утром она проснулась первой и долго не могла понять, что же такое произошло. Как она так… Ведь если здраво на ситуацию посмотреть – да как так можно, господи? У нее дочь из дома ушла, живет неизвестно с кем, а она тут… Она тут себе ночь любви устроила! И ладно бы любви… Ведь понятно, что Артем ее просто пожалел, и все, что было ночью, – тоже что-то вроде сеанса психотерапии. Сейчас проснется и скажет ей что-нибудь этакое – мол, тебе надо было расслабиться обязательно, ты слишком напряжена. Секс – это то, что надо, чтобы снять стресс…
Подняла голову от подушки, глянула него. Спит так хорошо, так крепко… И даже улыбается вроде…
А может, она ему просто понравилась, а? И никакой это не сеанс психотерапии… А что, если сейчас пойдет на кухню и кофе сварит, и ему принесет? Как в кино… Еще можно его рубашку на голое тело напялить. Тоже как в кино. Красиво…
И устыдилась тут же мыслей и снова подумала – нехорошо… Надо о дочери думать, а не о кофе в постель и не о его рубашке. И в самом деле, как же она могла…
С постели она все-таки поднялась, накинула халатик, вышла на цыпочках в туалет. Потом в ванную – умыться и причесаться. Глянула на себя в зеркало – удивилась страшно. Кто это? Это она? Вот эта женщина с розовым ярким румянцем, с блестящими глазами и модной стрижкой – это она? Да ну, не может быть… В такую ведь и впрямь можно влюбиться, чем черт не шутит. Да когда, когда у нее такие глаза были, когда? Разве что в юности… Когда партию Жизели на выпускном танцевала, когда на Игоря завороженно и влюбленно смотрела… Пятнадцать лет назад это было. Очень давно, забыть пора. Ан нет, не забыла, выходит. Живет в ней прежняя Наташа Воронцова, живет! И та самая сексуальность живет, о которой говорила незабвенная Маргарита Павловна! Она свою сексуальность убить пыталась, да не убила, выходит! И не знаешь теперь, радоваться этому или огорчаться…
Вышла из ванной, услышала какое-то жужжание в коридоре. Потом поняла – телефоны в их с Артемом куртках звонят. Его телефон пускай звонит на здоровье, а ей надо ответить… А в друг это Лялька? Вдруг с ней что-то случилось?
Звонила не Лялька. Звонила Катька. Ответила и тут же наткнулась на Катькино возмущение:
– Ты где, Наташ, что с тобой? Почему на звонки не отвечаешь? Я вчера тебе звонила, ты не ответила…
– Прости, я не слышала, наверное. Я в клубе вчера вечером была, там музыка была громкая… Джаз…
– Какой джаз, ты что, спятила? Я думала, она тут с ума сходит, что дело скоро до психушки дойдет, а она – клуб… Джаз… Лялька вернулась, что ли?
– Нет. Не вернулась. Но я ее нашла, Кать… Мы с Артемом ее нашли…
– Ах, с Артемом… Понятно… И что еще вы с Артемом? Лялька-то дома уже?
– Нет, Кать. Артем сказал, не надо ее силой домой приводить. Она сама должна… Услышать меня должна…
– Не поняла… Что услышать?
– Ну, что я другая стала… Что теперь понимаю ее…
– Да уж, дела… И я тоже слышу, что ты другая стала, голос по-другому звучит. Молодец, что еще сказать… Просто слов нет… Выходит, удачно я тебе этого Артема сосватала? Выходит, магарыч с тебя, Наташка? Давай рассказывай, что там у вас…
– Я потом тебе все расскажу и все объясню, ладно, Кать? Потом… Сейчас не могу пока…
– Когда это – потом? И что значит не могу? С ума сошла, что ли? Нет, я понимаю, что все у тебя теперь по-другому, но сегодня-то… Забыла, что ли? У меня ж день рождения сегодня…
– Ой, Кать, прости… И правда из головы вылетело, прости! Поздравляю тебя…
– Ладно, вечером поздравишь. Приходи сегодня, жду. И даже не думай отказываться, я обижусь.
– Ой… А можно я не одна приду?
– А с кем? С Артемом?
– Ну да…
– Вот ты даешь, подруга! И впрямь получается, нет худа без добра, что ли? Искала дочь, а нашла себе мужика? Интересненько… Очень даже…
Наташе показалось, что в голосе Катьки прозвучало некое осуждение. И заторопилась объясниться:
– Нет, если ты хочешь, я и одна приду тебя поздравить… Я просто подумала, что…
– Ладно, не оправдывайся. Приходи с кем хочешь. Это я от удивления в себя прийти не могу. Такие вдруг метаморфозы за каких-то пару дней приключились, обалдеть! То слышать ни о ком не хотела, то не одна приду… Обалдеть, иначе не скажешь! Ладно, пока…
Телефон замолчал, и Наташа положила его на кухонный стол, вздохнула. Из прихожей было слышно, как телефон Артема опять надрывается звонком… Пойти разбудить его, что ли? А вдруг что-то важное? Нет, надо сначала кофе сварить… И завтрак кой-какой приготовить. Яичницу, например…
И засуетилась по кухне, будто куда опаздывала. Как назло, попала под руку стоящая на краю стола чашка, упала, разбилась вдребезги. Пока ползала по полу, собирая осколки, услышала за спиной голос Артема:
– Ты чего тут хулиганишь? Разбила что-то?
– Да… Чашка вот… – протянула ему осколки.
– Ну, это на счастье. Верная примета, между прочим. Я чую, кофе пахнет, да?
– Ага… И яичница вот еще… Только хлеб черствый, прости.
– Ну, совсем хорошо! Я люблю черствый хлеб. Будем завтракать, стало быть? Сейчас, я только умоюсь…
Она хотела сказать, что телефон его звонил только что, да не успела. Подумала – потом скажет. Еще ведь утро, и довольно раннее. Вон, даже туман за окном еще не рассеялся.
Вскоре Артем вернулся, сели за стол. Ели яичницу, пили кофе, молчали неловко. Да и о чем было говорить, интересно? Хорошо, хоть про выход из стресса при помощи секса Артем не говорит… Пусть будет просто молчание. Так лучше…
Но сама его и не выдержала, спросила тихо и чуть виновато:
– Это неправильно, что мы сейчас молчим, да? Но я правда не знаю, что говорят в таких случаях… Не знаю, что делать.
Артем даже головы не поднял, с увлечением ел яичницу. Только проговорил коротко:
– Ничего не надо делать, Наташ. Просто жить.
– Как это?
– Ну, жить… Готовить по утрам вкусный завтрак, работать, общаться с друзьями, пить вино, делать прическу… Сексом заниматься, наконец. С удовольствием.
– Да это понятно… А как же Лялька? По-твоему, надо жить так, будто ее нет?
– Да бог с тобой… Нет, нет, конечно. Просто и ей тоже надо давать жить.
– А я что, не даю?
– Нет. Не даешь. Ты пытаешься жить ее жизнью, не своей. Отбираешь ее, съедаешь. Вот скажи… Ты ведь полностью освободила ее от домашних дел, от всех обязанностей? Ты все делаешь за нее, ведь так? Она у тебя хотя бы… Ну, не знаю… Посуду моет? Мусор выносит? Чувствует себя хозяйкой в доме? Есть у нее какие-то обязанности? Ведь нет? Ты же считаешь, что все сама сделаешь, что лучше сделаешь! А чтобы Лялька сама – ни-ни… Она же твоя собственность, а собственность берегут и лелеют, правда?
– Так я же действительно хочу как лучше… Чтобы у нее времени на учебу больше было…
– Я верю, что ты хочешь как лучше. И верю, что ты рада во всем себе отказать, чтобы у дочки все было. Тебе хочется, чтобы она жила как принцесса… Как дорогая вещь, которую надо беречь и пылинки с нее сдувать. Но это неправильно, Наташ. Я уже сто раз пытался тебе это объяснить, попытаюсь и в сто первый… Не отнимай у нее право на трудности. Потому что трудности – это жизнь. Ее жизнь, не твоя. И мало ли что тебе так хочется! Поверь, что, если продолжишь и дальше так жить, будет только хуже… Ты очень рано состаришься в своих одержимых трудах, будешь несчастна и во всем будешь обвинять Ляльку. Мол, неблагодарная дочь. Эгоистка. Совсем мать не любит. А я ведь ей всю жизнь посвятила… Так и будет – ты вечно обижена, она тоже обижена… Ты за ней будешь нестись и доказывать свою правоту, а она будет вечно убегать…
Наташа молчала – трудно было что-то ответить. Потом проговорила грустно:
– Как это жестоко звучит, Артем. Я съедаю жизнь дочери… Да за что, за что она должна быть на меня обижена? Да, конечно, я понимаю… Сейчас очень модно родителей обвинять во всех своих неудачах. Потому что все не так! Мало дали – плохо. Много дали – тоже плохо. Ерунда какая-то…
– А ты свою маму тоже обвиняла, Наташ?
– Я? Маму! Нет, что ты…
– А когда ты забеременела и училище бросила, она упрекала тебя?
– Нет. Конечно, она просила, чтобы я аборт сделала, но… Не упрекала, нет. Приняла все как есть. Она меня любила. Молилась за меня, я ночами слышала… Да, она меня просто любила и помогала, ничего от меня не хотела. И не доказывала. Я помню, как ты сказал про мать Дениса – пусть просто любит… Помнишь? Так и мама моя – просто любила…
– А почему у тебя так не получается, Наташ? Просто любить?
– Но мне казалось, я все правильно делаю. Я в этом видела смысл своей жизни.
– Не надо своего ребенка делать смыслом жизни. У него должна быть своя жизнь, отдельная от твоей.
– Да, это все правильно, я понимаю. Но все равно это жестоко, жестоко звучит…
– Да. Может, жестоко. Но это так и есть. И ты еще в начале пути, потому что твоя дочь еще ребенок. Чем старше она будет, тем больше ты будешь претендовать на ее жизнь. Жертвовать собой, контролировать, вмешиваться, требовать… И это хорошо, что она уже протестует, поверь. И для нее хорошо, и для тебя хорошо.
– Но… Но ты же сам говоришь, что она еще маленькая! Как же без материнского контроля? Как?
– А чего ты добилась своим контролем? Да и не такая уж она маленькая… И вообще, не это имеет значение. Потому что ты уже идешь по этому пути, ты и дальше собираешься жить ее жизнью, посвящать себя ей полностью. Отбирать ее жизнь для себя, сама того не осознавая. Да, именно так, не осознавая… И считать Ляльку своей собственностью, думая при этом, что делаешь все во благо. Но благими намерениями вымощена дорога в ад… Ты хочешь жить в аду, скажи?
– Нет. Не хочу. Но мне трудно… Я все понимаю, правда, во всем с тобой согласна. Но не получается у меня мыслить по-другому! Трудно мне, понимаешь?
– Конечно, трудно. Менять себя и свою жизнь всегда трудно. И у многих не получается. Но у тебя получится, я знаю. Я вижу… Я верю в тебя.
У нее даже сердце зашлось от этих его слов: «Верю в тебя…» Наверное, они дорогого стоят. Именно сейчас, именно для нее. Дороже, чем признание в любви для какой-нибудь достойной женщины. И потому она произнесла тихо, сглатывая застывшие в горле слезы:
– Спасибо тебе, Артем… Я попытаюсь, правда… Я выберусь…
– Вот и выбирайся. Ты сейчас пока в невесомости пребываешь, как в тумане. Плаваешь, свою дорогу не можешь увидеть. Найди свою дорогу, а Лялька пусть своей идет. Так я не понял, кофе будет или нет? Кофе хочу…
– Да, да, конечно! Я же сварила, только забыла в чашки налить! Тут про все забудешь, с такими-то разговорами…
Она налила в чашку кофе, поставила ее перед Артемом. А сама встала к окну, за которым все еще клубился туман. Серый, плотный. Надо же, каждое утро туман… Будто что-то происходит в природе. Будто и она подсказывает – пройди сквозь него, выйди на свою дорогу. Не плавай в невесомости. Выйди…
Из прихожей снова прилетел на кухню зов телефона, проговорила тихо:
– Это тебе звонят, Артем… Ты телефон в кармане куртки оставил. Все утро звонят…
– Да, сейчас отвечу, – со вздохом поднялся он из-за стола. – Это мама, наверное. Опять волнуется за меня.
– Тебя это и впрямь не раздражает, что она так часто звонит?
– Нет. Я уже привык. Смирился.
– Ну вот видишь… Сам смирился, а мне говоришь…
Он странно посмотрел на нее, будто не понимал, что она хотела сказать. Вышел в прихожую и вернулся на кухню, прижимая телефон к уху. Голос его звучал тревожной досадой:
– Ну как же, мам… Ну что ты, в самом деле… А врача вызывала? Ах, в скорую соседка звонила… И что они сказали? Просто гипертонический криз? Ничего себе, просто… Я сейчас приеду, мам. Я скоро. Нет, я все равно приеду…
Нажав на отбой, он посмотрел на нее сердито, так, будто она была виновата, что у мамы случился криз. И проговорил так же сердито:
– Ну чего ты стоишь? Давай собирайся быстро! Поедем!
– Куда? – спросила она оторопело.
– К маме моей, куда еще!
– Я? К твоей маме? А как ты ей объяснишь, кто я?
– Вот ты и объяснишь!
– Я?!
– Ну да! Это же ты меня в постель затащила и с ума свела так, что я маме забыл позвонить! Ты и будешь все объяснять!
В глазах его стоял смех, она это видела. Странно, но это обстоятельство ее даже успокоило, и отчего-то стало тоже весело. Хотя какой тут повод для веселья может быть? У мамы криз… И ответила ему в той же смешливой тональности, пожав плечами:
– А что мне оставалось делать, интересно? Ты же сам в гости напросился, правда? В самом деле на чашечку чая, что ли?
– Ну да… Ничего и не оставалось, это понятно. Собирайся уже… Поехали!
Артем шагнул к столу, выпил залпом остывший кофе. А она бросилась в ванную – еще раз взглянуть на себя в зеркало. Так, волосы хорошо лежат, слава богу… Вот глаза бы подкрасить, да нечем! Сто лет уже этим не занималась, не было у нее этих женских штучек – румян там всяких, помады, туши… Зато для Ляльки дорогущую косметику покупала, нынче ведь все девочки рано ею пользоваться начинают. А может, у нее в комнате тушь и помаду поискать? Жаль, времени нет… Да и вообще – чего вдруг так засуетилась? Захотелось перед мамой Артема красавицей ухоженной предстать? Хочется ей понравиться, да? Ну-ну…
Усмехнулась, но зеркало выдало в ответ не усмешку, а жалкую гримаску. Давай, мол, иди отсюда. И в таком виде сойдешь. Больно ты нужна его маме…
– Ты где? – услышала она из прихожей голос Артема. – Ты готова, Наташ?
– Да, сейчас иду… Я быстро…
Выскочила из ванной, кое-как натянула на себя джинсы и все тот же старый свитер, отгоняя от себя мысль, что надо бы пошуровать в Лялькином шкафу. Они сейчас почти одной с ней комплекции, можно для себя что-нибудь присмотреть. И опять – в который уже раз! – удивилась этим преступным мыслям – да как же так-то? Чтобы она посягнула на Лялькины вещи… Такие красивые, такие дорогие, которые сама ей покупала, сама выбирала трепетно… Можно сказать, на святое посягнула…
– Все, все, я готова, Артем! Готова!
Выскочила в прихожую, оделась быстро. Куртку застегивала уже в лифте, боясь, что сломается молния. Она и так уже на ладан дышала. Куртка-то старая.
В машине ехали молча. Тем более напали на нее страшное напряжение и маета, будто бежала куда-то сломя голову и остановилась резко. И задалась вопросом – а что дальше-то? Зачем она едет вместе с Артемом к его матери? В качестве кого едет? Ведь он должен будет ее как-то представить…
– А как ты меня представишь, Артем? – спросила испуганно, повернув к нему голову. – И в самом деле, кто я тебе? Клиентка? Знакомая? Просто женщина, с которой ты провел ночь?
– О, сколько вопросов… – усмехнулся он, пожав плечами. – А ты сама как бы хотела представиться?
– Я… Я не знаю… Я первая спросила… Что у тебя за привычка такая – вопросом на вопрос отвечать? Ответственность с себя снимаешь, да?
– Ладно, на месте разберешься. Черт, еще и в пробку попали… Минут двадцать точно стоять будем! Хотя нет… Вроде движемся… Потом дворами проедем, так быстрее.
– Что, маме так плохо, да? Ты так торопишься…
– Нет, у нее давление уже нормальное, сама так сказала. Меня гонит чувство вины… Я обещал ей, что буду звонить каждый вечер, а вчера не смог… Не до того было…
– А! Это опять я виновата, понятно!
– Конечно, ты! Кто ж еще?
Наконец подъехали к маминому дому, вышли из машины, и сердце ее опять начало замирать от волнения. А может, сбежать, пока не поздно? Придумать что-нибудь…
Хотя нет, смешно будет выглядеть. Да и, в самом деле, чего она так волнуется? Прямо как Агафья Тихоновна какая-то…
Артем открыл дверь квартиры ключом, прокричал из прихожей:
– Мама, мы здесь! Ты где, мам?
– Кто это мы? Ты с кем, Темочка? – услышала Наташа приятный женский голос и подобралась вся, пытаясь состроить вежливую улыбку на лице и одновременно стараясь высвободиться из куртки. Да не тут-то было… Молнию все-таки заело – ни раньше, ни позже! Наверное, со страху слишком сильно за собачку дернула. И что теперь делать, как быть?
– Я с Наташей, мам! Ты где? В гостиной? Сейчас мы придем…
Но мама сама к ним вышла – в длинном махровом халате, с книжкой в руках. Смотрела поверх очков, и было видно, что не ждала в такое время гостей. Но лицо ее было не столь любопытным, сколько приветливым. Хорошее такое лицо… Доброе, интеллигентное.
– Здравствуйте… – неловко поздоровалась Наташа, по-прежнему мучаясь с молнией. – Извините, у меня тут неприятность… Куртку не могу снять…
– Ну, это всего лишь маленькая досада, деточка. Легко решаемая. Из куртки можно вышагнуть, например. Попробуйте, попробуйте! Я всегда так делаю, когда молнию не могу расстегнуть!
Пришлось так и сделать – спустить куртку и вышагнуть из нее. И еще отчего-то стало очень спокойно – наверное, от простоты и доброжелательности хозяйки, от ее спокойного голоса.
– Значит, вас Наташей зовут? Очень приятно. А меня – Елена Борисовна. Я сейчас вам кофе сварю… А может, вы голодные? У меня блинчики с мясом есть… Очень вкусные!
– Нет, мам, мы с Наташей уже завтракали, не надо ничего. Лучше скажи – как себя чувствуешь?
Елена Борисовна ничего не ответила, а глядела на них, будто задумавшись. Хотя, наверное, задумаешься тут после фразы – мы вместе завтракали! Этой фразой ведь многое уже сказано, более чем…
Потом, опомнившись, произнесла торопливо:
– Да нормально я себя чувствую, нормально уже! Давление только что мерила. Правда, голова еще кружится немного… А вот ты, свинтус этакий, сейчас от меня получишь! Почему мне вечером не позвонил? Ведь договаривались же, ты слово давал! Почему?
Наташа вдруг не на шутку испугалась – а вдруг Артем опять скажет сейчас, что это она виновата? Пристала, мол, затащила в постель? И тут же опомнилась – он же пошутил просто… Не станет же при маме так шутить, правда? Хотя кто его знает…
Может, Елена Борисовна почувствовала ее испуг, потому что проговорила виновато, взяв ее за локоть:
– Вы простите меня, деточка, что я при вас на него сержусь… Ничего с собой не могу поделать, все время волнуюсь. Мои панические атаки уже не унять, возраст такой… Я ведь старая уже, мне семьдесят пять. Темочка у меня поздний ребенок…
– Мам, тебе лучше лечь, правда. Пойдем в гостиную… Ты ляжешь, а мы рядом посидим… – попросил Артем, виновато улыбаясь. – Сама же говоришь, что у тебя голова кружится.
– Да не хочу я лежать! Тем более голова не кружится, а слегка кружится! А это две большие разницы, между прочим! Гости в доме, а я буду лежать!
– Наташа не гостья, мам. Она… Она своя. Пойдем, мам…
Наташу от этого «она своя» словно кипятком обдало. Так хорошо стало вдруг… И так легко! Господи, да неужели сразу, утром еще, не мог сказать, что она теперь «своя»? И слово какое хорошее… Своя, моя… Никто и никогда ее так не называл… Разве что Игорь когда-то, но об этом лучше забыть. Там это «моя» звучало совсем другим смыслом. Обманным, жестоким.
Елена Борисовна все же улеглась на диван, они сели рядом в кресла. Слушали ее сбивчивые виноватые объяснения:
– Да эти мои проклятые панические атаки… Ничего с ними не могу поделать! Вот до гипертонического криза себя довела. Так стыдно, честное слово… Веду себя словно капризная девочка! Ведь понимаю, что так нельзя, но ничего поделать с собой не могу!
– Да перестань, мам… Все нормально. Это я виноват, что вчера не позвонил. Я ведь и впрямь обещал. Прости, мам.
– Я так понимаю, тебе вовсе не до меня было… – с улыбкой глянула на Наташу Елена Борисовна, и та смущенно отвела глаза. – А я ведь спрашивала недавно, мол, есть у тебя кто-то? А ты молчал как партизан… Хоть бы предупредил заранее, что не один придешь, я бы подготовилась! А то лежу сейчас в халате, в таком неприглядном виде… Вот вечно у тебя все так, Тема! Совсем ты со мной не считаешься!
Елена Борисовна снова улыбнулась, да и упрек ее звучал не обидно, а даже немного кокетливо. Мол, я знаю, что это неправда, и ты тоже знаешь…
Впрочем, Артем и не собирался оправдываться. Быстро посмотрел на часы, нахмурился.
– Ну ладно, мам… Ты тут еще Наташе пожалуйся на меня, пообщайся, а мне бежать надо. Дела срочные ждут. А через пару часов я вернусь… Ну, может, позже…
Наташа моргнула удивленно и растерянно – как это, бежать надо? Она что, наедине с мамой останется? Ничего себе…
Елена Борисовна, видя ее замешательство, проговорила тихо:
– Да ладно, деточка, не бойтесь, я вас не съем… Пусть он идет, если надо. Или вы тоже опаздываете куда-то, да? Тоже на работу?
– Нет… Я никуда не опаздываю. Я в отпуске.
– Ну, вот и отлично! Мы сейчас Тему проводим и чаю попьем. А лучше кофе…
– Но ведь, наверное, нельзя кофе? Вдруг после кофе снова давление поднимется? – осторожно спросила Наташа.
– Мне теперь уже все можно, знаете ли, – махнула рукой Елена Борисовна. – Старость тем и хороша, что все уже можно. Никакие запреты решающей роли уже не играют…
– Мам, я все слышу! – заглянул из прихожей в гостиную Артем. – Что значит – все можно? К тебе скорую с высоким давлением вызывали, ты что? Какой может быть кофе?
– Ладно, ладно, иди… – ласково махнула рукой Елена Борисовна. – Сами разберемся…
Когда за Артемом захлопнулась дверь, Елена Борисовна подняла голову от подушек, села на диване, внимательно глянула Наташе в глаза. Потом спросила осторожно:
– А вы давно с Артемом знакомы, да?
– Нет. Недавно. У вас хороший сын, Елена Борисовна. Очень добрый и умный… Он мне очень помог. Я ему благодарна…
– Благодарна – и все?
– Нет… То есть я не знаю… Мы недавно знакомы, и я… Я и сама еще ничего не понимаю…
– Ой, простите меня, деточка. Кажется, я слишком далеко зашла со своими вопросами. Простите! Больше не буду, правда! Хотя… Еще один вопрос вам задам… Он жаловался на меня, да? Ну, что я его контролирую… Что звоню все время и пытаюсь узнать, все ли с ним в порядке…
– Нет, не жаловался. Что вы! Нет…
Елена Борисовна вздохнула, помолчала немного. Потом заговорила с отчаянной грустью в голосе:
– Да вы поймите, деточка, это ведь никакой и не контроль вовсе… Это состояние такое особое – состояние вечного беспокойства. И ничем его унять нельзя, как ни старайся. Да, Артем все время пытается мне что-то объяснить, что-то доказать – нехорошо это, мол, неправильно! Будто я и без него не понимаю, что это неправильно! И что ему плохо от моего беспокойства. Все, все я понимаю, да… Но только поздно уже что-то менять, раньше надо было. Стара я уже, психика не такая гибкая, как раньше. Нет, меня уже не изменишь… Так и буду жить до конца с тревогой о сыне, она уже моей второй сутью стала. Разве можно меня за это судить, правда, деточка? Ну вот такая я, что же делать…
– Нет… Нет, конечно, – с такой же грустью в голосе ответила Наташа. – Как же можно судить, что вы! И даже более того… Я вас очень хорошо понимаю, Елена Борисовна. Я ведь сама такая… Все время тревожусь о дочери, постоянно ее контролирую… Артем говорит, что я пытаюсь жить за нее и тем самым будто съедаю эту ее жизнь. Мне очень больно, когда он так говорит!
– Ну что я тебе могу сказать на это, деточка… Наверное, он прав. Ты молода, ты еще можешь что-то исправить. Это мне уже поздно, а тебе… Да если б у меня были силы жить по-другому, была возможность начать сначала свою жизнь! И если б мне встретился на пути человек, который сказал бы – очнись, так нельзя…
– И вы бы смогли себя изменить, да?
– Может быть, и смогла бы. Я ведь была просто сумасшедшей матерью, я так старалась жить для ребенка, что иногда меня просто перехлестывало в стараниях. Он ведь мне тяжело достался, знаете ли… Поздний ребенок, подарок судьбы безжалостной. Отец его бросил нас, когда я еще беременной была. Нет, не так… Потому и бросил, что я забеременела. Но я особо не горевала – пусть… Зато у меня ребенок будет, счастье и отрада, смысл всей жизни! Так и жила – только ради Темочки… Ты ведь тоже ради дочки живешь, я правильно понимаю?
– Да… Только ради нее. И со мной ведь было все то же самое, Елена Борисовна. В такой же последовательности. Влюбилась, забеременела, он меня бросил… Все уговаривали аборт сделать, а я решила родить. Поступилась, можно сказать, блестящим будущим. Я ведь балетное училище тогда окончила, меня в Мариинку брали… Говорили, что я талантливая…
– Вон даже как, деточка? А то я смотрю, есть в тебе что-то… Осанка такая особенная… И спину прямо держишь, красиво. Значит, ты свой собственный подвиг совершила, да? Свое прекрасное будущее сознательно перечеркнула ради ребенка?
– Получается, так, Елена Борисовна…
– Тогда понятно, что ж. Понятно, что имеет в виду Артем… Ты себя видишь в дочери, ты через нее пытаешься компенсироваться. Я думаю, у тебя с ней большие проблемы, да? Дочка сопротивляется?
– Да. Сопротивляется. Мы часто ссоримся, да… Более того, она из дому ушла. Но разве Артем в детстве не сопротивлялся, скажите?
– Сопротивлялся, конечно. Хотя и не так кардинально. Характер у него другой… Он у меня умный очень, всегда хотел сам в проблеме разобраться, истинную подоплеку ее обнаружить. И знаете, как-то понял меня с возрастом… И принял такую, какая есть. А ваша дочка, стало быть, этого пока не умеет. Ведь так?
– Да, так, – грустно кивнула Наташа и отвернулась к окну.
– Ты не обижайся на меня, Наташенька, что я такие вопросы задаю. Я тебя понимаю, потому что сама не без греха. Всегда же в чужом глазу любую соринку видишь, верно?
– Я не обижаюсь, что вы…
– Ну вот и хорошо. Я чувствую, что ты мне по духу близка, деточка. Мне с тобой так легко… Вон, стала говорить тебе «ты» и сама не заметила даже. Так что с твоей дочкой, расскажи?
– Она… Да, она из дому ушла… Мы поссорились в очередной раз, и ушла. Я не знала, как ее искать, где искать… Чуть с ума не сошла! Потом обратилась к Артему… И с тех пор в жизни моей что-то происходит, что-то меняется, да так быстро, что просто голова кругом!
– А дочку-то Артем нашел?
– Да. Мы вместе нашли. Она у парня одного живет… Но Артем сказал – не надо пока ее трогать. Надо мне самой измениться, и она это почувствует. И сама придет…
– Что ж, молодец… И ты молодец, что его слушаешь. И веришь ему. И вообще, мне кажется, что вы чудесная пара!
– Ну что вы… – засмущалась Наташа, отводя глаза в сторону. – Об этом рано говорить, что вы…
– Об этом никогда говорить не рано. Все хорошее, что случается с нами в жизни, всегда случается вдруг. И дай бог, дай бог… А насчет меня можешь не волноваться, я умею быть хорошей свекровью. Я ведь до сих пор дружу со всеми бывшими девушками Артема. И с тобой мы подружимся. Это хорошо, что ты есть… Вот сдам тебе Артема на руки и успокоюсь. Обещаю, правда! – тихо засмеялась Елена Борисовна.
– А много у него девушек было, да? – неловко спросила Наташа и снова отвела глаза. И добавила быстро, будто оправдываясь: – Вы можете не отвечать, конечно, я и сама не понимаю, зачем спросила… Просто я не знаю о нем ничего…
– Да ладно, не смущайся, что ты! Я могу себе позволить посплетничать, ничего страшного. Я ж понимаю, с кем можно посплетничать, а с кем нет. Были у него девушки, да… Разные были. И женат он был… Правда, недолго, через два года уже развелся.
– А почему?
– Ну, это долгая история… Женился, когда еще в юридическом учился. Такая была любовь, куда там… Да только жизнь все расставила по своим местам. В один год они с молодой женой институт окончили, тут разногласия и начались. У нее папа какой-то влиятельный бизнесмен, и он очень хотел, чтобы молодые у него работали. Так сказать, под началом и под контролем. Да только Артем не смог… У него с детства протест против любого контроля сформировался, ничего с этим не поделаешь. И я к этому протесту руку приложила контролем… Признаю, что ж… В общем, жена ему условие поставила – или он с ней и с ее папой, или развод. Артем выбрал последнее… Страдал потом, конечно. Он любил ее… Она мне звонит изредка – голос грустный такой… Про Артема спрашивает. Тоже, видать, забыть не может…
– А он до сих пор ее любит, да?
– Нет, не думаю… Я ведь видела, как он на тебя смотрит, деточка. Я думаю, что все у вас будет хорошо… Сейчас он вроде как воспитывает тебя, да? Жизни учит?
– Ага… Воспитывает и учит. Еще как учит…
– А ты его слушай, он умный. Если б меня кто жизни учил, когда я молода была… Может, сейчас бы не была такой противной старухой. Это еще хорошо, что он меня принимает такой, какая есть, понимает и прощает. А другой бы раздражался страшно да тяготился, да психовал.
– Ну что вы, Елена Борисовна! Вы вовсе не старуха! Вы очень даже… Симпатичная и добрая женщина… Мне с вами так хорошо, правда! Давно так ни с кем не говорила…
– Спасибо на добром слове, что ж… Да только все равно я противная. Я ведь даже друзьям его названиваю, когда беспокоюсь, хотя и понимаю, что так нельзя…
– Да, я знаю. Но они к этому вполне нормально относятся, я сама видела. Они все понимают. У Артема прекрасные друзья.
– Да, хорошие мальчики. Все выросли на моих глазах, всех я любила и привечала. Дениска, помню, у нас неделями жил… Он интернатский, мать им совсем не занималась. И Кирюша тоже хороший мальчик, и Паша… Все мне как родные, да!
– А знаете, что я думаю, Елена Борисовна? Ведь вовсе у вас не контроль над сыном был, это просто любовь такая… Такое ее проявление… И сейчас тоже… Я думаю, вам не за что саму себя упрекать! Это у меня проблемы, да, потому что я действительно через дочь самоутверждаюсь, что-то все время требую от нее, свои проблемы решаю, а вы – нет… У вас просто любовь в чистом виде, и все. Безусловная.
– Спасибо, Наташа. Спасибо… – проникновенно произнесла Елена Борисовна и, как Наташе показалось, смахнула слезу со щеки. – Мне это так важно было услышать, правда… А теперь давай пойдем чай пить наконец. Заболтались мы с тобой совсем! Да и на обед надо что-то приготовить, Артем наверняка голодный придет… Может, борщ сварить, как ты считаешь? Поможешь мне с обедом, деточка?
За хлопотами с обедом время прошло незаметно. Наташе было так хорошо в этом доме, будто она давно была тут своей и давно знала, где что на кухне лежит. И даже рада была, что Артем задерживается. И уходить не хотелось, когда он все же пришел. Давно она не была такой расслабленной и спокойной. И страшно болтливой. Забыла уже, как это бывает… Когда душа нараспашку – вот она я, вся тут, со всеми своими грехами и ошибками. И с огромным желанием эти ошибки исправить.
Потом они вместе обедали, и разговор за столом шел о пустяках каких-то. И опять у Наташи было чувство, что она в этом доме давно своя. Так хорошо было, так спокойно…
– Ну что, не утомила тебя моя мама? – спросил Артем, когда вышли из дома и сели в машину.
– Нет, что ты… Она такая замечательная… Я просто влюбилась в нее, честное слово.
– По-моему, ты ей тоже очень понравилась. Только приготовься, что теперь она и тебе звонить будет, если вдруг меня потеряет.
– Да пусть… Я рада буду. С удовольствием поговорю. И успокою, и скажу все, что знаю. Если буду знать про тебя что-то, конечно… То есть где ты находишься, да…
Так запуталась и засмущалась – будто она навязывается ему сейчас! И быстренько перевела разговор на другую тему, улыбнувшись непринужденно:
– А ты все свои дела сделал, да? Ты вечером сегодня свободен?
– А что? Снова меня в гости к себе затащить хочешь?
– Опять ты! – повернулась она к нему сердито. – Никуда я тебя не затаскивала!
– Ладно, ладно… Не сердись.
– А вот и буду сердиться! Между прочим, шутка, повторенная дважды, уже перестает быть шуткой!
Отвернулась к окну, совсем забыв, что сама спросила, свободен ли у него вечер. И увидела, что едут они вовсе не в ее район, а в другую сторону. Куда это, интересно?
– А сейчас куда мы едем, Артем?
– В торговый центр едем. Хочу подарок тебе сделать.
– Какой?
– Новый свитер купить. Чтоб ты больше не комплексовала.
– Ой, ну что ты… Не надо…
– Почему? Я ж тебе не колье с бриллиантами предлагаю, чтобы так пугаться! В конце концов, могу я сделать подарок понравившейся мне женщине, имею право?
– Не надо, Артем… Я как-то не привыкла, чтобы мне делали подарки… Неловко как-то, не знаю, как себя вести…
– А ты учись. Небрежно так кивни и улыбнись снисходительно – давай, мол, делай подарки. Порепетируй, а я посмотрю!
– Да ну тебя… Я и без того уже сама себя не узнаю… Все время кажется, что ты надо мной смеешься.
– Да бог с тобой… Вовсе я не смеюсь. Наоборот…
– Ага, как же! Разве я думала, что так все будет? Что я… Что мы… Знаешь, мне вообще иногда хочется к черту тебя послать и бежать туда, где прячется Лялька… Схватить ее в охапку и приволочь домой! И жить дальше как раньше! А я почему-то сижу в твоей машине и тебя слушаю…
– И правильно делаешь. А с Лялькой все в порядке, я узнавал.
– Как?!
– Да это неважно как.
– Нет, ты скажи!
– Будем считать, что это профессиональная тайна. И вообще, мы уже к торговому центру подъехали… Давай выходи, пойдем свитер покупать…
Не умела она выбирать одежду. Да еще и в нормальном магазине. На рынке покупала, что подешевле. И потому растерялась, когда к ним подошла улыбчивая молоденькая продавщица с сакраментальным вопросом:
– Вам подсказать что-нибудь?
– Да, обязательно! – кивнул Артем. – Очень надеемся на вашу помощь! Нам бы вот эту даму приодеть… Свитерок симпатичный купить и джинсы.
– Джинсы? – тихо переспросила Наташа, отчаянно на него глянув. – Но мы же не говорили про джинсы…
– А еще платье красивое хотим! – будто не услышав ее, добавил Артем. – И туфли модные к платью!
– Ой, а туфли – это вам в обувной надо! – чуть огорчилась продавщица, но тут же затараторила уверенно: – А все остальное мы вам подберем с удовольствием! У нас как раз вчера было поступление новой коллекции! Идемте, я вам все покажу! Там замечательные свитерочки есть… И джинсы…
От слова «коллекция» Наташа совсем скисла, а продавщица, наоборот, оживилась, заблестела глазами. А дальше пошла суета, и все мелькало перед глазами, и было страшно спросить – а сколько ж все это благолепие стоит, интересно? Наверняка бешеных денег стоит. И зачем, зачем ей все это? Зачем?
Сама не помнила, как оказалась в примерочной, как натянула на себя синие тугие джинсы, и они оказались впору, сели как влитые. И сразу фигура обозначилась, и ноги стройные длинные, и задница так ладненько обтянулась, что сама удивилась – надо же, как в них ловко… Вот что значит правильные джинсы надеть! А не те, которым сто лет в обед…
Потом Артем с продавщицей заставили ее перемерить кучу свитеров, и казалось, оба увлеклись этим занятием. Даже у нее не спрашивали, какой ей больше нравится. Да она и сама бы не смогла ответить, потому что чувствовала себя неким механизмом, снимающим-одевающим красивые одежки. А еще испытывала ужасный стыд, будто была в этой ситуации случайно попавшей самозванкой, и вот-вот обман должен раскрыться, и Артем опомниться должен…
Но не опомнился.
– Мы вот этот свитерок возьмем, розовенький. Он самый симпатичный.
– Это не розовый, это цвет «лосось», – со знанием дела поправила его продавщица. – Прекрасный выбор, и цвет нынче в тренде! Вам нравится, правда? – повернулась она к Наташе.
– Да, нравится… Мне все нравится… Только ведь это дорого очень…
Продавщица подняла бровки, глянула на Артема, и он успокоил ее взмахом ладони – ничего, мол, не обращайте внимания.
– Значит, все-таки цвет «лосось» будете брать?
– Да. На нем и остановимся, пожалуй, – кивнул Артем.
– Прекрасный выбор… А платье какое вам больше понравилось?
– А вот это, синее в горошек, с белым воротничком. Моя дама в нем на Мэри Поппинс похожа, не правда ли?
Продавщица улыбнулась, глянула на смущенную Наташу, произнесла задумчиво:
– Да, что-то в этом есть… Такое свежее и трогательное… И на фигуре сидит изумительно! Да на такую фигуру хоть что надень, и все будет смотреться великолепно. Поздравляю вас, вы сделали великолепный выбор!
– Ну, тогда идемте на кассу… А можно моя дама сразу пойдет в новых джинсах и свитере?
– Да ради бога! Сейчас оплатите, этикетки обрежем, и все!
Вышли из магазина, и Артем огляделся по сторонам, приговаривая задумчиво:
– Еще бы новую куртку тебе прихватить… Где у них тут верхнюю одежду продают, не знаешь? Наверное, на втором этаже…
– Перестань! Перестань, пожалуйста! – взмолилась Наташа, сложив ладони домиком. – Я и так уже вот-вот в обморок упаду! Ну не умею я всего этого, мне трудно… Мне никто никогда ничего не покупал, и я… Я не знаю, как себя вести… Это все трудно для меня, Артем, не надо!
– Но ведь у куртки замок сломался…
– Ну и что? Ты же его поправил потом! Нет, правда, новую куртку я уже не переживу! Ну пожалуйста!
– Ладно, оставим куртку до следующего раза… – задумчиво на нее глянув, проговорил Артем и посмотрел на часы: – Тем более я опаздываю… Идем!
Пока шли по торговому центру, Наташа видела себя в зеркалах витрин и каждый раз вздрагивала – кто это? Неужели это я? Такая… Ничего себе такая… Очень даже ничего… А расцветка-то у свитера и впрямь изумительная! Она и не знала даже, что теперь ее «лососем» называют по моде…
Когда сели в машину, вспомнила вдруг – она ж про подарок для Катьки забыла! Совсем ее Артем с ума свел этими покупками! И что теперь делать? Сказать ему, что надо вернуться в торговый центр? Но ведь он торопится куда-то… Хотя Катьке можно и просто деньги подарить, она не обидится. Тем более Катька не ждала никогда от нее подарков и категорически требовала, чтобы она даже не суетилась по этому поводу, но все равно нехорошо… Сама же сказала Катьке, что не одна придет! И зачем она это сказала? Вот дура была… Но теперь уже поздно, отступать некуда.
– Артем… – проговорила чуть виновато, глянув в его сторону, – я забыла тебе сказать… Мне же сегодня подругу надо с днем рождения поздравить. Да ты ее знаешь, это Катя! Которая попросила своего приятеля Стаса, чтобы он с тобой договорился насчет меня… Он ведь твой друг, да?
– Он мой одноклассник. Да, он меня просил… Значит, ты вечером занята будешь, понятно.
– Но я Катьке сказала, что не одна приду… Что с тобой… Ты как? Сможешь?
– Да отчего же нет? Я с удовольствием. Тем более мы с твоей Катей знакомы.
– Ой, хорошо… Спасибо… А то я брякнула, что не одна приду… Мы недолго посидим, только поздравим, и все! Я и всегда недолго там бываю…
– Почему?
– Ну, у Катьки все подруги такие нарядные, такие деловые, такие уверенные в себе! Да у них такие украшения в ушах и на пальцах, что смотреть страшно! Я среди них как бедная родственница жмусь в уголке. Ужасной замарашкой себя чувствую.
– Хм… А зачем мы тогда новое платье тебе купили? Вот его и наденешь! Ты в нем тоже такая – нарядная и уверенная в себе!
– Да когда я его надену-то? Ты ж сейчас опаздываешь куда-то… Или мне сейчас лучше домой поехать, переодеться? А потом ты за мной заедешь?
– Нет. Поехали вместе. А переодеться можно и в машине. Тем более мы почти приехали. Тут недалеко…
Вскоре он остановился на стоянке у какого-то кафе, заглушил мотор. Наташа спросила неуверенно:
– Мы что, в кафе пойдем?
– Нет. В машине сидеть будем. Ждать.
Она хотела спросить – кого ждать, но не решилась. Слишком у Артема лицо было сосредоточенное. Он достал телефон, позвонил кому-то, проговорил отрывисто:
– Я на месте. Они давно вошли? Да, понятно… Я перезвоню, пока…
Потом достал с заднего сиденья рюкзак, вытащил какой-то предмет, расчехлил. Предметом оказался фотоаппарат, красивый такой, с большим объективом. Как у шпиона в кино. Опять захотелось спросить – зачем это ему, но промолчала. Сидела как мышка, вжавшись в сиденье. Понимала, что сейчас нельзя приставать с расспросами.
Вскоре на крыльцо кафе вышли двое мужчин, и Артем напрягся, прицелился в них объективом. Щелкнул затвор, потом еще и еще… А мужчины все стояли на крыльце, разговаривали. Один из них был в солидном возрасте, вальяжным таким, снисходительно улыбающимся, другой был молодым и подвижным, и было такое ощущение, что он все время норовит преданно заглянуть в глаза вальяжному и часто кивает, когда тот ему говорит что-то. Вот они закончили разговор, и вальяжный махнул небрежно молодому, направляясь к машине. И тот опять закивал, как китайский болванчик, и даже спину согнул по-лакейски – чего изволите, мол, все сделаю.
Артем же все щелкал фотоаппаратом, пока машина вальяжного не тронулась с места. Потом зачехлил фотоаппарат и обернулся к ней, будто только заметил, и произнес довольно:
– Ну вот, все в порядке… Можно ехать. Во сколько нас с тобой в гости ждут?
– В шесть…
– Как раз и успеем. Давай, перелезай на заднее сиденье, переодевайся в новое платье. Сможешь?
– Смогу… А что это сейчас было, Артем? Или это секрет, нельзя рассказывать?
– Да нет никакого секрета… Просто собрались два подлеца свои грязные делишки порешать, и все. Тот, который постарше и посолиднее, собрался бизнес отжать у одного хорошего человека. А молодой – это его засланный казачок… Документы у этого человека ворует и относит их этому бандиту за мзду. И мзда эта немаленькая, судя по его холуйским замашкам! Видела, как преданно кланяется, как смотрит? Чуть ли не руки целует благодетелю!
– Да, видела… Смотреть противно, ага.
– Но самое интересное не это… Самое интересное то, что владелец бизнеса считает этого бандита другом. И никому верить не хочет, что это не так. И даже собственной жене не верит.
– А, поняла! Это его жена обратилась к тебе, чтобы ты разоблачил этого бандита! Правильно, да?
– Ну, в общих чертах… Да…
– Слушай, так ты благородным делом занимаешься, выходит! А я думала, только неверных мужей отслеживаешь по заказу их жен… Или убежавших подростков, как моя Лялька… Ведь мы с тобой Ляльку нашли? Она ведь у этого Сашки живет, правда? Ты меня не обманываешь?
– Нет. Я потом еще уточнил… Она действительно там.
– А почему мне не сказал, что уточнил?
Он посмотрел на нее странно, будто не знал, что ответить. Потом все же ответил, неопределенно пожав плечами:
– Да как-то времени не было… Да и не хотел лишний раз твои охи да вздохи будоражить – мол, как это так, моя Лялечка там с этим Сашкой вдвоем! Ужас, ужас! Катастрофа! Тем более ты и сама поняла, что она там.
– Да, поняла… Я сердцем тогда почувствовала в той квартире, что Лялька меня слышит… Но я еще хочу у тебя спросить, Артем! Вот смотри… Ты Ляльку нашел, да… Казалось бы, твоя миссия на этом закончена, так? И я уже не твоя клиентка? А ты все равно мной занимаешься – почему? Учишь меня, воспитываешь… Ну, и все остальное тоже…
Она смутилась, проговорив тихо про это «все остальное». Но Артем, кажется, ее смущения и не заметил. Помолчал немного, потом заговорил без прежней насмешливости в голосе:
– Да, ты права… Поначалу ты просто клиенткой была, да. И проблема твоя для меня не первая и не последняя. Сначала просто задачу поставленную хотел выполнить, а потом… Потом слишком увлекся, наверное…
– Чем увлекся? Задачей?
– Ладно, не кокетничай. Сама ж понимаешь, что тобой увлекся, а не задачей. И потому очень захотел тебе помочь. И вообще, хватит болтать, мы время теряем! Который час?
– Пятнадцать минут шестого…
– Ну вот, видишь! А нам еще по пробкам ехать на другой конец города!
– А ты откуда знаешь, куда нам ехать?
– Да все просто… Я как-то подвозил твою Катю до дома, меня Стас просил. Он человек семейный, некогда ему было.
– Понятно, что ж… Я вот все удивляюсь – как моя Катька так может? С женатым…
– Ну, это уже их дело. Нас об этом не спрашивают. Так ты будешь переодеваться или нет?
– Да, сейчас. Ой, только у меня проблема… Наверное, я не буду все же…
– Почему?
– У меня под джинсами колготки рваные. Не могу же я…
– Ничего страшного, сейчас заедем куда-нибудь, купим колготки. Давай переодевайся. Зря, что ли, мы новое платье покупали?
– Не мы, а ты…
– Да какая разница!
– Большая, Артем. Большая… – вздохнула Наташа, перебираясь на заднее сиденье и воровато оглядываясь, не наблюдает ли за ней кто из других машин. И ворча про себя тихонько – сколько проблем-то, господи…
Наконец и платье было надето, и колготки по пути куплены. И не опоздали почти, подъехали к Катькиному дому ровно в шесть. И потом было Катькино лицо с расширенными от удивления глазами:
– Боже… Кто это? Что это? Я не узнаю вас в гриме… Вы кто? Натали Портман? Шарлиз Терон? Скарлетт Йохансон? Боже, глазам своим не верю… Да неужели, Наташка? Неужели ты решилась на изменения? Быть этого не может…
– Ну ладно, хватит соловьем петь… – сердито махнула рукой Наташа. – Я и без того стесняюсь, неловко себя чувствую, а ты еще…
– Да отчего неловко-то? – не сдавалась Катька. – При твоей балетной осанке, при гордой посадке головы… Да сам бог велел тебе хорошо выглядеть! А то наденешь свои старые тряпки, волосы в гульку замотаешь и сидишь всегда в уголке как мышь серая!
Артем, казалось, испытывал большое удовольствие от их диалога. Тоже глядел во все глаза на Наташу и улыбался во весь рот. И кивнул, когда Катька спросила его тихонько:
– Это ты, что ль, с ней сотворил такое? Молодец… Я годами не могла, а ты – одним махом… Прямо Пигмалион из тебя получился, честное слово! И она что, послушалась? Пошла и постриглась, и новые тряпки себе купила?
– Это Артем купил, Кать… – зачем-то призналась Наташа и тут же прикусила губу, и глянула на него озадаченно – наверное, нельзя было этого говорить, да?
– Ах, вот даже как… – глубокомысленно протянула Катька, снова разглядывая Наташу. – Вот оно в чем дело, оказывается… Ну что ж, я очень рада за вас, ребята… Очень рада…
– А мы не опоздали, Кать? Все уже пришли, наверное?
– Да, все… Только Стаса еще нет. Звонил недавно, сказал, что позже придет. Да вы заходите, чего мы в прихожей толчемся? Девчонки там курят на балконе… Сейчас тоже придут… Хотя стоп! Мне помощь нужна… Чего-то духовка барахлит, никак не включается. Ты что-нибудь понимаешь в таких делах, Артем? Может, посмотришь? А то я без горячего гостей оставлю…
– Да, сейчас посмотрю, – кивнул Артем, направляясь вслед за Катькой на кухню. – Что смогу, то сделаю, уж как получится.
Наташе ничего не оставалось, как пройти в гостиную, где уже был накрыт стол. Села в кресло, взяла в руки журнал, начала листать механически.
Вскоре в гостиной появились Катькины подруги-приятельницы, и она улыбнулась им боязливо. Да, почему-то она всегда чувствовала себя в их присутствии будто напуганной, хотя и встречались они только раз в году, на дне рождения у Катьки. Такие уж эти подруги были… Значительные по сравнению с ней. Ухоженные, хорошо одетые, уверенные в себе дамы. Вот хотя бы Марину взять… Ведь с нуля свою жизнь начала, можно сказать! Из маленького захудалого поселка в город приехала, у бабки какой-то угол снимала, в парикмахерскую ее из жалости взяли – сначала уборщицей, потом, когда насмотрелась-подучилась, сама начала стричь. Ту бабку, которая ей угол сдала, начала со старанием обихаживать, да так, что та квартиру ей отписала. Со временем схоронила бабку, квартиру продала, деньги вложила в дело. То есть на паях с приятельницей салон открыли. Крутилась как могла… И сама работала в том салоне с утра до ночи. Талант в ней такой открылся – деньги к деньгам прикладывать, соображать, как и что дальше. Соответственно, личной жизни – никакой… Вся жизнь в дело уходит. Зато теперь у нее уже три салона, квартира большая, машина хорошая. И вся она из себя ухоженная, плюнуть некуда, как говорит про нее Катька. Самое бы время теперь личную жизнь завести, но не получается. Наверное, потому, что к ней подойти страшно, как к той Снежной королеве – холодом обдаст и презрением. Вот и на нее сейчас смотрит с презрением, слегка удивленным…
– Ты постриглась, Наташа? Где это тебя так испохабили, интересно?
– Почему испохабили? – переспросила она удивленно, трогая кончики волос ладонями. – Мне очень даже нравится, почему… Говорят, мне идет…
– Так где стриглась, ты не ответила?
– Ой, я не помню… Я как-то с разбегу зашла… Сама даже не думала, не собиралась…
– Оно и видно, что с разбегу. Хороший салон надо выбирать долго, моя дорогая. Вот если бы ты ко мне попала… Было бы совсем другое дело… В моем салоне из тебя такую конфетку бы сделали! А так… Видно же, что работа халтурная!
– Ну что ты к ней привязалась, Марин! – заступилась за Наташу Инна, еще одна Катькина подруга. – Вполне нормальная у нее стрижка! Уж говорить ни о чем не можешь, господи… Кому до чего, а вшивому до бани, так получается!
Инна Наташе нравилась – была она веселой и бесшабашной. Только веселость ее тоже произрастала от осознания своей успешности. Кем-то она важным была в своей фирме – то ли крутым акционером, то ли значительным финансистом, Наташа в этих делах не разбиралась. И тоже была одна, и при этом всегда утверждала, что одной жить гораздо лучше. Когда никто под ногами не мешается, когда нет никаких и ни перед кем обязанностей. Вот просто хорошо одной, и все тут! Хотя Катька про нее говорила довольно странно – мол, у кого что болит, тот о том и говорит… Что было когда-то все это у Инны – и обязанности, и муж, который якобы под ногами мешался. Да только сбежал муж по причине того, что Инна детей не хотела. Просто категорически. Считала, что нет в ней материнского инстинкта, природа о нем не позаботилась. А на нет, как говорится, и суда нет…
– Наташа, а что с вашей девочкой? Нашлась? – тихо спросила третья подруга, Лариса. – Мне Катя говорила, она пропала…
– Да, нашлась… – задумчиво кивнула Наташа и слегка поморщилась. Не хотелось ей обсуждать эту тему, очень не хотелось.
– Что, сама пришла, да? – с интересом переспросила Лариса. – Или с полицией искали?
– Господи, с полицией… Ужас какой… – фыркнула Марина, вступив в разговор. – Это ж сколько нервов на этих детей надо, с ума сойти! Просто добровольная тюрьма какая-то получается! Причем бабы сами в эту тюрьму лезут, как ни смешно! А потом детей с полицией ищут, ага!
Наташа не выдержала, подскочила с места, быстро пошла из гостиной, бормоча извинения:
– Простите, мне на кухню надо… Я Кате забыла сказать… Простите…
Зашла на кухню, прижимая ладони к раскрасневшимся вмиг щекам. Артем все еще возился с плитой, а Катька глянула на нее удивленно:
– Ты чего? Девки мои тебя обидели, что ль? Так не обращай на них внимания, ты же их знаешь! Может, они от зависти? Вон ты какая сегодня… Они ж привыкли, что на тебя обычно без слез не взглянешь.
– Все, кажется… Работает… – Артем открыл дверь духовки. – Можешь ставить горячее, Кать…
– Ой, спасибо тебе, Артем! Как удачно Наташка тебя с собой привела, а? Молодец прямо… Сейчас я мясо в духовку засуну, и пойдем за стол! Уже половина седьмого, а у меня ни в одном глазу, непорядок! Идите к девушкам, я сейчас…
– Что, Стас так и не позвонил больше? – спросила Наташа тихо, когда Артем вышел из кухни. – Мы его не будем ждать, да?
– Ой, не наступай на больную мозоль, Наташка… Мне и без того хреново! – В отчаянии махнула рукой Катька. – Нет, я понимаю, что жена рядом, дети, что трудно вырваться… Но ведь и я тоже не барахло, правда? В конце концов, у меня день рождения сегодня! Я ведь и обидеться могу… Неужели он этого не понимает, а?
– Может, приедет еще, Кать…
– Ладно, иди. Пора за стол садиться. Не могу же я всех голодными из-за него держать! Иди…
Голос Катьки дрожал от напряжения. Было заметно, что она с трудом сдерживает слезы. Наверное, надо было еще что-то сказать… Но лучше промолчать, чтобы и впрямь Катька не расплакалась. В такой ситуации жалость – хуже удара. Или та самая последняя капля, что переполняет чашу обиды. Нет, и в самом деле лучше промолчать…
Сели за стол. Подруги смотрели на Катьку сочувственно. И в то же время было в этом сочувствии еще что-то. Какое-то потайное удовлетворение, что ли. Вон, на губах Марины даже усмешка промелькнула довольно противная. Еще и Артем масла в огонь подлил, спросил удивленно:
– А Стаса ждать не будем? Может, он вот-вот…
Наташа легонько наступила ему под столом на ногу, и Артем замолчал, глянув на нее растерянно.
– Да зачем нам Стас, и без него обойдемся! – насмешливо проговорила Лариса, быстро глянув на Катьку. – Или вас наше общество не устраивает, Артем? Лучше поухаживайте за нами, шампанское откройте! Давно пора выпить за именинницу!
– Да, конечно… – смущенно потянулся к бутылке шампанского Артем. – Прекрасное общество, что вы…
– Конечно, прекрасное! Прекраснее просто некуда! – смеясь, проговорила Инна, подставляя под шампанское бокал. – У нас ведь тут особенный женский клуб, знаете ли… Можно сказать, изысканный. Мы про мужиков не говорим в принципе, мы их вообще, как бы это мягко сказать… Недолюбливаем.
– Да? И за что вы на нас так ополчились, интересно? – с улыбкой спросил Артем, разливая вино.
– А давайте мы эту тему обсуждать не будем сейчас. Давайте именинницу поздравлять будем. Она у нас умница и красавица, она достойна всего самого лучшего. С днем рождения, Катюш! И брось уже кукситься, наконец! Что ты, в самом-то деле? Очнись…
– Да. Очнулась уже! – с вымученной улыбкой произнесла Катька, поднимая бокал. – Что это я… Не пришел, и не надо… Ничем он мне не обязан, и я ему тоже. И так даже лучше. Я свободная женщина или кто?
Выпила залпом шампанское, улыбнулась, посмотрела на всех победно. Наверное, слишком победно, чтобы в эту победу поверить. И заговорила торопливо:
– А почему у вас тарелки пустые, а? Что я, зря старалась, салатики резала? Давайте, давайте… Артем, поухаживай за дамами, пожалуйста! Они не откажутся. Хоть и самодостаточные, но далеко не феминистки, поверь. Наоборот, им приятно будет.
Было в этом «приятно будет» что-то насмешливое, самую капельку издевательское. Будто Катька хотела отомстить за свое унижение. Реванш взять. Мол, за мной хоть иногда кто-то ухаживает, а вы… У вас вообще никого нет! Даже того, кто может пренебречь вашим днем рождения!
Наташа смотрела на все это и чувствовала себя ужасно, будто виновата в чем-то была. Будто они с Артемом лишние были в этой компании. Хотя ведь и правда – лишние…
Катька меж тем снова протянула бокал Артему, приказала коротко:
– Налей! До краев налей! Напиться хочу сегодня…
– Может, сразу коньяку, Кать? – насмешливо спросила Марина. – Или виски? Если уж такое горе в себе чувствуешь?
Катька молча выпила шампанское, глянула на Марину, будто думала, что бы такое ей ответить. Но не успела. Лежащий перед ней на столе телефон прозвенел сообщением, и Катька хищно впилась глазами в экран. И в следующую секунду побледнела, мотнув головой.
– Это твой Стас, да? – осторожно спросила Лариса. – Что пишет, Кать?
– Он деньги мне на карту скинул… Написал – купи себе что-нибудь на день рождения. Вот подлец… Зачем мне его деньги сдались? Откупился от меня будто…
– И что, много скинул? – с интересом спросила Марина.
– Да какая разница, много или мало… Разве в этом дело? Разницы-то никакой…
– Ну, не скажи! Конечно, есть разница! Интересно же, во сколько он тебя оценивает! Дорога ты ему или так себе… За бесценок удовольствие имеет.
– А у тебя все в деньгах выражается, Марин?
– Конечно. Я ж не романтик, я человек приземленный. Я деловая женщина. Я бы с собой так не позволила обращаться, ей-богу.
– Перестань, Марин… – тихо вступилась за Катьку Лариса. – Ей и без того хреново, еще и ты…
– Ну уж как умею, так и общаюсь. Зато я честна, в отличие от тебя!
– Нет, Кать, а правда, чего ты хотела? – встала на сторону Марины Инна. – Зачем связалась с женатым, оно тебе надо было? Он же сейчас дома, с семьей… Как он может взять и уйти? Или ты замуж за него захотела, что ли? Надеешься, что он жену бросит?
– Да ни на что я не надеюсь… – махнула рукой Катька, вздохнув. – Тем более замуж ни за кого не собираюсь в принципе. Тут я совершенно в себе уверена, да. Замужество – это ведь рабство. Это дети. Это сплошные заботы и нервотрепка. Это преждевременное старение, в конце концов. Нет, нет… Одной лучше, да! Выпьем за нашу свободу, девочки!
«Девочки» дружно кивнули, потянулись чокнуться бокалами. Наташе с Артемом тоже пришлось чокнуться, а что делать?
Наташа глянула в этот момент на Артема – лицо его было вежливо улыбчивым и немного грустным. Будто сочувствующим. Да ей тоже было почему-то жаль этих женщин, таких в себе уверенных, таких независимых. Может, из чувства жалости и проговорила тихо, удивляясь смелости:
– А чем плохо все-таки, когда есть семья, когда дети? Чем плохо быть с кем-то рядом изо дня в день? Мужа любить, детей… Заботиться о них… Зачем тогда вообще жить? Ради чего?
– Да ради себя, дорогая! Ради себя! – чуть не задохнулась возмущением Марина. – Кто сказал, что мы должны приходить в мир ради кого-то? Почему не ради себя самого? Да ты хоть понимаешь, что такое свобода? Почему каждая баба так стремится в рабство, откуда эта потребность отдавать себя на съедение? Получается, что женщина должна быть как та рыба, которая сама себя из реки выловила, сама себя почистила, в масле поджарила и на стол подала – ешьте, обожаемые муж и дети, я счастлива от этого буду! А они и съедят… И косточки потом выбросят. Была рыба – и нету…
– Ну, ты и речугу толкнула, Маринка! – весело рассмеялась Катька, глянув в растерянное лицо Наташи. – Совсем мою подругу смутила… С ней так нельзя, она особа чувствительная. Расплачется еще, не дай бог.
– Да не собираюсь я плакать… – тихо ответила Наташа. – Просто… Просто зачем так обобщать? Каждый сам выбирает свою жизнь, правда? Кто-то не хочет ни о ком заботиться, а кому-то это необходимо, кто не любит детей, а кто своей жизни без них не представляет. А кто-то просто хочет любить… Просто любить, и все. Разве это можно – любовь отменить?
– Можно. Еще как можно! – уверенно проговорила Марина. – Потому что альтернатива есть!
– И какая же?
– Да очень простая. Можно прекрасно жить для себя. Любить себя. Заботиться о себе. Относиться к себе с уважением и нежностью. В конце концов, денег для себя заработать, комфорт всяческий для себя устроить. Почему все это богатство нужно отдать кому-то? Не понимаю… Ведь ты у себя тоже есть, правда?
Наташа пожала плечами, не зная, что на это ответить. Глянула Артему в лицо, будто просила помощи. Но лицо его было непроницаемым – сама, мол, выкручивайся. Если сама затеяла этот спор.
На помощь неожиданно пришла Лариса. Проговорила грустно:
– Ну что вы на нее напали, девчонки? Человек просто высказал мнение… Имеет право, в конце концов. Да и вообще, мы ж не спорить тут собрались, а Катюшу поздравлять! Давайте-ка еще выпьем… Что-то мне тоже напиться вдруг захотелось… Напьемся и будем веселиться, правда?
– Нет, мне все равно странно… Уж позвольте мне спросить… – снова повернулась Марина к Наташе. – Для чего это вы, милочка, весь этот спор затеяли, а? Думаете, я ничего не понимаю, что ли? Да все я понимаю, все ваши задачи и цели белыми нитками шиты, это же невооруженным глазом видно, что вы!
– Какие… задачи? О чем вы? – испуганно спросила Наташа.
– Да все о том же! Вы ведь сейчас хотели себя продемонстрировать перед вашим мужчиной, правда? Мол, посмотри, какая я есть, вся из себя правильная! И любить хочу, и заботиться, и о детках беспокоиться буду… Для него весь этот цирк, правда?
Наташа смотрела на нее во все глаза и моргала. Даже ответить ничего не получалось. И вдруг услышала голос Артема, тихий, но довольно твердый:
– Перестаньте… Перестаньте разговаривать в таком тоне. Вы сейчас обижаете человека, неужели вы сами этого не видите?
– А что, что я такого сказала, интересно? Я правду сказала, только и всего!
– Да неважно, что вы сказали. Важно – как. Ваша тональность недопустима, я бы сказал, оскорбительна даже. Я допускаю, что у вас есть свое мнение и свои жизненные установки, но ведь и у другого они тоже есть!
– А что вы называете жизненными установками? Любовь, семью, преданность мужчине? Вам ведь это все ужасно нравится, да?
– Да. Нравится. И не надо превращать в фарс то, что лично вы для себя отвергаете. Для других это вовсе не фарс. Это просто любовь. Только и всего.
– Ну, понятно… Конечно, вам нравится, вы же мужчина… Вон как бросились защищать свою даму, аж глаза огнем загорелись! Ведь она говорит именно то, что вам нравится, правильно?
– Да, я ее защищаю. Наташа – человек скромный, она не может противостоять вашему напору. А вы это понимаете и этим пользуетесь. Нехорошо.
– Может, мне вообще тогда уйти, а? Чтобы вам не мешать?
– Марина, Марина… Тихо… Ты чего так разошлась-то, ей-богу? – с испугом спросила Лариса, проводя взглядом по лицам.
– И впрямь, Маринка… Чего ты на нее наехала? – примирительно проговорила Катька. – Ну, сказал человек, что думает… Имеет право, в конце концов. Успокойся, чего ты. Давай лучше выпьем… Ты что будешь? Шампанское, виски?
– Да ничего я не буду… – огрызнулась Марина, глядя в сторону. – Веселитесь уж без меня как-нибудь… Надо же, я им любовь в фарс превратила, горе какое… Веселитесь, я уж как-нибудь в сторонке посижу на этом празднике жизни!
– Марин… Ну зачем ты так? – снова тихо спросила Катя. – Ну не надо, Марин…
– Ладно, извини. Я не хотела, правда. Получается, что я все веселье испортила. Извини.
Веселья и впрямь больше не получилось. Может, из-за того, что эта перепалка всем настроение испортила. Или потому, что Катька так и не смогла прийти в себя, сидела, с трудом сдерживая слезы. Наташа видела, как она вдруг схватила телефон, нервно произвела какую-то манипуляцию, потом положила его от себя подальше. И казалось, вздохнула свободнее. Увидев, что Наташа за ней наблюдает, произнесла тихо, чтобы никто не услышал:
– Деньги обратно Стасу отправила… Пусть увидит. И пусть все поймет. Не могу так больше, правда… Надоело это унижение бесконечное…
Вскоре гости засобирались домой. Наверное, им тоже было невмоготу находиться в напряжении, исходящем от именинницы. Первой засобиралась Марина. Озабоченно глянув на дорогие часы, проговорила быстро:
– Мне завтра вставать рано, дела не ждут. Голова нужна свежая. Пойду я, Кать!
– А мне тоже еще полночи над бумагами сидеть… – встрепенулась вслед за ней Инна. – Я тоже пойду, пожалуй…
– А у меня мама приболела, я обещала к ней заехать, – вздохнула Лариса, тоже глянув на часы. – Извини, Кать…
Катька не стала никого задерживать. Наоборот, мелькнуло в ее глазах что-то вроде облегчения, Наташа заметила это. И вызвалась помочь убрать со стола, когда подруги ушли. И Артем ее поддержал:
– Да, Кать… Мы поможем. Нехорошо оставлять именинницу с горой грязной посуды в раковине.
– Спасибо… – благодарно вздохнула Катька. – А потом еще чаю попьем, ладно? У меня же такой замечательный торт есть. Просто сплошной эксклюзив, произведение искусства, а не торт! Хотела Стасу угодить, он так сладкое любит… Наверное, и меня держал при себе, как на сладкое. Семья – это основное блюдо обеда, а я – на десерт. Про который забывают, как правило, когда наедаются основным блюдом.
Только начали убирать со стола, как Артему пришлось отвлечься на телефонный звонок. Вышел в прихожую, поговорил быстро, потом вернулся с виноватым лицом.
– Мне надо отъехать на полчаса… Дело неотложное. Самое большее – на час. Но ты без меня не уходи, Наташ! Я за тобой обязательно приеду. Тем более я тоже очень люблю сладкое. И тоже хочу попробовать, что там за торт… И это безо всяких там ассоциаций про основное блюдо и десерт, если что!
– Ладно, подожду… – легко улыбнувшись, согласилась Наташа. – С посудой мы и вдвоем управимся, подумаешь.
Когда со стола убрали и помыли посуду, сели пить чай. Торт и впрямь оказался очень вкусным, Наташа уплела два куска. Катька предложила, думая о чем-то своем:
– Ляльке тоже возьми… Я тебе с собой положу…
– Ляльке? – с болью в голосе переспросила Наташа. – Как же я… Ты же знаешь все, Кать…
– Ой, извини, ради бога! Я так в себя провалилась, что совсем забыла про твои… Твое… Даже не знаю, как назвать… Ой, да, может, она сегодня как раз и вернется, что ты! А ты ей тортик… Да все будет хорошо, Наташ… И с Артемом у тебя все будет хорошо, я вижу…
– Да что ты видишь? Что? – в отчаянии проговорила Катя, разведя ладони в стороны. – Все всё видят про меня, всё понимают! Одна я ничего не понимаю, выходит!
– Да он любит тебя, Наташка. Это же видно.
– Да ты… С чего ты взяла? Вовсе нет… Да и как меня можно любить, ты что?
– А почему тебя нельзя любить? Потому что ты сама на себя плюнула, сама себя перечеркнула? Убедила себя в том, что любовь мужчины – это не для тебя? Все еще живешь памятью обмана?
– Да. Живу. И ничего с собой не могу поделать. Зато я для дочери живу… И Артем просто мне помогает найти ее, только и всего!
– Да, знаю. Но он ведь не просто тебе помогает, он занимается твоей проблемой. Он тобой занимается, Кать! Искренне занимается, с любовью! Избавиться от твоих комплексов помогает! Твоя проблема – это его проблема, разве ты этого сама не видишь? Или просто боишься видеть? Стесняешься?
– Ну, не знаю…
– Да ладно. Все ты знаешь, только боишься сама себе в этом признаться. И если честно, я тебе завидую, да… Вот моими проблемами никто не занимается, они никому не нужны…
– Ну что ты, Кать… Ты плакать собралась, что ли? А Стас? Ну подумаешь, не смог сегодня прийти… Но ведь он…
– А что он? Ему по фигу. У нас же секс без обязательств, и времяпрепровождение тоже такое – без обязательств. Свободные люди, блин! Только отчего свободные-то? Друг от друга, что ли? Зачем ему мои проблемы сдались…
– Может, потому что у тебя нет никаких проблем, Кать? Ты же сама говорила, что предпочитаешь жить без проблем…
Катька подняла глаза, глядела на нее как на идиотку. Долго глядела. Казалось, она даже вслух сейчас произнесет – ты идиотка, Наташка! Но Катька только рукой махнула и проговорила сипло:
– Жалко, да…
– Меня жалко? – тихо спросила Наташа.
– Да ну… Чего тебя жалеть, у тебя все хорошо будет. Себя мне жалко. Знаешь, когда Артем за тебя сегодня заступался, я так завидовала! Это ж здорово, когда за тебя кто-то заступается!
– Да ты и сама себя в обиду никогда не дашь, Кать…
– Да, не дам. И все равно… Хочется, чтобы и со мной так же… Чтобы не все равно было, каково мне да что я чувствую… Чтоб нельзя было вот так – просто скинуть деньги на телефон в день рождения. Нет, я понимаю, что у него семья, дети… А я? Где у него я? Какая-то игра в одни ворота получается, ей-богу. Обидно, Наташка, очень обидно! И вообще, я сейчас реветь буду, а ты сиди тихонько и не кудахтай, ладно? Мне пореветь обязательно надо.
– Так давай вместе поревем…
– О чем тебе-то реветь? Тебе не о чем.
– Это мне не о чем?! Ты что говоришь, Кать?
– Ой, только не надо сейчас про Ляльку… Придет твоя Лялька, никуда не денется. Все у тебя будет хорошо. Тебя любят… Да и уже хорошо…
Словно в подтверждение Катькиных слов прилетел из прихожей дверной звонок. Катька усмехнулась, проговорила грустно:
– Вот же, пореветь не дал… Иди, открывай уже. Твой у двери стоит, копытом бьет. Открывай… И торт весь с собой забирай, дома чаю попьете. И вам так лучше, и мне… Хоть пореветь всласть…
Когда подъехали к дому, Наташа подняла голову, увидела свет в кухонном окне своей квартиры. И вздрогнула, и сердце зашлось! Это ведь Лялька вернулась! Слава богу, вернулась, а ее носит неизвестно где!
И бросилась бегом к подъезду, забыв обо всем. И даже Артему объяснить ничего не успела, и он смотрел ей вслед удивленно. Потом тоже поднял голову, увидел свет в окне. И уже на лестничной клетке догнал ее, запыхавшуюся. Даже лифта не дождалась…
Но дверь им никто не открыл. Наташа достала ключ, дрожащими руками вставила в замочную скважину, распахнула дверь. На ватных ногах вошла в прихожую, позвала отчаянно:
– Ляля! Лялечка! Ты дома?
Тишина. В гостиной темно. Лишь на кухне свет горит. Прошла в Лялькину комнату – нет ее там… И вернулась в гостиную, села на диван в изнеможении:
– Нет, не пришла… Это я просто свет на кухне забыла выключить…
Посидела еще, глядя прямо перед собой в пространство, и заплакала в голос:
– Она не пришла, не пришла! Ты же мне обещал, что она придет! Ты обещал, Артем! Почему, почему я тебе поверила? Ну почему все так, почему… Надо было тогда в квартире у Сашки найти ее и домой привести… Почему, почему я не сделала этого, почему послушала тебя, скажи?
Он сел рядом с ней, обнял за плечи, проговорил твердо:
– Успокойся, Наташ. Успокойся. Она обязательно придет. Сама придет. Я знаю.
– Да что, что ты знаешь? Почему ты так уверен? Почему я должна сидеть и ждать, скажи? Нет, я не могу больше так… Просто не могу, и все! Да мне стыдно за себя, в конце концов! Стрижка эта дурацкая… Одежду новую на себя напяливаю, в гости хожу… А моя дочь неизвестно где и с кем пропадает! Как, как так получилось-то, господи? Все, не могу больше! Поехали, Артем! Прямо сейчас давай поедем!
– Куда мы поедем, Наташ? – спросил он тихо, поглаживая ее по плечу. – Ночь на дворе, успокойся!
– Да к Сашке этому поедем! Я заберу ее и привезу домой! И все будет хорошо!
– Нет, не будет, Наташ. Не будет.
– Но почему, почему?
– Потому что не надо этого делать. Силой – не надо. Она ведь сейчас в курсе, что ты знаешь, где ее найти. Она ждет и готовится к отпору. По инерции готовится, понимаешь? А ты не ходи… Пусть ее инерция сойдет на нет.
– Но я не могу так больше, не могу… Я просто на месте не усижу! Мне надо что-то делать, что-то предпринимать… Да у меня просто паническая атака началась, я не могу с ней справиться!
Некстати затрезвонил телефон в кармане куртки Артема, и он, глянув на дисплей, ответил с досадой:
– Да, мам… Все хорошо у меня, да… А что с голосом? Все нормально с моим голосом! Да, ты немного не вовремя… Да, я у Наташи… Хорошо, передам… Ложись спать, мам, все хорошо…
Положил телефон в карман куртки, произнес чуть снисходительно:
– У мамы тоже паника, и тоже на пустом месте…
– Да почему на пустом? Она беспокоится о тебе, и это нормально! И я тоже за свою дочь беспокоюсь! Ну как, как ты этого не понимаешь, а? Хотя, может, и в самом деле не понимаешь… Просто у тебя своего ребенка нет…
– Но я надеюсь, что будет.
– Вот когда будет, тогда и поговорим! А сейчас поехали за Лялькой, пожалуйста! Я не могу больше, не могу…
Он еще крепче обнял ее, начал укачивать, как ребенка. Гладил по голове, утирал пальцами с ее щек слезы. Постепенно рыдания ее унялись, но внутри образовалась гулкая пустота, и казалось, голос из этой пустоты звучит тонко и жалобно:
– Мне так плохо сейчас, Артем… Если б ты знал, как мне плохо… Если ты меня не отвезешь к Ляльке, я сама поеду…
– Я тебя не пущу, Наташ. Поверь, что с Лялькой сейчас все в порядке.
– Да откуда ты знаешь?
– Я разговаривал с ней недавно.
– Как?! Как это – разговаривал? – взвилась она, высвобождаясь из его рук. – А почему мне ничего не сказал?
– Да потому и не сказал, чтобы не вызвать этой твоей реакции – мол, надо забрать ее силой домой, и все тут! Нельзя силой, Наташ… Говорю же тебе – она тоже ждет, что ты можешь заявиться и проявить родительскую волю. Она пока в обороне находится, понимаешь?
– А что ты ей про меня сказал?
– Да то же самое, что ты сама ей пыталась объяснить там, в квартире у Сашки… Что ты изменилась, что осознала ошибки, что теперь все будет по-другому. Просто ей это надо принять… Поверить надо, понимаешь? Перебороть свою оборонительную позицию. Она придет, Наташ, обязательно придет.
– А мне-то что теперь делать?
– Да ничего. Успокоиться и ждать.
– Хорошо сказать – успокоиться… А если я не могу успокоиться? Что мне делать?
– Ну, я не знаю… Ну давай напьемся, к примеру! Возьмем и напьемся! У тебя есть в доме какая-нибудь выпивка?
– Да, есть что-то… Вроде бутылка виски дареная где-то есть. Ей уже сто лет в обед, по-моему.
– Ну вот, значит, пришло время ею воспользоваться. Давай тащи виски! Напьемся! И я, как тот герой из новогоднего фильма, скажу тебе то, что давно собираюсь сказать… Хотя для нашей истории слово «давно» звучит несколько странновато, и тем не менее!
Наташа встала с дивана, долго рылась в шкафу, пытаясь отыскать обещанную выпивку. Руки ее дрожали, щеки были мокрыми от слез.
– Ага, нашла! Только я никогда не пила виски… – повернулась она к нему, разглядывая в руках бутылку. – С трудом ее отыскала.
– Ну вот, заодно и попробуешь. Давай доставай стаканы.
– А чем закусывать будем? Хотя Катька мне торт отдала… Но он, по-моему, в машине остался. А в холодильнике ничего нет… Может, хотя бы яблоком?
– Можно и яблоком. Неважно. Пей… – придвинул он ей стакан. – Пей сразу большую порцию!
С непривычки напиток ожег пищевод, но потом довольно мягко опустился в желудок, и вскоре по всему телу пробежала приятная согревающая волна и добралась до головы, и впрямь отпустило немного, будто кто-то в ней щелкнул тумблером выключателя. Глянула Артему в глаза, проговорила тихо:
– Ой… Кажется, я уже пьяная. А ты? Ты ведь хотел мне что-то сказать, когда напьешься…
– Да, я скажу. Я скажу, Наташ. Дело в том, что ты мне очень нравишься. Как женщина нравишься. И я хочу, чтобы мы были вместе. Засыпали и просыпались, ругались и мирились, спорили и находили решения. Ты мне очень нравишься, Наташ…
– Хм… Как странно все это слышать, как непривычно, правда! Я ведь считала, что в принципе не могу никому нравиться. Что меня только жалеть можно. И ты меня тоже пожалел, когда я к тебе в первый раз пришла, вся такая… Растерянная, никакая.
– Да, сначала пожалел. А потом влюбился. Я тебя люблю, Наташа. Очень люблю.
– И я… Я тоже… Только я боюсь, понимаешь? Наверное, нельзя мне об этом сейчас, нельзя быть счастливой, неправильно это… У меня дочь пропала, а я… Ведь стыдно, Артем…
– Твоя дочь уже нашлась. Между прочим, она хорошая девчонка, умная и самостоятельная. Ей не требуется помощь, а вот тебе… Тебе сейчас очень даже требуется…
– Что? Что ты хочешь этим сказать?
– Иди ко мне, узнаешь…
Он снова обнял ее, нежно провел по спине, и она почувствовала, что выгибается под его рукой, как кошка, и вот уже сама тянется губами навстречу его губам, и снова с ней происходит что-то такое невообразимое… Как будто она – это и не она вовсе! Будто уже и не владеет собой – вопреки всему! И пусть будет, что будет… Только бы сил хватило с дивана встать и добрести до кровати. Хорошо, что Артем на руки подхватил…
Утром она проснулась первой и долго лежала, прислушиваясь к себе. Тело было легким и радостным, и казалось, что, если встанет сейчас, сможет запросто встать на пуанты и танцевать, танцевать… Даже музыка звучала внутри. Кажется, это было адажио Альбинони… Очень красивая музыка.
Артем спал рядом, повернувшись к ней лицом. Она повернула голову, долго смотрела в это лицо, улыбаясь. Потом спохватилась – он скоро проснется, а у нее завтрака нет! Надо хоть кофе успеть сварить да яичницу сварганить! Да, надо встать и на кухню пойти!
За кухонным окном опять был туман. Такой же плотный, как в то злосчастное утро. И снова в голове поплыли строчки романса: «Утро туманное, утро седое. Нивы печальные, снегом покрытые. Нехотя вспомнишь и время былое…»
Нет уж, к черту. К черту это время былое. Новое время пришло. Очень хочется в это верить, да…
– О чем задумалась? – услышала она за спиной голос Артема. – У тебя сейчас кофе убежит…
– Ой, ты уже встал? – обернулась к нему с улыбкой. – Иди умывайся, сейчас завтракать будем!
Когда завтрак был почти съеден, услышали, как тихо поворачивается в двери ключ. Наташа вздрогнула и хотела подняться с места, но Артем проговорил коротко:
– Сиди! Сиди и не суетись. Все будет хорошо, вот увидишь.
Вскоре в кухонном проеме нарисовалась Лялька, глядела на них в хмуром недоумении. Потом произнесла чуть возмущенно:
– Ни фига себе, мам! Я думала, ты тут с ума сходишь, а ты… Такая идиллия, надо же…
Наташа снова дернулась, пытаясь что-то сказать, но Артем наступил ей на ногу под столом – сиди…
– А чему ты удивляешься, интересно? – спросил с улыбкой, повернувшись к Ляльке. – У мамы личная жизнь… Разве не может у нее быть личной жизни?
– Да может, конечно… Кто против-то… – пожала плечами Лялька, во все глаза разглядывая Наташу. Потом проговорила тихо: – Тебе очень идет эта стрижка, мам… Ты совсем другая стала…
– Спасибо, доченька! Я рада, что тебе нравится! – с трудом сдерживая волнение, проговорила Наташа. – И я вот, да… Мы тут с Артемом… Мы завтракаем…
– Так, может, я вам мешаю? Может, мне уйти? – то ли насмешливо, то ли чуть обиженно проговорила Лялька.
– А может, позавтракаешь сначала? – весело спросил Артем. – Какие могут быть решения на голодный желудок? Садись…
Лялька села, и Наташа поставила перед ней тарелку с яичницей, подвинула хлеб, налила кофе в чашку. И все это молча в общей возникшей неловкости, которую Лялька сама же и нарушила дерзким вопросом:
– А у вас это как? Временно или серьезно? Артем, вы с мамой вместе жить теперь будете или как?
– Да. Будем жить вместе. Надеюсь, долго и счастливо.
– А я?
– И ты с нами будешь жить. Что за странный вопрос?
– Ну да, ну да… Понятно… – кивнула Лялька. И замолчала многозначительно.
– Доченька, послушай меня… – тихо проговорила Наташа, выходя из странного молчаливого присутствия. – Я хочу у тебя прощения попросить… Я много думала, я поняла, как была не права. Я ужасно себя вела, признаю. Не хотела тебя услышать…
– Да ладно, мам, чего ты… – так же тихо ответила Лялька. – Я ведь тоже порядочно накосячила, заставила тебя волноваться. Да и Артем мне уже все объяснил… Но я не знала, что вы тут… Что у вас тут любовь, оказывается! Ведь любовь, правда?
– Да. Любовь, – ответила Наташа и смущенно улыбнулась, опуская глаза. – Так получилось, что… В общем…
– Да ладно, мам! Что ты как будто извиняешься! Наоборот, радоваться и гордиться надо! Даже не верится, честное слово, что ты…
– Что я на такое способна, да?
– Ага.
И, повернувшись к Артему, Лялька выпалила в лоб:
– И как же мне вас теперь называть? Надеюсь, не папочкой? На «ты» или на «вы» обращаться?
– Да как тебе удобнее… Сама решай, – пожал плечами Артем.
– Тогда на «ты»! Так удобнее, по-моему!
– Хорошо. Договорились.
– А вы… То есть ты… Теперь воспитывать меня станешь, да?
– Нет, воспитывать не стану. Я тебя буду просто бить. По субботам, после бани.
– Прикольно… – рассмеялась Лялька, делая большой глоток кофе. – И сам ты прикольный, я это сразу поняла… Ладно, живите. Я согласна, в общем. А сейчас я спать пойду, ладно? Так по своей кроватке соскучилась…
Лялька ушла, а Наташа тихо смахнула набежавшие слезы. И с благодарностью глянула на Артема. Потом снова посмотрела в окно…
Туман. Серый, рваными клочьями. Ну и что, подумаешь… Все равно он рассеется, и будет жизнь. Нормальная жизнь. Просто – жизнь…