Тхэджо

(1392–1398)

Чонджон

(1398–1400)

Тхэджон

(1400–1418)

Седжон

(1418–1450)

Мунджон

(1450–1452)

Танджон

(1452–1455)

Седжо

(1455–1468)

Йеджон

(1468–1469)

Сонджон

(1469–1494)

Ёнсан-гун

(1494–1506)

Чунджон

(1506–1544)

Инджон

(1544–1545)

Мёнджон

(1545–1567)

Сонджо

(1567–1608)

Кванхэ-гун

(1608–1623)

Вонджон – номинально причисленный к правителям решением своего сына Инджо.

Инджо

(1623–1649)

Хёджон

(1649–1659)

Хёнджон

(1659–1674)

Сукчон

(1674–1720)

Кёнджон

(1720–1724)

Ёнджо

(1724–1776)

Чонджо

(1776–1800)

Сунджо

(1800–1834)

Хонджон

(1834–1849)

Чхольчон

(1849–1864)

Коджон

(1864–1907)

Сунджон

(1907–1910)[3]

1392, 17 июля – военачальник Ли Сонге (Тхэджо) взошел на престол и основал новую династию.

1393 – правящая Китаем династия Мин утвердила название нового корейского государства – Чосон.

1394 (1395) – новой столицей государства становится город Ханян, переименованный в Хансон, ныне известный под названием Сеул.

1398 – убийство наследника престола Ли Бансока (восьмого сына) и ближайших соратников правителя Тхэджо его пятым сыном Ли Банвоном; отречение Тхэджо от престола в пользу второго сына Ли Бангва (Чонджон).

1400 – Ли Банвон отнимает престол у брата и становится третьим правителем (Тхэджон) Чосон.

1406 – начало «окпуль чончхэк», политики сурового преследования буддистов.

1418–1450 – правление государя Седжона Великого, которое считается «золотым веком».

1444 – начало использования корейского буквенно-слогового фонетического алфавита хангыль (онмун).

1446, 9 октября – правитель Седжон издает эдикт «Хунмин чоным» («Наставление народу о правильном произношении»), согласно которому хангыль становится государственной письменностью. В Южной Корее этот день отмечается как День хангыля.

1449–1451 – составление «История Корё» в 137-ми томах.

1453 – Ли Ю (Седжо), второй сын правителя Седжона, совершает государственный переворот, отобрав престол у своего племянника Танджона.

1460 – военная кампания против чжурчжэней, живших в бассейне реки Туманган, переселение крестьян с юга страны в этот регион.

1467 – мятеж Ли Сиэ, бывшего уездного начальника из провинции Хамгиль (Хамгён).

1468 – введение в действие «Великого уложения по управлению государством», созданного по инициативе седьмого чосонского вана Седжо.

1515–1519 – реформы Чо Гванджо, завершившиеся казнью реформаторов и его ближайших сподвижников.

1527–1567 – период господства придворных группировок и расцвет коррупции.

1556 – прекращение выдачи наделов «в кормление»[4] чиновникам.

1592–1598 – Имджинская война против японского нашествия.

1608 – по Закону об эквиваленте натуральные повинности заменяются единым рисовым эквивалентом.

1609 – установление регулярных дипломатических отношений с Японией, в которой правит сёгунат Токугава.

1627 – первое маньчжурское нашествие.

1636 – второе маньчжурское нашествие.

1696–1699 – великий голод, унесший жизни трехсот тысяч человек.

1724–1776 – правление вана Ёнджо, ставшее эпохой стабильности и процветания.

1776–1800 – правление вана Чонджо привело к расцвету наук и искусств и получило название «Корейского Ренессанса».

1785 – официальный запрет христианства.

1801 – издание указа об освобождении государственных рабов; первое массовое истребление христиан, получившее название «гонений года син-ю»[5].

1811–1812 – крестьянское восстание в провинции Пхёнан под предводительством Хон Гённэ.

1832 – посещение Кореи британским судном «Лорд Амхерст» с требованием открыть страну для торговли с западными странами.

1864–1873 – период правления (регентства при малолетнем сыне) Хынсон-тэвонгуна[6] Ли Хаына.

1866–1871 – самые крупные в корейской истории гонения на католиков, в ходе которых было убито свыше восьми тысяч человек.

1866 – начало экспансии западных держав.

1876 – заключение Канхваского договора с Японией, положившее начало открытию Кореи для западного мира.

1880–1882 – начало реформ правителя Коджона.

1882 – усиление китайского влияния в Корее и обострение китайско-японского противостояния за контроль над ней.

1894, 23 июля – японцы захватывают дворец Кёнбоккун и создают прояпонский кабинет Ким Хонджипа.

1894, 1 августа – 1895, 30 марта – японо-китайская война, завершившаяся победой Японии и подписанием Симоносекского договора, положившего конец традиционным вассальным отношениям Кореи с Китаем.

1894, октябрь – декабрь – второй этап реформ Коджона.

1895, 8 октября – убийство ванби[7] Мин Джаён, организованное японцами; приход к власти прояпонской группировки.

1895, октябрь – 1896, февраль – третий этап реформ Коджона.

1897, 12 октября – провозглашение Корейской Империи (Тэхан Чегук).

1899, 17 августа – провозглашение «Основного Закона Корейской Империи» («Тэхангук Кукче»).

1910, 22 августа – подписание договора о присоединении Кореи к Японии, который положил конец Чосон.

Монголы считали себя непобедимыми, а свою власть – вечной, но империя Юань, основанная внуком Чингисхана Хубилаем, не просуществовала и века. Корейцы оказывали стойкое сопротивление монголам на протяжении тридцати лет и добились не только уважения, но и некоторых «привилегий», главной из которых стало сохранение правления династии Корё и привычных порядков жизни – Хубилай ограничился тем, что потребовал от вана Вонджона признать себя юаньским вассалом.

Вассалитет по отношению к правившим Китаем династиям давно стал одной из корейских традиций. Однако, если при династиях Тан и Сун[8] вассалитет был сугубо номинальным, то при монголах все изменилось – корейские правители буквально не могли чихнуть без дозволения своих хозяев. Для того, чтобы покрепче привязать Корею к себе, юаньские императоры стремились превратить ванов Корё в монголов. Согласно установленному ими порядку, наследник корёского престола отправлялся в Пекин в качестве императорского гостя, а на самом деле – заложника. Там наследник усваивал монгольские обычаи и порядки, а, кроме того, женился на девушке из дома Юань, таким образом, старшими женами ванов становились монголки, и недаром же говорится, что «ван правит страной, а его старшая жена – двором и самим ваном». Разумеется, подобная монголоизация сильно подрывала авторитет правящей династии среди подданных, которым не нравилось быть в подчинении у «варваров». Китайский сюзеренитет имел идеологическую основу, суть которой заключалась в превосходстве китайской культуры, но называть опытного и умного «старшим братом» незазорно. А вот если на звание старших братьев претендуют невежественные дикари, то это уже никуда не годится…

У вана Конмина, убитого заговорщиками в октябре 1374 года, не было родных сыновей (возможно потому, что юношам он уделял гораздо больше внимания, нежели женщинам). Имелся только приемный сын, настоящим отцом которого был наставник и советник вана, буддийский монах по имени Синдон. В 1371 году ван разгневался на Синдона и приказал его казнить, но при этом усыновил осиротевшего мальчика и дал ему новое имя У.

У-ван взошел на престол девяти лет от роду. Как несложно догадаться, малолетний правитель, не имевший никакой клановой поддержки, стал игрушкой в руках придворных, устранивших его приемного отца. Во главе группировки, правившей «из-за спины» У-вана, стоял сановник Ли Иним, бывший одним из крупнейших землевладельцев того времени. Ли и его ближайшие сподвижники славились своей алчностью и беспринципностью. Они беззастенчиво брали взятки, то и дело запускали руки в казну правителя и захватывали чужие земельные владения. Изначально Ли Иним и его окружение придерживались выгодной им промонгольской политики. Когда же в Китае утвердилась власть Чжу Юаньчжана, основателя династии Мин, корёский двор занял выжидательную позицию и не спешил с признанием вассалитета, поскольку у Чжу имелись претензии на северо-восточные корейские земли, в свое время находившиеся под прямым юаньским управлением – и как преемник династии Юань, Чжу считал своими все принадлежавшие ей территории.

Итак, ситуация в восьмидесятых годах XIV века складывалась следующая. Придворная клика[9] Ли Инима сосредоточила в своих руках огромные земельные владения, приобретенные путем неприкрытого грабежа. Северо-востоку угрожали минские войска, а юго-восточное побережье регулярно подвергалось пиратским атакам японцев, считавших Корею чем-то вроде своей «кормовой базы». В народе зрело возмущение, готовое вот-вот вырваться наружу… Такие времена нуждаются в своих героях, способных изменить неблагоприятный ход событий и направить жизнь в спокойное русло. Главным героем того периода стал военачальник Ли Сонге, родившийся на северо-востоке, который до 1356 года находился в составе империи Юань, а затем был «милостиво возвращен» вану Корё.

У выходца из небогатой знатной провинциальной семьи была одна-единственная дорога к благополучию – военная служба. Ли Сонге ступил на эту дорогу в 1360 году, когда ему было двадцать четыре года, и довольно скоро успел отличиться, сражаясь против остатков монгольских войск, японских пиратов и вторгнувшихся в Корё «красных повязок» (так называли китайских повстанцев, боровшихся против монгольского владычества, потому что они обвязывали головы красными повязками).

В смутные времена, когда власть слаба и раздроблена, военачальники из правительственных назначенцев превращаются в командиров собственных армий, и с этой силой они способны творить великие дела. Наиболее известными военачальниками того периода стали цзедуши[10] северо-востока Ли Сонге и Чхве Ён, отвечавшие за оборону побережья от японцев. Можно сказать и иначе – командиры самых боеспособных армий, имевших на вооружении даже огнестрельное оружие (знаменитые «огненные стрелы» хваджон)[11]. Их популярность росла, в то время как отношение народа к правящей клике Ли Инима становилось все хуже, однако этим ловким интриганам все же удавалось удерживать ускользавшую из их рук власть. Действовали они просто – подкупали согласных, благо средств у них было много, и устраняли несогласных. Поскольку служение Ли Иниму приносило большие выгоды, позволяя беззастенчиво грабить народ, недостатка в прислужниках не было.

В начале 1388 года на юге начались крестьянские волнения, вызванные произволом, который чинил Ём Хынбан, считавшийся правой рукой Ли Инима, а левой рукой был сановник Лим Гёнми. Один из подчиненных Ёма был убит человеком, у которого тот пытался отнять землю. С точки зрения законов и традиций, состава преступления в этом убийстве не было, поскольку каждый мог защищать свою собственность любыми доступными путями. Но Ём Хынбан велел схватить и пытать землевладельца, что переполнило чашу людского терпения. Чхве Ён воспользовался ситуацией чтобы восстановить справедливость и упрочнить собственное влияние.

Он казнил Ёма Хынбана и всех ближайших сподвижников Ли Инима, а самого Ли Инима отправил в ссылку, где тот вскоре и умер (вероятнее всего – был убит). Эти действия были одобрены повзрослевшим У-ваном, у которого просто не было другого выхода. Чхве Ён стал национальным героем, благородным борцом за справедливость, и этот ореол окружает его образ и поныне.

Реальная власть перешла к двум сильнейшим военачальникам – Чхве Ёну и Ли Сонге и в этом дуумвирате[12] Чхве считался старшим. На этом основании последующие действия Ли Сонге нередко трактуются как предательство (противопоставление благородного Чхве коварному Ли очень популярно среди сценаристов), но на самом деле то было не предательство, а конфликт политических интересов. Кстати говоря, современные авторы нередко пытаются выставить в хорошем свете Ли Инима, опираясь на то, что все хроники, рассказывающие о его черных делах, составлялись при чосонских правителях, которые всячески пытались оправдать смещение Ли Инима и последовавшее за ним свержение У-вана заботой о народном благе. Что ж, вполне возможно, что составители хроник порой сгущали краски, но общий ход событий они все же исказить не могли.

Несколько отрубленных голов не могли решить накопившиеся проблемы. Требовались очистка государственного аппарата от ставленников Ли Инима и пересмотр прав на владение землей (некоторые из клевретов Ли Инима ухитрялись прибирать к рукам целые уезды, а то и не один). Но Чхве Ён, судя по всему, не задумывался о коренных реформах, а безвольному и неумному У-вану они тем более не были нужны.

Союз Чхве Ёна и Ли Сонге оказался непрочным и недолговечным. Он распался в том же 1388 году, когда Чхве Ён приказал Ли Сонге и еще одному военачальнику Чо Минсу вытеснить минские войска с Ляодунского полуострова[13].

В наше время Чхве Ёна назвали бы «ястребом», поскольку он предпочитал действовать решительно и настойчиво, делая ставку на напор. А вот Ли Сонге был прирожденным дипломатом, привыкшим тщательно обдумывать свои действия. Он возражал против войны с Мин по нескольким причинам. Во-первых, империя Мин была гораздо сильнее и, расправившись с монголами, могла обрушиться на Корею всей своей мощью, выстоять против которой вряд ли бы удалось, особенно с учетом японской угрозы – те непременно ударили бы в спину в самый тяжелый момент, такого случая они упустить не могли. Да и вообще нападение меньшей нации на большую шло вразрез с конфуцианскими установками, которых придерживался Ли. Во-вторых, Ли считал, что нельзя развязывать военные действия в разгар сельскохозяйственных работ, поскольку этим можно спровоцировать голод. Третьей причиной стал надвигающийся сезон муссонных дождей. Высокая влажность представляла для войска двойную опасность – стрельба из луков становилась менее эффективной, поскольку древесина и тетива набухали и теряли свою упругость, а, кроме того, жара и влажность благоприятствовали распространению инфекционных болезней.

Возражение Ли Сонге были резонными и подавляющее большинство современных историков согласны с тем, что у корейцев не было возможности вернуть Ляодун, но Чхве Ён считал иначе и его мнение оказалось решающим, поскольку он занимал должность главнокомандующего и пользовался поддержкой придворных сановников, старавшихся сохранить свои головы на плечах.

История знает множество примеров того, как от опасных соперников избавлялись, посылая их на верную смерть. Не исключено, что тайный смысл плана Чхве Ёна заключался в том, чтобы погубить Ли Сонге. Одержать победу Ли не мог, так что вариантов было два – или он погибает в одном из сражений, или возвращается в столицу с позором и будет обезглавлен по обвинению в пренебрежении или измене. Тем не менее, Ли и Чо пришлось выступить в поход.

Дойдя до острова Вихва[14], военачальники окончательно убедились в том, что порученное им дело безнадежно ввиду многократного численного превосходства китайцев. Ли Сонге выступил перед войском с призывом повернуть обратно, который также был поддержан Чо Минсу. Большинство командиров, недолюбливавших Чхве Ёна за его диктаторские замашки, согласились с Ли Сонге, а солдаты лишь подчинялись приказам. Войско повернуло обратно и быстрым темпом пошло на столицу. Так родилась легенда о «коварном» Ли Сонге, предавшего своего «отца-командующего» и «подарившего» китайцам Ляодун.

Семидесятилетний Чхве Ён пытался сопротивляться, засев в королевском дворце, но сторонников у него было мало, к тому же его люди стали переходить к Ли Сонге, победа которого не вызывала сомнений. После взятия дворца Чхве был сослан в Коян[15] и там, вдали от столицы, предан казни. Известно, что Чхве, считавший свою казнь проявлением великой несправедливости, предсказал, что, в память о содеянном, на его могиле никогда не станет расти трава. Удивительно, но так оно и вышло – трава на его могиле не росла до благоустройства, произведенного в 1976 году, ввиду чего, из-за красного цвета почвы, ее прозвали Чокбун[16].

Свергнутого с престола У-вана постигла та же судьба – он был убит в ссылке, а на престол Ли Сонге усадил его семилетнего сына Чхан-вана и стал править государством от его имени, опираясь на мелких и средних землевладельцев, которым импонировали конфуцианские взгляды нового правителя. Ли стремился к восстановлению справедливости и наведению порядка в государстве, лежащие в основе конфуцианства, не только из гуманистических, но и из-за чисто практических соображений, поскольку долговечным может быть только то государство, опоры которого прочны.

То, что Ли Сонге не взошел на престол после свержения У-вана, свидетельствует о некоторой шаткости его положения во второй половине 1388 года и о его умении дожидаться наилучшего момента, которое, как известно, является оборотной стороной мудрости. Определенную опасность для Ли Сонге представлял и Чо Минсу, недаром же говорится, что в одном ущелье двум тиграм тесно. Но уже в 1389 году Чо Минсу был отстранен от дел и сослан (надо ли упоминать о том, что в ссылке он был убит?), и то же самое произошло с Чхан-ваном, которого Ли Сонге сместил под предлогом его низкого происхождения – вспомним о монахе Синдоне,– но сам пока престол занимать не стал, а возвел на него сорокачетырехлетнего Конъян-вана. Он был дальним потомком вана Синджона, правившего во второй половине XII века. Родство в седьмом поколении никогда прежде не давало прав на престол, но у Ли Сонге не нашлось более подходящей кандидатуры в «заместители». Он уже приступил к проведению земельной реформы и не хотел напрямую связывать это неспокойное дело со своим именем, поскольку в начале еще не было ясно, каким выйдет конец, ведь реформа ударяла по интересам крупных землевладельцев-латифундистов[17], пользовавшихся большим влиянием.

Суть земельной реформы заключалась в пересмотре прав на владение землей. Первым делом Ли Сонге вернул правящему дому многочисленные поместья, находившиеся в собственности буддийских храмов и монастырей. Надо уточнить, что, при всем своем конфуцианском мировоззрении, Ли Сонге чтил Будду (хотя бы на людях) и не выступал против буддизма, но ему хотелось ослабить чрезмерное влияние буддийского духовенства.

Началась ревизия, целью которой было отделить законные владения от присвоенных незаконно. Большинство латифундий было конфисковано, а входившие в них земли перераспределены между новыми владельцами, основную массу которых составляли чиновники, получавшие землю за службу. Практика предоставления служебных наделов была не нова, но в правление династии Корё от нее постепенно отказались, а теперь пришло время вспомнить забытые порядки. Ли Сонге поощрял возникновение и развитие мелких и средних хозяйств, поскольку их владельцы составляли основу экономического процветания государства и служили главной опорой центральной власти, в то время как малолояльные латифундисты представляли для нее угрозу – трудно подчиняться правителю, если у тебя много земли, позволяющей содержать крупное собственное войско, да то и дело возникают мысли стать независимым.

По сути, служебные наделы оставались в собственности государства. Расклад был следующим – государство предоставляло землю в наследственную аренду крестьянским семействам, которые должны были расплачиваться частью собранного урожая (изначально взималась десятина, по обычаю позже плата за аренду возросла). Предоставление служебного надела давало чиновнику право получения с крестьян-арендаторов того, что причиталось государству. Но природа человека такова, что временную выгоду хочется сделать постоянной, а то, что является государственной платой за службу, сделать своей полноценной собственностью. С помощью различных лазеек и ухищрений, служебные наделы превращались в частные владения, но, в целом, это не противоречило намерениям Ли Сонге, приветствовавшем развитие частного землевладения до тех пор, пока дело не доходило до создания латифундий. В процессе упорядочивания землевладений, было приведено в порядок и взимание налогов за пользование землей – ставки стали фиксированными и прекратилось повторное взимание налогов в течение текущего года, получившее весьма широкое распространение в период правления Ли Инима.

В 1395 году было создано новое ведомство – Управление по пересмотру дел ноби[18], которое принимало к рассмотрению жалобы несправедливо порабощенных свободных людей. Административный произвол, царивший на закате правления предыдущей династии, лишил личной свободы многих крестьян – земли захватывались вместе с жившими на них людьми, которые автоматически становились ноби. Теперь настало время навести порядок.

Одновременно с земельной реформой проводилась административная – на все важные посты назначались сторонники Ли Сонге, не только поддерживающие проводимые им преобразования, но и видевшие в нем обладателя Небесного Мандата[19]. Ближайшим и наиболее активным помощником Ли Сонге стал его пятый сын Ли Банвон, матерью которого была первая жена Ли Сонге известная под своим посмертным именем Синый-ванху[20]. Всего Синый-ванху родила Ли Сонге шесть сыновей, двое из которых стали ванами, и двух дочерей. Как старшая жена знатного человека, она изначально носила титул кёнчхо[21], согласно обычаям того времени, вторая жена Ли Сонге Синдок-ванху имела титул хянчхо[22]. Представителю знати дозволялось иметь двух жен и любое количество наложниц. Известно, что у Ли Сонге наложниц было не менее пяти.

Синый-ванху не дожила до восшествия мужа на престол, умерев в 1391 году. Заботу о ее детях, которые в этом нуждались, взяла на себя Синдок-ванху, помогавшая Ли Сонге в его делах. Каноническая история их знакомства, произошедшего в семидесятых годах XIV века, весьма схожа с историей знакомства корёского вана Тхэджо[23] с его второй женой Чанхва-ванху. Нет никакого сомнения в том, что легенда была скопирована в целях протягивания связующей нити от основателя новой династии к основателю свергнутой, ведь на самом деле Синдок-ванху приходилась своему мужу не то двоюродной, не то троюродной сестрой, так что их знакомство вряд ли могло носить случайный характер.

Итак, однажды, во время охоты на тигра, Ли Сонге почувствовал жажду и отправился на поиски воды. Вскоре он набрел на колодец, у которого встретил молодую красавицу (Синдок-ванху была на двадцать лет младше своего мужа) и попросил её дать ему воды. Красавица наполнила водой тыквенную флягу и неожиданно бросила в нее несколько ивовых листочков. Ли Сонге подумал, что незнакомка собирается его отравить, но та объяснила, что листья не позволят выпить всю воду залпом, что вредно для здоровья. Пока Ли Сонге медленно пил, он успел хорошо разглядеть незнакомку и влюбился в нее. Эта история была не единственной связующей нитью между прошлым и настоящим, считалось, что по отцовской линии у Синдок-ванху были общие предки с корёским ваном Тхэджо.

К середине 1392 года все основные помехи, могущие помешать восшествию на престол, были устранены. В июле месяце, выбрав благоприятный день, собрание видных сановников и военачальников пригласило Ли Сонге, как обладателя Небесного мандата, занять престол. Подобное действие было давней конфуцианской традицией – правителю не следовало проявлять стремление к власти, которую он брал в свои руки, уступая настойчивым просьбам своего окружения. Отказавшись положенное число раз, Ли Сонге все же согласился стать ваном и заверил всех в том, что станет править, не нарушая установленных обычаев и традиций.

Низложенный Конъян-ван был выслан из столицы и убит в ходе истребления всех представителей своего дома Ван, до которых смогла дотянуться рука Ли Сонге. Ли Сонге нередко упрекают в чрезмерной жестокости по отношению к своим противникам, но давайте признаем, что другого варианта у него не было. Любой оставшийся в живых представитель дома Ван мог стать поводом для восстановления прежнего правления, а любой выживший сторонник Вана был потенциальным заговорщиком. Как говорят в народе, когда пропалываешь огород, нельзя оставлять ни одного сорняка.

В знак уважения к правившей в Китае династии Мин и признания своего вассалитета, Ли Сонге попросил первого минского императора Чжу Юаньчжана, вошедшего в историю под именем Хунъу, выбрать имя для новой корейской династии из двух представленных его вниманию вариантов. Первый – Хверён, указывал на место происхождения рода Ли на северо-востоке, а второй – Чосон, отсылал к древнему государству, основанному легендарным Тангун-ваном[24]. Было отдано предпочтение «Чосону», поскольку это название было знакомо китайцам, ведь Древний Чосон упоминался в китайских источниках. Так, на втором году правления Ли Сонге, его государство и основанная им династия получили свое имя. Настала пора основывать новую столицу, которой стал Ханян.

Когда-то здесь, на берегу реки Ханган[25], находилась столица государства Пэкче[26], но со временем от города осталась лишь стратегически важная крепость. Место было удобным во всех отношениях, но и прежняя столица Гэгён (современный Кэсон, город на юге КНДР) сама по себе тоже была неплоха. Перенос столицы государства – дело сложное, связанное с большими расходами, а состояние казны на момент воцарения Ли Сонге, как несложно догадаться, оставляло желать лучшего, ведь финансы государства только-только начали приходить в порядок. Но ради спокойствия можно пойти на любые жертвы. В Гэгёне проживало много людей, на которых новый правитель не мог полностью положиться, а Ханян можно было заселить верными и надежными сторонниками. Кроме того, большое значение имели соображения мистического характера – считалось, что духи казненных представителей дома Ван и ванских сановников привязаны к местам их последнего обитания, то есть к королевскому дворцу и другим строениям в Гэгёне. В нововыстроенном Ханяне Ли Сонге и члены его семьи могли жить, не опасаясь мести духов. Если у кого-то из читателей упоминание о духах вызвало улыбку, то учтите, что по данным социологических опросов больше половины жителей современной Республики Корея верят в существование духов, а около двадцати процентов утверждают, что сталкивались с духами в нашей просвещенной реальности. Что тогда говорить о людях, живших шестью веками ранее?

С 1405 года правитель и его сановники окончательно перебрались из Гэгёна в Ханян, который в народе называли словом «соуль»[27]. Прошло время и теперь простонародное название стало официальным – Сеул.

Выбор названия для династии означал ее признание лишь фактически, а для полноценного признания дому Ли было нужно получить от своего сюзерена золотую государственную печать и инвеституру[28]. Однако же минское правительство не торопилось с отправкой печати, требуя от вана выплаты огромной дани. Иногда отношения между вассалом и сюзереном обострялись настолько, что в воздухе начинало пахнуть войной, которую Ли Сонге, в свое время, так хотел избежать, но, к счастью, дело решилось миром – Мин удовлетворилась частичной выплатой дани и в 1401 году Ли Банвон, третий ван Чосона, наконец-то получил вожделенную печать.

Широко распространено неверное мнение по поводу китайского сюзеренитета – якобы он был сугубо номинальным, как и дань, которую приходилось выплачивать Корее, но это не так. Да, бывали моменты, когда дань могла не выплачиваться годами, но иногда она была довольно большой. Например, с 1403 по 1410 года Ли Банвон отправил минскому императору более пятнадцати тысяч лошадей и это при том, что коневодство в Чосоне было развито слабо.

Опорой влияния Ли Сонге стали три отборных столичных корпуса, которые условно можно назвать гвардейскими, усиленные личными вооруженными отрядами сыновей вана. Сохранение за сыновьями права на содержание личных войск было большой ошибкой Ли Сонге, который ликвидировал все «домашние армии» крупных феодалов. Однако же своим сыновьям ван доверял и, как оказалось, совершенно напрасно – ведь те могли развязывать гражданские войны не хуже других. Но, как известно, родителям свойственно преувеличивать достоинства своих детей и не замечать их недостатков, такова уж человеческая природа.

Наследником престола Ли Сонге объявил своего самого младшего сына Ли Бансока, рожденного в 1382 году «младшей» женой Синдок-ванху. Такой выбор принято объяснять влиянием, которое Сиднок-ванху имела на мужа, но у Ли Сонге могли иметься и другие соображения. Во-первых, в силу своего возраста, Ли Бансок представлял наименьшую опасность для отца-правителя в плане отъема власти, а, во-вторых, его можно было всесторонне подготовить к правлению. Эта задача была поручена видному конфуцианскому мыслителю Чон Доджону, которому Ли Сонге доверял настолько, что отдал в его руки всю полноту гражданской и военной власти. Кстати говоря, есть мнение, что к выбору в преемники самого младшего из сыновей вана подтолкнул именно Чон Доджон, считавший, что бразды правления должны находиться в руках высших сановников государства, а вану следует играть сугубо символическую роль. Проще говоря – ван правит, но не управляет.

Выбор Ли Бансока наследником сильно задел Ли Банвона, который активно способствовал приходу отца к власти и помогал ему в преобразованиях. Кроме того, Ли Банвон был сторонником авторитарного монархического правления, в котором сановникам отводится роль исполнителей воли правителя, иначе говоря, его представления шли вразрез с представлениями Чон Доджона. Ли Сонге занял в конфликте между пятым сыном и главным министром нейтральную позицию, но, как принято считать, сильнее симпатизировал Чон Доджону, главному «архитектору» своего молодого государства.

В схватке часто побеждает тот, кто бьет первым, лишая противника инициативы. Первый удар нанес Ли Банвон и этот удар оказался сокрушительным – в октябре 1396 года, вскоре после смерти Синдок-ванху, воины Ли Банвона убили Ли Бансока, его сына Ли Вонсуна, другого сына Синдок-ванху Ли Банбона, а также Чон Доджона и многих его сторонников. Среди прочих был убит и Ли Дже, муж дочери Синдок-ванху Кёнсон-онджу[29], а саму Кёнсон-онджу принудили к пострижению в монахини. Таким образом, была вырвана с корнем ветвь рода Ли, берущая начало от Синдок-ванху.

Ли Сонге не смог помешать бойне, после которой Ли Банвон принудил его отречься от престола в пользу старшего из здравствующих сыновей Ли Бангва, вошедшего в историю под именем Чонджон. Однако реальная власть при этом находилась в руках Ли Банвона, продолжившего начатое его отцом строительство нового государства Чосон. Согласно другой версии, Ли Сонге отрекся от престола добровольно, без какого-либо принуждения, поскольку кровавый конфликт между сыновьями вызвал у него отвращение к власти. Эту версию любят использовать авторы исторических романов и сценаристы, а большинство историков придерживаются первой.

Вокруг Ли Сонге очень скоро сформировалась новая чосонская знать, численностью более двух тысяч человек, состав которой был весьма пестрым, начиная с видных ученых-конфунцианцев и заканчивая отличившимися офицерами из личных войск сыновей вана. Многие из новых «светочей государства» были сторонниками Ли Банвона и видели в нем более способного правителя, нежели чем его отец или кто-то из братьев.

Следуя логике, Ли Сонге должен был сделать своим преемником Ли Банвона, у которого никто из братьев, скорее всего, не сумел бы отнять власть. Но вряд ли амбициозный Банвон, возраст которого приближался к тридцати годам, стал бы долго ожидать престола, особенно с учетом имевшегося у него административного и военного опыта. Он бы очень скоро сместил отца… Впрочем, почти из любой сложной ситуации можно найти выход. Ли Сонге мог бы уступить престол Ли Банвону и «уйти в отставку» с титулом тайшан-хуана, или, в корейском варианте – сан-хвана[30]. При этом он мог остаться ближайшим советником своего сына и в политическом плане, такой тандем был бы весьма эффективным и несокрушимым. Но в нашем единственном сценарии нет места рассуждениям, догадкам и слову «если», ведь он написан лучшим в мире автором по имени История, и именно ему мы и следуем.

Выдвинув идею, согласно которой младший брат не должен править вперед старшего, Ли Банвон был вынужден передать престол Ли Бангва, но всем было ясно, что тот лишь временно замещает своего амбициозного брата – придет время и Ли Банвон сам займет престол.

Ли Бангва был на десять лет старше Ли Банвона. К моменту восшествия на престол ему шел сорок второй год – возраст зрелой мудрости, с которого обычно начинается свершение великих дел. Судя по дошедшим до нас сведениям, Бангва был умным, щедрым и справедливым человеком, хорошим стратегом и верным помощником своего отца. Расклад представляется таким – Ли Бангва был хорошим сыном, Ли Банвон был самым деятельным (и самым умным) сыном, а несчастного Ли Бансока отец любил больше других сыновей и надеялся сделать из него идеального правителя…

В предыдущей главе было сказано о том, что с 1405 года правитель и его сановники окончательно перебрались из Гэгёна в Ханян. Слово «окончательно» могло вызвать недоумение у некоторых читателей, а дело в том, что, став ваном, Ли Бангва перенес столицу государства обратно в Гэгён. Вывод напрашивается сам собой – в Ханяне, «набитом» сторонниками Ли Бансока, ван не чувствовал себя в безопасности и для своего спокойствия предпочел перебраться обратно в Гэгён.

Согласно старинной традиции, в первый месяц совместной жизни молодые супруги должны быть особо предупредительны по отношению друг к другу. Следует избегать не только споров, но и каких-либо дурных мыслей и раздражения, поскольку начало накладывает свой отпечаток на всю дальнейшую супружескую жизнь. То же самое можно сказать и о правлении династий – достойное начало служило гарантией политической стабильности на протяжении многих лет. Но если уже при первой передаче престол обильно окропляется кровью и нарушается установленный порядок, то это служит примером для последующих правителей.

Ли Сонге не мог простить Ли Банвону его поступков, да и Ли Бангва имел полное основание опасаться за свою жизнь. Видимо, Бангва не обладал способностью к управлению государством или же не надеялся, что сможет одолеть Банвона, поэтому, при содействии военачальника Пак Бо, он привлек к заговору тридцатипятилетнего Ли Бангана, четвертого сына Ли Сонге. По плану заговорщиков, после того как с Ли Банвоном будет покончено, Ли Банган должен стать преемником Ли Бангва и третьим ваном Чосона. Заметим кстати, что у Ли Бангва не было сыновей, так что переход престола к его младшему брату выглядел закономерным и подходящим.

Военачальник Пак Бо в 1398 году поддержал Ли Банвона, но не был награжден за это согласно своим ожиданиям. Обида толкнула Пака на предательство. Ему удалось собрать вокруг себя еще несколько высокопоставленных военных, так что заговорщики могли рассчитывать не только на свои личные войска, но и на содействие части войск столичного гарнизона. Ставка делалась на внезапность, поскольку, в случае гибели Ли Банвона, у его сторонников уже не было смысла продолжать борьбу. Короче говоря, один удачный удар мог решить исход дела.

Планы составлялись тщательно, подготовка велась скрытно, но, тем не менее, осенью 1400 года Ли Банвон снова одержал победу. Он казнил Пак Бо и многих других, осмелившихся выступить против него, включая все окружение Ли Бангана, но на этот раз не стал марать руки кровью братьев – вану, который собирается править спокойно, совершенно не нужна репутация «хронического» братоубийцы. Ли Банган был оправлен в ссылку и содержался под арестом до конца жизни, которая оборвалась только в 1421 году. Та же участь постигла и Ли Бангва, низложенного вскоре после междоусобицы в ноябре 1400 года. Правда, в отличие от Ли Бангана, условия содержания Ли Бангва были довольно мягкими, он жил в привычной для него роскоши, но все же в изоляции от общества. Умер он в 1419 году. Что же касается вана-основателя Ли Сонге, то он скончался в середине 1408 года в ханянском дворце Чхандоккун[31], строительство которого на тот момент еще не было завершено.

Первый столичный дворец Кёнбоккун[32], построенный в 1395 году, не нравился Ли Банвону, вошедшему в историю под именем Тхэджон, по двум причинам – во-первых, он был построен его отцом и служил напоминанием о первом чосонском ване, а, во-вторых, он ассоциировался с бойней, устроенной им в 1398 году. Кёнбоккун остался главной, официальной резиденцией чосонских ванов, а Чхандоккун стал их домом.

Угадайте, что первым делом сделал Ли Банвон, когда взошел на чосонский престол? Конечно же он ликвидировал все личные войска своих родичей и впредь запретил им иметь больше вооруженных слуг, чем требовалось для охраны дворцов и поместий.

Отношения между Ли Банвоном и его отцом оставались напряженными. Можно представить, с какой охотой сын вычеркнул бы отца из своей жизни, но у него не было такой возможности, поскольку Ли Сонге был основателем Чосона и пользовался большим уважением среди подданных. Воцарение Ли Банвона не успокоило страсти, кипевшие в душе Ли Сонге и в 1402 году он подтолкнул к мятежу военачальника Чо Саыя, управлявшего одной из пограничных северо-восточных областей. Но к тому времени Ли Банвон успел укрепить свою власть, так что Чо Саый не нашел поддержки и поплатился жизнью за свою опрометчивость. После этого третий чосонский ван правил спокойно, без потрясений.

Ли Банвона можно с полным на то правом назвать вторым основателем государства Чосон. Образно говоря, Ли Сонге заложил основу, а Ли Банвон выстроил на ней крепко стоящее здание, правда, не совсем такое, какое хотел бы видеть его отец. Идеи Чон Доджона, которые разделял Ли Сонге, были окончательно преданы забвению – Чосон превратился в авторитарное государство, управляемое волей своего правителя. Споры о том, какая модель государства была лучше, ведутся до сих пор.

Сторонники авторитарной модели считают, что никто не может быть заинтересован в благе государства больше, чем правитель, который стремится передать унаследованное своему преемнику в наилучшем виде. По этому поводу можно сказать лишь одно – правители бывают мудрые и не очень, сильные и слабые. При мудром и сильном правителе государство процветает, а при слабом приходит в упадок, и никто не может этого предотвратить, ведь все зависит только от самого правителя.

Правление сановников хорошо тем, что «три паршивых сапожника составляют одного Чжугэ Ляна»[33], но порой их личные интересы нередко преобладают над государственными. Тот же Чон Доджон, пользовавшийся великим доверием Ли Сонге, не мог не предвидеть осложнений, которыми грозило объявление преемником вана его самого младшего сына, но это было выгодно для самого Чона… Ли Бансок мог стать марионеткой в руках своего многомудрого наставника, и неизвестно, чем все это могло закончиться.

Ли Банвон обвинял Чон Доджона в намерении истребить всех сыновей Ли Сонге, кроме Бансока, и нельзя точно сказать, насколько обоснованными были эти нападки. Но, как показывает опыт, от сановников, претендующих на абсолютную власть, нередко происходили беды, достаточно вспомнить хотя бы Чжао Гао, погубившего династию Цинь в самом начале ее правления[34].

Официально высшим совещательным органом государства являлось Ведомство по обсуждению дел правления, в которое входили высшие сановники (часто его называют Государственным советом). Ли Банвон создал это ведомство вместо существовавшего ранее Тайного совета, проявив свою решительность. Зачем менять членов совета и «перекраивать» их обязанности, если можно ликвидировать неугодный совет и создать подходящий? При этом Ли Банвон сделал новый совет безопасным для себя, передав большинство дел правления в ведение шести отраслевых ведомств: Ведомства церемоний, Ведомства чинов, Финансового ведомства, Военного ведомства, Ведомства наказаний и Ведомства общественных работ. Главы этих ведомств назначались ваном и ему же докладывали о делах. Кроме того, все решения Ведомства по обсуждению дел правления вступали в силу только после их утверждения ваном.

Все ведомства вели записи о своей деятельности, которые отправлялись в Департамент истории, где на их основании составлялись так называемые «Записи о текущей политике». Начальник секретариата правителя записывал входящие документы и включал их в «Дневники секретариата». На совещаниях вана с сановниками присутствовал глава Ведомства государственных документов, который записывал все сказанное. Все перечисленные документы служили основой для «Подлинных записей», которые составлялись и публиковались после окончания правления каждого вана. «Подлинные записи правления династии Чосон» – бесценный исторический памятник, дающий нам множество сведений о былых временах, причем сведений точных и объективных (объективность определялась тем, что хроники составлялись по завершении правления).

Людям свойственно дорожить тем, чего они добились с большим трудом. Власть перешла к Ли Банвону не столько по праву наследства, сколько в результате его стараний, поэтому он очень ценил ее и старался сохранить. В 1414 году было создано Ведомство по обсуждению запретного. Оно было аналогом современных полицейских управлений, которое на деле занималось выявлением противников власти среди янбанов. Формально считалось, что сотрудники ведомства борются с нарушителями нормы конфуцианской морали.

Вопрос: «Когда в Корее появились первые удостоверения личности?» нередко ставит в тупик студентов. Они предлагают разные варианты ответов, но правильный звучит так: «Первые удостоверения личности в Корее появились в 1413 году». Именно тогда начали использовать заимствованные у Юаньской династии именные дощечки-хопхэ, которые должны были носить при себе все мужчины старше шестнадцати лет, за исключением ноби. В зависимости от статуса владельца дощечки изготавливались из разных материалов: дерева, металла, слоновой кости. В летописях встречаются упоминания о нефритовых хопхэ, принадлежавших членам правящей семьи. На дощечках указывались имя, возраст и статус человека, но к этому могли добавляться и другие важные сведения. С помощью хопхэ правительство пыталось бороться с уклонением от уплаты налогов и воинской службы, а также для облегчения поиска преступников.

Казалось бы, достаточно было взять деревяшку и написать на ней все необходимое. Но на самом деле все было не так-то просто, ведь существовали определенные стандарты, да и навести справки обычно не составляло труда – достаточно было задержать человека и направить запрос в соответствующую управу (монгольское владычество приучило китайцев и корейцев к тому, что почта должна работать безукоризненно).

Но не стоит думать, что жизнь простого народа при Ли Банвоне была тяжелой. Напротив, по сравнению с периодом заката Корё, народ стал жить лучше, разве, что жизнь стала более упорядоченной. Многие люди получили несправедливо отнятые у них земли, а кто-то вдобавок обрел свободу. Разумное налогообложение стимулировало развитие сельского хозяйства и ремесел, а там, где развивается производство, развивается и торговля.

Ли Банвон уделял много внимания защите рубежей: возводил укрепления на севере, который часто подвергался нападениям чжурчжэней, и активно строил корабли, которые отгоняли от корейского побережья японских пиратов. К концу его правления число кораблей в корейском военном флоте перевалило за шесть сотен, и с такими силами можно было успешно противостоять пиратским набегам.

Можно сказать, что народ был доволен своим ваном, и у вана не было причин опасаться своего народа, а все его опасения касались высшей знати и, в первую очередь, родственников, с которыми Ли Банвон, как мы уже знаем, расправлялся без лишних церемоний, невзирая на лица, степень родства и былые заслуги. Показательной в этом отношении является судьба братьев старшей жены Ли Банвона Вонгён-ванху, происходившей из знатного рода Мин (этот род вел свое начало от Мин Суна, которого великий Конфуций считал своим вторым лучшим учеником после Янь Хуэя[35]).

В обоих конфликтах с братьями семейство Мин поддерживало Ли Банвона, но в 1406 году два его шурина, Мин Мугу и Мин Мучил, неосторожно выразили радость по поводу отречения вана от престола. Заявление об отречении, отозванное в скором времени, было сделано Ли Банвоном для испытания своих приближенных, и братья Мин этого испытания не прошли. Они были лишены всех титулов и владений и сосланы на остров Чеджу[36], где в 1410 году их убили по приказу вана. Но при этом другие представители семейства Мин не подверглись репрессиям, и Вонгён-ванху сохранила свое положение при дворе. Правда, ее отношения с мужем оставляли желать лучшего, поскольку ревнивая Вонгён устраивала сцены чуть ли не по поводу каждой новой наложницы вана.

Неприятности семейства Мин продолжились в 1416 году, когда два оставшихся при дворе младших брата Вонгён-ванху, Мин Мухюль и Мин Мухо, заявили при свидетелях, что их племянник Чже, старший сын Ли Банвона и Вонгён-ванху, не оставит их своим вниманием, когда взойдет на престол. Разумеется, о сказанном было доложено вану, который выслал братьев из столицы и приказал им совершить самоубийство.

Согласно китайской традиции, для знатных людей повеление о самоубийстве считалось милостью правителя. Обычно для этой цели приговоренному посылались желтая веревка[37], на которой нужно было повеситься, или же яд. Принудительное самоубийство, совершенное дома, было достойным способом ухода из жизни, в отличие от публичной казни, которой могли предшествовать весьма жестокие пытки. Впрочем, у казни Мин Мухюля и Мин Мухо есть и другое объяснение – якобы Вонгён-ванху прогневила мужа, подвернув поруганию его любимую наложницу, и ван отомстил ей таким способом. Но, так или иначе, Чже-дэгун[38], вскоре после этой истории был лишен права наследования престола, которое перешло к третьему сыну вана Ли До, также рожденному Вонгён-ванху. Забегая немного вперед, скажем, что эта передача права наследования престола была одним из наимудрейших решений Ли Банвона, поскольку Ли До, вошедший в историю как Седжон Великий, стал одним из лучших корейских правителей (и в следующей главе о его деяниях будет рассказано подробно).

В 1406 году Ли Банвон начал борьбу с буддизмом. Повсеместно закрывались буддийские монастыри и храмы, принадлежавшие им земли и ноби становились собственностью вана, а монахи из ликвидированных обителей возвращались в мир. В конечном итоге сохранилась только десятая часть монастырей.

Можно придерживаться конфуцианских норм и традиций, но, наравне с предками, чтить Будду – в этом нет ничего предосудительного. Конфуцианство – это не религия, а философская система, возведенная в ранг религии. Однако буддийское духовенство, даже лишенное своих поместий, продолжало представлять опасность для центральной власти, поскольку в народе монахи пользовались уважением и к их словам прислушивались, а они в свою очередь всячески критиковали новые порядки. К тому же, конфуцианство, с его культом сыновней почтительности и восприятием правителя как «народного родителя», служило делу укрепления центральной власти гораздо лучше буддизма.

К слову, в результате «земельного передела», начатого Ли Сонге и продолженного Ли Банвоном, площадь государственных земельных владений увеличилась вдвое, причем не только за счет конфискации земель, но и за счет открытия земель, ранее сокрытых от учета.

Как можно скрыть землю? Очень просто – достаточно изъять записи о ней из государственных учреждений, что при тотальной коррупции и круговой поруке среди чиновничества нетрудно было сделать. Земля есть, она приносит доход, но официально ее вроде как нет, а значит и налоги платить не надо – как хорошо! Разумеется, скрывали не маленькие участки в какие-нибудь полсотни пхён[39], а гораздо большие территории.

В 1418 году Ли Банвон сделал то, чего не сделал в свое время его отец, – передал престол своему двадцатиоднолетнему сыну Ли До, но при этом продолжал удерживать бразды правления в своих руках. От такой «отставки» было две выгоды. Во-первых, молодой ван учился править под руководством своего мудрого отца, а, во-вторых, прижизненная передача престола сыну обеспечивала стабильность правления. Ли Банвон не хотел, чтобы избранного им преемника сместил кто-то из его братьев.

Позиции Ли До дополнительно укреплялись тем, что с его восшествием на престол Сим Он, отец его старшей жены Сохон-ванху, был назначен главным государственным советником. Сим Он примкнул к Ли Сонге еще до его воцарения и, благодаря преданности и стараниям, сделал карьеру при дворе, поднявшись до высшей должности в государстве. Однако, одно неосторожное высказывание положило конец и благополучию рода Сим, и жизни Сим Она…

В конце 1418 года младший брат Сим Она по имени Сим Чжон выразил свое недовольство по отношению того, что Ли Банвон не дает править своему сыну. Дело было не в заботе о молодом ване, а в том, что Ли Банвон держал сановников под жестким контролем. В ином случае чиновники могли бы забрать в свои руки много власти и превратить Ли До в сугубо символического правителя. О сказанных словах стало известно Ли Банвону. Кроме того, левый государственный советник[40] Пак Ын, бывший в плохих отношениях с Сим Оном, сообщил, будто тот злоупотребляет своим влиянием. После пыток Сим Он и Сим Чжон были казнены, а Пак Ын, которому было поручено расследовать их «преступления», стал главным государственным советником. Всех членов семейства Сим понизили в ранге до ноби, что для многих изнеженных знатных людей было равнозначно смертному приговору. Лишь Сохон-ванху, благодаря заступничеству мужа, сохранила свой высокий статус.

Известно, что перед казнью Сим Он завещал своим потомкам не вступать в брак с Паками и, как ни странно, взаимная холодность между двумя фамилиями сохраняется до сих пор. Но с большой долей уверенности можно предположить, что истинной причиной разыгравшейся трагедии было не обвинение Пак Ына, а желание Ли Банвона преподать сыну-вану наглядный урок и лишний раз приструнить сановников (как говорится, даже хороший конь время от времени нуждается в плети). Немного удивляет, что Ли Банвон назначил Сим Она главным советником, ведь у того было потенциально опасное происхождение: Симы вели свой род от чжоусского Вэнь-вана[41], и ореол потомков древнего правителя мог помочь им захватить престол.

Ли Банвон, известный также как ван Тхэджон, умер в мае 1422 года, не дожив нескольких дней до своего пятидесятипятилетия. Он стал одним из наиболее противоречивых правителей в корейской истории. С одной стороны, он сделал многое для укрепления государства, созданного его отцом, что позволило династии править до 1910 года. С другой стороны, его путь к престолу был залит кровью, и со своими врагами, истинными и мнимыми, он расправлялся очень сурово. Кого выдвигать при оценке личности Тхэджона на первый план – жестокого деспота или эффективного менеджера? Однозначного ответа на этот вопрос нет, но для страны правление Тхэджона было благоприятным, и это бесспорно.

Да, вот еще что – всякий раз, проходя мимо крупного рынка, вспоминайте вана Тхэджона, в правление которого, а именно – в 1412 году, в Сеуле появились первые торговые ряды, занимавшие площадь в две тысячи квадратных метров.

Ли До родился в мае 1397 года, когда на престоле восседал его дед Ли Сонге. Шансов на правление у третьего сына пятого сына вана-основателя династии было очень мало, но судьба распределилась так, что именно Ли До стал четвертым правителем Чосона (а если уж говорить начистоту, то третьим, поскольку второй ван Ли Бангва реальной властью не обладал). Его дед создал государство, отец укрепил, а сам Ли До привел его к процветанию.

Лишив своего старшего сына Чже-дэгун права наследования престола, Ли Банвон выбрал новым преемником третьего сына Ли До, обойдя второго сына Ли Бо, не обладавшего необходимыми для правления качествами. Проще говоря, у Ли Бо был слишком мягким человеком и поэтому не создавал проблем младшему брату. Он увлекался буддизмом и благополучно дожил до девяноста лет.

Первые четыре года правления Ли До, власть оставалась в руках его отца, но молодой ван не просто наблюдал за происходящим, а активно участвовал в управлении государством. В 1420 году ван учредил при дворе «Павильон, где собираются мудрецы», который возглавил видный конфуцианский ученый Чон Ин-Джи. Павильон был чем-то вроде придворной академии, в которую входило двадцать лучших ученых того времени. Они занимались не только научной работой – ван советовался с ними по разным вопросам, и многие из членов Павильона занимали высокие государственные должности.

Заветной мечтой Седжона, воплощение которой прославило его больше, чем все прочие дела, было создание корейской национальной письменности. Самобытная письменность, простая в использовании и легкая в изучении, должна была прийти на смену китайским иероглифам, на овладение которыми уходило несколько лет. Позволить себе такую длительную учебу могли только обеспеченные люди, а простой народ был неграмотным. Кроме того, китайские иероглифы не могли полностью отражать фонетику корейского языка.

Согласно преданию, Седжон нашел решение проблемы, посмотрев на оконную раму. На основе простых геометрических фигур, которые образуют перемычки рамы, был создан первый корейский алфавит, состоящий из четырнадцати гласных и четырнадцати согласных букв. Эта письменность, получившая название «хунмин чоным»[42], была обнародована в октябре 1446 года. Впрочем, согласно другой версии, Седжона осенило во время разглядывания рыбацкой сети. Но не так уж и важно, что именно послужило толчком к созданию корейской письменности, а важно, что она появилась на свет.

Далеко не всем пришлась по душе новая корейская письменность. Многие ученые мужи демонстративно предпочитали использовать иероглифы, а корейскую письменность презрительно называли «письмом для бедных» или «детским письмом». Десятый чосонский ван Ёнсан-гун в 1504 году запретил изучение хангыля и его использование в документообороте. После этого корейская письменность могла бы стать частью истории, такой, например, как египетские иероглифы. Но, к счастью, этого не произошло. В годы японского владычества для оккупантов корейская письменность стала символом сопротивления, а в 1912 году получила свое современное название – хангыль[43].

И раз уж мы начали с культурных достижений вана Седжона, то надо сказать, что они не ограничивались одним лишь созданием корейской письменности. По его инициативе и при его содействии к 1451 году была создана «История Кореи» в ста тридцати девяти квонах[44], охватывающая период с 918 по 1392 года. Столь пристальный интерес к истории государства-предшественника весьма похвален для правителя, ведь обычно правители проявляют интерес только к истории собственной династии.

Большой вклад Седжон внес и в развитие корейской национальной музыки, которая долгое время находилась в тени китайской. Обладая определенными музыкальными способностями, Седжон не только играл на многих музыкальных инструментах, но и задавался теоретическими вопросами. Ему не нравилось, что корейцы при совершении культовых обрядов и различных церемоний используют китайскую музыку. Так Седжон написал несколько музыкальных произведений: «Чондеоб» (музыка для прославления силы оружия), «Ботхэпхён» (музыка для прославления силы знания), «Ёминак» (музыка для прославления корейской письменности). Эти композиции дошли до нас в нотной записи, созданной их автором в 1432 году и известной под названием «чжоньганбо»[45].

Наукам ван Седжон тоже уделял большое внимание, причем не ради чистого любопытства, а с практической точки зрения. По приказу Седжона сановники Чон Чо и Бен Хёмун написали трактат под названием «Откровенный разговор о сельском хозяйстве», копии которого в 1430 году были разосланы по стране.

Трактат представлял собой нечто среднее между справочником и учебником по сельскому хозяйству. Его создавали с учетом местных особенностей, поскольку использование методов, заимствованных у китайцев, не всегда давало хорошие результаты на корейской земле. Просвещение чиновников и крестьян привело к повсеместному распространению практики сбора двух урожаев в году – после уборки риса на «высохшие»[46] поля высаживались ячмень и другие культуры.

Также в период правления Седжона был создан улучшенный книгопечатный станок и изобретен первый в мире дождемер – чугуги. Тщательный контроль количества выпадавших осадков имел очень важное значение, поскольку позволял устанавливать оптимальные даты начала сельскохозяйственных работ и помогал сделать предположительные выводы о количестве будущего урожая, а уже исходя из этого рассчитывался натуральный налог.

Прогрессивное налогообложение, при котором ставки налогов зависят от налогооблагаемой базы, всегда предпочтительнее пропорционального, при котором налоговые ставки не зависят от величины дохода. Будучи умным человеком, ван Седжон понимал, что доходы правителя напрямую зависят от благосостояния его подданных. Если взять сегодня больше разумного, то завтра не получишь ничего.

Девизом правления Седжона вполне могла бы стать фраза: «Создавать новое и улучшать созданное ранее». До Седжона корейцы пользовались китайским лунным календарем, в основе которого лежала долгота Нанкина, и только по приказу просвещенного вана был создан корейский лунный календарь, основанный на долготе Ханяна.

При Седжоне возродилась старинная практика чтения при дворе лекций-кёнъён, посвященных изучению классических конфуцианских трактатов. Польза от лекций была двойной: с одной стороны, правитель и его приближенные, получали знания, полезные для управления государством, а, с другой – обсуждение услышанного позволяло Седжону следить за настроениями в сановных кругах, что было очень полезно.

В конфуцианской практике Седжон тоже произвел кое-какие изменения, сделав ее более рациональной. В частности, по его приказу перестали проводиться официальные церемонии жертвоприношений духам гор, морей и рек, которые традиционно считались покровителями местностей. В магические обряды просвещенный ван не верил, его интересовала исключительно этическая сторона конфуцианства.

Крепко держа бразды правления в своих руках, Седжон изменил, если можно так выразиться, «дух власти», делая ставку не на страх и принуждение, как его отец, а на убеждение и понимание. Идеального конфуцианского государства ему, конечно же, создать не удалось, но определенных успехов он добился.

Характерным примером политики вана Седжона может служить развитие отношений с Японией, которой в то время правили сёгуны[47] из рода Асикага. Наряду с экспедициями на остров Цусима, где базировались пираты, Седжон стремился развивать торговые отношения с японцами, давая им возможность получать корейские товары законным путем. Для японских торговцев были открыты три порта на юге страны и установлена определенная квота на вывоз риса, представлявшего для них наибольший интерес.

Также развивалась торговля с чжурчжэнями, но главным способом обеспечения спокойствия на севере, стало переселение корейцев из центральных и южных районов на эти территории, частично носившее принудительный характер. Но и добровольно люди тоже переселялись, рассчитывая получить распаханную целинную землю.

Исторически средствами расчета в Корее служили шелковые и хлопковые ткани, а также рис. Наряду с натуральными продуктами имели хождение китайские монеты, но в 1423 году ван Седжон начал чеканку собственной медной монеты. Это начинание не имело успеха, поскольку население предпочитало натуральный обмен, а к монетам относилось с недоверием. Общество должно созреть для принятия новшеств, иначе в них не будет никакого смысла.

Великий правитель имел выраженные проблемы со здоровьем, которые современники пытались объяснить его чрезмерной любовью к мясу. На основании дошедших до нас данных очень сложно выставлять достоверные диагнозы, так что мнения сильно разнятся – от подагры и артроза до сахарного диабета.

Начиная с 1439 года самочувствие Седжона стало прогрессивно ухудшаться, и потому многие дела правления приходилось решать его старшему сыну и преемнику Ли Хяну, известному как ван Мунджон. С 1442 года Ли Хян официально исполнял обязанности регента при своем отце. Ван Седжон умер в марте 1450 года в возрасте пятидесяти двух лет. После его смерти престол перешел к Ли Хяну.

Надо сказать, что незримым помощником вана Седжона был его отец, действия которого обеспечили сыну тридцать с лишним лет спокойного правления. Как пелось в старинной песне: «Извели всех змей и теперь ходим по полям спокойно» – ван Тхэджон постарался «извести всех змей», угрожавших власти правителя, да еще и позаботился о том, чтобы передача престола сыну прошла под его контролем. Заслуги Седжона Великого никто умалять не собирается, но и вану Тхэджону тоже следует отдать должное.

В Республике Корея Седжон Великий считается вторым по значимости национальным героем после героя Имчжинской войны непобедимого флотоводца Ли Сунсина[48]. Имя Седжона Великого увековечено многократно, на сеульской площади Кванхвамун ему установлен памятник и его изображение можно увидеть на банкноте в десять тысяч вон[49]. Но, пожалуй, самой значительной данью памяти просвещенного вана служит День хангыля, который отмечается в Республике Корея 9 октября, а в КНДР – 15 января[50].

Со смертью Седжона Великого закончился «золотой век» Чосона, правда в тот момент этого еще никто не знал.

«Даже самого никудышного сына родители найдут за что похвалить», – говорят в народе. Хороший автор относится к своим персонажам, как к детям, с заботой и вниманием, но попытка похвалить Ли Хяна, вошедшего в историю как пятый чосонский ван Мунджон, обречена на провал, рады бы похвалить, да не за что. Ли Хян неплохо справлялся с обязанностями регента при больном отце, но надо учесть, что ван Седжон до конца своей жизни уделял особое внимание управлению государством, а сын-регент выступал при нем в роли ассистента. Самостоятельное правление Ли Хяна началось только после смерти его отца, и в качестве самостоятельного правителя он, мягко говоря, не проявлял выдающихся способностей. И это при том, что, начиная с восьмилетнего возраста, его обучением занимались лучшие умы «Павильона мудрецов», а на престол Ли Хян взошел в двадцать восемь лет, можно сказать – в лучшую пору жизни… И взошел, имея за плечами определенный управленческий опыт.

В принципе, обстоятельства приходов к власти Седжона и Мунджона были весьма схожими: первый взошел на престол при жизни своего отца, а второй на протяжении восьми лет исполнял обязанности регента при отце, так что в обоих случаях передача престола происходила «плавно», и преемник имел время и возможности для того, чтобы «встроиться» в систему управления государством. Однако, если Седжон умел поддерживать необходимый баланс между властью правителя и властью сановников, то его преемник таким умением не обладал. Поддержание равновесия – весьма непростая задача. С одной стороны, правитель не может уследить за всем происходящим в государстве, и поэтому нуждается в помощниках, которым приходится делегировать определенные полномочия. Но, с другой стороны, помощники не должны оставаться без контроля, иначе власть правителя очень скоро станет сугубо номинальной.

Многие правители опирались на поддержку семейств своих матерей, но у Ли Хяна такой возможности не было, поскольку род его матери Сохон-ванху утратил свое влияние вследствие репрессий вана Тхэджона. Правда, в 1426 году ван Седжон восстановил в правах и должностях некоторых родственников своей старшей жены, но это не вернуло роду Сим былой значимости. К тому же, сама Сохон-ванху скончалась в 1446 году, за четыре года до воцарения сына.

Опорой Ли Хяна могли стать только высшие сановники государства, многие из которых выступали в роли его учителей. В конфуцианской традиции учитель – это второй отец, которого следует почитать наравне с родителями. Видимо, ван так и не сумел избавиться от этой «почтительности ученика». Впрочем, два года – это не такой уж большой срок, чтобы делать кардинальные выводы, именно столько просидел на престоле Ли Хян, не отличавшийся хорошим здоровьем. Вполне возможно, что ему помогли отправиться к Желтым источникам[51] с помощью яда…

Кому и ради чего понадобилось избавляться от вана? Скорее всего сановникам, желавшим усадить на престол одиннадцатилетнего сына Ли Хяна и править от его имени. Таких «теневых правителей» было двое – главный государственный советник Хванбо Ин и левый государственный советник Ким Чонсо. Первый сделал карьеру на гражданском поприще, а второй – на военном, сражаясь против чжурчжэней, но оба были амбициозными и беспринципными интриганами, готовыми на все, ради собственного блага. Хванбо Ин был выше рангом, но зато Ким Чонсо пользовался благосклонностью Кёнхье-онджу, старшей из здравствующих дочерей вана Мунджона.

Однако версия об отравлении вана Мунджона появилась относительно недавно, а в старинных источниках никаких намеков на это нет. Официальная версия гласит, что ван болел и умер от болезни в мае 1452 года в возрасте тридцати семи лет…

С точки зрения историков, недолгое правление Мунджона было «скучным», поскольку за этот период ничего особенного в государстве не произошло, да и сам правитель ничего выдающегося не совершил. Правда, придворные историографы приписали ему изобретение водомера-супхё – откалиброванной каменной колонны, которая устанавливалась посреди водоема и показывала оставшееся в нем количество воды. Но на самом деле водомер изобрел ученый Чан Ён Силь, который прославился многими изобретениями, от упоминавшегося выше дождемера до звездного глобуса кюпхё.

Чан Ён Силь был выходцем из крестьян, сумевшим достичь высокого положения благодаря своему уму и расположению вана Седжона. Придворная знать не любила «выскочку» и всячески старалась очернить его в глазах вана. В 1442 году Седжон приказал Чан Ён Силю построить паланкин, который сломался в тот момент, когда в нем находился ван. Придворные раздули это происшествие до покушения на жизнь правителя, и в результате, Чан Ён Силь оказался в заключении, а одно из его изобретений было приписано Ли Хяну.

Тем не менее, ничем не примечательный Ли Хяна установил своеобразный рекорд – он пробыл в статусе наследника престола двадцать девять лет, с 1421 по 1450 год. Столь долгий период ожидания престола стал рекордным среди представителей чосонской династии. И действительно, как мы отметили в начале этой короткой главы, даже самого никудышного сына родители найдут за что похвалить.

Одиннадцать жен и наложниц родили Ли Хяну восемь детей: троих сыновей и пятерых дочерей. Двое из сыновей умерли в детстве, а старший, Ли Хонхви, благополучно дожил до одиннадцатилетнего возраста и смог унаследовать престол после смерти отца (правда, впоследствии его жизнь сложилась неблагополучно, но об этом будет сказано в следующей главе).

Следует отметить, что с женами Ли Хяну не везло. В первый раз он женился в возрасте шестнадцати лет на дочери высокопоставленного чиновника Военного ведомства Ким Омуна. Жену для сына выбрал отец, ван Седжон, и он же, спустя два года удалил ее от двора по обвинению в колдовстве и понизил в ранге до санмин. Заодно был существенно понижен в должности и Ким Омун – разве можно доверять важные дела тому, кто не в состоянии воспитать собственную дочь?

Дело было в том, что Ли Хян проявлял по отношению к жене холодность, видимо она совершенно его не привлекала. Неумная женщина поделилась своим горем с одной из служанок по имени Хочо, а та дала ей пару советов магического характера. Во-первых, нужно было разрезать на куски и сжечь обувь тех женщин, которых Ли Хян одаривал своим вниманием, а затем подмешать им полученный пепел в питье. Во-вторых, для привлечения внимания мужа следовало натереть свою одежду змеиным ядом…

При дворе все тайное быстро становится явным, а попытки магического влияния на правителя или наследника престола приравниваются к государственной измене, поэтому жена Ли Хяна еще легко отделалась, а вот служанке Хочо отрубили голову. Единственный, кто выиграл от случившегося, оказался сам Ли Хян, удачно избавившийся от нелюбимой жены.

Спустя несколько месяцев Ли Хян женился на девушке из знатного рода Бон, которая оказалась настоящим «даром небес». Она изводила мужа упреками, жаловалась на его холодность вану Седжону, шпионила за окружающими, нарушала придворный этикет, и, в довершение ко всему, была уличена в гомосексуальной связи с одной из собственных служанок-ноби. Во время разбирательства служанка указала, что инициатором предосудительных отношений была госпожа, а госпожа в свою очередь призналась в связи с еще одной служанкой и попыталась оправдать свои действия отсутствием внимания со стороны мужа. Вторая жена Ли Хяна получила то же наказание, что и первая, правда из соображения приличий в указе не было упомянуто об утехах со служанками – официально ее обвинили в отправке еды из дворца в отцовский дом и в приеме родственников без ведома мужа.

Главным объектом ревности второй жены служила наложница Квон, дочь высокопоставленного сановника Квон Чона, к которой Ли Хян проявлял особое расположение. В 1437 году, спустя некоторое время после рождения дочери Кёнхье-онджу, Квон повысили в ранге до седжабин[52]. В августе 1441 года Квон-седжабин родила Ли Хяну сына, которого назвали Хонви. Это была великая радость, Хонви стал первым сыном Ли Хяна, но всеобщий праздник омрачила смерть Квон-седжабин на следующий день после родов. Ли Хян тяжело переживал потерю любимой жены, вместе с ним и ван Седжон был опечален такой утратой.

После восшествия на престол Ли Хян присвоил покойной жене титул Хёндок-ванху. Однако в 1457 году ван Седжо, младший брат Ли Хяна, приказал казнить брата Хёндок-ванху и её мать в государственной измене. Хёндок-ванху и её отец Квон Чон были посмертно понижены в ранге до санмин.

Существует еще одна легенда, связанная с этими событиями, и раз уж наше повествование все равно забежало вперед, то расскажем ее прямо сейчас. Известно, что ван Седжо отобрал престол у Ли Хонви (ван Танджон) и затем приказал казнить его. Говорят, что однажды к Седжо явилась во сне разгневанная Хёндок-ванху и сказала: «Вы убили моего ни в чем не повинного сына, и я сделаю то же самое с вашими детьми, запомните мои слова!». Проснувшийся Седжо получил известие о смерти своего первенца Ли Чана, и чтобы дух Хёндок-ванху больше не мог вредить вану, ее останки извлекли из могилы и предали сожжению. Такая вот история.

Итак, ван Мунджон скончался в мае 1452 года. Дальнейшие события показали, что Седжон Великий допустил большую ошибку, выбрав преемника по праву первородства. Возможно стоило присмотреться к своим сыновьям и только потом решать, кто из них больше достоин престола. Однако Седжон С детства готовил в преемники старшего сына, не дожидаясь, пока другие сыновья проявят себя.

Продолжим с того, на чем закончилась предыдущая глава. У Мунджона или же Ли Хяна было несколько единоутробных братьев, рожденных Сохон-ванху (всего же первая жена вана Седжона родила десятерых детей, из чего становится ясно, насколько сильно любил ее муж). Нам известно о девятнадцати сыновьях Седжона, но не все из них дожили до взрослого возраста. Кроме того, сыновей отца от других женщин Мунджон мог не считать своими «полноценными» братьями и не рассматривать возможность передачи им престола. Однако же, у Мунджона был весьма подходящий кандидат в преемники – второй сын вана Седжона и Сохон-ванху Ли Ю, которому на момент смерти Мунджона шел тридцать восьмой год.

Ли Ю, которому будет посвящена следующая глава, обладал всеми качествами, необходимыми для правителя, и пользовался уважением при дворе. Что касается здоровья, то и тут дела обстояли неплохо – во всяком случае, он дожил до пятидесяти лет. А по меркам тех времен, когда лечение проводилось порошком из сушеных скорпионов и кровью черепах, это был весьма долгий срок жизни.

Мог бы Мунджон передать престол младшему брату? Разумеется, мог. И это никого бы не удивило, поскольку в доме Ли не было традиции обязательного наследования престола по праву первородства. Безусловно, зрелый и мудрый муж гораздо лучше подходит для управления государством, нежели десятилетний ребенок. Но любой правитель – это прежде всего человек, а потом уже глава государства. Кому не захочется, передать престол своему прямому потомку? Особенно если учесть, что передача престола брату может плохо обернуться для сына. Известно множество примеров того, как по восшествии на престол дяди расправлялись с племянниками. Не будем также забывать, что в отличие от своего великого отца, ван Мунджон находился под влиянием главного советника Хванбо Ина и левого советника Ким Чонсо, которым, по понятным причинам, хотелось воплотить в жизнь стремления Чон Доджона по переходу власти в руки высших сановников государства.

Звезды на небе сошлись наилучшим образом, и в июне 1452 года на престол был возведен одиннадцатилетний Ли Хонхви, вошедший в историю как ван Танджон. Поскольку оба родителя мальчика умерли, его опекуном стала шестнадцатилетняя старшая сестра Кёнхье-онджу. К тому времени она уже успела выйти замуж за высокопоставленного чиновника Чжон Чона, который благодаря этому браку стал главой Ведомства наказаний.

Ван Мунджон весьма благоволил старшей дочери. Об этом можно судить хотя бы по тому, что он, вопреки возражениям Хванбо Ина, предоставил дочери и зятю большой участок в столице для строительства особняка. Место уже было занятым, обжитым и для его освобождения пришлось в принудительном порядке переселять более тридцати семей, что стало поводом для недовольства, к тому же у Чжон Чона уже был один особняк. Тем не менее желание вана было исполнено.

Судя по тому, что нам известно, Кёнхье-онджу была амбициозной женщиной, не желавшей довольствоваться ролью хранительницы домашнего очага. Надо признать, что позиции Ли Хонхви выглядели весьма крепкими, и у него были все шансы просидеть на престоле длительный срок. Можно сказать, что Ли Хонхви напоминал кусок сырой глины, из которого его мудрые советники могли вылепить то, что им было нужно. Особенно учитывая, что они руководили образованием юного вана. Не следует ставить знак равенства между образованием и подготовкой к правлению. Человек может получить классическое конфуцианское (или какое-то еще) образование, но при этом не иметь необходимых для правления навыков. Знать, как управляют автомобилем, и уметь управлять автомобилем – это разные вещи, не так ли?

Если государь не умеет править, то он с превеликой охотой будет перекладывать дела правления на плечи своих верных слуг, и все при этом останутся довольны… Все, кроме народа, поскольку идеальные сановники встречаются редко, а большинство их ставит личные интересы выше государственных, прикрываясь при этом рассуждениями об идеальной конфуцианской монархии, в которой дети-подданные стремятся как можно больше «помогать» отцу-правителю.

В феврале 1454 года четырнадцатилетний ван женился на дочери сановника Сон Хенсу, известной под посмертным именем Чонсун-ванху. Жена была на год старше мужа, и современники отзывались о ней как о скромной и доброй женщине. Она была избрана в супруги вану наряду с двумя другими знатными девушками, но получила титул ванби, а другие девушки довольствовались статусом наложниц. Причиной возвышения Сон Хенсу стало не желание юного вана, а то, что ее отец был одним из ближайших сторонников левого государственного советника Ким Чонсо, который таким образом усилил контроль над ваном.

Триумвирату, правившему от имени Ли Хонхви, было выгодно, чтобы ван как можно скорее обзавелся здоровым и дееспособным наследником престола, поскольку наличие преемника укрепило бы его позиции. Поэтому Ли Хонхви женили относительно рано и дали ему сразу трех женщин из благородных семей, чтобы наследник престола в любом случае имел бы знатные корни по материнской линии. Это имело важное значение, так как «акции» сыновей наложниц незнатного происхождения котировались невысоко.

Пока триумвират укреплял позиции вана, второй сын Седжона Великого Ли Ю готовился к тому, чтобы отобрать престол у своего племянника. Шансы на успех были неплохими, тем более что Ли Ю смог заручиться поддержкой минского двора. Ближайшим сподвижником Ли Ю стал чиновник Хан Мёнхо, принадлежавший к знатному столичному семейству Хан. Ли Ю всегда был на виду, за ним неусыпно следили шпионы триумвирата, а Хан Мёнхо имел возможность действовать свободно, и именно он организовал переворот, в результате которого Ли Ю пришел к власти.

Приход к власти был совершен в два этапа. В ноябре 1453 года сторонники Ли Ю убили Хванбо Ина, Ким Чжонсо и их сподвижников, но юный ван при этом остался на престоле. Истребление сановников было преподнесено обществу как избавление правителя от плохих советников. Положение Кёнхье-онджу и ее супруга пока что осталось без изменений.

На большее Ли Ю в тот момент не решился, поскольку у его племянника-вана было довольно много сторонников при дворе, не входивших в клику Хванбо Ина и Ким Чжонсо. Большинство из них не столько поддерживало Ли Хонхви, который пока еще не успел никак проявить себя, сколько выступало за стабильность в высшем эшелоне власти – память о делах вана Тхэджона еще была свежа, а любая насильственная смена правителя влекла за собой волну репрессий и кадровых перестановок.

Переворот завершился в июле 1455 года, когда Ли Ю принудил племянника отречься от престола в свою пользу. Ли Хонхви был игрушкой в руках своего окружения и потому Ли Ю, вошедший в историю как ван Сэджо, не испытывал к нему личной неприязни. Ли Хонхви получил почетный титул санвана (отрекшегося правителя) и остался жить во дворце. Можно сказать, что в его жизни мало что изменилось: оказываемое уважение и условия жизни остались прежними, а правлением он и раньше не занимался. А вот Кёнхье-онджу и ее муж были сосланы в Квансан[53].

Казалось, что тигр убит и зубы его вырваны[54], но у Седжона Великого было много сыновей. Четвертый сын вана и Сохон-ванху по имени Ли Гу поддерживал своего старшего брата Ли Ю и помогал ему добиваться власти. А вот третий сын Ли Ён пытался этому помешать, за что Ли Ю осенью 1453 года сослал его на остров Канхва[55], и там Ли Ёна вскоре убили. Судьба Ли Ёна не могла не обеспокоить других братьев Ли Ю. Принято считать, что за двумя попытками вернуть Ли Хонхви на престол стоял шестой сын, широко известный по своему титулу Кымсун-тэгун[56].

Первая попытка восстановления прежней власти широко известна – это заговор шести сановников-мучеников[57], которому уделяют много внимания авторы произведений на историческую тему. Ученые-сановники Сон Саммун, Пак Пэнньён, Ха Вичжи, Ли Кэ, Ю Ынбу и Ю Санвон, которым ван Мунджон поручил воспитание своего сына, решили вернуть Ли Хонхви на престол. Можно с уверенностью предположить, что верность долгу сочеталась у сановников с желанием достичь как можно большего влияния, но традиционно их принято считать благородными мужами, пытавшимися восстановить справедливость и покарать преступника Ли Ю, изменившего своему законному правителю. Шестеро сановников привлекли к заговору седьмого, которого звали Ким Чил, а всего в заговоре участвовало около семидесяти человек.

Было решено приурочить «восстановление справедливости» к очередному прибытию минских послов. В качестве благодарности за присылаемую дань, минские императоры отправляли в Корею подарки, многие из которых (книги или какие-то приборы) имели важное культурное значения, так что обмен послами совершался регулярно.

Но Ким Чил, которого очень ценил ван Мунджон, то ли смалодушничал, то ли верно просчитал ситуацию, и сообщил о заговоре Ли Ю. Наградой предателю стало возвышение вплоть до должности государственного советника, а все остальные участники заговора были казнены после жестоких пыток (казни избежал только Пак Пэнньён, умерший от пыток в темнице). Семьи заговорщиков, как и полагалось за худшие из десяти зол[58], тоже подверглись репрессиям: были истреблены все мужчины, а женщины и дети обращены в ноби. Кымсун-тэгун на сей раз отделался легко – всего лишь понижением в ранге.

Ли Ю, узнав о заговоре, испытал сильное потрясение, поскольку все шестеро сановников-заговорщиков пользовались его безграничным доверием. Еще сильнее вана поразило упорство заговорщиков, которые не желали раскаиваться в содеянном и признавать его законным правителем, несмотря на обещанное за это помилование.

Был и еще один настораживающий момент – многие чиновники, не участвовавшие в заговоре на прямую, выразили солидарность с заговорщиками, отказавшись от занимаемых должностей. Самым известным из таких «отказников» стал выдающийся писатель и ученый Ким Сисып, которого заслуженно считают одним из столпов корейской литературы, несмотря на то что в своем творчестве он отдавал предпочтение китайскому языку. Ким Сисып оставил службу в самом начале своей карьеры, когда ему шел двадцать второй год, стал монахом и покинул столицу, в которую вернулся только после смерти Ли Ю.

Отдадим Ли Ю должное – даже столкнувшись со столь выраженным протестом, он не стал избавляться от низложенного племянника. Но в сентябре 1457 года был разоблачен еще один заговор сторонников Ли Хонхви, также инспирированный Кымсун-тэгуном. Как говорится, любой снисходительности рано или поздно приходит конец. После разоблачения второго заговора тридцатиоднолетний Кымсун-тэгун получил приказ покончить с собой, а шестнадцатилетний Ли Хонхви был убит.

Те, кто пытался вернуть престол Ли Хонхви, сослужили санвану плохую службу вместо хорошей… Впрочем, нельзя исключить и того, что Ли Хонхви все равно бы был убит по приказу своего дяди, только немного позже.

Жаль юношу, который стал игрушкой в чужих руках и расплатился своей жизнью за чужие амбиции. Также жаль, что корейская литература лишилась многообещающего поэта – Ли Хонхви писал весьма проникновенные лирические стихотворения, в которых изящество слога гармонично сочеталось с глубиной чувств. Впрочем, гораздо большей популярностью пользуется «Посмертное издание сочинений шести сановников-мучеников».

Просвещенность Ли Ю, вошедшего в историю как ван Седжо, была сравнима с просвещенностью его отца, а суровостью он сильно походил на своего деда. Но в оправдание Седжо можно сказать то же, что было сказано в оправдание вана Тхэджона – другого выхода у него не было.

Судите сами. За пять лет пребывания на престоле вана Мунджона и вана Танджона от сильной власти правителя, которую столь усердно укрепляли ваны Тхэджон и Седжон, практически ничего не осталось. Шесть ведомств перешли в подчинение Ведомства по обсуждению дел правления, которым руководил главный государственный советник при содействии двух своих помощников. Ваны редко участвовали в советах, а, когда это происходило, они просто одобряли решения, принятые сановниками. Редко ван Мунджон спорил с сановниками (только когда они возражали против дарения старшей дочери вана занятого участка в столице), ну а о ване Танджоне и говорить нечего.

Чиновники воспрянули духом, почувствовали себя хозяевами государства, и им казалось, что так будет всегда. Но вдруг мир переворачивается с ног на голову, или если уж говорить точнее, снова становится на ноги, простояв пять лет на голове. Плохой дядя хорошего вана (слова «плохой» и «хороший» можно заменить на «удобный» и «неудобный») пытается захватить всю власть в свои руки… Разумеется, большинство чиновничества были недовольны действиями Ли Ю, причем настолько сильно, что некоторые предпочитали умереть, лишь бы не признавать его легитимность, а другие добровольно оставляли свои должности, предпочитая столичным карьерам «бесперспективную» жизнь в провинции или монашеский удел.

Конфликт между ваном и видными конфуцианскими учеными в определенной мере укрепил позиции буддизма, который, несмотря на все гонения, продолжал пользоваться популярностью среди народа. Да и сам Седжо, желая, как можно сильнее унизить отвернувшихся от него конфуцианских мудрецов, приказал выстроить в столице буддийский храм Вонгакса, от которого до наших дней сохранились только мраморная пагода и памятная стела.

Как мог Ли Ю противостоять выпадам против его власти и «саботажу»? Только силой. Впрочем, к тем, кто тихо оставлял должность, не выступая против власти вана, обычно никакие репрессии не применялись, не желаешь, так не служи. Ну а тех, кто замышлял недоброе, прощать было нельзя, ведь в противном случае они могли бы добиться успеха в будущем.

Ли Ю вернул шесть ведомств под прямое подчинение вана, закрыл «Павильон мудрецов» и положил конец чтению лекций по конфуцианской классике при дворе.

Кому-то может показаться странным то, что умный и просвещенный правитель ликвидировал придворную академию, созданную его отцом, и отказался от весьма полезных лекций. Но если учесть, что среди участников Заговора шести сановников было много придворных «академиков», а лекции могли использоваться для завуалированного осуждения политики вана, то действия Ли Ю начинают выглядеть логичными и обоснованными.

Ведомство по обсуждению дел правления снова превратилось в сугубо исполнительный орган, а освободившиеся должности ван раздал своим сторонникам. Многие из них не относились к конфуцианским светилам, но Ли Ю ставил личную преданность выше учености и считал, что он разбирается в делах правления лучше древних мудрецов и их последователей.

Ветры перемен привели к появлению оппозиционной политической фракции с громким названием «сарим»[59], представлявшей интересы провинциальных землевладельцев, среди которых преобладали сторонники конфуцианства. Основу сарим составили «отказники», люди покинувшие должности и столицу из-за нежелания служить «узурпатору». Осуждение «неэтичного» правления вана Седжо весьма гармонично сочеталось с неприязнью, которую провинциальное дворянство испытывало к столичной знати, именуемой консин[60] или хунгупха[61]. Но пока еще сарим не представляли опасности для центральной власти, в первую очередь Ли Ю стремился укрепить свою власть, для чего ему нужно было полностью подчинить себе чосонскую бюрократию.

Чтобы держать чиновников в повиновении, был ужесточен порядок выдачи служебных наделов. Если раньше эти наделы фактически становились наследственной собственностью семьи чиновника, то теперь, по выходе в отставку, надел изымался. А если сын сменял отца на службе, то ему выдавался новый надел. При такой системе приватизация казенных земель стала невозможной.

Позже, в начале правления вана Сонджона, чиновники лишились возможности сбора налогов со своих наделов. Теперь налоги и с казенных, и со «служебных» земель собирались государством централизованно, а затем чиновникам выдавали определенные суммы, то есть фактически чиновников перевели на «сухое» жалование.

В 1556 году в этом вопросе была поставлена точка, правительство отказалось от практики выдачи наделов и стало выплачивать чиновникам жалованье. На первый взгляд может показаться, что между кормлением за счет надела и кормлением за счет жалованья нет принципиальной разницы – что так, что этак, чиновнику выплачиваются одинаковые средства. Но на самом деле разница была огромной. Чиновник, лично собиравший налоги, воспринимался крестьянами, как большой господин, вершитель судеб, ведь в его власти было и взять больше, и взять меньше. А у чиновника на жаловании не было никаких «инструментов влияния», кроме тех, которые определялись его полномочиями.

Усиление центральной власти вызвало мятеж в северо-восточной провинции Хамгиль (Хамгён)[62]. Как родина дома Ли и стратегически важная приграничная область, эта провинция имела особое положение, а местной знати был предоставлен ряд привилегий, например, все чиновники провинции назначались из ее среды, а должности были наследственными. Привилегии предоставлялись не просто так. Жителям провинции приходилось оборонять рубежи государства от воинственных чжурчжэней, участвовать в отражении их набегов, строить укрепления и следить за тем, чтобы они были в надлежащем состоянии. У крестьян тоже были «привилегии»: переселенцы из других провинций могли получить здесь землю на льготных условиях.

Знать провинции Хамгиль фактически управляла собой и мало считалась с центральной властью. На приграничных территориях подобная ситуация была особенно опасной, потому что могла привести к отделению провинции от государства.

Ван Седжо решил положить конец старым порядкам и начал назначать на должности в провинции Хамгиль выходцев с юга. Местная знать восприняла это как покушение на свои законные права. Вдобавок, пришлые чиновники не были знакомы с местными реалиями и требовали от жителей провинции чрезмерных усилий по строительству укреплений, а также допускали и другие несправедливости. В Хамгиле сложилась взрывоопасная ситуация, кульминацией которой стал мятеж, поднятый местным чиновником Ли Сиэ в мае 1467 года. Целью мятежа было истребление всех новых чиновников, а также получение Ли Сиэ должности губернатора провинции.

Надо сказать, что в корейской и китайской истории были случаи, когда для усмирения мятежа центральная власть шла на компромиссы с его главарями, но ван Седжо не был расположен к подобным компромиссам. Восстание было жестоко подавлено в августе того же года. Ли Сиэ показательно казнили самым жестоким способом – линчи[63], чтобы впредь ни у кого не появилось бы желания следовать его примеру. С другими мятежниками поступили более милостиво – им просто отрубили головы[64].

Седжону Великому так и не удалось ввести корейскую музыку в церемониальный обиход, поскольку большинство придворных предпочитали «классическую» китайскую музыку, а к корейской относились снисходительно, если не сказать – презрительно. Но, благодаря кардинальному обновлению штата придворных, ван Седжо, бывший таким же патриотом, как и его отец, смог заменить китайскую музыку корейской. В наше время церемониальная музыка «Чонмё чэреак»[65] входит в список нематериального культурного наследия человечества ЮНЕСКО.

В целом, ван Седжо был таким же новатором-реформатором, как и его отец. Однако в период его правления не наблюдалось такого же научно-культурного прогресса, как при Седжоне Великом, поскольку «Павильон мудрецов» был ликвидирован, и многие ученые мужи покинули столицу. Тем не менее, в одном аспекте сын превзошел своего отца. На третьем году правления Седжо началась работа над составлением «Великого уложения по управлению государством» («Кёнгук тэчжон»), которое полностью вступило в силу в 1468 году, незадолго до кончины вана. Впоследствии документ дважды редактировался и в 1485 году обрел свой окончательный вид. Составление «Уложения» было поручено особому ведомству – «Комиссии по составлению шести уложений», состоявшего из высших сановников государства.

«Великое уложение по управлению государством» принято называть «кодексом», но оно представляет собой нечто среднее между кодексом и конституцией, поскольку содержит положения, касающиеся государственного устройства и деятельности Шести ведомств. Создание «Уложения» было продиктовано требованиями времени. Как уже было сказано выше, местная знать, чья лояльность вызывала сомнения, противопоставляла себя столичной знати-консин, то есть – центральному правительству, и саботировала многие правительственные решения.

В частности, для саботажа использовалось несовершенство существующего законодательства – «Шести уложений по управлению» 1398 года, которое было неполным и противоречивым, несмотря на правки, внесенные при Седжоне Великом. «Великое уложение по управлению государством» закрывало все имевшиеся прежде лазейки и отвечало на вопросы, прежде остававшиеся без внимания.

Однажды мудреца спросили: «Что есть лучшая забота о детях?». Его ответ был таков: «Оставить им больше, чем было получено от своих родителей». Ван Седжо оставил своему сыну и преемнику государство в гораздо более лучшем состоянии, чем получил – стабильное, с крепкой центральной властью, и снова вставшее на путь процветания, с которого оно было свернуто при правлении временщиков. Два похода против чжурчжэней, предпринятые в 1460 и 1467 годах, а также скорое усмирение мятежа Ли Сиэ надолго установили спокойствие на севере страны. Кроме того, быстрое устранение мятежа Ли Сиэ и та суровость, с которой ван Седжо расправлялся со своими противниками, служили примером для остальных провинций.

У Седжо было пять сыновей. Первоначально ван назначил своим преемником старшего сына Ли Чана, родившегося в 1438 году. Однако Ли Чан, также известный как Уигэён-седжа, умер в 1457 году, как принято было считать – от проклятия Хёндок-ванху. Следующим преемником Седжо стал его третий сын Ли Хван. Матерью Чана и Хвана была старшая жена вана Чонхи-ванху, происходившая из клана Юн (ее отец Юн Бон в правление Седжо дослужился до главного государственного советника).

По линии отца и матери Чонхи-ванху находилась в дальнем родстве с женами правителей Корё. История ее замужества несколько необычна и потому заслуживает внимания.

Седжон Великий рассматривал своего второго сына Ли Ю (Седжо) как потенциальную угрозу для наследника престола Ли Хяна (Мунджона). Ли Ю отличался хорошим здоровьем, твердой волей и острым умом, а у Ли Хяна было только одно достоинство – старшинство. Чтобы обеспечить преемнику спокойное правление, Седжон устроил второму сыну не самый лучший, то есть не самый престижный брак, женив его на девушке из знатного, но не «элитарного» семейства. Вдобавок, вместо старшей дочери Юн Бона, для Ли Ю была выбрана младшая, которая не могла похвастаться хорошим образованием.

«Хорошая жена – половина счастья»,– говорят в народе. По замыслу Седжона, старшая жена Ли Ю должна была не усиливать, а ослаблять своего мужа. Но вышло иначе. Чонхи-ванху оказалась наилучшей женой для такого человека, как Ли Ю – умной, проницательной, осторожной и умевшей повелевать людьми, а недостаток образования со временем был восполнен. Любой правитель мог только мечтать о такой жене-помощнице. Разумеется, после смерти первенца Сеждо и Чонхи-ванху Ли Чана, вопрос о назначении преемником второго сына правителя Ли Сюэ, рожденного младшей женой Кун-гвиби[66], даже не рассматривался и наследником престола стал семилетний Ли Хван.

В очередной раз личные интересы (а именно – расположение вана к старшей жене) вновь взяли верх над интересами государства. Ли Хван не отличался крепким здоровьем, но ван надеялся, что сын окрепнет по мере взросления, а мать поможет ему в управлении страной. При этом второй сын вана Седжо Ли Сюэ рос здоровым и умер, не дожив немного до своего пятидесятилетия. Правда, у Ли Сюэ был другой недостаток – отсутствие амбиций, но нельзя исключить и того, что он умело их скрывал, чтобы не получить в дар от брата желтую веревку.

Ван Седжо скончался в сентябре 1468 года, ему было пятьдесят лет. Чосонский престол перешел к восемнадцатилетнему Ли Хвану, который так и не «перерос» свои болезни.

Подобно многим образованным людям прошлого, ван Седжо писал стихи, только не лирические, а философско-назидательные.

А жизненным кредо вана Седжо можно считать строку из одного написанного им стихотворения: «Всегда нужно думать, прежде чем действовать».

Восьмой правитель чосонской династии Ли Хван, вошедший в историю как ван Йеджон, находился на престоле всего четырнадцать месяцев, и все это время государством правила его мать Чонхи-ванху, расставившая на все ключевые должности преданных ей сановников и членов своей семьи. Власть Чонхи-ванху была велика, но не всеобъемлюща. Большинство представителей правящего дома не одобряли ни правление женщины, ни передачу власти по линии потомков вана Седжо, особенно учитывая, что его преемник не мог править самостоятельно. Тем не менее, при жизни сына-вана, Чонхи-ванху удавалось крепко удерживать бразды правления в своих руках. Однако при этом она не могла контролировать чиновный аппарат так жестко, как ее покойный супруг. Это привело к росту интриг в высших эшелонах власти.

Наибольшую известность получило дело военачальника Нам И, отличившегося при подавлении мятежа Ли Сиэ. За свои заслуги двадцативосьмилетний Нам был назначен ваном Седжо главой Военного ведомства, и, проживи Седжо подольше, Нам мог бы дослужиться до главного государственного советника. Разумеется, любая успешная карьера вызывает зависть у окружающих, недаром же говорится, что один успех порождает сотню завистников.

По некоторым причинам Ли Хван недолюбливал Нама и этим ловко воспользовался один из его подчиненных по имени Ю Чжэхван. Ю также принимал участие в подавлении мятежа Ли Сиэ, но получил за это от вана «всего лишь» ранг пёнчочжонрана[67].

Ю обвинил Нама и еще одного чиновника военного ведомства по имени Ган Сан в государственной измене. Факт измены был засвидетельствован самим ваном, так что разбирательство по этому делу носило формальный характер и закончилось ожидаемым смертным приговором. За «бдительность» Ю получил повышение и впоследствии не раз прибегал к наветам для сведения счетов с другими сановниками. Но в 1507 году, в начале правления одиннадцатого чосонского вана Чунджона, Ю Чжэхван был разоблачен как клеветник и отправлен в ссылку, где и умер спустя четырнадцать лет. Справедливость восторжествовала, но разоблачение Ю не могло вернуть к жизни тех, кто был казнен по его обвинениям.

Массовое удаление от двора и из государственного аппарата чиновников-конфуцианцев сделало правление вана Седжо стабильным, но у любой одежды, как известно, есть изнанка[68]. Новая знать-консин, созданная стараниями Седжо, при всех ограничениях, вводимых ванами, обладала большими возможностями и активно использовала их в личных целях. Конфуцианцы-сарим находились вдали от столицы и не имели возможности повлиять на действия консин, они могли только критиковать действия чиновников, да и то – лишь в своем кругу, поскольку любая критика властей оборачивалась обвинением в государственной измене со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Главным злоупотреблением консин, как несложно догадаться, стал незаконный (или полузаконный) захват земли. К собственным владениям, полученным от ванов, представители знати добавляли распаханные целинные земли и наделы, купленные у разорившихся крестьян. В свое время, Тхэджо основатель запретил куплю-продажу земельных участков, но его внуку Седжону пришлось отменить этот запрет для стимуляции развития сельского хозяйства. Однако же, наряду с этим, были созданы возможности для злоупотреблений.

Отъём крестьянских наделов происходил по древней схеме – «сделай должником и разори». Чтобы поддержать нуждающихся крестьян, правительство предоставляло им беспроцентную зерновую ссуду для посева, которая возвращалась после сбора урожая. Пользуясь бесконтрольностью (из столицы невозможно было уследить за всем, что происходило в стране) чиновники устанавливали на эти ссуды проценты. Объяснения находились легко: «Прошлый год выдался неурожайным», «правительство готовится к войне» и тому подобное. Невыплата процентов в срок ввергала крестьянина в кабалу, которая заканчивалась продажей надела. Широкое распространение получила практика навязывания зерновых ссуд (разумеется, на процентной основе) тем, кто в них не нуждался.

Впрочем, разорять крестьян можно было и без навязывания ссуд – за счет самовольного введения новых натуральных податей или увеличения размеров существующих. Крестьяне же не могли противостоять произволу. Это в наше время из любого отдаленного уголка страны можно мгновенно связаться с любым государственным учреждением через интернет, а в стародавние времена за справедливостью нужно было ехать в столицу, а еще нужно было уметь грамотно составить жалобу и знать порядок ее подачи. Крестьяне, в большинстве своем, были неграмотными и не имели средств для передвижения.

Правда, иногда поиском справедливости мог озаботиться кто-то из местных землевладельцев-сарим, имевших определенные возможности. Но и в этом случае жалоба попадала к одному из высоких чиновников, который, разумеется, выступал в защиту своих подчиненных. Так что у крестьян имелся единственный путь к достижению справедливости – восстание.

Проведя на престоле около года, ван Йеджон неожиданно пошел на поправку. Так, во всяком случае, говорится в хрониках. Но нельзя исключить и того, что слухи о выздоровлении вана были распространены Чонхи-ванху и ее окружением. В семействе Ли, а также среди сарим, зрело недовольство правлением «ванби-узурпаторши». Потому для спокойствия в государстве было полезно продемонстрировать полную дееспособность вана и его активное участие в управлении государством.

Ван Йеджон умер в начале 1470 года, на двадцатом году жизни. Если не верить в выздоровление Йеджона, то можно предположить, что он умер от мучивших его болезней. Если же принять за факт, что Йеджон выздоровел или, хотя бы, был близок к выздоровлению, то возникает мысль об отравлении, организованном кем-то из представителей правящего дома.

Первенец Йеджона Ли Бун, рожденный в конце 1461 года старшей женой вана Чансун-ванху, умер, не дожив немного до двух лет, а сама Чансун-ванху скончалась после родов. Она была дочерью упоминавшегося ранее Хан Мёнхо, который со временем занял пост главного государственного советника и стал ближайшим сподвижником Чонхи-ванху. Можно предположить, что если бы Ли Бун пережил своего отца, то стал бы его преемником. Но на момент смерти вана Йеджона кандидатом в преемники считался его второй сын Ли Хён, рожденный Ансун-ванху. Ансун-ванху также принадлежал к роду Хан, но отдаленное родство не подвигло Хан Мёнхо на поддержку кандидатуры Ли Хёна, которому шел четвертый год. И тому были причины.

Представители правящего дома выступали против возведения на престол малолетнего ребенка, поскольку это означало бы усиление позиций Чонхи-ванху и новый виток ее правления в качестве регента. Высшие сановники, в свою очередь, опасались, что Ли Хён может повторить судьбу вана Танджона, и стремились избежать новых потрясений – уж слишком были свежи в их памяти обстоятельства, вызванные переворотом, который устроил ван Седжо.

Однако, благодаря своему влиянию, Чонхи-ванху все же сумела усадить на престол удобного для нее кандидата – Ли Хёля, второго сына Ли Чана, первенца вана Седжо, якобы погубленного мстительным духом Хёндок-ванху. Ли Хёлю шел тринадцатый год, то есть, по меркам того времени он уже не считался ребенком (во всяком случае мог жениться). До полного совершеннолетия нового вана, которое должно было наступить в 1476 году, власть передавалась регентскому совету во главе с Чонхи-ванху – на сей раз эта властная женщина стала регентом официально, и ее полномочия никто не мог оспаривать.

Ли Хёль был женат на второй дочери государственного советника Хан Мёнхо, поэтому его кандидатура полностью устраивала высших сановников Чосона. Можно было ожидать, что новый ван будет более благосклонным к своим верным слугам, нежели чем его грозный дед. Представителей правящего дома подросток на престоле устраивал гораздо больше, маленький ребенок, так что Ли Хёля можно было считать идеальным кандидатом. Но о нем будет сказано в следующей главе, а в конце этой мы уделим немного внимания Чонхи-ванху, регентство которой (как официальное, так и неофициальное) считается одним из наиболее благоприятных периодов в истории Чосона.

В полном объеме начало действовать «Великое уложение по управлению государством», благодаря чему управление было упорядочено, процветала торговля с империей Мин, а в сельском хозяйстве, благодаря передаче в общий оборот земель, изъятых у военных, наметился некоторый прогресс. Недовольство крестьян и противостояние между сарим и консин пока еще не достигли критических точек, так что обстановка в государстве оставалась стабильной.

В период своего официального регентства Чонхи-ванху приходилось делить власть (или, лучше будет сказать – «приходилось считаться») с биологической матерью вана Инсун-ванху, единственной женой несчастного Ли Чана, и приемной матерью вана Ансун-ванху. Йеджону и Ансун-ванху пришлось усыновить Ли Хёля для того, чтобы соблюсти формальности и передать чосонский престол от отца к сыну, пусть даже и приемному. Можно представить, насколько сложной системой был сложившийся триумвират, но Чонхи-ванху удавалось достойно справляться со своими регентскими обязанностями, не скатываясь в болото придворных интриг (хотя совсем уж стороной эти интриги не проходили).

Когда ван достиг совершеннолетия, Чонхи-ванху не стала искать возможности остаться у власти, а удалилась на покой, сохранив при этом определенное влияние при дворе. Благодаря этому влиянию, Чонхи-ванху сыграла важную роль в низложении ванби Юн… Впрочем, это уже тема следующей главы, а пока что остается добавить, что Чонхи-ванху скончалась в мае 1483 года, на четырнадцатом году правления вана Сонджона, в возрасте шестидесяти пяти лет.

С Чонхи-ванху историки любят сравнивать Мунджон-ванху, третью жену одиннадцатого чосонского вана Чунджона, сына Сонджона. Мунджон-ванху приходилась Чонхи-ванху праправнучкой по линии младшего брата. Наследственность, что бы некоторые ни пытались отрицать, имеет важное значение. Мунджон-ванху правила государством не хуже свой бабки.

Ли Хён, которого обошли при выборе наследника престола, вошел в историю как очень простодушный, если не сказать – «глупый», человек. Существует классический анекдот о том, как однажды Ли Хён увидел на улице нищего, который просил проса, самого недорогого зерна. «Допустим, что у него нет проса,– сказал Ли Хён своему слуге,– но ведь он мог бы поесть хотток[69] с мёдом!».

К Ли Хёну мы еще вернемся и обсудим, действительно ли он был таким простодушным или это не так.

Мог ли Ли Хёль предположить, что когда-нибудь он взойдет на чосонский престол? Теоретически такая возможность у него была, как у внука вана Седжо, причем – от старшего сына. Но с практической точки зрения шансы Ли Хёля на правление были небольшими, поскольку у его дяди вана Йеджона были сыновья, и, если бы он прожил лет на восемь-десять дольше, престол перешел бы к одному из них. Разумеется, сыграло свою роль и то, что Ансун-ванху, мать Ли Хёна, главного конкурента Ли Хёля, принадлежала не к той ветви рода Хан, к которой непосредственно относился главный государственный советник Хан Мёнхо, поэтому Хану было выгоднее усадить на престол другого зятя вместо умершего, нежели дальнего родственника. Про зятя-вана не скажешь: «Зять без дочери, что жаровня без огня»[70], он полезен в любом случае.

Кроме того, у Ли Хёля был старший брат Ли Чжон, первенец Ли Чана и Инсун-ванху. Ван Седжо любил своего старшего внука больше прочих и вроде как подумывал о назначении его наследником престола, но эти мысли так и остались мыслями. Когда же встал вопрос о преемнике вана Йеджона, сановники, во главе с Хан Мёнхо, сочли пятнадцатилетнего Чжона неподходящей кандидатурой в правители. Принято считать, что это мнение было основано на отсутствии у Ли Чжона интереса к управлению государством – поэзия и литература интересовали тэгуна гораздо сильнее. Но, возможно, причиной отвода Чжона стало желание Чонхи-ванху продлить свое пребывание у власти.

Но, так или иначе, в конце 1469 года двенадцатилетний Ли Хёль был возведен на престол и просидел на нем до своей смерти, наступившей в конце 1494 года. Четверть века правления, причем спокойного и стабильного, – это просто подарок судьбы, разве не так?

Повезло Ли Хёлю и в том, что его дядя Ли Сюэ то ли не стремился к власти, то ли сознавал ничтожность своих шансов на престол, так что печальная история вана Танджона не повторилась.

Первой женой Ли Хёля, которого потомки помнят как вана Сонджона, стала одна из дочерей государственного советника Хан Мёнхо. Пословицу про жаровню без огня мы вспомнили не случайно – в мае 1474 года госпожа Хан умерла, но и после этого ее отец продолжал пользоваться влиянием при дворе. После смерти госпожа Хан получила от своего супруга титул Конхе-ванху. «Конхе» было составлено из иероглифов, намекавших на верность долгу и доброту. Ван любил свою первую жену, несмотря на то, что она так и не смогла забеременеть за шесть с лишним лет брака (впрочем, первые годы можно не принимать во внимание, поскольку госпожу Хан выдали замуж в десятилетнем возрасте).

Второй женой Сонджона стала наложница из рода Юн. Сонджон повысил ее до статуса ванби, вместо того чтобы взять новую жену. Скажем честно – уж лучше бы ван все же взял новую жену или повысил бы другую наложницу, поскольку Юн оказалась из тех женщин, о которых в народе говорят: «Страшнее тигра, коварнее кумихо»[71]. Авторы произведений на историческую тематику любят муссировать тему «как ванби Юн расцарапала лицо вану Сонджону», а когда им указывают на отсутствие данного эпизода в «Подлинных записях», отвечают: «Ну разве о таком напишут в анналах?!». Однако же в «Подлинных записях» писали обо всем важном, это первое. Второе – сведения о расцарапанном лице вана содержатся в более поздних источниках частного характера, которые особого доверия не вызывают. И третье – низложение ванби Юн было для вана и его окружения довольно сложной задачей, поскольку пришлось доказывать двору справедливость такого решения, ведь речь шла о старшей жене и матери наследника престола.

Но если бы ван Сонджон предстал бы перед сановниками с царапинами на лице, то участь ванби решилась бы в один момент, и никто бы не осмелился выступить в ее защиту, поскольку рукоприкладство по отношению к правителю считалось государственной изменой, тут уж без вариантов. Но сама по себе история хороша – ванби расцарапывает лицо мужу, ван пытается скрыть это происшествие, поскольку ему стыдно, он не желает выходить из своих покоев, но его мать узнает обо всем и организует низложение Юн. Ревнивая жена, смущенный муж, заботливая мать… «Эта история тянет на миллион долларов!», сказали бы в Голливуде.

Однако, ванби Юн заслужила дурную славу и без расцарапанного лица своего высокородного супруга. В конце 1476 года, через несколько месяцев после повышения в ранге, она родила вану первенца, которого назвали Юном. После этого ванби решила, что теперь ей, как супруге вана и матери наследника престола, дозволено все и принялась изводить мужа своей ревностью. Ей хотелось, чтобы муж удалил от себя всех других женщин и дарил свое внимание только ей одной. Поняв, что ван не собирается идти у нее на поводу, Юн начала решать свои проблемы самостоятельно, сначала – с помощью колдовства, в чем ее уличил муж, а затем и с помощью яда. Известно, что в 1477 году она отравила одну из наложниц вана, но ее низложение произошло двумя годами позже – видимо, случилось что-то еще или же Чонхи-ванху обеспокоилась, как бы Юн не отравила самого вана, и приняла соответствующие меры. В 1479 году Юн была лишена титула ванби, понижена в ранге до простолюдинки и отправлена в ссылку.

Но история на этом не закончилась. У низложенной ванби при дворе было значительное количество сторонников, которые пытались организовать ее реабилитацию и возвращение ко двору. Для того, чтобы закрыть проблему раз и навсегда, в 1482 году госпожу Юн приговорили к смерти – ей был послан яд, который она выпила.

Ли Юна усыновила Чонхён-ванху, третья жена вана Сонджона и мальчик вырос, считая приемную мать родной. И лучше бы ему никогда не рассказывали правду о родной матери…

В наше время стало модным искать корни всех проблем человека в его детстве. Детство у госпожи Юн было безрадостным, несмотря на принадлежность к знатному семейству, основатель которого Юн Шин помогал корёскому вану Тхэджо объединять три корейских государства[72]. Отец ее рано умер, и вместе с его смертью в дом пришла бедность. Ходили слухи, будто госпоже Юн приходилось зарабатывать на жизнь за ткацким станком. Бедность переносится особенно тяжело, когда душу травят воспоминания о былой хорошей жизни. Эти лишения ожесточили госпожу Юн, сделали ее раздражительной, а придя во дворец она не смогла оставить свое прошлое.

Впрочем, всегда полезно взглянуть на ситуацию с другой стороны. Часто именно так можно увидеть истину. «Подлинные записи правления династии Чосон» принято считать достоверными, и их объективность не вызывает сомнений, особенно учитывая, что ни один из чосонских правителей не имел возможности подправить свою историю, поскольку окончательный вариант ее писался при его преемнике. Но всегда ли предаются огласке истинные причины происходящего? А ведь в официальные анналы попадают только официальные версии событий…

Если немного напрячь воображение, то можно представить и такой вариант развития событий. Возвысившаяся до ванби наложница рожает вану сына-наследника, чем окончательно укрепляет свои позиции. Обеим матерям вана, или его властной бабушке, или всем троим не нравится, что ванби приобрела слишком большое влияние на своего мужа. От нее решают избавиться и для этого выставляют ее «порочной, опасной и непокорной», как сказано в «Записях»… Ванби Ю вполне могла стать жертвой дворцовых интриг. Возможно, она действительно ревновала своего мужа к другим женщинам, но не доходила до тех крайностей, которые ей приписали.

Ван Сонджон проявил себя как хороший правитель, подобно Тэджону, Седжону и Седжо. Однако сильнее всего он походил на Седжона Великого, поскольку его просвещенность и интерес к наукам сочетались с гуманностью (ровно в той степени, в которой это качество было допустимо для правителя XV века).

Упразднив Павильон мудрецов, ван Седжо создал в 1463 году Ведомство специальных советников (Хонмунгван), ставшее преемником Павильона. Но именно при Сонджоне Хонмунгван превратился из Совета ученых при ване в полноценное научное учреждение.

При раздаче должностей ван Сонджон в первую очередь обращал внимание на личные качества кандидатов, а не на их политические взгляды. Такая кадровая политика способствовала оздоровлению государственного аппарата и существенно повысила его эффективность. Однако вольнодумство допускалось лишь в определенных рамках. С одной стороны, ван мог проводить с конфуцианцами дискуссии на политические темы, а с другой – неосторожная критика в адрес власти могла обернуться большими неприятностями.

Подобно многим своим предшественникам, Сонджон в 1491 году совершил поход против беспокойных чжурчжэней, оттеснив их к северу от реки Ялу. Кто мог тогда предположить, что спустя полтора столетия чжурчжэни сокрушат империю Мин и станут править Китаем[73]? За исключением этой кампании ван Сонджон никаких войн не вел. Восемнадцать лет его самостоятельного правления были периодом стабильности и процветания.

Нет необходимости углубляться в детали, сказанного вполне достаточно для создания представления о девятом чосонском ване. Ну, разве что можно добавить запрет на строительство новых буддийских монастырей и постриг в монахи, введенный Сонджоном для прекращения буддийского «подъема», начавшегося в правление вана Седжо (этот шанс на возрождение буддизма стал предпоследним в истории чосонского государства).

Ван Сонджон умер в начале 1495 года на тридцать восьмом году жизни (долгожительство не было привычным в доме Ли). Женщины вана родили ему, в общей сложности, двадцать сыновей, но престол унаследовал старший сын Ли Юн, назначенный преемником отца в 1483 году. Скорее всего, поведение низложенной ванби Юн определялось не столько детскими травмами, сколько наследственностью, так как ее сын совершенно не походил на своего гуманного и справедливого отца. Ли Юн, известный как Ёнсан-гун заслуженно считается худшим тираном в корейской истории. На поприще тирании он отличился настолько, что не удостоился посмертного имени[74]!

Начало правления Ли Юна, более известного как Ёнсан-гун[75], было благоприятным и не обещало никаких потрясений. Взойдя на престол в начале 1495 года, когда ему было восемнадцать лет, Ёнсан-гун показал себя достойным сыном своего отца – первые годы он правил разумно и никто не мог предположить, что очень скоро дела в государстве пойдут наперекосяк. Ван укреплял сухопутные и морские границы страны, проводил некоторые реформы, повышал боеспособность своей армии… Все бы и хорошо, но конфуцианцы, которых вернул в государственный аппарат ван Сонджон, всячески пытались ограничивать власть правителя.

С этической точки зрения, конфуцианство можно считать идеальной философской системой, в которой правильным является только правильное. Но с политической точки зрения, конфуцианство, которое служит укреплению центральной власти, вступает в конфликт с абсолютизмом, а именно эта форма правления импонировала большинству чосонских ванов.

Первым проявлением тирании Ёнсан-гуна стали события, получившие название Первой чистки литераторов[76] 1498 года. Двум придворным историкам – Ким Ильсону, принадлежавшему к фракции сарим, и Ли Гыктону из числа «заслуженных сановников»-хунгупха, было поручено составление хроники правления вана Сонджона для «Подлинных записей правления династии Чосон». Ким Ильсон включил в хронику текст, написанный его покойным учителем Ким Чжончжиком, видным конфуцианским философом. В этом фрагменте Ким Чжончжик выражал скорбь по поводу гибели чуского правителя И-ди[77] от рук военачальника Сян Юя, именовавшего себя «Верховным правителем Западного Чу». История более чем полуторатысячелетней давности намекала на переворот, устроенный ваном Седжо, и являлась завуалированным выражением сочувствия к несчастному вану Танджону. Но поскольку Ёнсан-гун был правнуком Седжо, подобное сочувствие выглядело как государственная измена.

Ли Гыктон донес о поступке Ким Ильсона правителю, который пришел в ярость и устроил настоящее истребление придворных сарим. Труп главного «изменника» Ким Чжончжика был выкопан из земли и обезглавлен. Ким Ильсон и еще четверо видных сарим были преданы казни, около двадцати человек отправились в ссылку. То было не наказание виновных, а жестокая расправа над сановниками-сарим, главной причиной которой была неприязнь вана к «ученым болтунам», пытавшимся ограничивать его власть.

Но по любому поводу всегда существует несколько мнений, или хотя бы два. Наряду с теми, кто считает, что у Ёнсан-гуна имелись явные проблемы с психикой, есть историки, оправдывающие поведение вана тем, что у него не было другого выхода, кроме как принять вызов, брошенный конфуцианцами. Если бы выходка Ким Ильсона сошла бы ему с рук, то в следующий раз коварные сарим выкинули бы фортель похуже…

Говоря о казненных за государственную измену, нужно помнить, что казни, кроме обвиняемых, также подлежали все их родственники мужского пола старше семи лет, а женщины обращались в ноби. Поэтому если упоминается о пяти казненных, то на самом деле число погибших было гораздо больше. Можно умножить это число как минимум на шесть, и вы не ошибетесь.

Подобно вану Седжо, Ёнсан-гун демонстрировал показное расположение к буддистам для того, чтобы сильнее уязвить и унизить конфуцианцев. Однако это расположение не помешало ему впоследствии превратить буддийский храм Вонгакса в место увеселения, где ван устраивал попойки в кругу своих наложниц. Кроме того, в здании конфуцианской академии Сонгюнгван (Тхэкак) ван тоже развлекался с наложницами, давая понять, что лучшего предназначения для этого помещения найти невозможно. Правда, превращение академии в вертеп произошло после Второй чистки литераторов, состоявшейся в 1504 году.

Второе гонение на ученых было вызвано сугубо личными мотивами. Удивительно, но до 1504 года Ёнсан-гун считал своей родной матерью Чонхён-ванху (поразительно, что от него так долго скрывали правду!). Правда была преподнесена ему доверенным сановником Лим Сахоном вместе с испачканной кровью одеждой госпожи Юн, которая была надета на ней в момент смерти. Перед кончиной несчастную женщину вырвало кровью, и она попросила передать свою одежду сыну, явно надеясь на то, что он отомстит за нее.

Ёнсан-гун отомстил за гибель своей матери, не делая различий между виновными и невиновными. Одних он обвинял в том, что они способствовали ее смерти, а других – в том, что не воспрепятствовали этому. Около сорока высших сановников были казнены, причем на сей раз головы слетали и у сарим, и у хунгупха, а те, кого отправляли в ссылку, считали себя счастливчиками. Свою бабку Инсун-ванху Ёнсан-гун в ярости толкнул так сильно, что та вскоре скончалась. Кроме того, Ёнсан-гун лично забил до смерти двух наложниц покойного вана Сонджона, якобы повинных в гибели госпожи Юн, и приказал убить их детей. Хан Мёнхо тоже не избежал кары – его тело было выкопано и обезглавлено…

Если первую чистку еще можно было объяснить практическими соображениями укрепления собственной власти, то вторая была сущим безумием. Если уж на то пошло, то в гибели госпожи Юн можно было обвинять пятерых человек: вана Сонджона, Чонхи-ванху, Ансун-ванху, Инсун-ванху и Хан Мёнхо. Решение о казни низложенной ванби принималось на самом верху, сановников просто вынудили вынести смертный приговор. Как говорится, «если выше по течению вода чиста, то и ниже по течению она тоже будет чистой»[78].

Согласно альтернативной версии, Ёнсан-гун узнал правду о своей матери, заглянув в черновые записи историографов, касавшиеся правления Сонджона, а уже после этого Лим Сахон рассказал вану то, что не вошло в анналы. Но, как говорится, «неважно, где бегала курица, важно, что она снесла яйцо» – так или иначе, Ёнсан-гун узнал то, что лучше бы ему было не знать и в результате произошло то, чего хотелось бы избежать.

Многие пострадали, но некоторые извлеки пользу из происходящего – Лим Сахон и его сподвижники получили повышения в должностях и другие награды. Но, как несложно догадаться, государственный аппарат в результате двух чисток был существенно ослаблен. К тому же, ван истреблял не только сановников, но и целые государственные учреждения, такие как Ведомство специальных советников или Управление цензоров.

Управление цензоров было одним из самых важных ведомств. Входившие в него пятеро цензоров были единственными подданными, имевшими право и даже обязанность указывать правителю на его ошибки. Они проверяли все указы вана на предмет соответствия законам и традициям, предоставляли вану доклады с оценкой политической ситуации в государстве и, заодно, присматривали за высшими сановниками. Но Ёнсан-гун решил, что может обойтись без столь ценных помощников, точнее – без самонадеянных невежд, рискующих оценивать действия своего правителя.

В «воспитательных» целях Ёнсан-гун приказал главам ведомств носить на груди таблички со следующей надписью: «Рот – это дверь, приносящая несчастье, язык – это меч, отрубающий голову. Тело будет пребывать в благоденствии до тех пор, пока его рот закрыт, а язык скрыт глубоко внутри». Много ли толку от помощников, руководствующихся подобным правилом? Ёнсан-гун не понимал, что, унижая своих ближайших помощников, он унижает себя самого.

С народом Ёнсан-гун считался еще меньше, чем с сановниками. Чтобы иметь под боком охотничьи угодья, он приказал снести один из столичных районов, в котором проживало около двадцати тысяч человек. Людей переселили в другие места, но все равно это вызвало большое недовольство. Да и вообще жестокий и непредсказуемый в поступках ван не пользовался особой любовью у подданных. В столице часто появлялись надписи и плакаты с оскорблениями в адрес Ёнсан-гуна. Знаете, как ван решил эту проблему? Он запретил использование хангыля под страхом смертной казни для ослушника и трех поколений его родственников мужского пола!

Сравнивая начало правления Ёнсан-гуна с его дальнейшими деяниями, можно прийти к выводу, что в конце 1497 года не по годам умного вана подменили другим человеком – взбалмошным, жестоким и безрассудным. На самом деле никто никого не подменял – возможно, у Ёнсан-гуна началось психическое расстройство, или же он просто не смог справиться с бременем власти, не каждому дано выдержать это испытание.

Удивительно, но находились верные своему долгу сановники, которые, рискуя жизнью, пытались образумить жестокого тирана. Показательной в этом отношении является судьба главного евнуха Кима Чосона, начавшего службу при дворе еще при ване Седжо. В ответ на увещевания, Ёнсан-гун пустил в Кима стрелу, а затем отрубил ему конечности и приказал казнить всех мужчин в его роду.

Есть мнение, что Ёнсан-гун мог стать жертвой любви и творить свои злодеяния под влиянием женщины, которую он буквально обожал.

Вы еще не забыли «обойденного властью» Ли Хёна, второго сына вана Йеджона от Ансун-ванху? Ли Хён благополучно жил в правление Сонджона, для которого он теоретически представлял опасность, пользовался расположением Ёнсан-гуна и благополучно дожил свой век при одиннадцатом чосонском ване Чунджоне. Как принято считать, такое благополучие было обусловлено двумя причинами – глупостью Ли Хёна и его боязнью женщин. В «Смешанных записках в духе пхэгван» О Сукквона[79] Ли Хён выведен в образе круглого дурака, балансирующего на грани простодушного слабоумия. История с медовыми хотток была приведена выше. Можно вспомнить о том, как однажды Ли Хён на приеме, устроенном Чунджоном, надел на себя церемониальный пояс вана, украшенный пластинками из рога носорога. Красивый пояс настолько понравился Ли Хёну, что, по окончании приема, он выпросил его у вана. Кому-то другому подобная наглость обернулась бы большими неприятностями, вплоть до пребывания без головы в загробном мире, но дуракам все сходит с рук. Но не исключено, что глупость Ли Хёна была притворной, так же, как и его избегание женщин, по поводу которого есть свой анекдот[80]. Вряд ли кому взбредет в голову сажать на престол явного глупца, не имеющего желания обзаводиться наследниками, так что имидж Ли Хёна помог ему дожить до старости и умереть своей смертью.

То ли в 1500, то ли в 1501 году, Ли Хён познакомил Ёнсан-гуна с Чан Ноксу, дочерью окружного судьи из провинции Чхунчхон и наложницы-чхонмин. Чан Ноксу была красива, обладала приятным голосом и живым умом, поэтому ей было предначертано стать кисэн[81]. Ёнсан-гун влюбился в Чан Ноксу с первого взгляда и сделал ее своей наложницей, а в 1503 году повысил в ранге до сукён[82]. Чан Ноксу родила вану двоих сыновей, которые умерли во младенчестве, и одну дочь, умершую на тринадцатом году жизни, когда ее родителей уже не было в живых.

Известно, что у Ёнсан-гуна было около двадцати жен и наложниц, а также бесчисленное количество «подруг на одну ночь», но в этой толпе Чан Ноксу выделялась – она была единственной, кто мог помыкать грозным ваном и обращаться с ним, как с ребенком. Ничего удивительного в этом не было, психологи написали множество трудов, объясняющих, почему влиятельные люди в интимной жизни выбирают роль подчиненного. Однако превращение мудрого правителя в грозного безумца нельзя объяснять влиянием Чан Ноксу, ведь с ней Ёнсан-гун познакомился уже после Первой чистки литераторов. Чан Ноксу усугубила мнительную подозрительность вана и разжигала в нем еще большую жестокость, но она, образно выражаясь, «работала на засеянном поле».

Власть правителя определяется не мифическим Небесным Мандатом, а готовностью подданных к подчинению. После второго истребления ученых сановников обстановка при дворе окончательно дестабилизировалась – никто из окружения вана не мог быть уверенным в завтрашнем дне. Лояльность не гарантировала благополучия, поскольку Ёнсан-гун часто устраивал расправы над невиновными. В определенный момент окружение вана решило от него избавиться. Заговор возглавил сановник Пак Вончон, ближайшими сподвижниками которого стали Сон Хуан и Ю Сунчжон (все они принадлежали к фракции хунгупха). Можно сказать, что заговор Пака, Сона и Ю, был обречен на успех, поскольку сторонников Ёнсан-гуна можно было пересчитать по пальцам.

В сентябре 1506 года, на двенадцатом году правления, грозный ван был схвачен, понижен в ранге до гуна и отправлен в ссылку, где вскоре умер от яда на пороге своего тридцатилетия. Во избежание повторения Второй чистки, всех сыновей Ёнсан-гуна, старшему из которых было восемь лет, принудили принять яд и вряд ли можно осудить тех, кто совершил эту предосторожность. Хуже всего поступили с Чан Ноксу, которую считали главной виновницей того, что творил Ёнсан-гун – ее публично обезглавили, а зрители бросали камни в мертвое тело.

Свергнутый Ёнсан-гун был объявлен незаконным правителем и потому не получил храмового имени и не был причислен к пантеону предков рода Ли. По сути, он был посмертно наказан за свою жестокость, но личные качества правителя не могли служить основанием для лишения посмертного почета, в отличие от незаконного пребывания на престоле.

Преемником Ёнсан-гуна стал его восемнадцатилетний младший единокровный брат Ли Ёк, сын вана Сонджона и Чонхён-ванху. В анналы истории Ли Ёк вошел как ван Чунджон.

Ли Ёк чуть было не расстался с жизнью на пороге возведения на престол. Когда его дом окружили участники заговора, Ёк решил, что их прислал Ёнсан-гун, наконец-то собравшийся избавиться от наиболее опасного конкурента. Зная характер старшего брата, Ёк решил покончить с собой, чтобы избежать мучений и позора, но его отговорила старшая жена Тангён-ванху.

Историки часто называют заговор Пака, Сона и Ю «заговором Чунджона», но это название неверно, поскольку Чунджон узнал о заговоре только по его завершении. Кстати говоря, Тангён-ванху, по сути спасшая Чунджону жизнь, была понижена в ранге до простолюдинки и отправлена в ссылку из-за того, что ее отец Шин Сугын во время переворота встал на сторону Ёнсан-гуна (и был убит). Низложенная супруга пребывала в таком статусе до 1739 года, в котором двадцать первый чосонский ван Ёнджо присвоил ей титул Тангён-ванху.

Ли Ёка не готовили к правлению государством, а если бы он попытался бы подготовиться к этой миссии самостоятельно, то очень скоро лишился бы головы. Выжить под властью грозного старшего брата можно было только одним способом – никак не обнаруживать стремления к власти и способностей к правлению. Для Пак Вончона, Сон Хуана и Ю Сунчжона Ли Ёк стал идеальным кандидатом в правители – малосведущим и безвольным. Ван Чунджон провел на престоле тридцать восемь лет – с 1506 по 1544 год, но все это время он находился под чьим-то сторонним влиянием.

В начале своего правления на него оказывали влияние «заслуженные сановники», которые возвели его на престол. Пак Вончон, Сон Хуан и Ю Сунчжон заняли должности государственных советников, а прочие ключевые посты также перешли исключительно к представителям фракции хунгупха. Система государственного управления, пришедшая в полный разлад в правление Ёнсан-гуна, нуждалась в кардинальных оздоровительных реформах. Но Пак, Сон и Ю ограничились восстановлением ведомств, которые упразднил Ёнсан-гун, и больше ничего предпринимать не стали. Они избавились от тирана, захватили власть в свои руки и могли жить спокойно. Чего еще желать?

В 1515 году, когда Пака, Сона и Ю уже не было в живых, Чунджон попал под влияние конфуцианца Чо Гванджо, который возглавил Ведомство специальных советников и стал ближайшим советником вана, иначе говоря – стал фактическим правителем государства. Чунджон хотел укрепить свою власть, наладить работу государственного аппарата и искоренить в нем коррупцию и кумовство, которые процветали при власти «заслуженных сановников», не знавших ограничений. Для того, чтобы добиться желаемого, Чунджон стал привлекать на службу конфуцианцев-сарим. Чо Гванджо убедил вана возродить старинную ханьскую[83] практику «отбора мудрых и добродетельных», согласно которой назначение на должности по рекомендациям видных столичных конфуцианцев и местных чиновников, подавляющее большинство которых принадлежало к сарим. В результате, в государственном аппарате очень скоро стали доминировать конфуцианцы, что, разумеется, вызвало недовольство «заслуженных сановников»-хунгупха.

Мудрый правитель искусно поддерживал бы баланс между сарим и хунгупха, не давая кораблю правления крениться на левый или правый бок. Но Чунджон не был мудрым и в своей политике уподоблялся птице, указывающей на ветер[84]. Однако же, у внушаемого вана имелись некоторые твердые принципы, например – приверженность к даосизму и даосским мистическим практикам, которые позволяли проницать будущее и обещали бессмертие[85]. Убежденные конфуцианцы относились к даосизму весьма скептически, пожалуй, даже хуже, чем к буддизму, и в 1518 году Чо Гванджо закрыл придворное даосское ведомство, что вызвало очень сильное недовольство вана.

Чо Гванджо был энергичным реформатором, но плохим дипломатом. Возможно, он настолько возгордился своими успехами, что перестал считаться с другими. В 1519 году он решил нанести окончательный удар по своим противникам и потребовал от вана удалить от двора семидесяти «заслуженных сановников». Не исключено, что сановники-хунгупха и уступали Чо Гванджо в административных способностях, но они были непревзойденными мастерами интриг и коварства. Большинство из тех, против кого выступал пылкий конфуцианский реформатор, сумели выжить при Ёнсан-гуне и успешно организовать его свержение.

Зная, насколько суеверный ван расположен верить мистическим знакам, «заслуженные сановники» пошли на хитрость. На листьях шелковицы медом они писали слова: «Джо [т. е. Гванджо] станет ваном», чтобы гусеницы, поедая мед, оставили за собой след в виде этой надписи. Хунгупха возвели Чунджона на престол. Ван мог иметь много причин для недовольства своими «заслуженными сановниками», но в их лояльности он не сомневался, а рвение Чо Гванджо с каждым годом настораживало вана все сильнее и сильнее… С одной стороны, верные слуги престола нашептывали на ухо вану о непомерных амбициях Чо Гванджо, а с другой – гусеницы предсказывали, что Чо станет ваном. В результате Чо Гванджо и его ближайшие сподвижники были принуждены к самоубийству, а прочие конфуцианцы-сарим лишились своих должностей и были сосланы. События 1519 года вошли в историю как Третья чистка литераторов.

Власть вернулась к «заслуженным сановникам» во главе с Нам Гоном, получившим должность главного государственного советника.

Дальнейшее правление Чунджона напоминало пьесу из нескольких действий, где разные актеры разыгрывают один и тот же сюжет – придворные группировки ведут бесконечную борьбу за власть, в которой принимают участие жены вана и их родственники. До управления государством никому не было дела. В результате активизировались чжурчжэни и японские пираты, ухудшилось положение крестьян, которых, в отсутствие контроля со стороны центра, беззастенчиво обирали местные чиновники. Вышло так, что, несмотря на все старания Чо Гванджо и его сподвижников, к концу правления вана Чунджона состояние дел в государстве было хуже, чем в его начале.

На момент смерти Чунджона, скончавшегося в ноябре 1544 года на пятьдесят седьмом году жизни, за власть боролись две группировки, возглавляемые представителями разных ветвей рода Юн. Главой первой группировки был Юн Им, старший брат Чангён-ванху, второй жены Чонджона скончавшейся в 1515 году. Противниками Юн Има были братья Мунджон-ванху, третьей жены вана Чонджона – Юн Вонро и Юн Вонхён. Клика Юн Им была известна под названием «Великий Юн», а клика братьев Юн – под названием «Малый Юн».

После Чунджона престол перешел к его старшему сыну Ли Хо, рожденному Чангён-ванху в 1515 году. Ли Хо, известный как ван Инджон, установил рекорд самого короткого правления в истории чосонской династии, просидев на престоле всего восемь месяцев, с декабря 1544 года по август 1545 года.

Ли Хо, известный как ван Инджон, был полон благих намерений. Сразу же по восшествии на престол, он реабилитировал Чо Гванджо и запустил новую кампанию по раздаче должностей конфуцианцам-сарим. Однако для реализации любых начинаний требуется время, а времени Инджону судьба отвела совсем немного – он умер в тридцатилетнем возрасте. Согласно официальной версии ван умер от болезни, но не исключено, что он мог быть отравлен Мунджон-ванху, которая хотела посадить на престол своего сына Ли Хвана, и в конечном итоге она добилась желаемого.

Будь у Мунджон-ванху возможность, она бы давно избавилась от Ли Хо, которого ей пришлось усыновить после смерти Чангён-ванху. Но за Ли Хо стоял Великий Юн, пользовавшийся значительным влиянием при дворе, благодаря тому, что его поддерживали и представители фракции хунгупха, и представители фракции сарим. Заметим, он обладал значительным влиянием, но не всеобъемлющим, поскольку у клики Малый Юн тоже было достаточно сторонников, главной из которых была Мунджон-ванху. Юн Вонхён и Юн Вонро лишились своих должностей, но больше никаких гонений на своих оппонентов Великий Юн не предпринимал, предпочитая пока что не переводить конфликт в опасное прямое противоборство.

Долгое время Мунджон-ванху относилась к Ли Хо с показным безразличием, несмотря на то что он был ее приемным сыном, но в период его правления «оттаяла» и начала демонстрировать благосклонность, в знак которой угостила Ли Хо ттоком[86]. Отведав угощение, ван вскоре скончался – то ли от него, то ли от болезни. Косвенным указанием на причастность Мунджон-ванху к смерти приемного сына служат сведения о том, что после кончины Инджона ее по ночам начали посещать духи. Спасаясь от них, Мунджон-ванху переехала из Кёнбоккуна в Чхандоккун, впрочем, у смены дворца могли быть и другие причины, например, перебраться туда, где тебя будут окружать только доверенные люди. Отравление вана Инджона – это всего лишь версия, которая никогда не будет ни подтверждена, ни опровергнута. Но эта версия из числа тех, в которые так и подмывает поверить…

Влияние Юн Има основывалось на его племяннике и после смерти Инджона оно сразу же ослабло, ведь никаких иных «рычагов власти» у Великого Юна не было, а законность наследования престола сыном Мунджон-ванху не могла быть оспорена – от старшего брата престол перешел к младшему. Правда Ли Хван был тринадцатым и самым младшим из сыновей вана Чонджона (Ли Хо был пятым по счету), но его мать имела титул ванби и за ним стояла клика «малых» братьев Юн.

Стоит отметить, что ранг матери и влияние ее семьи имело большое значение в вопросе наследования престола, но при этом в доме Ли не существовало строгого порядка передачи власти, и даже сын вана, рожденный служанкой-ноби, мог стать его преемником. Право первородства соблюдалось далеко не всегда, и оно определялось традициями, а не законами государства. Поэтому неудивительно, что некоторые правители Чосона активно избавлялись от своих братьев и племянников.

В апреле 1520 года, вскоре после того, как ему исполнилось пять лет, Ли Хо был назначен наследником престола. И спустя более двадцати четырех лет ожидания он, наконец, взошел на трон, чтобы просидеть на нем восемь месяцев. Иногда судьба насмехается над нами.

Ли Хван, известный как ван Мёнджон, был возведен на престол в одиннадцатилетнем возрасте. Регентом при нем стала Мунджон-ванху, обладавшая двойным правом на регентство – как мать вана и как вандэби[87]. Однако же истинным правителем государства стал Юн Вонхён, который сразу же расправился с кликой Великий Юн, обвинив Юн Има и его сподвижников в попытке возвести на престол другого претендента. Хотя обвинение было сомнительным, его оказалось достаточным для репрессий, которые вошли в историю как Четвертая чистка литераторов. На самом деле термин «литераторы» здесь используется условно, поскольку речь шла сугубо о борьбе двух придворных клик, возглавляемых представителями одного и того же семейства. Поэтому правильнее было бы назвать эту чистку «чисткой Юнов», тем более что после казни Юн Има и его сторонников, Юн Вонхён избавился и от своего родного брата Юн Вонро, чтобы не делить с ним властью.

Власть оставалась в руках Юн Вонхёна до 1565 года, пока была жива Мунджон-ванху. С племянником-ваном Юн Вонхёну так и не удалось наладить хорошие отношения, поскольку Мёнджон желал править самостоятельно. При жизни матери ван не имел возможности выступить против дяди-узурпатора, но после ее смерти он получил свободу действия. С Юн Вонхёном и его второй женой Чжон Нанчжон поступили в традиционном стиле – лишили титулов и отправили в ссылку, где в начале ноября 1565 года они покончили с собой, приняв яд. Неизвестно, сделали они это по своей воли или по приказу правителя.

Во время правления Юн Вонхёна государственный аппарат, состоящий в основном из одних лишь «заслуженных сановников», снова пришел в упадок. Вновь расцвели коррупция, кумовство и произвол. Чосонское правительство напоминало больного малярией, у которого периоды лихорадки чередуются с периодами относительного улучшения состояния, но со временем болезнь прогрессирует…

Воспользовавшись ослаблением страны, активизировались извечные враги – чжурчжэни и японцы. Причем японцы вскоре вместо малых проблем начали доставлять крупные, и противостоять им стало очень сложно, поскольку последним из правителей, заботившихся об укреплении армии, был печально известный Ёнсан-гун.

Вдобавок, в 1559 году в провинции Хванхэ вспыхнуло крестьянское восстание, спровоцированное непосильным налоговым бременем. Когда контроль со стороны центра ослабел, местные власти начали облагать крестьян дополнительными налогами и повинностями. Сначала отчаявшиеся крестьяне оставляли свои дома и становились бродягами или разбойниками, но в определенный момент от пассивного сопротивления властям перешли к активному.

Восстание возглавил тридцативосьмилетний Ли Ккокчон, сын мясника, ставший «лихим молодцем». Тактика повстанцев, как и следовало ожидать, была сугубо разбойничьей – укрываясь в труднодоступных горных районах, они совершали внезапные нападения на правительственные учреждения, склады и богатые поместья. Большую часть захваченного продовольствия повстанцы раздавали бедным крестьянам, что обеспечивало им широкую народную поддержку. Многие повстанцы вели двойную жизнь: днем возделывали свои поля, а по ночам брали в руки оружие. Несмотря на все усилия правительства, подавить восстание удалось лишь в 1562 году, когда был схвачен и казнен Ли Ккокчон, и хорошо, что восстание не распространилось на другие провинции.

Двадцатидвухлетний период пребывания вана Мёнджона на престоле можно разделить на два основных этапа – первые двадцать лет ван сидел со связанными руками, не имея реальной власти, а потом в течение двух лет пытался исправить последствия правления дяди при поддержке его матери, что превратилось в очередную кампанию по возвращению в государственный аппарат представителей фракции сарим. Это возвращение сарим во власть стало последним в корейской истории – отныне сарим закрепились у власти основательно, а их оппоненты хунгупха полностью утратили свое влияние. Однако, несмотря на это, в высших эшелонах власти не воцарились стабильность и мир: в отсутствие внешних угроз сарим разделились на враждующие группировки, правда произошло это несколько позже.

У Мёнджона был всего один сын – Ли Бу, родившийся в 1551 году от старшей жены вана Инсун-ванху. Жизнь Ли Бу оказалась недолгой, осенью 1663 года он умер от болезни. Несмотря на отсутствие сыновей, проблема с преемственностью не возникла, поскольку в плодовитом доме Ли всегда можно было найти подходящего кандидата на престол. После смерти Мёнджона престол перешел к его четырнадцатилетнему племяннику Ли Ёну, стоявшему следующим в линии наследования. Отцом Ли Ёна был Ли Чо, девятый сын вана Чонджона, умерший в 1559 году. По восшествии на престол сын пожаловал ему титул Докхын-тэвонгун.

Имя вана Мёнджона часто связывают с последним в истории Чосона возрождением буддизма, но на самом деле буддистам покровительствовал не ван, а его мать. Нельзя с уверенностью сказать, что именно вызвало у Мунджон-ванху расположение к буддизму – убеждения или политические соображения, но известно о ее личном участии в буддийских ритуалах и церемониях. Мунджон-ванху отменила все запреты, касавшиеся буддизма и его служителей, вернула буддийским монахам их былое достоинство, выделила средства на реставрацию храма Бонгын-са[88] и заказала изготовить около четырехсот картин на буддийские темы и свитков с сутрами[89]. Но расцвет буддизма оказался недолгим и сменился гонениями сразу же после смерти Мунджон-ванху, поскольку ее сын делал ставку на конфуцианцев.

Будучи женщиной умной и дальновидной, Мунджон-ванху понимала, что влияние «заслуженных сановников» значительно ослабло после репрессий, проведенных Ёнсан-гуном, и что сарим, несмотря ни на что, с течением времени становятся все сильнее, поскольку имеют привычку (и возможность) пережидать тяжелые времена вдали от столицы. Возможно, способствуя возрождению буддизма, Мунджон-ванху пыталась создать новый «противовес» сарим взамен слабеющих хунгупха.

После Ёнсан-гуна государство отчаянно нуждалось в мудром и волевом правителе, подобном Седжону Великому, который вернул бы его на путь процветания. Но «нуждаться» не означает «обрести». Забегая немного вперед, скажем, что с Ли Ёном, известным как ван Сонджо, корейцам тоже не повезло.

Можно сказать, что Ли Ёна избрали правителем при всеобщем одобрении – его кандидатуру поддержали и сановники, и члены дома Ли. Это было хорошим знаком, сулившим отсутствие смут и переворотов.

Происхождение Ли Ёна было наиблагороднейшим с обеих сторон, поскольку его корни по материнской линии восходили к Чонсо-конджу[90], дочери Седжона Великого и Сохон-ванху. Чтобы формально соблюсти традицию передачи власти от отца к сыну, Ли Ён был усыновлен Инсун-ванху, женой своего дяди и предшественника.

Успехи начального этапа правления вана Сонджо связаны с привлечением сарим на государственную службу и реабилитацией конфуцианцев, пострадавших в ходе Третьей и Четвертой литературных чисток (среди сторонников Юн Има были и сарим). Среди конфуцианских сановников встречались разные люди – и благородные мужи, и низменные искатели выгод, но при всем том, конфуцианцам была свойственна забота о нуждах и чаяниях простого народа, в котором они видели главную опору власти. Известно же, что секрет доброго правления заключается в том, чтобы правитель был правителем, подданный – подданным, отец – отцом, а сын – сыном[91]. А вот «заслуженные сановники», в отличие от сарим, рассматривали народ только как источник благ, из которого можно черпать бесконечно, и он не оскудеет.

На заре правления вану Сонджо помогали великие умы, такие как Ли Хван[92], Ли И[93], Рю Сонрён[94] и Чон Чхоль[95]. Не все ученые-конфуцианцы оставались при дворе надолго. Некоторым не нравилась непоследовательность Сонджо, другие были удалены в результате интриг, вспыхнувших среди сарим. Но, тем не менее, две главные цели были достигнуты. Во-первых, упорядочение взимания налогов и оказание помощи голодающим значительно снизили недовольство властью в низших слоях общества. Во-вторых, объединение сарим вокруг престола не только улучшило работу государственного аппарата, но и установило гармонию между центральной и местной властью, ведь на местах с давних пор господствовали сарим.

«Слабым местом» чосонских правителей и их сановников была чрезмерная сосредоточенность на внутренних проблемах. Вся дипломатическая работа сводилась к поддерживанию оптимальных отношений с империей Мин и наблюдению за положением дел при минском дворе. Тому, что происходило у чжурчжэней и японцев, традиционно не уделялось большого внимания – очень уж мало интересовало чосонских правителей то, чем занимались эти «варвары»! Пребывая под защитой великой Мин, чосонские ваны чувствовали себя спокойно, и лишь Ёнсан-гун считал необходимым развивать военный потенциал страны. Однако, спустя время, эта беспечность «аукнется» большими проблемами – в девяностых годах XVI века, когда нашествие японцев вынудит вана Сонджо бежать из столицы на север, и в первой половине XVII века, когда вану Инджо придется признать себя чжурчжэньским вассалом[96]. Но до этих событий было еще далеко…, пока еще ван Сонджо преисполнен благими намерениями и радужными ожиданиями.

Важным нововведением, которое улучшило набор кандидатов на государственную службу, стало изменение экзаменационной системы кэцзюй[97]. Если раньше упор делался на знание классической литературы, то теперь важное значение приобрели знание истории и умение разбираться в политике. Эти навыки оказались гораздо более важными для слуг престола, чем цитирование «Четырех книг» и «Пяти классических произведений»[98].

Ван Сонджо не относился к правителям, умеющим крепко держать сановников в своих руках и направлять их старания в нужное русло. Из-за отсутствия контроля в высших эшелонах власти произошел раскол прежде единых сарим на две фракции – Восточную и Западную. Восточную фракцию возглавлял сановник Ким Хивон, живший в восточной части столицы (к востоку от дворца правителя). Дом главы Западной фракции Син Угёма стоял в западной части, отсюда и пошли названия фракций. Син Угём был младшим братом Инсун-ванху и придерживался консервативных взглядов, во многом перекликавшихся со взглядами «заслуженных сановников», а Ким Хивон представлял собой классический образец либерала-реформатора. Таким образом, в отсутствие «заслуженных сановников» внутри сарим появились свои «заслуженные сановники». Как говорится, «домашний алтарь никогда не пустует»[99].

Как это обычно бывает, великий раскол начался с личного конфликта. В 1574 году Ким Хивон был выдвинут на должность чоллан в Ведомстве чинов. Эта должность предполагала контроль над всеми кадровыми назначениями, что делало ее крайне важной. Син Угём выступил против назначения Кима, обвинив его в былых связях с Юн Вонхёном (утверждая, что Ким давал Юну взятки). Тем не менее, Ким все же получил эту должность, которая, чтобы избежать возможных злоупотреблений, предоставлялась на один год. Чоллан имел право рекомендовать кандидатов на все должности, в том числе и на свою. Когда пришла пора уходить с поста Ким отомстил Сину, отклонив кандидатуру его младшего брата Син Чунгёма, предложенного в качестве преемника Киму. Среди сановников вспыхнули дискуссии, посвященные оценке поведения Ким Хивона. Те, кто оправдывал его действия, образовали Восточную фракцию, а те, кто осуждал – Западную. Разумеется, дело было не только в «должностном» конфликте – молодые амбициозные тигры боролись за власть со старыми.

Плюрализм в политике может иметь разные последствия: он может быть и полезным, и бесполезным или даже вредным, все зависит от результатов. Если из нескольких предложений выбирается наилучшее, то это – полезный плюрализм. Если дискуссии заводят оппонентов в тупик и мешают принять решение, то такой плюрализма не приносит никакой пользы. А если в критические моменты стороны предпочитают спорить вместо того, чтобы действовать, то это может нанести вред.

В условиях абсолютной (формально – абсолютной) монархии очень многое зависит от личности правителя, которого можно сравнить с возницей, управляющей несколькими лошадьми. От мастерства возницы зависит, как лошади будут тянуть повозку и будут ли они это делать вообще. Стоит отметить, что правитель из Сонджо был не самый лучший. Ван не обладал ни мудростью, ни прозорливостью, ни твердостью характера. Более того, он не умел разбираться в людях и не отличал хороших советов от плохих.

Выдающиеся конфуцианские умы, которыми принято всячески восхищаться, далеко не всегда давали правителям хорошие советы. Например, вскоре после раскола сарим на Восток и Запад, мудрый Ли И посоветовал вану удалить Ким Хивона и Син Угёма из столицы. Сонджо отправил Кима в далекий Пурён[100], а Сина – в ближний Кэсон. Удаление лидеров не могло искоренить противоречия между враждующими фракциями и примирить их, здесь требовался совершенно иной подход. Кроме того, удаление должно было быть равноценным, а то получилось, что лидер Запада отбыл управлять древней столицей Кореи, а лидера Востока отправили в далекое захолустье (именно таким в те времена представлялся Пурён), словно бы в ссылку. Все это выглядело так, будто Сонджо благоволит знатному Син Угёму и его фракции.

Разумеется, представители Востока были возмущены. Вану пришлось изменить свое решение и перевести Кима из Пурёна в Самчхок[101]. Ради сохранения лица правителя, Ли И заявил, что Киму не подходит суровый северный климат, но этому объяснению никто не поверил – всем было ясно, что ван испугался возможных осложнений. В результате, представители Востока вместо благодарности продолжали испытывать к правителю неприязнь, к которой добавилось осознание собственной значимости, а представители Запада критиковали Сонджо за то, что он «потакает» Востоку. Уж лучше бы Ким и Син остались в Сеуле!

Неуклюжие попытки урегулировать ситуацию не привели успеху: отношения вана с Востоком не наладились, а эта фракция на тот момент доминировала в правительстве. Ли И ушел в отставку, но вскоре вернулся к делам и присоединился к Западу, стремясь уравновесить своим авторитетом расклад сил в высшем эшелоне власти. После его смерти, наступившей в 1584 году, Восток перешел в наступление. Син Угём и другие видные «западники» лишились своих должностей, и вся власть сосредоточилась в руках Восточной фракции. Судя по всему, ван Сонджо не вмешивался в происходящее, предпочитая играть роль мудрой обезьяны, наблюдающей за схваткой двух тигров. Но обезьяна из известной притчи не была правителем государства, а тигры не были ее сановниками…

Но, хотя бы, на пять лет – до 1589 года – в правительстве установились мир и спокойствие. В это время в Японии укреплял свою власть Тоётоми Хидэёси, вошедший в историю как объединитель разбитой на соперничающие княжества страны. Тоётоми был крестьянином, который благодаря своим талантам сумел возвыситься в самурайской среде. Этот амбициозный человек не мог останавливаться на достигнутом. Несложно было догадаться, что после объединения Японии он обратит свое внимание на Корею и Китай[102]…

Серьезным ударом по вану Сонджо и всему принципу монархического правления стало восстание сановника Чон Ёрипа, ученика Ли И, который изначально принадлежал к Западной фракции, но разочаровавшись в своих соратниках, своем наставнике и своем правителе, вышел в отставку, вернулся в родной Чанджу[103] и создал там Великое общество равных (Тэдон). В это общество принимали всех единомышленников, невзирая на происхождение и пол. Официально это оно считалось организацией самообороны, созданной для противостояния японским пиратам, но на самом деле являлось протореволюционной организацией, целью которой было установление всеобщего равенства и справедливого правления, при котором власть передавалась бы не по наследству, а по способностям (можно считать Чон Ёрипа первым корейским демократом).

В 1589 году Великое общество равных было разгромлено правительственными войсками, Чон Ёрип погиб, а вся эта история послужила основанием для репрессий против членов Восточной фракции, вошедших в историю под названием «Чистки Чон Ёрипа» или «Заговора года кичхук»[104]. Эти репрессии увеличили влияние Западной фракции, но, одновременно, усугубили противоречия между Западом и Востоком, внеся очередной разлад в работу государственного аппарата.

Слабовольный и бездеятельный ван Сонджо стал заложником придворных кругов. Если начало его правления было условно самостоятельным, то в восьмидесятых годах XVI века вся власть перешла в руки сановников, а вану оставалось только одобрять принятые ими решения. Но, как говорится, «лучше один рис, чем совсем ничего»[105] – если бы ван попытался пойти наперекор, судьба его могла бы сложиться также печально, как у Ёнсан-гуна. Кстати говоря, легитимность мятежа Чон Ёрипа подкреплялась пророчествами, согласно которым период правления семейства Ли («дерево») должен был уступить семейству Чон («огню») – огонь пожрет дерево… К счастью для дома Ли, этого не произошло.

Но давайте отставим в стороне борьбу фракций и обществ, чтобы сосредоточиться на проблемах правящей династии и лично вана Сонджо, у которого не было детей от старшей жены Ыйин-ванху из рода Пак, но имелись сыновья от других женщин. Назначение наследника престола на некоторое время оказалось под вопросом, поскольку вану было сложно сделать выбор между двумя кандидатами: непутевым старшим сыном Ли Чжином, и жестоким и склонным к чрезмерному употреблению веселящих напитков вторым сыном Ли Хоном. Матерью обоих кандидатов была дама из семейства Ким, начавшая свою придворную карьеру в ранге наложницы-бин и впоследствии возвысившаяся до ранга благородной супруги-гвиби. Разница в возрасте между первым и вторым сыновьями вана составляла три года. Ли Чжин родился в 1572 году, а Ли Хон – в 1575. Назначение преемника затянулось надолго, но в конечном итоге им стал Ли Хон, вошедший в историю как Кванхэ-гун (храмового имени этот правитель не заслужил).

Теперь обратимся к внешней политике вана. Изначально Тоётоми Хидэёси предложил чосонскому правительству заключить союз против империи Мин. Фактически это означало бы согласие на оккупацию страны японцами, так как Хидэёси просил разрешения на проход японских войск через территорию Чосона. Предложение было отвергнуто, и в апреле 1592 года началось японское вторжение.

Чосонская армия оказалась неготовой к противостоянию, и через двадцать дней после высадки на южном побережье японцы взяли столицу, вынудив вана и его двор бежать в Ыйджу. Сонджо и его сановники продемонстрировали полную неспособность к правлению в критических условиях. Пока ван благодушествовал на престоле, его сановники занимались сведением счетов между собой, вместо того чтобы следить за действиями японцев и готовить армию к войне. Вана Сонджо хватило только на то, чтобы обратиться с просьбой о помощи к минскому императору Хунчжи. Но сюзерен не спешил оказывать помощь своему вассалу, поскольку его настораживали стремительные успехи японцев. Впору было заподозрить, что корейцы сговорились с японцами и хотят заманить китайскую армию в ловушку.

Конфуцианцы, которые были так дороги вану Сонджо, не только постоянно враждовали между собой, но и жили в отрыве от реальности, продолжая считать китайскую империю великой и могучей, а японцев – невежественными варварами. Однако у «варваров» была стошестидесятитысячная армия, имевшая на своем вооружении мушкеты и современные пушки, купленные Тоётоми у португальцев. Кроме того, японская армия, в большинстве своем, состояла из опытных воинов, закаленных в междоусобицах, раздирающих страну, и командовали ею такие же опытные военачальники, в то время как сарим продолжали руководствоваться древними трактатами о воинском искусстве… Короче говоря, в 1592 году Чосон оказался на грани краха, и все шло к скорому концу правления династии Ли.

В роли спасителя государства выступил народ. Японские оккупанты творили разные бесчинства, что вызвало стихийное сопротивление корейцев. На захваченной территории возникло множество партизанских отрядов, которые удачно использовали свои преимущества – знание местности и народную поддержку. «Победоносные» японцы оказались в шкуре тигра, окруженного сворой собак, наносивших ему многочисленные и весьма болезненные укусы.

К успешным действиям партизан, которым удалось установить контроль над многими крепостями и населенными пунктами, добавились победы, которые одерживал на море главнокомандующий флотом провинции Чолла Ли Сунсин. Сыграла свою роль и военная помощь империи Мин, отправившей в Чосон две экспедиции – в середине 1592 года и в начале 1593 года. Вану Сонджо и всей династии крупно повезло – обстоятельства сложились в пользу Чосона, но сам ван на эти обстоятельства практически никак не влиял. К тому же корейцы не участвовали в переговорах, которые китайцы вели с японцами.

К осени 1593 года было достигнуто перемирие, позволившее двору вернуться в столицу. Однако это перемирие оказалось непрочным: японцы пошли на переговоры, чтобы выиграть время, а требования Тоётоми Хидэёси и императора Хунчжи были взаимоисключающими. В начале 1597 года японцы возобновили военные действия, но были оттеснены к южному побережью совместными действиями корейцев и китайцев. После того, как в сентябре следующего года умер Тоётоми Хидэёси, японские войска отбыли домой, оставив после себя разоренные и опустошенные земли. Площадь возделываемых земель сократилась втрое, что привело к недостатку продовольствия.

Большой урон хозяйству нанес массовый угон корейских ремесленников в Японию. Для сбора средств на восстановление страны правительству пришлось вдвое увеличить налоги, что вызвало волнения среди крестьян. Ван Сонджо и в хорошие времена не мог управлять государством, а в такой сложный период от него и вовсе не было толку, как и от его погрязшего в дрязгах правительства. Но возраст наследника престола Ли Хона уже превысил за двадцатилетний рубеж, и активный сын стал править вместо своего пассивного отца.

Ли Хон фактически взял бразды правления в свои руки еще во время войны с японцами, когда он встал во главе командования корейскими войсками и показал себя весьма неплохим стратегом. В целом, сложившееся положение можно было назвать идеальным – пока ван оставался на престоле, его наследник совершенствовался и набирался опыта в управлении государством. Но…

В 1600 году умерла бездетная Ыйин-ванху и, спустя два года, Сонджо взял в жены восемнадцатилетнюю девушку из дома Ким, известной как Инмок-ванху (повысить в статусе до ванби мать наследника престола Ли Хона ван не мог, поскольку та скончалась еще в 1577 году). Родив вану двух дочерей, одна из которых умерла в младенчестве, в 1606 году Инмок-ванху произвела на свет сына, который получил имя Юй, более известный под своим титулом Ёнчхан-гун.

Мать Ли Хона происходила из столичного семейства, но не из знатного рода, поэтому и начала свою карьеру при дворе в ранге наложницы. А вот Инмок-ванху была потомком Седжона Великого и по отцовской, и по материнской линии, так что Ёнчхан-гун, будучи значительно младше Ли Хона, превосходил его по знатности происхождения.

Есть сведения, что ван Сонджо собирался назначить Ёнчхан-гуна наследником престола, но не успел осуществить свои планы, скончавшись в начале 1608 года на пятьдесят шестом году жизни. Его скоропостижная смерть, как принято считать, была обусловлена естественными причинами, но в подобных обстоятельствах нельзя исключать возможность отравления.

Разумеется, с точки зрения здравого смысла, замена взрослого и уже зарекомендовавшего себя наследника престола на младенца, вместо которого пришлось бы править регентам, была не очень-то обоснованной и совсем неразумной. Но ван Сонджо не отличался большим умом, и молодая жена имела на него большое влияние. Кроме того, сановников, которым хотелось править, а не подчиняться, Ёнчхан-гун на престоле устраивал куда больше, чем властный Ли Хон… Короче говоря, личные интересы в который уже раз могли возобладать над государственными, но этому помешала смерть вана.

Существует и другая версия развития событий, согласно которой ван Сонджон на смертном одре подтвердил права Ли Хона на престол в письменном виде. Однако сторонники Инмок-ванху попытались скрыть этот документ, чтобы возвести на престол Ёнчхан-гуна.

Определенную опасность для Ли Хона представлял и его старший брат Ли Чжин, первенец вана Сонджо, который чувствовал себя незаслуженно обойденным. Да, у Ли Чжина была весьма скверная репутация высокомерного, жестокого и несправедливого человека, но репутация не отменяла старшинства. Выходило, что позиции Ли Хона были слабы с двух сторон – и с точки зрения старшинства, и с точки зрения происхождения. Лишь решительные действия могли помочь второму сыну заполучить престол и утвердиться на нем…

Кстати говоря, разница в возрасте между ваном Сонджо и Инмок-ванху, составлявшая тридцать два года, и стала второй по величине в истории чосонской династии. На первом месте – разница в пятьдесят один год между двадцать первым ваном Ёнджо и его второй женой Чонсун-ванху.

Несмотря на то, что на момент смерти вана Сонджо Ли Хон, он же – Кванхэ-гун, продолжал оставаться официальным преемником своего отца, сановник Лю Ёнгён попытался возвести на престол Ёнчхан-гуна.

Еще до японского вторжения Восточная фракция раскололась надвое – на Северную и Южную группировки. Формальным поводом для раскола послужили разногласия по поводу судьбы «западника» Чон Чхоля, занимавшего должность правого государственного советника. Чона безосновательно обвинили в намерении убить Ыйин-ванху и четвертого сына Сонджо Ли Хо. Дело закончилось ссылкой Чон Чхоля и расколом фракции на Север и Юг (название группировок определялось проживанием их представителей у северной горы Бугак и южной горы Нам)[106]. Впоследствии Север раскололся на Великих северян и Малых северян. Первые считали законным правителем Кванхэ-гуна, а вторые были сторонниками Ёнчхан-гуна. В наши дни «великих северян» назвали бы «радикалами», а «малых северян» – «умеренными политиками».

Кванхэ-гун вовремя узнал о планах Лю Ёнгёна и принял меры, казнив его сановника по обвинению в государственной измене. Ёнчхан-гун был изолирован от общества во дворце. Казалось, что его судьба предрешена, но Кванхэ-гун не хотел убивать малолетнего брата, вся вина которого заключалась в том, что он родился не вовремя. При этом со своим старшим единоутробным братом Ли Чжином Кванхэ-гун расправился довольно скоро, уже на следующем году своего правления, поскольку тот собирался переходить к активным действиям по «защите своих прав».

Между Кванхэ-гуном и Ёнсан-гуном часто ставят знак равенства на том основании, что оба этих правителя не получили посмертных храмовых имен, поскольку были свергнуты с престола и их деяния подверглись осуждению. Но давайте не будем, как говорят в народе, путать кислое с горьким. У двух гунов было только одно общее качество – оба они принадлежали к дому Ли, правившему Чосоном, а во всем остальном это были совершенно разные люди.

Безусловно, Кванхэ-гун довольно сурово обошелся с двумя своими братьями, но их устранение было обоснованным, поскольку оба представляли угрозу как потенциальные кандидаты на престол. Большим недостатком чосонской династии было отсутствие строгого порядка наследования престола, а уж если при этом учесть плодовитость чосонских правителей, то впору удивляться, почему ваны, по примеру османских султанов, не истребляли по восшествии на престол всех своих братьев от мала до велика… К тому же Кванхэ-гун не превращал столичные кварталы в охотничьи угодья и не заставлял своих помощников носить на груди таблички с унизительными надписями, как это делал Ёнсан-гун. Кванхэ-гун был полностью адекватным человеком, пришедшим к власти (и вынужденным править) в сложных условиях. Что же касается вопроса: «Не помог ли Кванхэ-гун умереть своему отцу?», то ответа на него мы никогда не узнаем – может помог, а может и нет…

В смерти Ёнчхан-гуна и его родственников традиционно обвиняют Кванхэ-гуна. Но на самом деле против Ким Чженама в 1613 году выступили «великие северяне», стремившиеся к очистке правительства от всех своих оппонентов. В результате Ким Чженам, его сыновья и зять были казнены, а Ёнчхан-гуну, пониженному в ранге до простолюдина, пришлось отправиться в ссылку, где он скончался от яда в 1614 году, в возрасте семи лет. Говорят, что сам Кванхэ-гун был против столь жестких мер, но не смог обуздать своих сторонников.

Не смог ли или не захотел? Мнения историков расходятся. Одни винят в гибели Ёнчхан-гуна и его родичей сановников-интриганов, а другие усматривают в этом коварный замысел Кванхэ-гуна, сумевшего добиться желаемого и переложить вину за случившееся на других. Но давайте зададимся вопросом: а зачем правителю понадобилось откладывать расправу над младшим братом и Кимами на столь долгий срок? Ведь обстоятельства позволяли сделать это и раньше. С другой стороны, Кванхэ-гун никак не пытался воспрепятствовать трагическому развитию событий, видимо решив, что так будет лучше для него.

Инмок-ванху, потерявшая сына, отца и братьев, в 1618 году была лишена титулов и заключена под стражу вместе со своей дочерью Чонмён-конджу. При это она продолжала жить во дворце, но уже в западной его части в статусе простолюдинки.

К слову, о дворцах. Во время оккупации столицы японцами были сожжены все резиденции вана, так что по возвращении из Ыйджу Сонджону пришлось расположиться во дворце Токсугун, который построил для себя его старший брат Вольсан-гун. Кванхэ-гун переименовал дворец в Кёнунгун и жил там до 1618 года, пока отстраивался заново Чхандоккун. Но вскоре Чхандоккун постигла новая беда – в 1623 году, во время одного из восстаний, дворец снова сгорел. Кванхэ-гуну часто ставят в вину то, что он отстраивал дворцы, спуская на это последние деньги из казны. Однако нужно понимать, что восстановление дворцов имело важное морально-политическое значение и служило укреплению власти вана.

Преемник Кванхэ-гуна ван Инджо вернул Инмок-ванху свободу и былое положение при дворе, точнее – тень былого положения. Перед смертью, наступившей в середине 1832 года, Инмок-ванху завещала своим родственницам из рода Ким (ветвь Ёнан) никогда не выходить замуж за членов правящего семейства, поскольку такие браки приносят одни лишь несчастья. Но, к сожалению, она поняла это поздно, когда в 1602 году Инмок-ванху была выбрана правителем в жены, то и ей, ее родственникам, казалось, будто счастье навсегда поселилось в их доме.

Судьба уготовила Кванхэ-гуну тяжелое испытание – его правление совпало по времени с объединением чжурчжэньских (маньчжурских) племен под властью амбициозного Нурхаци из рода Айсиньгёро. В 1616 году Нурхаци провозгласил себя ханом воссозданного им чжурчжэньского государства Цзинь, павшего под натиском монголов в 1234 году (в историю это государство вошло под названием «империя Цин»).

С одной стороны, Чосон был вассалом империи Мин, с которой сражался Нурхаци. С другой, укрепившиеся чжурчжэни представляли собой значительную угрозу, с которой нельзя было не считаться, так что Кванхэ-гуну приходилось лавировать меж двух скал, оберегая государственный корабль от крушения. В столь ответственный и неоднозначный момент Чосону был нужен именно такой правитель, как Кванхэ-гун, умевший тщательно взвешивать обстоятельства и рассчитывать партию в чанги[107] на много ходов вперед. Человек недальновидный и глупый продолжал бы пребывать в упованиях на величие своего сюзерена и ничтожность «северных варваров», которых корейцы не раз с успехом громили, но Кванхэ-гун был умен и помнил, с каким трудом удалось одолеть «заморских варваров»[108].

Идеальным выходом из сложившейся ситуации было бы сохранение стойкого нейтралитета, но империя Мин пока еще не ослабла настолько, чтобы можно было игнорировать ее призывы о помощи. Как говорится, «бык обладает своей силой, а птица – своей». Тем не менее, если империя Мин пала под натиском чжурчжэней, то дом Ли сумел удержать власть в своих руках, «откупившись» от грозного врага признанием его сюзеренитета. Правда, этот сюзеренитет был куда жестче минского и угнетал морально, ведь подчиняться приходилось не просвещенным китайцам, а варварам-кочевникам.

Кванхэ-гуна поддерживали «великие северяне», которые были похожи на «партию власти» в чосонском правительстве. Однако другие сановники осуждали политику «лавирования между скал» как нарушение долга перед империей Мин, которая совсем недавно оказала корейцам поддержку во время японского нашествия.

Конфуцианцы всегда страдали от своей догматичности и неумения мыслить шире, чем позволяли нормы конфуцианской морали. Во-первых, слепое следование вассальному долгу перед Мин неизбежно привело бы к завоеванию Кореи чжурчжэнями. Времена изменились, и «северные варвары» уже не были теми, кем раньше, как и империя Мин. Взор правителя должен быть устремлен в будущее, а не в прошлое. Во-вторых, во время японского нашествия китайцы защищали не столько корейцев, сколько самих себя, ведь Тоётоми Хидэёси намеревался превратить Корейский полуостров в удобный материковый плацдарм для завоевания империи Мин. Речь шла не о помощи благородного сюзерена своему слабому вассалу, а об общих целях и интересах. Но, к сожалению, чосонские сановники придавали древним принципам и нынешним междоусобицам слишком большое значение, вместо того чтобы сплотиться перед лицом надвигающейся опасности и привести свои взгляды в соответствие с реальностью. В конечном итоге это сослужило плохую службу как недальновидным сановникам, так и их дальновидному вану…

Желая подчеркнуть какое-либо достижение правителя, часто говорят: «Уже за одно это ему можно было поставить памятник!». Кванхэ-гун заслужил памятник уже в самом начале своего правления. В 1607 году в столичной провинции Кёнги вспыхнуло крестьянское восстание, вызванное голодом и произволом местных чиновников, самовольно повышавших налоги – вместо того чтобы помочь крестьянам в тяжелые времена, власти отбирали у них последнее.

После подавления восстания, Кванхэ-гун ввел в Кёнги Закон об эквиваленте[109], согласно которому поземельный налог и все натуральные подати были заменены единым подворным налогообложением по твердому, стандартному тарифу. Отныне налог выплачивался рисом, который продолжал оставаться главной «валютой» страны. Во множестве налогов неграмотным крестьянам было сложно разобраться и это создавало почву для чиновных злоупотреблений. Вдобавок взимание натуральных податей-коннап передавалось на откуп, и от махинаций нечистоплотных откупщиков страдали обе стороны – и крестьяне, и государственная казна.

Теперь каждый крестьянин четко знал, сколько он должен ежегодно выплачивать вану. Другим удобством стала возможность уплаты единого подворного налога не только рисом, но и деньгами, и полотном. Нововведение оказалось настолько полезным, что постепенно было распространено на всю страну, за исключением северных провинций Пхёнан и Хамгён. Правда распространение шло медленно, преодолевая сопротивление и саботаж местных властей. Завершилось оно только в начале XVIII века при девятнадцатом чосонском ване Сукчоне.

Нашествие японцев привело к массовому переселению и движению людей внутри страны, что перевернуло с ног на голову существовавшие ранее порядки. Для упорядочивания взимания налогов и более тщательного контроля за подданными снова были введены в обиход именные дощечки-хопхэ. Эти дощечки были важны не только потому, что они позволяли быстро определить личность владельца, но помогали вести учет населения при их выдаче.

Другим важным достижением Кванхэ-гуна стало установление дипломатических отношений с Японией. Начало этому процессу было положено в 1609 году. Токугава Иэясу, основатель третьей и последней династии сёгунов, стремился к дружбе и торговле с корейцами, а не к войне. В знак искренности своих намерений Токугава вернул на родину корейцев, плененных во время японского нашествия (разумеется, тех, кто изъявил желание вернуться). Всего за период сёгуната Токугава[110] в Японию из Чосона было отправлено двенадцать посольств. Однако если бы Кванхэ-гун поддался влиянию сановников, выступавших против нормализации отношений с японцами, ни одно из этих посольств могло не состояться. В традиционном представлении корейцы стояли ниже китайцев, но выше японцев и чжурчжэней, считавшихся «невежественными дикарями». Общение вана на равных с чжурчжэнями и японцами ставило и тех, и других на один уровень с корейцами, что приверженцы древних традиций воспринимали крайне болезненно.

В начале двадцатых годов XVII века Кванхэ-гун решил укрепить свою власть и повысить эффективность работы правительства, избавившись от всех своих противников. «Великие северяне», на которых опирался Кванхэ-гун, давно уже мечтали о том, чтобы править без помех, короче говоря, «вылитая на голову вода стекла к ногам»[111]. Противники Кванхэ-гуна, в свою очередь, хотели видеть на престоле достойного человека, а не «второго сына наложницы низкого происхождения»… Первый ход в этой опасной игре сделал Кванхэ-гун, обвинив в государственной измене многих видных сановников и некоторых из своих родственников. Чистку аппарата, проведенную Кванхэ-гуном, сравнивают с чистками Ёнсан-гуна. В процессе борьбы с непокорными было мало справедливости, но вопрос стоял так – либо Кванхэ-гун получает полностью лояльное правительство, либо в скором времени он мог терять власть. Существует мнение, согласно которому Кванхэ-гун оказался заложником в руках своих сторонников из Великой Северной фракции, которыми руководил главный государственный советник Чон Инхон. Некоторые историки склонны считать Чона главным вдохновителем и организатором репрессий, которые принято приписывать Кванхэ-гуну.

Примечательно, что государственный переворот, в результате которого Кванхэ-гун был свергнут, возглавляли аристократы-«западники» Ким Ню, Ли Гви и Ли Гваль, считавшиеся верной опорой престола. Но, как уже упоминалось ранее, времена меняются. Из-за своей закоснелости «западники» были самыми ярыми сторонниками исполнения вассального долга перед империей Мин в соответствии с традиционной конфуцианской политикой, которая определяла построение дипломатических отношений Китая с соседними странами[112]. Печальный опыт, полученный благодаря Ёнсан-гуну, научил корейскую знать быть решительной. Если правитель начинает проводить чистки, то до второй волны лучше дело не доводить.

В апреле 1623 года заговорщики свергли Кванхэ-гуна, обвинив его в измене сюзерену, «истреблении верных» и других преступлениях. Поначалу Кванхэ-гуну удалось сбежать из дворца, но вскоре он был схвачен и отправлен на остров Канхва, где содержался под стражей. В 1637 году, для большего спокойствия, его перевели на остров Чеджу, где он и умер в 1641 году, несмотря на неоднократные попытки Инмок-ванху подослать к нему убийц. С лидерами «великих северян» обошлись жестче – все они были преданы казни, главной силой в чосонском правительстве стали «западники».

Наследником Кванхэ-гуна был его третий (и единственный из выживших) сын Ли Цзи, рожденный женой гуна, происходившей из рода Ю. На момент свержения отца Ли Цзи было двадцать пять лет. Он также был сослан на Канхва вместе со своей семьей, где предпринял попытку бежать, но был пойман и умер в середине 1623 года (считается, что уморил себя голодом). Гибель сына и предшествовавшие этому события настолько сильно потрясли свергнутую супругу Ю, что она лишилась рассудка и умерла осенью того же года.

Преемником Кванхэ-гуна, не удостоенного храмового имени, стал двадцатисемилетний Ли Чон, внук вана Сонджо через своего отца Ли Пу. Матерью Ли Чона была Инхон-ванху из рода Гу, приходившаяся своему мужу «семиюродной» сестрой (и по линии отца, и по линии матери она состояла в родстве с домом Ли). Ли Чоню со своим благородным происхождением, казался гораздо более подходящим кандидатом на роль правителя, чем «полублагородный» Кванхэ-гун. Однако, несмотря на заявления сторонников «чистых благородных кровей», ум и воля для правителя гораздо важнее происхождения. Стоит отметить, что Ли Пу, отец Ли Чона, был рожден наложницей из рода Ким, впоследствии повышенной до ранга благородной супруги.

После смерти Ли Чон получил храмовое имя Инджо, поэтому свержение Кванхэ-гуна вошло в историю как «Реставрация Инджо».

В современной Корее Кванхэ-гун считается мудрым и дальновидным правителем, который стремился укрепить государство, восстановить в нем стабильность и избежать разорительных чжурчжэньских нашествий (кстати, сейчас их уже стоит называть маньчжурами, поскольку они выбрали себе новое имя после основания империи Цин).

В 2002 году, в ходе народного интернет-голосования, Кванхэ-гуну было присвоено храмовое имя Хеджон. К сожалению, этот жест памяти не имеет официальной силы, поскольку чосонские институты власти давно прекратили свое существование. Но, тем не менее, приятно, что достойным личностям воздается по справедливости. Как говорится, лучше поздно, чем никогда.

И в завершение – немного романтики, без которой история жизни Кванхэ-гуна была бы неполной. От своего отца он унаследовал наложницу по имени Ким Гэси. В этом не было ничего предосудительного, поскольку нормы морали того времени не допускали только отношений с собственной биологической матерью, а прочих жен и наложниц отца сын мог спокойно приближать к себе.

Согласно дошедшим до нас сведениям, Ким Гэси, начавшая свою карьеру в качестве служанки, не блистала красотой, но умела нравиться мужчинам. Ким стала не только наложницей, но и верной помощницей Кванхэ-гуна. При дворе она имела большее влияние, чем ванби Ю, старшая жена Кванхэ-гуна, и участвовала в обсуждении государственных дел наравне с высшими сановниками. Судьба Ким Гэси сложилась трагически: после свержения Кванхэ-гуна ее казнили, отрубив голову.

Надо отдать Ли Чону должное – он начал свое правление с весьма полезной для государства попытки создать «многопартийное» правительство, в котором «западники» были бы разбавлены «южанами» и «малыми северянами». Однако здесь был один нюанс: «Многопартийное» правительство эффективно только тогда, когда его члены сотрудничают друг с другом, а не грызутся между собой. Впрочем, до полноценного «многопартийного» правительства дело так и не дошло, поскольку все ключевые посты были заняты «западниками», которые вскоре оттеснили вана от дел. Поэтому, говоря о тех или иных поступках вана Инджо, нужно понимать, что он лишь озвучивал те решения, которые «вкладывали в его уста» сановники.

Не успел новый правитель освоиться на престоле, как против него восстал военачальник Ли Гваль, сыгравший заметную, если не сказать – «ведущую» роль в свержении Кванхэ-гуна. Как говорится, заговоры задумывают политики, а осуществляют военные. Ли Гваль ожидал за свою помощь высокую награду, возможно, даже должность главы Военного ведомства, но Инджо повысил его до второго ранга и отправил охранять северную границу в должности пхёнанского губернатора. Ли обладал достаточно серьезной силой, в его распоряжении было около десяти тысяч воинов. Маньчжурский вождь Нурхаци к тому времени уже успел захватить Ляодун, который превратил в плацдарм для дальнейших завоеваний. В таких условиях охрана северных рубежей Чосона была важной и ответственной задачей, но Ли Гваль считал, что он уже успел выслужиться и затаил недовольство.

О деталях тех событий анналы умалчивают, и невозможно точно определить, когда именно Ли Гваль задумал восстание. Сановники-«западники» в начале 1624 года сообщили вану о том, что Ли Гваль готовит мятеж. Обвинение не подтвердилось, и тогда была предпринята новая попытка, вызвавшая у Инджо определенные подозрения в адрес Ли. Известно, что многократно повторенная ложь начинает казаться правдой.

В Йонбён[113], где находилась ставка Ли Гваля, была отправлена комиссия, чтобы разобраться со всем на месте и привезти в столицу сына военачальника Ли Чжона (то ли для следствия, то ли в качестве заложника). Ли Гваль перебил всю комиссию и в конце января 1624 года повел свое десятитысячное войско к столице. Его попытались остановить, но не смогли, и 10 февраля столица была взята, правда, к тому моменту ван со всем двором успел бежать на остров Канхва, создав тем самым прецедент – впервые в чосонской истории правитель оставил столицу мятежникам.

Вместо сбежавшего Инджо Ли Гваль возвел на престол одного из родичей вана по имени Хынан-гун, но тот просидел на престоле считанные дни. И уже 15 февраля военачальник Чжан Мён выбил мятежников из столицы, а Ли Гваль был убит собственными солдатами, которые надеялись выкупить прощение его головой. Однако ван и его сановники не собирались никого помиловать и мятеж был буквально утоплен в крови. С одной стороны, вроде как все закончилось хорошо, а, с другой, мятеж Ли Гваля наглядно продемонстрировал слабость центральной власти.

Авторы, работающие в популярном жанре альтернативной истории, уже не раз предлагали сюжеты, в которых один из чосонских ванов – от Тхэджо-основателя до Инджона покоряет чжурчжэней-маньчжуров и заодно всю Внутреннюю Монголию[114]. В таких историях Империя Мин остается нетронутой, а Великая Корея продолжает существовать до наших дней. Между строк в подобных произведениях скрывается упрек в адрес правителей былых времен, ну почему же они ограничивались обороной северных рубежей страны и не шли дальше? Конечно, если бы была возможность, то пошли бы, но завоевание степей, населенных воинственными кочевниками, представляло собой очень сложную задачу, требовавшую больших людских ресурсов. Завоевание территорий подразумевало их заселение, а отдельные крепости не могли бы служить надежной опорой власти, поскольку кочевники постоянно бы их разрушали. Таким образом, правители Кореи могли лишь укреплять северную границу.

Благодаря усилиям Кванхэ-гуна с маньчжурами были установлены если не дружественные, то, во всяком случае, добрососедские отношения. Сосредоточив свои силы на завоевании Китая, маньчжуры видели в Чосоне союзное государство и всячески пытались «оторвать» его от империи Мин, которая в тот момент напоминала тяжело и неизлечимо больного человека – он пока еще жив и способен совершать какие-то действия, но с каждым днем ему становится все хуже и хуже.

«Западники», подчеркивавшие свою преданность империи Мин, разрушили хрупкий мир, который так старательно поддерживал Кванхэ-гун, и оборвали все связи с маньчжурами. Некоторое время казалось, что ставка на продолжение союза с Мин оправдывает себя, поскольку Нурхаци воевал на Ляодуне и ему было не до Чосона. В одном из сражений Нурхаци получил тяжелое ранение и в сентябре 1626 года умер. Его преемником стал тридцатичетырехлетний восьмой сын, известный как Хунтайцзи. По части способностей сын ни в чем не уступал своему отцу, а то и превосходил его.

Корейцы говорят: «И посредственная еда покажется вкусной, если изысканно ее преподнести». Хунтайцзи избрал для себя образ благодетеля, несущего народам мир, спокойствие и радость. Он не завоевывал минские земли, а устанавливал на них порядок, ведущий к процветанию, и радушно встречал переходивших к нему китайцев, будь то военачальники или крестьяне. В начале своего правления Хунтайцзи приходилось делить власть с двумя родными братьями – Дайсанем и Мангултаем, и двоюродным братом Амином, которому в 1627 году было поручено вразумить упрямый Чосон.

В конце февраля тридцатитысячное маньчжурское войско перешло по льду реку Ялу и начало захватывать один за другим чосонские города. Амин провозгласил своей целью возвращение на престол Кванхэ-гуна, но нельзя исключить и того, что он собирался завоевать Чосон и сделать его своим владением.

Быстрое продвижение маньчжуров к столице, вынудило вана Инджо снова бежать на остров Канхва вместо того, чтобы защищать столицу. Чосонские войска не могли эффективно противостоять натиску маньчжуров, но стихийно возникшие партизанские отряды существенно замедляли продвижение интервентов. Другой проблемой маньчжуров стало отсутствие продовольствия и фуража. Крестьяне прятали все, что можно было спрятать и сжигали то, что не смогли укрыть. Среди маньчжурского командования возникли разногласия: Амин настаивал на захвате столицы, а более рассудительные военачальники склонялись к переговорам.

Вану Инджо повезло в очередной раз: неблагоприятные обстоятельства сложились наилучшим образом. Амин собирался воевать дальше, но его младший брат Цзиргалан и другие представители дома Айсиньгёро 18 апреля подписали с Инджо мирный договор, по которому Чосон обязывался платить маньчжурам дань и отказывался от антиманьчжурской политики, но при этом сохранял только торговые отношения с империей Мин. О вассалитете речь не заходила: отношения между двумя государствами назывались «братскими», где маньчжуры выступали в роли старшего брата. Короче говоря, договор был мягким и не унизительным для Чосона.

Узнав о том, что родичи за его спиной договорились с корейцами, Амин отдал Пхеньян на трехдневное разграбление своим воинам и на обратном пути разорил земли, через которые проходил. Разумеется, ответственность за гибель людей и разорение земель лежит на маньчжурах, но половина этой вины также лежит на бездеятельном ване и его недальновидных сановниках, которые, несмотря ни на что, продолжали держаться за империю Мин так же крепко, как маленький ребенок держится за чхима[115] своей матери.

Кванхэ-гун на престол так и не вернулся – после того, как удалось договориться с Инджо, интереса для маньчжуров он больше не представлял. Кстати говоря, в момент, когда возникала угроза возвращения Кванхэ-гуна на престол, его сажали на корабль, который отправлялся в плавание до тех пор, пока обстановка не стабилизировалась. Эта мера предосторожности выглядела разумной – даже если бы сторонники Кванхэ-гуна приплыли на Канхва, то не нашли бы там низложенного вана. Следует отдать должное Инждо: несмотря на все обстоятельства, он не казнил своего дядю.

События 1627 года вошли в историю под названием «Первая маньчжуро-корейской война». Вторая маньчжуро-корейская война 1636–1637 годов также была спровоцирована недальновидными действиями сановников вана Инджо, которые никак не могли смириться с тем, что звезда империи Мин закатилась. Уже в 1631 году дань маньчжурам была выплачена не полностью. Затем чосонское правительство отказалось предоставить Хунтайцзи корабли для нападения на Мин с моря. При этом Чосон продолжал поставлять империи Мин продовольствие как вассал сюзерену, о чем маньчжуры, конечно же, были прекрасно осведомлены – в отличие от Инджо, у Хунтайцзи повсюду были «глаза» и «уши».

«Последним предупреждением» Хунтайцзи стало десятикратное увеличение размера взимаемой с Чосона дани, но ван с сановниками это предупреждение проигнорировали и вообще перестали платить маньчжурам дань. Ван также отказался принять посла, которого Хунтайцзи прислал к нему после принятия императорского титула «хуанди». Иначе говоря, Инджо отказался признавать Хунтайцзи императором, а себя – его вассалом.

Разумеется, Хунтайцзи не мог продолжать завоевание Китая, имея за спиной такого ненадежного союзника, как Чосон, и не мог позволить себе «потерять лицо». В конце декабря 1636 года стотридцатитысячное маньчжурское войско под командованием Хунтайцзи вторглось в Чосон. На сей раз ван Инджо не бежал на Канхва, а укрылся в горной крепости Намхан[116], где его охраняло около четырнадцати тысяч воинов. Считавшаяся неприступной крепость оказалась для вана ловушкой: потерпев неудачу при штурме, маньчжуры осадили ее и стали ждать, пока у осажденных закончатся припасы. Изоляция вана не оказала какого-либо влияния на развитие событий, так как Инджо был бесполезен.

К началу февраля сопротивление чосонской армии было окончательно сломлено, и весь север страны, включая остров Канхва, оказался под контролем маньчжуров. Ван Инджо, вынужденный покинуть горное убежище, в знак признания своего вассалитета перед Хунтайцзи совершил ритуал коутоу – трижды пал на колени и девять раз коснулся лбом пола. По новому договору Чосон стал вассалом маньчжурской империи Цин, оборвав все связи с империей Мин (торговать отныне можно было только с Цин и Японией). Размер дани вырос, отныне ее полная и своевременная выплата гарантировалась жизнями троих сыновей вана, а также сыновей его сановников, которые стали цинскими заложниками. Вдобавок, корейцам было запрещено строить или ремонтировать укрепления.

Если в рамках минского сюзеренитета самостоятельность чосонских ванов практически не ограничивалась, то теперь о ней пришлось забыть. Забыть навсегда, поскольку после падения империи Цин Чосон был захвачен японцами. В подтверждение покорности Хунтайцзи потребовал от Инджо установить каменную стелу, прославлявшую «выдающиеся добродетели императора Цин». Стела была установлена в 1639 году в Самджеондо, на том месте, где ван Инджо кланялся Хунтайцзи. Примечательно, что корейский народ продолжал бороться с маньчжурами и после официальной капитуляции – пламя партизанской войны полыхало до конца 1637 года.

После того, как маньчжуры в 1644 году взяли Пекин, что ознаменовало окончательное крушение империи Мин, чосонские заложники смогли вернуться на родину. Вскоре после этого произошла трагедия, которая стала одной из главных загадок чосонского периода, а, возможно, и всей корейской истории…

Сразу же по приходу к власти ван Инджо назначил своим преемником старшего сына Ли Вана, получившего титул Сохён-седжа. Ли Вану на тот момент было тринадцать лет. Его мать Инёль-ванху происходила из рода Хан. Среди ее предков был Ли Бо, известный также как Хёрён-тэгун, старший брат Седжона Великого (после свержения Кванхэ-гуна происхождению матерей наследников престола стали придавать особо важное значение, однако в случае Ли Вана все было в порядке).

После Ли Вана Инёль-ванху родила еще пятерых сыновей, двое из которых умерли вскоре после появления на свет, и одну дочь, также умершую во младенчестве. Последние роды, состоявшиеся в конце 1635 года, осложнились лихорадкой, от которой сорокалетняя Инёль-ванху скончалась. Государственный советник Ким Санхон убедил вана Инджо дать умершей супруге имя Инёль («Доброжелательность и опора»), что полностью соответствовало образу ванху, которая была добра к окружающим и служила надежной опорой своему слабовольному мужу.

В пятнадцать лет Сохён-седжа женился на дочери сановника Кан Сокги, которая по материнской линии состояла в родстве с домом Ли. Его супруга, известная как Минхо-бин, родила Сохён-седже девятерых детей, трое из которых умерли в детском возрасте.

Сохён-седжа пользовался доверием своего отца. В частности, он сопровождал Инджо в крепость Намхан во время второго маньчжурского нашествия. С 1637 по 1645 года Сохён-седжа и его младшие единоутробные братья Ли Хо и Ли Ё пребывали при цинском дворе в качестве заложников. Судя по всему, Сохён-седжа был гораздо умнее своего отца, поскольку всячески пытался наладить хорошие отношения между Чосоном и Цин, в то время как Инджон и его окружение сокрушались по «благословенным минским временам» и питали несбыточные надежды на восстановление империи Мин. Эти надежды рассеялись окончательно только в 1662 году с гибелью последнего минского императора Юнли[117], воевавшего против Цин на юго-западе Китая. Кроме того, в Пекине Сохён-седжа познакомился с миссионерами-иезуитами, пробудившими у него интерес к западной культуре и научным достижениям. Говорят, что Сохён-седжа даже принял крещение.

Наследник престола вернулся на родину в тридцатитрехлетнем возрасте, когда его отцу-вану исполнилось пятьдесят лет. Можно было ожидать, что сын, хорошо изучивший маньчжурские порядки и традиции, встанет против отца, постепенно прибрав власть в свои руки, но…

21 мая 1645 года Сохён-седжа был найден мертвым в собственных покоях. Согласно основной версии, его ударил по голове тяжелой чернильницей[118] ван Инджо во время ссоры. Кроме того, есть сведения, что тело Сохён-седжи было покрыто черными пятнами и начало разлагаться быстрее положенного, что указывает на отравление. Обстоятельства гибели наследника чосонского престола покрыты мраком. Однако по тому, что похороны были проведены с неподобающей быстротой и без какой-либо пышности, можно с уверенностью судить о испортившихся отношениях между отцом и сыном.

Сохён-седжу мог бы понять Кванхэ-гун, но того уже не было в живых, а для вана Инджо сближение с Цин выглядело предательством. Скорее всего, Сохён-седжа умер от удара чернильницей, а про пятна на теле и быстрое разложение могли придумать, чтобы оправдать скорые похороны. Впрочем, есть мнение, что рана на голове оказалась не смертельной. Сохён-седжа остался жив, но к нему подослали лекаря, использовавшего для лечения отравленные иглы.

Кто подослал лекаря-убийцу? Конечно же, Чо-гвиин, многолетняя фаворитка вана Инджо и одна из самых роковых женщин в корейской истории.

Чо была служанкой во дворце, когда на нее обратил внимание ван. Члены правящего дома часто развлекались со служанками и не видели в этом ничего предосудительного, ведь служить господину можно по-разному. Но далеко не каждая служанка, пользовавшаяся высочайшим вниманием, могла рассчитывать на повышение в статусе до наложницы или, тем более, супруги. Это все равно, что сорвать джек-пот в лотерее. Но Чо за короткое время возвысилась до ранга гвиин – первого младшего ранга благородной супруги вана. Выше гвиин стояли только супруга-бин и ванби, а принадлежность к супругам делала женщину членом правящей семьи.

Безграничную власть над ваном Инджо Чо-гвиин использовала для упрочения своего положения при дворе. Судя по свидетельствам современников, коварство и ум этой женщины превосходило ее красоту. Другая бы просто радовалась тому, как сильно ее любит правитель, но Чо-гвиин понимала, что любовь переменчива, а чувства непрочны. Поэтому она собрала вокруг себя группу сторонников, которым устраивала назначения на важные должности. Ее влияние постепенно росло, а особенно оно возросло после того, как Сохён-седжа отбыл к цинскому двору.

Сохён-седже не нравилось поведение отцовской фаворитки, и он всячески пытался ограничить ее власть, но при этом не имел возможности убедить отца в том, что Чо-гвиин нужно удалить от двора. В свою очередь, Чо-гвиин не могла расправиться с наследником престола, пользовавшимся расположением отца. Отъезд Сохён-седжи доставил Чо-гвиин великую радость, а его возвращение сильно ее огорчило. Вдобавок, пятидесятилетний ван Инджо не мог похвастаться отменным здоровьем, а переход престола к Сохён-седже означал скорую смерть Чо-гвиин. Неудивительно, что она должна была всячески разжигать в душе вана недовольство старшим сыном, а, при удобном случае, принять радикальные меры…

Но причастность Чо-гвиин к смерти Сохён-седжи – это всего лишь одна из версий, а вот ее причастность к смерти Минхо-бин не вызывает сомнений. После похорон Сохён-седжи Чо-гвиин начала распространять слухи о том, что Минхо-бин собирается отравить вана Инджо и убедила вана в правдивости этих слухов. Семена лжи упали на подготовленную почву, поскольку отношение Инджо к сыну-«изменнику» проецировалось и на Минхо-бин, к тому же она проявляла интерес к выяснению обстоятельств смерти своего мужа. Короче говоря, невестка была для Инджо «и неудобной, и опасной». Обвинив Минхо-бин в государственной измене, Инджо приказал ей принять яд. Также были преданы смерти ее мать и четверо братьев. Осиротевших внуков Инджо приказал отправить на остров Чеджу, где они содержались под стражей. Двое из сосланных сыновей Сохён-седжи вскоре умерли (явно не без посторонней помощи), а младший Ли Сокген, которому на момент смерти отца было три года, остался в живых, и впоследствии смог вернуться в столицу, где дожил до двадцати лет.

Новым наследником чосонского престола был назначен двадцатишестилетний Ли Хо, вошедший в историю как ван Хёджон. Ли Хо, побывавший вместе со старшим братом в заложниках у маньчжуров, тоже считал, что Чосону нужны реформы. Однако он полагал, что империя Цин заслуживает отмщения за все то зло, которое маньчжуры причинили корейцам. По традиции передачи власти по линии старшего сына, наследником престола должен был бы стать Ли Сокчхоль, старший сын Сохён-седжи, однако Инджона, по понятным причинам, такой вариант не устраивал и после его смерти власть перешла к Ли Хо.

Отношения между Ли Хо и Чо-гвиин не были столь напряженными, как между ней и Сохён-седжой, но, тем не менее, оставляли желать лучшего. Вскоре после смерти вана Инджо, наступившей в мае 1649 года, Чо-гвиин была принуждена к отравлению по обвинению в использовании колдовства против Ли Хо и Чаннёль-ванху, второй жены вана Инджо. При жизни Инджо Чо-гвиин всячески настраивала его против Чаннёль-ванху, используя то, что та никак не могла забеременеть. В результате, Чаннёль-ванху пришлось удалиться из дворца Чхандоккун во дворец Кёнбоккун, в своего рода «мягкую ссылку».

После смерти Инджо Чаннёль-ванху пользовалась почетом как приемная мать правящего вана, но продолжала вести уединенный образ жизни. Неизвестно, использовала ли Чо-гвиин колдовство против своей бывшей соперницы, но этого обвинения было достаточно для того, чтобы вынести смертный приговор. Правда, из уважения к памяти покойного отца, Ли Хо не стал лишать Чо ее титула, чтобы в загробном мире та могла бы пользоваться положенными ей почестями, а двое ее сыновей сохранили бы свое достоинство. Судьба Хёмён-онджу, единственной дочери Чо-гвиин, сложилась не лучшим образом – её принудили дать показания против матери и признаться в соучастии, а затем отправили в ссылку.

Изучать историю по увлекательным «историческим» сериалам гораздо интереснее, чем читать относительно скучные летописи, занимательность которых открывается не каждому и не сразу. Правда, вот, для авторов сценариев достоверность не столь важна. Для того, чтобы закрутить сюжет позатейливее, сценаристы наделяют исторические образы несвойственным им содержанием, хорошо еще, что пока не начали придумывать ванов, которые никогда не правили.

Одним из таких насыщенных новым содержанием, стал образ вскользь упоминавшейся выше Чонмён-конджу, дочери вана Сонджо и Инмок-ванху, старшей сестры Ёнчхан-гуна. Инмок-ванху и Чонмён-конджу, пониженные в ранге до простолюдинок, влачили жалкое существование во дворце, но ван Инджо возвратил им былое достоинство и даже распорядился, чтобы Чонмён-конджу подыскали подходящего ее положению мужа (а найти его для «старой девы», возраст которой перевалил за двадцать, было весьма нелегко).

У Чонмён-конджу хватило ума на то, чтобы продолжать держаться в тени, не привлекая к себе лишнего внимания, но в 1623 году, после смерти Инмок-ванху в ее покоях были обнаружены письма, скомпрометировавший Чонмён-конджу. Ее и некоторых придворных дам взяли под стражу и пытали, требуя признания в государственной измене. Дошло уже до вынесения смертного приговора, но, как это часто случается, многое можно решить при помощи больших денег – Чонмён-конджу удалось подкупить чиновников, которые вели следствие, и те, в конечном итоге, оправдали ее. Так, во всяком случае, гласит общепринятая версия. Но не исключено, что следователи попросту не нашли в действиях Чонмён-конджу состава преступления, ну мало ли о чем велась переписка матери и дочери, а вынесение смертного приговора стало последней попыткой «развязать язык» обвиняемой. После этого, Чонмён-конджу прожила более полувека, пережила Инджо и двоих его преемников, и умерла в 1685 году в возрасте восьмидесяти двух лет. Чосоном тогда правил девятнадцатый ван Сукчон, праправнучатый племянник Чонмён-конджу, которая установила рекорд долгожительства среди дочерей чосонских ванов.

Такова реальность. А в волшебном мире кино Чонмён-конджу сделали одной из самых влиятельных фигур в правление вана Инджо. В отличие от вана, который, образно говоря, «не видел дальше своего носа», Чонмён-конджу зорко наблюдала за всем, что происходило при дворе, и посвятила свою жизнь разоблачению продажных сановников и плетенных ими интриг. Получилась весьма интересная трактовка образа, совершенно не соответствующая реальной исторической личности.

Как и подобает почтительному сыну, ван Инджо, после восшествия на престол, пожаловал своему покойному отцу Ли Пу храмовое имя и посмертные титулы, соответствующие рангу вана. Так в чосонской истории, между Кванхэ-гуном и Инджо, появился ван Вонджон, шестнадцатый по счету, который в реальности никогда не правил. В речи образованных корейцев, хорошо знающих свою историю, укоренилось выражение «это было в правление вана Вонджона» – так говорят о том, чего никогда не было.

Если попытаться охарактеризовать правление и личность вана Инджо одной фразой, то лучше всего подойдет такая: «Корея ничего не потеряла бы, не случись в ее истории такого правителя». Замена Кванхэ-гуна на Инджо – один из худших поворотов в корейской истории, страница, которую невозможно, но так сильно хочется переписать…

Итак, в 1649 году на престол Чосоном взошел тридцатилетний Ли Хо, известный как ван Хеджон. Его реформы корейской армии, увеличение ее численности и оснащение новым оружием – мушкетами, а также строительство новых крепостей на реке Ялу вопреки запретам, вызвали ассоциации с правлением Ёнсан-гуна. С одной стороны, укрепление армии практически всегда идет государству на пользу (если только не сопровождается разорением подданных), а, с другой, новый правитель был одержим навязчивой идеей отомстить империи Цин и помочь минскому императору Юнли вернуть власть над Китаем. Это казалось довольно наивным решением.

Можно было бы питать такие надежды раньше, до взятия Пекина маньчжурами, но в 1649 году, когда «император» (кавычки здесь более чем уместны) Чжу Юлан отчаянно пытался закрепиться на юго-западной окраине былых владений дома Мин, надеяться на восстановление минского могущества было неблагоразумно. К тому же весной 1648 года Юнли удалось освободить от маньчжуров весь Гуандун[119] и сидевшие в Макао[120] португальцы обещали ему какую-то помощь, но эти небольшие успехи не могли изменить ситуацию в пользу Мин.

По идее, чосонский двор должен был вести разведывательную работу в Китае, или регулярно собирать сведения, необходимые для правильной оценки обстановки. А правильная оценка просто кричала о том, что дни Мин сочтены. Тем не менее, Ли Хо, которого мы дальше станем называть Хёджоном, мечтал о мести Цин и восстановлении «справедливого правления Мин».

Главная сила маньчжуров заключалась не в их несокрушимой коннице, а в правильной политике по отношению к китайцам. Если монголы из династии Юань считали себя покорителями китайцев, то маньчжуры позиционировали себя как справедливые правители, которые пришли на смену минским императорам, лишившихся за свои грехи Небесного Мандата. Несмотря на то, что высшие посты занимала маньчжурская знать, китайские чиновники и армейские командиры превосходно «вписывались» в новые порядки и жили не хуже, чем раньше. То же самое можно сказать и о простом народе, который, по большому счету, не предавал значения тому, кто правит в столице, главное, чтобы жизнь была спокойной жизнь и рис на столе не переводился.

С подобной мягкостью маньчжуры относились и к корейцам. Будь на месте Хунтайцзи, во время второго маньчжурского похода на Чосон, кто-либо из сыновей или внуков Чингисхана, так он бы, вероятно, истребил всех корейцев, до которых только бы смогли дотянуться монгольские сабли – за нарушение вассальных обязательств монголы карали смертью.

В результате, к тому времени, когда ван Хёджон счел себя готовым воевать с империей Цин, он обнаружил, что воевать придется не только с маньчжурами, но и с китайцами, точнее, в основном с китайцами, которых в цинской армии уже было больше, чем маньчжуров. От мыслей о возмездии и «восстановлении справедливости» вану пришлось отказаться, но реформированная армия ему все же пригодилась, о чем будет сказано немного позже. А пока уделим немного внимания придворным делам.

В последние годы правления вана Инджо реальная власть находилась в руках Ким Чжачжона, назначенного главным государственным советником в 1645 году. Ким был типичным представителем своего времени – коварным интриганом, использовавшим против своих противников любые средства. В частности, в 1646 году, с помощью подкупа, Ким избавился от прославленного военачальника Им Кёнёпа, пользовавшегося доверием Инджо. В результате Има убили собственные солдаты, а главный советник Ким остался в стороне от произошедшего.

Сразу же по восшествии на престол, Хёджон сместил Ким Чжачжона и приблизил к себе своего бывшего наставника Сон Сиёля, который расставил на ключевые посты своих земляков из провинции Чхунчхон, а вана постепенно (и мягко) оттеснил от дел правления. Корейская бюрократическая система, во многом скопированная с танского образца, отличалась сложной структурой и высоким уровнем специализации. Историки любят приводить в пример наличие трех обособленных придворных ведомств, занимавшихся окраской тканей. Первое ведомство (Пхёджон) ведало отбеливанием, второе (Ёмгун)– простой окраской, а третье (Чханёмджон)– нанесением рисунка, и это уже в VIII веке! Редко какой ван разбирался в тонкостях и хитросплетениях своего государственного аппарата, так что волей-неволей приходилось полагаться на сановников, а те часто исполняли приказы правителя подобно слуге из притчи о коне и воротах[121].

Историки продолжают спорить о том, с какими целями Сон Сиёль поддерживал идею похода на маньчжуров. Возможно он хотел завоевать полное доверие своего воспитанника, или всерьез надеялся на успех этой затеи, или просто хотел укрепить корейскую армию. Но, так или иначе, в начале правления Хёджона в государственном аппарате и при дворе произошли большие перемены. Вместо клики Чо-гвиин и «западников» во главе с Ким Чжачжоном, к власти пришли выходцы из Чхунчхона, которых возглавлял Сон Сиёль (по взглядам они были близки к «малым южанам»).

Была ли эта перемена благоприятной для подданных? Отчасти – да, ведь «оздоровленный» аппарат на первых порах работает лучше прежнего, но при наличии благоприятных условий вскоре снова поражается язвами коррупции и кумовства. Продолжение прежней экономической политики, суть которой заключалась в распространении действия Закона об эквиваленте по всей стране (за исключением приграничных северных провинций), способствовало прогрессу сельского хозяйства… Все бы и хорошо, только вот налог несколько раз увеличивался, поскольку военная реформа обходилась недешево. Поэтому к концу правления Хёджона в чосонской экономике вместо прогресса наблюдался регресс.

Учитывая, сколько раз его предшественнику приходилось бежать из столицы то от мятежников, то от маньчжуров, Хёджон увеличил численность своих телохранителей до тысячи человек и столько же теперь стало в обновленном столичном гарнизоне. Разумеется, были укреплены и стены города. Цинские правители смотрели на все «шалости» чосонского вана сквозь пальцы, поскольку хорошо понимали, что, даже укрепившись, Чосон не сможет стать для них угрозой. Как известно, высшая мудрость заключается в том, чтобы обращать во благо любые обстоятельства.

В 1654 году, во время очередного обострения приграничного конфликта между Империей Цин и Русским царством[122], сто пятьдесят чосонских стрелков сражались вместе с цинским войском в битве при Хутоне[123] и одержали победу. В 1658 году ван Хёджон отправил в помощь Цин уже двести шестьдесят солдат, имевших на вооружении не только мушкеты, но и пушки. Участие в боевых действиях показало возросшую мощь чосонской армии. С одной стороны, усилия вана не пропали понапрасну, а, с другой, больше ни в каких войнах чосонская армия участия не принимала, ее использовали только для подавления восстаний, а для подобных целей было бы достаточно и меньшей мощи. В сложившейся ситуации вану Хёджону можно было бы и не тратиться на военную реформу, но никто не мог предвидеть будущее?

Примечательно, что участие корейцев в сражениях с русскими на стороне Цин, не сказалось на последующем развитии чосонско-российских отношений – Россия рассматривала Чосон как потенциального союзника.

Двукратное оказание военной поддержки способствовало улучшению отношений между Чосоном и империей Цин, а поражение минского правителя Юнли наглядно показало опрометчивость былых планов вана Хёджона. Однако внешнеполитической стабилизации сопутствовал внутренний экономический кризис, вызванный спадом сельскохозяйственного производства.

В целом, десятилетнее правление вана Хёджона можно скорее назвать неблагоприятным. Несмотря на то что традиционно его принято считать хорошим правителем, который заботился о подданных, продолжая дела Кванхэ-гуна и укреплял военную мощь Чосона, не нашедшей своего применения, в экономику страны ничего нового он привнести не смог.

Некоторые историки считают, что многовековое правление династии Ли было обусловлено чередованием плохих и хороших правителей. По их мнению, никогда дела Чосона не приходили в окончательный упадок, поскольку периоды регресса сменялись периодами прогресса.

Пришла пора обратить внимание и на личную жизнь вана Хёджона, который, насколько мы можем судить, не отличался особой любвеобильностью и не имел «роковых» фавориток. Известно о четырех женах Хёджона, старшей из которых была дама из рода Чан, выбранная в жены наследнику престола его отцом. Брак был заключен в 1630 году, когда жениху шел двенадцатый год, а невесте исполнилось восемь. За время брака старшая жена, известная как Инсон-ванху, родила мужу семерых дочерей и троих сыновей, из которых выжил только второй, родившийся в 1641 году и получивший имя Ли Ён. Поскольку от других жен у Хёджона не было детей, кроме одной дочери, выбор наследника престола предопределила судьба.

Зная, какие страсти разыгрывались вокруг чосонского престола, мы можем только порадоваться за Ли Ёна, у которого не было конкурентов, ни «линейных», ни «боковых» – оба сына, рожденные Чо-гвиин, никак не могли претендовать на престол, а третий сын вана Инджо от Инёль-ванху Ли Ё не имел особого влияния при дворе и использовался братом-правителем в качестве посла при цинском дворе. Вдобавок, Ли Ё умер в 1658 году, на год раньше вана Хёджона. Сыновья Ли Ё также не имели возможности (да и желания) составлять конкуренцию своему двоюродному брату. Впрочем, один из потомков Ли Ё, правда в десятом поколении, все же взошел на престол – это двадцать шестой ван и первый император Коджон, от рождения носивший имя Ли Мёнбок.

Инсон-ванху показала себя достойной спутницей жизни правителя. Она внимательно и строго следила за порядком при дворе, но, при случае, могла проявить милость. По отношению к своей свекрови Инёль-ванху, Инсон-ванху постоянно демонстрировала уважение. Современники описывали ее внешность как «приятную», то есть приятную во всех отношениях, приятную и глазу, и сердцу. Быть «приятной» более ценно, чем быть «красивой», ведь красоте часто сопутствуют жестокость, злоба и коварство.

Пример, иллюстрирующий доброту Инсон-ванху, может показаться современным читателям надуманным и нереальным. Однако стоит помнить, что речь идет о традициях чосонского двора середины XVII века, а не о современной Корее.

Итак, однажды, наложница Хёджона Ан-бин прилюдно обратилась к своей дочери Сукнён-онджу на «ты»[124]. Титул «онджу», который носила дочь, стоял в иерархии выше материнского титула «бин». Таким образом, Ан-бин нарушила все приличия, унизив дочь вана на глазах окружающих (тот факт, что Сукнён-онджу являлась и ее дочерью, значения не имело, таковы были реалии того времени). Хёджон разгневался и хотел наказать Ан-бин. Разумеется, до отсечения головы по обвинению в государственной измене дело бы не дошло, но понижение в ранге и удаление от двора вполне могло иметь место. Однако Инсон-ванху уговорила мужа не превращать случайную оплошность в дерзкий выпад против достоинства дома Ли, и конфликт удалось урегулировать. Также известно, что Инсон-ванху посылала подарки Сукнён-онджу, чтобы та не чувствовала себя обделенной, когда ван Хёджон дарил подарки дочерям, рождённым Инсон-ванху. Подобная дискриминация собственных детей в наше время может показаться дикой, но давайте вспомним, что послужило поводом для свержения Кванхэ-гуна.

Ван Хёджон скончался в июне 1659 года, не дожив совсем немного до своего сорокалетия. Началось все с фурункула на лице, но его вскрытие привело к сильному кровотечению, от которого ван и умер. Современные специалисты объясняют смерть Хёджона сочетанием двух обстоятельств: повреждение височной артерии, которое привело к сильному кровотечению, и сахарного диабета, итогом которого стал сепсис. Это всего лишь версия, хотя и выглядящая логично, а вот современники подозревали, что Хёджон был отравлен.

Кому могло понадобиться избавляться от Хёджона? В первую очередь, подозрения падают на восемнадцатилетнего наследника престола. Ли Ён мог сам прийти к мысли о том, что ему пора уже брать бразды правления в свои руки, или же эту мысль мог внушить ему кто-то из сановников, недовольных долгим пребыванием Сон Сиёля на вершине власти. Соперником Сон Сиёля и лидером фракции «южан» (слово «малые» можно уже и не употреблять) был сановник Хо Чжок, влияние которого в правление Ли Ёна значительно возросло.

Ревность тоже нельзя сбрасывать со счетов. У Хёджона были две бездетные жены, обе – в ранге супруг, а известно же, какими ревнивыми могут быть женщины, лишенные радостей материнства.

Ван Хёджон был восемнадцатым правителем Чосона, если считать вместе с никогда не правившим ваном Вонджоном. Правление Хёджона можно назвать «серединным», поскольку он взошел на престол через двести пятьдесят семь лет после основания Чосона, а оставил его за двести пятьдесят один год до окончания владычества дома Ли. Но при этом впереди будет только десять правителей, двое из которых станут носить императорский титул.

Название «Корейская империя» может показаться надуманным, поскольку ни размерами, ни статусом Корея не дотягивала до империи, да и завоеванных корейцами территорий было очень мало, совсем немного на севере. Однако имперский статус был принят для того, чтобы подчеркнуть свою самостоятельность и независимость после отказа от цинского вассалитета. «Корейская империя» – это, в первую очередь, политико-декларативный термин. Но до провозглашения империи пока еще далеко. Мы с вами находимся в середине XVII века и начинаем знакомство с Ли Ёном, вошедшим в историю как ван Хёнджон.

Пожалуй, лучше будет начать с самого пикантного – с отсутствия наложниц у девятнадцатого чосонского вана Хёнджона. В нашем историческом повествовании нет необходимости нагнетать интригу, у нас же не детективный роман. Действительно, ван Хёнджон был однолюбом и всю свою недолгую тридцатитрехлетнюю жизнь провел с одной женой, происходившей из рода Ким. Кстати говоря, мать этой женщины, вошедшей в историю как Мёнсон-ванху, принадлежала к роду Сон и состояла в родстве с Сон Сиёлем. Было бы странно и удивительно, если бы всесильный сановник, являвшийся реальным правителем государства, не навязал бы в жены наследнику престола свою родственницу. Брак был заключен в 1651 году, когда жениху было десять лет, а невесте – девять.

Мы столько говорим о браках, которые заключали чосонские правители, но ни разу не коснулись того, как все происходило. Пора исправить это ситуацию, ведь до конца повествования осталось не так уж и далеко – десять основных глав и одна дополнительная, в которой будет рассказано о судьбе династии после прекращения правления.

К счастью, в нашем распоряжении есть два десятка официальных и подробных протоколов свадеб чосонских правителей, которые, как и прочие важные государственные церемонии проводились по канонам, описанным в «Пяти видах церемоний правящей династии» (этот свод правил был составлен в 1474 году)[125].

Процедура выбора невесты для наследника престола (женились ведь очень рано) состояла из трёх этапов. На первом этапе изучались родословные потенциальных кандидаток. Эта процедура была крайне ответственной, поскольку нельзя было допустить, чтобы в семью попала девушка, в роду которой были враги дома Ли или люди, запятнавшие себя каким-либо недостойным поступком.

На втором этапе производился осмотр девушек, благополучно прошедших первый этап. Оценивался не только внешний вид, но и манеры с образованностью. Особых знаний от женщин не требовалось, но знатная дама должна была уметь поддерживать беседы на разные темы, играть на музыкальных инструментах и петь. Также важное значение имел приятный мелодичный голос. Если обладательнице «волшебного» голоса могли простить некоторое отклонение черт лица от принятых стандартов красоты, то никакая красота, даже самая совершенная, не могла скрасить впечатления, вызываемого «скрипучим» или хрипловатым голосом.

Всем девушкам из знатных домов запрещалось вступать в брак до представления сведений о них ко двору. Девушка могла выходить замуж только в том случае, если ее кандидатура была отклонена при высочайшем отборе.

Идеальные кандидатки, прошедшие второй отбор, представлялись вану (мнение малолетнего наследника престола никакого значения не имело). Иногда, наряду с мужем, в третьем этапе отбора могла принимать участие ванби. Девушка, прошедшая все три этапа, но еще не считающаяся невестой, поселялась в дворцовых покоях, где ее обучали придворным правилам и этикету. Отныне она могла посещать родительский дом и встречаться с родными только с разрешения вана или взрослого мужа.

Свадебной церемонии, называемой «тоннвеён», предшествовало еще пять предварительных церемоний, а вся процедура называлась «юк-ре» («шесть церемоний»). Во время первой церемонии – «напчхэ» – жених, через посланников, делал невесте официальное предложение. Прием предложения невестой назывался «напчин».

После этого можно было переходить к третьей церемонии – церемонии объявления дня свадьбы – «коги». Правитель или сын правителя мог взять в жены только женщину соответствующего ранга, поэтому во время церемонии, известной как «чхэкпи», невесте торжественно жаловали титул ванби или, к примеру, седжабин, в зависимости от того, за кого именно она выходила замуж – за вана или за его сына. Во время церемонии «чхинён» жених встречался с невестой, и даже если они раньше мельком видели друг друга, то с этого дня считались знакомыми официально. В том случае, если женился не ван, а наследник престола, то, перед тем как отправиться к невесте, он представал перед ваном и получал наказ: «Иди на встречу с невестой и прикажи ей наследовать дела поминального храма Чонмё и управлять подчинёнными с подобающим достоинством».

Если в наши дни женихи предпочитают подносить своим невестам деревянных гусей, не доставляющих беспокойства[126], то в старые времена в свадебных церемониях использовались исключительно живые гуси. Первого невеста получала вместе с предложением жениха, а второго – при личном знакомстве в преддверии свадебной церемонии.

Все церемонии были пышными, торжественными, продолжительными, но свадьба-тонрвеён превосходила все предшествующие. И если первые пять церемоний обычно проводились во «второстепенном» дворцовом помещении, то свадьбу всегда праздновали в резиденции вана.

Возникает вопрос: кто руководил всеми этими церемониями? К организации «правительственных» свадеб при чосонском дворе подходили весьма ответственно, создавая для руководства процессом особое временное ведомство Каре-тогам, главой которого назначался кто-то из государственных советников – сановникам более низкого ранга такие важные дела не поручали. Каре-тогам состояло из трех отделов. Первый вел документацию и учет, второй обеспечивал свадебную церемонию всем необходимым, а третий занимался изготовлением чуккан – книги из бамбуковых планок, на которых были записаны наставления, даваемые невесте отцом или старшим родственником жениха, выступавшим в роли его приемного отца.

Величественные процессии, возглавляемые женихом и невестой, встречались в месте празднования свадьбы. Сюда доставлялось множество предметов, необходимых для проведения церемоний, подарки, указ о пожаловании титула невесте – все, что имело отношение к свадьбе. Главной частью церемонии, как и сейчас, был обряд хапкыл-ле. Обмениваясь тремя чарками спиртного, употребление которого в Чосоне вне церемоний не приветствовалось, жених и невеста показывали друг другу, что отныне они стали единым целым. Затем следовали поздравления и поклоны, как сейчас, только в более пышном стиле. Если на западных свадьбах гвоздем программы является пиршество, то у корейцев первостепенное значение имеет совершение всех положенных обрядов, а угощение является всего лишь приятным дополнением к основной части мероприятия.

Кстати говоря, высокие титулы получали и родители невесты. В частности, Ким Вумён, отец жены Ли Ёна, получил от вана Хёджона титул Чхонпун-пувонгун[127], а ее мать – титул Докын-пубуин[128].

Мёнсон-ванху родила мужу четырех дочерей, старшая из которых умерла вскоре после появления на свет, и единственного сына Ли Суна, ставшего наследником престола. Отсутствие у вана Хёнджона других супруг и наложниц принято объяснять властным характером Мёнсон-ванху. Можно сказать, что в этой паре произошел обмен традиционными гендерными ролями: жена принимала решения, активно вмешивалась в дела правления, назначала и увольняла сановников, а муж покорно следовал ее указаниям. Мёнсон-ванху принято сравнивать с упоминавшейся выше Мунджон-ванху, третьей женой одиннадцатого чосонского вана Чунджона, причем начало такому сравнению дали не историки, а современники.

К Мёнсон-ванху мы еще не раз вернёмся (в том числе и в следующей главе), а пока что нужно упомянуть еще об одном отличии вана Хёнджона от других чосонских правителей. Он был единственным, родившимся за пределами Чосона, а именно – в Шэньяне[129], который был маньчжурской столицей с 1621 по 1644 год, а затем столицу перенесли в завоеванный Пекин.

Правление вана Хёнджона стало периодом ожесточенной борьбы политических фракций «западников» и «южан». Различия между уроженцами столицы и выходцами из провинций давно стерлись, значение имело только политическое влияние и возможность занимать ключевые должности. Первый конфликт, вошедший в историю под названием «Есон»[130], разгорелся по поводу продолжительности траура, который нужно было носить Чаннёль-ванху по вану Хёджону, своему приемному сыну. Сон Сиёль настаивал на годичном трауре, который по конфуцианским правилам следовало носить по второму сыну, ведь Хёджон был вторым сыном своей биологической матери Инёль-ванху (примечательно, что строгий приверженец конфуцианских догм Сон Сиёль возглавлял фракцию «западников», которые не были такими уж рьяными конфуцианцами – это к вопросу о стирании различий между группировками). А лидер «южан» Хо Чжок считал, что траур должен быть трехлетним, как это положено после смерти старшего сына, ведь правитель, независимо от того, каким по счету сыном своих родителей он является, стоит выше прочих сыновей и потому заслуживает наивысших почестей.

На самом деле спор шел не о продолжительности траура, а в борьбе за власть. Пользуя смену правителя как удобный случай, «южане» хотели ослабить позиции «западников», ставя авторитет правителя выше конфуцианских догм. В свою очередь «западники» пытались представить себя защитниками традиционных устоев и единственными, кто достоин занимать важные должности. Таким образом, конфликт имел сугубо политический характер, а идеологическая составляющая была использована для придания спору благопристойного вида.

В конечном итоге, победа осталась за «западниками», которым удалось убедить молодого вана в своей правоте. Позиции Сон Сиёля и его группировки казались непоколебимыми, но довольно скоро – в 1663 году, южане взяли реванш по той же самой схеме, раздув банальный, в сущности, вопрос, до дела государственной важности. На сей раз дискуссия велась о вопросе: какой долг должен стоять для чиновника выше – долг перед правителем или долг перед предками? Желающие могут отложить ненадолго чтение и попытаться вообразить ситуацию, в которой чиновнику пришлось бы делать подобный выбор. При этом все правила и инструкции, все указы вана, проверялись на соответствие конфуцианским нормам…

Дело было так. Для чиновников, предки которого были убиты маньчжурами во время их нашествий, империя Цин считалась врагом семьи, и правила сыновней почтительности не позволяли оказывать какие-то почести людям Цин и, вообще, иметь с ними дело. И вот представьте, что такому чиновнику выпало участвовать в приеме цинских послов или же отправляться с посольством к цинскому двору. Имеет ли он право отказаться от такого поручения, сохранив при этом лицо и должность? Или же долг перед правителем выше долга перед предками?

Собственно, подобные вопросы могли спокойно решаться в частном порядке. Чиновник мог сообщить о своих обстоятельствах начальству и его аргументы были бы непременно приняты во внимание, поскольку все начальники следовали конфуцианским нормам. Для чего же тогда понадобилось называть яйцо горой[131]?

Все очень просто, и можно только восхититься коварству Хо Чжока, который искусно заманил своего оппонента в ловушку. Было ясно, что Сон Сиёль, строгий приверженец конфуцианских догм и хранитель устоев, поставит сыновний долг выше служебного. Поступить иначе Сон Сиёль просто не мог, это означало бы для него потерю лица. В то же время, нетрудно было догадаться, что вану придется по душе альтернативная точка зрения, которую поддерживал Хо Чжок. Так оно и вышло – ван Хёнджон, его драгоценная супруга и придворные чины поддержали «южан». В результате влияние «южан» значительно возросло.

Как уже говорилось, плюрализм в политике может быть и полезным, и бесполезным, и вредным. То же самое можно сказать и об отсутствии плюрализма. Изрядно потеснив «западников» (потеснив, но не вытеснив совсем), «южане» окончательно свернули военную реформу, сторонником продолжения которой выступал Сон Сиёль. На тот момент такое решение было обоснованным и благоприятным. Однако больше ничего полезного для государства Хо Чжок и его сторонники не сделали.

Между тем, сельское хозяйство находилось в упадке и нуждалось в поддержке. Также необходимо было развивать торговлю и помогать населению при бедствиях. В правление Хёнджона, а именно в 1671–1672 годах, свирепствовал опустошительный голод, вызванный неурожаями вследствие необычайно холодной погоды. В таких условиях можно было задуматься об отзыве Небесного Мандата. Но «южане» и «западники» были заняты противоборством друг с другом и уделяли этому делу большую часть своих сил, вместо того чтобы заботиться о народе и государстве.

В 1674 году, под самый конец правления вана Хёнджона, у «южан» появился шанс достичь желаемого в ходе так называемого Второго есона. Скончалась жена Хёджона и мать Хёнджона Инсон-ванху, и надо было решить, как долго станет Чаннёль-ванху носить траур по жене своего приемного сына. Как и при Первом есоне, проблема была искусственно создана ради сведения счетов. Чаннёль-ванху собиралась носить санбок[132] в течение года, и ван Хёнджон согласился с ее решением, так как речь шла о супруге правителя. Однако же Сон Сиёль, желавший отыграться за поражение одиннадцатилетней давности, напомнил о том, что ван Хёджон не был старшим сыном, следовательно, траур по его жене следует носить девять месяцев, а не год, как положено после смерти старшей невестки.

Сон Сиёль считал, что вану придется согласиться с его мнением, поскольку при Первом есоне Хёнджон высказался за строгое следование принятым догмам. Однако Хёнджону, а точнее, Мёнсон-ванху, которая благоволила Хо Чжоку, хотелось избежать нового усиления «западников». «Западники» были нужны Мёнсон-ванху исключительно в качестве условного «противовеса», позволявшего держать «южан» под контролем, не более того. Да и Хёнджону властолюбивый и амбициозный Сон Сиёль надоел хуже горькой редьки, так что «выигрышный» ход лидера «западников» на деле оказался провальным.

Чтобы «сохранить лицо» Хёнджон прибегнул к казуистической уловке, оправдывающей его непоследовательность. «Западники» осмелились выразить возмущение, чем ухудшили свое и без того пошатнувшееся положение. В результате, Сон Сиёлю пришлось отправиться в ссылку, а его ученик Ким Сухен был смещен с должности главного государственного советника, которая досталась Хо Чжоку. Правда, в качестве «противовеса» левым государственным советником был назначен Ким Сухон, младший брат Ким Сухена. Но в целом политическое влияние «западников» было сведено к минимуму, и можно сказать, что на какое-то время вся власть сосредоточилась в руках «южан».

Самым важным деянием вана Хёнджона стал запрет межродственных браков. Отныне члены одного и того же клана не могли вступать в браки между собой. Этот запрет, существующий и поныне, за рубежом трансформировался в неверное мнение, согласно которому корейцам нельзя заключать браки с однофамильцами. Учитывая, что половина корейцев носит фамилии Ким, Пак и Ли, запрет на браки с однофамильцами выглядит очень суровым, и иностранцы искренне сочувствуют «несчастным корейцам» и столь же искренне удивляются, почему столь животрепещущая тема не находит отражения в корейском кинематографе.

Не прошло и двух месяцев после победы «южан» над «западниками», как ван Хёнджон скоропостижно скончался в возрасте тридцати трех лет в сентябре 1674 года. Судя по дошедшим до нас сведениям, здоровье его не вызывало нареканий, поэтому есть все основания подозревать отравление. Возникает классический вопрос: «Кому это было выгодно?». Ответ на него указывает на Сон Сиёля и его ближайших сподвижников. Вполне возможно, что «западники» могли попытаться улучшить свое положение устранением Хёнджона…

Надо сказать, что отравить чосонского вана было весьма сложно, поскольку все, что ел ван, предварительно пробовалось уполномоченными на то придворными чинами, а повара и прочие работники кухонь отбирались с тем тщанием, с которым в наше время принимают на службу в Национальное агентство разведки[133]. Но, как известно, имеющий намерение всегда может найти способ его осуществить, например – отравить питье, подававшееся в покои правителя или же лекарственные снадобья, которые он принимал (даже полностью здоровые представители знати постоянно принимали что-то укрепляющее, стимулирующее или же продлевающее жизнь).

Противники версии с отравлением напоминают о том, что у вана Хёнджона вполне мог быть наследственный сахарный диабет со всеми вытекающими отсюда неблагоприятными последствиями, а также обращают внимание на нецелесообразность устранения вана после того, как «западная» фракция уже была разгромлена. По их мнению, Хёнджона могла подкосить смерть матери, которую он сильно любил. В старину люди действительно верили в то, что от сильного горя можно умереть, но мы-то знаем, что одного горя для кончины недостаточно, помимо этого нужны веские сопутствующие обстоятельства.

В 1674 году чосонский престол перешел от вана Хёнджона к его единственному сыну от единственной жены Ли Суну, вошедшему в историю как ван Сукчон, которого часто сравнивают с Седжоном Великим поскольку он заложил основы для нового возрождения Чосона. Судьба наградила достойного правителя согласно его заслугам – Сукчон провел на престоле сорок шесть лет. Кстати, «западники» пытались продолжить второй спор о траурном этикете в начале правления Сукчона, однако ван запретил обсуждать этот вопрос и поступил весьма правильно, поскольку сановникам нужно заниматься делами, а не бессмысленными спорами.

К тому, что написано в анналах о правлении вана Хёнджона, следует относиться не то, чтобы критически, но, все же, с определенной настороженностью, поскольку первоначальный вариант хроники создавался «южанами», а впоследствии был переработана «западниками». Читая старинные летописи и любую другую историческую литературу, нужно понимать, что их авторами были люди, которые имели собственное мнение. И даже если авторы старались быть объективными, их личные взгляды неизбежно отражались в текстах.

Ли Сун, вошедший в анналы истории как ван Сукчон, изначально носил имя Ли Кван, но в 1666 году, когда наследнику престола было пять лет, его имя изменили на Ли Сун. Это решение было принято, чтобы избежать нежелательных ассоциаций с китайским военачальником Ли Кваном (Ли Гуаном), жившим в Период Сражающихся царств[135].

Если ван Хёнджон имел спокойный и покладистый характер, то его сын с детства всячески показывал оскал, проявлял строптивость и злобу. Даже его властная мать Мёнсон-ванху не могла справляться с его характером. «Я породила наследника престола из своего живота, но его настроение меняется утром, в обед и вечером, и я не могу ничего с этим поделать», сетовала она. Известно, что Ли Сун не позволял придворным дамам, которые должны были причесывать и одевать его для публичных выходов, выполнять свои обязанности. Поэтому этим «неблагородным» делом приходилось заниматься самой Мёнсон-ванху. Некоторые историки считают, что Ли Сун унаследовал характер матери, а другие полагают, что его слишком баловали, не только как наследника престола, но и как единственного сына.

Ли Сун взошел на престол в сентябре 1674 года, в возрасте тринадцати лет. Совершеннолетие в те времена наступало в пятнадцать лет, но Ли Суну не назначали регента и ни его мать, ни, тем более, его прабабка Чаннёль-ванху, в дела правления не вмешивались. Первой проблемой, с которой столкнулся юный ван, был спор о траурном этикете, который пытались продолжить «западники», надеявшиеся восстановить утраченное влияние. Однако ван не дал им такой возможности, повелев прекратить все дискуссии по этому вопросу.

Вана Сукчона нередко упрекают в отсутствии политической гибкости, которой в полной мере обладал его отец, а точнее – то его мать, управлявшая своим слабовольным мужем. При ване Хёнджоне в правительстве поддерживался баланс между «западниками» и «южанами». Чаши весов могли склоняться то в одну, то в другую сторону, но сильного перекоса в одну из сторон не наблюдалось, и одна из чаш никогда не оказалась совсем пустой – представители более слабой фракции все равно занимали какие-то посты.

А вот в правление Сукчона правительство не раз становилось «однопартийным» и, надо признать, что это не способствовало улучшению работы государственного аппарата, поскольку монополия на власть использовалась преимущественно в личных целях, а не для того, чтобы сделать как можно больше полезного для народа и государства. Впрочем, вану Сукчону удавалось держать государственный аппарат под своим личным контролем и пускать государственные дела на самотек. Чосон в его правление можно было сравнить с высокой горой, на вершине которой свирепствуют ветры, а у подножия все спокойно – резкие и неоднократные перемены в высших эшелонах власти никак не отражались на жизни подданных.

Сорокашестилетнее правление Сукчона отличалось стабильностью и процветанием (хотя и умеренным, но все же процветанием). В стране завершился переход на выплату налога единым рисовым эквивалентом, стимулировалось использование монет в качестве основного расчетного средства, высокие должности в провинциях стали доступными для незнатных людей, успешно сдавших государственные экзамены. Известно, насколько раздача должностей «по способностям» повышает эффективность управления.

Случались, конечно, и потрясения. Девяностые годы XVII века выдались весьма неурожайными, к тому же сильный голод 1696–1699 годов унес жизнь трехсот тысяч человек. А в начале следующего века в Чосон нагрянула эпидемия оспы. Голод и мор вызывали восстания крестьян, но все эти ужасные события не смогли испортить впечатление о правление о правлении Сукчона. Ведь самую справедливую оценку правителям дает народ, и Сукчон получил у корейцев свою заслуженную наивысшую оценку. Сказки, сложенные в XVIII и XIX веках, часто начинаются словами: «Было это при ване Сукчоне», то есть – в счастливые времена, а сам Сукчон фигурирует в них как мудрый и справедливый правитель, проявляющий заботу о своих подданных.

Что касается «однопартийности» чосонского правительства, то она могла быть не результатом отсутствия политических способностей, а осознанным выбором. Сукчон, понимая, что вечная борьба между группировками ни к чему хорошему не приводит, мог сделать ставку на «однопартийность».

«Южане» доминировали в правительстве до 1680 года. Сначала Сукчон благосклонно относился к ним, но со временем это отношение стало меняться в худшую сторону, поскольку «южане» забирали в свои руки все больше и больше власти, а Сукчона это не устраивало. В отличие от своего отца он хотел править, а не просто восседать на престоле. Также ван Сукчон был склонен к радикальному решению проблем. Вместо того, чтобы «разбавить» «южан» «западниками», Сукчон решил устранить «южан» полностью. Благо, повод для этого искать не приходилось – «зеленые» постоянно писали доносы на Хо Чжока и его ближайших сподвижников, обвиняя их не только в злоупотреблении властью, но и в государственной измене, якобы Хо Чжок собирался заменить Сукчона на кого-то из его родственников.

Ван действовал не только решительно, но и с размахом. Его действия по устранению «южан» получили название «хвангук» – «смена власти»[136]. Хо Чжок и другие видные «южане» были казнены, а остальные отправлены в ссылку с понижением в ранге. А вот сосланные ранее «западники», в том числе и сам Сон Сиёль, вернулись в столицу. Сон Сиёль стал главным государственным советником, и все ключевые должности были разделены между «западниками».

Пребывание в ссылке обострило противоречия в прежде единой Западной фракции, которая к 1684 году разделилась на фракцию «стариков» («норон») во главе с Сон Сиёлем, и фракцию «молодых» («сорон»)[137], которую возглавил ученик Сон Сиёля по имени Юн Чжын. «Старики» и «молодые» расходились как по идеологическим, так и по политическим взглядам. Первые видели в Чжу Си непогрешимый источник истины и выступали против любого сотрудничества с «южанами», которые весьма критически относились к наследию философа, писавшего свои комментарии в далеком XII веке[138].

«Молодые» относились к Чжу Си без излишнего пиетета, прекрасно понимая, что не стоит слепо руководствоваться догмами пятисотлетней давности, и на определенных условиях считали возможным сотрудничество с «южанами». Сукчону «молодые» импонировали больше. Будучи человеком умным, ван понимал важность обращения взглядов на будущее и, несмотря на проведенную чистку, не разуверился полностью в «южанах». Все это не позволяло Сон Сиёлю, даже при его положении, достичь былого влияния, и, кроме того, Сукчон крепко держал бразды правления в своих руках и все важные решения принимал самостоятельно.

В 1689 году состоялся новый хвангук, для понимания сути которого нужно обратиться к личной жизни вана Сукчона.

Первой женой Сукчона была Ким Окхё, дочь сановника Ким Манги, правнука известного конфуцианского философа Ким Чжансэна. Среди предков Ким Окхё был ван Сонджо, так что она приходилась своему мужу четвероюродной сестрой.

Свадьба состоялась в 1670 году, когда Сукчон был наследником престола. Молодые супруги были ровесниками – обоим шел десятый год. В 1677 году Окхё, вошедшая в анналы как Ингён-ванху, родила дочь, которая умерла годом позже. В 1679 году родилась еще одна дочь, умершая на второй день жизни. Третья беременность, случившаяся в 1680 году, закончилась выкидышем, а в конце того же года несчастная женщина умерла от оспы.

Весной 1681 года двадцатилетний ван женился на четырнадцатилетней дочери «западника» Мин Ючжуна, которая приходилась дальней родственницей его первой жене и через бабку по отцу была потомком Сонджо. По материнской линии эта девушка, известная под именем Инхён-ванху, была в родстве с Сон Сиёлем (запомните это очень важное обстоятельство). Кроме того, Сон Сиёль дружил с ее дедом по матери.

Сон Сиёль обратил внимание Мёнсон-ванху на свою родственницу. Той девушка понравилась, да и мало кому могла не понравиться, поскольку все современники, «в один голос», отмечали ее доброту и хороший характер. По рекомендации, а, возможно, что и по настоянию матери, Сукчон женился на Инхён-ванху, но своим вниманием ее не баловал, потому что сердцем его завладела наложница по имени Чан Окчжон, которую принято считать одной из самых красивых женщин чосонского периода (и это мнение основывается на сведениях, почерпнутых из «Подлинных записей»).

Чан Хён, отец Чан Окчжон, принадлежал к фракции «южан». Великих людей в его роду не имелось, но все же род был знатным, что позволило Чан Хёну приблизиться ко двору. В свое время она была взята в качестве гуннё[139] к Чаннёль-ванху. Навещая прабабку, Сукчон увидел Чан Окчжон и влюбился в нее с первого взгляда. Неизвестно, когда именно Окчжон стала наложницей вана, но в 1680 году, стараниями Мёнсон-ванху она была удалена от двора. Причина неприязни носила политический характер: мать, благоволившая «западникам», опасалась, что Окчжон будет склонять ее сына на сторону «южан». Но нельзя исключить и того, что Мёнсон-ванху не нравилось, что ее единственный сын попал под влияние другой женщины.

Мёнсон-ванху умерла в конце 1683 года. Вскоре после ее смерти отличавшаяся добротой Инхён-ванху разрешила Окчжон вернуться ко двору. На самом деле инициатива исходила от вана Сукчона, но формально разрешение было дано его старшей супругой, в ведении которой находились дела подобного рода.

Осенью 1688 года Окчжон родила вану сына, которого назвали Ли Кюном. Окчжон на тот момент пребывала в старшем втором ранге благородной супруги, иначе говоря, стояла в придворной иерархии на три ступени ниже Инхён-ванху. Несмотря на это, Сукчон решил сделать своего первого сына наследником престола, что вызвало резкое неудовольствие со стороны всех «западников», как «старых», так и «молодых» (Окчжон, как мать наследника престола, ван планировал повысить до высшего «супружеского» ранга бин).

Сон Сиёль не мог смириться с ущемлением прав его родственницы и покровительницы всех «западников» Инхён-ванху. Его также не устраивал и компромиссный вариант, предложенный ваном, который хотел, чтобы Ли Кюн был усыновлен старшей женой, таким образом, его право на престол не подлежало бы оспариванию. По совету Сон Сиёля Инхён-ванху отказалась усыновлять Ли Кюна…

Надо признать, что «многомудрый» Сон Сиёль и Инхён-ванху плохо представляли, со сколь решительным противником они имеют дело. Действуя по принципу «съев фазана, заодно съешь и яйцо»[140], Сукчон устроил очередной хвангук, а строптивую жену сослал в буддийский монастырь, находившийся в провинции Кёнсан. Члены ее семьи тоже отправились в ссылку, где ее отец был убит. Хвангук оказался крайне суровым – Сон Сиёля принудили к самоубийству, расстались с жизнью многие лидеры «западников», как «старых», так и «молодых», а те, кому повезло остаться в живых, отправились в ссылку без каких-либо надежд на улучшение положения. Что же касается Окчжон, то она сначала была повышена до высшего супружеского ранга «бин» с почетной приставкой «хви»[141], а затем стала старшей женой-ванби. Постепенно все важные и не очень должности перешли к «южанам».

Поступок Сукчона противоречил чосонским традициям. Другое дело, если бы у вана не могло быть детей от Инхён-ванху, но ван был молод – на пороге тридцатилетия, а его старшая жена считалась здоровой, и, если бы ван уделял ей достаточно внимания…. Но Сукчон относился к тем правителям, для которых собственная воля стоит выше традиций.

Позиции матери наследника престола, возвысившейся до ранга ванби и поддерживаемой фракцией «южан», казались не просто прочными, а непоколебимыми. То же самое можно сказать и о позициях «южан», но…

Уже к 1694 году Окчжон утратила расположение своего мужа. Отчасти это было вызвано ее чересчур самонадеянным поведением (плела интриги одну за другой), отчасти – стяжательством «южан», и тем, что у Сукчона появилась новая фаворитка – дочь военачальника Чхве Хёвона. Знакомство с ней произошло при следующих обстоятельствах: страдая бессонницей, Сукчон решил прогуляться и вдруг услышал рыдания, доносившиеся из одного дворцового покоя. Заглянув туда, ван увидел юную мусури[142], которая рыдала перед столом, на котором стояла памятная табличка в честь Инхён-ванху. Крайне удивившись тому, что кто-то осмелился почтить память низложенной ванби, Сукчон потребовал объяснений. «Я служила Инхён-ванху, и она относилась ко мне с добротой, которую невозможно забыть, – ответила мусури, пав на колени перед ваном. – Сегодня – день ее рождения, я не могу не воздать ей почести. Сделайте милость, велите казнить меня за мой поступок».

Сукчон был тронут такой верностью и смелостью, а еще его очаровала красота девушки, которую ван сделал своей наложницей. К 1699 году девушка возвысилась до ранга бин с приставкой «сук»[143], и в историю она вошла как Сукбин Чхве. Ван любил Сукбин Чхве и прислушивался к ее мнению, а она убеждала мужа проявить милость к Инхён-ванху, с которой поступили не очень-то справедливо. Отказ Инхён-ванху усыновлять Ли Кюна выглядел логичным и обоснованным – ей было двадцать два года, у нее еще могли родиться свои сыновья, усвоив чужого, она могла лишить их права на престол. Можно предположить, что в глубине души Сукчон осознавал, что Инхён-ванху стала заложницей обстоятельств, потому-то и не отправил ей прощальный дар в виде яда.

Капля камень точит и к ночным советам мужчины склонны прислушиваться больше, чем к дневным. Оставшиеся в столице немногочисленные «западники» также предпринимали попытки к возвращению Инхён-ванху. В 1694 году «южане» попытались было окончательно разделаться со своими политическими противниками, обвинив их в поддержке, низложенной ванби. Но гнев вана пал не на «западников», а на изрядно надоевших «южан». Состоялся очередной хвангук. По «южанам» был нанесен удар, от которого они не смогли оправиться и больше уже к власти не возвращались. Правда, на сей раз вместо казни их преимущественно отправляли в ссылку, куда угодил и старший брат Окчжон Чан Хуэйчже, а саму Окчжон понизили в ранге до хвибин (как-никак она была матерью наследника престола).

Инхён-ванху была восстановлена в ранге ванби. Детей мужу она так и не родила. В 1701 году тридцатичетырехлетняя ванби скончалась после года болезни, начавшейся с болей в ногах.

В смерти Инхён-ванху обвинили Хвибин Чан (под таким именем вошла в анналы Окчжон). Согласно преданию, вскоре после смерти, Инхён-ванху явилась Сукчону во сне в пропитанных кровью одеждах. На вопрос отчего она умерла, Инхён-ванху молча указала рукой в сторону покоев Хвибин Чан. Проснувшийся Сукчон отправился туда и застал свою супругу в обществе колдуньи. Обе выражали радость по поводу смерти Инхён-ванху, там ван увидел утыканную стрелами статуэтку, изображавшую его умершую жену. Мотивом послужила не только злоба, но и обида – якобы Инхён-ванху, некогда отказавшаяся усыновить сына Хвибин Чан, собралась усыновить мальчика, рожденного в 1694 году Сукбин Чхве (оба эти сына Сукчона станут ванами).

Хвибин Чан и ее родственники были казнены, но этим дело не закончилось. Гнев вана обрушился на представителей фракции «молодых западников», которым покровительствовала Хвибин Чан. Лидеры «молодых» крайне неосмотрительно пытались заступиться за хвибин, напирая на то, что она являлась матерью наследного принца, но их доводы не погасили пламя, бушевавшее в груди правителя, а, напротив, разожгли его еще сильнее. Всего во время этого хвангука погибло тысяча семьсот человек. Заодно Сукчон издал указ, запрещавший впредь повышать наложниц и супруг до ванби – отныне старшей женой вана или наследника престола можно было стать только по заключению брака. Однако сын казненной хвибин Ли Кюн остался наследником престола.

Сукчона часто сравнивают с десятым чосонским ваном Ёнсан-гуном, но подобные сравнения не совсем уместны. Во-первых, все поступки Сукчона, в том числе и жестокие, были обоснованными и не выходили за рамки здравого смысла – родственники казненных по повелению Сукчона оставались в живых. Во-вторых, Сукчон никогда не унижал своих сановников, как это любил делать Ёнсан-гун. В-третьих, ван уделял много внимания государственным делам и заботился о подданных. В-четвертых, Сукчон относился с должным почтением к старшим родственникам[144], например – к своей «сводной» прабабке Чаннёль-ванху, а Ёнсан-гун фактически убил свою бабку Инсун-ванху, толкнув её так, что она вскоре скончалась. Сравнивать Сукчона с Ёнсан-гуном все равно, что сравнивать феникса с драконом: оба этих мифических существа умеют летать и обладают большой силой, но различий между ними гораздо больше, чем сходств.

Сукбин Чхве заняла при ване то же положение, которое прежде занимала Хвибин Чан. Правда возвыситься до ванби ей не было суждено – Сукчон не мог переступить через свой собственный запрет даже ради великой любви, а, кроме того, Сукбин Чхве имела низкое происхождение, ее семья относилась к чхонмин и была «облагорожена» постфактум. Первый и третий сыновья, рожденные Сукбин Чхве, умерли вскоре после появления на свет, а второй сын Ли Кым выжил и вошел в историю, как ван Ёнджо, а, как известно, вану не пристало иметь незнатную родню.

Осенью 1702 года сорокадвухлетний Сукчон женился на пятнадцатилетней девушке из рода Ким, среди предков которой был одиннадцатый чосонский ван Чунджон. Формально Инвон-ванху (такое посмертное имя получила эта девушка) считалась третьей женой вана, поскольку низложенная Хвибин Чан в расчет не принимались – все низложенные словно бы вычеркивались не только из жизни, но и из истории. Детей у Инвон-ванху не было, как принято считать, по вине Сукчона, здоровье которого к тому времени сильно ухудшилось. Ван страдал нарушением обмена веществ, которые, возможно, были следствием сахарного диабета. Разумеется, болезнь тела не могла не сказаться на психике – с годами ван Сукчон становился все более вспыльчивым и мнительным. Но Инвон-ванху усыновила Ли Кыма, чем существенно укрепила его права на престол.

Ван Сукчон умер в середине 1720 года, в возрасте пятидесяти восьми лет. С 1718 года его старший сын Ли Кюн исполнял при больном отце обязанности регента. Не исключено, что Сукчон не столько нуждался в регенте, сколько хотел обеспечить спокойный и стабильный переход престола к его старшему сыну. Однако, сановник Ли Лимён, один из лидеров «старых западников» сообщил, что перед смертью Сукчон передумал и решил назначить своим преемником Ли Кыма. Ли Кюну на тот момент шел двадцать второй год, а Ли Кыму – двадцать шестой, иначе говоря, оба они были не просто совершеннолетними, но и абсолютно взрослыми людьми. Изменение преемника можно объяснить плохим состоянием здоровья Ли Кюна, но, зная характер Сукчона, нельзя исключить и того, что ван по какой-то причине разгневался на старшего сына и решил передать престол младшему.

Кстати говоря, сделать Ли Кюна регентом вану Сукчону порекомендовал Ли Лимён, занимавший должность правого государственного советника. Ничего удивительного в этом не было – «старики» надеялись на то, что Ли Кюн совершит какую-либо ошибку и лишится отцовского расположения. Но Ли Кюну удалось перейти бурную реку по скользким камням, ни разу не упав в воду[145].

Но, так или иначе, предсмертная воля вана Сукчона не была официально оформлена. Требовалось присутствие придворного историографа, который сразу же записал слова правителя, а также нескольких свидетелей, ведь речь шла о наиважнейшем вопросе. А то, что сказано с глазу на глаз, всегда вызывает сомнения, ведь люди – такие выдумщики и у каждого есть личные интересы…

Плохое здоровье Ли Кюна, вошедшего в историю как ван Кёнджон, скорее всего было вызвано наследственными причинами, но предание обвиняет в болезни Кёнджона его мать Хвибин Чан. Согласно этому преданию, перед своей принудительной смертью Хвибин Чан пожелала увидеть сына и ван разрешил ей это. Притворившись, будто хочет обнять сына, мать нанесла ему сильный удар по низу живота, который превратил здорового прежде юношу в больного и бесплодного человека… Скажем прямо, этот, пускай и выдуманный, штрих полностью завершает мрачный образ Хвибин Чан. С какой силой надо ударить, чтобы достичь подобного результата!? К тому же, и мать, и сын были одеты в одежды, которые, с одной стороны, препятствуют нанесению резких ударов, а, с другой – защищают от них. Но, тем не менее, такое предание существует.

Ли Кюна поддерживали «молодые западники», а «старики», как уже было сказано выше, считали, что править должен Ли Кым. Может показаться странным, что традиционалисты были готовы признать законным правителем сына простолюдинки, которая считалась «вульгарной», но мать-чхонмин котировалась в их глазах гораздо выше матери, казненной за убийство с помощью колдовства. К тому же, на момент появления Ли Кюна на свет, его мать пребывала в низшем «супружеском» ранге суквон, а ее возвышение состоялось уже позднее.

Впрочем, при иных обстоятельствах симпатии фракций могли распределиться иначе, но это не столь важно. А важно то, что в правительстве находились две противоборствующие фракции и два кандидата на престол, так что каждая фракция имела возможность монополизации власти при «своем» ване.

«Старые западники» смогли добиться назначения Ли Кыма наследником престола, используя древний метод «просить больше, чтобы наверняка получить меньше». Сразу после восхождения Ли Кюна на престол «старики» предложили установить регентство над больным правителем, поскольку считали, что он не способен самостоятельно управлять государством. «Молодым» удалось отклонить идею регентства, но не согласиться с назначением Ли Кыма преемником они не могли, поскольку у Ли Кюна не было детей от обеих супруг.

Первой женой Ли Кюна была представительница рода Сим, которая умерла в начале 1718 года, не дождавшись того, чтобы стать ванби. В анналах она известна под своим посмертным именем Таный-ванху. В том же году тридцатилетний Ли Кюн женился на четырнадцатилетней девушке из рода О, известной как Соный-ванху. Обе жены Ли Кюна имели в предках представителей правящей династии.

По неподтвержденным данным, Соный-ванху была настроена против младшего брата своего мужа и даже собиралась лишить его права наследования престола, усыновив Милпун-гуна, правнука Сохён-седжи, старшего сына вана Инджо. Однако ее планы не осуществились – наследником престола все же стал Ли Кым (и, надо сказать, к счастью).

Фракционную междоусобицу 1721–1722 годов в корейской историографии принято называть «синим сахва» – «бедствия годов синчхук и имин»[146]. В 1721 году победу одержали «молодые западники», обвинившие «стариков» в подготовке заговора с целью убийства вана и возведения на престол его младшего брата, а в следующем году «старики» взяли реванш. Оба конфликта привели к казням и ссылкам. Хотя число казненных шло не на сотни и составляло «всего лишь» десятки человек, это все равно стало трагедией. Чосонских сановников былых времен можно было сравнивать с людьми, живущими у подножия вулкана. Почва там обильно удобрена вулканическим пеплом и потому дает щедрые урожаи, но если начнется извержение, то от надвигающейся лавы спастись не удастся. Остается только одно – надеяться, что извержения не произойдет…

Ван Кёнджон скончался осенью 1724 года на четвертом году своего бесславного правления. Можно сказать, что он был не правителем, а тенью правителя, которая просто занимала престол. Смерть тридцатипятилетнего вана, несмотря на его болезни, оказалась скоропостижной, и Сим Юхён, младший брат Таный-ванху, заявил, что Кёджон был отравлен «стариками». Это обвинение не подтвердилось, но в наше время родилась версия о том, что причиной смерти вана Кёджона могла стать его любовь к скоропортящимся морепродуктам. Столица находится в некотором отдалении от побережья, и во время доставки дары моря могли приобретать ядовитые свойства, особенно в теплую погоду[147].

Что касается психического здоровья Кёнджона, оно тоже оставляло желать лучшего. Однако, по крайней мере, он не успел совершить таких дел, какие натворил Ёнасан-гун. И на том, как говорится, спасибо.

Ли Кым, вошедший в историю как ван Ёнджо, правил без малого пятьдесят два года. Если прибавить к этому почти сорок шесть лет правления его отца и четыре года правления старшего брата, то получится, что ван Сукчон и его сыновья правили Чосоном целое столетие! И это столетие можно считать «Золотым веком Чосона».

Надо сказать, что Ли Киму несколько раз крупно везло – сторонники его старшего брата не раз пытались убить его, но, к счастью для Ли Кыма и всей Кореи, эти попытки не увенчались успехом. Сам Кым не стремился к власти (а именно из таких людей получаются наилучшие правители). Известно, что он говорил своему старшему брату о желании покинуть дворец и жить обычной жизнью простого человека. Но кто тебе позволит сделать это, если ты – сын вана и наследник престола?

Ли Кым взошел на престол в тридцатилетнем возрасте, имея определенный жизненный и политический опыт. На его глазах произошло несколько чисток, и он не однократно убеждался в том, что от них нет никакой пользы. Ни для государства, ни для управленческого аппарата, ни даже для победителей, поскольку в сегодняшней победе уже зреет семя завтрашнего поражения. Пользы от чисток не было, а вред был огромным: они дестабилизировали управление государством и приводили к истреблению образованных кадров, которых было не так уж и много. Это в сериалах ван может назначить на важную должность «доброго молодца», попавшегося ему на глаза в удачный момент, но в реальной жизни нужно было овладевать конфуцианской и прочими премудростями в течении четырнадцати-пятнадцати лет, сдавать экзамен, а затем набираться опыта на низовых должностях. Начав учиться в шесть или семь лет, человек превращался в квалифицированного «слугу престола» годам к тридцати… Впрочем, и в наши дни профессиональный расцвет начинается примерно с этого времени.

По восшествии на престол ван Ёнджо опирался на «стариков», но мечтал создать «беспартийное» правительство, должности в котором распределялись бы не по принадлежности к той или иной фракции, а по способностям. Подобная система была введена в провинциях при Сукчоне, правда там речь шла не о «партийной» принадлежности, а о происхождении. Вскоре ван Ёнджо начал воплощать в жизнь политику беспристрастного отбора на службу («тханпхёнчхэк») и объявил, что отныне разжигание межгрупповых распрей приравнивается к государственной измене. В провинции начали закрывать совоны, частные конфуцианские храмы-школы, которые служили местными «партийными центрами»…

За короткое время вану удалось добиться значительных успехов, но весной 1728 года «молодые западники», чувствуя, как тает их влияние, привлекли в помощь оставшихся «южан» и попытались устроить переворот. Против Ёнджо выдвинули обвинение в отравлении старшего брата и сомнение в том, что его отцом был ван Сукчон. Оба обвинения имели под собой определенную основу. Обстоятельства смерти вана Кёнджона уже были описаны ранее, а что касается проблемы отцовства, то ходили слухи, что у Сукбин Чхве до встречи с Сукчоном был любовник (слухи – это всего лишь слухи, но люди склонны верить тому, чему им хочется верить). Также вана обвиняли и в том, что его якобы беспристрастная политика на деле способствует укреплению влияния «старых западников».

Эта попытка переворота вошла в историю как «Восстание Ли Инчжва», по имени одного из его лидеров, или же как «Восстание года Мусин». Вспыхнуло оно в провинции Чолла и стало быстро распространяться по стране, но было подавлено к концу третьей недели, хотя и с большим трудом.

Пускай не все шло так быстро и гладко, как хотелось, и пускай «старики» продолжали держать в своих руках многие рычаги, но, тем не менее, дело сдвинулось с мертвой точки. Фракционный дух начал ослабевать, а контроль вана над государственным аппаратом – усиливаться.

Скромность вана Ёнджо, который во всем старался придерживаться умеренности, иногда пытаются объяснить его простонародными корнями. Однако на самом деле такая модель поведения заложена в конфуцианской морали, а Ёнджо был крайне ревностным конфуцианцем. Это, собственно, и сближало его с лидерами «стариков», которые регулярно читали вану тематические лекции – кёнъён.

В «Подлинных записях правления династии Чосон» приведены слова вана Ёнджо, сказанные им на четвертом году правления, вскоре после подавления восстания Ли Инчжва: «О, Небо! На протяжении последних четырех лет нас преследовали наводнения, засухи и голод, вызванные моим недостатком добродетели, а в этом году нам, вдобавок, пришлось пережить ужасное восстание, поднятое изменником Ли Инчжва. Как мой бедный народ может прокормиться в столь трудные времена? Как я могу заслужить благословение Неба, если не размышляю о важном и не прилагаю усилий для того, чтобы стать добродетельным? Мне нужно начать с размышлений о себе».

Итогом этих размышлений стали снижение налогов и уменьшение трат на стол правителя. Эти траты составляли значительную долю расходов на содержание двора, поскольку еды готовилось гораздо больше нужного. Помимо того, что непосредственно ели ван и члены его семьи, подавалось много блюд, которые можно было назвать «парадными» или «представительскими». Эти блюда подавались для того, чтобы подчеркнуть богатство правителя. Хорошо, если одна двадцатая часть приготовленного дворцовыми поварами использовалась по назначению, остальное выбрасывалось или же отдавалось слугам.

Не стоит думать, что, снизив траты на стол, ван Ёнджо стал питаться менее изысканно или есть меньше, просто меньше еды стали выбрасывать. Когда-то, в стародавние времена, правители жили скромно и съедали все, что им подавали, но «золотая» танская эпоха приучила власть имущих к роскоши, точнее, приучила к тому, что богатство нужно выставлять напоказ, поскольку оно служит главным признаком могущества. К месту можно вспомнить Чингисхана, завоевавшего добрую половину мира, но при этом бывшего весьма скромным в быту.

Скромность правителя – благо для народа, ведь если правитель проявляет скромность, то он начинает требовать того же и от других. На протяжении всего своего правления ван Ёнджо продолжал бороться с коррупцией и казнокрадством. Ближайшим его сподвижником в этом благородном деле стал тайный цензор[148] Пак Мунсу, о котором сложено множество легенд и историй. «У китайцев есть судья Ди[149], а у нас – Пак Мунсу», – говорят корейцы. Разумеется, изменить природу людей Ёнджо не удалось, но определенных успехов он добился.

Существенно уменьшив налоговое бремя крестьян, Ёнджо обложил дополнительным налогом крупных землевладельцев, а также начал взимать налоги с солеварен, владельцев судов и рыбаков, которые прежде ничего в казну не платили. Благодаря этому налогообложение стало более справедливым. Справедливость, наряду со скромностью, были главными жизненными принципами двадцать первого чосонского вана (на деле – двадцатого, но не будем забывать вана Вонджона, раз уж почтительный сын возвел его в ванское достоинство). Кроме того, Ёнджо заботился и о просвещении крестьян: в его правление издавалось много пособий по ведению сельского хозяйства. Кстати говоря, батат, который с началом зимы продают на каждом углу в печёном виде, появился при ване Ёнджо.

Будучи рьяным конфуцианцем, Ёнджо не мог допустить распространения христианства в Чосоне, где позиции Римско-католической церкви к середине XVIII века существенно укрепились, особенно в провинциях Канвон и Хванхэ. В 1758 году ван объявил христианство вне закона и потребовал от всех католических миссионеров покинуть страну. С теми, кто осмелился ослушаться, поступали весьма сурово, вплоть до смертной казни, точно так же поступали и с корейцами, которые тайно продолжали поклоняться Христу.

Образ доброго и справедливого вана как-то не сочетается с гонениями на иноверцев, верно? Но давайте рассмотрим мотивы, которыми руководствовался Ёнджо.

Во-первых, христианство, призывающее поклоняться только единому богу, противоречило конфуцианству, требующему поклонения Конфуцию и предкам. Еще в 1715 году папа римский Климент XI, издал буллу[150], осуждавшую конфуцианские ритуалы, что вызвало возмущение у цинского императора Канси, которого часто сравнивают с Ёнджо, потому что его шестидесятилетнее правление стало эпохой процветания империи Цин (как и обещал девиз правления)[151]. Канси начал борьбу с христианством в Цин, а Ёнджо последовал его примеру. Лишь в 1939 году папа Пий XII издал указ под названием «Plane Compertum»[152], разрешавший католикам поклонение Конфуцию и предкам. Во-вторых, по мере своего распространения, христианство начинало представлять угрозу власти правителя, а своей властью Ёнджо ни с кем делиться не собирался.

Вот что можно сказать о правлении вана Ёнджо. Когда дела идут хорошо и царит стабильность, то и рассказывать особо не о чем. Как говорят корейцы: «Среди десяти сладких плодов непременно попадется один кислый»[153]. Если правление Ёнджо было благополучным, то в личной жизни вана произошла большая трагедия.

Первый сын Ёнджо, рожденный в 1719 году супругой Чонбин, умер в девятилетнем возрасте. Звали его Ли Хэн, но больше он известен как Хёджан-седжа. Второго и последнего сына – Ли Суна, он же – Садо-седжа, вану родила супруга Ёнбин в 1735 году. Ёнбин происходила из не очень знатной ветви рода Ли и ее дворцовая карьера началась с гуннё. В 1726 году, на втором году своего правления, Ёнджо сделал ее своей наложницей. О том, что ван сильно любил Ёнбин, можно судить как по тому, что она стала наложницей в тридцатилетнем возрасте, который в то время для женщины считался порогом старости, так и по тому, что она родила вану семерых детей.

В «Подлинных записях» и в «Печальных записках»[154] Хонгён-ванху, жены Садо-седжи, говорится о наличии у второго сына вана Ёнджо выраженного расстройства психики. Его появление Хонгён-ванху связывает с тяжелой болезнью, перенесенной в девятилетнем возрасте, а также с напряженными отношениями с отцом. Когда Садо-седже достиг совершеннолетия, ван назначил его регентом, чтобы сын постепенно приобщался к делам правления. Хонгён-ванху пишет, что Ёнджо был всегда недоволен действиями сына, что вызывало у Садо-седжи сильную тревогу. Особенно неприятной была привычка Ёнджо делать выговоры сыну публично, нередко – и при слугах. Чем изначально была вызвана подобная неприязнь – неизвестно. Возможно, что, желая оправдать своего мужа, Хонгён-ванху сгущает краски в одних местах «Записок» и размывает в других. Но то, о чем она сообщает, совпадает со сведениями из «Подлинных записей».

Состояние Садо-седжи начало ухудшаться с 1757 года. Он жестоко избивал придворных, которые не могли ему угодить, а некоторых забивал насмерть, расхаживал по дворцовым покоям, держа в руках отрубленную голову убитого им евнуха, насиловал служивших во дворце женщин и даже убил свою жену Кёнбин Пак. Нет смысла вникать в это ужасные детали. Когда Ёнджо спросил сына, почему он так бесчинствует, то услышал в ответ оправдание, смешанное с обвинением: «Мне больно от того, что мой отец не любит меня, потому я так и поступаю!». Можно только удивляться терпению вана Ёнджо, который мирился с выходками Садо-седжи до середины 1762 года и, наверное, мирился бы и дальше, в надежде на чудо, но угроза покушения на собственную жизнь, а также на жизнь внуков, вынудила вана избавиться от безумного сына.

Ёнджо не хотел казнить Садо-седжу по обвинению в государственной измене, поскольку тогда бы пострадали его жены и дети, которых пришлось бы лишать титулов и удалять от двора. Вопрос заключался не только в справедливом подходе, но и в том, что у вана не было иных кандидатов в преемники, за исключением сыновей Садо-седжи. Справедливое решение вана оказалось крайне жестоким – Садо-седжа был посажен в деревянный короб для хранения риса, где он, скрючившись, провел семь дней без еды и питья, а на восьмой умер. Посмертное имя Садо, данное сыну отцом, означало «Думая [о нем] с великой печалью».

Новым наследником престола был назначен десятилетний Ли Сан, сын Хонгён-ванху. Опасаясь того, что легитимность внука может оспариваться из-за дурного поведения его отца, Ёнджо приказал считать Ли Сана приемным сыном покойного Хёджан-седжи и его покойной супруги Хёсун-ванху. Современному человеку подобная уловка может показаться наивной, но в реалиях того времени это был весьма умный ход. Правда, сам Ли Сан, известный как ван Чонджо, в день своего восшествия на престол во всеуслышанье объявил, что является сыном Садо-седжи (но своим приемным родителям ван Чонджо оказывал подобающее почтение).

Выше уже было сказано о том, что разница в возрасте между ваном Ёнджо и его второй женой Чонсун-ванху составляла пятьдесят один год, что стало наибольшим показателем в истории чосонской династии. Первая жена вана Ёнджо, известная как Чонсон-ванху, у которой не было детей, скончалась в 1757 году, на седьмом десятке. После ее смерти место старшей жены вана пустовало недолго – в середине 1759 года ею стала тринадцатилетняя девушка из клана Ким, вошедшая в историю как Чонсун-ванху. Ее корни по женской линии со стороны отца тянулись к Тхэджо-основателю, но победу на смотринах во дворце она одержала не из-за знатного происхождения (другие кандидатки тоже были не из чхонмин), а благодаря своему уму.

Когда Ёнджо спросил у девушек, что является самым глубоким в мире, Чонсун-ванху ответила: «Человеческое сердце». А когда ван поинтересовался у нее, какой цветок является самым красивым, то услышал в ответ: «Самый красивый цветок – это цветок хлопчатника. Пускай он не ярок и не обладает благоуханным ароматом, но он согревает людей своими нитями». Вану Ёнджо на момент женитьбы было шестьдесят четыре года. Возможно, что именно возраст супруга стал причиной отсутствия детей у Чонсун-ванху, поскольку своим вниманием Ёнджо ее отнюдь не обделял.

Ван Ёнджо скончался в апреле 1776 года на восемьдесят втором году жизни. Чосонский престол унаследовал Ли Сан, которому шел двадцать четвертый год. С 1775 года Ли Сан исполнял обязанности регента при своем деде, поскольку тому из-за своего почтенного возраста было трудно управлять страной.

Вана Чонджо заслуженно считают «возродителем Чосона» и «вторым Седжоном Великим». Однако важно уточнить, что его успех стал возможен благодаря работе отца и деда. Можно сказать, что ван Сукчон посадил дерево, ван Ёнджо его заботливо выращивал, а при ване Чонджо оно дало плоды. Но при всем том, сказанное не умаляет заслуг Чонджо, который был весьма успешным правителем, как говорят в наше время, «человеком на своем месте».

У Ли Сана был старший брат Ли Чен, который умер в младенчестве. Оба сына вана Ёнджо, как уже было упомянуто, умерли при жизни своего отца, поэтому Ли Сан стал первым в очереди на наследование престола, и как старший из живых внуков Ёнджо, и как единственный сын (пускай и приемный) его старшего сына. Но при этом у Садо-седжи были сыновья и от других женщин, правда не состоявших в ранге седжабин, старшей жены наследника престола. Ли Ин, он же – Ынён-гун, и Ли Чжин, он же – Ынсин-гун, были рождены Сукбин Им, а матерью Ли Чана, так же известного как Ынджон-гун, была Кёнбин Пак, погибшая от руки своего безумного мужа.

Права на престол младших братьев были весьма сомнительными, учитывая их происхождение от супруг-наложниц. Но, тем не менее, в 1676 году «старые западники», поддерживаемые некоторыми представителями правящего дома, предприняли попытку переворота, целью которого было возведение на престол семнадцатилетнего Ынджон-гуна. Заговор планировался как «внутридворцовое дело», без привлечения сторонних сил. Однако молодой ван оказал достойный отпор, хотевшим его убить, и не утратил контроля над ситуацией. Все заговорщики были казнены, Ынджон-гуну тоже пришлось расстаться с жизнью.

Опорой Чонджо стал его главный наставник и ближайший советчик Хон Гукён, которого ван, после восшествия на престол, назначил главным государственным советником. В предках у Хон Гукёна значился ван Сонджо, а его младшая сестра в двенадцатилетнем возрасте стала наложницей молодого вана, так что можно было говорить о двойных узах родства, связывающих Хон Гукёна и Чонджо. Власть Хон Гукёна была огромной, и он мог считаться фактическим правителем государства, поскольку Чонджо полностью ему доверял. Но, как известно, всему приходит конец. «Камнем», о который споткнулся Хон Гукён стала его сестра-наложница, известная как Вонбин Хон. У нее то ли возникла ложная беременность, то ли она имитировала беременность, надеясь посредством этой уловки крепче привязать к себе мужа, но, так или иначе, правда всплыла наружу и Вонбин Хон умерла от стыда и огорчения (не исключено, что покончила с собой).

Старшая жена вана Хёый-ванху, на которой он женился, будучи наследником престола, не могла иметь детей. Тем не менее, Чонджо не пытался избавиться от нее, что можно объяснить высоким происхождением Хёый-ванху. Она происходила из знатной ветви Кимов и состояла в родстве с Мёнсон-ванху, женой вана Хёнджона. Правда, если верить свидетельствам современников, характер Хёый-ванху был не настолько властным, как у Мёнсон-ванху, но определенное влияние на мужа она оказала.

Хёый-ванху осудила поведение Вонбин Хон и выразила удовлетворение от того, что наследник престола не будет иметь связей с Хон Гукёном. Могущественный советник был оскорблен и тайно договорился с Чонсун-ванху, вдовой вана Ёнджо, о том, что он станет приемным отцом наследника престола, когда тот родится. Хёый-ванху узнала об этом сговоре и собиралась все рассказать мужу, а Хон Гукён якобы попытался заткнуть ей рот при помощи яда, за что и угодил в ссылку… Что там было на самом деле – одному Будде известно, неоспорим только факт смещения Хон Гукёна, который умер прощенным в 1781 году. Не исключено, что набравшийся опыта ван Чонджо попросту стал тяготиться сторонней опекой, когда она перестала быть ему нужной.

Продолжая «равноудаленно-нейтральную» политику своего отца, Чонджо привлек к участию в управлении государством находившихся в провинции «южан», которые не получали важные должности с 1694 года. Для этого вану пришлось оказать определенное давление на «западников», как «молодых», так и «старых». Тем не менее, цель была достигнута, и в управленческий аппарат влились новые кадры. Они пришли не как представители «южной фракции», а как люди, успешно сдавшие государственные экзамены, но не имевшие прежде возможности проявить себя из-за конфликтов, в которых принимали участие их деды и прадеды. Возвращение «южан» в политику не дестабилизировало обстановку – ван Чонджо смог обеспечить политическую стабильность на всем протяжении своего, без малого четвертьвекового, правления.

Впрочем, несмотря на все старания Ёнджо и Чонджо, «старые западники» продолжали оставаться наиболее влиятельной политической силой. Однако среди них произошел раскол: одни одобряли казнь Садо-седжи, другие осуждали вана Ёнджо за убийство сына, да еще и столь жестоким образом. В данном случае сановники могли безбоязненно критиковать действия правителя, поскольку Чонджо симпатизировал своему биологическому отцу и сам тоже считал, что с ним поступили несправедливо.

Для подготовки чиновной элиты Чонджо учредил Государственную Библиотеку, во многом напоминавшую «Павильон, где собираются мудрецы», основанный Седжоном Великим. Главное отличие Библиотеки от Павильона заключалась в ее образовательной направленности: здесь проходили дополнительное обучение столичные чиновники в возрасте до тридцати семи лет. Ван читал им лекции и принимал участие в экзаменах. Это не только позволяло правителю выбирать в свои ближайшие помощники наиболее подходящих людей, а также возвышало его до статуса классических конфуцианских авторитетов, что было весьма полезно для престижа.

Важным новшеством вана Чонджо стала практика приема простолюдинов, осмелившихся обратиться к вану лично. Таким образом он старался лучше понять нужды простого народа и, надо признать, что подобные «аудиенции» были весьма полезны. Помимо них, Чонджо активно работал с прошениями, подаваемыми на его имя, не перекладывая эту обязанность на кого-то из сановников. По примеру отца и деда, ван Чонджо продолжал оказывать поддержку сельскому хозяйству, а также всячески способствовал развитию торговли. В частности, ван отменил торговые монополии крупных столичных фирм, что позволило провинциальным торговцам конкурировать с ними и вести торговую деятельность в столице. Также Чонджо ограничил импорт многих предметов роскоши из империи Цин, чтобы стимулировать чосонское производство.

Но сильнее всего корейцы запомнили, что ван Чонджо сделал вынесение смертных приговоров своей прерогативой и тщательно изучал обстоятельства дела, перед тем как приговорить кого-то к казни. Также Чонджо покровительствовал искусствам и наукам, отчего его правление часто называют «Корейским Ренессансом». В целом, ван Ёнджо мог бы гордиться таким внуком.

К концу XVIII века в Чосоне распространилась новая технология посева риса, заимствованная, как обычно, из Китая. На уже залитое водой поле стали высаживать предварительно выращенные саженцы. Благодаря этому время занятости полей рисом сокращалось примерно на месяц, что позволило чередовать выращивание риса с выращиванием ячменя, собирая два урожая в год. Кроме того, высевание рассадой оказалось более эффективным.

В 1785 году ван Чонджо учредил новый корпус своих телохранителей, заменив предыдущий, основанный еще при Тэджоне. Из этого можно сделать вывод о том, что при всей стабильности своего правления ван не чувствовал себя полностью уверенно. Однако следует отметить, что силовые структуры периодически требуют обновления подобно тому, как оружие нуждается в регулярной чистке.

Единственной старшей женой Чонджо была Хёый-ванху, пережившая своего мужа на двадцать с лишним лет. Как и полагалось ванби, Хёый-ванху стала приемной матерью Ли Кону, рожденному в 1790 году супругой Субин Пак, и Ли Суну, рожденному в 1782 году супругой Уйбин Сон, которую ван Чонджо любил больше других женщин, и перенес эту любовь на их общего сына. Ли Сун, вошедший в анналы как Мунхё-седжа, был назначен наследником престола необычайно рано – в три года и четыре месяца, хотя обычно сыновья ванов провозглашались преемниками по достижении десятилетнего возраста. К сожалению, вскоре после назначения мальчик умер от оспы, которая в те времена косила людей не хуже чумы.

Сорокасемилетний ван Чонджо скончался в августе 1800 года, не дожив немного до свадьбы своего преемника Ли Кона. Подозревали, что он был отравлен кем-то из своего окружения. Обстоятельства смерти вана были следующими: на его спине появился нарыв, придворные лекари приступили к лечению, будучи полностью уверены в успехе, но спустя две недели ван скончался. Считается, последним, что он произнес перед тем, как отправиться к Желтым источникам, было «Суджончжон», в этом дворцовом павильоне, где во времена Седжона Великого собирались мудрецы, находилась резиденция Чонсун-ванху, вдовы ван Ёнджо, которой на тот момент было пятьдесят пять лет.

Отношения между ваном Чонджо и Чонсун-ванху были, мягко говоря, напряженные – Чонджо всячески старался ограничивать ее влияние. В частности, ван сослал на остров Хоксан старшего брата Чонсун-ванху Ким Гвиджу, обвинив его в неуважении к своей матери, Хегён-ванху. На самом деле, вану просто хотелось удалить от двора слишком активного родственника, который начал сколачивать новую политическую фракцию. Домашний алтарь никогда не пустует – по мере ослабления влияния «западников» и «южан», создавались все более благоприятные условия для деятельности кланов, возглавляемых женами и вдовами правителей (другими словами, убрали одну проблему, получили другую).

Чонсун-ванху была амбициозной и решительной женщиной, которая, несмотря на разницу в возрасте, сумела подчинить себе своего мужа. Известно, например, что она могла спросить Ёнджо: «Ты можешь отвернуться?» в присутствии служанки, помогавшей ей примерять наряды. Нужно понимать, что дело происходило в XVIII веке, да еще и при дворе, и жена обращалась не просто к мужу, а к мужу-вану.

Десятилетний Ли Кон, вошедший в историю как ван Сунджо, не мог управлять государством, поэтому обязанности регента взяла на себя Чонсун-ванху. Сопоставьте неприязненные отношения с тем, кто получил выгоду от смерти вана Чонджо, добавьте к этому его предсмертные слова и всё станет ясно… Но на самом деле ничего ясно не стало, поскольку официально считалось, что смерть Чонджо была естественной. Впрочем, имея нарыв на спине, вполне можно умереть от инфаркта или инсульта – одно другому не мешает. Историки могут только строить предположения, и потому предоставляют разгадывать тайну смерти вана Чонджо сценаристам, у которых это правитель является одним из наиболее популярных.

Кстати говоря, первоначальное храмовое имя двадцать второго чосонского вана звучало как «Чонджон», но в конце XIX века ван Коджон изменил второй иероглиф в знак почтения[155]. Почтение Коджона ван Чонджо заслужил борьбой с распространением христианства, которое в его правление снова начало набирать популярность в Чосоне, благодаря пропаганде всеобщего равенства и снижению престижа конфуцианства, используемого знатью для легитимизации своей власти.

Итак, в августе 1800 года, на пороге нового столетия, ваном Чосона был провозглашен десятилетний Ли Кюн, сын вана Чонджо. Регентом при нем стала Чонсун-ванху, формально приходившаяся ему бабкой. Субин Пак, мать Ли Кюна, также известная как Ю-бин, была женщиной скромной, вела простой образ жизни, к почестям не стремилась и в политику не лезла (не исключено, что именно благодаря этому она дожила до пятидесяти двух лет и умерла своей смертью).

Из всех наследников чосонского престола, Ли Кюн, известный как ван Сунджо, провел в этом статусе наименьшее время – всего четыре месяца. К правлению его не готовили: отец не успел этого сделать, а Чонсун-ванху это не было нужно. Судя по тому, как бодро эта женщина начала сводить счеты со своими недругами, едва став регентом, править она собиралась долго. Большинство ее врагов принадлежало к «молодым западникам» и «южанам», а опорой ей служили «старики», которым благоволил Ёнджо, но не благоволил Чонджо.

Чонсун-ванху действовала с размахом, и никто не мог ей тогда воспрепятствовать. Помимо многих сановников, был казнен Юнэн-гун, приходившийся сводным братом покойному вану Чонджо. Юнэн-гун был третьим сыном Садо-седжи, рожденным придворной дамой Лим, и потому считался незаконнорожденным. Но все же в его жилах текла кровь правителей, и поэтому он не был удален от двора.

Если ван Ёнджо и, уж тем более, Садо-седжа, относились к Юнэн-гуну холодно, как к неожиданному и нежеланному ребенку, то при Чонджо Юнэн-гун стал пользоваться определенным влиянием. С одной стороны, Юнэн-гун был для Чонджо кровным родственником, близким человеком, на которого ван мог положиться. А, с другой, будучи незаконнорожденным, Юнэн-гун ни при каких обстоятельствах не мог бы претендовать на престол, так что Чонджо его не опасался. Юнэн-гун конфликтовал с Чонсун-ванху и ее родственным кланом Кимов. Покровительство Чонджо уберегало Юнэн-гуна от многих неприятностей, но стоило вану умереть, как следом за ним пришлось уйти и Юнэн-гуну.

Выше было сказано о том, что ван Коджон чтил вана Чонджо за его борьбу с распространением христианства, но на самом деле истинным борцом с христианством была Чонсун-ванху. В процессе гонений на чосонских католиков было казнено более трехсот человек, не пожелавших отказаться от своих «заблуждений». Историки считают, что среди казненных было много политических противников Чонсун-ванху, которых ложно обвинили в принадлежности к католикам, чтобы скорее с ними расправиться.

Примечательно, что Чонсун-ванху распустила корпус телохранителей вана, созданный Чонджо, – лишила своего подопечного его личной гвардии. Очевидно, эта властная женщина не собиралась уступать власть внуку по достижении им совершеннолетия… Но по ряду причин в 1804 году влияние Чонсун-ванху начало слабеть, а в начале 1805 года она скончалась на шестидесятом году жизни. Можно сказать только одно – тем силам, которые делали ставку на вана Сунджо, смерть Чонсун-ванху пришлась весьма кстати. Вполне возможно, что без яда здесь не обошлось.

Из-за смерти вана Чонджо, женитьбу его сына на дочери Ким Чжосуна, главы клана Кимов из Андона[156], пришлось отложить до окончания траура. Бракосочетание состоялась в 1802 году, несмотря на то что Чонсун-ванху пыталась этому помешать, утверждая, что тринадцатилетнему вану не стоит торопиться с женитьбой, пока что вполне можно обойтись и наложницами. Но Ким Чжосун легко отмел эти возражения, заявив, что почтительный сын обязан исполнить волю отца, поэтому брак, запланированный покойным ваном, непременно должен состояться.

По отцовской линии Ким Чжосун имел среди предков Инмок-ванху, вторую жену вана Сонджо, а его корни по материнской линии тянулись к Чонмён-конджу, дочери Сонджо и Инмок-ванху. Жена Ким Чжосуна состояла в родстве с Сим Нынгоном, мужем Хварён-онджу, дочери вана Ёнджо. Что же касается высших сановников, то их в роду Ким Чжосуна было не перечесть. Короче говоря, клан андонских Кимов, принадлежащий к «старым западникам», был не только благородным по происхождению, но и весьма влиятельным. Влиятельным настолько, что с успехом противостоял Чонсун-ванху.

Дочь Ким Чжосуна, известная как Сунвон-ванху, родила вану Сунджо двух сыновей и троих дочерей. Младший сын умер вскоре после появления на свет, а старший, Ли Ён, прожил двадцать лет и успел произвести на свет сына Ли Хвана, который унаследовал престол после Сонджо.

В целом, для вана Сунджо все обстоятельства сложились удачно. Сам он не обладал ни способностями, ни желанием управлять страной, но у него был влиятельный и мудрый тесть, который взял на себя бразды правления. Тестя можно было не опасаться, поскольку он не собирался свергать своего зятя, так что Сунджо мог жить в свое удовольствие, делая вид, будто правит Чосоном и получать почести, подобающие его положению. Сунджо был доволен, Ким Чжосун был доволен еще сильнее, а вот среди подданных вана росло недовольство.

После смерти Чонсун-ванху Ким Чжосун и его родственники очень быстро избавились от своих политических противников, среди которых преобладали «южане». Принцип назначения на должности «по способностям» был забыт, теперь значение имели не результаты экзаменов, а связи и деньги. Подняться можно было двумя способами: доказать свою преданность и полезность андонским Кимам или заплатить им за должность. И если в столице еще сохранялась видимость приличий, то в провинции царил произвол.

О чем думает человек, вложивший крупную сумму в какое-то предприятие? Разумеется, о том, как поскорее вернуть свои деньги с прибылью. Чиновники, купившие должности, возмещали расходы за счет откровенного грабежа населения. Искать правды в верхах было бесполезно – Сунджо не принимал «ходоков» и не читал подаваемые прошения. Все дела замыкались на Кимах, которые всегда поддерживали своих назначенцев. Чиновный произвол не ограничивался вымогательством взяток «за каждый чих» и введением дополнительных поборов. Широкое распространение получила практика несправедливого обвинения богатых людей в тяжких преступлениях – обвиняемый брался под стражу и освобождался только после выплаты крупного выкупа. Доказывать свою невиновность было невозможно, в роли «доказательства» могли выступать только материальные блага, передаваемые обвинителям.

Здесь можно вспомнить старую пословицу, гласящую, что строившееся на протяжении десяти лет может сгореть за полдня – к 1810 году от благих преобразований, сделанных предшественниками вана Сунджо, не осталось и следа. Если вы сейчас вспомнили о тайных цензорах, которых ваны направляли для изучения состояния дел на местах, то и их коснулось всеобщее разложение – вместо скрытого проведения инспекции, цензоры являлись к местному начальству, предъявляли свои полномочия и обозначали, сколько они хотят получить за хороший отзыв.

Господство родственных кланов для государства гораздо хуже, чем господство политических группировок, поскольку родственники спаяны гораздо крепче, нежели единомышленники, и им не нужно опасаться друг друга.

К началу XIX века население Чосона значительно выросло, особенно в плодородных южных провинциях, что привело к перенаселению. Избыток рабочих рук можно было бы эффективно использовать в производстве, как это делали в Европе, но слаборазвитая промышленность Чосона не нуждалась в дополнительной рабочей силе. В результате большинство населения было вынуждено обеспечивать себя за счет сельского хозяйства. Даже в урожайные годы люди питались довольно скудно, а любой неурожай вызывал массовый голод. В былые времена голодающим оказывало поддержку правительство, но теперь об этом можно было забыть, и рассчитывать приходилось только на собственные силы.

В 1811 году в провинции Пхёнан вспыхнул мятеж под предводительством Хон Гённэ. Хон был то ли образованным простолюдином, то ли выходцем из семьи разорившихся янбанов. Он зарабатывал на жизнь в качестве знатока фэншуй, что побуждало его постоянно переезжать с места на место и общаться с разными людьми[157] – идеальное занятие для подготовки восстания. Хон объяснял, что происходящие бедствия есть ни что иное, как следствие отзыва Небесного Мандата у правящей династии, и ссылался на некие тайные предсказания смены династии в 1812 году – якобы на смену Ли придут Чоны. Ему охотно верили, потому что угнетенным и обездоленным людям больше не во что было верить.

Восстание, которое готовилось на протяжении десяти лет, могло бы охватить всю страну, если бы ближайшие сподвижники Чона сохранили бы ему верность. Однако среди них нашлись малодушные люди, утратившие желание продолжать борьбу уже после первого крупного поражения. В начале 1812 года восстание было полностью подавлено, а сам Хон Гённэ был захвачен и казнен. Никто в верхах не извлек из случившегося урока – политика правительства, основанная на принципе «думать о себе, а не о подданных», осталась прежней, так что восстания продолжали вспыхивать то здесь, то там. На закате правления Сунджо произошел так называемый «рисовый бунт», вызванный тем, что торговцы придерживали рис, взвинчивая цены. Этот бунт стал своеобразным итогом правления двадцать четвертого чосонского вана и еще одним свидетельством царившего в то время произвола.

К концу правления Сунджо его подданные дошли до состояния, которое определяется выражением «мать и дочери вынуждены носить одну чхима». Изначально это выражение служило для характеристики скупости, но теперь оно выражало степень бедности. Печально, что в начале XIX века, который на Западе называют «веком прогресса» или «веком больших возможностей», Чосон вместо дальнейшего процветания, впал в состояние упадка. Однако история не знает сослагательного наклонения, и изменить пришлое мы не можем.

Старший сын вана Сунджо, Ли Ён, известный как Хёмён-седжа, был женат на девушке, происходившей из пхунъянского[158] клана Чо (запомните это важное обстоятельство!) и вошедшей в историю под именем Синджон-ванху. В 1827 году Синджон-ванху родила сына Ли Хвана, будущего вана Хонджона, а через три года Ли Ён скончался от неизвестной болезни. Ему было двадцать лет и с 1827 года он исполнял обязанности регента при своем больном отце и пытался искоренять кумовство и круговую поруку в высших эшелонах власти, чем вызвал недовольство родственников с материнской стороны.

Больше всего Кимам не нравилось то, что Хёмён-седжа взял в свои руки все назначения на должности. В народе говорят, что «власть нельзя делить даже между отцом и сыном», но безвольный Сунджо и деятельный Хёмён-седжа составляли вполне успешный тандем, основанный на взаимном расположении. На вопрос: «Кому была выгодна смерть Хёмён-седжи?» вы можете ответить самостоятельно, но учтите, что официальных обвинений никому предъявлено не было. Некоторые из окружения Сунджо предлагали провести расследование, но ван был настолько удручен смертью любимого сына, что не мог заниматься выяснением обстоятельств его смерти.

В 1822 году умерли обе дочери, рожденные вану старшей женой Сунвон-ванху – двадцатилетняя Мёнон-конджу и тринадцатилетняя Бокон-конджу. Их смерть ухудшила состояние здоровья правителя, а для его подданных послужила еще одним указанием на отзыв Небесного Мандата, который, тем не менее, чосонская династия продолжит удерживать на протяжении девяноста лет.

Ван Сунджо скончался в конце 1834 года, за пять месяцев до смерти ему исполнилось сорок четыре года. Известно, что у него были проблемы с желудком и другие хронические заболевания, но точный диагноз спустя два столетия поставить невозможно из-за недостатка информации и различий в старинной и современной медицинской терминологии. Однако, нельзя исключить и того, что Кимы постоянно давали вану какое-то снадобье, которое ослабляло его и мешало ему вмешиваться в дела правления.

Историки любят устраивать дискуссии по любому поводу, но в оценке двадцать третьего чосонского вана Сунджо разногласий не существует. Это был слабый, не способный к правлению человек, волею судьбы вознесенный на престол. Он получил от своего отца богатое наследство – крепко стоящее на ногах государство, но внуку передал страну, раздираемую противоречиями и управляемую коррумпированным аппаратом. К былой славе Чосон уже больше никогда не вернется, даже когда освободится от цинского сюзеренитета и провозгласит себя империей. Впрочем, будут еще в чосонской истории моменты, пробуждающие надежду на лучшее… Но, не будем забегать вперед. Пока что мы с вами находимся в конце 1834 года, когда после смерти вана Сунджо на престол был возведен его семилетний внук Ли Хван, вошедший в историю как ван Хонджон.

Суть проблемы власти заключалась в том, что даже наиболее здравомыслящие чосонские правители вроде Сукчона или Ёнджо, использовали методы «симптоматического» лечения управленческого аппарата. Они пытались бороться с последствиями вместо того, чтобы решить проблему кардинальным путем, создав аппарат, способный эффективно и без перекосов работать в любой ситуации и при практически любом правителе.

Идеальным решением была бы передача правительства под контроль коллегиального органа, но создание выборного парламента в чосонских реалиях XVII–XIX веков не представлялось возможным, а любой высокий совет при правителе состоял бы из тех же сановников, которых он должен бы был контролировать. Политика равноудаленности или балансирования также не могла считаться панацеей, поскольку многое зависело от условий, от личности вана и от его отношений с сановниками. Единственным выходом было урезать полномочия ближайших слуг престола и распределить их таким образом, чтобы ни в чьих руках, кроме рук правителя, не могла бы сосредоточиться вся полнота власти.

Институт трех государственных советников – главного, левого и правого – казался удачным лишь теоретически. В реальности левый или правый советник всегда являлся креатурой главного советника, а нередко креатурами были и оба. Никакого «уравновешивания» не происходило, была одна лишь видимость. Историю невозможно повернуть вспять, и жизнь, в отличие от компьютерных игр, не предполагает рестартов. Попытки чосонских правителей создать «балансы» без кардинальных изменений системы были обречены на провал.

Как уже было сказано, Синджон-ванху, мать Ли Хвана, известного как ван Хонджон, происходила из пхунъянского клана Чо. Но, тем не менее, после восхождения Ли Хвана на престол, клан андонских Кимов продолжал удерживать власть в своих руках, поскольку регентом при молодом ване стала его бабка Сунвон-ванху, урожденная Ким.

Семилетний Хонджон стал самым юным чосонским ваном. Казалось, что легитимность его правления никто не будет оспаривать, поскольку других внуков у покойного вана Сунджо не имелось. Надо сказать, что со временем плодовитость чосонских правителей существенно снизилась. Конфуцианство приветствует многодетность, но наличие множества претендентов на престол подрывает стабильность. Кстати говоря, поняли ли вы потаенный смысл запрета на повышение наложниц и супруг до ванби, введенного ваном Сукчоном? Отныне стало невозможно уравнять «незаконнорожденных» детей жен низших категорий с детьми, рожденными законной супругой вана, на которой он официально был женат.

Передача власти от Сунджо к Хонджону стала второй в истории Чосона передачей власти от деда к внуку после Ёнджо и Чонджо. День рождения Хонджона был ознаменован прилетом журавлей во дворец, и придворные не знали, как истолковать это необычное событие, но больше склонялись к тому, что знак благоприятный.

Надо ли уточнять, из какого рода происходила первая жена вана Хонджона, известная как Хёхён-ванху? Конечно же она была из андонских Кимов, надеявшихся этим браком укрепить свои позиции и продлить свое пребывание у власти. Свадьба состоялась в 1837 году, когда Хонджону едва исполнилось десять лет – нужно было торопиться, пока мать вана не подыскала ему невесту из своего рода. Хёхён-ванху была на год младше своего мужа. Судьба не одарила ее ни долголетием, ни потомством. Хёхён-ванху скончалась в 1843 году, на шестнадцатом году жизни и о причине столь ранней смерти нам ничего не известно. Но можно с уверенностью сказать, что Кимы непременно должны были выбрать в жены вану девушку, отличавшуюся крепким здоровьем и с хорошей наследственностью, ведь этот брак имел для них крайне важное значение. А если обратить внимание на то, что следующей женой вана стала девушка из рода намъянских[159] Хонов… Мысль об отравлении Хёхён-ванху напрашивается сама собой, разве не так?

Сразу же после окончания годичного траура по Хёхён-ванху, состоялась новая свадьба. Невесте было четырнадцать лет, а вану уже исполнилось семнадцать. Вторая жена Хонджона, вошедшая в историю как Хёджон-ванху, дожила до 1904 года, почти до конца правления династии Ли и стала единственной ванби, удостоенной титула Вдовствующей императрицы.

Почему в жены вану была выбрана представительница намъянских Хонов? Разве у андонских Кимов не нашлось подходящих девушек на выданье? И среди пхунъянских Чо, родственников вана с материнской стороны тоже не нашлось ни одной невесты? Разумеется, нашлись бы невесты в обоих кланах, причем и не одна. Но, видимо, возможности уравновесились и ни Кимы, ни Чо, не смогли настоять на своей кандидатке, и потому в ванби была избрана девушка из «нейтрального» рода Хон. Но принято считать (так, во всяком случае, записано в анналах), что эту невесту нашла вану Сунвон-ванху.

Кроме двух жен у вана Хонджона было три супруги: Кёнбин Ким из квансанских Кимов, Чонбин Юн из хэпёнских[160] Юнов и Сукуи Ким из кимхинских[161] Кимов. Только последняя родила вану ребенка – девочку, умершую вскоре после рождения, у всех остальных женщин Ходжона беременностей не было. Известно, что Хонджон страдал половой слабостью и для укрепления сил принимал снадобья, изготовленные из корня жизни[162] и рогов оленя[163].

В 1839 году, на пятом году своего регентства, Сунвон-ванху инициировала новые гонения на христиан, доверие к которым росло среди населения по мере ухудшения жизни. Католическая вера глубоко укоренилась в чосонском обществе, а миссионеры проявляли настойчивость. Их попытки обратить людей в свою веру были настолько упорными, что их буквально гнали в дверь, а они всё равно пытались проникнуть через окна. Таким образом, полного искоренения «заморских заблуждений» достичь не удалось, хотя это ещё больше озлобило подданных. Любая политическая акция, кроме ожидаемых результатов, может иметь и неожиданные последствия. Гонения на христиан закончились «рокировкой» в высших эшелонах власти: в 1840 году пхунъянские Чо сменили андонских Кимов. Хотя регентство Сунвон-ванху еще не закончилось, но взрослеющий начал ван прислушиваться к мнению своей матери, а та всячески старалась склонить его на сторону своего клана, и в какой-то момент ее старания начали приносить плоды.

«Смена караула» в данном случае происходила довольно мягко – без казней, ведь речь шла о близкой родне вана. Схема смещения Кимов была простой: их лишали должностей одного за другим и отправляли в ссылку. Поводом к смещению стали злоупотребления, которые не нужно было искать или придумывать, поскольку их особо и не скрывали. На местах снова стали появляться неподкупные тайные цензоры, которым было велено выявить как можно больше случаев злоупотребления властью. Сунвон-ванху пыталась помочь своим родичам, но не смогла. С одной стороны, она не имела на вана такого влияния, как его мать Синджон-ванху, а, с другой стороны, представители клана Чо действовали решительно. Подданным от смены Кимов на Чо никакой пользы не было, скорее, даже, наоборот. Поскольку давно пребывающие у власти Кимы уже успели обогатиться и в какой-то мере расслабились, а «голодные» представители клана Чо были алчными донельзя.

Отношения с империей Цин давно стабилизировались, вассал и сюзерен «притерлись» друг к другу, маньчжуры «окитаились» и могло показаться, что вернулись старые добрые минские времена. Япония, в которой правили сёгуны из дома Токугава, была слаба и пока еще не помышляла о завоевании Корейского полуострова. Российская империя тоже к этому не стремилась, поскольку ей хватало пограничных проблем с империей Цин. А внутри Чосона ни один клан, будь то Кимы или кто-то еще, не мог оспорить власть у дома Ли. Чосонская знать могла только возводить на престол своих кандидатов из правящего дома, но не более того.

В 1844 году военный командир Мин Чжиён и чиновник Ли Вондок попытались устроить переворот, целью которого было возведение на престол Хопён-гуна, внука Юнэн-гуна, незаконнорожденного сына Садо-седжи. Организатором заговора был Мин Чжиён, происходивший из знатного рода «старых западников», который со временем утратил былое влияние и обеднел. Если Мин Ынсу, прадед Мин Чжиёна, был главным государственным советником, то Мин Чжиёну приходилось довольствоваться скромной бесперспективной должностью на военной службе[164]. Ли Вондок, напротив, достиг определенных высот на гражданской службе, но считал, что он заслуживает большего. Другие участники заговора тоже рассчитывали на обретение возможностей, которых у них не было.

Непосредственно против Хонджона они ничего не имели, им важно было вернуть былые «фракционные» времена, которые, надо признать, выглядели образцом справедливости на фоне того, что творили Кимы и Чо. Впрочем, в свое время и андонские Кимы, и пхунъянские Чо принадлежали к «западникам», а затем примкнули к «старикам». Их противоборство условно можно рассматривать как борьбу группировок внутри «старой» фракции, правда на сей раз принадлежность к той или иной стороне определялась родственными связями, и никто из посторонних не мог проникнуть в сплоченный родством клан. А ведь людям всегда нужны «социальные лифты», или, как выражались в старину «хорошая возможность проявить свои способности».

Внезапность и решительность могли обеспечить заговору успех, особенно учитывая, что «личная гвардия» вана, распущенная Чонсун-ванху, так и не была воссоздана. Хопён-гун выглядел довольно сомнительным кандидатом в правители, поскольку был внуком незаконнорожденного сына безумного Садо-седжи, но, как говорится, «когда нет риса, то и капусте рады». Если бы заговорщикам удалось убить Хонджона, у которого не было сыновей и родных братьев, то за неимением лучшей кандидатуры сгодился бы и Хопён-гун, как-никак в его жилах текла кровь правителей.

Однако заговор был раскрыт, и шестеро его участников распрощались со своими жизнями, а тех, кто им сочувствовал или был заподозрен в сочувствии, отправили в ссылку. Разумеется, Хопён-гуна принудили к самоубийству во избежание его участия в новых заговорах. Стоит отметить, что заговор Мин Чжиёна был второй попыткой подобного рода. Первую предпринял в 1836 году сановник Нам Ынчжун, замысливший возвести на престол другого внука Юнэн-гуна, но тоже потерпел неудачу.

Проблемы со здоровьем вана Хонджона не ограничивались одной лишь сексуальной дисфункцией. Современные врачи предполагают, что у двадцать четвертого чосонского вана было сразу несколько серьезных заболеваний: цирроз печени, вызванный гепатитом, почечная недостаточность и порок сердца. Но нельзя исключить и того, что болезнь Хонджона была вызвана ядами, которые ему давали понемногу. Одно дело – внезапная смерть здорового молодого человека, и совсем другое – ожидаемая смерть больного человека, служащая избавлением от страданий.

Если уж говорить по уму, то представителям клана Чо следовало озаботиться появлением у вана Хонджона сына-наследника. В таком случае Чо имели бы шансы сохранить свое влияние после смерти Хонджона, поскольку регентом при его сыне, скорее всего, стала бы Синджон-ванху. Если же наследника престола пришлось бы искать в дальних ветвях дома Ли, то преимущество при этом переходило к андонским Кимам, как более многочисленному клану, имеющему большое количество сторонников. За годы своего владычества Кимы успели не только обогатиться, но и обзавестись своими людьми на всех уровнях государственного аппарата. Многие из этих «верных и надежных» подчинились Чо притворно только для того, чтобы не утратить своего положения, но, в глубине души, они мечтали о возвращении Кимов.

Возможно, Чо не решались на такой смелый шаг, а может рассчитывали на скорое появление наследников. Во всяком случае, ван Хонджон, скончавшийся в середине 1849 года, на пороге своего двадцатидвухлетия, умер бездетным (если не считать одну не выжившую дочь). Известно, что перед смертью у него отекло лицо, появились рвота кровью и выраженная диарея. Противники версии с отравлением обращают внимание на то, что отец Хонджона Ли Ён, известный как Хёмён-седжа, умер двадцатилетним при схожих обстоятельствах, так что можно предполагать и наследственные болезни.

Смерть вана Хонджона оборвала династическую ветвь, тянувшуюся от Тхэджо-основателя. Дом Ли продолжил существование, но никто из его представителей не имел явных прав на наследование престола. Необходимо было выбирать «лучшего из имеющихся», и этим делом занялась Сунвон-ванху, как самая старшая из вдовствующих ванби. Современные историки любят порассуждать на тему подчиненного положения женщин в Чосоне и, в целом, в старой Корее. Однако, несмотря на неравенство, положение ванби в чосонской иерархии было весьма высоким. Выше ванби стояли только ваны, а если ванби приходилась вану матерью, бабкой или прабабкой, то определяющим в их отношениях было конфуцианское правило почитания старших.

Как вы думаете, какого преемника выбрала Сунвон-ванху? Умного, деятельного и амбициозного, или же недалекого и слабовольного? Разумеется – недалекого и слабовольного. Умный и деятельный был ей ни к чему, ведь она снова собиралась взять бразды правления в свои руки.

Избранником Сунвон-ванху стал Ли Бён (Ли Вонбём), младший сын Ли Квана, который был сыном все того же Юнэн-гуна от наложницы из рода чонсонских[165] Ли.

Те, кто думает, что все представители правящего дома вели безбедную жизнь, сильно ошибаются. Земельные наделы и средства из казны получали близкие родственники ванов, а также те из дальних, к кому ваны испытывали особое расположение. Внук незаконнорожденного сына седжи, который, вдобавок, запятнал свое имя множеством неблаговидных поступков, не мог рассчитывать на поддержку и должен был самостоятельно заботиться о своем пропитании. Потомки Юнэн-гуна имели два «пятна» на своей репутации. Первое – наличие среди предков безумного седжи, и второе – неосмотрительное поведение самого Юнэн-гуна, который позволил жене и одной из невесток перейти в лоно католической церкви, за что и поплатился жизнью в 1801 году, когда Чонсун-ванху устроила первое массовое истребление христиан, получившее название «гонений года син-ю».

Правнук безумца и внук католика, да еще и незаконнорожденного – да лучше уж быть простым санмином, чем представителем правящего дома с подобной родословной! Собственно, Ли Бён и был санмином, поскольку зарабатывал на жизнь тем, что рубил лес и возделывал землю на острове Канхва, вдали от столицы. Читать он вроде как научился и даже начинал читал в детстве «Цзы чжи тун цзянь»[166], но ничего из прочитанного не запомнил, а со временем и грамоту практически позабыл – зачем она лесорубу? Главной целью жизни Ли Бёна было не привлекать к себе внимания, которое могло бы навлечь беду. Рассказывают, что когда Ли Бён увидел приближавшихся к его дому посланцев Сунвон-ванху, то чуть не потерял сознание от страха. Как он мог вообразить, что судьба уготовила ему чосонский престол? Об этом даже думать было страшно.

Однако мысль о том, что власти решили уничтожить всех потомков Юнэн-гуна, сразу же пришла ему на ум, и хорошо еще, что охваченный страхом Ли Бён не покончил с собой, чтобы избежать пыток и позора. Вместо этого он был доставлен вместе со своей семьей в столицу, где его ожидала торжественная встреча – горожане выстроились вдоль дороги и приветствовали своего будущего правителя. Нужно сказать, что многие радовались искренне. Несмотря на все тяготы жизни, которая все меньше и меньше напоминала благословенные времена вана Сукчона, люди не знали и не могли желать для себя другой формы правления, кроме традиционной монархии, в которой от личности монарха зависело очень многое. Можно было надеяться на то, что ван, не понаслышке знакомый с тяжелым трудом и жизнью простых людей, будет милостивым и справедливым правителем.

О том, как вчерашний лесоруб может управлять государством, никто не задумывался, да и вообще народное представление о правлении было примитивно наивным: правитель сидит себе-посиживает на престоле, да отдает своим сановникам распоряжения… Трудно ли? Любой справится, это вам не рис высаживать, стоя по колено в воде.

Разумеется, взять и усадить на престол «двоюродного брата соседского вола»[167] было нельзя. Сунвон-ванху пришлось усыновить Ли Бёна, и как будто вместе с ней, это словно бы сделал и покойный ван Сунджо, так что формально вышло, будто дядя сменил на престоле племянника.

Для андонских Кимов Ли Бён, вошедший в историю как ван Чхольчон, стал настоящим подарком судьбы. После нескольких лет вдали от власти они получили правителя, который не обладал ни способностями, ни сторонней поддержкой. Чхольчона можно, с полным на то основанием, сравнивать с сидящей на престоле куклой, которая регулярно кивает головой, одобряя то, что говорят ей сановники. При всем своем скудном уме, Чхольчон прекрасно сознавал уязвимость своей легитимности и понимал, что своим возвышением он обязан не Небу, а Сунвон-ванху и андонским Кимам, поэтому у кукловодов с куклой не было никаких проблем.

Став ваном, Чхольчон не забыл свою прошлую жизнь и предпринимал попытки облегчить жизнь простого народа, но эти попытки не имели системного характера и не вылились в какие-либо реформы. Да и вообще любые намерения вана могли реализоваться лишь в той степени, в какой это было угодно Кимам. Ситуация в Чосоне была напряженной, чреватой восстаниями. Поэтому иногда народу нужно было делать небольшие поблажки: простить недоимки или немного снизить налог в неурожайный год. Но при этом то, что объявлялось правительством, часто игнорировалось местными властями, которые пытались взыскать и прощенные недоимки, и налог в полном объеме, и еще сколько-то сверху, для собственной выгоды. В результате конец правления вана Чхольчона был ознаменован серией крестьянских восстаний 1862–1863 годов. Не успевали власти загасить пожар в одном месте, как вспыхивал в другом, и хорошо еще, что не вспыхнуло разом повсюду, тогда бы Чхольчон мог бы стать последним правителем чосонской династии.

Ван Хонджон на закате своего правления делал попытки оттеснить клан Чо от власти или хотя бы взять часть полномочий в свои руки, но от вана Чхольчона ничего подобного ожидать не приходилось. Главной целью Кимов стало скорейшее обзаведение наследником престола. В конце 1851 года двадцатилетнего вана женили на четырнадцатилетней дочери Ким Мунгына, возглавлявшего на тот момент клан андонских Кимов – невесту выбрала Сунвон-ванху.

До выдачи дочери за вана Ким Мунгын возглавлял Восточный отдел Сынджонвона (ванского секретариата). Должность была не самой высокой, но крайне важной, ведь в секретариате готовились все указы правителя. Ким закончил свою карьеру в должности, название которой можно перевести как «министр иностранных дел», но на деле он был правителем Чосона при своем зяте. Сунвон-ванху в дела правления особо не вникала, она расставляла фигуры по местам и следила за тем, чтобы они действовали нужным образом.

Жена, известная как Чхорин-ванху, в 1858 году родила Чхольчону сына Ли Юнчжуна, но тот скончался на седьмом месяце жизни от лихорадки, явно вызванной инфекцией. Ли Юнчжун был вторым сыном вана, первого родила в 1854 году супруга Пак-гвиин, третьего и четвертого родила супруга Чо-гвиин, принадлежавшая к клану пуньянских Чо, сумевших сохранить малую часть своего былого влияния, а пятый и последний сын Чхольчона был рожден в 1862 году супругой Пак-гвиин. Все сыновья Чхольчона умирали на первом году жизни, а из семи или пяти[168] дочерей выжила только одна – Ёнхе-онджу, рожденная супругой Сукуи Бом. Ёнхе-онджу скончалась в середине 1872 года, на пятнадцатом году жизни, спустя три месяца после своей свадьбы. Один или два рано умерших ребенка – это случайность, но, если только один ребенок из двенадцати или из девяти, доживает до четырнадцати лет, то можно с уверенностью подозревать, что причиной ранних смертей стали наследственные болезни, полученные от отца – матерями же были разные женщины.

Известно, что Чхольчон страдал проблемами с пищеварением, возможно вызванные тем, что в детстве и юности ему приходилось питаться нерегулярно, а иногда и голодать. С иммунной системой у двадцать пятого чосонского вана тоже, видимо, имелись проблемы, поскольку он был подвержен простудам. Вполне возможно, что частые простуды вана были проявлением туберкулеза. Он был из тех, про кого в народе говорят «каждый новый день встречает, как дар судьбы». Желая укрепить свое здоровье, Чхольчон принимал разные укрепляющие снадобья, но они явно оказались бесполезными, поскольку умер он в возрасте тридцати двух лет, в январе 1864 года.

Или, возможно, снадобья, принимаемые Чхольчоном, оказались полезными, но не ему, а стоящим за ним, андонским Кимам. Как уже было сказано, незадолго до смерти Чхльчона скончался его могущественный тесть Ким Мунгын, и в клане Кимов началась борьба за власть…

Кстати говоря, Чхорин-ванху, дочь Ким Мунгына, делами правления не интересовалась и уж тем более не вмешивалась в них. Она вела образ жизни, соответствующий добродетельной ванби – заботилась о своем муже и присматривала за порядком при дворе. Своему отцу Чхорин-ванху была нужна в качестве «залога», обеспечивающего его власть, но сама по себе для клана Кимов она ценности не представляла. Вдобавок, ван Чхольчон был тяжело болен, и на получение от него здорового наследника престола надежд уже не оставалось. Вывод напрашивался сам собой – убрать ставшую ненужной «куклу» и возвести на престол другую. Так что пристрастие вана к укрепляющим снадобьям могло оказаться для Кимов весьма удобным способом подлить яд, ведь со снадобий, готовившихся доверенными лекарями, в отличие от еды, не снимали предварительной пробы.

Примечательно, что в правление вана Чхольчона было создано Ведомство по наведению порядка в администрации, известное под названием Иджончхон. Его задачей было искоренение коррупции и чиновного произвола в государственном аппарате, поскольку злоупотребления чиновников все чаще вызывали восстания.

Интересно, как погрязшие в коррупции Кимы представляли ее искоренение? Действия Ведомства по наведению порядка заведомо были обречены на провал. Просуществовав несколько лет (и, конечно же, ничего не сделав), оно было ликвидировано. Но память о нем до сих пор жива, некоторые ревнители порядка сокрушаются по поводу того, что в наши дни не существует подобной структуры.

Итак, ван Чхольчон скончался в январе 1864 года, получив от судьбы тринадцать лет благоденствия в качестве компенсации за первые девятнадцать лет жизни, проведенные в нужде. Историки, опираясь на факты, не могут определить истинную причину его смерти, но всезнающие сценаристы обвиняют в ней клан Кимов (и нельзя с уверенностью сказать, что они неправы).

Выбор преемника находился в руках трех вдов: Сунвон-ванху, матери вана Хонджона Синджон-ванху и Чхорин-ванху, которая, собственно, в этом деле участия не принимала. Надо сказать, что выбор был невелик, но все же возможность выбирать имелась. Однако дело решилось само собой…

Ли Хаын, потомок вана Инджо через его третьего сына Ли Ё, известного как Инпён-дэгун, предложил Синджон-ванху возвести на престол своего одиннадцатилетнего сына Ли Мёнбока. Сам Ли Хаын не мог претендовать на престол поскольку в то время действовало правило, согласно которому преемник вана должен был относиться к младшему поколению, а Ли Хаыну на тот момент было сорок два года.

Согласно официальной версии, Чхорин-ванху отправила сановников за Ли Мёнбоком, который развлекался, запуская воздушного змея в дворцовом саду. Когда Мёнбока привели во дворцовые покои, Синджон-ванху бросилась к нему и назвала его своим сыном… читая подобные истории, так и хочется прослезиться от умиления, но на самом деле, все было не настолько идиллически…

Ли Хаын действовал наверняка, подкрепив свое предложение веским аргументом. Он понимал, что не может упустить этот уникальный шанс, выпадающий раз в жизнь. Ли Хаын заручился поддержкой пхунъянских Чо, создав у них ложное ощущение своей безопасности. Он пообещал, что будет исполнять обязанности регента при сыне сугубо формально и не станет мешать Чо вершить дела правления. Как говорится в народе: «Даже старая лиса может попасться в ловушку, если утратит бдительность». Так произошло и с Чо: они поверили обещаниям Ли Хаына, и помогли ему завладеть золотой государственной печатью, полученной в свое время от империи Мин третьим чосонским ваном Ли Банвоном.

В наше время ни один предмет не имеет глубокого сакрального значения, и каждый вправе сам решать, хорошо это или плохо. Если бы некий злоумышленник сумеет завладеть Национальной печатью Республики Корея и потребует в обмен на ее возвращение должность премьер-министра, то в лучшем случае он попадет в психиатрическую больницу, а в худшем – в тюрьму. Никто не подумает выкупать Национальную печать такой ценой, ведь изготовить новую не составит никакого труда.

Но так обстоит дело сейчас, а в XIX веке золотая государственная печать была драгоценнейшим свидетельством власти, материальным подтверждением Небесного Мандата. Имея в руках печать, Ли Хаын мог диктовать свои условия Синджон-ванху и стоявшим за ней андонским Кимам. Но не в одной лишь печати было дело – в период своего величия Чо сумели закрепиться на всех уровнях власти настолько хорошо, что Кимам не удалось «выкорчевать» их полностью. «Нейтральный» Ли Хаын в качестве регента устраивал Чо больше, чем правящие Кимы, а Кимов – больше, чем правящие Чо. Как говорится, «если Небеса посылают удачу, то и нужные условия создадут».

Потомки должны выразить глубочайшую благодарность Ли Хаыну, благодаря решительности которого Чосонское государство смогло просуществовать до начала ХХ века, пережить империю Цин и тоже успеть побыть империей. Если бы преемником вана Чхольчона стал бы очередной «бастард-простолюдин», то дни Чосона могли бы завершиться на полвека раньше.

И прежде чем перейти к следующей главе, необходимо уделить внимание событиям, происходившим в империи Цин и Японии. Цин пережила продолжительное восстание тайпинов[169], длившееся с 1850 по 1864 годы, и две «опиумные войны» с западными державами, в которых потерпела поражение[170]. В Японии же нарастало недовольство сёгунатом Токугава. Самураи[171] из ханов (японских феодальных княжеств) готовились свергнуть сёгунов и вернуть власть японскому императору, которому она изначально принадлежала по праву божественного происхождения. А хорошо известно, что любой переход власти из одних рук в другие, вызывает всплеск амбиций…

Итак, чосонский престол остался за потомками вана Инджо, взошедшего на престол после свержения Кванхэ-гуна. Нет смысла вдаваться в сравнительный анализ прав на престол остальных подходивших по возрасту членов чосонской династии, поскольку это потребовало бы длительного изучения и могло бы затянуться надолго. Достаточно будет сказать, что с генеалогической точки зрения Ли Мёнбок был наиболее подходящей кандидатурой.

Если бы Сунвон-ванху заботилась о процветании Чосона, а не о благополучии своих родственников, то ей следовало бы после вана Хонджона возвести на престол Ли Хаына, а не отправлять гонцов на остров Канхва за человеком, не отличавшим иероглифа «рен» от иероглифа «хи»[172]. Разумеется, были у Ли Хаына и ошибки, самой большой из которых в наше время принято считать политику строгой внешнеполитической изоляции Чосона, но положительного в его деятельности было больше, чем отрицательного.

На внешнеполитическую изоляцию нужно смотреть глазами людей, живших в XIX веке, а не с современной точки зрения. Такой политики придерживался не только Чосон, но и Япония, и империя Цин. Первой к самоизоляции, называвшейся сакоку («страна на цепи»), пришла Япония. В первой половине XVII века сёгуны из дома Токугава закрывали перед иностранцами одну дверь за другой, пока в 1638 году не закрыли последнюю. Японцам было запрещено покидать страну без особого разрешения от сёгуната.

Причиной «закрытия» Японии стала активность христианских миссионеров, вызывавшая беспокойство как у сёгуната, так и у японского императорского дома, ведущего свое происхождение от богини Аматэрасу о-миками. Восстание японских христиан в хане Симабара, вспыхнувшее в 1637 году, окончательно убедило сёгуна Токугава Иэмицу в том, что от «заморских дьяволов», не стоит ожидать ничего хорошего. Исключение было сделано только для голландских торговцев, поскольку голландцы-кальвинисты[173] не вели миссионерской деятельности, и, вдобавок, помогли сёгуну подавить восстание в Симабара. Голландцы сохранили свою торговую факторию на насыпном островке Дедзима в гавани Нагасаки, куда дважды в году могли заходить их корабли.

Причиной, побудившей цинского императора Канси к «закрытию» страны, как уже было сказано ранее, стала папская булла, осуждавшая конфуцианские ритуалы. Пока китайцы, перешедшие в католицизм, могли наравне с Христом чтить Конфуция и собственных предков, все было хорошо и Канси оказывал христианам покровительство. В 1692 году он издал «Эдикт о терпимости», легализовавший распространение христианской религии на территории империи Цин.

Но после того, как папа Климент XI поставил китайцев перед выбором – или Христос, или Конфуций с предками, терпимости настал конец. Разумеется, в «прогрессивном» XIX веке от политики самоизоляции пора было отказываться, в первую очередь – ради собственной выгоды, но цинские правители продолжали держать двери своей империи закрытыми. Две войны, посредством которых Великобритания и Франция заставили Цин «открыть двери», убедили китайцев, а также корейцев и японцев в том, что от западных держав ничего хорошего ожидать не следует. Поэтому Ли Хаын проводил самоизоляционистскую политику. С точки зрения чосонского общества он действовал абсолютно правильно. Кроме того, для центральной власти было крайне выгодным обратить зреющее в народе недовольство против христиан и вообще иностранцев.

Впрочем, давайте по порядку. Итак, в начале 1864 года на чосонский престол взошел последний чосонский ван и первый корейский император Ли Мёнбок, известный под своим храмовым именем Коджон. Регентом при ване, которому шел двенадцатый год, стал его отец Ли Хаын, получивший титул Хынсон-тэвонгуна[174]. В корейской историографии его чаще всего называют «Тэвонгуном», поскольку другого прижизненного обладателя титула тэвонгуна в Корее не было, все остальные принимали этот титул посмертно.

Ли Хаын был тем, кого подданные надеялись увидеть в ване Чхольчоне. Он не бедствовал, подобно Чхольчону, но и богатой его семью назвать было нельзя. Происхождение и образованность обеспечили Ли Хаыну должность в Ведомстве церемоний, относившуюся к третьему рангу, но не дававшую никакой реальной власти. Он занимался составлением генеалогических списков и совершенствовал церемониальные ритуалы. В принципе, подобные должности, высокие, но не дающие влияния, получали все представители дома Ли, служащие государству.

В начале своего правления Тэвонгуну приходилось считаться с андонскими Кимами и пхунъянскими Чо, но постепенно он сместил с должностей многих представителей обоих кланов, оставив лишь тех, с кем у него были хорошие отношения, то есть тех, кто был готов «играть по его правилам». Собственно, кадровая политика Тэвонгуна была продолжением политики ванов Ёнджо и Чонджо, стоявшими над борьбой группировок, но на сей раз она проводилась более решительно, и ни у Кимов, ни у Чо, не осталось надежд на восстановление былого влияния (точнее, у них не осталось возможностей для этого). Раздавая должности, Тэвонгун руководствовался только двумя качествами – полезностью и личной преданностью. Поэтому в аппарат попадали и те, кто не сдавал государственные экзамены, а среди высокопоставленных военных встречались и бывшие «лихие молодцы». Все это породило слухи о том, что в свое время Тэвонгун и сам был не прочь поживиться чужим добром.

В борьбе с коррупцией и злоупотреблением властью Тэвонгун достиг значительных успехов не только благодаря последовательности своих действий. Он передал крестьянским общинам управление зерновыми ссудами, теперь чиновники не могли навязывать крестьянам ссуды и устанавливать грабительские проценты, а ведь именно зерновые ссуды служили основным способом закабаления крестьян.

Еще одним важным нововведением стало взимание с янбанов подворного налога, пришедшего на смену подушному взиманию «полотна» на военные расходы. Прежде для молодого человека было выгоднее приобрести за взятку янбанский статус, чем на протяжении нескольких десятилетий платить подушный налог, теперь же эту лазейку закрыли, причем без формального ущемления прав знати. Налогом облагались не янбаны, а их ноби. Истинно же говорят, что мудрый правитель устраняет причины вместо того, чтобы бороться с последствиями.

Большую роль в наведении порядка сыграло упорядочение законодательства в новом кодексе под названием «Повторный свод Великого уложения» («Тэджон Хветхон»), который был введен в действие в 1866 году.

В 1865 году Тэвонгун начал восстановление главного столичного дворца Кёнбоккун, сожженного японцами в 1592 году. Идея была хорошей – восстановленный дворец должен был укрепить престиж власти, но вот ее реализация оказалась никудышной по причине отсутствия необходимых средств. На строительные работы принудительно согнали более тридцати тысяч простолюдинов, а зажиточные слои чосонского общества Тэвонгун обложил «восстановительным» налогом, который был замаскирован под добровольные пожертвования. Кроме того, пришлось провести денежную реформу, приравняв одну новую монету к ста старым, что вызвало бурный рост цен. Если до сих пор подданные были довольны действиями Тэвонгуна, то теперь и богатые, и бедные, начали проявлять недовольство, которое Тэвонгун сумел обратить против католиков. Выгода получалась двойная: кроме перенаправления народного недовольства в безопасное для правительства русло, устранялись опасные для правительства приверженцы «вредной» идеи всеобщего равенства.

Известно, что в окружении Тэвонгуна было много корейцев-католиков. Однако в политике имеют значения соображения высшего порядка, и то, с чем вчера можно было мириться, сегодня становится нежелательным. В ходе репрессий было убито более восьми тысяч корейцев и девять французских миссионеров. Чтобы избежать нового распространения христианства, Тэвонгун ввел жесткую политику самоизоляции.

Надо сказать, что преследование христиан не дало желаемых результатов – в народе, вместо ненависти к христианам, распространилось сочувствие к безвинно погибшим людям, а Франция получила веский повод для интервенции, состоявшейся осенью 1866 года. К счастью, Тэвонгун уделял много внимания реорганизации чосонской армии, стремясь превратить ее из блюстителя внутреннего порядка в подлинного защитника государства. Кроме армии, в борьбе с французами активно участвовали партизанские отряды. Французским войскам удалось закрепиться на острове Канхва, но захватить Сеул они не смогли, вскоре их выбили и с Канхва. После этого инцидента корейцы убедились в правоте Тэвонгуна, почтение к нему возросло, а сочувствие к христианам пошло на спад.

Окончательно ненависть к «заморским дьяволам» в сердцах корейцев закрепила кощунственная авантюра, предпринятая в 1868 году американцем немецкого происхождения Эрнстом Яковом Оппертом, который вознамерился вынудить Тэвонгуна «открыть» страну западному миру в обмен на… останки его приёмного отца, известного также как Намъён-гун. Опперт подготовился основательно, в том числе и составил договор, который предстояло подписать Тэвонгуну, но ему не удалось добраться до гробницы Намъёнгуна, находившейся в провинции Чхунчхон. Взрыв, который устроили осквернители могил, не открыл доступа к останкам Намъёнгуна, но зато привлек внимание местных жителей. К великому сожалению, негодяям удалось уйти живыми, хотя за такое их следовало казнить на месте.

Времена меняются, а вместе с ними меняются приоритеты, и враги могут стать союзниками, но всем корейцам, преклоняющимся перед Соединёнными Штатами и всем американским, неплохо бы вспомнить, при каких обстоятельствах пытались заключить первый корейско-американский договор. История, помимо прочего, ценна и тем, что из нее нельзя ничего вычеркнуть, как и переписать. В середине 1871 года американская эскадра высадила десант на остров Канхва. Было захвачено несколько корейских фортов, но дальше им продвинуться не удалось и вскоре интервенты покинули корейскую территорию.

С конфуцианцами Тэвонгун тоже обходился весьма сурово, поскольку видел в расплодившихся по всей стране совонах не меньшую угрозу, чем в католических миссиях. Надо сказать, что конфуцианство с его возвышенной моралью, представляет собой идеальную основу для критики любой «несовершенной» власти. Совершенной власти в нашем несовершенном мире быть не может, она существовала только в воображении Конфуция и его последователей.

Совоны, традиционно являвшиеся оплотами оппозиции, можно было сравнить с тлеющими углями – стоит подуть ветру, как вспыхнет пламя. «Я не прощу того, кто вредит народу, даже если скажут, что это сам Конфуций», говорил Тэвонгун, «выкорчевывая» совоны один за другим. К 1871 году из нескольких сотен совонов осталось всего сорок семь, имевших пожалованные ваном вывески, служившие аналогом современных лицензий.

По отношению к японцам Тэвонгун занимал столь же непримиримую позицию, как и к западным державам. В 1866 году сёгун Токугава Иэмоти отправил в Чосон миссию, надеясь перевести редкий обмен посольствами в прочные дипломатические отношения. Однако все члены миссии были казнены за «неуважение к персоне вана». В живых оставили лишь одного, которому предстояло отвезти ответное послание. Содержание этого послания было крайне оскорбительным. Назвав японского императора «самозванцем, не имеющим Небесного Мандата», Тэвонгун, выступавший от имени своего сына, указывал на то, что корейцы, успешно отражавшие вторжения интервентов, будут отражать их и впредь. Простыми словами смысл послания можно было передать так: «Вы – никто и ничто, и только попробуйте сунуться к нам!». В 1870 году очередную попытку установления дипломатических отношений предпринял император Муцухито, которому уничтожившие сёгунат патриоты вернули власть. На сей раз Тэвонгун не стал казнить послов, а просто отправил их обратно.

Ли Мёнбок достиг совершеннолетия (возраста пятнадцати лет) осенью 1867 года, но Тэвонгун не спешил уступать сыну власть, которой он распоряжался столь эффективно. Но, как говорят в народе, «и умный может угодить в вырытую им самим яму». Такой «ямой» стала для Тэвонгуна его невестка, которую он сам выбрал в жены своему сыну, причем, выбрал с умом – круглую сироту из знатного, но захудалого рода Ли, не имевшую близких родственников-мужчин, которые могли бы прийти на смену андонским Кимам и пхунъянским Чо.

Но сирота, вошедшая в историю как ванби Мин или Мёнсон-ванху, оказалась «хороша сама по себе». Красавицей ванби Мин назвать было нельзя, внешность она имела простоватую, но за недостаток привлекательности природа воздала ей избытком ума. На протяжении пяти лет ванби покорно мирилась с невниманием своего мужа и спокойно (то есть, не выражая своих чувств) перенесла появление первого сына вана, рожденного одной из наложниц в 1868 году. Более того, она публично поздравила вана с появлением первенца, а матери малютки отправила дорогие подарки. Ванби действовала по принципу «если я не могу получить любовь своего мужа, то могу заручиться его дружбой» (стоит упомянуть, что первенец вана Ли Сон, он же – Ванхва-гун, умер в начале 1880 года при неясных обстоятельствах). В конце 1871 года ванби родила сына, который прожил всего сутки, в 1873 году та же самая печальная история повторилась с новорожденной дочерью, но весной 1874 года родился сын Ли Чок, который впоследствии унаследовал отцовский престол и вошел в историю как император Сунджон.

Но еще до рождения второго сына ванби удалось отстранить от власти своего могущественного свёкра. Она искусно сыграла на амбициях своего мужа, которому шел двадцать второй год, задействовала своих сторонников при дворе и созданную ей группировку дальних родственников-Минов, заручилась поддержкой нескольких видных конфуцианцев, и Тэвонгуну пришлось передать власть сыну. Точнее, власть перешла к ванби Мин, потому что ван Коджон, любивший почести, не особо стремился вникать в скучные государственные дела. Надо сказать, что Коджон и его отец идеально подходили друг другу – отец хотел и умел править, а сын не хотел и не умел, но вмешательство ванби Мин разрушило этот гармоничный союз.

Спустя несколько дней после удаления Тэвонгуна, в покоях ванби Мин произошел взрыв. Обстоятельства этого дела расследовать не стали, но не вызывает сомнений, причастность Тэвонгуна. На протяжении нескольких лет Тэвонгун пребывал в тени, правда, он не бездействовал, а готовился к реваншу. В 1881 году был раскрыт заговор, целью которого была замена Коджона на «незаконнорожденного» сына Тэвонгуна Ли Чжэсона. Заговор был раскрыт, его участников казнили, а заодно с ними был казнен и Ли Чжэсон, который непосредственного участия не принимал. Тэвонгун не пострадал, поскольку статус отца правящего вана уберегал его от любых обвинений.

В середине 1882 года взбунтовались солдаты столичного гарнизона. Более года им не выплачивали жалованья, а затем выплатили рисом, смешанным с песком и соломой, это была попытка чиновников компенсировать украденное. К солдатам присоединились бедняки, у которых накопилось много поводов для недовольства властью клана Минов. Рациональная кадровая политика Тэвонгуна сменилась господством родственников ванби Мин, со всеми вытекающими отсюда злоупотреблениями властью. Тэвонгун, как и положено мудрому отцу правителя, пытался успокоить восставших, но на самом деле через своих агентов разжигал пламя недовольства все сильнее и сильнее. Восхваляя «справедливого Тэвонгуна», повстанцы расправлялись с его противниками, большинство которых принадлежало к клану Минов. Заодно досталось и японцам, которых корейцы традиционно считали врагами (и, надо признать, нисколько не ошибались).

14 июля повстанцы устроили погром в недавно восстановленном Кёнбоккуне, убивая без разбора всех, кто попадался им под руку. Главной их целью была ванби Мин, но той удалось бежать в провинцию к родственникам. Вана на сей раз не тронули, но напугали до смерти и 25 июля Коджон официально вернул Тэвонгуну регентские полномочия.

Антияпонская политика Тэвонгуна вызвала обострение напряженности в регионе. Японцы предъявили Коджону ультиматум, содержавший ряд требований, начиная с выплаты компенсации за гибель подданных микадо и их разграбленное имущество, и заканчивая предоставлением торговых привилегий. Ультиматум был отклонен и возникла угроза японской агрессии, которой очень опасались в Пекине, ведь Цин рассматривала Чосон как вассальную территорию. В Чосон был направлен трехтысячный цинский отряд под командованием военачальника Ма Цзяньчжуна. Присутствие цинских войск вынудило японцев отказаться от вторжения на Корейский полуостров.

В сложившейся ситуации Цин сделала ставку на ванби Мин, ввиду чего Тэвонгун был схвачен солдатами Ма Цзяньчжуна прямо во время дипломатического приема и вывезен в Китай, где провел под арестом три года, с достоинством снося все тяготы, в том числе и оскорбления, которым подвергали его китайцы. Возможно, что Тэвонгун окончил бы свою жизнь в заключении, но ванби Мин взяла курс на сближение с Россией, и обеспокоенные этим китайцы в 1885 году освободили Тэвонгуна, поскольку, несмотря на все нанесенные ему обиды, для Пекина он являлся наиболее предпочтительной политической фигурой.

Японцы тоже не сидели сложа руки, пробуя зайти в Чосон обходными путями. В декабре 1884 прояпонская группировка, возглавляемая тридцатитрехлетним чиновником Ким Оккюном, горячим сторонником реформ, захватила дворец вана и удерживала его на протяжении трех дней. Стоит отметить, что Ким Оккюн происходил из андонских Кимов. Мятеж был жестко подавлен цинским военачальником Юань Шикаем, у которого попросила помощи ванби Мин. Ким Оккюну с группой сподвижников удалось бежать в Японию.

Японо-цинское противостояние в Корее привело к войне, начавшейся в конце июля 1894 года после того, как находившие в Хансоне японские войска захватили Кёнбоккун и привели к власти Тэвонгуна. Ради устранения ненавистного клана Мин во главе с ванби, Тэвонгун был готов сотрудничать с заклятыми врагами. Он заявил о разрыве вассальных отношений с Цин и обратился к Японии с просьбой о помощи в очистке территории Чосона от цинских войск. Война закончилась победой японцев.

По договору, подписанному 17 апреля 1895 года в японском городе Симоносеки, империя Цин отказывалась от сюзеренитета над Чосоном, уступала Японии остров Тайвань, острова Пэнху и Ляодунский полуостров, а также обязывалась выплатить контрибуцию в двести миллионов серебряных лянов[175]. И пусть вскоре, под давлением России, Франции и Германии, Японии пришлось отказаться от Ляодунского полуострова, положения Чосона это не изменило. Однако, ванби Мин надеялась вывести Чосон из-под влияния Японии с помощью России и предпринимала активные действия в этом направлении…

Японский посланник в Корее, отставной генерал-лейтенант Миура Горо, совместно с Тэвонгуном организовал убийство ванби Мин. На рассвете 8 октября 1895 года группа японцев, сопровождаемая Тэвонгуном и верными ему корейскими солдатами, ворвалась в Кёнбоккун и зарубила ванби Мин в её собственных покоях. Сначала убийство ванби Мин попытались представить как результат вражды между корейскими политическими группировками и даже осудили троих корейцев, не имевших никакого отношения к случившемуся. Но японского следа скрыть не удалось, и тогда всю вину взял на себя Миура Горо, заявивший, что организовал устранение ванби Мин по собственной инициативе. Японский суд оправдал Миуру «за недостатком улик», а император Муцухито, в награду за хорошо выполненную работу, сделал его членом Тайного совета, в который входили наиболее влиятельные японские сановники.

Ван Коджон, опасаясь за свою жизнь после убийства супруги, нашел убежище в хорошо охраняемой российской миссии. В начале октября 1897 года Коджон переехал оттуда в расположенный неподалеку дворец Кёнунгун – вблизи от русских он чувствовал себя спокойнее, чем в Кёнбоккуне. В Кёнунгуне 17 октября Коджон провозгласил образование империи Тэхан[176]. Наследником тэханского престола был назначен двадцатитрехлетний Ли Чок, рожденный ванби Мин. Точнее говоря, Ли Чок был переназначен, поскольку прежде он был наследником чосонского престола. Вскоре после этого, в феврале 1898 года, скончался семидесятисемилетний Тэвонгун. Коджон устроил отцу приличествующие его статусу похороны, но сам на них не присутствовал, однако известно, что он тяжело переживал утрату.

Одержав победу в русско-японской войне 1904–1905 годов, Япония получила возможность безраздельного господства на Корейском полуострове и начала готовиться к установлению протектората над империей Тэхан. Переговоры с императором Коджоном были поручены Ито Хиробуми, одному из влиятельнейших японских политиков того времени, четырежды занимавшему пост премьер-министра. Коджон уклонился от подписания договора о протекторате, сославшись на плохое самочувствие, что было равносильно отказу. Мнения членов правительства разделились: премьер-министр Хан Гюсоль и еще двое министров выступали против японского протектората, а пятеро министров были готовы уступить давлению.

В лучших традициях принудительных соглашений, во время заседания правительства, на котором обсуждалось подписание договора, императорский дворец был окружен японскими войсками. В конечном итоге пятеро согласных министров подписали договор, который был признан мировым сообществом, несмотря на отсутствие подписи императора Коджона и оттиска большой государственной печати, которую заменила печать министра иностранных дел Пак Чжесуна. Точнее говоря, западным державам, готовившимся к большому переделу мира, в данный момент не интересовались ситуацией на Корейском полуострове.

Тем не менее, антияпонски настроенные сановники побуждали Коджона искать помощи за рубежом, да и сам император питал необоснованные надежды на помощь со стороны. В январе 1907 года в газете «Korea Daily News» было опубликовано обращение Коджона к правителям западных держав с просьбой о помощи, а в июне 1907 года Коджон направил делегатов на Вторую международную мирную конференцию, проходившую в Гааге. К участию в конференции делегатов не допустили, они смогли лишь выступить перед журналистами, но этот поступок Коджона переполнил чашу терпения японцев. Ито Хиробуми потребовал от Коджона отречься от престола в пользу Ли Чока. Коджон упирался несколько дней, но в конце концов был вынужден уступить, поскольку упорство грозило ему смертью.

Отрекшийся император жил, точнее – содержался под домашним арестом, в Кёнунгуне до конца своих дней, наступивших в начале 1919 года. Не исключено, что шестидесятишестилетнего Коджона отравили японские агенты, не из опасений, а из ненадобности.

Из десяти сыновей и пятерых дочерей Коджона (некоторые дети родились уже после его отречения) до взрослого возраста дожили пятеро сыновей и одна дочь – Токхе-онджу, рожденная в 1912 году Ян-гвиин. К детям Коджона мы вернемся в двадцать восьмой, заключительной, главе нашего повествования, а следующая глава будет посвящена второму и последнему корейскому императору Сунджону.

Формально правление Ли Чока, вошедшего в историю как император Сунджон, длилось чуть больше трех лет – с 20 июля 1907 года, когда он взошел на престол, до подписания Договора о присоединении Кореи к Японии, состоявшегося 29 августа 1910 года. Но на деле Ли Чок мог принимать самостоятельные решения (ну, хотя бы теоретически), на протяжении четырех первых дней своего пребывания на троне. 24 июля 1907 года он подписал новый японо-корейский договор о сотрудничестве, согласно которому властные полномочия перешли к японскому генерал-резиденту Ито Хиробуми. Генерал-резидент указывал корейскому правительству какие реформы следует проводить, предварительно утверждал принимаемые законы, санкционировал назначения и увольнения высокопоставленных офицеров корейской армии, а также рекомендовал своих кандидатов «на любые посты, связанные с Кореей и Японией», по сути, на все важные должности. Можно сказать, что правление чосонской династии завершилось 24 июля 1907 года, после чего наступил период японского правления.

Тем не менее, император Сунджон просидел на престоле еще три года, которые ему обеспечил никто иной, как… Ито Хиробуми. Ито считал «мягкое» подчинение Кореи, при котором сохраняется видимость независимости, более предпочтительным, нежели прямую аннексию, сильно бьющую по национальным чувствам корейцев. Он демонстрировал уважение к корейской культуре и не раз появлялся на публике в ханбоке. Короче говоря, Ито был сторонником выстраивания «братских» отношений, при которых младший корейский брат во всем бы слушался старшего японского брата, но при этом сохранял бы самоуважение (и своего правителя).

Однако японская военная верхушка, довольно, надо сказать, твердолобая и совершенно не склонная к компромиссам, стремилась к полному подчинению Кореи и превращению корейцев не столько в «младших братьев», сколько в слуг японцев. Давление военных вынудило Ито Хиробуми в июне 1909 года уйти в отставку с поста генерал-резидента. Вскоре после этого, в октябре того же года, Ито был застреле на Харбинском вокзале корейским патриотом Ан Чунгыном. «Он застрелил меня. Вот дурак!», – сказал Ито перед тем, как покинуть этот мир. Ан Чунгын, надеявшийся на то, что убийство Ито приведет к освобождению Кореи от японского протектората, на деле добился обратного – японское правительство, а также вся японская общественность, окончательно убедились в том, что пора прекращать «заигрывать» с корейцами. Дело закончилось подписанием Договора о присоединении Кореи к Японии. От корейской стороны его подписал прояпонски настроенный премьер-министр Ли Ванъён, имевший доверенность, позволявшую действовать от имени императора.

Император Сунджон «полностью и бессрочно» передавал право на управление Кореей императору Японии, Корея стала генерал-губернаторством. Сам Сунджон был понижен из императоров в ваны, но при этом полностью зависел от японского генерал-губернатора. Титул вана стал единственным утешением Сунджона, который до конца жизни пребывал под домашним арестом во дворце Чхандоккун, где и умер в апреле 1926 года. Это был бесславный конец славной династии.

Первой женой Сунджона была Сунмёнхё-ванху из рода Мин, которую выдали замуж за наследника престола в 1882 году, когда всеми делами заправляла ванби Мин. Невесте было десять лет, а жениху – восемь. Столь ранняя женитьба была вызвана желанием ванби Мин максимально укрепить свои позиции. Убийство свекрови, произошедшее на глазах Сунмёнхё-ванху, ввергло молодую женщину в тяжелейшую депрессию, от которой она так и не смогла оправиться до своей смерти, наступившей в 1904 году.

Второй женой Сунджона стала девушка из рода Юн, известная как Сунджонхё-ванху, на которой наследник престола женился в конце 1906 года. Разница в возрасте между супругами составляла двадцать лет. Детей от обеих жен у Сунджона не было, но преемник имелся – им стал младший брат экс-императора Ли Ун, девятый сын вана-императора Коджона, рожденный Сунхонхван-гвиби в 1897 году. Марионеточный наследник безвластного правителя не может считаться продолжателем правящей династии, но, тем не менее, определенного внимания он заслуживает, ведь любое повествование должно быть доведено до своего логического конца, иначе оно будет считаться неполным.

25 апреля 1926 года пятидесятидвухлетний Сунджон скончался в Чхандоккуне. 10 июня, в день его похорон, по стране прокатилась волна студенческих демонстраций, ставшая одним из первых публичных проявлений корейского сопротивления японской оккупации. Даже от бесполезного правителя, при определенных обстоятельствах, может быть хоть какая-то, но польза.

Преемник Сунджона, Ли Ун в 1920 году породнился с японскими императорами, женившись на Насимото Масако, старшей дочери Насимото Моримасы, главы клана Насимото-но-мия, одной из младших ветвей японского императорского дома. Ли Ун дослужился до генерал-лейтенанта Императорской армии Японии, а в апреле 1945 года, незадолго до конца Второй мировой войны, стал членом Высшего военного совета при императоре Хирохито[177]. После капитуляции Японии во Второй мировой войне, Ли Ун потерял свой ванский статус и стал обычным японским гражданином. Он несколько раз пытался получить разрешение на возвращение в Корею, которое получил лишь в конце 1963 года, будучи тяжело больным. 1 мая 1970 года Ли Ун умер в Сеуле.

Полномочия главы корейского императорского дома (существующего только в воображении его представителей) перешли к сыну Ли Уна, Ли Ку, рожденного Масако в декабре 1931 года. Ли Ку был сугубо мирным человеком, архитектором и бизнесменом. После его смерти, наступившей в 2005 году, главой дома Ли стал сорокадвухлетний инженер Ли Вон, правнук вана-императора Коджона через его сына Ли Кана, рожденного в 1877 году наложницей Чан-гвиин.

При этом нужно учитывать, что в Республике Корея, где царит принцип всеобщего равенства, не признаются аристократические титулы, так что принадлежность к дому Ли никак не выделяет гражданина среди прочих граждан. Тем не менее, «призрачно-формальные» полномочия Ли Вона оспаривались некоторыми его родственниками, признававшими главенство Ли Хэвон, второй дочери Ли Кана. В сентябре 2006 года Ли Хэвон была удостоена титула императрицы и, таким образом, вплоть до ее смерти, наступившей в феврале 2020 года, в доме Ли царило «двоевластие» (кавычки здесь необходимы, поскольку реальной властью не обладал никто).

Токхе-онджу, дочь Коджона и Ян-гвиин, страдала расстройством психики, проще говоря – была больна шизофренией. Но это не помешало ее вступить в брак с японским аристократом Со Такеюки, которому Токхе-онджу в 1932 году родила дочь Масаэ. Масаэ окончила литературный факультет токийского университета Васэдаи и подавала большие надежды. Однако ее жизнь трагически оборвалась в результате разлада в семье – принято считать, что в 1956 году Масаэ совершила самоубийство, ставшее итогом стресса, вызванного разводом родителей. После смерти дочери состояние здоровья Токхе-онджу существенно ухудшилось. В 1962 году ей было разрешено вернуться на родину. Она жила во дворце Чхандоккун до конца своей жизни, оборвавшейся в апреле 1989 года.